home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава Двадцатая

Долгая дорога/Истваан V/Идеальная ошибка

МРАЧНЫЕ ВИХРИ постоянно меняющихся цветов и оттенков, невиданных за Вратами Эмпиреев, обвивали силуэт «Гордости Императора» и закручивались вокруг небольших судов сопровождения, прорывавшихся через опасности варпа. На корпусе флагмана Феникса виднелись свежие шрамы, полученные в недавней перестрелке, но они, хоть и повредили красоте корабля, ни на йоту не уменьшили его великолепия. Пушки флота Железных Рук совсем незначительно повердили могучее судно, ибо огонь их велся вразнобой и со слишком большой дистанции — артиллеристы и комендоры 52-ой Экспедиции просто не успели понять, что их братья по оружию в одно мгновение обратились злейшими врагами.

Битва у Каллинида оказалась короткой и жестокой, причем потери в ней несла лишь одна сторона. Хотя флот Детей Императора в несколько раз уступал по численности кораблям Железных Рук, внезапность нападения и удачное расположение «изнутри» их построения принесли предателям легкую победу, не дав лоялистам возможности нанести ответный удар.

Впрочем, к страшному разочарованию Мария Вайросеана, Фулгрим не позволил довести уничтожение 52-ой Экспедиции до конца и приказал начать варп-переход после разрушения двигателей и реакторов «Железного Кулака». Оставив за собой исковерканные обломки и беспомощно дрейфующие суда Х Легиона, корабли Детей Императора один за другим вошли в Имматериум и взяли курс на Истваан, готовясь воссоединиться с верными Воителю силами.

Казалось, что все идет превосходно, однако, примерно через неделю после предательской атаки на Железных Рук, флот предателей угодил в самый центр ужасающих по силе варп-штормов, настоящих ураганов нереального мира. Один из кораблей не выстоял под напором стихии и разломился надвое, прежде чем немногие оставшиеся в живых навигаторы смогли найти относительно безопасный путь посреди бушующей стихии.

Момент, когда первый удар шторма обрушился на «Гордость Императора», был поистине кошмарен. Жуткие крики агонии и ужаса разнеслись по кораблю из залов и кают Хора Астропатов, и вслед за тем завыли тревожные сигналы. Один из навигационных алтарей взорвался, переполнившись покидающими тела умирающих астропатов психосилами, по корпусу флагмана заплясали фиолетовые молнии — но пустотные щиты и силовые поля сдержали прорыв нереальности. Сотни навигаторов скончались в первые же секунды, почти все выжившие превратились в жалкие, дрожащие тела, беспрестанно издающие бессвязный, идиотский лепет. Перед тем, как их перебили в целях безопасности, из обрывков повторяемых слов удалось понять, что причиной бури послужил чудовищный выброс жизненной силы, отразившийся чуть ли не на всей Галактике. Уцелевших навигаторов преследовали образы мира, охваченного взметнувшимся до небес огнем, ползучей смерти, одним ударом унесшей миллиарды жизней.

Лишь Фулгрим и его доверенные приближенные сумели понять, что знаменуют эти видения, и они встретили убийство Истваана III разнузданными пирами, наслаждаясь безграничной жестокостью и гордыней Воителя, а вслед за ними в бездну кутежей погрузился и весь Легион.

Пока Астартес продолжали сползать в бездну разложения, приготовления к «Маравилье» Беквы Кински шли своим чередом, с каждой репетицией достигая новых «высот» упадочности и неприличия, которые, правда, вызывали неизменный восторг у большинства Летописцев. Коралина Асенека почти не сходила со сцены, пытаясь воспроизвести своим уникальным голосом гимны, звучавшие в Храме Лаэра, а сама Беква с неверояной страстью желала достичь совершенства своей новой симфонии, в которой должна была воплотиться мощь, почерпнутая ею в Зале Меча. Ради этого она даже создала новые, невиданные музыкальные инструменты, звучавшие не похоже ни на один из существовавших прежде. При беглом взгляде они могли показаться чем-то вроде оружия — монструозных размеров валторны, схожие с ракетными установками, струнные механизмы с притороченными длинными трубками, напоминающими стволы винтовок.

«Ла Венице», по почти всеобщему мнению, превратилась в действительно волшебное место, средоточение высокой музыки и живописи, и множество Летописцев трудились там над украшениями зала и декорациями, что должны были стать достойным обрамлением «Маравилье».

Фулгрим почти все свое время проводил в «Ла Венице», высказывая идеи по поводу картин или скульптур, и каждое слово, воспринимаемое с благоговением и трепетом, немедленно вызывало прилив сил и неистовые приступы творчества у собравшихся.

Тем временем разрозненные клочки информации стекались к нему из системы Истваан, и оказалось, что план Воителя уничтожить лояльные Императору части своих Легионов провалился. Впрочем, Хорус, с присущей ему гениальностью, сумел обратить случившееся себе на благо и превратить руины Истваана III в место, где преданные ему армии должны были завершить начатое в войне с Ауретианской Технократией — кровью подтвердить верность Воителю.

Именно поэтому, объявил Фулгрим в своем узком кругу, капеллан Чармосиан и лорд-коммандер Эйдолон даже сейчас служат на благо III Легиона, возвышая его в глазах Воителя превосходными действиями против бывших собратьев. Разумеется, теперь эти ничтожные слепцы — просто ржавчина на оружии Хоруса, которую нужно стереть прежде, чем нанести удар в сердце прогнившего насквозь Империума.

Единственное, о чем жалел Феникс — так это о том, что его встреча с братом так сильно задерживается.

Больше того, после гибели почти всех астропатов, прямая связь с 63-ей Экспедицией оказалась практически невозможной — во всяком случае, любой, кто попытался бы переслать телепатическое сообщение бушующий в варпе сквозь ураган безумия, рисковал жизнью или, по меньшей мере, разумом. К тому же, у них было куда жизненно важное занятие — прокладка курса среди ежечасно меняющихся течений Имматериума. По самым обнадеживающим выкладкам, путь к Истваану III должен был занять два месяца.

Фулгрима выводили из себя подобные задержки, но даже столь могущественное существо, как примарх, не было в силах успокоить разбушевавшийся варп. Вынужденное ожидание Феникс коротал за книгами Корнелия Блайка, внимательно перечитывая их от корки до корки, и в конце концов наткнулся на небольшой скверно написанный стишок, который ударил его прямо в сердце и застыл там осколком льда.

Он вырвал листок со стихом из тома и сжег его, но каждую ночь на протяжении бесконечного пути сквозь Имматериум слова Блайка возвращались к нему:

«…Феникс, видом с Ангелом схожий; он взмахнет крылами,

И гром прозвучит над миром.

Страшным знаком, предвестьем конца,

И ревущие волны обрушатся на берега Рая

И уничтожат их».

СКУЛЬПТУРА НАКОНЕЦ БЫЛА ЗАВЕРШЕНА. ТО, что несколько месяцев назад выглядело как огромная глыба ледяного мрамора, извлеченного из копей Анатолийского Проконсулата, обратилось величественным и грозным воплощением Императора Человечества. Студия Остиана в кои-то веки казалось прибранной, если не считать крошечных кусочков камня и мраморной поли, покрывавших пол возле статуи — весь последний месяц Делафур не брал в руки долото, а лишь аккуратно счищал мельчайшие неточности. Последние прикосновения к скульптуре Императора требовали столь высокой сосредоточенности, что Остиан заставил себя не думать ни о чем ином и практически не выходил в коридоры «Гордости Императора», довольствуясь сухим пайком из столовой Летописцев.

Многие люди, друзья и коллеги Делафура часто говорили, что в создании произведений искусства важнейшим является не конечный итог, а наслаждение самим процессом. Ему же всегда казалось, что они неудачно шутят, ведь сам Остиан скорее сравнивал свой труд с восхождением на высокую и крутую гору — вряд ли кто-то не испытал бы удовольствия, взобравшись на пронзающую облака вершину.

Но Делафур вовсе не стремился добраться до цели любой ценой и как можно быстрее. Любой другой скульптор на его месте давно посчитал бы статую завершенной, но то, что отличало обычного мастера своего дела от истинно гениального художника, такого, как Остиан, заключалось как раз в отношении к последним этапам творения. Именно здесь тонкие касания Делафура мягко проводили скульптуры через ту грань, что отделяет обработанные куски камня от живых и дышащих произведений искусства.

И на сей раз Остиан работал с незнакомой ему самому прежде тщательностью и аккуратностью. Было ли это то странное человеческое предчувствие бед, необъяснимое ни наукой, ни суевериями, или же просто осознание того, что он достиг своей вершины как скульптор — неизвестно, но Делафур отчетливо понимал, что образ Императора — его последнее творение.

За долгие месяцы, прошедшие со дня отбытия в систему Каллинида (Остиану этот переход показался бессмысленным, поскольку, как он понял по обрывкам слухов, флот пробыл там всего лишь неделю и принял участие всего лишь в одном незначительном сражении) он почти ни разу не заходил в «Ла Венице». Та окончательно превратилась в притон, где прежние хорошие знакомые Делафура постоянно напивались в стельку, обжирались и удовлетворяли абсолютно все телесные потребности прямо на публике, не думая о нормах цивилизованного поведения.

Последний раз, когда скульптор ступал на порог «Маленькой Венеции», сильнее всего он был поражен и возмущен даже не видом совокупляющихся на столах (и блюющих под столами) Летописцев, но видом картин, фресок и статуй, «украшавших» огромный зал. Особенно неприятными и зловещими они сделались после того, как Фулгрим самолично принялся давать Летописцам советы и сам поучавствовал в росписи стен. Дикие, разнузданные оргии, подобные тем, что бушевали на закате древней Романийской Империи, стали настолько частыми, что Остиан решил просто не ходить в «Ла Венице» и не сбивать себя с настроя.

Последний раз, когда Остиан заходил в этот притон, он некоторое время искал глазами Леопольда Кадмуса, но так и не нашел. Видимо, его, как и большинство Летописцев, не побывавших на Лаэре, все-таки исключили из состава 28-ой Экспедиции. Вместо паршивого поэта он увидел Серену д’Ангелус, стоящую на высокой стремянке и завершающую роспись потолка огромной фреской, а рядом с ней возвышался Фулгрим, ростом выше лестницы, и давал последние указания. Предметом картины выступали лишенные какого-либо изящества в пропорциях бесчисленные тела змееподобных тварей и людей, сливающихся в невообразимых позах.

Девушка бросила на него беглый взгляд, и Остиана пронзил укол стыда, он вспомнил, как грубо и жестоко говорил с ней в день их последней встречи. Заглянув Серене в глаза, он ужаснулся увиденным — в них было столько мучительного отчаяния и безвыходности, что позже скульптор с трудом сдерживал слёзы, вспоминая их.

Фулгрим, словно перехватив его взгляд, обернулся, и Делафур застыл, пораженный видом примарха. Разноцветные полоски туши обводили глаза Феникса, бело-серебряные волосы сплетались в забавные тугие косички, бледные узоры, похожие на татуировку, змеились по его щекам. Пурпурная тога Фулгрима, испещренная разрезами, оставляла большую часть его тела открытой, и Остиан не мог не заметить на бледной коже примарха множества свежих шрамов и недавно вставленных в плоть серебряных колечек и штифтов.

Темные глаза Феникса впились в скульптора, и тот утонул в океане безумия и болезненной страстности, охватившей примарха. То, что он когда-то увидел во время визита Фулгрима в его студию, разрослось до гигантских размеров…

Тяжелые воспоминания, наконец, отпустили Делафура, и он было вернулся к статуе, но тут же задумался ещё над одним мучающим его вопросом. Возможно, исчезновение многих Летописцев, которые, как и сам Остиан, не посещали Лаэр, значило лишь то, что они отчислены из Экспедиции или переведены на другие флоты, но неприятный голосок из глубин разума нашептывал ему, что происходящее может иметь куда более неприятное объяснение.

Делафур решил, что, как только он ощутит наконец искру жизни в статуе, то немедленно попросит о переводе. 28-я Экспедиция набила ему оскомину.

— Чем скорее я отсюда выберусь, тем лучше, — прошептал он про себя.

ЕСЛИ БЫ ОДНО ИЗ СТРАННЫХ И ЧУДОВИЩНЫХ существ, живущих за гранью Эмпиреев и способных в одно мгновение пересекать Галактику, не боясь ураганов варпа, взяло бы себе за труд одновременно подслушивать мысли Остиана и Соломона Деметера, то наверняка захохотало бы своим извращенным смехом. В тот же миг, как Делафур подумал о своем желании выбраться с «Гордости Императора», те же самые слова пробурчал сквозь зубы и Второй Капитан Детей Императора, оглядывающий разбомбленные руины Поющего Града и Дворца Регента на Истваане III.

Пустынный, выгоревший дотла пейзаж тянулся до самого горизонта, и Соломону казалось, что он попал в Ад из старых поверий. Мир, что ещё совсем недавно был прекрасен и полон жизни, гармонично сочетал в себе пышную дикую природу и удивительно изящную архитектуру городов, ныне обратился в памятник безумному восстанию, зародившемуся во тьме золотых дворцов, и чудовищному предательству, превратившему их в обугленные руины.

Мрачная пелена тяжких предчувствий обволакивала душу Соломона после событий на орбитальной платформе в системе Каллинида, но лишь сейчас ему стала ясна причина того, что совершили Юлий и Марий, предав Вторую Роту. Он не виделся с ними после битвы с орками, и уже через несколько часов отбыл вместе со своими воинами к Истваану III на встречу с тремя другими Легионами.

Сердце восстания располагалось в чудесном городе блестящего гранита и высоких башен стали и стекла, который его обитатели называли Поющим Градом. Его развращенный правитель, Вардус Прааль, исподволь угодил под влияние Певиц Войны, жестоких и опасных псайкерш, якобы перебитых Гвардией Ворона более десяти лет назад.

Первые часы атаки на Поющий Град уменьшили беспокойство Соломона, ему казалось, что все вновь идет по-старому, он снова испытывал радость битвы, изливал свой гнев на врагов Императора, наносил и получал удары, страдал от ран.

А потом приземлился челнок Саула Тарвица, принесшего невероятное сообщение о предательстве и надвигающейся бомбардировке.

Большинство Десантников не верили своим ушам, но для Деметера прибытие Саула стало последним кусочком головоломки, и он немедленно присоединился к нему и убедил боевых братьев послушать совета и найти убежище. Осознав кошмарные масштабы предательства, Сыны Хоруса, Пожиратели Миров и Дети Императора бросились к близлежащим бункерам, стараясь успеть до того, как первые вирусные бомбы рухнут на поверхность обреченного мира.

Прежде, чем закрылись бронированные двери укрытия, Соломон с ужасом увидел в небе сияющие полосы и звездообразные шапки взрывов, разносящих по планете смертносную заразу. Единый крик умирающего города до сих пор стоял в его ушах, и он не мог представить себе, что испытывали жители, видя, как Пожиратель Жизни разлагает плоть их любимых и друзей, братьев и сестер, детей и родителей, превращая тела людей в гнойную черную жижу.

Всего лишь через несколько часов на Истваане III не осталось в живых никого, кроме горстки Астартес, запертых в бункерах подобно крысам в подполе.

А затем явился огненный шторм. Он пронесся по выгнившему лику планеты, сметая последние следы жизни и превращая останки миллиардов живых существ в хлопья пепла, уносимые пламенным ветром.

Соломон прикрыл глаза, вспоминая, как отсек бункера, в котором они скрывались на пару с Гаюсом Кафеном, наконец уступил жаркому дыханию бури и пламя ворвалось внутрь, словно какой-то дракон из старых легенд обрушил на них свою ненависть. Затем была агония, боль и мучения, когда раскаленная и оплавленная броня медленно поджаривала тела Десантников.

Пойманные в чудовищную западню, они долго и тщетно взывали о помощи, и в бреду Соломону казалось, что они — единственные на всей планете выжили после предательства Воителя. На третий день скончался Гаюс, не сумев противостоять страшным ранам, но через несколько часов после этого лучик света проник под завалы бункера.

Деметера обнаружил один из Сынов Хоруса, воин по имени Неро Випус. Соломон к тому времени уже почти не дышал, но из последних сил цеплялся за жизнь, не желая уходить, не отомстив Воителю.

Первый месяц боев, начавшихся после вирусной атаки, слился в единую цепь размытых кошмаров, и жизнь Соломона висела на волоске до того дня, когда к его ложу пришел Саул Тарвиц и призвал Деметера выжить и помочь ему покарать предателей за их деяния.

Увидев огонь ненависти, горящий в глазах юного воина, Соломон понял, что должен выжить, и его выздоровление ускорилось невероятно даже для Десантника. Апотекарий по имени Ваддон, выкраивая минуты после помощи раненным, излечил тяжелейшие из ран Деметера, и тот вскоре понял, что вновь готов сражаться с врагом.

Надев доспехи одного из погибших, Соломон ворвался в сражение, восстав, как феникс из пепла, со своего смертного ложа, и бился с яростью и доблестью, ничуть не уступавшими прежним. Саул немедленно предложил ему возглавить силы сопротивления, но Деметер отказался, зная, что выжившие воины всех Легионов видят в Тарвице своего вождя, и не желал узурпировать власть. Да и вообще это было не так важно пред лицом того, что их героизм был, похоже, бессмысленным и рано или поздно армии Воителя раздавят их.

Превосходящие лоялистов числом, тяжелой техникой и авиаподдержкой, предатели уже оттеснили верных Астартес на рубежи во внутренних помещениях дворца, и лучшие из Сынов Хоруса готовились возглавить решающее наступление. Соломон понимал, что конец близок и не хотел лишать Тарвица славы воина, которому суждено возглавить их в последнем бою.

К удивлению Деметера, Саул оказался не единственным из тех, чья звезда засияла на мрачном небосводе Истваана III — мечник Люций не раз выказывал чудеса мастерства в схватках с предателями, а несколько дней назад у всех на глазах отсек голову капеллана Чармосиана в поединке на крыше неприятельского «Ланд Рейдера».

Радуясь за них обоих, Соломон ни на секунду не прекращал грустить о смерти Гаюса Кафена и раздумывать над тем, что же привело славные Легионы Астартес к столь ужасному финалу. Что случилось с их бывшими боевыми братьями? Как те воины, плечом к плечу с которыми они выковывали Империум, дали втянуть себя в этот кровавый заговор?

На чьей совести миллиарды жизней, кровь, что пролилась уже, и будет литься ещё очень долго?

Подобные вселенские вопросы не давались Соломону, и он заполнял зияющую пустоту внутри себя, уничтожая врагов, но понимал, что его душа и сердце выжжены дотла. Мечта Императора о безопасной и свободной Галактике, отданной человечеству, была разрушена навсегда, и надежды на Золотой Век рассыпались в прах. Перед глазами Деметера вставали мрачные картины далекого будущего, кующиеся здесь и сейчас, на безжизненной золе Истваана III. Единственное, на что он надеялся — так на то, что впредь человечество научится избегать подобных кровавых ошибок.

Он рассчитывал и на то, что люди узнают и не забудут о подвиге его боевых братьев, о Тарвице и Люции, о всех, кто сражался рядом с ним последние месяцы. Но более всего Соломон надеялся, что «Эйзенштейну» Натаниэля Гарро удалось выскользнуть из этой ловушки и донести на Терру правду о предательстве Воителя. Саул говорил Деметеру, что Натаниэль, его побратим, захватил фрегат и поклялся вернуться с верными Императору Легионами и заставить Хоруса ответить за свои грехи.

Лишь эта слабая надежда, подобная мерцающему угольку погасшего костра, заставляла Десантников до последнего отстаивать руины Дворца Регента, забыв о том, что говорили им голоса разума и логики, и Соломон до боли в груди гордился ими и их героизмом…

С западных окраин города донеслись звуки новой бомбардировки — там жалкие остатки Гвардии Смерти скрывались в траншеях от непрерывных обстрелов предательской артиллерии.

Прохромав через восточное крыло дворца, когда-то украшенную могучей колоннадой, от которой осталась лишь пара разбитых оснований, Деметер добрался до огромной пустой залы с мозаичным полом. Всю мебель отсюда вытащили восставшие, ещё до высадки Астартес, и употребили на возведение баррикад, которые позже пригодились самим Десантникам. Купол, украшенный фресками на темы Великого Похода, чудом остался нетронутым, и почерневшие обожженные стены с еле различимым орнаментом аквилы грустно напоминали о том, что когда это был один из не самых худших миров Империума.

Задумавшись, Соломон не сразу услышал неясные звуки, с трудом пробивающиеся сквозь грохот далеких взрывов и треск бушующего пламени, но уже через несколько секунд понял, что сквозь шум войны проникает звон сталкивающихся клинков. Поняв, что восточные подступы к дворцу под угрозой, Деметер рванулся на звук.

Впрочем, бежал он не особенно быстро, поскольку каждое резкое движение причиняло острую боль его опаленной плоти и каждый шаг давался мучительно. Через минуту звуки стали более отчетливыми, и Соломон с удивлением подумал, что не слышит не выстрелов, ни взрывов — лишь лязг мечей.

Наконец Деметер достиг своей цели — огромного светлого зала под высоким куполом. Как ни странно, но первое, что бросилось ему в глаза — игра солнечных зайчиков, пускаемых свистящими в воздухе клинками сражающихся воинов. Вспомнив, что эту зону обороняли примерно тридцать Десантников во главе с Люцием, Соломон принялся искать мечника глазами — и нашел в самом центре бушующей битвы.

Пол устилали тела предателей, не сумевших уйти от мастерских ударов покрытого шрамами воина, но множество Десантников в цветах Детей Императора продолжали наседать на Люция, изо всех сил защищавшего свою жизнь.

— Держись, Люций! — крикнул Деметер, выхватывая клинок и бросаясь к мечнику.

Вместо ответа сверкнула стальная радуга, и ещё один предатель рухнул наземь, разрубленный наискосок от плеча до паха.

— Они прорвались через баррикады, Соломон! — будто с радостью закричал Люций, возвратным движением меча снимая голову с плеч следующего врага.

— И сейчас пожалеют об этом! — Деметер вонзил клинок в спину ближайшего к нему предателя, и тот рухнул наземь, испустив фонтан крови сквозь пробитые доспехи.

— Ну же, убей их всех!-подбодрил его Люций.

— ДА КАК У ТЕБЯ ВООБЩЕ хватило наглости заявиться ко мне после такого провала?! — рявкнул Хорус, и мостик «Духа Мщения» задрожал при звуках его наполненного гневом голоса. Лицо Воителя исказила злобная гримаса, а Фулгрим лишь улыбнулся, видя, как его брат изо всех сил сдерживает в себе пылающую ярость родной Хтонии. Отвлекшись от разглядывания физиономии Хоруса, Феникс отметил про себя, как сильно изменился флагман XIV Легиона со времени его последнего визита в покои Воителя — корабль, ярко освещенные палубы которого когда-то были заполнены веселыми и оживленными людьми, превратился в мрачное и темное обиталище.

— Ты вообще понимаешь, как высоки ставки? — продолжал разоряться Хорус. — Тот пожар, который я зажег на Истваане, должен как можно скорее охватить всю Галактику, или Император успеет опомниться и обрушить на нас все верные ему силы!

Фулгрим ответил изящной и абсолютно безразличной улыбкой. Наслаждение от наконец-то закончившегося бесконечного перелета к Истваану и возбуждение при мысли о масштабах братоубийственной резни, бушующей у них под ногами, постоянно отвлекали его от болтовни брата. Право слово, Хорус ведет себя чересчур грубо, а ведь он так старался, чтобы предстать перед Воителем в должном великолепии. Слуги, рабы и сервиторы трудились не покладая рук, и всего за несколько часов нанесли на чудесные доспехи Феникса новые слои пурпура и позолоты, изукрасили превосходными резными узорами и обвесили серебряными нитями с вплетенными драгоценными камнями. Длинные белые волосы Фулгрима собрали на затылке в изящный хвост, а на его бледных щеках Серена д’Ангелус вывела множество удивительных татуировок.

— Послушай, Манус просто оказался туп как пробка и не желал прислушиваться к разумным доводам, — Фулгрим наконец потрудился ответить. — Даже когда я сказал ему, что к нам присоединились Механикумы…

— Отлично! — Хорус треснул кулаком в стену. — Теперь он и об этом знает! Ты же клялся мне, что без труда перетянешь Ферруса на нашу сторону, Железные Руки играли особую роль в первоначальном замысле! И что вместо этого? Новый враг, прекрасно извещенный о моих планах? Ох, Фулгрим, как много Астартес погибнет по твоей вине!

— Ну что ж я мог поделать, дорогой мой Воитель? — кокетливо потупился Фулгрим. — Его упрямство оказалось куда сильнее, чем я мог предвидеть.

— А может, ты просто себя переоценил? — нехорошо оскалился Хорус.

— Ты, надеюсь, не станешь говорить, что я должен был убить своего брата, а, Воитель? Хотя, конечно, если бы ты отдал прямой приказ… — Фулгрим втайне надеялся, что Хорус отвергнет столь жуткое предположение, но ошибся.

— Может, мне и стоило так поступить, — нехотя пробурчал Воитель. — Всяко лучше, чем дать Манусу шанс нарушить наши замыслы. Кто знает, может, он уже сейчас говорит с Императором или одним из других примархов, собирая силы для удара по нам.

— Что ж, если тебе больше нечего сказать, то я, пожалуй, вернусь к своему Легиону, — сказв это, Фулшрим резко отвернулся, явно провоцируя Хоруса на новую вспышку гнева. И тот не разочаровал его.

— Нет, братец. Уж извини, но у меня есть для тебя новое поручение. Ты отправляешься на Истваан V. После всего, что произошло у Каллинида, верные Императору силы прибудут куда раньше, чем мы рассчитывали, и нужно встретить их во всеоружии. Поэтому, если тебя не затруднит, возьми своих воинов, займи древние ксено-крепости на поверхности планеты и подготовь их к финальной фазе операции в этой системе.

Опешив, Фулгрим повернулся к брату, испытывая дикое отвращение к услышанному. Ему предлагают заняться столь грязной работой? Наслаждение тонкими издевками над Воителем вмиг испарилось, оставив внутри неприятную пустоту.

— Ты что, предлагаешь мне заделаться землекопом? Стать подсобным чернорабочим?! Или, может, ты видишь во мне своего домоправителя, который должен подготовить жилье к приезду хозяина? Почему ты не отдашь такой приказ Пертурабо? Крепости — это ведь его обязанность!

— У Пертурабо сейчас хватает забот, — спокойно ответил Хорус. — Прямо сейчас он готовится опустошить родной мир по моему приказу, так что не волнуйся, скоро мы услышим о нашем вечно недовольном брате.

— А Мортарион?! — продолжал бесноваться Фулгрим. — Его вонючая Гвардия с радостью послужит тебе своими грязными руками, привычными к бесконечному рытью траншей. Мой Легион был избран Императором в те годы, когда он ещё заслуживал нашей верности. Я — славнейший из героев Империума, я — твоя правая рука в Новом Великом Походе! Ты… ты такими приказами предаешь все, ради чего я последовал за тобой!

— Предаю? — голос Хоруса угрожающе понизился. — Громко сказано, брат. Предательством было то, что совершил Император, отдав Великий Поход в руки гражданских бюрократов и наплевав на осовобождение Галактики ради обретения божественной славы. И ты прямо обвиняешь меня в чем-то подобном? Здесь, стоя на мостике моего корабля, в окружении моих воинов?

Фулгрим отступил на шаг, и его собственный гнев мгновенно угас. Теперь он наслаждался волнами ярости, исходящими от Воителя, и превосходным ощущением противоборства с одним из самых могущественных созданий в Галактике.

— А почему бы и нет, брат мой? Возможно, кому-нибудь и впрямь стоит говорить с тобой открыто и прямо, ведь твой драгоценный Морниваль более не существует.

— Вот меч, — произнес Хорус, указывая на ядовито поблескивающий анафем у пояса Фулгрима, — который я передал тебе как символ доверия. Лишь мы двое знаем о его истинной силе, брат мой. Подумай — это оружие страшно ранило меня, и тем не менее я спокойно отдал его в чужие руки. Как ты думаешь, о чем это говорит?

— Да. И вот ещё что: Истваан V — важнейшее звено в моих планах, — речь Хоруса успокоилась, и Феникс понял, что его брат подавил свой гнев и решил убедить его с помощью своих знаменитых дипломатических навыков.

— Даже сейчас, после того, что произошло между нами на этом мостике, я не могу возложить такую ответственность ни на кого, кроме тебя, Фулгрим. Ты должен отправиться на Истваан V, брат. От того, сумеешь ли ты подготовить его крепости к отражению атаки преданных Императору сил, зависит всё.

Феникс выдержал долгую, тяжелую и страшную паузу, наслаждаясь опасностью момента… и неожиданно расхохотался.

— Ну вот, теперь ты просто льстишь мне, разве нет? Надеешься, что я размякну от твоих сладких речей, верно?

— И ты размяк, да? — спросил Хорус.

— Да, — кивнул Фулгрим. — Твои приказы будут исполнены, Воитель. Я отправляюсь на Истваан V немедленно!

— Эйдолон продолжит комендовать остальными Детьми Императора, пока мы не перебазируемся в подготовленные тобой укрепления, — полуутвердительно сказал Воитель, и Фулгрим вновь согласно кивнул.

— Да, он будет счастлив проявить себя и доказать свое «превосходство» над всеми.

— Ну а теперь оставь меня, Фулгрим. Тебе есть, чем занять себя и своих Астартес.

Изящно развернувшись, Феникс быстрым шагом направился к переборке, ведущей на палубу «Духа Мщения». Он задыхался от наслаждения, вновь и вновь прокручивая в памяти моменты его противостояния с братом и восхищаясь яркостью и чистотой его гнева.

Фулгрим почти бежал, стремясь поскорее оказаться на Истваане V и начать подготовку к последней фазе плана Хоруса. Он чувствовал, что будущее сулит ему множество новых ощущений, ещё более ужасных, смертносных и прекрасных.

СОЛОМОН ВОНЗИЛ завывающий меч в грудь очередного врага, с неописуемой злостью и напором разрезая слои керамита, плоть и кости. Кровь алым фонтаном хлынула из страшной раны, и предатель рухнул на мозаичный пол, а Деметер резко обернулся в поисках нового противника. Однако же, единственным, кого он увидел стоящим на ногах, оказался Люций, тяжело дышащий, с раскрасневшимся от напряжения лицом, на котором багровели длинные шрамы. Ещё несколько раз повернувшись на месте, Соломон окончательно убедился в победе и, наконец, позволил себе простонать сквозь зубы от боли в местах растревоженных ожогов и только что полученных ран.

Кровь стекала с зубьев медленно утихающего лезвия его меча, и Деметер тяжело дышал, лишь сейчас осознавая, насколько близко они были от поражения и гибели. Лишь невероятное мастерство, с которым Люций поражал врагов, спасло обоих Десантников, и Соломон признал про себя, что репутация мечника как смертоноснейшего воина во всем Легионе вполне заслуженна.

— И всё-таки мы удержали их, — выдохнул Деметер, поняв, сколь дорогой ценой досталась им эта победа. Все Астартес, бывшие под командованием Люция, погибли, и Соломон с болью в душе оглядывал заваленный телами зал, понимая, что никто не сможет на первый взгляд отличить предателя от лоялиста.

Мог ли он сам, по какой-нибудь злой шутке судьбы, оказаться на той стороне баррикад?

— Мы справились, Капитан Деметер, — усмехнулся Люций. — Исключительно благодаря вам, не так ли?

Соломон хотел было оскорбиться высокомерным тоном мечника, но понял, что слишком устал для этого. Лишь покачав головой в ответ на неблагодарность Люция, он устало кивнул.

— Странно, что эти Десантники заявились сюда столь малым числом, — задумчиво произнес Соломон, приседая на одно колено возле тела последнего из сраженных им предателей. — На что они вообще могли рассчитывать?

— Ни на что, разумеется, — отозвался Люций, вытирающий обрывком ткани лезвие меча. — Но это пока.

— О чем ты? — тут же повернулся к нему Соломон, окончательно раздосадованный дурацкими и загадочными ответами мечника. Тот вновь ухмыльнулся, но ничего не ответил, и Деметер вновь начал оглядывать зал, постепенно заполняющийся вонью сожженной плоти и перепиленных костей.

— Не беспокойся, Соломон, — крикнул ему в спину Люций, — сейчас ты всё-всё поймешь!

Взглянув в глаза изукрашенного шрамами воина, Деметер увидел в них самодовольный блеск и вздрогнул от неприятного предчувствия. Ужасное, невыразимое подозрение начало зарождаться в его душе, стягивая живот холодными, скользкими кольцами.

Соломон, уже начиная понимать, что произошло нечто жуткое, принялся быстро подсчитывать безмолвные и неподвижные тела, устилающие искореженный пол. Люцию придали остатки нескольких подразделений, около тридцати воинов…

— О, нет, — прошептал Деметер, насчитав около тридцати трупов. Он смотрел на искореженные и наспех починенные доспехи, покрытые застарелыми ранами и шрамами тела, обожженные лица, и слишком поздно понимал, что эти Десантники вовсе не высаживались с кораблей Воителя. Все эти месяцы они защищали Дворец Регента вместе с ним. Среди них не было ни одного предателя.

— Это же лоялисты!

— Боюсь, что да, — промурлыкал Люций. — Знаешь, я собираюсь вернуться в славные ряды нашего любимого III Легиона, и входная цена — расчищенный путь во Дворец для Эйдолона и его шайки. Поэтому я чрезвычайно благодарен вам, — он издевательски поклонился, — Второй Капитан Деметер, что вы пришли мне на помощь так вовремя. Право, не знаю, смог бы я в одиночку перебить их всех до прибытия лорд-коммандера.

Соломон почувствовал, как рушатся последние устои его разума и веры в будущее, снесенные ужасом перед тем, что он по незнанию сотворил своими руками. Капитан рухнул на колени, и по его щекам покатились слезы безумного страдания и тоски.

— Нет! — закричал он. — Что ты наделал, Люций?! Ты погубил нас всех!

Рассмеявшись, мечник ответил ему:

— Ты сам себя погубил, Соломон, а я лишь приблизил твой конец.

Деметер отшвырнул в сторону окровавленный меч, преисполненный отвращения к самому себе. Убийца, слепой и жестокий убийца, хуже тех предателей, что окружают сейчас Дворец Регента — вот кем он стал. Ненависть к Люцию вскипела в его жилах бурлящей рекой.

— Моя честь, моя верность Императору, моя доблесть… Все, что мне оставалось, — сквозь зубы пробормотал он, глядя в отталкивающее лицо мечника. — Ты отнял их у меня!

Люций плавной походкой подошел к Соломону, дерзкая, высокомерная улыбка растянула его изрезанные шрамами щеки. С тихим смешком он спросил:

— И как ощущения?

Зарычав, Деметер бросился на мечника, смыкая руки на его шее. Ненависть и раскаяние наполнили тело Десантника силой, достаточной, чтобы придушить ублюдка на месте.

Вдруг невыносимая боль вторглась в живот Соломона и тут же рванулась вверх, к груди, и он закричал, отшатываясь назад, с чудовищной раной, нанесенной мечом предателя. Опустив глаза, Деметер увидел сияющее лезвие, пронзившее доспехи и плоть. Вонь сожженного мяса и оплавленного керамита не дала ему сделать последний вдох перед тем, как Люций вонзил меч в его грудь по самую рукоять.

Жизненная сила покидала Соломона, и боль от всех ран, полученных за века Великого Похода, разом обрушилась на него. Сломанные при падении в океан Лаэра кости, ожоги в огненной буре Истваана III… рана от меча Люция. Его тело превратилось в комок мучительной агонии, каждый нерв издавал вопли страдания.

Деметер рухнул на колени, глядя, как кровь изливается из раны бесконечным бурлящим потоком. Из последних сил он схватил Люция за руку и поднял голову, стараясь посмотреть предателю в глаза и не поддаваясь смерти, тянущей его вниз:

— Ты… не… победишь… — прошептал он, каждое слово давалось ему тяжелее, чем любая из побед, одержанных прежде.

Люций пожал плечами.

— Может, да, может, и нет. Какая разница? Ты-то всё равно об этом не узнаешь.

Медленно, словно в замедленной съемке голопикта, Соломон повалился наземь, чувствуя, как воздух обтекает его лицо и как трещит череп от столкновения с каменным полом. Перевалившись на спину, он увидел сквозь дыры в полуразрушенном куполе сияющее синее небо, впервые очистившееся от туч.

Капитан улыбнулся, чувствуя, что лечебные модули доспехов безуспешно пытаются противостоять смертельной ране от меча Люция, и продолжил жадно всматриваться в небеса, словно надеясь отыскать взглядом зависший на орбите флот Хоруса.

С ясностью, прежде небывалой, Соломон видел весь ужас предательства Воителя, жестокую бесконечную войну, надвигающуюся на человечество. Слезы катились по его щекам, но Деметер оплакивал не себя, а миллиарды обреченных на страдания, бесславную гибель и вечную тьме по вине несусветных амбиций одного человека.

Люций куда-то отошел, потеряв интерес к поверженному врагу, и Соломон обрадовался тому, что встретит конец в мире и одиночестве. Его дыхание все слабело, и с каждым вздохом небо темнело над головой Десантника.

Свет умирал вместе с ним, и Деметер подумал, что Вселенная так провожает его, опуская темную завесу над погибшей планетой. Улыбнувшись, он мысленно отсалютовал своим братьям и с честью ступил во тьму.

Глаза Соломона закрылись, и последняя слеза капнула на мозаичный пол.


Глава Девятнадцатая Ошибка правосудия | Фулгрим | Глава Двадцать Первая Отмщение/Цена изоляции/Изящный предатель/Любовь, скрепленная смертью