home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add











Потеря

1903–1904 годы

Лето зрело, шло к середине, и вместе с ним созревало тело Сороки, увеличиваясь, казалось, с каждым днем, по мере того как в нем рос ребенок. Индианка двигалась с какой-то причудливой грацией, как всегда деловитая, но без прежней стремительности. Она аккуратно проносила перед собой живот, не задевая мебель, протискивалась в узкую дверь землянки, где они жили с Джо. Кэролайн наблюдала за ней, присматривалась и без конца задавала себе вопросы, мучилась подозрениями, по двадцать раз на дню переходя от отчаяния к надежде. Все объяснялось просто: она ревновала. Всякий раз, как Кэролайн натыкалась глазами на пухнущее как на дрожжах тело молодой индианки, ей становилось дурно, ноги слабели, изнутри поднималось что-то горькое и темное. Если что-то и могло выгнать ее из дома, заставить выбежать на улицу под летнее солнце, то это была ревность.

Деревянный дом не так хорошо защищал от жары, как толстые нью-йоркские стены из кирпича. Конечно, думала Кэролайн, в Нью-Йорке тоже случалась жара, но такого пекла, как здесь, там не бывало, а ей к тому же никогда не приходилось чем-то активно заниматься в подобных условиях. Однако самообладание Мэгги и трогательная забота о ней Хатча действовали Кэролайн на нервы. И потому в один прекрасный день, когда с утра небо слегка заволокло и потому было чуть прохладнее обычного, Кэролайн решила выбраться на прогулку. Положив в корзинку спелую дыню, несколько бисквитов и бутылку воды с тоником, завязав ленты летнего капора под подбородком, она отправилась на ближайшую соседскую ферму. Ферма принадлежала ирландской семье по фамилии Мур и находилась в шести милях к северо-западу. Кэролайн даже примерно не знала, большое ли это расстояние, но слышала однажды, как Корин говорил, что человеку не составляет никакого труда пройти за час четыре мили. Если выйти пораньше, думала Кэролайн, она сможет поспеть как раз к кофе, а может быть, к обеду, и у нее еще останется достаточно времени, чтобы вернуться и приготовить ужин. Она сказала Сороке, куда уходит, и упрямо вздернула подбородок, когда индианка удивленно и недоверчиво уставилась на нее, медленно помаргивая, как сова.

Кэролайн шла почти час. Вначале она любовалась цветущей мятой и дикой вербеной, собирала букет в подарок Мурам. Вскоре, однако, корзинка показалась ей такой тяжелой, что стала оттягивать руку, а на сгибе локтя появилась вмятина. Несмотря на облачность, было жарко; кожа стала липкой от пота, голова под капором отчаянно чесалась. Юбка измялась, подол, весь в песке и колючках чертополоха, больно бил по ногам. В песчаной почве вязли ноги, идти оказалось куда труднее, чем предполагала Кэролайн. Она отважно боролась и продолжала путь в надежде, что скоро покажется ферма. Но никаких построек впереди не было видно. Тяжело дыша, Кэролайн вглядывалась в даль перед собой и видела только бескрайнюю равнину, расстилавшуюся насколько хватало глаз. Поставив на землю корзинку, она медленно повернулась кругом, всматриваясь в горизонт. Подул горячий ветер, заколыхались высокие травы, похожие издали на зеленовато-золотистый океан. Ветер нес с собой запах сухой земли и полыни, а в ушах стоял низкий гул.

– Здесь ничего нет, – прошептала Кэролайн.

В ней поднималось странное чувство – то ли панический страх, то ли гнев.

– Здесь же ничего нет! – выкрикнула она громко, изо всех сил.

В горле пересохло и саднило. Ветер унес ее слова, ничего не ответив. Обессиленная Кэролайн села на землю, потом легла. Бесконечное небо над ней, бесконечная прерия вокруг. Если я не поднимусь, думала она, если останусь здесь, меня никто не найдет, кроме канюков и диких псов. Мысль была ужасной, но она не могла от нее отделаться.

Повернув наконец назад после бесплодных попыток добраться до Муров, Кэролайн чуть не пропустила ранчо. Она отклонилась к северу на целую милю или даже больше, но, по счастью, заметила справа от себя струйку дыма, поднимающуюся над крышей полевой кухни, где Рокко, молчаливый негр из Луизианы, готовил ужин для работников ранчо. На дрожащих от усталости ногах Кэролайн заковыляла туда. Во рту пересохло, лицо горело после целого дня под солнцем и обжигающим ветром. Сзади осталась прерия, безграничная, наблюдающая за ней. За пределами ранчо травянистая равнина расстилалась во все стороны, покрывала все видимое пространство.

Корали, загоны, поля, засеянные пшеницей и сорго, – вообще все то, что так старательно воздвигал на этой земле ее муж, оказалось ничтожной точкой на карте. Ранчо было островком, крохотным атоллом в бескрайнем пестром море. Когда Кэролайн добралась до дому, еле дыша от изнеможения и рассыпая увядшие цветы, она заперла дверь и залилась слезами.

Хотя Кэролайн безумно устала, в ту ночь сон к ней не шел. К вечеру небо очистилось, взошла ослепительная полная луна. Но не лунный свет мешал спать, а пришедшее к ней новое понимание, осознание того, насколько же, оказывается, безгранично велика страна, в которой она теперь жила. Она чувствовала себя песчинкой, крошечной и незаметной. Ей хотелось вырасти, обрести объем, занимать больше места в мире. Хотелось стать значительной. В спальне было трудно дышать, неподвижный воздух казался густым от жары. Рядом с ней тихо похрапывал Корин, уткнувшись лицом в подушку и раскинув руки. Луна высвечивала очертания мускулов на его плечах и тонкую линию на шее там, где загар переходил в бледность спины. Кэролайн поднялась и, взяв одеяло, вышла из дома.

Она расстелила одеяло на земле, прямо среди зреющих круглых арбузов, и легла навзничь. Что-то прошуршало в листве у самого ее лица, и Кэролайн вздрогнула. Больше никаких звуков не было слышно, хотя она настороженно прислушивалась, готовая уловить любой шум со стороны сарая, где ночевали ковбои, любое движение. Убедившись, что рядом никого нет, она задрала ночную сорочку так, что та прикрывала только грудь, оставив нижнюю часть тела обнаженной под ночным небом. По обе стороны от ее впалого живота выступали тазовые кости, отбрасывая в серебристом свете черную тень. Сердце Кэролайн бешено стучало, она не закрывала глаза. В небе были рассыпаны звезды. Она начала пересчитывать их, сбивалась, начинала снова, потом еще раз… она не помнила, давно ли лежит здесь, где вообще находится. Потом сзади хлопнула дверь, раздались неровные шаги, и вдруг Корин схватил ее под мышки и рывком усадил себе на колени.

– Что такое? В чем дело? – задохнулась Кэролайн.

Лицо Корина, серо-черное в свете луны, было искажено страхом, глаза широко раскрыты. Убедившись, что Кэролайн жива и здорова, Корин выпустил ее и, тяжко вздохнув, спрятал лицо в ладонях.

– Что ты здесь делала? – пробормотал он. – С тобой что-то случилось?

– У меня все… прекрасно. Просто… в спальне было очень душно… – Кэролайн судорожно одергивала ночную рубашку.

– Но и здесь такая же жара! Что ты выдумала? И почему разделась? – спрашивал он.

С удивлением Кэролайн заметила, что Корина бьет дрожь. Прикусив губу, она отвернулась.

– Я принимала лунную ванну, – ответила она.

– Что?

– Лунную ванну… Энджи говорила, что это может мне помочь, – тихо объяснила Кэролайн. Она и сама насмешливо улыбнулась про себя, услышав от соседки о таком суеверии, но сейчас готова была испробовать любое средство.

– Помочь? В чем? Родная, любовь моя, ты говоришь загадками!

– Помочь женщине забеременеть. Для этого нужно лежать под небом, чтобы свет луны освещал тело, – стыдливо опустив глаза, рассказала Кэролайн.

– И ты ей поверила?

– Нет, не вполне. Не совсем. Но ведь… почему я до сих пор не беременна, Корин? Ведь прошло больше года! – Она заплакала. – Я не понимаю.

– Я и сам не понимаю, – вздохнул Корин. – Но я уверен, что такие вещи происходят, когда для них приходит время, когда люди готовы, вот и все. Год – это совсем не так уж много! Ты молода, и… для тебя все это было сильным потрясением… переезд из Нью-Йорка сюда, ко мне. У нас все еще будет, любовь моя, не волнуйся, прошу тебя. – Корин ласково ущипнул ее за подбородок. – А сейчас идем в дом.

– Корин… почему ты сейчас так перепугался? – спросила Кэролайн, с трудом поднимаясь на ноги.

– Что? Когда?

– Ну только что, когда нашел меня. У тебя был такой встревоженный вид! Почему? Ты решил, что со мной что-то случилось? Что именно?

– Жила тут одна женщина, на другой стороне Вудворда, пару лет назад… Не важно. Просто подумал, что с тобой могло что-то приключиться. Но все в порядке, и волноваться не о чем, – увещевал ее Корин.

– Скажи мне правду, пожалуйста, – настаивала Кэролайн, заметив его растерянность, – что случилось с той женщиной?

– Ну, в общем, она плохо переносила жару, страдала от нее, как ты. А еще она скучала по своей родине, Франции. И стала ночевать во дворе, где прохладнее, но однажды ночью… однажды ночью она… – Он перебирал пальцами ночной воздух, пытаясь рассказать ей обо всем и не произнося ни слова.

– Что она?

– Перерезала себе горло, – быстро, опустив глаза, произнес он. – Дома ее ждали трое детей… и все такое прочее.

Кэролайн конвульсивно глотнула, у нее перехватило горло при мысли о таком кошмаре.

– И ты подумал, что я… могу сделать с собой такое? – пролепетала она.

– Нет! Нет, родная, нет. Я просто беспокоился о тебе, вот и все.

Он за руку, как ребенка, отвел ее назад в спальню и сказал, что посидит с ней, пока она не уснет, но вскоре снова раздался его тихий храп, а Кэролайн так и лежала, глядя в потолок.

Она задавала себе вопросы. Непонятно было, куда Корин уходит на целый день. Прежде ей не приходило в голову задуматься об этом. Вечером за ужином он всегда давал ей отчет о прошедшем дне, но как знать, говорил ли он правду? Откуда ей было знать, много ли времени уходит на то, чтобы гоняться за отбившимися от стада животными, ловить скотокрадов, холостить бычков, случать жеребца Апача с племенной кобылой, чинить изгороди, пахать землю, сеять или жать пшеницу, косить сено… да мало ли что еще? И конечно же, Корин без труда мог отправить Джо с каким-то заданием, если бы тот оказался на пути, а Сорока частенько уходила к себе за час-полтора до того, как Корин вечером возвращался домой. Иногда, а такое бывало очень часто, Кэролайн и знать не знала, где ее муж и где индианка. А то, как он тогда касался Сороки, как он положил руки ей на живот во время праздника в Вудворде… Вот о чем думала Кэролайн, когда лежала ночами, глядя в потолок, и когда сидела по вечерам в звенящей тишине, дожидаясь возвращения Корина. Стоило Кэролайн увидеть мужа, ее страхи улетучивались. Но когда его не было рядом, подозрения разрастались буйно, словно сорняки. Когда Сорока оказывалась у нее на глазах, Кэролайн успокаивала некрасивость индианки, то, насколько та нехороша собой. Ее утешало, даже радовало, что волосы у Мэгги грубы, фигура приземиста, а плоское лицо с нездешними чертами невыразительно. Она примечала такие вещи и вспоминала, с каким восхищением Корин всегда говорит о ее собственной красоте.

Но как-то жарким августовским днем, когда поднявшееся высоко в зенит солнце отчаянно палило, сжигая траву, даже это утешение было отнято у Кэролайн. Сорока стояла у кухонного окна, повернувшись боком так, чтобы удобно было упереться бедром в скамейку, и чистила морковь коротким острым ножом. Как обычно, она напевала. Невозмутимое лицо, быстрые ловкие руки. Кэролайн наблюдала за ней из комнаты сквозь открытую дверь, немного опустив книгу, которую якобы читала. Под звуки тихого пения индианки она начала помаргивать и чуть не задремала. Сорока отложила морковку и, глядя куда-то в пространство перед собой, положила руку на торчащий живот. На губах у нее блуждала легкая улыбка. Потом она снова запела и взялась за работу. Ребенок шевельнулся, догадалась Кэролайн. Он живет, двигается у нее внутри. Нервно сглотнув, Кэролайн тоже положила руку себе на живот, не просто плоский, а впалый, вогнутый. Ни аппетитной складочки, ни симпатичной полноты. Каким сухим, жестким и мертвым показалось ей ее тело по сравнению с телом Сороки – не полный колос, а шелуха, мякина, остающаяся от обмолоченного зерна. Кэролайн снова посмотрела на индианку, и горло у нее перехватило, да так, что она в самом деле едва не задохнулась. В потоке солнечных лучей, струившихся сквозь окно, густые черные волосы Сороки мягко сияли. Кэролайн вдруг как будто в первый раз увидела широкое и плавное закругление ее верхней губы, высокие угловатые скулы, чуть раскосые глаза, теплое свечение кожи. Сорока была сейчас настоящей красавицей.

Наутро, перед рассветом, когда Корин заворочался и начал просыпаться, Кэролайн на цыпочках вышла на кухню. Она налила в чашку холодного чая, отрезала два толстых ломтя хлеба от вчерашней ковриги и намазала их медом. Когда муж сел в кровати, моргая спросонья в графитно-сером предрассветном полумраке, Кэролайн подошла к нему с подносом.

– Завтрак в постель. Мне раньше всегда подавали завтрак в постель по субботам, – объяснила она, улыбаясь.

– Ох, спасибо. Я чувствую себя очень важной персоной! – Корин погладил ее по лицу и сделал большой глоток чая.

Кэролайн взбила у него за спиной подушки, чтобы он мог опереться о них.

– Посиди минутку, любимый. Еще рано, тебе можно не торопиться, – умоляющим тоном проговорила она.

– Рад бы, да ведь дело само не сделается, – с сожалением вздохнул муж.

– Ну хоть пять минут, – не отступала Кэролайн. – Поешь хлеба, я намазала его медом, который собрал Джо.

– Этот парень волшебно управляется с пчелами, – кивнул Корин. – Никогда я не видал ничего подобного. Просто подходит к гнезду, берет его в руки, и хоть бы разок его пчела ужалила.

– Может, и впрямь – индейская магия?

– Не то магия, не то шкура у него толще, чем у всех остальных, – пошутил Корин.

Кэролайн вспомнила суровый, непримиримый взгляд индейца, его непрощающие глаза, кожу, красную, как древесная кора. Она слегка поежилась при мысли, как это Сорока не боится делить с ним ложе.

– Корин?

– Что?

– Знаешь, уже ведь больше года прошло с тех пор, как мы поженились, а… словом, мы так больше и не выбрались искупаться туда, где были в свадебном путешествии.

– Я знаю. Я все понимаю, Кэролайн. Но так трудно выкроить время. – Корин откинул голову, прислонившись к стене. Лицо его все еще было сонным.

– Может быть, съездим? Я просто… мне так хочется провести хоть денек с тобой. Целый день – ведь у нас их так мало! Ты все время занят работой…

– Даже не знаю, Кэролайн. В это время каждый день год кормит. Столько всего нужно успеть сделать! У нас сейчас стадо – таких бестолковых коров на моей памяти никогда на ранчо не было: то и дело ломают загородки и выбираются наружу, а потом застрянут где-нибудь посреди ручья или запутаются в проволоке… или еще что-нибудь… Знаешь, может, через недельку получится. Или через две, как тебе такой план?

– Ты обещал мне, что мы будем туда ездить, – сказала она совсем тихо.

– И поедем. Обязательно, – настойчиво повторил Корин.

Через некоторое время он встал, натянул одежду, ласково провел рукой по волосам Кэролайн и поцеловал ее в лоб, прежде чем пойти на кухню и приготовить себе кофе. Сидя на кровати, Кэролайн слушала, как гремят кофейные зерна, булькает чайник на плите, и странная слабость и безразличие охватили ее. Ей показалось, что она не сможет подняться, просто не хватит на это сил, и она так и просидит до вечера. Каждая косточка будто налилась свинцом. Но она вдохнула поглубже, встала и начала медленно одеваться.


Дождливым вечером в конце сентября возле их дома появился Джо со шляпой в руках, глазами, полуприкрытыми от проливного дождя, на лице его было обычное выражение непостижимого покоя. Кэролайн приветливо улыбнулась гостю, но все же невольно отодвинулась и сразу заметила, что взгляд Джо стал чуть жестче.

– У Мэгги подошло время. Она просит, чтобы вы пришли, – сказал Джо.

– Куда идти? Зачем? – не поняла Кэролайн.

– К ней. Чтобы помочь ребенку, – произнес Джо со своим гортанным выговором.

Он говорил бесстрастно, его лицо было непроницаемо, но что-то подсказало Кэролайн, что индеец не вполне одобряет эту просьбу жены. Она помедлила, сердце учащенно забилось. Придется войти в землянку. Как ни привыкла Кэролайн к присутствию Сороки в доме, но приземистое, наполовину врытое в землю жилище индейцев она до сих пор воспринимала как звериную нору.

– Понятно, – сказала она вполголоса, – понятно.

– Этим она выражает свое почтение, – торжественно сообщил Джо. – Такие дела – только для членов семьи.

После затянувшейся паузы Кэролайн, сопровождаемая пристальным взглядом Джо, вошла в дом, поспешно надела шляпу, схватила фартук, чувствуя, как поднимается в ней паника, будто пузырьки в закипающей воде. Она не умеет принимать роды, не знает, что делать и как помочь. Она совсем не уверена, что вообще хочет помогать.

Когда она вышла, Джо в первый и единственный раз продемонстрировал некоторые признаки нетерпения – ни до, ни после Кэролайн не видела подобного ни у кого из индейцев. Он перебирал поля шляпы и оглядывался на свой дом, где сейчас рожала жена. При виде этого Кэролайн мгновенно стало стыдно, и она поспешила выйти. Она шла, опустив глаза, стараясь не смотреть на окружающее их чудовищное, враждебное пространство. Со дня ее несостоявшегося путешествия на ферму Муров она испытывала смятение при мысли о необозримых просторах округа Вудворд, казавшихся ей теперь зловещими и безграничными. Безбрежная ширь невыносимо давила на нее, заполняя собой все мысли. Ей хотелось убежать, поскорее скрыться в доме, чтобы не распасться на атомы, слившись с этим грандиозным небесным сводом. Они шли по лужам, и подол у Кэролайн почти сразу промок насквозь, пропитавшись красноватой от почвы водой.

В землянку вели три ступеньки, сойдя по которым она попала в мягкую теплую мглу. Огонек керосиновой лампы героически сражался с обступавшей его темнотой. В помещении стоял сильный запах печного дыма, шкур животных и неизвестных Кэролайн трав. Кровь застучала у девушки в висках, когда все присутствующие посмотрели на нее – сама Сорока, Белое Облако и Энни, сестра Джо. Сам Джо остался снаружи, растворившись в дожде. Лицо Мэгги блестело от пота, испуганные глаза были широко открыты. Остальные женщины смотрели настороженно – не то чтобы неприветливо, но сдержанно.

– Джо… позвал меня. Он сказал, что ты… что ты… просила меня прийти? – запнувшись, выдавила Кэролайн.

Сорока кивнула и улыбнулась было, но тут тело ее содрогнулось, и она крепко стиснула зубы, от чего лицо ее стало свирепым.

– Скажите, что делать? Я ведь не знаю, что нужно, – испугалась Кэролайн.

Белое Облако, быстро сказав что-то на языке понка, протянула Кэролайн деревянный ковшик, наполненный дождевой водой, и чистое полотенце. Старуха сама окунула ткань в воду, затем приложила ладонь ко лбу и указала на Сороку. Понимающе кивнув, Кэролайн опустилась на колени рядом с роженицей и прохладной водой отерла ей лицо. Сейчас она опасалась только, как бы Сорока, оказавшись так близко, не выведала каким-то образом тайны ее измученного сердца.

В полутьме Белое Облако завела тихую, монотонную песню, которая успокаивала и умиротворяла. Кэролайн она убаюкала настолько, что она уже не представляла, сколько времени провела здесь – прошло ли несколько часов, или минут… или дней. Слова были неразборчивы и, по-видимому, просты. Кэролайн казалось, что песня напоминает протяжные завывания теплого ветра прерии, заунывные и одинокие. Каждый раз, как начинались схватки, Сорока выгибалась от боли, закатывала глаза и скрипела зубами. Она казалась дикой и свирепой, как кошка, но ни разу не вскрикнула. Схватки повторялись все чаще, снаружи сгущалась темнота. Белое Облако все пела, помешивая резко пахнущее питье, которое она по чайной ложечке давала пить Сороке. Потом Сорока издала низкий горловой звук, похожий на сдавленный рык, и ребенок, появившись на свет, сразу оказался на руках у стоявшей наготове Энни. Белое Облако оборвала песню пронзительным радостным кличем, сморщенное лицо расплылось в широкой улыбке, она засмеялась. Кэролайн тоже улыбнулась от облегчения, но, когда Энни поднесла извивающегося скулящего младенца его матери, сердце у нее защемило так, будто в него воткнулась острая заноза, да там и застряла. К глазам подступили слезы, и, чтобы скрыть их, она поскорее отвернулась. Там, в темном углу землянки, она увидела шпоры с кожаными ремнями. Кэролайн смотрела на них, и заноза проникала в сердце все глубже.


Прошло два месяца, малыш рос крепким и просто прелестным. Ему дали имя, означавшее на языке понка «старший сын, первенец», однако все, включая родителей, звали его Уильямом. Привязанный к спине Сороки, он разъезжал по ранчо, взирая на мир с выражением легкого изумления в круглых глазах. Там он и спал, мягким комочком, пуская слюни на подбородок, и не мешал Сороке, вернувшейся к выполнению своих обязанностей по дому. Она быстро оправилась после родов, и ребенок, казалось, совсем не обременял ее. Стужа, как и летний зной, никак не отражалась на настроении индианки. Она являлась в дом, замотанная в толстое, украшенное яркими узорами одеяло, с покрасневшими на морозе смуглыми щеками и блестящими, как агатовые бусины, глазами.

Хотя держать на руках Уильяма было мучительно больно, Кэролайн часто просила дать его ей. Она как будто прикасалась к ранке или ощупывала кровоподтек. Она качала ребенка на сгибе руки, баюкала. Мальчик был тихим, спокойным, не плакал при виде незнакомого лица. Иногда его взгляд казался вполне осмысленным, и тогда сердце Кэролайн таяло, а засевшая в нем заноза саднила меньше. Ребенок озадаченно хмурился, слыша ее голос, уморительно кривил рот и жмурился, когда его одолевал сон, или удивленно округлял глаза, рассматривая ее веер из павлиньих перьев. Зато с каждым разом становилось все больнее и мучительнее отдавать его счастливой матери. Только одно доставляло Кэролайн еще более невыносимые страдания: смотреть, как ее муж, вернувшись домой, самозабвенно возится с малышом. Загорелые руки Корина казались неправдоподобно громадными рядом с крохотным телом ребенка, он щекотал его, гримасничал и дурашливо ухмылялся, если в результате ему удавалось рассмешить Уильяма. Каждый раз, добившись своего, он победно смотрел на жену, приглашая ее разделить с ним восторг, но Кэролайн было слишком трудно радоваться, хоть она и чувствовала, что нужно улыбнуться. Смотреть, как Корин любит это дитя, дитя, рожденное не ею, было почти непосильно.

Уильяма не крестили, и Кэролайн удивлялась этому, хотя и понимала причину. Она заикнулась как-то об опасности, грозящей душе некрещеного ребенка, но Сорока лишь рассмеялась в ответ на ее робкие слова о том, что неплохо было бы мальчику все-таки пройти обряд, хуже ему от этого не будет.

– О нем заботятся наши предки, миссис Мэсси. Вам не о чем волноваться. – И она сверкнула белыми зубами.

Кэролайн стало неловко, и она поспешила закончить разговор. Вместо этого она предложила устроить торжественный обед в честь Уильяма, на что Сорока согласилась. Кэролайн разослала приглашения соседям, но Энджи Фоссет оказалась единственной, кто откликнулся на предложение поздравить индейского младенца с появлением на свет. Она приехала на своей рослой лошади с седельными вьюками, набитыми пеленками, ползунками и прочими детскими вещичками.

– Сама-то я решила остановиться на трех детях, так что все это мне теперь без надобности, – объявила она Сороке.

Кэролайн за неделю до торжества послала Хатча в Вудворд за подарками, которые она заказала для Уильяма от себя и Корина. Каждый следующий дар Сорока принимала со все нарастающим смущением, и атмосфера заметно накалилась.

– Миссис Мэсси… это слишком много, – повторяла Сорока в смятении.

Энни и Белое Облако обменивались взглядами, значение которых Кэролайн не могла расшифровать.

– Боже, какие прелестные вещички! – восклицала Энджи.

– Конечно, – улыбнулась Кэролайн, преодолевая неловкость, – такому прелестному малышу и вещи подобают под стать.

Но на миг ей показалось, что ее вот-вот выведут на чистую воду, что все слышат, о чем она сейчас думает: что все эти дары она хотела бы принести своему ребенку, а не сыну Сороки. Склонившись над спящим в коляске Уильямом, она, желая скрыть замешательство, погладила одним пальцем его сморщенное личико. Но от этого стало только хуже. Щеки у нее пошли красными пятнами, дыхание перехватило.

– Кто хочет пирога? – спросила Кэролайн сдавленным голосом, вставая, и вышла на кухню.


Вторая зима в прерии оказалась для Кэролайн еще более тяжелой, чем первая. Сидя дома в четырех стенах, она чувствовала себя узницей, заключенной в тюрьму с Сорокой и Уильямом, которые неотступно, день за днем, напоминали ей о ее собственной несостоятельности. Кэролайн наблюдала за Мэгги, вернувшейся к обычной жизни, видела ее всегдашнюю веселость и то, с какой легкостью она справляется решительно с любой работой. Но из всего этого Кэролайн сделала лишь один вывод: самой ей никогда не привыкнуть к жизни здесь, прерия никогда не станет для нее родной, как для молодой индианки. Она никогда не сможет чувствовать здесь себя так же непринужденно, не приживется, не расцветет и не пустит корни, а будет сохнуть да мотаться бесцельно, словно перекати-поле. Ей становилось все труднее поддерживать разговор с Сорокой, петь ей, рассказывать истории, как бывало раньше. Слова застревали в горле, и Кэролайн боялась, что даже искреннее восхищение Мэгги и Уильямом однажды выйдет из ее уст окрашенным этой неизбывной тоской и может прозвучать фальшиво.

Хатч, заходя в дом выпить кофе, деликатно пытался вызвать ее на разговор, уговаривал снова заняться верховой ездой, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть все время взаперти. Кэролайн в ответ бодро уверяла, что прекрасно себя чувствует, да и вообще все в порядке, так что старшему ковбою ничего не оставалось, как удалиться, бросив на нее напоследок заботливый взгляд. Когда тоска становилась непереносимой, Кэролайн, собрав все свое мужество, выходила из дому. Ветер обжигал кожу, с неба вместо дождя изливался ледяной ужас, а потом она часами не могла согреться, как бы близко ни садилась к раскаленной плите. Однажды утром она разбила ледяную корку в резервуаре с водой и, когда холодные капли обожгли ей руки, вспомнила теплое озеро, где они плавали в свадебном путешествии. Кэролайн долго стояла, вглядываясь в темную глубину резервуара, прикованная к месту охватившим ее отчаянием.

По ночам Кэролайн и Корин часто лежали без сна и прислушивались к завывающему за окном ветру, слишком громкому, чтобы не обращать на него внимания. В одну из таких ночей муж, прижавшись к ней под одеялом, лениво чертил пальцем какие-то знаки у нее на руке, что одновременно и успокаивало, и возбуждало Кэролайн. Как дорог был ей запах его кожи, такой земной, крепкий, даже немного звериный после целого дня работы в тяжелой одежде. Кэролайн обняла Корина, ухватилась за него, как утопающий хватается за край плота, и плотно закрыла глаза. Ей казалось, что дом вот-вот оторвется от земли, подхваченный очередным бешеным порывом, и ветер унесет их неизвестно куда. Этот дом – просто иллюзия, думала она, хрупкая скорлупка между ними и бушующей стихией, он может исчезнуть, разрушиться в мгновение ока. Но пока с ней Корин, говорила она себе, пока он здесь, с ней, она наверняка все сумеет выдержать. Казалось, муж почувствовал ее страх, потому что заговорил с ней ласково, успокаивая. Таким тоном – она сама слышала – он разговаривал с пугливыми лошадьми. Голос Корина звучал умиротворяюще и очень тихо, так что Кэролайн приходилось напрягать слух, чтобы расслышать слова за завываниями урагана. Слова звучали спокойно и ритмично, как волны, как капель, то ли наяву, то ли во сне.

– Думаю, нам бы нужно позаботиться о Белом Облаке и Энни, хоть я и понимаю, что индейцы привыкли к такой жизни, рождены для нее, что они сильнее нас. И все же не хотелось бы мне, чтобы в такую ночку, как сегодня, между мной и ветром не было ничего, кроме шкур. Хатч мне как-то рассказывал про большой падеж зимой восемьдесят седьмого, это было еще до того, как я переселился на запад. Тогда мы с тобой еще оба жили в Нью-Йорке, хоть и не были знакомы. Каждый раз, когда мне казалось, что зима уж очень сурова, каждый раз, когда я заикался о холоде, Хатч мотал головой и говорил, что это ни в какое сравнение не идет с большим падежом. Целые стада тогда замерзали прямо там, где стояли. Загонщики скота погибали на выгонах, и их не могли найти до самой весны, пока не стаял снег и не открыл их – уже высохших. Они сидели прямо, подтянув колени к груди, в такой позе их и заставала смерть – они пытались согреться. Скотина вся отощала и ослабела, потому что лето перед этим выдалось засушливое, травы уродилось мало, им нечего было есть. Вот они и гибли прямо в гуртах. А телята погибали, еще не родившись, коровы теряли их, потому что и один рот трудно было прокормить, что уж говорить о двух. А сам Хатч лишился трех пальцев – двух на правой ноге и одного на левой. Он был в седле, когда попал в метель. Такая круговерть началась, что он едва различал уши своей лошади. Он гонял стадо с места на место, заставлял скот двигаться, чтобы не простудиться и не замерзнуть насмерть. А когда в конце дня спешился, то не чувствовал ног, не говоря уж о пальцах. Он рассказывал, что смог снять сапоги только на третий день, а ступни к тому времени распухли и почернели. Он как это увидал, так кровь и застыла в жилах. И это все правда – я сам видел, пальцев у него на ногах и впрямь не хватает. Вьюги были такие, которых ему не доводилось видеть ни раньше, ни потом. На всем протяжении от Мексики до Канады. И я вспоминаю – а может, и ты помнишь? – однажды зимой совсем пропала говядина. Ты-то тогда совсем малышкой была, а я вот помню, вообще не было говядины во всем Нью-Йорке. Наша повариха с ног сбивалась, стараясь раздобыть мяса, но ничего не могла поделать. И откуда бы ему взяться, если бедные животные лежали тут, замерзая под снегом? Так что эта буря, этот ветер – все, как говорит Хатч, сущая ерунда, моя радость. Сейчас прерия ласкова с нами, Кэролайн. И мы в тепле, разве не так? И в безопасности. А как же иначе, если мы с тобой есть друг у друга?

Так он говорил и говорил в ту бурную ночь, пока градины свинцовой дробью стучали о крышу. Кэролайн балансировала на краю сна, вслушиваясь в его слова и ощущая в своих ногах мертвенный холод, стоивший Хатчу пальцев, у нее ныло сердце от боли за погибших ковбоев, подтягивавших колени к груди где-то там, среди ветров «ласковой» прерии.


Весна 1904 года, казалось, одарила детьми всех и вся. Кобылы обзавелись голенастыми жеребятами, и те бегали за ними по пятам. Куры расхаживали по двору в сопровождении пушистых цыплят. Даже собачка, принадлежавшая чернокожему повару Рокко, маленький жесткошерстный терьер, после нечаянной встречи с вудвордским бродячим псом неопределенного происхождения разродилась целым выводком тупоносых щенков. Погода снова поворачивала на тепло, дни становились длиннее. Вода больше не замерзала, не было града и пронзительных северных ветров. Озимая пшеница и сорго дали бледно-зеленые всходы, и на расхрабрившихся вишневых деревцах Кэролайн наконец появились редкие цветочки. Но сама Кэролайн, как ни старалась, не могла стряхнуть с себя ни бремени несбывшихся надежд, ни страха перед открытыми пространствами, так полюбившимися ее мужу.

Ясным воскресным вечером они сидели на веранде, после того как приглашенный странствующий проповедник провел службу для всех обитателей ранчо. Кэролайн смотрела на умиротворенное лицо мужа, слегка покачивавшегося на своем стуле, и ей казалось, что их разделяют сотни миль.

– Что ты читаешь? – наконец обратился Корин к жене, заставив ее испуганно вздрогнуть, так как ей казалось, что он дремлет, прикрыв лицо свежим номером «Вудвордского вестника». С улыбкой она приподняла книгу, чтобы видна была обложка. – Как, опять «Виргинца»? И не надоело тебе его перечитывать?

– Немного. Но это одна из моих любимых книг, так что до тех пор, пока ты не отвезешь меня в город за новыми книгами… – Кэролайн развела руками.

– Хорошо, хорошо. Отправимся в город на следующей неделе, согласна? Сразу, как только Пролеска ожеребится. Да ты ведь и сама всегда можешь съездить, если не хочешь меня ждать, а? Никто там тебя не обидит…

– Этого ты не можешь знать наверняка! Я лучше дождусь тебя, – перебила Кэролайн. Ей претила сама мысль о том, чтобы в одиночку ходить по Вудворду.

– Ну, тогда решено, – повторил Корин, снова закрываясь газетой. – А почитай-ка мне немного вслух. Хочу понять, что ж в этой книге такого особенного.

Кэролайн посмотрела на страницу, которую читала. Ничего особенного в ней нет, подумала она. Ничего, кроме героини. Молли Вуд, утонченная и цивилизованная женщина с Востока, избрала для себя такую же жизнь, обрела счастье в глуши, была способна замечать красоту там, где Кэролайн ее не видела, и понимала своего мужчину так, как Кэролайн не удавалось. Она листала страницы, как будто где-то в книге таился секрет, как будто книга могла научить ее быть счастливой, полюбить Запад, радоваться здешней жизни, стать ее частью. Но в отрывке, который она читала сейчас, речь шла о том, как Молли Вуд собирается уехать, мрачный эпизод, предшествовавший счастливому для героини концу. Потому Кэролайн заколебалась, читать ли его вслух, но потом села прямо, с ровной спиной, как ее учили, а книгу подняла высоко перед собой, чтобы голос не звучал сдавленно.

«Молли пожинала сейчас плоды нанесенного ей Виргинцем визита. Он объявил, что скоро дождется своего часа и тогда явится за ней. Услышав о его решении, она решила бежать. То было бегство от собственного сердца. Она была не настолько уверена в себе, чтобы вновь оказаться лицом к лицу со своим могучим, неукротимым возлюбленным…»

– Ну надо же, какая драма, – сонно пробормотал Корин, когда Кэролайн закончила.

Она закрыла книгу и провела пальцами по обложке, обтрепанной и помятой от постоянного чтения.

– Корин? – неуверенно окликнула Кэролайн много позже, когда солнце уже катилось к западу. – Ты спишь?

– Мммм… – последовал вялый ответ.

– Скоро я вступлю в права наследства, Корин. Я знаю, что уже упоминала об этом, но… я никогда не говорила тебе о его размерах. Это очень много денег. Мы могли бы уехать куда-нибудь, в любое место, куда только захочешь… и тебе больше не нужно было бы так много работать…

– Куда-нибудь уехать? А зачем нам куда-то уезжать? – спросил Корин.

Кэролайн прикусила губу.

– Просто здесь… мы изолированы, так далеко от города! Мы могли бы… могли бы купить дом, хотя бы в Вудворде. Я бы проводила там какое-то время… Или давай переедем поближе, перенесем все ранчо ближе к городу! Я, может быть, вступила бы в женский клуб…

– О чем ты говоришь, Кэролайн? Это невозможно, я не могу перенести ранчо ближе к городу! Скоту необходимы пастбища, а все участки ближе к городу давно уже выкуплены.

– Но тебе больше не потребуется разводить скот, как ты не понимаешь? Мы богаты, у нас есть деньги – много денег! – выкрикнула она.

Корин выпрямился и сложил газету. Потом поднял взгляд на жену, и та вздрогнула, увидев страдальческое выражение его лица.

– Если бы в жизни меня интересовали только деньги, я остался бы в Нью-Йорке. Родная! Эта жизнь – все, о чем я мечтал с тех самых пор, как отец мальчишкой взял меня в Чикаго, и там, на Колумбийской выставке, я увидел представление Буффало Билла Коди «Дикий Запад и лихие наездники всего мира»… Вот тогда я решил напроситься сюда с отцом: он искал свежих поставщиков. Я смотрел на этих наездников, гаучо и ковбоев, и понял – вот оно! Вот чем я хочу заниматься всю свою жизнь! Работа на ранчо для меня не просто работа… это моя жизнь, и здесь наш дом, и я даже думать не хочу о переезде или о том, чтобы жить где-то еще. А ты этого хочешь? Хочешь уехать отсюда и жить в другом месте? Может быть, где-то далеко от меня? – Когда он задавал этот вопрос, голос его неожиданно дрогнул, и Кэролайн, вскинув голову, потрясенно поняла, что видит слезы в уголках его глаз.

– Нет, что ты! Конечно нет! Никогда я не разлучусь с тобой, Корин, я просто…

– Что такое?

– Ничего. Просто подумала… может, я была бы… немного счастливее, будь у нас соседи и хоть какое-то общество. Более утонченное общество, чем здесь. И будь у меня в жизни больше впечатлений и радости, может быть, у нас появился бы ребенок.

Корин долго смотрел вдаль, в сторону загонов, и, казалось, серьезно обдумывал услышанное. Решив, что разговор окончен, Кэролайн молча опустилась в кресло и прикрыла глаза, огорченная до глубины души и измученная этой попыткой рассказать о своих страхах.

– Мы можем начать строительство. Можно потратить часть денег, чтобы отстроить дом вдвое больше этого, если захочешь. И наймем прислугу. Экономку, чтобы взяла на себя обязанности Сороки: Уильям растет, ей придется за ним присматривать… Можно установить электрический генератор. И водопровод! Самую настоящую ванную комнату для тебя, чтобы вода текла прямо из крана… Что ты на это скажешь? Так будет лучше? – спросил Корин с надеждой. Голос у него был несчастный, совершенно убитый.

– Да, возможно. Ванная – это было бы замечательно. Давай дождемся, пока придут деньги.

– И очень скоро я отвезу тебя в город! Мы можем остаться там на ночь, а то даже и на пару ночей, хочешь? Накупим тебе столько книг и журналов, сколько сможем увезти, а мне, кстати, нужно заглянуть к Джо Стоуну за новыми шпорами. Ну и дурень же я, ухитрился сломать новые шпоры, а свою любимую пару так до сих пор и не найду. И куда только я их засунул?

– Они у Джо и Сороки. В землянке, – тусклым голосом произнесла Кэролайн.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Я видела их там, когда помогала принимать роды.

Ненавидя себя за это, Кэролайн все-таки жадно вглядывалась в лицо мужа. Она искала признаки испуга или замешательства, ожидала увидеть предательский румянец. Вместо этого Корин хлопнул себя ладонью по лбу:

– Господи, конечно же! Я ведь одолжил их Джо много месяцев назад! В тот день, когда мы гонялись за теми мерзавцами, что воровали скот, у него шпора слетела, вот я и отдал ему свои, потому что Потаскуха в тот день была спокойная, как ангел, а его мерин прямо взбесился. Под конец я так умотался, что и думать забыл о шпорах – добраться бы до кровати да спать! Почему же ты сразу не сказала мне, что видела их, любимая?

– Дело в том, что я… – Кэролайн сбилась и умолкла, – просто забыла, вот и все. Родился ребенок, и я отвлеклась, разумеется…

Корин вскочил на ноги:

– Ах ты, умница моя, как же хорошо, что ты вспомнила! Пойду и заберу их прямо сейчас, пока мы оба снова о них не забыли. – Он улыбнулся ей и быстро зашагал прочь от дома.

Кэролайн смотрела ему вслед, а потом спрятала лицо в ладони – сколько же раз, начиная с рождения Уильяма, представляла она себе эти злополучные шпоры, увиденные в доме Сороки, сколько раз воображала, как страстный любовник поспешно и нетерпеливо сбрасывает их, чтобы скорее избавиться от досадной помехи и оказаться в укромном прелюбодейном гнезде из расшитых одеял.


После предложения переехать в город и в преддверии второй годовщины их свадьбы Кэролайн все чаще замечала, что муж внимательно ее разглядывает – возможно, он искал признаки болезни или меланхолии. В таком случае он наверняка заметил, что она становилась все тише, заметно нервничала, вот только поделать с этим ничего не мог. На все его расспросы Кэролайн улыбалась и уверяла, что с ней все хорошо. Она не сказала ему, что каждый раз, открывая входную дверь, чувствует, будто идет над пропастью и вот-вот упадет, покатится, исчезнет в зияющей пустоте прерии, где нет никаких сооружений, созданных рукой человека, ничего, за что можно было бы ухватиться. Кэролайн не рассказывала, что от одного взгляда вдаль ее сердце замирает, а потом стучит, бьется в груди так громко, что Сорока, должно быть, это слышит. Не говорила она и о том, как кружилась у нее голова под здешним небом, слишком необъятным, слишком огромным для нее. Единственное, что утешало ее, – возможность качать и баюкать Уильяма. Кэролайн любовалась мальчиком, дивилась его силе и настойчивости, с которой он тянулся к предметам, хватал ее пальцы и тащил их в рот. Прикосновения его тельца, казалось, заполняли темную дыру, зияющую где-то у нее внутри, и тогда Сорока, улыбаясь, радовалась выражению нежности на ее лице. Но каждый раз Кэролайн приходилось отдавать ребенка матери, и тогда черная пустота возвращалась.

Растения в саду поникли: их задушили буйно разросшиеся сорняки. Неубранные овощи лопались и гнили под солнцем. Сорока согласилась взять на себя заботу о саде и огороде, но и она теперь посматривала на Кэролайн, слегка хмурясь и будто оценивая. Она настояла, чтобы Кэролайн наблюдала за уборкой овощей и подготовкой грядок к новым посадкам.

– Вы же должны сказать мне, что сажать, миссис Мэсси. Вы должны показать мне, где сажать, – уговаривала молодая женщина, хотя обе они прекрасно понимали, что Сорока не в пример лучше разбирается в подобных вопросах.

Кэролайн сомневалась, возражала, но на черноволосую индианку не действовали никакие ее доводы. Пока Мэгги копала и мотыжила землю, Кэролайн стояла возле дома в тени, держась обеими руками за грубые доски стен, будто находила в них единственную опору. Однажды Мэгги, ахнув, отскочила назад, когда вспугнула затаившуюся в сухой листве гремучую змею. Но затем она прикончила ее ударом мотыги и отбросила в сторону.

– Подумать только, что было бы, если бы белая леди поступила так же в саду Эдена! – со смехом крикнула она Кэролайн, которой чуть не стало дурно при виде этой расправы.

– Эдем, – шепотом поправила она. – Это был Эдемский сад.

Не сказав больше ни слова, Кэролайн быстро вошла в дом, не отрывая пальцев от стены.

Как-то вечером Кэролайн увидела, что Корин окликнул Сороку. Та, с привязанным на спине Уильямом, направлялась к землянке, где ей предстояло приготовить еще один ужин и заняться собственным хозяйством. Стоя у окна и не дыша, Кэролайн смотрела, как Корин подбежал к Мэгги и остановил ее, положив руку ей на плечо. Кэролайн изо всех сил пыталась услышать, о чем спрашивает индианку муж, ибо даже издали она прекрасно различала на его лице вопросительное выражение. Сорока отвечала с присущей ей сдержанностью. Ни жестов, ни выразительной мимики, по крайней мере такой, которую сумела бы прочитать Кэролайн. Когда Корин, отпустив индианку, повернул к дому, Кэролайн отпрянула от окна и начала раскладывать по тарелкам еду, приготовленную для них Сорокой: густую похлебку из обжаренной кукурузы, толстые ломти ростбифа и теплый хлеб.

Что бы ни сказала Корину Сорока, услышанное его явно огорчило – это было очевидно. Кэролайн была обижена на индианку, но, подавая ужин, улыбалась. Ей хотелось успокоить мужа, сделать так, чтобы он не тревожился из-за нее, потому что не знала, что ответить, если он вдруг спросит, счастлива ли она. Когда они сели за стол, Корин сказал другое:

– Я все-таки считаю, родная, что тебе необходимо научиться ездить верхом и выезжать со мной, чтобы лучше познакомиться с землей, на которой мы живем. Ничто так не тешит мне душу, как быстрая езда по прерии, ветер в лицо, резвый скакун… – Но он оборвал себя на полуслове, потому что Кэролайн решительно затрясла головой:

– Я не могу, просто не могу, Корин! Пожалуйста, не проси меня – я пыталась! Лошади пугают меня. И они это знают – Хатч сказал, что животные понимают, что чувствуют люди, и не слушаются тех, кто их боится…

– Но Джо и Мэгги ведь тоже тебя пугали, пока ты с ними не познакомилась. И что же, разве ты по-прежнему их опасаешься?

– Нет… – нехотя признала Кэролайн. К Сороке она привыкла, это правда. Зато при виде Джо (он изредка заходил в дом поговорить с Корином или занести привезенный из Вудворда провиант) у нее до сих пор тревожно сжималось все внутри и ныло под ложечкой. Лицо его казалось ей свирепым, что бы ни доказывал Корин. Это было лицо жестокого дикаря.

– Ну вот, и с лошадьми будет точно так же. Та кобылка, на которой ты ездила, Клара. Это же ангел, а не лошадка, кроткая, как ягненок! А женское боковое седло, которое я тебе купил, валяется в углу, собирает паутину… Зима позади, погода становится лучше… Если бы только ты могла поехать со мной и полюбоваться этой божественной красотой, этой девственной природой.

– Я не могу, не могу! Прошу тебя, не надо на меня давить! Я хочу оставаться здесь, мне так лучше!

– Лучше? Полно, так ли? – спросил Корин.

Кэролайн помешивала ложкой суп в своей тарелке и ничего не отвечала.

– Мэгги то же говорит, – продолжал он.

– Что? Что она тебе наговорила обо мне?

– Что ты не хочешь выходить из дому. Что все время сидишь дома, все время молчишь, а ей приходится брать на себя все больше работы. Кэролайн… я…

– Что? – снова переспросила она, страшась того, что сейчас будет сказано.

– Я только хочу, чтобы ты была счастлива, – с несчастным видом произнес Корин.

Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, и она ничего не видела в них, кроме правды, любви и нежности. Она ненавидела себя за подозрения, за мысли о том, что он ее предал, пренебрег ее бесплодным телом, чтобы зачать дитя с другой.

– Я… – начала было Кэролайн, но не могла придумать, что бы сказать. – Я тоже хочу быть счастливой, – шепнула она наконец.

– Так скажи мне, умоляю. Скажи, как мне сделать тебя счастливой! – воскликнул Корин.

Кэролайн промолчала. Да и что она могла сказать ему? Он сделал все, что только может сделать мужчина, чтобы подарить ей ребенка, а она не сумела, ничего не сумела. Он полюбил ее, взял в жены, предложил ей новую жизнь, и невозможно было просить его от этой жизни отказаться.

– Мы снова отправимся на озеро, будем купаться. Снова устроим медовый месяц! В ближайшее же воскресенье. Плевать на ранчо, плевать на дела – только я и ты, любовь моя. И на этот раз у нас получится ребенок, я это знаю наверняка, я просто уверен. Что ты сказала?

Кэролайн покачала головой, внутри у нее все дрожало. Слишком поздно, поняла она внезапно. Слишком поздно устраивать второе свадебное путешествие. Никогда больше она не поедет к тому озеру, по крайней мере не сейчас. Слишком все открыто вокруг, слишком страшно, здесь все пугает, вселяет ужас. Но что же остается? Что она сама может предложить взамен?

– Просто… просто пообещай, что никогда меня не бросишь, – наконец сказала она.

Корин обхватил ее обеими руками, крепко прижал к себе в тихом, бессильном отчаянии.

– Я никогда тебя не оставлю, – прошептал он.


В первую жаркую июньскую ночь Кэролайн проснулась в темноте, прохладные струйки пота стекали у нее между грудей, собирались во впадинке на животе, от пота склеились волосы на лбу. Ей почудилось, что она одна, и не дома, а где-то в пустошах, как если бы прилегла отдохнуть тогда, по пути к ферме Муров, а проснулась только теперь. Ни дома, ни ранчо, ни людей, ни Корина. Она лежала тихо, неподвижно и слушала, как стучит в ушах кровь, слушала свое дыхание, и оно постепенно успокаивалось, затихало. По рукам побежали мурашки. Она оглянулась туда, где в просачивающемся сквозь ставни предрассветном свете виднелся надежный, успокаивающий силуэт Корина. Унылый вой койотов, как всегда, отдавался эхом в ночи, беспрепятственно разносясь на бесконечные, безграничные мили. Кэролайн прикрыла глаза, стараясь отвлечься, не обращать внимания на этот звук. Песня койотов проникала прямо ей в душу, пробуждала от страшного сна, от кошмара. Она вновь и вновь говорила ей о безжизненных просторах, окружающих дом, о пустынной, безжалостной земле.

И в этот миг Кэролайн вдруг с беспощадной ясностью осознала то, что было известно ей давно, но что она до сих пор отказывалась признавать: она живет здесь. Это ее муж, вот это и есть ее жизнь, и они такие, как есть. Ничто не изменится, отсюда нельзя сбежать, Корин честно сказал ей об этом. И детей не будет. Вот уж два года, как они с Корином вместе, а многочисленные попытки зачать ребенка ни к чему не привели. Она будет наблюдать, как Джо и Сорока растят свое потомство, думала Кэролайн, а свои дети у нее никогда не появятся. Это будет невыносимо. Если Мэгги снова понесет, то уже не сумеет целый день быть с ней в доме. Итак, навсегда одна в пустом доме, ведь Корин постоянно занят: он то продает или покупает скот, то отвозит новому владельцу чистокровную кобылу, то обсуждает цены на пшеницу в Вудворде. Пустой дом на этой пустой земле, навсегда, до конца жизни. Я сойду с ума, поняла Кэролайн. Она осознала это совершенно ясно и четко, как будто увидела подпись крупными буквами. Я сойду с ума. Громко вскрикнув, она резко села в кровати и заткнула уши, чтобы не слышать гулкой, наполненной звуками тишины.

– Что такое? Что стряслось? Ты заболела? – промычал Корин, с трудом стряхивая с себя сон. – Что с тобой, милая? Кошмар приснился? Скажи мне, прошу! – умолял он, хватая жену за руки, чтобы остановить удары, которыми она осыпала себя и его.

– Не могу… не могу… – всхлипывала она, задыхаясь и тряся головой.

– Да что? Скажи мне!

– Не могу больше… спать под вой этих чертовых койотов, которые не умолкают всю ночь! Угомонятся они когда-нибудь? Всю ночь! Каждую ночь! Я из-за них сойду с ума, говорю тебе, будь они прокляты! – выкрикивала Кэролайн, глаза ее были полны ужаса и отчаяния.

Корин обдумал услышанное, а потом улыбнулся.

– А знаешь, я впервые слышу, чтобы ты сквернословила, – заметил он, выпуская руки жены и отводя спутанные волосы с ее лица. – И должен сказать, получается у тебя просто блестяще, – продолжал он, ухмыляясь.

Кэролайн перестала плакать. Она смотрела на его улыбку в темноте, и странный покой снизошел на нее – страшная, безумная усталость взяла свое, и сон, подкравшись, как тать, одолел ее в считаные мгновения.

Наутро Корин ненадолго исчез куда-то еще до завтрака и вскоре вернулся, с таинственной улыбкой и веселыми искрами в глазах. У самой Кэролайн глаза отекли и чесались. В молчании она принялась готовить мужу завтрак, но пережгла кофейные зерна на сковороде, так что кофе получился горьким и мутным. Кэролайн разогрела вчерашнюю фасолевую похлебку и подала к ней плоские пресные хлебцы, но Корин проглотил все это с большим аппетитом. Не успел он закончить, с улицы раздался оклик. Открыв дверь, Кэролайн увидела Хатча и Джо на своих мышастых лошадях, с ружьями, закрепленными на седлах, и револьверами на бедрах. Джо держал под уздцы Потаскуху. Вороная кобыла тоже была оседлана.

– Разве вы сегодня куда-то едете? Я думала, вы собирались чинить изгороди, – проговорила Кэролайн тихим, севшим после ночной истерики голосом.

– Да вот, – ответил Корин, который, почти не морщась, разом допил кофе и уже выходил из дома, – возникло одно неожиданное дело, вот и решил съездить кое-куда.

– Куда это вы направляетесь?

– Мы собираемся… – Корин вскочил в седло, – поохотиться на койотов. – Он усмехнулся: – Ты ведь права, Кэролайн, слишком много их расплодилось вокруг ранчо. Мы стали недосчитываться кур, а тебе эти твари мешают спокойно спать. Да и денек сегодня просто отличный, чтобы немного размяться!

С этим восклицанием он натянул поводья. Потаскуха встала на дыбы и радостно всхрапнула.

– О, Корин! – Кэролайн была тронута тем, как муж старается помочь ей.

Мужчины приветствовали ее, приподняв шляпы, а затем с гиканьем и топотом унеслись прочь, оставив после себя лишь следы на песке.

К обеду небо затянуло, с северо-запада наползли плотные тяжелые тучи. Кэролайн и Сорока сидели за столом на кухне и лущили горох, а Уильям мирно спал у ног матери. Время от времени он переворачивался и пыхтел во сне, и тогда Сорока, глядя на него, улыбалась, а у Кэролайн заходилось сердце. Сколько еще времени пройдет, думала она, прежде чем этот холод станет невыносимым и ее сердце откажется биться – и она лишится его, как Хатч лишился трех пальцев на ногах? Мэгги, видимо, почувствовала ее состояние. После долгого молчания молодая индианка заговорила:

– Белое Облако – очень мудрая женщина…

В тишине дома хруст лопающихся зеленых стручков и стук падающих в ведро горошин казались оглушительно громкими. Кэролайн ждала, что Сорока скажет дальше, не вполне понимая, как ей реагировать.

– Она умеет делать лекарства, – продолжила наконец Сорока.

Кэролайн подняла взгляд, и Сорока в ответ посмотрела на нее спокойными черными глазами.

– Вот как? – ответила Кэролайн, изо всех сил стараясь проявить любезность и изобразить интерес.

– В прежние дни, когда она жила со своими людьми, далеко к северу отсюда, многие понка ходили к ней за советом. Многие женщины ходили к ней, – значительно произнесла Сорока, подчеркнув это слово.

Кэролайн покраснела и поднялась, чтобы зажечь лампу, вечер был хмурым. Желтый свет засиял на черных косах и смуглой коже. Кэролайн почувствовала себя каким-то призраком, словно Сорока была реальной, а она сама не вполне. Не совсем из плоти и крови, не совсем настоящая. Даже лампа освещала ее по-другому.

– Ты думаешь… Белое Облако могла бы и мне помочь? – выговорила она с трудом, почти прошептала.

Сорока так ласково и сочувственно взглянула на нее, что Кэролайн, опустив голову, уставилась перед собой, на горошины, которые расплывались перед глазами.

– Я могу ее спросить. Хотите, чтобы я спросила? – улыбнулась Сорока.

Кэролайн не могла говорить, только кивнула.

Спустя какое-то время Кэролайн подошла к окну и увидела, что на землю падают первые капли дождя. Не яростная буря и не страшная гроза, а просто струи воды, отвесно падающие с неба. И ни дуновения ветерка. Кэролайн слушала, как капли стучат по крыше, как вода с журчанием льется по водосточным желобам, а оттуда в резервуар. Она не сразу поняла, отчего ей так тревожно. Дождь подбирался медленно, а пришел он с северо-запада, с той стороны, куда утром поскакали мужчины. Они не могли не видеть, как собирается дождь, как ползут из-за горизонта серые тучи. Дождь должен был накрыть их гораздо раньше, чем добрался до ранчо, а их до сих пор нет. Не стали бы они охотиться под таким ливнем, а сейчас уже и вовсе поздно. Сорока поставила на плиту жаркое из кролика и ушла к себе вот уже час назад. Стол накрыт, жаркое давно готово. Кэролайн потерла щеткой потемневшие от гороха пальцы, почистила ногти. Она стояла у окна, и с каждой каплей дождевой воды ее тревога росла.

Когда ей показалось, что она видит на горизонте всадников, дело уже было к ночи, и в сумерках почти не удавалось их различить. Только две шляпы, это она рассмотрела. Только два всадника, а третьего нет. Сердце заколотилось в груди – не быстро, но очень сильно. Ровные, медленные, мощные удары, они причиняли ей боль. Только две шляпы, а когда подъехали ближе, стало видно, что и лошади только две. А потом они совсем приблизились, и она разглядела двух лошадей мышастой масти и ни одной вороной.


Глава четвертая | Наследие | Глава пятая