home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


В глубинах, великих глубинах, и под волнами

Шеннон Макгвайр

Шеннон Макгвайр (род. в 1978 г.) – американская писательница и филкер[50]. В 2010 году она была награждена премией Джона Кэмпбелла на Всемирном научно-фантастическом конвенте. В 2016-м ее новелла Every Heart A Doorway (Каждое сердце – дверь) получила премию Небьюла за лучшую новеллу, она же была удостоена в 2017 году премии Хьюго и премии «Локус». Под псевдонимом Мира Грант опубликовала политический триллер/зомби-сериал Newsflesh, состоящий из книг (2010), Deadline (2011), Blackout (2012, номинировавшаяся в 2013 году на премию Хьюго), и Feedback (2016). В 2013 году Макгвайр рекордным образом пять раз номинировалась на премию Хьюго – дважды как Грант и трижды под собственным именем. Обнаруживает наклонность к бунтарскому образу жизни, приключениям и ядовитым рептилиям. Любит болота, долгие прогулки, в частности по болотам, тварей, живущих в болотах, страшные фильмы, странные звуки, музыкальный театр, телевизор, а еще любит находить пенни на улице. Ведет блог и содержит двух кошек.


Джереми извлек белую мышь из банки столь же легко и непринужденно, как сорвал бы яблоко с ветки – без раздумий или сожалений ухватив сопротивлявшегося и вознегодовавшего грызуна. Мышь однажды даже пискнула гневным тоном, вне сомнения взывая к мелким и незаметным божкам, ведающим защитой лабораторных животных. Не обращая внимания на звук, Джереми взял шприц.

– Я, кажется, не говорю, что тебе нужно немедленно бежать на улицу и бросаться в постель к первому встречному, правда? – проговорил он, продолжая начатый разговор так, словно в левой руке его не находился сопротивляющийся лабораторный образец. Таков Джереми. Он полон сочувствия ко всякой живой твари, однако его умение делить это сочувствие на отсеки потрясает даже меня. Он принадлежит к числу тех людей, которых при надлежащем руководстве можно уговорить на изрядные преступления против прав человека. Однако он знал это свое качество. И потому никто в нашей лаборатории не контролировал свои действия тщательнее Джереми.

– Спасибо тебе, хотя бы потому, что я не намереваюсь предпринимать ничего в этом роде, – ответила я, складывая руки на груди и опираясь спиной о конторку. – А ты, видно, решил довести эту мышь до инфаркта, прежде чем сделаешь ей инъекцию? Спрашиваю из чисто научного любопытства, а не потому, что это отправит к черту всю достоверность наших результатов. Кстати говоря, включаю спойлер, это действительно к черту испортит наши результаты.

– Что? Ох! – Джереми повернулся и посмотрел на страдающую мышь так, словно впервые увидел ее – что, возможно, в известной мере было правдой. До сих пор она как бы представляла для него шумовой фон. А теперь обрела реальность. – Простите, миссис Мышь. Позвольте мне вкатить вам ежедневную порцию канцерогенов, и мы сможем тогда вернуть вас на место.

Игла с ядовитой гадостью скользнула в живот мыши – клыком великого змия, имя которому «Наука», обладающим таким несметным числом поклонников, о котором большинству богов приходилось только мечтать. Мышь пискнула еще раз и умолкла, покоряясь дрожи, сотрясавшей все ее тело. Джереми аккуратно вернул грызуна в его собственную коробку, обращаясь с ним теперь более заботливо, чем когда зверек еще оставался здоровым.

– Еще шесть дней подобного обращения – и можно будет заметить опухоли под кожей, если этот экземпляр проследует тем же путем, что и предыдущие двадцать, – сказал он. – К концу этой недели у нас уже будут конкретные результаты.

– Вызвать рак у лабораторной мыши еще не результат, – возразила я. – Инбридинг исказил их наследственность настолько, что даже обыкновенный чих может вызвать у них эту болезнь. Нам следовало бы заняться животными, над которыми не работали в течение двадцати поколений. Хочешь попасть в заголовки передовиц? Вызови рак у пчел.

– Ты их ненавидишь.

– Да.

– Я не намереваюсь изобретать способ заражения пчел раком только потому, что они не нравятся тебе. У них достаточно своих проблем.

– Коллапс пчелиной семьи представляет собой нечто вроде рака, если считать каждую пчелу в улье функционально исполняющей ту же роль, что и клетка в теле.

На мгновение – на единственное прекрасное мгновение – Джереми как будто бы серьезно задумался над идеей. Я победоносно улыбнулась, надеясь отвлечь его видением облака больных раком пчел, танцующих и умирающих прямо посреди цветов. Возможно, по отношению к пчелам это было несколько жестоко, однако, предлагая мысленный эксперимент, на самом деле я их не убивала, и если Джереми фокусировал свое внимание на науке, зачем ему мучиться тем, что я ни с кем не общаюсь.

Увы, все хорошее длится недолго. Я усвоила это еще маленькой девочкой. Вернувшись в настоящее, Джереми нахмурился.

– Это было некрасиво с твоей стороны.

– Да, – согласилась я. Когда он прав, лучше не спорить. Иначе спор вспыхнет с новой силой и, возможно, займет целый день.

– Тебе надо почаще выходить на улицу. Проводить все свое время в лаборатории – нездоровая привычка.

– Да ну? – Подняв ладонь и загибая пальцы, я произнесла: – Во-первых, сам такой. Во-вторых, принято считать, что последипломники проводят все свое время в лаборатории. В-третьих, если мы не получим результаты до конца месяца, нашу лабораторию передадут Терри, под ее непонятный растительный проект. В-четвертых, все мои гранты заканчиваются в конце семестра, и я обещала своим родным вернуться домой. Так что это мой последний штурм. А со свиданиями можно подождать до тех пор, пока я не защищу докторскую.

Скрестив руки на груди, Джереми хмуро посмотрел на меня. Знакомая мина.

– И вот что. Что это еще за бред… неужели ты собираешься все бросить и отправиться домой к своей дурацкой деревенской семейке? Твои родные не заслуживают тебя.

– Ты можешь называть их какими угодно словами. Однако они остаются моими родными, и мое место среди них.

– Ты и в самом деле намереваешься бросить науку? – Джереми покачал головой. – Не понимаю тебя. То есть по-настоящему не понимаю. Ты блестяще одарена. Ты прекрасна. И ты намереваешься пожертвовать всем и вернуться к этой примитивной жизни – сон, завтрак, обед и ужин с прекрасным видом на Атлантический океан? Неужели, Вайолет? Я знаю, что ты хочешь много большего. Не можешь не хотеть.

– Поверь мне, хочу. – И в самом деле, мне нужно было море, иссиня-черный, великий и безграничный простор. Мне нужна была вода, придонная, глубинная… чистая и прозрачная вода мелководий, под солнцем похожая на стекло. Я хотела ее во всем многообразии. И первым шагом к возвращению к ней были именно сон, завтрак, обед и ужин с прекрасным видом на Атлантический океан, как очаровательно сформулировал Джереми, и личная комната, знающая меня с самого дня рождения.

И мне нужно было только попасть в эту комнату и доказать, что достойна жить в ней. А для этого следовало получить результаты. Я оттолкнулась от конторки.

– Есть хочу. A ты?

– Могу и поесть.

– Отлично. Пошли.


Гарвард осенью бесподобен. Первокурсники в старательно подобранных нарядах бродят, как потерявшиеся ягнята, разыскивая пастуха; половина старшекурсников еще не вылезла из летних пижам, другая половина уже ищет работу и потому разряжена в пух и прах ради ждущих после занятий интервью. И над всеми, за исключением самых богатых и самых осторожных, витает призрак неминуемой платы за обучение, неоплаченных долгов и безумия, приготовленных для нас с того времени, как звезды были утверждены на своем месте.

Мои родные очень богаты и очень предусмотрительны. Я сумела раздобыть достаточно грантов, для того чтобы сделать мой уровень жизни правдоподобным для однокашников и обеспечить меня способностью сопереживать им, однако основные мои расходы всегда оплачивались родными. Наша семья предпочитает иметь в каждом поколении нескольких таких, как я, отважных исследователей, отправляющихся в мир и возвращающихся домой с карманами, полными сокровищ более драгоценных, чем любые жемчужины, – знанием, пониманием и научными методами, позволяющими распространять это понимание дальше.

Джереми шествовал по кампусу, как молодой полубог: прямая спина, волосы треплет ветер. Некоторые из встречных студенточек провожали его жадными взглядами. Большая часть их, ученые старшекурсницы, видели его в коридорах факультета и ставили слишком высоко над собой, чтобы проявлять вожделение, однако ниже профессора, что гарантировало бы ему безопасность. Люди по врожденной сути своей всегда стремятся к высшему, всегда мечтают оказаться на следующей ступеньке лестницы, но при том всегда опасаются протянуть руку слишком далеко и упасть. Если подумать, это странное сочетание отваги и трусости до сих пор служило им удивительно хорошо, заставляя трудиться, при этом не позволяя истребить собственную породу.

Я следовала за Джереми, не вызывая особенного внимания студенческого коллектива. Я не преподавала, я только что закончила курс. После чего засела в лаборатории с ее иглами, мышами и бесконечной чередой диаграмм, графиков и таблиц. Джереми пропал бы без меня. Это знали все в нашем отделении. И он расплачивался со мной, отвлекая на себя внимание людей, которые в противном случае могли бы отвлечь меня от работы. Мы находились в симбиотической связи, подобно рыбе-клоуну и анемону, и всякий раз, когда я задумывалась об этом, в голову мне приходило, что я буду жалеть, когда эта связь завершится.

Находившаяся рядом с кампусом пиццерия, которую мы назвали своей на первом году совместной работы, как всегда была плотно набита телами – учеными и гражданскими. Джереми проложил себе между ними тропу, предоставив мне возможность незаметно пробраться через толпу к круглому столу, располагавшемуся в самой дальней части зала. Несколько наших однокашников уже присутствовали там – Терри, занимавшаяся какой-то невероятной растительностью, Кристина, специализировавшаяся на анализе эпигенетической информации, и Майкл, не знаю, как именно назывался его проект, однако работать ему приходилось с червяками. Джереми рухнул на свободное сиденье. Я проделала то же самое, но с чуть большим изяществом.

Шейкер с пармезаном находился с моей стороны стола. И я прихватила его себе, пока Джереми обменивался пылкими рукопожатиями с нашими так называемыми друзьями. Все мы постоянно конкурировали в борьбе за лабораторное пространство, гранты и кредиты на публикации. Несмотря на то что области наших исследований различались настолько, что можно было бы ожидать, что мы сможем работать, не обращая внимания друг на друга, на деле оказывалось, что мы постоянно оттаптываем друг другу мозоли. И только тот факт, что мы с Джереми проводили общий эксперимент – его опухоли, мой анализ изменений в общественном поведении зараженных мышей, – не позволял нам вцепиться друг другу в глотку, как делали все остальные.

Если быть честной, ситуации во многом помогало то, что на самом деле она меня никоим образом не заботила. Мои однокашники рассчитывали на длительные карьеры в избранных областях знания. Я рассчитывала только на море.

Кристина отпустила мне быструю и дорогостоящую улыбку, демонстрируя результат десятилетних трудов ортодонта.

– Привет, Вайолет, – сказала она. – Как поживают твои маленькие делишки? – Сладкий, как патока, акцент четко указывал на родную ей Миннесоту. Когда мы познакомились, я вообще ничего не могла понять из того, что она говорит. Вот к прибрежным диалектам я привыкла, их нюансы не создавали мне никаких проблем. Но что делать, если гласные растянуты, как штормовое предупреждение, и хлопают, как паруса? К такому варианту я не была готова.

– Мои маленькие делишки в полном порядке, – ответила я. – А как поживают твои маленькие делишки?

Майкл застонал.

– Ты сделала это, – проговорил он осуждающим тоном. – Ты спросила ее. Ты спросила ее с таким выражением на лице. Ты ненавидишь всех нас? И таким образом демонстрируешь нам свою ненависть?

– Я говорила вежливо, – ответила я, едва успев сказать три слова до того, как Кристина приступила к продолжительному и подробному описанию событий сегодняшнего дня. Терри закрыла лицо руками. Майкл уронил голову на стол. Я улыбалась, изображая внимание, хотя на самом деле мне было полностью безразлично, тем временем сворачивая крышку с емкости с пармезаном и высыпая тертый сыр на пол.

Труднее было извлечь из кармана экспериментальную пробирку и пересыпать ее содержимое в емкость из-под сыра, поскольку я не могла допустить, чтобы кто-то заметил движение моих рук. Были такие вещи, которые мои собратья-дипломники принимали без вопросов, как, например, Майкл целую неделю «на удачу» носил одну и ту же гавайскую рубашку, или когда Терри отказалась от всех фруктов и овощей, которые не были выращены согласно джайнистской догме. Замена их любимой приправы на основе тертого сыра смесью моей собственной работы в этот список явно не входила. Будут вопросы.

И мои ответы никому не понравятся.

Кристина еще говорила, когда я закончила возиться с сыром. Склонив голову к плечу, я дождалась момента, когда она набрала воздух в грудь, и с быстротой атакующего угря спросила:

– А не собираемся ли мы заказать пиццу?

Все сразу заговорили. Джереми извлек телефон и начал соображать, сколько порций нам нужно на самом деле и какая начинка оптимальным образом устроит всех. Я, как всегда, потребовала грибы и, воспользовавшись воцарившимся хаосом, вернула сырницу на общий стол. Отсутствия ее никто не заметил. Как всегда. Я целых три года проделывала этот фокус над этими людьми, и никто ни разу не засек меня, что больше свидетельствует об их удивительной эгоцентричности, чем о моей невероятной ловкости рук.

Когда принесли пиццу, все немедленно принялись пудрить ее пармезаном – с таким усердием, словно его вот-вот должны были запретить к употреблению. Поэтому, чтобы не выделяться, я поступила точно так же. Только воспользовалась для этого шейкером, позаимствованным с соседнего столика, под тем предлогом, что дождаться не могу, пока Терри закончит обрабатывать свою пиццу. Она любила сыр в такой степени, что иногда высыпала эту пудру себе на ладонь и ела с руки. Следить за ее дозой было сущим кошмаром, и теперь, когда мы переходили к финальной стадии, я сдалась. Пусть себе ест, сколько хочет. Свои данные я уже получила.

Пицца пахла томатным соусом, чесноком и углем – низ ее почернел благодаря той скорости, с которой в этом заведении выпекали пироги. Я съела достаточно для того, чтобы поддержать общение, а потом, положив недоеденный ломоть, жизнерадостно улыбнулась своим однокашникам, своим коллегам, людям, составлявшим мое последипломное общество. Мы не были друзьями. Мы вообще никогда не могли стать друзьями. Однако на всем белом свете лишь эти люди знали, какой была моя жизнь, после того как я приехала в Гарвард, застенчивая студентка-биологичка из Калифорнийского университета Санта-Круз, чья академическая карьера сперва увела ее далеко-далеко от дома, a потом вернула к нему.

– Я хотела бы попросить всех вас сделать мне одолжение, – проговорила я. Они притихли, глаза наполнило любопытство и подозрение. Я никогда не просила у них никаких одолжений. Это была не моя роль в общественной группе. Это я делала одолжения, бескорыстно распоряжаясь своим временем, своим умом и своим буфетом, когда Терри в очередной раз забывала, что является млекопитающим и неспособна к фотосинтезу, подобно возлюбленным ею растениям.

– Чего же ты хочешь? – поинтересовался Джереми. И, просветлев, добавил: – Неужели ты хочешь назначить кому-то свидание?

– Что? Нет. Э-э-э. Я уже говорила тебе, что свидания меня не интересуют. – Брак меня заинтересовал бы, однако для этого следовало урегулировать определенные вопросы, соблюсти очень конкретные формы. Родители мои простили бы мне сентиментальную необдуманную любовную историю, пока я училась вдали от дома, однако я сама ни за что не простила бы себя. – Всем вам известно, что мои гранты заканчиваются в конце семестра…

Как я и ожидала, все разом заговорили, пытаясь предложить решения, иногда забавные, иногда практичные. Я промолчала. Будет лучше, если я позволю им выговориться, прийти к неизбежному в таком случае молчанию.

Когда они притихли, я проговорила:

– Я тоже буду скучать по вам, однако, если честно, так будет лучше. Опыт всегда значил для меня больше, чем степень. А теперь я хочу кое-чем отдарить вас. Родители хотят, чтобы я приехала домой на весенние каникулы, и они пригласили всех вас приехать вместе со мной. В нашей гостинице места хватит.

Молчание не нарушилось. Всем было известно, что моим родителям принадлежит небольшая гостиничка – ночлег и завтрак – в небольшом приморском городке, в котором я родилась. Расположенная в милях от ближайших селений, укрытая стеной из естественных утесов, она представляла собой идеальное место для семейной жизни. Туристов у нас бывало не слишком много, однако те, кто приезжал к нам на целый сезон, возвращались домой, тоскуя о нашем гостеприимстве, нашей еде и невероятно чистом воздухе. Ну, подчас воздух казался настолько чистым, что звезды даже переставали мигать. Идеальное место, если ты готов к его небольшим… странностям.

Я никогда не стеснялась рассказывать о своем родном доме, однако до сих пор никого не приглашала к себе. И, уж конечно, не целую группу. В глазах моих однокашников угадывался расчет, вновь разразившееся сражение между любопытством и осторожностью. Я взяла свой кусок пиццы и впилась зубами в поджаристую корку, ощущая, как она давит на мои десны и слегка ослабляет боль. Времени у меня не оставалось. Если мои друзья не согласятся на мое предложение, придется найти способ убедить их.

Перспектива эта меня не привлекала. Некоторые эксперименты получаются только тогда, когда крыса по собственной воле заходит в лабиринт, a я никогда не была сторонницей физического принуждения там, где можно просто помахать перед носом у подопытного кусочком сыра.

– Неприятно говорить такое, чтобы не показаться дешевкой, но… твои старики рассчитывают на плату за комнаты? – Щеки Кристины залились краской. – Понимаю, все понимаю. Но дело в том, что все мои деньги уже распределены, и я в самом деле не могу позволить себе поездку на море. Вне зависимости от того, какой привлекательной она ни казалась бы.

– Все расходы оплачены заранее, – ответила я умиротворяющим тоном. – Родители мои небогаты… – Ложь стала легче даваться мне после пребывания в Гарварде. – Однако могут предложить ночлег и завтрак своим гостям, и если им придется готовить, то они без труда накормят и моих друзей. Вам придется только прихватить с собой пиво. Его они не предоставляют своим клиентам. Они просто хотят вас поблагодарить за то, что вы были мне добрыми друзьями, и встретиться с вами, прежде чем мы расстанемся. – Я позволила своему голосу дрогнуть – на самую малость.

Больше ничего и не потребовалось.

– Ох, Вайолет, – проговорила Терри, на глазах которой проступили слезы. – Ну конечно, мы поедем. Будет очень приятно познакомиться с твоими родными.

– Ага, – молвил Джереми. – Будет весело.

– Спасибо, – сказала я. – Спасибо всем вам.

Возможно, веселья и не получится. Но что-то, во всяком случае, из этого выйдет.


Мыши дозревали в своих кюветах, опухоли набухали и прорывали кожу. Выращенные Терри плоды поспевали на лозах, и она скармливала нам их радужную и сладкую мякоть и подобные драгоценным камням семена, дважды более дорогие ей, вырастившей их женщине. Еще она выращивала черные помидоры и фиолетовые, цвета подбитого глаза бобы, и я припрятывала все, что могла, для домашнего сада. Мама будет в восторге, когда черные плоды станут наливаться и темнеть, как вода перед штормом, a мы всегда нуждаемся в чем-то новом к столу. Тем, кто обречен оставаться на суше, уставшим от рыбы, но все еще стремившимся оставаться возле дома, где они могут при необходимости помочь, необходимо разнообразить свой стол.

Предположительно Кристина и Майкл располагали собственными средствами измерения течения времени, каким-то образом использующими генетический дрейф и окукливание червяков, однако они меня не интересовали, и потому я не спрашивала. Заботило меня другое – чтобы они продолжали дважды в месяц встречаться с нами в той пиццерии и посыпали тертым в порошок сыром и без того сырный пирог. Кристина начала слизывать его с пальцев быстрым и инстинктивным жестом, который она, казалось бы, не замечала… Реакция Майкла не выглядела столь очевидной, однако я уже не могла вспомнить, когда в последний раз видела, как он моргает. Судя по моим заметкам, с этого дня прошло больше месяца.

Следуя обязанности, записывала результаты экспериментов над мышами, которые проводила вместе с Джереми, в одну тетрадь, a результаты опытов, которые вела над собственными однокашниками, – в другую. Почерк мой в первой тетради был лучше, вторую заполняли написанные с ошибками слова и чернильные кляксы. Невозможно было найти в себе какой-то энтузиазм в отношении мышей, когда моя подлинная работа близилась к завершению.

Было бы проще всего нанять автобус, чтобы отвезти нас всех домой, однако тогда все машины остались бы в кампусе. Терри не водила, в отличие от Майкла, Кристины и Джереми. Такое количество оставленных без присмотра автомобилей слишком быстро укажет на то, что исчезли мы группой и половина постдипломных биологов не вернулась в университет. Нет. Лучше дать всем по карточке на бензин и сказать, что мои родители не хотят ограничивать их свободу и возможность по собственному желанию исследовать побережье. Малая ложь теперь облегчит большую ложь потом.

Джереми следил за тем, как я укладывала свои вещи в его машину. Выражение на его лице колебалось между любопытством и разочарованием, в итоге перехлестнувшим через край, когда я явилась с третьим чемоданом.

– Но ты же собираешься вернуться после каникул, так? – спросил он. – Насколько я знаю, твое финансирование простирается до конца семестра. Ты достаточно часто рассказывала нам об этом. Мы еще можем совершить прорыв, который обеспечит тебе оплату до завершения образования.

– Я не сдаюсь, Джереми, – ответила я, вталкивая чемодан на заднее сиденье. – Я, как и все, хочу завершить свой проект. Однако, кроме этого, я еще хочу мыслить реально. И если реальный подход требует, чтобы я избавилась от некоторых, не часто нужных мне вещей, я намереваюсь следовать ему. Так что, прости.

– Ну, ладно, – проворчал он с явным неудовольствием. – Просто… Я действительно хочу, чтобы ты завершила свою работу, и ничего более. Ты наделена блестящим научным умом. И ты не должна гнить заживо в каком-то приморском городишке только потому, что у твоих родных не хватает денег, чтобы держать тебя там, где тебе положено быть.

Я давно уже научилась воспринимать наскоки на свое семейство как жалкую попытку сделать мне комплимент. Я не была такой, как все остальные девчонки из приморских городков, деревенщиной, какой ожидали увидеть меня однокашники, и потому они засыпали меня похвалами всякий раз, когда я преодолевала свои недостатки. Это было оскорбительно. Это было оскорбительно и жестоко, и долгое время только этого хватало для того, чтобы не позволять моим чувствам препятствовать течению моей работы. Однако они имели это в виду – все это – в самом благопристойном, наименее оскорбительном из возможных вариантов.

Мы так горды тобой за то, что ты лучше людей, которые родили тебя, вырастили и любили в мере, достаточной для того, чтобы послать тебя в мир, хотя они вполне могли бы оставить тебя дома – ради твоего собственного же блага.

Мы так восхищены тем, что ты сумела вырасти обладательницей внимательного ума, а также способной завязывать шнурки на собственных ботинках, учитывая все трудности, которые тебе пришлось превзойти.

Мы настолько потрясены тем, что ты научилась правильно говорить и одеваться, ибо тебе положено быть пустоголовой полураздетой пещерной девицей.

Я улыбнулась Джереми, показав ему свои природные, чуть неровные зубы. Уже несколько недель они чуть наклонялись, и каждый раз, выходя из дома, я немного вправляла их на прежнее место. Все признаки были на месте – для тех, кто умеет замечать их; для тех, кто не списал их в разряд преданий и сказок, которые лучше забыть, а еще лучше – оставить приморской деревенщине.

– Обещаю тебе, что не слиняю, куда бы меня ни занесло, – сказала я. – А ты собрался и уже готов ехать?

– Только тебя и жду.

– Тогда поехали. Я хочу оказаться там раньше всех остальных; последнее, что нам нужно, – так это искать их в городе, потому что им надоело ждать.

Джереми расхохотался. Во все горло, как будто ничего более смешного от меня не слышал. Ненависть вскипела в моей груди, на удивление жгучая, если учесть, сколько времени я потратила на борьбу с ней, на попытки смирить ее.

– Ну, едва ли они смогут заблудиться среди пары домов, – проговорил он.

Я пожала плечами, ощущая плавное движение мышц под кожей. Время мое кончалось. Однако вскоре все время в мире окажется в моем распоряжении. В этом не было противоречия. Разве что если смотреть на проблему извне.

А мне оставалось смотреть на нее извне очень недолго.

– Ты удивишься, – проговорила я. – Иннсмут умеет незаметно подкрадываться к гостям.

Было такое время, когда Иннсмут являлся городком уединенным, малоизвестным, даже запретным, отгороженным от не знающих устали, завидущих рук и глаз людей очертаниями нашей земли, охватившей наши пещеры и бухты заботливой родительской рукой, защищая и укрывая нас. Однако города росли, и дороги грибницей распространялись во все стороны, выискивая наиболее слабые места. Они охватили весь Массачусетс, соединяя его с континентом и вливая в него одновременно отраву. Мои родители любили вспоминать времена, когда путь от «цивилизации» до нашей двери был не близок.

Сейчас Джереми потратил на дорогу девяносто минут. Можно было бы управиться и за час, если бы не движение. Из Бостона всегда кто-то едет, город этот привлекает автомобили, как пролитое варенье муравьев.

– Так ты именно поэтому никогда не ездила навещать своих родных? – поинтересовался он, когда нас в пятый раз подрезала очередная задница в «Лексусе».

– Это была одна из причин, – согласилась я, стараясь изгладить из голоса приятные мечты об убийстве. После правильной последовательности надрезов зад в «Лексусе» раскрылся бы, словно цветок небывалой красы. Впрочем, самое прекрасное заключалось в том, что тип этот навсегда лишился бы возможности подрезать кого бы то ни было на шоссе. У прекрасного есть более выгодные перспективы, чем сидеть за баранкой.

А потом дорога в последний раз повернула, и перед нами во всей своей сапфировой красе развернулась Атлантика, вытеснив мысли об убийстве из моей головы. Я не могла больше думать ни о чем, кроме моря, ибо оно, прекрасное само по себе, не нуждалось ни в ножах, ни в кровопролитиях.

– Вау, – выдохнул Джереми, и я впервые полностью согласилась с ним в отношении предмета, не помеченного отравленным поцелуем его великой богини Науки.

Мы катили в Иннсмут по извилистой дороге, не прекращая играть в прятки с берегом. Взгляду нашему то и дело мешали рощи деревьев, не позволявшие видеть, как волны разбиваются о скалы. Многие из этих деревьев посадили мои предки, планировавшие этот участок дороги столь же старательно, как мы с Джереми придумывали лабиринты, предназначенные для того, чтобы мыши имели свои развлечения и были счастливы. Люди бывают счастливы, когда могут видеть море – только не в натуральную величину. Увидев же больше, они начинают понимать, a когда поймут…

Существуют такие реальности, для понимания которых человеческий разум не предназначен, такие давления, которых он не может выдерживать. Знание подобно морю. Нырни слишком глубоко, и оно своей сокрушительной тяжестью раздавит тебя.

– Вау, – снова промолвил Джереми, когда дорога выровнялась и мы въехали в город, мимо старомодных домов и чугунных уличных фонарей, украшавших каждый угол. Мы словно въезжали в прошлое, в век, скончавшийся сотню лет назад и погребенный тогда же. Теперь он уже не скрывал удивления, вертясь на своем месте, чтобы заглянуть в витрины магазинов и получше рассмотреть элегантные архитектурные детали. – А ты уверена в том, что люди действительно живут здесь? Это, случайно, не подобие Диснейленда, устроенное ради туристов?

– Добро пожаловать в Иннсмут, – возвестила я. – Основанный в 1612 году поселенцами, желавшими обрести мирный уголок, где они могли бы жить в мире и покое и воспитывать своих детей, следуя собственным традициям, не опасаясь внешних влияний. В отличие от многих соседних прибрежных городков, здесь никогда не было повторного заселения. Мы живем и работаем на этом берегу четыре сотни лет.

Джереми оторвался от созерцания города на срок, достаточный для того, чтобы бросить на меня косой вопросительный взгляд.

– Бостон был основан в 1620-м, – проговорил он. – Ваш город не может быть старше Бостона.

– Пока что этого нашему городу никто не говорил, – возразила я. – Ты можешь найти его историю и устав корпорации в городской ратуше, если захочешь.

– Должно быть, это объясняет твое произношение.

Я заморгала.

– Прошу прощения?

– Ну… – Джереми снял руку с руля и взмахнул ею, очертив все окрестности. – Ты всегда говорила, что родом из Массачусетса, однако я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил с таким же акцентом, как ты. Я думал, что в детстве ты занималась с логопедом… ну что-то вроде того. Но если этот город действительно старше Бостона, вполне понятно, что ты могла вырасти в среде людей, говорящих с другим региональным акцентом. Ну, как если здесь реализован чей-то постдипломный проект. Не сомневаюсь, что у вас здесь имеют место лингвистические причуды, настолько связанные с местной средой, что их больше никто не замечает.

O нет, мы замечали их. Замечали и тратили внушительную часть собственного времени на то, чтобы избавиться от них, в том случае, когда намеревались выбраться за городскую черту, потому что у здешних людей есть свои странности, и нам разрешали покидать город только на то короткое время, когда мы оставались нормальными. Такое вот милое, вздорное и нелепое слово.

Ничего этого я ему не сказала. И только указала на поворот, который ведет с главной улицы к дому моей семьи, и сказала:

– Нам сюда.

Джереми послушно свернул, несколько разочарованный тем, что Иннсмут остался позади.

– Я думал, что мы остановимся в городе.

– В техническом смысле, да. Городская черта охватывает шесть миль побережья. Тот, кто захотел бы продать здешний дом, сделался бы миллионером.

Семьи людей, живущие в наших домах; дети людей, играющие на наших пляжах, не подозревают о том, что дремлет и мирно спит всего в нескольких фатомах от берега – чарующая своим обаянием разновидность мира, которой нельзя позволить осуществиться. Последствия воздействия нескольких ярких лопаток и ведерок окажутся слишком ужасными, чтобы их можно было выразить словами.

Я откинулась на спинку сиденья, все еще улыбаясь, все еще разговаривая.

– В нашем городе три небольшие гостинички по типу ночлег и ужин. Считается, что лучшая из них принадлежит моим родителям. Самый лучший вид из окон, безусловно, у нас. Но ты скоро сам все увидишь. Нам прямо. Мы уже почти приехали. Мы уже почти дома.

Джереми промолчал, ощущая на глубинном, свойственном, наверное, еще приматам уровне психики, что сказать ему нечего. Дорога под нами извивалась, словно тело огромного угря, словно щупальце, протянувшееся из моря в мир, дабы забрать из него нужное, наконец мы объехали последний поворот, и вот он, прекрасный и серый на фоне неба. Мой дом.

Я сразу же почувствовала облегчение, настолько глубокое, что мышцы мои расслабились до самых костей. Я вернулась. Наконец-то, после долгих лет ожидания, посылок из дома и негромких отказов, я вернулась туда, где мне положено быть.

– Ни фига себе, – молвил Джереми. – А Дракула у вас тоже квартирует?

– Только в летние каникулы и при этом дает хорошие чаевые, – бодрым тоном проговорила я.

– Нет, ну надо же.

В обычных условиях я немедленно укорила бы его неумением точнее выразить собственные впечатления. Как ученый он всегда гордился своей способностью найти точное слово для описания любой ситуации. Тем не менее я должна была признать, что впечатление, которое произвел на него мой родительский дом, которого я не видала столько лет, было для меня очень приятным. Все мы понимали, что если я вернусь, то уже не уеду назад. Любовь к морю одолеет меня.

Она уже одолевала.

– «Пристань Карвера», – проговорила я, глотая внезапно появившийся комок в горле и надеясь на то, что Джереми не заметит его. – Дом построен в 1625 году после того, как первоначальный погиб в пожаре, вызванном пламенем свечи. Мои предки хотели подчеркнуть, что мы умираем не в огне, но только в воде, и отказываемся бояться ее.

Джереми молчал. Он даже не попытался поддразнить меня тем, что наш дом имеет имя. Он действительно был потрясен.

Большинство подобных пансионатов Новой Англии представляют собой сооружения милые и привлекательные, вполне пригодные для того, чтобы красоваться на обложках тонких брошюр, продающихся на местных автостанциях и в аэропортах. Однако «Пристань Карвера» не такова. Наш фамильный особняк представлял собой славное четырехэтажное чудище, построенное на самом краю утеса, так что любая подвижка тектонических плит обрушит нас вниз с обрыва – вниз, вниз и вниз, под волны, где всякий, кому суждено увидеть наше падение, решит, что мы нашли свою могилу в воде. Дерево выбелили ветер и морская соль, колониальный стиль разнообразило викторианское влияние. Такой дом просто обязан был оказаться предметом диссертаций, сочиненных изумленными историками. Он рос естественным образом под руками и молотками поколений; он видел возвышение нации. A мы тем временем сдавали по пятьдесят долларов за ночь комнаты туристам, по глупости или благодаря удаче свернувшим не там, где надо, и попавшим на ночлег в Иннсмут.

Джереми неторопливо вел машину вниз по склону невысокого холма, отделявшего нас от дома. Левую сторону дома охватывал небольшой мощеный участок. Там уже находились три автомобиля, все более чем двадцатилетнего возраста, борта которых покрыли ржавчиной соль и ветер. Увидев их, я наморщила нос. Время требовало открыть гараж и выкатить из него что-нибудь поновее. Осторожность осторожностью, однако лучше пользоваться машиной, способной ездить. Она не так привлекает внимание окружающих, как едва способный передвигаться хлам.

Джереми поставил свой сверкавший серебристым блеском гибридный автомобиль на благополучном расстоянии от других машин – словно мимо китов серой тенью скользнула акула, – и я смутно осознала, что стыжусь предпочтений моих родных. Мне было стыдно за эту ржавчину, эту соль, эту гниль тех вещей, которые я считала естественными и правильными, когда была ребенком, росшим вблизи моря. Я провела в миру слишком много времени. Это было необходимо для моей работы, и я не сожалела о том, что делала то, что от меня требовалось, – я просто не могла сожалеть об этом, тем более что мир тогда был столь просторен, и сухопутная область его столь опасна и привлекательна – но я пробыла вовне слишком долго. Пора было мне, и давно пора, возвращаться домой.

– Доставай чемодан, – распорядилась я. – А я пока схожу за багажной тележкой. – И, не давая ему времени на обсуждение или возражение, ногой открыла входную дверь и бросилась на кухню. Шторы были спущены, однако я знала, что за нами кто-нибудь да следит. В нашем доме всегда следили. Следили также и в школе, однако там они пытались изобразить, что не следят, что уединение – такая вещь, которая может существовать на Земле, хотя каждый, кто располагал хотя бы каплей разума, сказал бы, что это ложь.

Дверь оказалась незапертой. Я влетела внутрь, и за ней оказалась моя старшая сестра, по-прежнему более высокая, чем я, по-прежнему прямая и плосколицая – бедняжка, быть такой взрослой и все еще находиться здесь, – a когда она отступила в сторону, за ней оказалась моя мать, невысокая, сгорбленная, улыбающаяся преображенной морем улыбкой, я бросилась к ней на шею и наконец, наконец-то по-настоящему оказалась дома.


К тому времени, когда я закончила здороваться со своими родными, на парковке обнаружились еще две машины. Взяв сестру и тележку для багажа, я отправилась навстречу гостям.

Кристина вытягивалась с водительского сиденья своего автомобиля – высоким иноземным цветком, пытающимся решить, стоит ли процветать в этой местности. Она улыбнулась навстречу нам вежливой, принятой на Среднем Западе образцовой улыбкой.

– Вайолет, – обратилась она ко мне. – А я уже боялась, что ты бросила нас и сбежала. Кто это?

– Я – мать Вайолет, – ответила сестра, обжигая мое сердце горечью за нее и за мир, рядом с которым нам приходится жить. С обаятельной улыбкой она шагнула навстречу Кристине, протягивая руку для приветствия. – А вы, должно быть, Кристина. Я много слышала о вас, однако должна признаться: Вайолет никогда не говорила нам, что вы настолько очаровательны.

– Ох, – не стала спорить Кристина, с улыбкой тряхнув головой. – Очень приятно познакомиться с вами, миссис Карвер. Ваш дом просто вау. Это действительно нечто.

– О, вы пока еще не видели его внутри, – сказала моя сестра, рассмеявшись, и смеяться она не перестала, пока остальные мои однокашники выбирались из своих автомобилей и грузили свой багаж на тележку. Звук этот своей очевидной простотой отвлечет их, знала я. Они не станут вглядываться в ее холодные расчетливые глаза, не станут рассматривать колышущиеся шторы за ее спиной, скрывавшие наших любопытствовавших родителей и братьев с сестрами.

Дверь отворилась. Двое наших братьев, оба мои ровесники, вышли, чтобы помочь с багажом. Переговаривавшиеся, взволнованные, ничего не подозревавшие гости следом за мной направились внутрь, дабы начать свой приморский отдых. Избавиться от проблем, избавиться от горестей, избавиться от реального мира – избавиться от всего, кроме моря, от которого не убежишь после того, как волны заметили твое присутствие. Когда море осознает тебя, остается только выживать, на что способны немногие.

Несмотря на то что весна часто бывала у нас «горячим» сезоном, родители мои на предстоящий месяц не взяли никаких постояльцев, и все комнаты были открыты. Кристина и Джереми предпочли виды на море, в то время как Терри и Майкл удовлетворились крутыми утесами позади городка. Никто из них не жаловался, по крайней мере, в моем присутствии, и я была благодарна им за это. Все они получат возможность слышать море, ощущать его запах, однако последняя стадия моего исследования требовала, чтобы двое из них не могли видеть его.

– Ох, Вайолет, как здесь прекрасно, – проговорила Терри, с жадностью вглядываясь из своего окна на поросшие деревьями холмы. Их в основном занимал девственный лес. Рубить деревья, защищавшие нас от чуждых глаз, было незачем, и, оставаясь дома в одиночестве, мы поддерживали в нем граничащую с холодом прохладу. Оставим тропики тем, кому не суждено спуститься в безжалостные глубины. Тепло – это роскошь, и роскошь эта дарована обитателям суши, так что лучше не привыкать к тому, что не может оставаться с тобой.

– Я никогда не задумывалась об этом, – ответила я. Мое собственное окно, конечно, было обращено к воде. Никто из знакомых мне жителей Иннсмута по собственной воле не отворачивался от волн. И все же она казалась настолько счастливой… Подойдя поближе к ней, я указала на далекую скалу. – Когда-то там тоже был дом. Он сгорел в грозу. Огонь так и не перекинулся на лес, и, поскольку хозяевам сгоревшего дома принадлежал и весь окружавший его лесной участок, никто так и не попытался построиться на этом месте.

– Я словно бы оказалась в прошлом. – Терри покачала головой. – И как случилось, что среди вас нет специалистов по охране окружающей среды?

– Они по большей части находятся в море, у Чертова рифа, изучают биологию моря.

Терри повернулась, посмотрев на меня круглыми глазами.

– То есть Чертов риф здесь совсем рядом?

Я кивнула. «Случайно» произведенная правительством в 1928 году бомбардировка Чертова рифа до сих пор поминалась в курсах природоведения как пример разрушения ареала и гибели нескольких потенциально существовавших там, но так и оставшихся неоткрытыми видов – многие виды пойманных там рыб относились к уникальным, неизвестным науке. И пример этот служил объяснением необходимости увеличения числа заповедников и заказников. Доступ на Чертов риф был закрыт на несколько десятилетий. Корабли людей патрулировали воды; ученые люди изучали и каталогизировали пойманных рыб, приходя в восторг от каждой новой находки и пребывая в блаженном неведении в отношении того, что можно найти там, нырнув поглубже.

Иногда кто-нибудь из них это делал. Только заканчивались подобные попытки весьма печально, и коллеги смельчаков получали новое основание уважать море.

– Конечно, нам нельзя сплавать на лодке на самый риф, однако поближе подплыть к нему мы можем, – сказала я. – Скажем, через несколько дней, и ты увидишь тогда эти скалы, выглядывающие из воды.

Терри бодро улыбнулась.

– Мне бы хотелось увидеть их.

– Тогда посмотрим, что можно сделать, – проговорила я. – Обед через час. Рыбный суп. Надеюсь, ты голодна?

– Умираю от голода, – ответила она.

Выходя из комнаты в коридор, я ощущала легкое чувство вины. Никто из моих друзей не вызывался участвовать в моем эксперименте. Они считали, что их ждет прекрасный отдых, после которого они вернутся к прежней жизни – загорелыми и обогащенными новыми впечатлениями. Они не понимали, что их ждет.

С другой стороны – и мыши тоже не напрашивались в добровольцы. И никто из моих друзей при необходимости не стал бы колебаться, прежде чем взять шприц.


Мама, возможно, и была задета тем, что ее отправили на кухню, в то время как Пэнси исполняла обязанности хозяйки, однако свою роль знала до тонкостей; суп был густой и наваристый, в нем плавала сметана, a запах снотворных, исходивший от тарелок моих друзей, был настолько силен, что оставалось только удивляться, почему они не заметили его. Один за другим они отправляли ложку в рот, глотали, изумлялись и теряли сознание. Первой отключилась Кристина, за ней тут же последовал Майкл, к которому немедленно присоединилась Терри, просто повалившаяся вперед и уже посапывавшая.

Джереми сдался последним. Он замер, не донеся ложку до тарелки, посмотрел на меня с глубоким недоумением и обидой и проговорил уже заплетающимся языком, отказывающимся повиноваться ему:

– Вайолет, шт… ты сделала?

Я промолчала. Просто поглядела многозначительно на него и дождалась мгновения, когда лоб его стукнул об стол рядом с тарелкой. Выпавшая из его руки ложка отлетела в сторону и звякнула об основание супницы. Те из нас, кто присоединился к моим друзьям за обедом, – мои братья, сестрица Пэнси и несколько хороших знакомых из города, которых пригласили для того, чтобы они придали нашему собранию реалистичный облик, – на несколько секунд застыли в молчании. Наконец я извлекла свой телефон, включенный в качестве секундомера, который я запустила после подачи супа.

– Тридцать семь секунд, – проговорила я. – Они пробудут без чувств, по меньшей мере, час. Комнаты для них уже приготовлены?

– Приготовлены, – отозвалась мать из-за моей спины, голосом, полным противотечений и приливного тока. Я повернулась к ней. Она стояла в дверях, редеющие волосы липли к ставшему плоским черепу, она была настолько ужасна для человека, что взрослые мужчины кричали бы от ужаса при виде нее, и настолько прекрасна для моего взгляда, что дыхание мое перехватило. – Все сделано так, как ты просила. А теперь я должна задать тебе вопрос, моя самоуверенная и рисковая девица. Ты уверена? Ты и в самом деле считаешь, что у тебя получится?

Я торжественно кивнула.

– Уверена, – голос ее звучал глухо, словно бы она говорила сквозь густой слой ила. Иннсмутский акцент полностью овладел ее речью. Под водой голос ее прозвучал бы звоном колокольчика, чистым, певучим, наделенным всем совершенством, которое возможно вне этого грязного воздуха. Она почти завершила свое преображение.

Мать с сомнением посмотрела на меня. Как и родственники и знакомые. Не смущаясь, я продолжила:

– Начиная этот эксперимент, я рассказывала вам о том, что из него следует. Дагон…

– Только не начинай заново, – буркнул мой старший брат. Половина его зубов уже превратилась в похожие на иглы рыболовные крючки, необходимые для ловли глубоководных морских созданий. Они с моей матерью, кровь которой не была настолько чистой, как у моего отца, как бы соревновались между собой. Отец ушел в город под Чертовым рифом еще до того, как я поступила в Гарвард… я училась тогда в Санта-Крузе. И именно это – различие между моей матерью, моим братом и моей бедной, почти человекоподобной сестрой – заставляло их так нуждаться во мне.

Посмотрев на брата, я не дрогнула.

– Дагон выбрал меня не без причины. Он будет гордиться мной. Все вы будете гордиться мной.

– А если не справишься? – В голосе его звучал открытый всем вызов.

– Тогда окажется, что я проиграла, и мне придется держать ответ перед Ним, когда я спущусь под воду, – ответила я. – Моя попытка не будет стоить нам ничего, кроме времени, и если уж мы не способны выделить на нее толику времени, кто тогда сможет?

Мои однокашники еще спали. По подбородку Кристины стекала струйка слюны. Я внимательно посмотрела на них, стараясь запомнить именно такими, какими они были в этот момент. Облик их скоро изменится.

– К тому же, – добавила я, – если меня ждет неудача, на вкус они окажутся не хуже всех остальных. А теперь помогите мне поднять их наверх.

Проснулись только Кристина и Майкл. Еще один контрольный фактор в и без того сложном эксперименте. Джереми находился в отключке благодаря дополнительной порции снотворного, помещенной ему за щеку. Я сидела возле постели Терри, делая пометки в своем журнале, когда она дернулась в наручниках, приковывавших ее к постели. Небольшое движение, однако, заставило цепь звякнуть о раму кровати. Вовремя посмотрев на нее, я заметила, как она открыла глаза и сонным взглядом посмотрела в моем направлении.

– Вайолет? – спросила она хрипловатым со сна голосом. – Неужели я уснула?

Она попыталась сесть, однако наручники удержали ее на месте. В глазах ее вспыхнула паника, прогоняя последние остатки сна.

– Вайолет? – На сей раз в моем имени прозвучала пронзительная нота. Терри еще не полностью поняла, что здесь происходит. Теперь она дернула наручники так сильно, что заставила дрогнуть раму кровати, и натянула трубку капельницы, подсоединенной к внутренней стороне ее левого локтя. Расслабившись, она посмотрела на иглу так, как будто никогда не видела ничего похожего.

– Существует отличный шанс на то, что твоя прапрабабушка была родом из Иннсмута, – спокойно проговорила я, заглядывая снова в свой журнал. – Ты не знала этого? Наверное, нет, раз не узнала имя нашего города. До своей кончины она родила двоих детей. После этого твой прапрадед вступил во второй брак и имел троих детей от второй жены, которая всегда называла всех пятерых своими собственными. Насколько я понимаю, повторные браки не были тогда в обыкновении, что кажется достаточно странным, учитывая общую смертность в те времена. Трудно быть абсолютно уверенной в отношении того, кто от какой женщины происходит, однако я на девяносто процентов уверена в том, что ты происходишь от первой жены своего прапрадеда. Но скоро мы будем точно знать это.

– Вайолет, это не смешно.

Я посмотрела на нее.

– Никто здесь и не думает шутить. Я объясняю тебе, почему ты оказалась здесь.

Терри уставилась на меня.

– Что?

– Ты находишься здесь, потому что существует хороший шанс на то, что ты происходишь от первой жены своего прапрадеда, – повторила я. – Она была слабой. И даже не начала обнаруживать иннсмутские черты к моменту смерти. Наверное, поэтому и ее дети никогда не обнаруживали их – или, если это было не так, сведения до нас не дошли. Однако по меньшей мере один из них дожил до зрелости. Простой расчет. У твоего прапрадеда было пятеро детей от двух женщин, и четверо из них имели собственных детей. И если ты на самом деле происходишь от иннсмутской женщины, мы узнаем это через несколько дней.

Лицо ее исказил неподдельный страх.

– Несколько… несколько дней? Вайолет, я должна вернуться в университет. Ты не можешь удерживать меня здесь. Остальные заметят мое исчезновение.

– Остальные в данный момент замечают только собственные трудности, – заметила я. – Кристина без перерыва визжит уже два часа. А Майкл все время хохочет.

– Ты обезумела, – голос ее превратился в шепот. – А где Джереми?

– Пока еще спит. Но я намереваюсь скоро разбудить его. – Я попыталась говорить успокоительным тоном. – По правде сказать, я не стала бы волноваться на твоем месте. Тебе будет удобно. Пока ты спала, мы ввели в твою вену катетер, поэтому тебя не ждут никакие трудности, никакая грязь, a через несколько дней мы будем знать все, что нам нужно.

– Ты не можешь…

– Как человек науки, – ответила я. – Именно это я как раз могу сделать.

Она уже кричала на меня, когда я встала и аккуратно прикрыла за собой дверь, оставив за нею всякие крики. Звукоизоляция имеет множество плюсов. Проверив в последний раз свой журнал, чтобы убедиться в том, что у меня есть все необходимые записи, я направилась по коридору в сторону комнаты Джереми, заставив свое лицо принять нейтральное выражение. Он так и не поймет, насколько просто ему было работать с мышами. Мыши не умеют говорить, не способны спросить, почему ты так обходишься с ними… или сообразить, что они попали в контрольную группу.

Все четверо членов моей крохотной «общественной группы» в течение полутора лет употребляли в порошке экстракт очищенной плазмы моей крови, смешанный с различными биогенными компонентами. Я контролировала дозы, даты, все остальное и следила за всеми ними, ожидая признаки начала трансформации. Двое из них подтвердили иннсмутское происхождение, однако и без того хилая и ослабленная наследственность не позволяла им слышать призыв Дагона без посторонней помощи. Двое остальных были людьми, столь же обыкновенными и недолговечными, как и все прочие. Всем четверым будет сказано, что они родом из Иннсмута. Всем будет рекомендовано прислушиваться к голосу Дагона, нашептывавшему им через мою кровь, которая теперь капля за каплей, чистой, идеальной вливалась в их жилы из капельниц.

Двое могли видеть море; двое видели только землю. В каждой паре один был родом из Иннсмута; другой – нет. Ибо, сколько бы времени это ни потребовало, они будут есть одно и то же, будут пить одно и то же, испытывать одни и те же физические стимулы, и тогда…

Тогда мы увидим то, что увидим.

Я осторожно вошла в комнату Джереми, села и снова открыла свой журнал, перечитывая сегодняшние записи. Было несложно погрузиться в них, позволяя простым экспериментальным фактам затмить все прочее, что окружало меня. Труднее было продолжать дело. Труднее, чем думала я когда-то, когда впервые села за стол и объяснила родителям, что я хочу сделать, как я мечтаю отправиться к чужакам, чтобы найти среди них утраченную родню, пропавших кузенов, о существовании которых нам было известно всегда и которые влачили свои дни вдали от песни моря. Я пришла к ним с голосом Дагона в сердце и с великим богом Науки в руках и, когда родители отпустили меня, обещала им, что мир людей не изменит, что он никогда не сможет преобразить меня. Я – дочь Иннсмута, возлюбленная Дагона, обрученная с морем. И таким ничтожным и примитивным объектам, как общество нескольких людей, этого не изменить.

Тогда я была молодой. Была дурой, не подозревавшей, что вполне разумный исследователь может полюбить свое лабораторное животное, нарушив течение эксперимента и поставив под угрозу годы работы для того, чтобы спасти существо, жизнь которого столь же мимолетна, как чих. Я считала свою нравственность абсолютной и неприступной и, конечно, не ожидала обнаружить в себе жалость к этим людям.

Однако места для жалости не могло быть. Двоим из них почти наверняка предстояло умереть. Моей контрольной группе. Я была бы более довольна собой, если бы мне удалось найти больше четырех подопытных экземпляров, однако следовало соблюдать и численное равенство групп, a найти даже двоих утраченных кузенов в таком месте, где я могла бы заручиться их доверием, было еще тем испытанием. Я просмотрела сотни генеалогий и семейных архивов, указавших в итоге на Гарвард, исключая из рассмотрения университеты, в которых обнаруживался только один уроженец Иннсмута, а также те, в которых потенциальные кузены были слишком молоды, или слишком великовозрастны, или же занимались такими дисциплинами, в которых я не смогла бы проявить себя. Единственную реальную перспективу предлагал Гарвард, и мне потребовались годы для того, чтобы втереться в доверие к этим четверым.

И если примененные мной средства не оказались более эффективными, чем имели на то право, пара лишенных иннсмутской крови должна была покинуть нас очень скоро. Что же касается двоих, имеющих наследственное право на здешние берега…

У них еще оставался шанс.

Джереми едва слышно простонал. Я посмотрела на него и улыбнулась.


– Вайолет? Что случилось? – Сестра с осуждением посмотрела на меня, бледную и трясущуюся, застывшую в проеме кухонной двери. Я молча подняла руку, показывая то, что лежало у меня на ладони. Два человеческих резца, белых, совершенно здоровых и с красными кончиками.

Глаза ее округлились.

– У тебя начали выпадать зубы? – спросила она, разглядывая мое лицо, мои волосы, разыскивая в них признаки ускорения перехода.

Я покачала головой.

– Зубы у меня шатаются уже несколько недель, однако я считаю, что это происходит из-за иммунной реакции, начавшейся, когда я начала брать свою кровь. Они перестали шататься, когда я стала забирать кровь у других членов семьи. – Лишенные эмоциональной окраски слова легко сходили с языка. Если бы только все происходило с такой легкостью. – Это зубы Терри. Девушки из комнаты, которая обращена окнами к лесу.

Как же она кричала, когда у нее начали выпадать зубы, когда волосы клочьями полезли с головы. Как она сопротивлялась, как брыкалась, как изо всех сил старалась бороться с тем, что происходило с ней. Сопротивление могло бы показаться мне впечатляющим, если бы не было настолько страшным. Она могла поранить себя, a пока мы не испытывали уверенности в том, что она находится уже в стадии перехода, я не хотела рисковать этим. Снотворное было бы лучшим вариантом. Возможно, даже единственным. Однако его применения следовало избегать, пока это оставалось возможным.

– Не означает ли это, что процесс уже пошел? – Сестра даже не попыталась скрыть прозвучавшее в голосе волнение. Если у меня получится – если я сумею пробудить дремлющие с вечным терпением в каждом из нас семена Дагона – то и она сможет последовать за отцом в город за Чертовым рифом на десятилетия раньше, чем это может позволить ее жидкая кровь.

Я не могла осуждать ее за волнение. Но и не могла разделять его. Сейчас, когда смерть Кристины была еще так свежа в моей памяти. Она также потеряла все свои зубы, и пальцы ее скрючились, когда кости пытались переделать себя, следуя биологическим императивам, чуждым для ее слишком уж человеческой плоти. И вкус ее плоти все еще оставался человеческим – когда мы избавлялись от ее тела, следуя лучшим и самым традиционным из доступных нам методик. Я скармливала ее по чайной ложечке за раз оставшимся в живых однокашникам. Они узнают об этом, только если выживут. A если выживут, жизнь одной человеческой женщины потеряет для них всякое значение.

– Не знаю, – проговорила я бесстрастным тоном. – Все они изменяются. Все они… становятся чем-то большим. Однако никто из них не изменяется с постоянной скоростью. Сегодня утром Майкл перестал дышать. Мне пришлось присоединить его к аппарату искусственного дыхания. – Кроме того, кости его сделались мягкими, похожими на хрящи под моими руками, такими же податливыми и гнущимися, что я даже побоялась раздавить его крестец. – Они могут выжить. Могут и все умереть.

Терри теряла зубы. Джереми полностью облысел, на глазах его появились мигательные перепонки, закрывавшиеся за секунду до движения века. Скелет Майкла размягчился, радужные оболочки его глаз приняли ровный медный оттенок, более напоминавший металл, чем плоть. Все они изменялись. Все они изменились.

Мы настолько удалились от точки невозврата, что ее уже не было видать даже в самый ясный день.

Представители властей побывали в доме несколько недель назад. Я укрылась наверху, пока они на кухне разговаривали с сестрой, расспрашивая ее о том, не заметила ли она чего-нибудь плохого с машиной, когда я вместе с друзьями выехала обратно в Бостон. Она все качала головой и вполне убедительно рыдала, расспрашивая их о том, мертва ли я или просто пропала без вести. Ну а потом, как бы невзначай добавила, что мы планировали прокатиться вдоль побережья, прежде чем направляться обратно в университет.

Сюжет о том, как наши автомобили извлекали из вод Атлантики, показали по всем новостным программам через два дня. Тела, естественно, найдены не были, однако кровь присутствовала, и стекла машин оказались разбиты. По изображениям на экране без всякого труда можно было заключить, что течения вырвали наши тела из машин и унесли в неведомые бездны, откуда возврата нет.

Это утверждение, во всяком случае отчасти, оспаривать не приходилось. Никому из моих подопытных экземпляров более не суждено было показываться в мире людей, что же касается меня самой… Время моего пребывания за пределами Иннсмута подошло к концу. Я останусь здесь, пока не настанет пора моего собственного возвращения, и тогда с радостью погружусь в глубины и абиссопелагиальную тьму под Чертовым рифом, где буду парить и грезить вместе с Дагоном, пока ложные идолы и служение Науке не отпадут от меня – как более не нужные, как совершенно излишние.

Сестра серьезными глазами посмотрела на меня.

– И все-таки ты считаешь, что у тебя получится?

– Не знаю. – Я посмотрела на лежавшие на моей ладони зубы. – Честно тебе говорю.


Они провели взаперти в своих комнатах почти месяц, когда Джереми удивил меня. Я отперла дверь, широко распахнула ее и заметила, что постель его пуста, а окно настежь открыто. На какой-то момент я застыла, пытаясь осознать увиденное. Миска с его завтраком выпала из моих внезапно онемевших пальцев.

– Джереми? – выдохнула я. А потом рванулась к постели и откинула одеяло, словно бы он мог укрыться между ним и простыней. – Джереми!

Я так и не услышала, как он зашел мне за спину. Я находилась в полнейшем недоумении, когда кресло ударило меня по спине, бросив вперед. Он ударил меня второй раз, уже сильнее, потом повернулся и бросился наутек по коридору.

Люди – крепкая и гибкая, пусть и смертная субстанция. Даже не закончив превращение, оставаясь, по сути, еще личинкой, я оставалась дочерью Иннсмута. Претерпев удар, я повернулась и побежала за ним, поскользнувшись в лужице супа возле двери. Крутая лестница с его влажными следами – опять же оставленными супом – сообщила мне, что я нахожусь на верном пути, во всяком случае, пока не спустилась на первый этаж. Он опережал меня настолько, что направление его движения я определила только тогда, когда услышала, как за ним захлопнулась задняя дверь.

Времени звать на помощь родню у меня не оставалось – в том случае, если я надеялась остановить его прежде, чем он выбежит на улицу. К ближайшему телефону-автомату. И я побежала вслед за ним, в залитый солнцем внешний мир, где море ударяло в берег биениями огромного бессмертного сердца. И тут же остановилась.

Джереми находился в двадцати ярдах от меня, он застыл без движения там, где почва уступала место песку. Лучи солнца играли на полированном куполе его черепа, рождая странные радужные отсветы. Я не видела его под прямым солнечным светом с того мгновения, когда его преображение началось по-настоящему. Он был великолепен. Он был прекрасен.

Я подошла к нему. Он посмотрел в мою сторону, прикрывая от солнца мигательными мембранами свои медные глаза, но не сделал попытки бежать.

– Что ты сделала со мной? – спросил он, нечетко и негромко выговаривая слова. Все его зубы выпали еще неделю назад, и, хотя я видела иголочки новых зубов, выпиравшие из десен, они еще не прорезались. Скоро он начнет по-иннсмутски шепелявить, если преобразование продолжится, если его тело выдержит напряжение. – Что ты сделала с нами? И почему?

– А почему ты заражал раком всех этих мышей? – Я пожала плечами. – Мне нужно было понять, возможно ли это. Я сказала тебе чистую правду в отношении того, что в твоих жилах течет иннсмутская кровь. – Убежавшая из дома девчонка, местный мальчишка, связь их, закончившаяся сразу после того, как ее родители проследили ее путь на берега Массачусетса. Старинная история эта то и дело разыгрывается в подобных нашему прибрежных городках. Однако давно ушедшая в могилу прабабка Джереми много чего не знала о своем кавалере. Она перенесла иннсмутскую кровь в Айову, где та ядовитой серебряной струйкой перетекала из жил поколения в поколение, наконец разлившись, разбавленной, но смертоносной, в жилах мужчины, возжелавшего преобразить мир.

Джереми посмотрел на меня с негодованием, даже с обидой. Новообретенные нечеловеческие черты лица не вполне отвечали выражению. Глубоководные многолики. Нас трудно возмутить.

– Но ты имела дело не с мышами. Мы люди, разумные создания, a ты захватила нас в плен… и воспользовалась беспомощностью. Это совсем не одно и то же.

– Вы были разумными созданиями, проводившими эксперименты над низшими существами, чтобы посмотреть, что с ними будет, полагая, что имеете на это право, – ответила я. – Как тебе известно, я читала вашу Библию. Давно, когда начинала заниматься в Калифорнийском университете. Я хотела… понять, наверное. Я хотела узнать. И там было сказано, что бог дал вам власть над всеми животными и растениями мира, откуда следовало, что заражать мышей агрессивными формами рака – великолепная идея. И ты исполнял волю своего бога.

Джереми ничего не ответил. Только неторопливо повернулся назад, лицом к морю. Думаю, что в этот самый момент он все понял. И прекратил сопротивление.

– Мой бог также о многом говорил мне, хотя, как мне кажется, в более прямой и понятной форме. Он сказал мне, что некоторые из его детей сбились с пути и нуждаются в том, чтобы кто-то направил их домой. Он сказал мне, что если я сумею найти способ сделать это, то смогу помочь даже верным в Иннсмуте. Мир, где мы сможем по своей воле возвращаться в море, чтобы плавать с матерью Гидрой, стать славными, гладкими звездами, порхающими в глубинах. Чтобы жить вечно и не беспокоиться о хрупких шкурках головастиков, которыми мы сейчас являемся.

– Но это не давало тебе никакого права…

– Если твой бог дал тебе право втыкать иглу в мышь, то мой бог дал мне право втыкать иглу в человека. – Я предложила ему руку. – Пойдем. Я хочу, чтобы ты вернулся в дом.

– Море не дает мне уснуть.

Я уронила руку.

– Я все время слышу его голос. По-моему, оно пытается что-то сказать мне. Я начал различать слова в голосе прибоя.

– И что же оно говорит?

Джереми посмотрел на меня тусклыми глазами. Он был настолько прекрасен, кожа его играла радугой, и эти впалые глазницы… Я никогда не представляла себе, что он может быть настолько прекрасным.

– Оно говорит – возвращайся домой, ко мне.

– Ты слышишь не море, – проговорила я, вновь подавая ему руку. На сей раз он принял ее. Кожа его была прохладнее моей. Он уйдет за Чертов риф раньше меня; он увидит абиссопелагиаль раньше меня и все поймет. Я бы завидовала ему – если бы не испытывала подобного облегчения. – Ты слышишь голос Дагона. Он приветствует тебя и зовет домой.

Придется перевести Терри в комнату, выходящую окнами на море; она так же заслуживала права слышать Его голос, тем более что состояние ее было лучше, чем у Майкла. И тем более что голос Дагона может помочь ей выжить. Это противоречит условиям эксперимента, однако теперь они не имеют значения; установленные людьми правила научного исследования всегда были для меня пустой формальностью. Я возвращаю домой заблудившихся детей Дагона.

Сделать нужно еще так много. Так много всего еще надлежит совершить. Сестра охотно станет моим первым добровольцем, и я уже всем сердцем радовалась, представляя ее себе, наконец-то прекрасную, наконец-то вернувшуюся домой. Однако все это было еще в будущем. А пока я стояла рука об руку со своим первым успехом, стояла лицом к морю и внимала далекому голосу Дагона, призывавшего нас в глубины, в глубокие глубины, под покров волн.


Великая Раса Йита | Боги Лавкрафта | Глубоководные







Loading...