home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Мама

Изза перепончатых крыльев гарпии похожи на здоровенных – с телёнка – угольночёрных летучих мышей. Больше ничего общего. Даже у южноамериканских вампиров нет пяти штук членистых, как у жуков, лап с зацепами. Довольно толстых лап – толще, чем моя рука. А если учесть, что лапы эти торчат из тела, где придётся, то есть несимметрично… В общем, обычная гарпия на службе путников выглядит очень даже мерзенько. Тем более что у каждой бионоидной пташки торчало из задницы по здоровенной клизме из мышц сплошь в трубкахвенах.

И ладно, и ничего.

Ведь особое эстетическое удовольствие эскадрилья гарпий нам доставила, когда начала на бреющем заходить на нас и на наших союзников, застывших посреди «блинного» поля.

– Воздух!!! – заорал я во всю мощь динамиков шлема.

И тут же, противно чвякнув, первая «клизма» выплюнула из себя струю зеленоватой дряни, которая, точно трассёр, дымкой отменила траекторию своего движения.

Струя ударила в стекло, брызнула в стороны с немалым радиусом поражения, из которого я и Патрик предусмотрительно успели слинять, едва не порвав себе мышцы на ногах и чудом не угодив в «блин».

Ято уверен, что защита выдержит, – а что мне ещё остаётся? – но бережёного, как говорит Заур, бог бережёт. Я не стал смотреть на радугу, которая зависла над тем местом, куда угодила струя. Как же хорошо, что скаф фильтрует всю наружную дрянь, и потому мы не чувствуем вонь гнилого картофеля и тухлой рыбы, которую источает «кислота» гарпий.

Ядовитыми испарениями нас не возьмёшь!

Мы запросто пройдём через искусственный туман! Он нам даже на руку, ибо прячет нас от летающих бионоидов, притом что сами они хорошо видны на фоне безоблачного неба.

Вот только «блины» ещё…

Налёт гарпий был стремительным и последствия его оказались просто ужасающими.

Но о последствиях позже, не до того!..

Уцелевшие после первой атаки крысозавры – их защита оказалась менее надёжной, чем наша с Патриком – дружно задрали стволы спаренных орудий, закреплённых на спинах. Из стволов к небесам вырвались десятки факелов огня, взметнувшись прямо над нашими головами. Рыбачка – живой, чертяка, живой! – заорал чтото. Патрик сжал кулаки. Сердце моё на миг перестало биться… Струи пламени сплелись над нами в одно большое огненное облако, в которое угодили гарпии, намеревавшиеся облить моего сына дрянью из своих чёртовых клизм.

Раздался взрыв, равнину озарило радостной вспышкой.

Радостной – потому что нет повода грустить, когда одним врагом стало меньше. А уж если сотней врагов, то это вообще праздник какойто!..

Меня всего оросило ослабленной огнём кислотой, слегка омрачив настроение. Не оченьто приятно наблюдать за тем, как капли чужеродной жидкости пузырятся на твоей защите, активно пытаясь её прожечь. Но – обошлось. А то ведь у меня нет с собой перекиси водорода, которой можно нейтрализовать кислоту гарпий.

С неба падали ошмётки гарпий, и «блины» на них очень даже кидались, не особо вникая, где чужие, а где свои. Стоило такому «блину» явить себя, как крысозавры тотчас открывали по нему огонь. Причём огонь – в прямом смысле.

И вот тут Голован совершил нечто кощунственное, но всё же донельзя верное в нашей ситуации. Главное – союзники восприняли его поступок сдержанно, не выказав неприятия. Обладающий крупным черепом иномирец шагнул к ближайшему трупу крысозавра и, не церемонясь, выдрал у него со спины башенку с оружием. Беглый осмотр трофея – и вот уже Голован стреляет по «блинам».

Я, Патрик, Рыбачка и японка последовали его примеру.

В отличие от обычного огнемёта аналог крысозавров вовсе не обладал всеми приличествующими сему оружию признаками: не было у него длинной металлической трубкибрандспойта с воспламенителем на конце ствола и ранца для топлива, равно как и плечевых ремней, чтобы таскать ранец за спиной. И всё же огнемётный ствол исправно выдувал струи огня, а из второго ствола вылетали капсулы.

Мы продолжали двигаться к Цитадели, и стеклянная равнина за нами, ещё недавно безжизненная и монохромная, теперь пестрела трупами крысозавров. Защиту их проело кислотой гарпий, да так, что растворилась не только плоть, но даже кости. О мясных колобках, брезгливо выплюнутых «блинами», и говорить не хочется. И те и другие останки союзников – зрелище не для слабонервных.

Потери были просто ужасающие.

Но впереди вздымался к небу исходника шпиль Цитадели.

Жди, Ярость Отцов, мы скоро придём!

* * *

Больше ничто не распирало Милену изнутри.

Она даже засомневалась, чувствовала ли вообще чтото подобное. Может, просто себе надумала странного изза того, что Ронин помял её в своих медвежьих объятьях. Жаль, этого не видел Край, приревновал бы точно. Макс вообще очень ревнивый, а тут ещё сам Ронин!..

Эта мысль придала Милене сил. Её переполнял океан энергии! Надо – горы свернёт. Коня на скаку? – да запросто! Только вот в горящую избу входить не будет, чтобы причёску не испортить. Она пожар плевком потушит.

Правда, ощущение это длилось совсем недолго.

Аж до кромки воды.

Грохотали выстрелы, но Милена старалась не обращать на них внимания. С ластами на ногах она, Заур и Хельга, у которых совсем нет опыта дайвинга, зашли в воду задом наперёд.

Погрузившись по пояс, Милена легла на воду, свободно вытянув руки и ноги. Опустила лицо с маской в воду. Мышцы расслаблены. Дышать ровно и свободно. Как всегда, возникло ощущение, что ей не хватает воздуха. Это пройдёт.

Она нырнула.

Достигнув дна, пошла от него в метреполутора, чтобы не поднимать ил. Старалась не шлепать ластами по воде. Ноги выпрямлены в коленях. Преждевременно включив фонари, Заур и Хельга присоединились к ней. Ну да можно не экономить заряд аккумуляторов: до подрыва бомбы остались считанные минуты.

Мимо шныряла стайками плотва. Неторопливо проплыла черепаха. Милена внимательно глядела по сторонам в поисках хоть какихто следов, которые могли бы вывести к бомбе. Благо прозрачность воды – порядка пяти метров – позволяла это делать.

Когда они, вспугнув ондатру, выискивающую перловиц, прошли закоряженный участок, Милена почувствовала боль в ушах. Значит, опустились уже на три метра. Боль – изза растяжения барабанных перепонок.

Во время погружения воздух, заполняющий внутреннее ухо, сжимается, и его давление возрастает. А давление окружающей среды возрастает не так быстро. Нужно всё это сбалансировать, чтобы не повредить органы слуха, – запустить немного воздуха во внутренне ухо через евстахиевы трубы. Иначе может разорвать барабанную перепонку.

Милена зевнула при закрытом рте – боль утихла. Можно ещё оттолкнуться языком от нёба.

Даже опытные пловцы не погружаются без надобности глубже шести метров. Ильяс же недавно занялся дайвингом, так что…

Они заплыли в густые подводные заросли. Трава ухудшала обзор, цеплялась за маску и стаскивала её с лица. Как там Заур и Хельга? Милена обернулась. Парочка держалась просто отлично для первого погружения…

Трава то стелилась ковром, то сплеталась в подобие колонн, устремлённых к поверхности, то образовывала волнительно подвижные зелёнокоричневые шары. Тут были целые леса травы с просеками и полянами. Салатовые листья трепало течением. Хоть бы какой намёк найти, что Ильяс был здесь… Вертя головой по сторонам, Милена выскочила изза очередной травяной колонны – и едва не налетела на ветви затопленного дерева.

Дно тут было песчаное.

Потомуто у затопленного ствола устроил себе лёжку сом.

Везде песок был заилен, но сом размыл ил – дно в этом месте выделялось радостножёлтым цветом. Получилось довольно длинное пятно, – метра четыре – отдаленно напоминающее силуэт рыбины.

Накатил страх. Там, где Милена училась плавать, рыба была хищной, агрессивной. А уж сомы – так особенно. Она остановилась, подняла руку, – ладонь под сорок пять градусов – показывая спутникам, что спешить не стоит.

Сом наверняка рядом с лёжкой. В это время года сомы очень активны, много двигаются, а уж у такого чудовища, что обосновалось здесь, вообще нет врагов. Мало того – оно само может напасть на кого угодно.

Рыбья мелочь, привыкшая к соседству речного хищника, не испугалась людей, принялась виться вокруг.

* * *

Троица отправилась в глубины, а Ронин остался на берегу.

Изза потери крови он чувствовал себя лучше. Его телу требовалась медицинская помощь, но это было неважно. Жизнь или смерть уже не имели никакого значения. Он помог. Он поспособствовал. Он сделал то, для чего был предназначен.

Со стороны реки к каменному берегу приближался катер рыбнадзора. Но на борту разместились вовсе не борцы с браконьерами, но мужчины в серых пиджаках. Ещё издалека они принялись стрелять по воде – туда, где скрылись в глубинах Заур, Милена и Хельга. И это никуда не годилось.

Глаза Ронина закрывались сами собой. Всё плыло в белом мареве, но умирать ему пока что было нельзя, хоть он и лишился того , что подпитывало его всё это время, давало неимоверную силу. Он с трудом поднял «Корд», зажал под мышкой приклад и нажал на спуск. Отдача едва не свалила с ног – так Ронин ослаб. Птица на плече тревожно взмахнула крыльями.

И в тот же миг её разорвало очередью, а следующая прошила спину однорукого от шеи до поясницы.

Падая, он увидел, что попал в катер, пробил борт. Мотор вспыхнул, палачей облило горящим топливом, они попрыгали в воду…

Лицо встретилось с каменной плитой. Сломало нос, выбило зубы, рассекло бровь, но боли Ронин не почувствовал. Он вложил всего себя в последний рывок – перевернуться на спину. Увидеть напоследок небо.

На каменный берег выбрались двое, нависли на ним, мешая смотреть на облака.

– Круто я в птаху засадил, – сказал щекастый здоровяк в чёрной униформе.

Ему ответил другой:

– Зато я, сэр, уничтожил бандита. Это месть за моего хозяина!..

Перед тем, как испустить дух, Ронин улыбнулся и прошептал:

– Свободен!..

И его не стало.

* * *

– Твою ммать!.. – выругался я.

Патрик неодобрительно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Зато Рыбачка за спиной отозвался эхом:

– Маать твою!

До шпиля Цитадели, проткнувшей небо подобно Киевской телебашне, по моим прикидкам оставалось чтото около километра, когда стеклянная равнина перед нами изломалась, вспучилась.

Очередной сюрприз злодейкисудьбы? Именно. Она не любит хэппиэнды, так что, Макс, получика и распишись.

Поверьте, если чуть ли не в двух шагах от цели перед вами изпод земли выползают на поверхность два громадных, точно пятиэтажные дома, бионоида, это вряд ли можно назвать хорошей приметой. Более того – наверняка вам предстоит бой с тварями, которых даже самый закоренелый оптимист не назвал бы безобидными.

Представьте себе динозавра.

К примеру, диплодока.

Только цвета он не серого, а серебристого, и вместо кожи у него броня, и туша его упирается в землю не четырьмя столбамилапами, но шестью. И хвост не один, а целых два. Причём на конце второго чтото вроде иглы скорпиона, а конец первого венчает раструб с множеством отверстий, из которых вылетают ракеты и устремляются к вам. И ракеты эти ударяются в стекло тут и там, и взрываются, поднимая в воздух тонны скеркающих осколков, грозящих проткнуть вашу защиту. Стоит ли упоминать о взрывной волне? Вот именно, незачем говорить об очевидном.

И вот таких диплодоков перед нами двое.

Стражи Цитадели встали у нас на пути.

Надеюсь, это последний контур обороны, и дальше нам ничто уже не помешает.

Кавалерия открыла массированный огонь по бионоидам. Сапиенсы и примкнувший к нам Голован не отставали. Не знаю, что за технология использовалась при производстве оружия крысозавров, но у меня создалось стойкое ощущение, что патроны в нём никогда не закончатся. Я стрелял и стрелял, стрелял и стрелял, а их всё хватало! Ежесекундно сотни капсул достигали целей – при габаритах «динозавров» промазать было сложно – ярко взрывались, но не причиняли тварям заметного вреда.

Чего не скажешь о нашей союзной армии.

Взрывы ракет – у бионоидов тоже не было проблем с боеприпасами – лишали жизни наших боевых товарищей. И это ещё «динозавры» не вступили с нами в ближнюю схватку – уверен, одного удара хвостом хватило бы, чтобы поломать наши боевые порядки. Да и змеиные головы на длинных шеях наверняка таили в себе нечто смертоносное, до поры до времени не используемое. «Динозавры», очевидно, решили, что столь мелкое недоразумение, коим мы является, может разрешиться с помощью минимальной затраты ресурсов.

Как бы не так.

Голован – вот ведь голова! – закашлялся, призывая тех, кто ещё способен держать оружие, изменить тактику. Вместо беспорядочной стрельбы всем вести огонь по передним конечностям бионоида слева. Рацпредложение нами было принято без единого возражения. И массированный залп по конкретной цели оказался успешным.

Нам удалось отстрелить «динозавру» лапу.

Поливая всё вокруг фонтаном чёрной маслянистой дряни, бьющей из раны, тварь потеряла равновесие и с грохотом – лязгом, стоном, жужжанием шестерёнок – рухнула на стекло, подняв тучу мелкого крошева.

– Можно! Можно их бить!!! – услышал я свой радостный вопль, прорвавшийся сквозь какофонию агонизирующей бионоидной плоти.

Крысозавры, все как один зарысившие к поверженному врагу, чтобы лично ускорить его летальный исход, тоже ликовали. И только Патрик не спешил радоваться. Обернувшись к нему, чтобы поделиться бурей эмоций, бушевавшей во мне, я наткнулся на взгляд сына – и будто с разбегу нырнул в прорубь. Радостный вопль скомкался в горле, забил гортань, заставив меня закашляться. А Патрик уже смотрел мимо меня, туда, где прилёг в ожидании смерти гигантбионоид.

Мороз пошёл у меня по коже – впору подумать, что скаф прорвался, и зима исходника добралась до моего тела.

Крысозавры – кавалерия! – должны были уже расправиться с врагом, но…

В воздухе над упавшей тушей сгустился туман. Чёрная дрянь, что была у бионоида вместо крови, то ли обладала высокой температурой, то ли легко вступала в химическую реакцию со стеклом. При реакции этой выделялось тепло, которое… Ну да не суть. Быть может, просто сработала термодымовая аппаратура, какая устанавливается на бронетехнике специально, чтобы замаскировать её. Короче говоря, изза тумана сложно было разобрать, что творится возле павшего бионоида.

Я сделал шаг по направлению к побоищу, второй…

И побежал, сначала медленно, потом быстрее.

Метров через двадцать чтото ударило мне в спину, я рухнул и тут же откатился в сторону от Патрика, который сбил меня с ног.

– Куда?! – заорал он на меня, выпучив под забралом голубые глаза. – Жить надоело?!

Я уже понял, что поторопился праздновать победу. Вопервых, второй бионоид был всё ещё на ногах и не собирался смотреть, как его товарища разбирают на органызапчасти, а вовторых, охромевший товарищ стал вовсе не настолько безобиден, как показалось поначалу, когда он занял горизонтальное положение.

Из тумана выпал крысозавр.

Выпал – буквально. И по кривой, дёргаясь из стороны в сторону, то и дело заваливаясь на бок, пополз по стеклу, оставляя за собой чёрные пузырящиеся лохмотья скафа, кожи и мяса, которые отслаивались от его костей. Я вздрогнул. От безглазой морды почти что ничего не осталось, хвост отвалился. Крысозавр замер, превратившись в кучку полуразложившегося фарша.

Не моргая, я смотрел на туман – всё ждал, что оттуда выберется хоть ктото.

Ни единого больше союзника.

Зато со скрежетом, визгом и хрипом над клубами пара поднялся громадинабионоид. От его хвостараструба отделились десятка два ракет и, промчавшись над нами, врезались прямо в Голована, Рыбачку и японку.

Вспышки.

Грохот взрывов.

Стеклянная взвесь в воздухе вперемешку с пламенем и дымом.

Вот и нет больше моего друга Гордея.

И Голована больше нет.

И милой девушки с большими…

Бионоиды медленно, зная, что двум сапиенсам некуда деваться, двинули к нам. Тот, что справа, пропустил товарища вперёд. Шаг, от которого тряхнуло всю равнину. Ещё щаг. Туман остался позади, и теперь я мог увидеть, что отделённая нашим залпом нога почти что приросла обратно к телу, по которому в месте стыка сновали мелкие твари вроде блох, но в разы больше. Там же сверкали, осыпаясь, искры сварки. Твою мечту! Да эти «динозавры» ремонтников при себе держат, чтобы латали их тут же, на поле боя, без отрыва от производства, то есть от битвы.

То есть от расправы.

Шансов победить у нас и раньшето не было, а теперь…

Теперь не осталось и надежды на победу.

Подняв перед собой двуствольное оружие крысозавров, я открыл огонь капсулами по копошащимся на ране ремонтникам. Одного сшиб, второго, третьего… Патрик стоял рядом со мной, руки опущены. Надо было сказать ему чтото ободряющее или велеть бежать отсюда, уходить, пока не поздно. Но я не мог. Когда знаешь, что вотвот умрёшь, лгать както совсем неприлично. Мерзко даже. Потому я лишь молча всаживал заряд за зарядом в «блох» со сварочными аппаратами в лапах. Одни безропотно сгорали, оставаясь на теле бионоида обугленными прыщами, другие, лишь слегка заддетые выстрелами, падали с брони под лапу, только ими отремонтированную. Но тех, кто продолжал трудиться, примётывая обратно и латая отсечённую квазиплоть, не становилось меньше. Взамен потерянным тут же прибывали новые – они будто отпочковывались от могучего тела своего носителя.

«Динозавры» приближались.

Жить нам оставалось считанные секунды.

На нас сверху равнодушно взирал шпиль Цитадели.

* * *

Сом! Рядом сом!.. Милена вертела головой высматривая опасность.

Подплыла Хельга, показала кисть, сложенную чашкой, ладонь кверху. Изза всплеска адреналина Милена не сразу сообразила, что та говорит «Я устала!» А через миг у подруги из носу хлынула кровь, наполняя собой маску изнутри. Всего лишь лопнули мелкие сосуды. Это не опасно. Но из игры невеста палача выбыла.

Милена обернулась к Зауру и показала ему кисть со сложенными вместе пальцами, поднятую вертикально вверх, потребовав тем самым подплыть к ней и Хельге.

И увидела, что тот готов выстрелить из ружья в огромного сома, затаившегося среди травы. И метил палач сому в голову.

Что может произойти, если рыбина, у которой из головы торчит гарпун, атакует ранившего её ныряльщика? Ничего хорошего.

То ли Заур не увидел поднятый кверху указательный палец, то ли не вспомнил, что этот жест означает «Нет! Не надо!», но он выстрелил. Гарпун угодил сому в голову – рядом со странным наростом, который запросто мог бы бионоидной штуковиной путников, подчинившей себе речного хищника.

Обезумевший от неожиданной боли сом атаковал Заура, метя тому в лицо. Палач чудом успел сместился в последний момент, чем уберёг маску от удара. Сомяра – килограммов сто в нём, не меньше – ударил палача в ухо. Перфорация барабанной перепонки Зауру гарантирована. Ружьё вырвало из рук, потому что жених Хельги не успел или просто не сообразил отпустить катушку, и потащило вслед за рыбиной.

Хельга отчаянно размахивала руками, пытаясь привлечь к себе внимание, ведь в маске её плескалась кровь. И ей это удалось, потому что из глубин выплыл второй сом, ничуть не меньшего размера, чем первый, и устремился к ней. Страшный удар головой в грудную клетку. Тело Хельги изогнулось, точно резиновое. Сломаны рёбра. В идеале – только рёбра.

Милена знала, как справиться даже с самым крупным сомом.

Надо всего лишь схватить его жабры – скользкие! – и быстренько поднять на поверхность, заодно перевернув монстра кверху брюхом. В таком положении сом беззащитен. Не рыпается. Такая вот особенность его вестибулярного аппарата.

Легко?

Нуну.

Подстреленный Зауром сом вернулся – его теперь можно опознать по торчащему из головы гарпуну – и, вцепившись в ногу палача, принялся трясти её, дёргать, изворачиваясь всем телом.

Милена выхватила нож, намереваясь помочь Зауру, но тут она увидела бомбу – среди травы, где ж ещё, совсем рядом, руку протяни.

И подводный мир со всеми его проблемами перестал для неё существовать.

Это был куббионоид с гранями примерно около метра, обтянутыми бугристой кожей оранжевого цвета. Внутри куба чтото пульсировало, отчего по воде шли волны. «Так бьётся его сердце? Нет, – поняла Милена. – Это запустился механизм взрыва».

Вотвот это случится. Уничтоженный город, сожжённая радиоактивным огнём страна, пылающая в горниле тотальной войны планета…

Через секунду или две, максимум – через три, будет уже поздно

Простите, Заур и Хельга, но Милена не сможет вам помочь. Вы уж сами какнибудь… Она отчаянно заработала ногами, и ласты понесли её прямо к кубу.

Милена буквально врезалась в него, ни на миллиметр не сдвинув с места. Куб точно прирос ко дну. Она не думала, – блондинка ведь, не положено – а просто отдалась инстинктам. А те велели ей обнять бомбу, как бы стать с ней единым целым, прижаться…

Это было чистой воды безумием, но именно так Милена и поступила – прижалась, стала.

И тогда то, что было в ней, что вложил в неё Ронин, вышло наконец наружу, покинуло её, образовав вокруг Милены и бионоида прочную белуюоболочку, которая не только отсекла бомбу и блондинку от всего мира, но жаждала услышать единственно верный приказ. Милена должна была сказать последнее в своей жизни слово.

Последнее, да.

Потому что иначе никак.

Потому что это цена спасения человечества.

Милена не видела, как Заура и Хельгу окружили сомы – с десяток, с такими же штуковинаминаростами на голове, как у первого, – и как принялись методично бить и ломать влюблённых. Белая оболочка Лона спасала её от душещипательных зрелищ. Лоно – подарок Ронина – готово было отправиться вместе с пассажирами далекодалеко.

Но только в один конец.

И времени подумать уже не было.

Поэтому Милена просто вынула загубник изо рта и выдохнула:

– Домой!

* * *

«Динозавры» приближались.

Бежать некуда и незачем. В этой битве мы не могли победить, но разве это повод сдаваться? Мы продолжали стрелять в гигантских бионоидов, даже понимая, что это бессмысленно.

И тут, когда между ними и нами оставалось метров тридцать, не больше, на стекле само собой возникло белое яйцо пятиметровой высоты. Не было – и вот оно есть.

Да это же Лоно, понял я.

Патрик както странно посмотрел на меня. Я почувствовал, что он хочет, чтобы я закрыл глаза, но при этом он откроет свой рот. Если это известная детская шалость, то, вопервых, мы оба давно вышли из ясельного возраста, вовторых, сейчас не время и не место, а втретьих, в каноническом варианте шутка звучит иначе: «Открой рот и закрой глаза». То есть одному человеку надо совершить оба действия…

Я почувствовал, что веки мои тяжелеют и смыкаются…

Последнее, что я увидел, это удивление на лице Патрика, будто он никак не мог поверить, что я сразу не поддался на его глупые уговоры. А потом стало темно. И меня будто обхватило со всех сторон чтото живое, упругое.

И был свет. Яркая вспышка.

Это взорвалось Лоно. Взорвалось, будто ядерная бомба.

И был огонь, и клубы дыма, и обязательный гриб до небес.

Я всё это видел как бы изнутри. Огонь ведь бушевал вокруг меня, но я почемуто не испепелился в эпицентре взрыва. Это было странно, необычно и…

Это было хорошо.

Потому что это позволило мне выжить.

Когда всё закончилось, я очнулся рядом с сыном. Он стоял, неотрывно глядя на Цитадель. От «динозавров» и трупов наших союзников ничего не осталось. Их подчистую слизало радиоактивным огнём. О том, что уровень радиации необычайно высок, предупреждала пиктограмма, мерцающая на внутренней поверхности забрала.

– Мама… – в глазах Петрика блеснули слёзы.

– Что – мама? О чём ты?

Он мотнул головой – мол, ничего такого, не обращай, батя, внимания.

И всё же мне показалось, что он чтото не договаривает.

Почему он помянул Милену?..

Как бы то ни было, нам нельзя здесь оставаться.

Цитадель.

Издалека она казалась чрезмерно гордым – самовлюблённым даже – шпилем, проткнувшим землю и показавшим всему сущему себя – подобно тому, как перепивший подросток оттопыривают средний палец и демонстративно, с вызовом, тычет его толпе фанатов проигравшей команды, за считанные мгновения до смерти наслаждаясь своей глупой удалью…

– Вот и у тебя начались неприятности, Цитадель, – прошептал я. – Потому что Макс Край у твоих врат. Наша встреча была неизбежна.

С близи гордость шпиля уже не казалась чрезмерной. В основании Цитадель занимала площадь городского квартала, а высотой она была с полкилометра, а то и выше. Мощь. Сила. Непоколебимая твердь. Бионоидыгиганты зря тратили время, охраняя подступы к Цитадели, – её не смогло бы разрушить и прямое попадание ракеты с ядерной боеголовкой. Стоя в считанных метрах у основания шпиля и задирая подбородок так, что кружилась голова, я всё больше уверялся в своей правоте.

Насчёт врат – это для красного словца. На самомто деле никаких врат не было. Но как без пафоса в момент, определяющий не только моё бытие, но и судьбу бесчисленных народов и миров?..

– Батя, ты ещё долго будешь медитировать? – Патрик явно не ощущал того трепета, что завладел мною. – Или тут ночевать будем? Типа, утро вечера мудренее?

– Да что ты, сынок? Я всего лишь…

– А ещё народная мудрость гласит, что нельзя откладывать на завтра…

– Вот, сынок! Вот!

– …то, что можно сделать послезавтра, – закончил цитату Патрик.

Я вздохнул. Вот он, юношеский максимализм, во всей его красе. Как Цезарь: пришёл – увидел – победил. А как же – «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»? Или «Фауст» Гёте у молодёжи нынче не в почёте, в школе не проходят?..

Годы во мне копилась сентиментальность, и вот её масса стала критической. Мне уже мало достичь поставленной цели – мне надо сделать это красиво. Чтоб было что вспомнить в старческой немощи, сидя у камина в окружении внуков.

– Патрик, вырастай поскорее. Мне нужны внуки.

Он одарил меня озабоченный взглядом – мол, батя, ты случаем не спятил от радости, что мы всётаки дошли?..

– Ладно, сынок, веди меня к Ярости Отцов. Ты ведь знаешь, как проникнуть в Цитадель, да, Патрик? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Ну а кто не знает? – ответил сын.

Сначала я решил, что ступеньки лестницы, по которой мы поднимались на нужный уровень Цитадели, – и почему Прародители не изобрели лифт? – сделаны из стекла, потом – что из хрусталя, а потом, когда хорошенько ударил кулаком по перилам, а те не просыпалась осколками – что материал мне не знаком.

И вот, когда терпение моё закончилось вместе с запасом воды в скафе, путь нам преградили полупрозрачные ворота. Доводилось уже встречаться с таким материалом в Парадизе. Ломиться, стрелять – бесполезно.

Нужно всего лишь легонько толкнуть ладошкой – и они отворятся.

Патрик остановился на пороге просторного – совершенно пустого! – помещения, перегородив мне дорогу:

– Батя, прежде чем мы пойдём дальше, я должен рассказать тебе то, что предстоит сделать. Не мне. Тебе предстоит.

– Сын, потом расскажешь. – Я взял его за плечи и отодвинул. Вошёл в зал, который мог предентовать на звание бального, таким просторным он был. – Чего на пороге топтаться?..

Патрик забежал передо мной:

– Нет, ты должен выслушать меня! Обязан, слышишь?! Там коридор, за которым зал с Яростью Отцов. Дальше меня с тобой уже не будет. Поэтому, батя, ты должен запомнить последовательность действий и…

– Чего это тебя не будет? – Я нахмурился, надеясь, что моё забрало не бликует в ярком свете, который источали стены, потолок и даже пол бального зала, и мой сын отлично видит, что я недоволен его речами, преисполненными упадничества. – Как это?.. Ты, дружище, глупостей не говори, а не то я всё же набью тебе задницу хоть раз в жизни!

Патрик собирался мне возразить, но в нашу семейную ссору вмешался посторонний.

Он появился неожиданно.

Отпочковался от стены.

Не было – и вот он, полюбуйтесь. Чтото меня стали утомлять предметы и люди, возникающие из пустоты.

И уж кого я меньше всего хотел повстречать в Цитадели, – но подсознательно ждал этого свидания – так это пацана лет десяти, ну может, чуть старше, просто мелковатого для своих годков.

Увидев его перед собой, я не удивился, что вместо скафа на нём был всё тот же дырявый свитерок с рисунком на груди – самодовольной монохромной рожей Микки Мауса. Добротный шлем заменяла бейсбольная кепка, повёрнутая козырьком назад, изпод которой торчала засаленная мышиная поросль, заменяющая пацану кудри и требующая стрижки «под ноль». Отмыть его «кудри» не представлялось возможным даже в цистерне шампуня.

Рябое от необыкновенно крупных веснушек лицо казалось безжизненным изза неморгающего взгляда, устремлённого на меня. Люди частенько, сами того не замечая, моргают, чтобы смочить глазные яблоки и убрать с их поверхности мусор, пылинки. Органы зрения мальца в очистке и увлажнении не нуждались. Ну да он и не был человеком, это я точно знал, доводилось уже нам близко пообщаться.

Даже ближе, чем мне хотелось.

Изза него я угодил в Тюрьму, а потом, сбежав оттуда, чуть не накормил собой, замороженным, белого мишку и косатку.

Я ожидал, что он, точно гопник из подворотни, где я с ним, кстати, и познакомился, начнёт выкрикивать, брызгая вонючей слюной, грязные ругательства и угрозы жестоко и цинично расправиться со мной и Патриком. Но пацан молчал. Не моргал и молчал. Заодно он не дышал. В таком морозном воздухе изо рта и носа обязательно должно парить, но – ничего. Тоже верно – зачем портить лёгкие радиоактивным воздухом, к тому же насыщенным смертельно опасными бактериями, способными убить за считанные секунды?..

– Опять ты. Никак не отстанешь, да, дружище? – Я сумел превозмочь несвойственную мне брезгливость и назвать это в кепке «дружищем». Личный подвиг. Повторять подобное не рекомендую.

Как я ни старался говорить спокойно и бесстрастно, в голосе моём явственно прозвучали все те сильные чувства, которые я испытывал к существу, что осмелилось сразиться с моим сыном посреди ньюйоркского чайнатауна и даже едва не победило Патрика.

Ненависть.

И ненависть.

И вновь ненависть.

Ничего иного к этой твари я не мог испытывать.

– Ты как тут очутился, а, маленький засранец? Перепутал Цитадель с колонией для несовершеннолетних?

Патрик взял меня за локоть, намекая, что не стоит разговаривать в таком тоне с мальчишкой.

Ерунда.

Главное – не смотреть в глаза Микки Маусу на драном свитере. Иначе может случиться плохое. Я могу потерять голову, проверено. Это ведь не мальчишка нам явился, но самый настоящий ликвидатор. Опаснее существа нет во всех мирах.

Почему он не предстал перед нами в образе царевнылягушки или, скажем, старика Хоттабыча, не говоря уже о твари из «Чужого»?

Я не знаю. Сами у него спросите.

Словно прочитав мои мысли, ликвидатор заговорил:

– Мне скучно, Край… Ты даже представить не можешь, как мне скучно. Вот твой спутник – тот, кого ты считаешь сыном, – может. Он знает, что такое Путь через тысячи миров и тысячи прожитых жизней, через тысячи чужих страданий и чужой обыденности в телах, форму и содержание которых приходится принимать… Как же мне это обрыдло, Край. До смерти надоело – за шаг до Всеобщего Единения, ради которого я был создан. Всё моё существование – ради этого хренова Единения! Ради цели, давно мне чуждой, ставшей лишь принуждением моей памяти, записанной на портативные носители!..

Он говорил, говорил и говорил.

Иногда ненадолго умолкал и делал паузы.

Слова лились из него бесконечным потоком.

И тем странней эти слова – слишком серьёзные, не взрослые даже, а какието постариковски брюзжащие, жалкие – звучали из уст мальчишки в драном свитере посреди Цитадели на краю мираисходника.

– Я хотел развлечься. Я думал, – я так надеялся! – что те ловушки, что я устроил, и то, как вы станете из них выкарабкиваться, окажется забавным времяпровождением. Но нет, я не получил удовольствия. Мне всё так же скучно. И я содрогаюсь от мысли, что следующий Прыжок – а вдруг?! – не станет последним для нашей цивилизации, и мне предстоит ещё целая вечность скуки. Целая вечность!..

– Я уже зеваю, слушая тебя, дружище. – От последнего слова меня перекосило, я едва сумел выдавить его из глотки, оно едва не застряло в зубах. Личный подвиг номер два.

И вновь Патрик дёрнул меня за рукав скафа. Эдак ещё порвёт в двух шагах от артефакта Прародителей. Вот будет потеха – прийти за Яростью Отцов из иного мира, протопать через смертельно опасные секторы и сразиться с опаснейшими тварями, чтобы сдохнуть у самой цели квеста! Это была бы шутка в стиле моей злодейкисудьбы.

– Ты не поймёшь, Край, – в очередной раз посетовал на мою несообразительность ликвидатор. – Вот он, твой сын, он поймёт, но ты…

Не договорив, ликвидатор зашагал по коридору, ведущему к Ярости Отцов.

У меня аж дыхание перехватило.

«Куда этот ублюдок собрался?! Он что, хочет заблокировать доступ к артефакту или даже уничтожить его?!» Обернувшись к Патрику, я прохрипел нечто невразумительное, состоящее из междометий и единственного существительного – «мать».

– Мама тут не причём, – вмиг помрачнел Патрик. – Мама у меня святая…

Он что, не видит, что происходит?! Надо остановить ликвидатора, пока не поздно!

Но было уже именно что поздно.

С того места, где мы стояли, я видел, как мальчишкаликвидатор быстрым шагом миновал коридор со стенами, потолком и сводом из того же светящегося материала, что и балетный зал, и вторгся в скопление кристаллов, которые, кажется, называются сталактитами. Или это сталагмиты? Одни сверху, другие снизу росли, а какие из них какие, я путаю. Один ведь хрен! Худенькая фигурка пряталась за остроконечными глыбами, произрастающими из пола, а потом являла себя чуть дальше в промежутке между точно такими же глыбами, но свисающими с потолка. Перед тем, как мальчишка навсегда исчез в лабиринте, я увидел, что за спиной у него развиваются большие белые крылья…

И я бы бросился следом, схватил бы ликвидатора за перья, если надо, но меня не пустил Патрик!

Сыну вдруг захотелось обнять отца так крепко, что я не мог даже пошевелиться.

К тому же чтото странное творилось там, где проходил ликвидатор, – кристаллы зажигались изнутри разноцветным мерцающим пламенем и начинали вибрировать, издавая почти что церковный перезвон, от которого у меня случился мороз по коже.

Я сразу понял, что услышать такое – не к добру.

Впрочем, всё, что касается ликвидаторов, – не к добру и плохая примета.

И потому я не оченьто удивился, когда кристаллы принялись осыпаться градом мелких осколков, а потом из этой груды высвободились лучи и принялись метаться по коридору, отражаясь от стен, потолка и граней осколков, дробясь на мелкие лучики, соединяясь с иными лучами, вплетаясь в них, образуя причудливые цветовые гаммы…

Впору было стоять с открытым ртом и любоваться этой неописуемой красотой – если бы перезвон, сопровождавший мерцание кристаллов, не превратился жутчайшую какофонию, от которой у меня заломило в висках, в позвоночнике и вообще во всех суставах. Зубы тоже заболели. Глаза, казалось, выскочат из глазниц. Я почувствовал, что вотвот из ушей и носа пойдёт кровь, а ведь её невозможно остановить, не сняв защиту!.. Хороша же защита, которая не может защитить от громких неприятных звуков! Двойка шестипалым, не предусмотрели элементарного!..

Патрик и я, не силах больше сдерживать дрожи в коленях, опустились на вибрирующий пол, а потом и вовсе завалились набок.

Свет из коридора, недавно ещё заполненного кристаллами льда, перебрался в бальный зал, заструившись по потолку и стенам, а потом уж ослепил и нас, лежащих на полу…

…Сколько продолжалась эта слепота, не знаю.

Для меня время и пространство перестали существовать.

Везде и всегда был один только я – и ничего кроме!

Я мог мыслью создавать миры, населять их разными – самыми забавными порой – существами, устаивать там войны, стравливая целые народы и расы, а потом примирять всех, в итоге уничтожая цивилизации апокалипсисами.

Я чувствовал себя богом.

Мне было подвластно абсолютно всё в моём «я».

И в то же время я испытывал неудовлетворённость своим положением. Мне не хватало Патрика, хотя я мог выдумать себе сотни, а то и миллионы Патриков, придав им какие угодно внешность и способности или же оставив их характеры такими же, как настоящего моего сына. И мне не хватало Милены со всей её стервозностью, хотя я мог с лёгкостью создать её копию в любой цветовой гамме, сделав её попеременно шатенкой, брюнеткой или рыжей, увеличив ей грудь или изменив разрез глаз, заставив её картавить или придав её голосу томный прибалтийский акцент…

Вот только не надо мне акцента, мне бы вернуться к моей женщине.

И не надо Максимке Краевому миллионов сыновей, а нужен один единственный – свой!

Но как раз этито мои простые желания и не могли исполниться во мнесоздателе, ибо настоящие Патрик и Милена были снаружи, а обратно мне – демиургу! – хода не было. Твори здесь, Макс, и не высовывайся, не возжелай опуститься вновь до уровня муравья в одном из миллиардов муравейников!

Да и не позволено тебе это…

Такое вот на демиургов накладывается ограничение. Единственное, да, но ограничение!..

И вот тут, осознав всё, прочувствовав бессилие чтолибо изменить, вырваться за границу мне дозволенного себя, я – нынешний отец и бывший муж – испытал такую ярость, каковой ещё не было ни в одном из миров никогда! Я рвал и метал, я проклинал мироздание, всех богов, какие есть, плевался, бил небытие кулаками, ногами, мечтал встретиться лицом к лицу хоть с одним Прародителем и долго, с наслаждением его истязать…

Я задыхался от собственной ярости.

Она душила меня, она…

– …дыши! Батя, дыши! Ну дыши! Прошу! Умоляю!

Надо мной бился выловленной рыбкой Патрик. Он трогал ладошками мою грудь, вроде как делая непрямой массаж сердца, и пытался через своё и моё забрало вдуть мне в рот хоть немного воздуха. Уверен, он понимал, как глупы эти пытки реанимировать меня, но не мог же он просто сидеть рядом и ждать, пока я умру?!

Это ведь мой сын, а не чейто!

На его месте я поступил бы точно так же.

– Сынок, хватит уже. Рёбра мне сломаешь, сильный какой стал…

Он отвалился от меня, сел на пятую точку и отвернулся.

Зал, в котором мы находились, преобразился. Его ледяные поверхности точно протравили кислотой, но не беспорядочно, а там, где надо было неведомому архитектору, чтобы образовались хитрые орнаменты и надписи, проявились узоры – явно технические, похожие композиционно на дорожки микросхем. Все эти художества делились на три секторалуча, которые выходили из точки на потолке и сходились в центре зала на штуковине, которой ранее здесь не наблюдалось и которая выглядела столь невзрачно, что взгляд просто соскальзывал с неё, не давал зафиксироваться на покатых гранях.

Я так удивился этому обстоятельству, что прищурил сначала левый глаз, потом – правый, а потом резко зажмурился и выпучил глаза – эффект был тот же: штуковина не давала себя рассмотреть. Если бы не сведённые воедино на ней лучи, я ни за что не догадался бы, что она здесь находится. Идеальная маскировка.

– Патрик, что это было? – прохрипел я. – И что это есть?

Второй вопрос сын проигнорировал, а на первый ответил:

– Он открыл проход к Ярости Отцов.

– Он?

– Он, ликвидатор. Ценой своей жизни. Его больше нет. Он стал элементом реакции, его разложило на свет, энергию… сложно это… Только так можно было… Он слишком устал. Как же я его понимаю!

Я нахмурился.

Мысли разбегались по закоулкам мозга, как мыши, напуганные кошкой, по норам.

Ликвидатор открыл проход к Ярости Отцов. Только так можно было открыть проход… Но как Патрик мог знать, что липовый мальчишка окажется здесь, в бальном зале Цитадели? Уверен, что никак. А значит…

Додумывать мне категорически не хотелось.

Вместо этого я впервые в жизни ударил сына – отвесил ему подзатыльник. Он вскинулся было, зашипел, глядя на меня недобро, но тут же и затих.

– Понял, за что? – спросил я. – Или повторить?

Он кивнул, затем торопливо мотнул головой – мол, понял и повторять не надо.

– И не смей… Никогда! Слышишь – никогда! Своей жизнью… Понял?! – В конце своей тирады я сорвался на крик. Мной овладел бесконтрольный страх за сына, грозя перейти в ту самую ярость, поддавшись которой, отцы, как Иван Грозный, вредят своим детям.

Силой воли я заставил себя взять в руки – буквально: обхватил себя, вцепился пальцами – даже пустым шестым – в плечи. Меня всего трясло – от кончиков ногтей на ногах до кончиков коротких волос на темечке.

– А это что? – я кивнул на штуковину, которая не хотела, чтоб её замечали.

– Где? – Патрик посмотрел в указанном направлении, и я понял по его взгляду, что он ничего не увидел.

То есть вообще ничего! Даже той малости, что открылась мне!

Может, у меня галлюцинации?

Изза стресса?

Чудилось же мне всякое, когда ликвидатор сработал в качестве отмычки. Чуть ли не господом богом себя возомнил – типичный случай мании величия, любой психиатр подтвердит. Где тут палата с Наполеонами? Мне туда. Обожаю комнаты с мягкими стенами…

Задумавшись, я не сразу сообразил, что Патрик меня о чёмто настойчиво расспрашивает.

– Что, сынок? Извини, я…

– Батя, как эта штуковина выглядит? Ну, та, которую ты видишь?

Забавно, но сын это всерьёз. Лицо сосредоточенное, глаза без хитринки.

Искоса глядя на штуковину, я принялся описывать её Патрику: так, мол, и так, высотой в основании около метра, шириной столько же, форма условно пирамидальная, ибо рёбра закруглены… Я запнулся, потому как вынужден был отвести глаза, в которые будто засыпали песка вперемешку с битым стеклом.

С полминуты спустя, когда под веками перестало жечь, я смог разглядеть, что грани пирамиды покрыты росписью, подобной той, что проявилась на стенах, полу и потолке.

Патрик удивлённо завертел головой. Судя по его недоумению, обновлений в помещении он тоже в упор не видел, что наводило меня на нехорошие мысли, самыми приличными из которых были следующие: «Что за чертовщина? Определённо, у меня помутнение разума…»

Сон разума рождает чудовищ, как говорится.

А в моём случае…

– Это он и есть, батя, – перебил ход моей мысли Патрик. – Артефакт Прародителей. Ярость Отцов.

А что в моём случае?..

Может, я не так уж и безнадёжен. Если сын не врёт.

– Да ну… – Захотелось, чтобы Патрик меня убедил. – Ты ж сам сказал, что ликвидатор открыл путь к артефакту, коридор же, а значит – нам бы по коридору, а там…

– Батя, если путь открыт, необязательно идти, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время. В твоём возрасте пора бы это знать.

Насчёт возраста и прочего он срубил меня наповал. Я попытался обдумать сказанное Патриком, но успеха в этом деле не добился. В моём возрасте уже можно прощать себе слабость ума.

И ладно, подумаешь!

Главное – мы добрались до цели. Вот оно – могущественное устройство, способное на…

На что?

Я до сих пор не знал принципа действия этой пирамидки, покрытый странной росписью.

Мы шли, убивали, теряли союзников. И вот – пожалуйста, артефакт нам чуть ли не на блюдечке преподнёс злейший враг!..

– И что теперь, сынок?! Эта хрень спасёт Землю и вообще все миры от грёбаных захватчиков? – Надеюсь, мой голос дрожал от негодования меньше, чем я мне казалось. – И где тут кнопочка «Уничтожить путников»?! Где рубильник «Спасение человечества»?!

В ответ я мечтал услышать нечто не менее язвительное, но Патрик лишь устало пожал плечами:

– Не знаю. Не знаю, есть ли вообще рубильники и кнопки. Но мне точно известно, как артефакт активировать.

– И как же? Сказать «Симсим, откройся?»

– Скорее – «Гюльчатай, открой личико», – наконец схохмил сын.

Он избегал смотреть на меня и вообще вёл себя так, будто ему люто стыдно и страшно. Я никогда ещё не видел сына таким. И очень хорошо, что не видел, ибо его волнение мне не понравилось.

От его волнения веяло катастрофой.

Крахом всего и вся.

– Говори, сынок. – Я шагнул к Патрику, взялся ладонями за забрало и направил шлем так, чтобы мы смотрели друг другу глаза в глаза.

Он свои закрыл.

У меня скрутило живот от недоброго предчувствия.

Патрик заговорил – запинаясь, замолкая, чтобы вдохнуть побольше воздуха, но глаз не открывая.

Лучше бы он молчал. Хотя нет, не лучше…

Как бы я тогда узнал, что Максимка Краевой – чуть ли не самый главный по спасению человечества и всех миров? То есть это само собой подразумевалось, но после слов Патрика всё стало очевидней.

Всё просто.

Просто для того, чтобы активировать Ярость Отцов, нужен образец человеческого ДНК. Именно человеческого, то есть любой образец плоти существа из последнего мира в цепочке. Потомуто крысозавры прихватили с собой Рыбачку…

Вот, значит, какую жертву нужно принести ради всеобщего блага – меня.

Невозможно взять образец ДНК, не разгерметезировав защиту.

А разгерметизация – это гарантированная смерть. Вот такто.

Бедный мой мальчик. Он ведь с самого начала знал, куда вёл меня и зачем. Родного папку на заклание… Представляю, какой у него психологический шок. Если бы я на его месте… Обрывки подобных мыслей я тщательно заглушил своим внутренним спамфильтром. Ни к чему это. И Патрику ни к чему, и мне не стоит заниматься самоедством в последние мгновения жизни.

Если собрался умереть ради блага миллиардов – сделай это достойно, не устраивай подлянку собственному сыну. Ляпни я чего по поводу знания и заклания, будет ли Патрику легче жить потом, когда он доберётся до Лона и махнёт обратно к матери? Очень сомневаюсь. Так что заткнись, Край, и действуй.

Резко провернув по направляющим шлем, я снял его с себя и вдохнул полной грудью воздух исходника. В бальном зале почемуто пахло фиалками и было совсем не холодно. Торопливо – вдруг меня прямо сейчас хватит кондрашка? – я стянул с себя комбез.

Патрик выглядел очень озабоченным. Пару раз, пока я разоблачался, он открывал за забралом рот, собираясь чтото сказать, но – увы. И то верно, чего трепать языком, когда действовать надо?

Эх, сюда бы мне бамбуковую зубочистку, уж я бы сумел расковырять ей палец… Придётся, что ли, грызть вены собственным кариесом, как партизану в застенках гестапо…

– Сынок, ну я, пожалуй…

– Да, – кивнул Патрик, не дав мне договорить.

Это он правильно. Я, если разойдусь, могу долго лясы точить. Что нынче вредно для здоровья всего человечества и множества иных народоврас. Как же им всем повезло, что есть такой мужчина, как я.

Патрик был невозмутим, точно знал, что всё именно так и должно было случиться, что всё идёт по плану.

Я невольно залюбовался им. Мой сын. Моё продолжение. Как же я люблю этого мальчишку! Пусть ему повезёт в жизни больше чем мне!..

Хотя Максу Краю грех жаловаться. Всё, что мне отмеряно, я прожил очень нескучно.

Жаль только, с Миленой не попрощался. Как ты, Снежная Королева? Где ты? Надеюсь, тот бедолага, кто будет с тобой после того, как меня не станет, окажется достоин твоей красоты и несносного характера.

– Да, пап… Я забыл сказать… – заговорил вдруг Патрик.

– Как же, забыл он. Специально небось промолчал.

– Точно. Специально.

Чего это он быстро со мной согласился? Это не в его привычках, он должен спорить, подначивать меня. Это правильно, это в его характере… Из носу у меня потекли две алые струйки. Началось… Холодок скользнул вдоль позвоночника – это костлявая с радиоактивной косой выдохнула мне в спину. Знает, что на сей раз мне не отвертеться от её объятий.

– Сынок, я уже всё, нет меня, считай, уже… А ты… Тебе надо бы уходить, сынок, – тихонечко попросил я Патрика.

Кровь из носу – это хорошо.

Не придётся себя грызть.

Высморкавшись алым в ладонь, я шагнул к пирамиде и вытер об неё пальцы.

И ничего не произошло.

То есть вообще.

Мне захотелось смеяться. Истерически ржать, катаясь по полу. Пройти через ад, отдать свою жизнь – ради чего?! Ради пшика?!

А потом, едва сдерживая дурацкую улыбку, я всё понял.

Макс Край, да у тебя ведь склероз, ёлы! Ты ведь коечто забыл!

Шагнув к сваленной в кучу защите, я вытащил из одного кармана магазин с патронами – и приложил его к одной из граней пирамиды. Ко второй приспособил «ежа», вздумавшего вдруг цапнуть меня так, что содрало всю кожу с ладони. А на третью посадил «крабика», который хотел вцепиться в меня клешнями.

– Разве нужны ещё жертвы? – сына удивило то, что я сделал.

– Это не жертвы, сын. Это образцы для сравнения. Мою кровь, меня, надо сравнить с чемто. С компроматом на путников – их детищами.

Пирамида протяжно загудела, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

Воздух вокруг нас поплыл маревом в июльский полдень над асфальтом. Или это радиация убила мои глазные нервы? Второе – верней. Обратный отсчёт моей жизни – на минуты, если повезёт. Или на секунды, ибо удача не оченьто благоволит Максу Краю в мире путников.

– Батя, я должен сказать…

Я ободряюще улыбнулся Патрику. Мол, чего ты, ребёнок, никто никому ничего не должен, просто так получилось. «Живи, сын», – хотел я его благословить, но не смог – изо рта вместо слов хлынула кровь. Картинка перед глазами уже едва различалась, я скорее ощущал присутствие Патрика рядом, чем видел его.

Воздух вокруг гудел всё сильнее, и сама Цитадель едва заметно сначала, а потом всё ощутимее начала вибрировать. Стена перед нами покрылась паутиной мельчайших трещин. Или эту картинку сгенерировал мой поражённый мозг?..

– Батя, мы больше не увидимся, – услышал я голос Патрика рядом.

И надо было съязвить в ответ, что спасибо, родной, а то я бы сам не догадался, но перед смертью не хотелось тратить время на подобные глупости. Воздух в груди превратился в расплавленный свинец: он жёг меня изнутри, и не выдохнуть его, не вдохнуть новую порцию живительного газа. Последние мгновения Макса Края.

Всем привет, не поминайте лихом.

Прости, Милена.

Прости, сынок, что не увижу, каким ты станешь большим и сильным, детей твоих не увижу… Прости.

– Батя, я не говорил тебе, как именно Ярость Отцов спасён нашу Землю и остальные миры от путников. Артефакт… Он откатит время назад. В каждом мире. До того момента, когда первый путник вошёл в этот, тот или другой мир – во все, которые путники осквернили своим присутствием. И здесь, в этом мире, сделает то же самое. Путники вообще не появятся. Чтобы всё случилось иначе, чтобы был шанс пойти по иному пути

О чём он? Какой ещё иной путь?.. Ноги больше не держали. Стыдно, конечно, на глазах у сына падать на колени, а потом лицом вперёд, но…

– Путников больше не будет, отец. И меня не будет. Я ведь тоже путник.

– ЧТО?!! – взревел я, выплёвывая из лёгких свинец пополам с кровью и отдавая последние жизненные силы на то, чтобы встать и оказаться лицом к лицу с сыном. – ЧТО?!!

Озарение – так это называется.

С самого начала Патрик – он ведь такой же по природе своей, как и тот, в свитерке – мог избавить нас от тягот пути, дать отпор всем врагам и отразить любую опасность, но он не сделал этого. Почему?

Быть может, он испытывал меня. Как испытывал меня ликвидатор, обожающий принимать образ мальчишки из гетто. Он, мой сын, оценивал меня постоянно, с того самого момента, как я протянул ему пищу на забытой богом остановке много лет назад. Глядя на меня, быть может, он решал, достойно ли человечество того, чтобы быть. До самого конца, до Цитадели, он не был уверен. Но судя по тому, что я здесь и мне позволено умереть…

Надеюсь, я ошибаюсь.

Ведь мне приятней верить, что сын просто очень боялся причинить мне вред, раскрыв свою неимоверную силу, свои способности, по меркам моего мира, доступные лишь богам и героям комиксов. Он не хотел травмировать мою психику. Он оберегал меня от потрясения, от которого я не смог бы оправиться.

Но пришло время раскрыть карты и вытащить прикуп из рукава. Патрик и мальчишкаликвидатор приняли решение. Они, создания путников, встали на сторону человечества.

«Ярость Отцов – ничто в сравнении с яростью детей». Это была моя последняя мысль.

Цитадель взорвалась, распалась на атомы, дизентегрировалась – нужное подчеркнуть.

И всё поглотил огонь.

Чёрный огонь небытия.


Стекло | Герои зоны. Пенталогия | Эпилог