home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Бутылку — в море, для бога слов

Сакатекас, Мексика, 7 апреля 1997 г.


В двенадцать лет меня чуть не сбил велосипед.

Проходящий мимо священник спас меня своим криком: «Осторожно!» Велосипедист упал на землю. Священник не останавливаясь сказал мне: «Видишь, что значит сила слова?» В тот день я узнал об этом. Сейчас мы знаем, что майя знали об этом с начала новой эры и придавали этому такое значение, что у них был даже бог слов.

Сегодня сила слова велика как никогда. Человечество вступает в третье тысячелетие, будучи во власти империи слов. Неправда, что образы и картинки вытесняют слова и могут их вообще уничтожить. Напротив, они лишь усиливают их: в мире никогда не было столько слов такой силы, мощи и свободы, как в огромном современном Вавилоне. Слова придуманные, изувеченные или сакрализованные прессой, книгами-пустышками, рекламными плакатами; эти слова произносят и поют по радио, телевидению, по телефону, в микрофоны; их громко кричат на улицах или шепчут на ухо в полумраке любви. Нет, великий проигравший — это молчание. У вещей сейчас столько названий на стольких языках, что уже нелегко узнать, как же и на каком языке они называются. Языки распыляются и отделяются от материнского, смешиваются и запутываются, устремляясь к неизбежной судьбе всеобщего языка.

Испанскому языку надо готовиться к великой роли в этом будущем без границ. Это его историческое право. Он владеет им не из-за экономического господства, как другие современные языки, а из-за своей жизненной силы, творческой динамики, обширного культурного опыта, быстроты и силы экспансии на собственной территории девятнадцать миллионов квадратных километров и с четырьмястами миллионами жителей к концу этого столетия. Один преподаватель испанского в Соединенных Штатах резонно заметил, что его уроки уходят на то, чтобы быть переводчиком между латиноамериканцами из разных стран. Обратите внимание, что глагол «pasar» (проходить) имеет пятьдесят значений, в Республике Эквадор мужской сексуальный орган имеет сто пять названий, напротив, слово «condoliente» (сочувствующий), понятное само по себе и столь необходимое нам, все еще не придумано. Одного молодого французского журналиста ослепляют поэтические находки, которые он делает на каждом шагу в нашей домашней жизни. Ребенок, который не мог уснуть из-за прерывистого и печального блеяния барашка, сказал: «Он похож на маяк». Маркитантка из колумбийской Гуахиры отказалась отваривать лимонник, потому что учуяла в нем запах Святой пятницы. А дон Себастьян де Коваррубиас в своем достопамятном словаре собственноручно оставил запись, что желтый — это цвет(а) («la color») влюбленных. Сколько раз мы сами пробовали кофе, пахнущий окном, хлеб с запахом угла и пиво, пахнущее поцелуем? Это словно проверка опыта языка, который уже давно не помещается в своей шкуре. Но наш вклад должен состоять не в том, чтобы загнать его туда обратно, а, напротив, освободить от железных стандартов, чтобы он вошел в грядущий век, как святой Петр к себе в дом.

В этом смысле я осмелился бы подсказать этой мудрой аудитории, что нам стоит упростить грамматику, прежде чем грамматика окончательно упростит нас. Давайте гуманизируем ее правила, научимся этому у индейских языков, которым мы стольким обязаны и у которых мы много чему еще можем научиться, обогатив себя. Давайте скорее усвоим технические и научные неологизмы, пока они не вызвали у нас несварения желудка, начнем переговоры с варварскими герундиями, эндемическими «что (qu'e)», паразитическими «что», и вернем же (devu'elvanlos) нашему сослагательному наклонению его блеск, перенеся ударение с третьего слога от конца на первый: v'ayamos вместо vayamos, cantemos вместо cantemos, или гармоническое mu'eramos вместо зловещего muramos. Отправим на пенсию орфографию, ставшую с колыбели ужасом любого человеческого существа: похороним наскальные «h», подпишем договор о границах между «g» и «j» и будем разумнее использовать ударения при письме, ведь, в конце концов, никто не прочтет «lagrima» там, где написано «l'agrima» и не перепутает «rev'olver» с «revolver». А как насчет нашего «b» осла (burro) и нашей «v» коровы (vaca), которых привезли нам испанские дедушки, словно это две буквы, одна из которых явно лишняя?

Конечно, эти вопросы заданы наобум, словно бутылки, брошенные в море в надежде, что они приплывут к богу слов. Если бы не эти дерзости и безрассудства, то как он, так и мы с полным правом прекратим жаловаться на то, что меня вовремя не задавил тот судьбоносный велосипед в мои двенадцать лет.


Эксплуатация человека модулем | Я здесь не для того, чтобы говорить речи | Иллюзии для XXI века