home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

В трудный час

Часть первая

Возмездие

Из Архангельска я вернулся 2 августа 1941 года, вечером. Москва была темна, по улицам двигались вооруженные патрули. Дома на столе я нашел записку: «Уехала к Гене…» Я включил радио, передавали сводку Совинформбюро. Город, в котором находились Маша и Генка, только что сдали немцам…

Из записок генерала Кондратьева

В июне 1941 года Маша получила отпуск и решила съездить к Генке. В одном из последних писем Генка писал, что у него возникли «серьезные жизненные затруднения» и ему «нужен совет людей», которых он «любит и уважает больше всех на свете». Виктора и Коли в Москве в это время не было: они уехали в командировку в Архангельск. МУР арестовал группу воров-гастролеров, следы вели на Север.

Все вопросы, связанные с отъездом, Маше пришлось решать самой. Это было очень нелегко. За билетом Маша простояла в очереди два дня и смогла получить только боковое место, да и то – верхнюю полку. Тяжелый чемодан тоже тащила сама, правда, выручило метро – до Курского вокзала была всего одна остановка. Конечно, Маша могла бы позвонить в МУР, и ей охотно предоставили бы и машину и сотрудника, который помог бы ей и с билетом, и с отъездом, но Маша не позвонила. Она знала, что Коле это наверняка не понравится, а за последние двадцать лет она приучила себя в таких вопросах все мерить Колиным аршином и на все смотреть его глазами.

Путешествие прошло незаметно и спокойно. Маша давно никуда не выезжала, соскучилась по новым впечатлениям и часами не отрывала глаз от окна. На остановках бабы в плюшевых жакетах и цветных платках предлагали первые огурцы и вареных кур, а продавцы в форменных фуражках торговали мороженым в круглых вафлях. Маша купила себе самый большой кружок и, стесняясь попутчиков, с удовольствием слизала его, отвернувшись к окну. Вспомнился Ленинград, дом на улице Чайковского, в котором жили Бушмакин и Маруся. Там, у арки ворот, всегда стоял крикливый продавец мороженого и зазывал прохожих, смачно хлюпая в бидоне подтаявшим месивом. Маша тихо рассмеялась: Генка всегда норовил сэкономить мелочь, которую давали ему каждое утро на завтрак, и после школы приходил счастливый, с заляпанной рубашкой и простуженным горлом. Маша ругала его, а Коля говорил, добродушно посмеиваясь: «Оставь его. У каждого человека должны быть маленькие радости. Иначе жить скучно».

…Поезд пришел рано утром. Маша вытащила на перрон свой тяжелый чемодан и увидела Генку. Рядом с ним стояла девушка лет девятнадцати в старомодно сшитом платье, с тревожным, совсем некрасивым лицом.

«Так вот они, „серьезные жизненные затруднения“, – с внезапно вспыхнувшим раздражением подумала Маша. – Что за несносный, странный парень. А она наверняка уже беременна».

– Мама! – крикнул Генка и бросился навстречу. Он обнял Машу и порывисто, совсем по-детски начал целовать ее в глаза, в щеки, гладить по волосам.

– Мама, – повторял он без конца. – Как хорошо, что ты, наконец, приехала. Если бы ты только знала, как вы с отцом нужны мне сейчас.

– Натворил что-нибудь? – шутливо спросила она и невольно покосилась в сторону девушки. Это было мимолетно и совсем незаметно, но Генка увидел:

– Эх, мама, – сказал он грустно. – А ты ведь даже и не познакомилась еще.

– А почему мы стоим? – покраснела Маша. – Представь же меня.

Это «представь» тоже вырвалось невольно. Маша совсем не хотела подчеркнуть разницу между собой и этой простушкой со сложенными на животе руками, но получилось именно так, и Генка густо покраснел.

– Таня, – сказал он. – Иди сюда.

Девушка подошла, не сводя с Маши настороженного взгляда.

– Здравствуйте, – улыбнулась Маша и протянула ей руку. – Меня зовут Мария Ивановна. А вас?

– Таня, – она осторожно дотронулась до руки Маши и сразу же ее отдернула, словно обожглась. – Я пойду, Гена.

Она произнесла «я пойду» не в форме вопроса, а в форме утверждения, и Маша подумала про себя: «А ты, милочка, с характером». И недавнее безотчетно появившееся раздражение вспыхнуло с новой силой.

– Но, Таня, – Генка беспомощно оглянулся на мать, – мы же приготовили стол. Ты же так старалась. Поедем ко мне. К нам. Посидим, поговорим. Обсудим.

– А чего нам обсуждать? – резким, насмешливым голосом спросила Таня. – Мы, чай, не городские, нам лукавить ни к чему. Не поглянулась я твоей матери. И нечего мне с вами ходить. – Она сверкнула на Машу глазами и, вырвав свою руку из Генкиной, зашагала к выходу.

Генка в растерянности бросился за ней, но натолкнулся на изучающий взгляд Маши и понуро, как побитая собака, вернулся обратно.

– Что ж, Гена, – неопределенно сказала Маша, – начало многообещающее.

– Ты ее совсем не знаешь! – крикнул Генка. – Ну почему вы с отцом всегда такие цельные, такие бескомпромиссные? Все-то вы знаете, все-то вам ясно, никаких сомнений. А я вот ищущий человек! Мне совсем ничего не ясно!

– Тогда осмотрись, подумай… И никогда не прикрывай растерянность слабостью, пустыми словами. Куда мы едем?

– Ко мне. Я тут у одной старушки комнату снимаю. С отдельным входом. – Генка взял чемодан, и они зашагали к вокзальной площади. Подошел старенький автобус голубого цвета. Маша и Генка сели у кабины водителя.

Проехали центр города, застроенный по-купечески крепкими, добротными домами из потемневшего от времени кирпича.

– Вот наш райотдел, – показал Генка.

– Как тебе работается? – спросила Маша. – Отец очень беспокоится о тебе, и я вижу, что не напрасно.

– Да, не напрасно, – с вызовом сказал Генка. – Начальство считает меня хлюпиком и интеллигентом в шляпе. Я шляпу не ношу, но дело не в этом. Конечно, нашей потомственной чекистской семье пережить такое с моей стороны отступничество будет трудно.

– Решил уйти? – коротко бросила Маша и напряглась в ожидании ответа. И в самом деле было очень обидно. Вроде бы все сделали, чтобы Генка вырос убежденным человеком, борцом, а вот – на тебе.

– Решил, – кивнул Генка. – Я не могу сажать людей только потому, что товарищу начальнику нужен процент раскрываемости! Я по каждому делу считаю себя обязанным до сути докопаться, а мне говорят: времени нет! Меня чуть ли не вредителем считают.

– Учись у отца, – пожала плечами Маша. – За двадцать лет совместной жизни я, слава богу, никогда не слыхала от него подобных рассуждений!

– Время было другое, – сказал Генка. – Приехали мы. Пойдем.

Он жил в отдельной половине маленького домика, притаившегося на самой окраине города. Комната была уютная, с низким крашеным потолком, никелированной кроватью, комодом, уставленным фотографиями.

– Как же ты до работы добираешься? – ужаснулась Маша. – Это же страшно далеко!

– Не дальше, чем от Петербургского университета до Песков.

– При чем здесь это? – не поняла Маша.

– Очень просто, – улыбнулся Генка. – Когда Александр Ульянов учился на первом курсе, он каждый день ходил туда и обратно пешком. Крепкий был парень.

Маша молча кивнула. Что ж. Подражать Ульянову не так уж и плохо. Только плохо пока это согласуется у Генки и с работой, и с Таней. Маша обратила внимание, что стол в комнате тщательно накрыт: блестели тарелки, приборы и даже бутылка портвейна. Посредине стола Маша увидела баночку с анчоусами и растроганно взглянула на Генку:

– Спасибо, сынок. Не забыл?

– Ты любишь анчоусы и голубой цвет, – сказал Генка и грустно добавил: – Нехорошо получилось с Таней.

– А ты знаешь, почему я люблю голубой цвет? – перебила Маша. Ей не хотелось сейчас говорить о «проблемах». – Я его оттого люблю, что весной шестнадцатого года к нам в Смольный приехала императрица Александра. На ней была Андреевская голубая лента. Изумительный переливчатый муар.

– Вот этот Смольный и не дает тебе понять Таню, – угрюмо сказал Генка. – Конечно, ты – благородная девица! А она? Простая девушка!

– Не смей так говорить! – рассердилась Маша. – Это неправда!

Увы! Это была чистая правда. И именно потому, что Маша сразу же и честно себе в этом призналась, – ей стало совсем обидно. В самом деле, какая-то провинциальная девчонка не просто претендует на ее сына, а нахально претендует! Смеет не замечать разницы!

«А какой, собственно, разницы? – вдруг подумала Маша. – Кто такой Генка? Сын крестьянина. А кто такой Коля? Тоже крестьянин и сын крестьянина. И зачем она спустя столько лет снова начинает ворошить безвозвратно погребенное прошлое с его портиками, колоннадами, гербами и муаровыми лентами? Глупо. Ах, как все это глупо».

– Ты любишь ее? – спросила Маша.

– Да, – сказал Генка. – Очень люблю.

– Ну и люби, – Маша разворошила ему шевелюру. – Я постараюсь ее понять. И полюбить. И хватит об этом.

– Нет, – Генка покачал головой. – К сожалению, это еще не все. Ее отец тоже против.

– Почему? Чем ты ему не понравился?

– Должностью, – хмуро сообщил Генка. – Он говорит: «Нам в семью легашей не надоть».

– Этого еще не хватало, – ахнула Маша. – Да кто он такой?

– Железнодорожный обходчик. А в прошлом – приказчик.

– Господи… приказчик. – Маша даже всплеснула руками. – Если ты женишься, тебя выгонят со службы. Он же контрик явный, ее отец!

– Не явный, но нашу власть он не обожает, – усмехнулся Генка. – Мама, я решил подать рапорт об увольнении.

– А отец? – растерянно спросила она. – Ты подумал о нем? А где же ты будешь работать? На что жить? И где?

Генка долго молчал. Про себя он все давно и бесповоротно решил, но теперь было необходимо убедить в правильности этого решения мать. Он любил и уважал ее и поэтому считал своим долгом доказать ей свою правоту.

– Мама, – сказал он наконец. – Когда у тебя были неприятности из-за твоего происхождения, отец бросил тебя?

– Нет, – растерялась она. – Но… это же совсем другое дело!

– Подожди, – поморщился он. – Ответь мне прямо: отец бросил бы тебя, если бы что-нибудь случилось?

– Никогда! – вырвалось у Маши, но она тут же пожалела о своей неосторожности. Глаза Генки вспыхнули надеждой.

– Вот видишь! – крикнул он. – Почему же ты мне предлагаешь бросить Таню? Поверь, мама: настоящий человек на любой работе остается нужным и полезным. Это, я считаю, главное. Извини за высокий стиль.

– Что ж, – она медленно открыла бутылку. – Разлей вино. И выпьем за твою удачу, сын. Когда подашь рапорт?

– Завтра. Я уже и работу подыскал – пойду шофером.

– Значит, ты настоящий? – Она улыбнулась. – Давай выпьем.

…Утром Маша пошла на рынок – решила приготовить домашний обед. «В конце концов он, наверное, прав, – думала она, прохаживаясь среди рядов. – Нельзя приносить любовь в жертву покою или личному благополучию. Ни я, ни Коля так никогда не делали. Но тогда было и в самом деле другое время! – возражала она самой себе. – Другое. А может быть, дело совсем не в этом? Ведь наши трудности были иными. Мы выстрадали свое счастье, мы заплатили за него очень дорогой ценой и поэтому, обретя его навсегда, уже не понимаем, когда наши дети борются за свое место в жизни, за свое понимание счастья. А в чем оно? Разве только в благополучии, хорошо оплачиваемой работе, в квартире с мебелью? Наверное, и в этом тоже, – вдруг подумала Маша. – Но ведь не только в этом. Не в одном этом. Если у человека нет любви – не будет он счастлив. Генке нужна любовь. Он сам ее выбрал – трудную, может быть. Но свою, на роду написанную, и не надо ему другой, и не стану я ему мешать».

Репродуктор над павильоном, который занимала дирекция рынка, захрипел и вдруг проговорил какие-то странные, не имеющие никакого отношения к яркому солнечному дню, к празднично одетым людям слова: «…бомбили наши города…» Дальше последовало перечисление тех городов и населенных пунктов, которые на рассвете подверглись ожесточенному налету немецкой авиации, и Маша, как и все находившиеся в эту минуту на рыночной площади, со щемящим чувством безысходности и отчаяния поняла, что случилось самое страшное из всего, что могло случиться, – началась война.

Маша сразу же вспомнила долгие разговоры на эту тему, долгие споры с товарищами Коли, с Виктором, да и с самим Колей. Никто не сомневался, что война на носу, все были уверены, что будет она невероятно тяжелой и трудной, но тем не менее некоторые пакт с Германией принимали всерьез, они радовались каждому новому сообщению о торговых поставках из Германии и визитах в СССР членов гитлеровского правительства, они искренне старались верить в дружбу СССР и Германии. «Теперь войны долго не будет, и слава богу». Эта мысль была главной в их рассуждениях. А Виктор и Коля придерживались прямо противоположной точки зрения. Виктор всегда, когда заходил разговор на эту тему, говорил одно и то же: «Вы их не видели, не знаете. Это звери, убийцы. Их с лица земли стереть нужно, и я так понимаю: дипломаты жмут друг другу руки – это их дипломатическое дело. Их надо убивать – вот и все».

Теперь все эти споры отошли в прошлое. Теперь они казались безобидной болтовней за воскресным столом, под оранжевым абажуром. Теперь фашистов надо убивать – в этом Виктор оказался абсолютно прав.

Потянулись тревожные, полные нервного напряжения будни. Генка почти не бывал дома – в город хлынул поток беженцев из западных областей, участились случаи уголовных проявлений. Милиция сбилась с ног – на нее легла ответственность не только за охрану порядка, но и тысяча других, рожденных войной обязанностей. Маша получила от Коли три телеграммы и письмо. Коля в самой категорической форме требовал, чтобы она немедленно, пока еще есть возможность, вернулась в Москву. Но Маша тянула с отъездом, тянула, как всегда в такой обстановке, в лихое, трудное время делает каждая мать, не желая до последней секунды расстаться со своим ребенком.

Таня не приходила больше. В те редкие минуты, когда Маша и Генка виделись, они никогда не заговаривали о ней, и Маша постепенно привыкла к этому; повседневные заботы вытеснили из ее памяти образ девушки в провинциально сшитом платьице, и однажды Маша, спохватившись, с радостью сказала себе: все. Я больше о ней не думаю. Я – нет. А Гена? Маша встревожилась, но под утро, когда в комнату ввалился измазанный в глине, смертельно уставший Генка, Маша сразу же забыла о своем тщательно подготовленном и даже отрепетированном вопросе и только сказала:

– Я покормлю тебя. Иди умойся.

Генка, кивнув, сказал:

– Мама, тебе здесь оставаться больше нельзя.

– Неужели так плохо? – Она даже села от неожиданности.

– Боюсь, что да. – Он бросил полотенце на кровать и добавил: – Немцы рядом. Вот-вот уйдет последний поезд. Мне обещали помочь ребята из железнодорожной милиции – тебя посадят в вагон. В крайнем случае, уедешь на машине.

Маша молчала.

– Ты не подумай, что я тебя гоню. Отец беспокоится, – Генка вяло шевельнул ложкой. – Есть хочу, а не могу. Не спал уже тридцать шесть часов. Мне будет спокойнее, если ты уедешь. Тем более что я… У меня дело.

– Остаешься в городе? – одними губами спросила Маша.

Он покачал головой:

– Нет, мама. Я не гожусь для подпольной работы. – Он горько усмехнулся. – Так мне объяснил товарищ начальник райотдела. Я ведь «интеллигент в шляпе».

– Тогда я не понимаю. Если ты будешь в городе, почему я должна уехать. Ты не знаешь, ты забыл – я с твоим отцом бывала в таких переделках, что не дай бог!

– Это не переделка, мама, – сказал Генка грустно. – Это такая трагедия, что у меня сердце все время болит. Я не останусь здесь. Через три часа я ухожу на фронт. Заявление в военкомат и рапорт начальнику я уже подал. Резолюция есть. Так что ты не спорь. Ловить в тылу жуликов я все равно не стану. Другие справятся с этим лучше меня.

– Что ж, Гена, – Маша подошла к нему вплотную. – Я все понимаю. Когда нужно ехать?

– Собирайся, – просто сказал Генка. – Через час за нами зайдет машина.

Но машина не пришла ни через час, ни через два. Генка нервничал, несколько раз бегал к автомату звонить в райотдел, но толку добиться не мог. Измученный, он вернулся домой и сказал Маше, что ждать больше нечего.

– Мне страшно, – вдруг призналась Маша. – Я не хочу оставаться одна.

– Я зайду к Тане, – сказал Генка. – И попрошу, чтобы она побыла с тобой, пока я все улажу. И вообще, чтобы она в случае чего осталась с тобой.

– Хорошо, – покорно согласилась Маша.

Таня, неприязнь к ней, раздумье о будущей семейной жизни Генки – все это отступило сейчас на второй план, стало каким-то мелким, незначительным.

– Но почему не пришла машина? – нервничала Маша.

– Если ты спрашиваешь мое мнение, то потому не пришла, что поздно. Нужно быть готовыми к самому худшему, мама.

Генка был недалек от истины. Несколько часов назад танковые колонны немцев обошли город и перерезали железную дорогу на севере. Полного кольца еще не было, машины еще могли пройти по шоссе, но уже считанные часы, если не минуты, отделяли город от начала вражеского вторжения.

Генка посмотрел на часы:

– Я должен быть на сборном пункте военкомата через час. Больше ждать не могу. Попрощаемся, мама. На всякий случай.

Он обнял ее и долго не отпускал – не мог справиться со слезами и не хотел, чтобы она эти слезы увидела.

– Отцу скажи: я все помню, за все благодарен. Я огорчал вас, часто огорчал. Простите меня. Была минута, когда я сказал неосторожные слова – получилось так, что на твой счет, мама. Помнишь в тридцать седьмом? Не перебивай меня, я до сих пор жалею об этих словах. Прости меня за них.

Генка выбежал из комнаты. Маша подошла к окну. Безошибочное чутье матери, необъяснимое, почти мистическое, подсказало ей, что она видит Генку в последний раз. Она вспомнила его – маленького, грязного, измученного, с подтеками слез на впалых щеках, вспомнила, как он бросился к ней, как кричал и бился, не веря, не понимая, что родителей его больше нет. Чужой ребенок, он навсегда стал ей близким и родным, стал настоящим сыном, потому что она вырастила его и выстрадала, как родная мать. Теперь он уходил в неизвестность, и Маша ловила его взглядом, не в силах оторваться. Вот он скрылся за поворотом, а она все стояла и стояла, все никак не могла поверить, что непоправимое, самое страшное уже произошло.

– Гена! – она выбежала на улицу. – Гена!

Ветер бросил ей под ноги обрывки бумаг, откуда-то донеслись раскаты грома. Она прислушалась и вдруг поняла, что это не гром. Стреляли немецкие танки. Они уже были у дальних окраин города.


| Рожденная революцией |