home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VIII 

— Ах, Париж! — с энтузиазмом гурмана воскликнул Габриель. — Зази, гляди! — вдруг прервался он, указывая куда-то вдаль. — Видишь? Метро!

— Метро? — встрепенулась Зази.

И нахмурила брови.

— Разумеется, наземный участок, — благостным голосом пояснил Габриель.

И прежде чем она успела вознегодовать, он опять вскричал:

— А это видишь? Вон там! Гляди!! Пантеон!!!

— Это не Пантеон, — возразил Шарль, — а Дом Инвалидов.

— Опять начинаете, — сказала Зази.

— Да ты что? — заорал Габриель. — По-твоему, это не Пантеон?

— Нет, это Дом Инвалидов, — стоял на своем Шарль.

Габриель повернулся к нему и спросил, глядя прямо в глаза:

— Ты уверен? Абсолютно уверен?

Шарль не ответил.

— А в чем-нибудь ты бываешь абсолютно уверен? — не унимался Габриель.

— Вспомнил! — тоже заорал Шарль. — Эта штука никакой не Дом Инвалидов, а вовсе Сакре-Кер.

— Если это Сакре-Кер, то ты у нас тогда сакре-хер, — пошутил Габриель.

— От дурацких шутников вашего возраста, — объявила Зази, — мне блевать хочется.

Они молча обзирали обтресности, а потом Зази глянула, что там деется тремястами метрами ниже, если, конечно, по вертикали.

— А тут не так уж и высоко, — заметила она.

— Тем не менее, — сказал Шарль, — людей не больно-то разглядишь.

— Да, — принюхиваясь, согласился Габриель, — видно их плохо, но амбре все равно чувствуется.

— Ну, не так, как в метро, — возразил Шарль.

— Да ты ж в нем никогда не ездишь, — сказал Габриель. — Я, впрочем, тоже.

Не желая затрагивать эту тягостную тему, Зази обратилась к дяде:

— А чего ты даже не глянешь туда? Да наклонись ты, это ж здорово интересно.

Габриель попытался бросить взгляд в бездну.

— У, черт, — сказал он, отпрянув, — у меня даже голова закружилась.

Распространяя благоухание, он вытер платком лоб.

— Все, — объявил он, — я спускаюсь. Если вам еще не надоело, я подожду вас внизу.

И испарился, прежде чем Шарль и Зази попытались удержать его.

— Я уж добрых лет двадцать не поднимался сюда, — сказал Шарль. — Хотя людей возил.

Но Зази это было до лампочки.

— Вы не больно-то часто смеетесь, — заметила она. — Вам сколько лет?

— А сколько бы ты мне дала?

— Ну, вы не больно-то молодой. Тридцать.

— Набавь еще пятнадцать.

— Значит, выглядите вы моложе. А дяде Габриелю?

— Тридцать два.

— По виду дашь больше.

— Только не говори ему этого, он расплачется.

— Почему? Потому что он занимается гормосенсуализмом?

— Откуда ты это взяла?

— Так дяде Габриелю говорил субчик, ну, тот, что привел меня. И еще он сказал, что за гормосенсуализм можно и сесть. А что это такое?

— Вранье это все.

— Да я вам говорю, он так и сказал, — отвечала Зази, крайне возмущенная тем, что кто-то смеет подвергать сомнению ее слова.

— Да нет, я не тебя имел в виду. Я хотел сказать, вранье — это то, что тип говорил про Габриеля.

— Что он гормосенсуалист? А что это значит? Что он духами обливается?

— Точно. Ты все поняла.

— За это ж не сажают.

— Само собой, нет.

Оба на секунду задумались, глядя в молчании на Сакре-Кер.

— А вы? — поинтересовалась Зази. — Вы гормосенсуалист?

— А разве я похож на педа?

— Нет, вы ж шофер.

— Вот видишь.

— Ничего я не вижу.

— Ладно, я потом тебе нарисую.

— А вы хорошо рисуете?

Шарль повернулся в другую сторону и погрузился в созерцание шпилей церкви Св. Клотильды, бессмертного творения Шера и Машера, а потом сказал:

— Может, пошли вниз?

— Скажить, — не трогаясь с места, спросила Зази, — а почему вы не женаты?

— Жизнь так сложилась.

— Но почему ж вы не женитесь?

— Не нашел никого, кто бы мне нравился.

Зази даже присвистнула от удовольствия.

— Ну, вы ничего себе сноб, — объявила она.

— Да уж какой есть. А вот ты скажи мне: когда ты вырастешь, думаешь, найдется много мужчин, за которых тебе захочется выйти замуж?

— Минуточку, — сказал Зази, — мы о чем говорим — о мужчинах или о женщинах?

— В моем случае о женщинах, в твоем — о мужчинах.

— Тут даже и сравнивать нельзя, — сказала Зази.

— А знаешь, не так уж ты и неправа.

— Смешной вы, — сказала Зази. — Сами толком не понимаете, что думаете. Это, должно быть, утомительно. Потому вы так часто бываете серьезным, да?

Шарль соизволил улыбнуться.

— А я могла бы вам понравиться? — спросила Зази.

— Ты еще маленькая.

— Некоторые девочки выходят замуж в пятнадцать и даже в четырнадцать лет. Есть мужчины, которым это нравится.

— Ну, а я? Я понравился бы тебе?

— Ясное дело, нет, — простодушно ответила Зази.

Просмаковав сию основополагающую истину, Шарль вновь взял слово и высказался в следующем смысле:

— У тебя довольно странные мысли для твоего возраста.

— Правда, я даже сама удивляюсь, откуда они ко мне приходят.

— Вот этого я тебе не могу сказать.

— А вот почему люди говорят одно, а не другое?

— Ну, если не говорить то, что нужно сказать, люди не смогут понять друг друга.

— А вот вы, вы всегда говорите то, что нужно сказать, чтобы вас поняли?

— (жест).

— Но ведь вовсе не обязательно говорить то, что говоришь, можно сказать что-то другое.

— (жест).

— Да ответьте же, наконец!

— Ну, ты мне уже продолбала все мозги. И потом, это вовсе не вопросы.

— Нет, вопросы. Только вы не знаете, как на них ответить.

— Думаю, я еще не готов жениться, — задумчиво произнес Шарль.

— Знаете, — сказала Зази, — не все женщины задают такие вопросы, как я.

— Не все женщины! Это же надо... Не все женщины. Да ты еще малявка.

— Простите, у меня уже наступила половая зрелость.

— Прекрати. Давай без неприличностей.

— А чего тут неприличного? Это жизнь.

— Да уж, жизнь.

Дернув себя за ус, Шарль мрачно уставился на Сакре-Кер.

— Вы-то должны знать жизнь, — сказала Зази. — С вашей профессией, говорят, всякого навидаешься.

— С чего это ты взяла?

— Прочитала в «Воскресном сенмонтронце», классная газета, хоть и провинциальная, но в курсе всего: там и знаменитые любовные истории, и гороскопы — одним словом, все, так в ней писали, что шоферы такси навидались сенсуальности всякого рода и во всех аспектах. Начиная с клиенток, которые предлагают заплатить натурой. Вы часто с такими сталкивались?

— Прекрати.

— Вы только и знаете: прекрати, прекрати. Наверно, у вас комплекс подавленной сенсуальности.

— Как она мне осточертела.

— Да ладно вы, не злитесь, расскажите лучше про свои комплексы.

— Ну почему я должен все это выслушивать?

— Женщины, наверно, вас просто пугают, да?

— Все, я вниз. У меня уже голова кругом идет. И не от этого (жест). А от тебя.

Он удалился и через некоторое время находился уже всего на несколько метров выше уровня моря. Габриель сидел положив руки на широко расставленные колени и угрюмо ждал. Увидев Шарля без племянницы, он вскочил, и лицо его обрело зеленцевато-испуганный оттенок.

— Все-таки ты сделал это! — вскричал он.

— Тогда бы ты услыхал звук падения тела, — ответил Шарль и устало опустился рядом.

— Да это-то пустяки. Но оставить ее одну...

— Отловишь на выходе. Не улетит же она.

— Дело в том, что я даже не представляю, какие пакости она может подстроить мне, пока торчит там (вздох). Если б я только знал...

Шарль никак не прореагировал.

Габриель долго внимательно взирал на башню, потом завелся:

— Я вот все не могу понять, почему Париж изображают женщиной. При этакой-то торчащей штуковине. Ну, раньше, до того как ее построили, это еще куда ни шло. Но теперь... Это в точности как с женщинами, которые превращаются в мужчин от занятий спортом. В газетах печатали про такие случаи.

— (молчание).

— Что-то ты совсем языка лишился. О чем задумался?

И тут Шарль страдальчески взвыл, сжал голову руками и простонал:

— И он тоже... и он... — скорбно причитал он, — вечно про то же... вечно одна сенсуальность... на уме только одно... всегда... постоянно... отвратомерзость... гнилоразложение... Они все думают только об этом...

Габриель благоуспокоительно похлопал его по плечу.

— Похоже, ты не в себе, — сказал он. — Что с тобой стряслось?

— Эта твоя племянница... твоя блядская племянница...

— Эй, поосторожней! — вскричал Габриель, снимая руку с его плеча, дабы воздеть ее к небу. — Это все-таки моя племянница. Так что выбирай выражения, а то я так по твоей бабушке пройдусь.

Шарль в отчаянии махнул рукой, потом вдруг вскочил.

— Вот что, — заявил он, — я отваливаю. Не желаю больше видеть эту девчонку. Прощай.

И он устремился к своей колымаге.

Габриель понесся следом.

— А как мы домой доедем?

— В метро.

— Совсем чокнулся, — пробурчал Габриель, прекратив погоню.

Таксяра укатила.

Габриель, стоя столбом, пребывал в размышлении, а потом изрек нижеследующую речь:

— Небытие иль бытие, вот в чем вопрос[*]. А человек подъемлется, спускается, приходит, и уходит, и исчезает наконец. Его такси везет и мчит метро, но башне этой безразличен он и так же безразличен Пантеону. Париж — всего лишь сон[*], и Габриель — всего лишь сновиденье (но сколь прелестное), Зази — сон сновиденья (иль кошмара), и вся эта история тем более лишь сон во сне иль сновиденье в сновиденье, а может, даже бред, что на машинке настукивает идиот писатель (извиняюсь). А там, чуть далее, совсем недалеко — на площади Республики могилы (и сколько их!) тех парижан, что были, по лестницам то вверх, то вниз ходили, по улицам сновали[*], а потом исчезли наконец. Их акушерские щипцы в мир привели, их катафалк увез, а башня все ржавеет, ветшает Пантеон куда быстрей, чем кости истлевают мертвецов в заботами пропитанной земле сего немыслимого града. Но я — я жив, и это все, что знаю я, зане о таксимене, что упорхнул в своей раздолбанной машине, и о племяннице, которая сейчас подвешена в прослойке атмосферы на высоте трехсот примерно метров, о кроткой Марселине, что осталась хранить семейный наш очаг, не знаю ничего я, и незнанье могу я лишь вложить в размер александрин: они — как мертвые, коль я совсем один. Однако что я зрю над кумполами сих бесшляпных граждан, которые кольцом меня обстали?

Габриеля действительно окружали туристы, принявшие его за второго гида. Они смотрели в ту сторону, куда был направлен его взор.

— Что вы там видите? — спросил один из них, самый наблатыканный по части французского.

— Да, — поддержал его второй. — На что там нужно смотреть?

— Именно, — вступил третий. — Что мы должны увидеть?

— На ке смотреть? — подхватил четвертый. — На ке смотреть? На ке?

— На ке? — отвечал Габриель. — Ну, хотя бы (жест) на Зази, на мою племянницу Зази, которая вышла из башни и направляется к нам.

Застрекотали кинокамеры, туристы расступились и пропустили девочку. Каковая захихикала.

— Что, дядь, бешеный успех? — спросила Зази.

— Как видишь, — не без удовлетворения ответствовал Габриель.

Зази пожала плечами и оглядела публику. Однако не обнаружила Шарля и сразу это усекла.

— Он слинял, — пояснил Габриель.

— Почему?

— Потому что кончается на у.

— Потому что кончается на у — это не ответ.

— Ну хорошо, он слинял, потому что слинял.

— Была же какая-то причина.

— Ты же знаешь Шарля (жест).

— Не хочешь мне сказать?

— Ты знаешь не хуже меня почему.

Тут встрял какой-то турист:

— Male bonas horas collocamus si non dicis isti puellae the reason why this man Charles went away[15].

— Послушай, старина, — отвечал ему Габриель, — не совал бы ты нос в чужие штаны. She knows why and she bothers me quite a lot[16].

— Ну, ты даешь! — воскликнула Зази. — Теперь по-заграничному лепишь?

— Я не специально, — скромно потупив глаза, сказал Габриель.

— Most interesting[17], — объявил один из туристов.

Зази же вернулась к исходному пункту.

— Но я так и не узнала, почему Шарль свалил.

Габриель впал в нервное состояние.

— Потому что ты наговорила ему вещей, которых он не понимает. Которые не для его возраста.

— Дядь Габриель, а если я тебе скажу чего-нибудь, чего ты не поймешь, чего не для твоего возраста, ты что сделаешь?

— Ну, попробуй, — с опаской предложил Габриель.

— Например, — не отставала безжалостная Зази, — если я тебя спрошу, гормосенсуалист ты или нет и что это такое, это будет для твоего возраста?

— Most interesting, — сказал один турист (тот же, что и в прошлый раз).

— Бедный Шарль, — вздохнул Габриель.

— Так ты ответишь мне или нет? — закричала Зази. — Ты понимаешь это слово — гормосенсуалист?

— Само собой, — заорал Габриель. — Хочешь, чтоб я тебе нарисовал?

Крайне заинтересованная толпа ответила одобрительным ропотом. Кое-кто даже зарукоплескал.

— А слабо, — сказала Зази.

И вот тут-то свершил свой выход Федор Балванович.

— Живенько! — заголосил он. — Шнель! Шнель! Загружаемся в автобус и отъезжаем!

— Where are we going now?[18]

— В Сент-Шапель, — сообщал Федор Балванович. — Это шедевр готического искусства. Живенько! Шнель! Шнель!

Однако его подопечные, крайне заинтересованные Габриелем и его племянницей, живости не проявляли.

— Видишь, — сказала последняя первому, который так ничего и не нарисовал, — слабо тебе.

— До чего же она бывает приставучей, — выразился первый.

Федор же Балванович, уверенный, что все последуют его призыву, влез в автобус, однако обнаружил, что последовала лишь троица полных кретинов.

— Что происходит? — возвопил он. — Дисциплины, значит, больше не существует? Кой черт они там копаются?

Он несколько раз нажал на клаксон. Никто, однако, не прореагировал. И только мусор, поставленный блюсти пути тишины, обратил к нему мрачный взгляд. Но Федор Балванович не собирался вступать в звуковой конфликт с лицом подобного пошиба и потому вылез из кабины и направился к группе своих подчиненных, дабы узнать, почему дисциплина терпит швах по всем швам.

— Да это же Габриелла! — воскликнул он. — Чего ты тут поделываешь?

— Тсс, тсс, — шикнул на него Габриель, меж тем как круг его поклонников с простодушным восторгом ликовал, наблюдая эту встречу.

— Надеюсь, — продолжал Федор Балванович, — ты пришел не для того, чтобы прямо сейчас протанцевать им в пачке «Умирающего лебедя»?

— Тсс, тсс, — вновь зашикал Габриель, продолжая беседу в столь же лаконичной форме.

— А что это за девчонку ты таскаешь с собой? Где ты ее подцепил?

— Это моя племянница. Постарайся выражаться уважительно по отношению к моим родственникам, даже несовершеннолетним.

— Кто это? — поинтересовалась Зази.

— Приятель, — ответил Габриель. — Федор Балванович.

— Как видишь, — сообщил Федор Балванович, — я уже больше не зазывала, я поднялся по социальной лестнице и сейчас везу всех этих кретинов в Сент-Шапель.

— Может, ты тогда и нас подкинешь до дома? Из-за этой забастовки транспортабельников положение просто пиковое. На горизонте ни единой тачки.

— Понимаешь, сперва мне их нужно закинуть в Сент-Шапель, пока там не закрылось. Ну, а потом, — ответил он на вопрос Габриеля, — можно будет и тебя домой завезти.

— А Сент-Шапель это интересно? — спросил Габриель.

— Сент-Шапель! Сент-Шапель! — издали клич туристы и с этим ликующим кличем в едином порыве повлекли Габриеля к автобусу.

— Он им приглянулся, — сообщил Федор Балванович Зази, оказавшейся, как и он, на задах общего порыва.

— Уж не воображаете ли вы, — спросила Зази, — что я поеду с этими кретинами?

— А мне как-то плевать, — ответил Федор Балванович.

И он уселся за баранку перед микрофоном, каковым не замедлил тут же воспользоваться.

— Живенько! — жовиально прогромкоговорил он. — Шнель! Шнель!

Поклонники Габриеля уже удобно разместили его в кресле и, вооружившись соответствующими аппаратами, измеряли давление света, дабы запечатлеть его портрет в условиях контражура. И хотя такое внимание льстило ему, он тем не менее был обеспокоен судьбой племянницы. Узнав от Федора Балвановича, что вышеупомянутая племянница категорически отказывается участвовать в совместной транспортировке по городу, Габриель прорвал восторженное оцепление ксеноговорящих, выскочил, ринулся к Зази, схватил за руку и потащил к автобусу.

Застрекотали камеры.

— Мне больно! — заверещала разъяренная Зази.

Но и ее умчало к Сент-Шапель транспортное средство на большущих надувных колесах.


VII   | Упражнения в стиле (перевод Захаревич Анастасия) | cледующая глава