home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 40. Смертность (Голос Шуры)

Я уже кратко описывал «Клуб Филинов» — объединение разнообразных джентльменов, которые встречались раз в неделю в центре Сан-Франциско в месте под названием Городской клуб. Уже больше ста лет члены этого клуба каждый год жили в лагере, находившемся в большом частном лесу в нескольких часах езды от Залива. Такие сборы имели место каждое лето и продолжались две недели.

Когда кто-нибудь спрашивает меня, что такого может делать человек в подобном лагере, что оправдывает трату двух недель, я честно говорю ему, что здесь человек может делать так много или так мало, как захочет. Он может активно общаться, а может уединиться и медитировать. Многие члены клуба приезжают сюда лишь на выходные, когда в лагере запланировано много мероприятий, начиная от концертов и театральных постановок и заканчивая бесконечными вечеринками с коктейлем и изысканным ужином. Другие живут здесь всю неделю, отдавая должное тому факту, что в будни они свободны от подобных мероприятий.

Лично для меня жизнь в этом лагере — это роскошное потакание самому себе. В моем случае это возможность эффективного омоложения в середине сумасшедшего года, когда только и делаешь, что получаешь и тратишь. Я никогда не страдал от недостатка занятий, претендующих на мое время, но почти все их можно отнести к разряду «я должен». А во время этого ежегодного лесного уединения я могу выбирать между квартетами Шуберта, закрученными детективами Рекса Стаута и многомильными прогулками на дальние расстояния. С формальной точки зрения омоложение означает, что ты снова становишься молодым. Однако дело не в том, чтобы повернуть жизненные процессы вспять. Мне нравится то, что я просто могу здесь расслабиться и восстановить силы, потраченные за первую половину года. Просто быть самим собой — вот все, о чем я прошу.

Интересная мысль вытекает из этой фразы — быть самим собой. Каждый из нас знает свой биологический возраст. Мы рождаемся в такой-то год, следовательно, точно знаем, сколько нам лет. Но этот возраст не соответствует тому возрасту, в котором мы себя можем ощущать. Спросите кого-нибудь, сколько ему лет, и в ответ вам назовут биологический возраст. Но потом спросите у этого человека, сколько лет он даст себе независимо от биологического возраста, а основываясь на своем стиле жизни, своих занятиях, мнениях. Почти в каждом случае вы получите искренний ответ. Человек может чувствовать себя на пять лет моложе, а может и на двадцать.

Еще одно наблюдение, которое можно сделать в связи с нашим «воображаемым возрастом», состоит в том, что он не меняется со временем. С каждым новым днем рождения биологически наше тело становится на год старше, но наше представление о самих себе остается прежним. Если вы считаете, что вам двадцать восемь лет, когда вам уже исполнилось тридцать пять, то, возможно, вы будете продолжать считать себя двадцативосьмилетним и тогда, когда вам стукнет сорок.

Каждый из нас пострадал от родительских придирок, которые чаще всего выражались в форме слов, хотя не исключено, что это мог быть просто неодобрительный взгляд, словно говорящий: «Почему ты не ведешь себя так, как ведут себя дети в твоем возрасте?» Пожалуй, при помощи этого замечания еще не удавалось изменить чье-либо поведение, но так говорят, когда хотят, чтобы представление ребенка о себе совпадало с его биологическим возрастом. «Ты уже взрослый мальчик» или «не мог бы ты вести себя взрослее?» Подобные упреки всегда требуют изменить поведение в сторону взрослости. Ко мне редко обращались с просьбами вроде «побудь снова маленьким» или говорили «почему бы тебе не позволить себе быть не таким ответственным!»

Разумеется, умом я полностью осознаю, что мне за шестьдесят. Но во мне всегда жила невысказанная уверенность в том, что на самом деле мне сорок с чем-то. Может быть, сорок шесть, может, сорок восемь. Я смотрю на мир глазами, которые не могут видеть самих себя и поэтому не способны видеть и меня самого. И глаза, при помощи которых я вижу, и мир, открывающийся моему взору, странным образом запрограммированы отвечать мне так же, как делали это чуть раньше. Когда я ловлю свое отражение в витрине магазина, то замечаю, что во мне сразу же поднимается протест против того, что эта личность, чье отражение я вижу, на самом деле я. В действительности я не являюсь этим старым, морщинистым, пасмурным человеком с выпяченным животом. Да, разумеется, я знаю, что вижу в зеркале себя, но если бы вы узнали меня таким, каким знаю я себя, то увидели бы, что на самом деле я не тот, каким кажусь.

Тянущиеся на много миль тропинки в принадлежащем «Клубу Филинов» лесном заповеднике всегда предоставляли мне уникальную возможность. Уединенность и безопасность прогулок в лесу — это идеальное условие для изучения галлюциногена. Время от времени я совершал продолжительные прогулки с тем или иным приятелем, соглашавшимся провести несколько часов за разговором и обменом идеями не без помощи волшебного эликсира. Иногда целью эксперимента становилось решение какой-нибудь проблемы, попытка посмотреть на нее с другой точки зрения и, таким образом, отойти от привычных подходов. В другой раз прием психоделика был просто способом установить контакт, а затем углубить общение.

Пару лет назад один хороший мой друг, время от времени составлявший мне компанию в подобных прогулках, Люк, выразил желание походить и поговорить. Ну, подумал я, это может стать для него подходящей возможностью поработать с отдельными сторонами той проблемы со здоровьем, которая, как было мне известно, донимала его. Недавно он перенес операцию на локте. Операцию провели поспешно и недобросовестно, но Люк отказался от законной компенсации. Потом он с большой неохотой принимал помощь, оказавшись нетрудоспособным. Я предложил Люку принять по пятнадцать миллиграммов 2С-Е.[74] Поскольку этот препарат был ему знаком, он согласился, сказав, что, на его взгляд, мы дойдем до превосходного уровня.

На следующее утро мы пропустили завтрак, лишь выпили кофе, и в десять часов утра приняли препарат.

Прогулка по долине была спокойной и мирной. Из лагерей, мимо которых мы проходили, доносились звуки различной музыки: справа от нас звучал этюд Рахманинова, а слева мы услышали небольшой джаз-банд, игравший диксиленд. По пути мы постоянно слышали щелканье костяшек домино, перемежавшееся громкими взрывами пьяного смеха (некоторые лидеры нации предпочитали расслабляться рано поутру). Через несколько минут мы вышли на одну из тропинок; мы оставили веселые компании позади и отправились на прогулку по спокойной малолюдной местности.

Я обнаружил, что идти стало гораздо труднее, стоило нам выбраться из долины и двинуть в гору. Можно было безошибочно сказать, что 2С-Е начал действовать на нас обоих, однако, несмотря на то, что я хорошо отдохнул и был в хорошей физической форме, я почувствовал, что тяжело дышу. На протяжении следующего часа мы шли по одной из заброшенных тропинок, где когда-то случился пожар. Наверное, мы удалились на две полные мили от многолюдной долины. Теперь, к концу второго часа, наркотик действовал уже в полную силу, и окружающий мир стал казаться мне все мрачнее и отвратительней. Идти становилось все труднее и труднее, каждый шаг нужно было предварительно просчитать. Наконец, я сказал Люку: «Мне необходимо какое-то время посидеть и посмотреть, что происходит у меня внутри».

Мой спутник разглагольствовал о невероятных цветах деревьев, мхов, облаков и небес, травы и вообще всего, что нас окружало. Он говорил, что над всеми другими цветами доминировали оттенки зеленого, синего и коричневого, причем они ничуть не смешивались друг с другом. Он рассказывал мне о «живых зубочистках» — так он называл деревья около шестидесяти-восьмидесяти футов высотой. Их молодые ветки срывали для того, чтобы разбрасывать вокруг костра. На некоторых деревьях висел зеленоватый моток в несколько футов в диаметре, похожий на мех у гусеницы. Он был создан из сотен тонких веточек, которые росли прямо из ствола дерева. Другие деревья стояли, как голые столбы, ободранные снизу доверху. Через пару лет они снова нарастят новый «мех». Причудливая смесь увечья и защитного приспособления.

Дорога было очень пыльной, но моему дорогому другу Люку пыль казалась волшебной пленкой, покрывавшей листья и засохшие ветки, лежавшие по обе стороны от нас. Он показал на красношеих ястребов, круживших в вышине в поисках обеда. Ему все казалось очаровательным, и он явно наслаждался.

А где был я? Я же видел лишь негативную сторону происходящего: свою неожиданную неспособность взбираться дальше, мертвые ветви, покрытые коричневой пылью, увечные деревья и скверную участь того, кто станет обедом для ястребов.

Я посмотрел на себя и увидел, что сижу на старом, мертвом чурбане, который был уже на полпути обратно в землю. Я понял, что у меня нет выбора и все, что я могу сейчас сделать, — это попытаться разобраться с тягостными мыслями у себя в голове. Казалось, все свои поступки за несколько последних лет я видел через очень темное стекло. Заглядывая в будущее, я не мог предвидеть ничего лучшего. Я ясно видел себя тем, кем я был, — стариком, чей физический и эмоциональный возраст уже перевалил за сорок. Мне и в самом деле было за шестьдесят. Как, черт возьми, я дожил до этого отвратительного возраста? Я не просил о такой внезапной зрелости! Эта темная и непрошеная правда сокрушала меня. Я не мог припомнить, чтобы осознавал какие-нибудь неуловимые шаги и этапы, которые привели меня к зрелости.

Постой-ка, подумал я, кого я обманываю? Это не зрелость. Это банальная старость. Я шел к ней на протяжении всей жизни, но решил смотреть на этот процесс по-другому. Это не зрелость, и она подкралась ко мне незаметно. Это процесс умирания, и я неуклонно двигаюсь к финалу на гибельной скорости. Я просто дурачил себя всеми этими детскими хитростями. Я старый человек, и моя смерть неизбежна. Кто знает, когда она наступит? Может, мой смертный час пробьет прямо сейчас. Подходящее ли сейчас место и время для того, чтобы все закончить? Когда Пони де Леон[75] искал молодость в Эверглейдсе во Флориде — это выглядело абсурдно. Но не менее абсурдной кажется попытка быть молодым придурком с измененным под воздействием галлюциногена сознанием. Черт возьми — стань взрослым, наконец, и веди себя в соответствии со своим возрастом! Ты умирающий старик, который бессильно отводит глаза от факта собственной смертности.

Я чувствовал себя чересчур беззащитным и нескладным, сидя на своем бревне. Инстинкт говорил мне, что нужно быть ближе к земле. Я соскользнул со своего драгоценного бревна и лег на землю. Чурбан остался у меня за спиной. Я отклонил предложение Люка поговорить, так что он пошел побродить, чтобы увидеть еще больше чудесных вещей, окружавших его. Я лишь хотел целиком уйти в свои мысли.

Я задумался, подходит ли для описания моего состояния немецкое слово «Weltschmerz».[76] Я действительно устал от мира, очень устал. Я снова задумался о том, каким бременем являются для меня попытки оставаться активным, поддерживать высокий уровень продуктивности в написании статей, успеть сделать в лаборатории и то, и другое. Все это было такой очевидной тратой сил. Все медленно надвигается на меня. Ничего не будет завершено, и все связи навсегда прервутся. Накануне вечером мы с Люком говорили о смерти и о переходе в потусторонний мир. Состояние, в котором я сейчас находился, могло служить прекрасной иллюстрацией к этой беседе. Это было не то место, куда можно стремиться.

Однажды я услышал жуткий анекдот о человеке, у которого был дрессированный мул. Мул садился, ложился, стоял на задних ногах или что-нибудь приносил по команде. Но прежде чем приказать мулу выполнить трюк хозяин неизменно брал в руки какой-нибудь предмет размером два на четыре и бил мула по голове. Объяснение его действий было незамысловатым: «Прежде всего нужно привлечь его внимание». Старого мула Шуру ударили по голове препаратом два на четыре. Нечто пыталось привлечь к себе мое внимание.

Мой приятель вновь пристал ко мне. На этот раз ему удалось пробиться через мою депрессию. Он рассказал мне о своих наблюдениях: «Если ты сначала посмотришь вдаль, а потом переведешь взгляд на то, что находится от тебя на расстоянии вытянутой руки, то сможешь рассмотреть в мельчайших подробностях этот близкий к тебе предмет, зато тебе внезапно покажется, что задний фон сделан из картона!» Люк был настойчив. С большими усилиями я прошел несколько футов вправо, пока служивший мне опорой чурбан не исчез за деревьями, и наткнулся на паука, висевшего на своей паутине. Я сел и сосредоточился на насекомом, чувствуя некоторую обиду (как мог Люк быть таким эгоистичным и оторвать меня от роскошной жалости к себе?) Боже мой! Действительно, находившиеся вдалеке деревья и пейзаж казались плоскими и ненатуральными. Они были похожи на плохо нарисованную фоновую декорацию. Я отвел взгляд влево. Ни паука, ни иллюзии. Снова посмотрел вправо. Паук был виден отчетливо, но то, что было вдали, казалось искусственным.

Мне вспомнился другой эксперимент с 2С-Е, который я провел много лет назад в Теннесси. Тогда я посмотрел в закрытое окно и увидел то, что показалось мне нарисованной средневековой леди, поливающей свои цветочки на заднем дворе. Это яркое воспоминание долго хранилось в моей памяти, и лишь сейчас я осознал, что, вероятно, секции оконного стекла стали тем объектом, на котором, как сейчас на паутине, сосредоточился мой взгляд.

Воспоминание об этой иллюзии снова вызвало сумятицу у меня в сознании, потому что имелось еще одно сходство между этим экспериментом и тем другим, драматическим, случившимся больше десяти лет назад в Теннесси. Тогда надо мной тоже витала смерть, и я играл роль уставшего старика. Но тогда я видел себя со стороны — иссохшего, с костлявыми, морщинистыми руками и запавшими щеками. На этот раз я видел свое внутреннее «я». Я думал, что вижу себя стариком, изнуренным человеком, которого убивает осознание того, что, вероятно, он не сможет закончить все то, что ему хочется довести до конца. Черт побери, большую часть из того, что я хочу сделать, я даже не начинал! И что — я сижу здесь, упиваясь жалостью к себе, горюя по поводу того, что самая важная моя работа еще не сделана и никогда не будет сделана!

Откуда-то изнутри, довольно вежливо, ко мне пришел вопрос. Ты случайно не потерял интереса к прогулке? Я хихикнул, осознав, что спиральный спуск в мир отчаяния бесконечен и что я должен выбираться оттуда. Усталость, усталость, усталость. Лучший способ победить усталость — идти дальше. Я повернулся так, чтобы поднять себя из странного положения, в котором я полулежал, и, в конце концов, смог встать на ноги. Я смахнул мусор с задницы и снова зашагал вперед с Люком. Сначала мы шли медленно, но затем стали набирать темп, и тогда я перестал смотреть лишь в себя и обратил внимание на радовавшие глаз окрестности. Вскоре мы добрались до того места, где тропинка расходилась в разные стороны. Мы должны были решить — про-1 должать наш путь по дальней тропинке (в этом случае нам предстоял еще трехчасовой поход) или срезать путь. Наша фляга была уже больше чем наполовину пуста, а 2С-Е вызвал жажду. Мы сошлись на том, что нужно выбрать более короткую дорогу.

Мы пытались проанализировать иллюзию с паутиной и нарисованной на заднем фоне декорацией, но так ни к чему и не пришли. Я только начал делиться с Люком описанием тех темных-претемных мест, где я совсем недавно побывал, как — бац! Снова те же два на четыре. Внезапно у меня возникло странное ощущение в паху. Я что-то чувствовал внизу справа, зная, что со мной что-то случилось и что-то очень плохое. Больно было не очень, но чувство было такое, словно мое правое яичко проникло в тело. Я испытывал дикое желание вытолкнуть его обратно.

Я отошел к краю дороги (мы все еще были далеко от дома — как от нормального состояния, так и от нужной тропинки) и спустил штаны. Потом залез рукой в трусы и обнаружил, что, когда я сильно нажимаю указательным пальцем на пространство между своими гениталиями и правым бедром, то ничего такого не чувствую. Зато когда я отнимаю палец, то неприятное ощущение возвращается. О, ради Бога, пожалуйста, подумал я, только не грыжа!

У меня что-то такое было в десятилетнем возрасте, но я не мог точно вспомнить, как все происходило. У меня было смутное ощущение, что грыжа появилась после того, как я съехал с перил в доме на Спрус-стрит, но мне сказали, что, должно быть, я поднял что-то слишком тяжелое и порвал ткани. Разумеется, переход из положения полулежа в вертикальное положение не мог стать тому виной. Я мог вызвать в памяти с предельной ясностью воспоминание о том, как сам тогда пришел к хирургу и дружественный запах эфира. И раз уж мне, к счастью, вместе с грыжей удалили аппендикс, то, возможно, она сослужила мне добрую службу.

Я что, должен подвергаться какой-то глупой операции сейчас, в моем теперешнем возрасте, просто потому, что что-то там пытается привлечь мое внимание? И вообще — какой у меня точный возраст?

С большой неохотой я предложил Люку прервать нашу прогулку и поискать какого-нибудь компетентного и трезвого медика, чтобы проверить состояние моего тела. Мы очень медленно пошли обратно в долину. Всю дорогу я держал руку в штанах под расстегнутым ремнем, а с лица моего друга не сходило легкое удивление.

На обратном пути мы забрались в один из мини-автобусов, которые целыми днями патрулируют Гроув-роудс. Я попросил, чтобы водитель отвез меня прямо в больницу лагеря, принадлежавшего «Клубу Филинов». В салоне я обнаружил четырех человек, сидевших, как мне показалось, и это поразило меня, в нелепых толстых мягких креслах. Я спросил у них, нет ли среди них врача (вопрос довольно глупый, как выяснилось немного спустя). «Да, — услышал я в ответ. — Мы все медики».

— Ну, — сказал я не без робости, — похоже, что я что-то повредил себе.

Один из молодых людей, кардиолог, как потом выяснилось, обменялся взглядами с остальными, кивнувшими ему, и он поднялся со своего места. Он прошел в отдельный смотровой кабинет, натянул акушерские перчатки и попросил меня спустить брюки. Надавите пальцем сюда и покашляйте, велел он мне. Потом он сказал, что чувствует небольшое уплотнение ткани, и предложил мне поехать в ближайший город и купить там бандаж (паховой, среднего размера, правосторонний). Бандаж должен был помочь мне, пока я не доберусь до своего врача. По крайней мере, ваши внутренности не вываливаются у вас из тела, радостно добавил осмотревший меня доктор.

Я поблагодарил его, пробежал через компанию улыбавшихся врачей в салоне и вернулся к своему другу, Люку, который с удовольствием дожидался меня, сидя в тени на скамейке из красного дерева.

Лично мне весь осмотр показался очень странным и сопровождался мучительным чувством стыда. Еще не дойдя до больницы, я превратился в параноика и посмотрел на это происшествие глазами трезвого, как стеклышко, врача «скорой помощи», нанятого на работу в лагерь, где проживают две тысячи магнатов современной промышленности — или, чтобы быть точным, тысяча девятьсот магнатов и маленькая группка музыкантов, актеров и художников — которому велели ожидать не больше трех сердечных приступов и пары случайных ранений ледорубом.

И вдруг — как подсказало мое терзаемое неловкой ситуацией воображение — на голову такому врачу сваливается растрепанный седой мужчина лет шестидесяти с нарушенной координацией движений и пальцем в промежности и бормочет что-то непонятное насчет того, что он повредил что-то, гуляя по тропинкам. Разве это возможно, думает врач, чтобы в одном из лагерей заключили пари на то, что они заставят молодого доктора медицины вправлять яйца одному из магнатов? Как они добились бы этого? Прислали бы к нему пошатывающегося титана с ерундовой и явно нелепой историей о том, что у него, возможно, грыжа — вот как. В конце концов, если подобное пари заключили умирающие от скуки пьяные мужчины, которым больше нечем заняться, как мог, по-моему, решить врач, то ему, как медику, ничего другого не оставалось, кроме как надеть перчатки и осмотреть предъявленные ему яйца и паховый канал.

Неважно, что осмотр был проведен с полным знанием дела, а в голосе или на лице у врача не было и намека на недоверие. Я был уверен в том, что, может, все сидевшие в автобусе врачи подозревают меня в намеренной детской шутке. Я чувствовал, что оказался в ситуации, к созданию которой не имел отношения и которую не контролировал, и был несчастен.

Мы с Люком медленно побрели прочь от автобуса. Мы мечтали где-нибудь найти стакан холодной содовой и не наткнуться на кого-нибудь из знакомых. Он все еще с блаженным видом рассуждал о чем-то под влиянием 2С-Е, но я уже начал приходить в себя. После эксперимента у меня остался тяжелый осадок и масса проблем, над которыми следовало подумать.

Когда воздействие наркотика медленно сошло на нет, я решил, что меня измотали отвратительные переживания, которые вызвал неприятный медицинский осмотр и мои надоедливые параноидальные фантазии насчет того, что обо мне подумали врачи.

«Черт возьми, — выругался я про себя. — С меня хватит. Я понял, что мне хотят сказать. Мне уже не сорок шесть, и когда я гуляю по тропинкам этого леса, то должен прислушиваться к своему телу и помнить, нравится мне это или нет, что мне уже за шестьдесят и я уже не могу полагаться на способность своего тела восстанавливаться так же быстро, как в сорок лет».

Я выжил, но мрачные образы не так скоро выветрились у меня из головы. Лишь четыре дня спустя я смог полностью избавиться от похоронного настроения и понял, что инстинктивное желание жить по-прежнему преобладает во мне. Однако я не мог снова думать о себе как о человеке, которому не исполнилось и пятидесяти. Теперь я был гораздо старше, чем раньше. За три часа я постарел на двадцать лет.

Эти четыре дня я провел за тщательным наблюдением за своими друзьями из «Клуба Филинов» — музыкантами, бизнесменами, преподавателями, пенсионерами. Им тоже было за шестьдесят. На кого они были похожи? Боже мой! Двое из них с трудом передвигались, потому что у одного были проблемы с бедром, а у второго — с коленом. Еще один лишился гортани из-за рака. Большинство из них страдали от гипертонии и пили соответствующие лекарства. Поголовно у всех прооперированная простата. Импотенция, признаки одряхления, угрожающий рост политической нетерпимости наряду с угасающим желанием перемен. Некоторые умирали прямо на глазах. Но я видел и проблеск надежды. Я нашел несколько, к сожалению, всего лишь несколько, но тем не менее нашел таких, которым было уже за восемьдесят, они вели себя так, как будто им было всего лишь шестьдесят. Мог ли я надеяться на это?

Мне надо было ответить на добрый десяток вопросов. Отражало ли реальность это новое представление о себе как о старике? Как могли измениться мои отношения с окружающими людьми теперь, когда мои физические изъяны стали вдруг очевидны мне самому? Должен ли я вести себя как-то по-другому, почувствовав себя старее, чем раньше? Смогу я восстановить тот предыдущий образ себя сорокалетнего, или отныне я обречен чувствовать себя на все шестьдесят? Раз уж на то пошло, был ли у меня выбор? Я теперь всегда буду видеть ухудшение, которое несет с собой старость? Хотел ли я этого? Смогу ли я в возрасте восьмидесяти лет видеть себя шестидесятипятилетним? Или я мог чувствовать себя моложе лишь в этом возрасте?

Я не смог полностью восстановить свое представление о себе как о более молодом человеке, чем был на самом деле. В какой-то степени это удалось, но уж точно не в полном объеме. Временами я извлекаю пользу из своего возраста: у меня есть знакомые, которые не обратили бы серьезного внимания на человека, которому всего лишь чуть за сорок.

Я чувствую, что в моем мозгу, хоть он и помещается в черепе человека, который становится похожим на пожилого государственного деятеля, большую часть времени все еще сохраняется гибкость и остроумие сорокалетнего. На самом деле иногда я не без удовольствия подозреваю, что никогда не выходил из двадцатилетнего возраста.

Как бы то ни было, неважно, на сколько лет я выгляжу. Я сохранил способность действовать исходя из своих собственных убеждений, а они у меня твердые.

Я не собираюсь умерять свое настойчивое желание любой ценой сохранить общечеловеческие свободы, которые пока еще у нас имеются; не думаю, что поддамся искушению требовать любой ценой возрождения тех свобод, которые уже исчезли из нашего общества.

Я намереваюсь сохранить в себе интерес к неизвестному. Молодость нужно находить в упорном желании узнавать что-то новое и в настойчивом стремлении что-то понять.

Я буду продолжать питать уважение к ценностям всех религий, проповедуемых человечеством, поскольку я верю, что эти ценности раньше были не такими, какими их представляют сейчас. Я собираюсь оставаться открытым навстречу всем новым формам выражения человеческого духа, где бы я их не обнаружил.

И, наконец, должен признать, что теперь с огромным удовольствием предвкушаю те представления о самом себе, какие у меня появятся тогда, когда календарь подскажет, что мне исполнилось восемьдесят пять!


Глава 39. Данте, Джинджер и Господь Бог (Голос Элис) | PiHKAL | Глава 41. 2С-Т-4 (Голос Шуры)