home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 7

И потом, — сказала Стриган, пока мы ели, и это был последний пункт в длинном перечне ее жалоб на радчааи, — есть договор с Пресгер.

Сеиварден лежала неподвижно, с закрытыми глазами и ровно дыша, кровь запеклась на губах и подбородке, забрызгала спереди куртку На носу и лбу находился восстановитель.

— Тебя возмущает договор? — спросила я. — Неужели ты предпочла бы, чтобы Пресгер творили, что хотели, как они это делали всегда? — Пресгер было все равно — разумный вид или нет, осознает себя или нет, умный или нет. Слово, которое они использовали, или, во всяком случае, понятие — как я догадалась, они не говорили словами — обычно переводилось как «существенность». И только Пресгер были существенны. Все остальные создания были их законной добычей, собственностью или игрушками. По большей части Пресгер не обращали внимания на людей, но некоторые любили останавливать корабли и раздирать их — вместе со всем содержимым — на части.

— Я бы предпочла, чтобы Радч не давал обязывающих обещаний от имени всего человечества, — ответила Стриган. — Чтобы не навязывал политику каждому человеческому правительству, говоря, что мы должны быть благодарны за это.

— Пресгер не признает делений на государства. Только все или ничего.

— Это было расширение власти Радча еще одним способом, более дешевым и легким, чем прямое завоевание.

— Возможно, ты удивишься, узнав, что некоторые высокопоставленные радчааи испытывают к этому договору столь же сильную неприязнь, как и ты.

Стриган приподняла бровь и поставила на стол чашку с вонючим сброженным молоком.

— Так или иначе, я сомневаюсь, что нашла бы этих высокопоставленных радчааи приятными, — сказала она горько и слегка саркастично.

— Да, скорее всего, они бы тебе не понравились. От них тебе, безусловно, было бы мало толку.

Она прищурилась и пристально вгляделась в мое лицо, словно пытаясь что-то прочесть в его выражении. Затем покачала головой и махнула рукой:

— Говори.

— Если ты представитель порядка и цивилизации во вселенной, ты не снисходишь до переговоров. Особенно с теми, кто не принадлежит к роду человеческому. — Немало народов, которых радчаи не признавали таковыми, тем не менее считали себя людьми, но эту тему лучше сейчас не обсуждать. — Зачем заключать договор с заклятым врагом? Уничтожь его, и дело с концом.

— Так вы могли? — спросила Стриган с недоверием. — Вы могли уничтожить Пресгер?

— Нет.

Сложив руки на груди, она откинулась в кресле.

— Тогда зачем вообще об этом говорить?

— По-моему, это очевидно, — ответила я. — Некоторым трудно признать, что Радч может совершать ошибки или что его власть может иметь пределы.

Стриган бросила взгляд в другую сторону, на Сеиварден.

— Но это бессмысленно. Ты говоришь о спорах. Но подлинная дискуссия с радчаи невозможна.

— Конечно, — согласилась я. — Ты у нас знаток.

— Прекрасно! — воскликнула она, выпрямившись на скамье. — Я тебя разозлила.

Я уверена, что не меняла выражение лица.

— Я не думаю, что ты когда-нибудь бывала в Радче. Не думаю, что ты знаешь многих радчааи лично и хорошо. Ты смотришь извне и видишь подчинение и промывание мозгов, — сказала я и подумала о бесконечных шеренгах одинаковых солдат в серебристой броне, у которых нет ни воли, ни своего разума. — И это верно, что даже радчааи, занимающий низшую ступень в общественной иерархии, считает себя неизмеримо выше любого негражданина. А что думают о себе такие люди, как Сеиварден, — просто невыносимо. — (Стриган усмехнулась.) — Но это люди, и у каждого свое мнение обо всем.

— Мнения, которые не имеют значения. Анаандер Мианнаи провозглашает, как будет, — и так и происходит, — возразила она.

Стриган даже не понимала, что это более сложная тема, чем ей казалось.

— И это лишь усиливает их разочарование, — парировала я. — Только представь себе. Представь, что вся твоя жизнь нацелена на завоевание, на расширение радчаайского пространства. Ты видишь убийства и разрушения в невообразимых масштабах, но они видят распространение цивилизации, справедливости и правильности, пользы для вселенной. Смерть и разрушение — неизбежные побочные эффекты этого единственного, высшего блага.

— Не думаю, что смогу особо посочувствовать тому, что их ожидает.

— Я и не прошу об этом. Просто ненадолго поставь себя на их место и подумай. Не только твоя жизнь, но жизни всего твоего клана и твоих предков за тысячу и более лет до тебя служат этой идее, этому образу действий. Амаат желает этого. Бог желает этого, сама вселенная желает этого. А потом однажды кто-то говорит тебе, что ты ошибся. И твоя жизнь не будет такой, как тебе представлялось.

— Это происходит с людьми постоянно, — сказала Стриган, вставая с места. — За исключением того, что большинство из нас не вводит себя в заблуждение байками о собственном великом предназначении.

— Это исключение отнюдь не малозначительно, — заметила я.

— А ты? — Она стояла за стулом с чашкой и тарелкой в руках. — Ты, несомненно, радчааи. Твое произношение, когда ты говоришь на радчааи, — (мы общались на ее родном языке), — звучит так, будто ты из Джерентэйта. Но сейчас у тебя почти нет акцента. Может, ты просто очень талантлива к языкам — нечеловечески, я бы даже сказала, талантлива. — Она умолкла. — И отношение к полу тебя выдает. Только радчааи ошибся бы с полом так, как ты.

Значит, я угадала неверно.

— Я не вижу, что у тебя под одеждой. И даже если бы могла, это не всегда надежный признак.

Она прищурилась и помедлила мгновение, будто сказанное мной было лишено смысла.

— Я все думала, как радчааи размножаются, не одного ли они пола?

— Нет. И они размножаются, как все остальные. — (Стриган скептически приподняла бровь.) — Они идут к врачу, — продолжала я, — и деактивируют свои противозачаточные имплантаты. Или пользуются хранилищем. Или подвергаются хирургическому вмешательству, чтобы суметь перенести беременность. Или нанимают кого-нибудь, чтобы выносить ребенка.

Все это не слишком отличалось от того, что делали люди других народов, но Стриган, казалось, была несколько шокирована.

— Ты, безусловно, радчааи. И, несомненно, близко знакома с капитаном Сеиварденом, но ты не такая, как он. Сначала я думала, не вспомогательный ли ты компонент, но что-то не вижу имплантатов. Кто ты?

Ей придется всмотреться пристальнее, чтобы понять, что я такое; случайный наблюдатель заметил бы у меня один-два имплантата — для связи и оптический, такие есть у миллионов людей, радчааи они или нет. А за последние двадцать лет я нашла способы скрывать свои особенности.

Взяв свои тарелки, я поднялась.

— Я — Брэк из Джерентэйта.

Стриган с недоверием фыркнула. Джерентэйт находился достаточно далеко от тех мест, где я была последние девятнадцать лет, чтобы замаскировать те небольшие ошибки, которые я могла делать.

— Просто турист, — заметила Стриган таким тоном, что было ясно: она мне вообще не верит.

— Да, — согласилась я.

— Тогда что за интерес к… — Она махнула в сторону Сеиварден, которая все еще спала, дыша медленно и ровно. — Просто бродячее животное, которое надо было спасти?

Я не ответила. По правде говоря, я не знала ответа.

— Я встречала людей, которые собирают бродяг. Не думаю, что ты одна из них. Есть в тебе что-то… что-то холодное. Что-то резкое. У тебя гораздо больше самообладания, чем у любого туриста, которого я встречала.

И конечно, я знала, что у нее есть пистолет, который для всех, кроме нее самой и Анаандер Мианнаи, не должен был существовать. Но она не могла упомянуть об этом, не признавая, что он у нее есть.

— Да ни в жизнь не поверю, быть такого не может, что ты туристка из Джерентэйта. Кто же ты?

— Если скажу, испорчу тебе все удовольствие.

Стриган открыла рот, чтобы что-то произнести — судя по выражению лица, что-то резкое, когда зазвучал сигнал тревоги.

— Посетители, — сказала она вместо того, что собиралась.

Когда мы надели куртки и вышли через двойные двери, к дому подъехал гусеничный вездеход, оставив за собой неровную белую борозду во мхе, засыпанном снегом. Остановившись, он развернулся на месте, едва не задев мой флаер.

Дверь с треском открылась, и оттуда выскользнула нильтианка, ниже многих, что мне попадались. На ее накинутой алой куртке, вышитой ярко-синим и кричаще-желтым, были темные пятна — снегомох и кровь. Она на мгновение остановилась, а затем увидела нас у входа в дом.

— Доктор! — позвала она. — Помогите!

Не успела она закрыть рот, а Стриган уже шагала по снегу. Я последовала за ней.

Рассмотрев водителя снегохода поближе, я увидела, что это ребенок едва ли лет четырнадцати. На пассажирском сиденье снегохода неуклюже развалилась взрослая без сознания, в изодранной одежде, местами — до самой кожи. Кровь пропитала одежду и сиденье. У нее не хватало правой ноги ниже колена и левой ступни.

Втроем мы отнесли раненую в дом, в лазарет.

— Что случилось? — спросила Стриган, удаляя окровавленные куски куртки.

— Ледяной дьявол, — ответила девочка. — Мы его не видели! — В ее глазах стояли слезы. Она с трудом сглотнула.

Стриган оценила самодельные жгуты, которые, очевидно, наложила девочка, и сказала ей:

— Ты сделала все, что могла. — Потом кивнула в сторону двери в главную комнату. — Теперь я им займусь.

Мы вышли из лазарета, девочка, по всей видимости, даже не замечала ни моего присутствия, ни Сеиварден, которая по-прежнему лежала на своей постели. На несколько секунд она нерешительно застыла посреди комнаты, словно утратила способность двигаться, а затем опустилась на скамью.

Я принесла ей чашку сброженного молока, и она вздрогнула, будто я внезапно возникла ниоткуда.

— Ты ранена? — спросила я. На сей раз никакой ошибки в роде — я уже слышала, как Стриган использовала местоимение женского рода.

— Я… — Она умолкла, глядя на чашку с молоком, словно та могла ее укусить. — Не, нет… немного. — Казалось, она вот-вот потеряет сознание. Возможно, так и было. По стандартам радчааи она еще ребенок, но она видела, как этот взрослый человек получил ранения, — кто это: родитель, кузина, соседка? — и проявила присутствие духа, чтобы оказать посильную первую помощь, уложить ее в вездеход и привезти сюда. Неудивительно, если она сейчас рухнет без сил.

— Что произошло с ледяным дьяволом? — спросила я.

— Я не знаю. — Она подняла взгляд от молока, которое так и не пригубила, на меня. — Я ударила его ногой. Пырнула ножом. Он ушел. Я не знаю.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы узнать, что она отправила сообщение в лагерь своей семьи, но никого не оказалось рядом, чтобы помочь ей, и никто не мог быстро приехать. Пока мы говорили, она как будто взяла себя в руки, по крайней мере настолько, чтобы выпить молоко, которое я ей принесла.

Через несколько минут она вспотела, сняла обе куртки и положила на скамью рядом с собой, а потом просто сидела в неловком молчании. Я понятия не имела, как помочь ей.

— Ты знаешь какие-нибудь песни? — спросила я.

Удивившись, она заморгала, а потом ответила:

— Я не певица.

Это могла быть чисто языковая проблема. Я не уделяла особого внимания обычаям этой части планеты, но не сомневалась, что здесь нет никакого разделения между песнями, которые мог петь кто угодно, и песнями, которые, обычно по религиозным причинам, пели только знатоки, — так было в городах поблизости от экватора. Возможно, здесь, далеко на юге, все по-другому.

— Извини, — сказала я, — должно быть, я использовала неверное слово. Как вы это называете, когда работаете, или играете, или стараетесь укачать малыша? Или просто…

— О! — Понимание ее оживило, но только на мгновение. — Ты имеешь в виду песни!

Я ободряюще улыбнулась, но она опять умолкла.

— Не волнуйся так, — сказала я. — Этот доктор очень хорош в своем деле. И иногда нужно просто оставить все на волю богов.

Она прикусила нижнюю губу.

— Я не верю ни в какого бога, — сказала она с некоторой горячностью.

— Тем не менее. Все произойдет так, как произойдет.

Она небрежно махнула рукой в знак согласия.

— Ты играешь в шашки? — спросила я.

Может, она покажет мне игру, для которой предназначена доска Стриган, хотя я сомневалась, что она нильтская.

— Нет.

На этом я исчерпала тот незначительный запас средств, чтобы развлечь или отвлечь ее.

Через десять минут молчания она сказала:

— У меня есть Тиктик.

— Что такое Тиктик?

Ее глаза расширились, став совсем круглыми на круглом бледном лице.

— Как можно не знать, что такое Тиктик? Должно быть, ты издалека! — Я признала, что это так, и она ответила: — Это игра. Главным образом для детей. — Ее тон намекал, что она не ребенок, но лучше не спрашивать, почему у нее с собой детская игра. — Ты и в самом деле никогда не играла в Тиктик?

— Никогда. Там, откуда я приехала, мы обычно играем в шашки, и карты, и кости. Но даже эти игры в разных местах очень разные.

Она поразмыслила над этим немного.

— Я могу тебя научить. Это легко.

Через два часа, когда я бросала пригоршню крошечных игральных костей из кости бова, зазвучал сигнал оповещения о посетителе. Девочка подняла испуганный взгляд.

— Кто-то приехал, — сказала я. Дверь лазарета оставалась закрытой, Стриган не появлялась.

— Мама, — предположила девочка, и ее голос слегка задрожал от надежды и облегчения.

— Надеюсь, что так. Что это не очередной пациент. — Я тут же поняла, что зря сказала это вслух. — Пойду посмотрю.

Это, бесспорно, была мама. Она выпрыгнула из флаера и пошла к дому со скоростью, какой я никак не ожидала по такому снегу. Она прошагала мимо, вчистую проигнорировав мое существование, высокая для нильтианки и широкая, как все они, закутанная в куртки. В чертах ее лица было заметно сходство с девочкой в доме. Я вошла следом.

Увидев девочку, которая стояла возле брошенной доски для Тиктика, она сказала:

— Ну так что?

Радчаайская мать обняла бы свою дочь, поцеловала, сказала бы, с каким облегчением узнала, что с ней все в порядке; быть может, даже разрыдалась. Некоторые радчааи посчитали бы, что эта родительница холодна и бесчувственна. Но я уверена, что это было бы ошибкой. Они сели рядом на скамью, бок о бок, и дочь рассказала, что знала, о состоянии пациента, и о том, что произошло в снегу со стадом, и о ледяном дьяволе. Когда она закончила, мать быстро похлопала ее по колену, и та сразу будто стала другой девочкой, выше, сильнее, — теперь она, казалось, получила не только сильное, утешительное присутствие своей матери, но и ее одобрение.

Я принесла им две чашки сброженного молока, и мама переключила внимание на меня, но не потому, подумала я, что заинтересовалась.

— Ты не доктор, — сказала она, констатируя факт.

Я видела, что все ее внимание по-прежнему сосредоточено на дочери и она просто хочет понять, представляю я угрозу или могу помочь.

— Я здесь гость, — ответила я. — Но доктор занят, и я думала, вам захочется чего-нибудь попить.

Ее взгляд упал на Сеиварден, которая все еще спала, вот уже несколько часов, на восстановитель на ее лбу, черный и подрагивающий, на следы синяков вокруг рта и носа.

— Она издалека, — сказала девочка. — Она не знала, как играть в Тиктик! — Взгляд ее матери пробежал по игре на полу: костям, доске и плоским камешкам, застывшим посередине. Она ничего не сказала, но выражение ее лица слегка изменилось. Почти незаметно кивнув, она взяла молоко, которое я предложила.

Через двадцать минут Сеиварден проснулась, стерла черное восстанавливающее средство со лба и с раздражением стала оттирать верхнюю губу от чешуек засохшей крови. Она посмотрела на двух нильтианок, которые молча бок о бок сидели на скамье, намеренно не обращая внимания ни на нее, ни на меня. Никто из них, казалось, не нашел ничего странного в том, что я не подошла к Сеиварден и ничего ей не сказала. Не знаю, помнит ли она, почему я ударила ее или что я вообще ее била. Иногда удар по голове оказывает воздействие на воспоминания о мгновениях, ему предшествующих. Но она, должно быть, либо что-то помнила, либо подозревала, потому что вообще не смотрела на меня. Повозившись несколько минут, она поднялась и пошла в кухню, открыла шкаф. Тридцать секунд она смотрела в него, затем взяла тарелку, положила в нее твердый хлеб, полила сверху водой, а затем стояла и ждала, пока он размякнет, молча и ни на кого не глядя.


ГЛАВА 6 | Слуги правосудия | ГЛАВА 8