home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Падение с вершины, сбывшееся пророчество

Наступил июнь 1703 года. Погода стояла достаточно теплая, но было пасмурно, время от времени из хмурых серых облаков и туч начинал капать ленивый и задумчивый дождик. Поэтому праздничные столы были накрыты не в парке – возле звонкого фонтана, как задумывалось ранее, а на крытой террасе, примыкающей к дому, с которой открывался великолепный вид на Неву, где у новенького каменного причала на речных волнах тихонько покачивались старенький бриг «Король» и годовалый трехмачтовый фрегат «Александр» – личный генералгубернаторский корабль Егора, построенный, к тому же, на его собственные деньги.

Поводов для скромных дружеских посиделок обнаружилось сразу два. Вопервых, необходимо было отметить новоселье: наконецто была окончательно достроена василеостровская загородная вилла семейства Меньшиковых. А вовторых, Егоровой жене Саньке, то есть княгине Меньшиковой Александре Ивановне, исполнялось двадцать шесть лет.

На Васильевский остров были приглашены и дисциплинированно прибыли только самые близкие: главный морской инспектор Алешка Бровкин и его трехлетняя дочка Лиза, вицеадмирал Людвиг Лаудруп с женой Гердой и сыном Томасом, младшая сестра Герды Матильда вместе со своим женихом – подполковником охранной Службы Фролом Ивановым, командир первого батальона Екатерининского полка подполковник Ванька Ухов, комендант Петропавловской крепости полковник Илья Солев и комендант крепости Шлиссельбург полковник Прохор Погодин с супругой и пятью детьми.

А вот генералмайор Василий Волков приехать не смог, так как во главе с пятнадцатитысячным воинским корпусом находился в Ливонии – готовился брать на шпагу город Митаву. Ждали, что из Москвы приедут и другие дорогие гости: царь Петр Алексеевич, Екатерина и их малолетняя дочь Елизавета, царевич Алексей, царевна Наталья и князькесарь Федор Ромодановский. Но совершенно неожиданно третьего дня от царя пришло короткое письмо, в котором он извещал, что все московские высокородные особы прибыть не смогут – «по важнецким причинам, про которые будет рассказано отдельно».

– Какое странное письмо! – обеспокоенно удивлялась Санька. – Рукато точно – Петра Алексеевича, а вот слова – совсем и не его: чужие какието, холодные да казенные… Ты, Саша, часом, ничем не обидел государя?

– Да что ты такое говоришь? – недовольно передернул плечами Егор. – Какое там неудовольствие может быть? Город успешно строится, флот свободно плавает по всему Балтийскому морю, шведы отогнаны далеко и надежно, взяты с боем Выборг и Кексгольм…

– Ну не знаю, не знаю! – тяжело и неуверенно вздохнула жена. – Предчувствия у меня просто какието странные, очень нехорошие…

До начала праздничной трапезы оставалось еще больше часа, поэтому все присутствующие разбились на три равноценные группы, каждая из которых занялась своими важными делами.

Женщины первым делом удалились на кухню: контролировать и подгонять поваров, мучить их бесконечными и противоречащими друг другу советами, по очереди снимать пробы с наиболее важных и ответственных блюд. Выполнив сию важную миссию, благородные дамы дружной стайкой направились внутрь дома: наряжаться и прихорашиваться перед высокими венецианскими зеркалами.

Дети – во главе с неутомимым и хулиганистым двенадцатилетним Томасом Лаудрупом – с громким визгом носились по аллеям молодого парка, разбрызгивая во все стороны теплые дождевые лужи. За ними присматривали няньки и денщики – под руководством Николая Ухова, родного дядьки Ваньки Ухова. Старый Николай занимал нынче должность главного управителя всего этого загородного поместья Меньшиковых.

А мужчины, дымя своими трубками, собрались вокруг небольшого костерка, лениво горящего в центре идеально круглой, только с утра аккуратно выкошенной травянистой площадки. Некурящий Прохор Погодин, внимательно наблюдавший за детскими играми и забавами, спросил у Егора:

– Александр Данилович, смотрю, близняшкито твои здесь, бегают, веселятся. А где же младшенький, Александр Александрович?

– На Москве остался наш Сашутка, – грустно вздохнув, ответил Егор. – Катеньке и Петруше уже по семь с половиной лет исполнилось, большие уже совсем, самостоятельные. А Шурику только четыре годика, да и болел он сильно по этой весне, простуды замучили мальца. Опять же, тесть мой, Иван Артемович Бровкин както постарел резко, загрустил совсем. А тут еще Алешка свою дочку Лизу забрал в эту поездку. Вот Сашутка и остался с дедом, чтобы старику было не так тоскливо…

– Александр Данилович! – обратился к нему маркиз Алешка, ставший после смерти своей жены Луизы чрезмерно серьезным и неулыбчивым. – Когда же будем штурмовать Нарвскую крепость? Принято уже решение?

– Да, братец, к пятнадцатому июля велено собираться к Нарве. Наши две дивизии подойдут с осадной артиллерией от Питербурха, Петр Алексеевич с отдельным корпусом подтянется со стороны Пскова. А Волкову Василию велено – после взятия Митавы – заняться Дерптом, то есть Юрьевым, если понашему…

– Господа! – неожиданно вмешался Лаудруп, хорошо освоивший за последние годы русский язык, указывая рукой на Неву. – К причалу швартуется «Апостол Петр». Я не велел ему этого делать. Сей фрегат должен был сейчас стоять в котлинском порту. В соответствии с моим приказом. Наверное, случилось чтото очень серьезное…

Егор вытащил изза голенища ботфорта подзорную трубу, навел в нужном направлении. Действительно, со стороны Финского залива неторопливо подходил «Апостол Петр» – шестидесятичетырехпушечный фрегат, недавно спущенный на воду флагман русского военноморского флота.

– Что ж, придется встретить неожиданных гостей! – решил Егор, тщательно выбивая свою курительную трубку о каблук ботфорта.

С борта замершего у причала «Апостола Петра» на пирс были переброшены длинные и крепкие сходни, по которым на берег стали торопливо спускаться солдаты в форме недавно созданной по Указу царя Московской дивизии – в полной боевой амуниции, с новенькими бельгийскими ружьями за плечами. У самого трапа замер – весь из себя гордый и независимый – подполковник Антон Девиер, демонстративно глядя в сторону и презрительно выпячивая вперед нижнюю губу.

«Опаньки! Сколько же их, человек сорок пять будет! Однако… – неприятно удивился внутренний голос. – Не иначе, совсем плохи дела наши, братец…»

– Как это прикажете понимать, господин подполковник? – гневно посверкивая своим единственным голубым глазом, глухо и недобро спросил Алешка Бровкин, обращаясь к Девиеру. – Что молчишь, сукин кот голландский? В морду захотел, гнида худосочная? Я к тебе обращаюсь…

По сходням забухало грузно и размеренно – под тяжестью уверенных шагов, знакомый раскатистый бас властно заявил:

– Молчать, вицеадмирал Бровкин! У меня дело наиважнейшее, государево!

На василеостровский берег неторопливо и важно, грозно и многообещающе хмуря свои седые кустистые брови, сошел сам князькесарь Федор Ромодановский – начальник царской Тайной канцелярии.

– Здравствуй, Федор Юрьевич! – вежливо обратился к князюкесарю Егор. – Проходи к столу, гостем будешь!

– Извини, Александр Данилович! – невозмутимо прогудел в ответ Ромодановский. – Не в гости я приехал к тебе… Извини еще раз. Указ царский у меня! – небрежно махнул рукой в сторону. – Давайка, отойдем на пару слов…

Князькесарь уселся на каменный парапет набережной (уже одна десятая часть береговой линии Васильевского острова была забрана в камень), задумчиво глядя на речные просторы, поведал:

– Знаешь, Данилыч, а я ведь давно уже подозревал, что ты – не от мира сего. Мне же – по должности моей важной – люди много чего рассказывают о том, что видали да слыхали. Карате это твое, синяя глина, которую ты называл «кембрийкой», умение откачивать утопленников, картошка и блюда из нее… Стал я внимательно присматриваться к тебе, и многое мне показалось странным: и речь твоя, и повадки, и поступки – иногда избыточно милосердные. Все ломал я себе голову: где же та веревочка, за которую надо дернуть, чтобы до конца распутать весь этот тайный клубок? А потом мне охранный офицер из Преображенского дворца поведал одну интересную и занимательную историю. Мол, перед самым своим отъездом на штурм крепости Нотебург генералгубернатор Меньшиков долго беседовал с Яковом Брюсом. И после этой беседы вышел означенный Меньшиков из Брюсовых палат оченьочень задумчивым… «Ага! – смекаю. – Вот же оно…» Подступил я тогда к Петру Алексеевичу, чтобы он отдал мне этого богопротивного Брюса. Государь долго мне отказывал, а потом сдался, отдал… Только при одном условии: Брюса не пытать и на дыбу не подвешивать. Мол, слабое здоровье у Якова, может не выдержать допросов с пристрастием и помереть. А еще при этом нашем разговоре вспомнил Петр Алексеевич об одном странном басурмане по имени АльКашар, который томился в заключении по приказу все того же генералгубернатора Меньшикова в дальнем уральском остроге… Что побледнелто так, Александр Данилович?

– Знаешь, Федор Юрьевич, мне одно только непонятно, – проговорил Егор помертвевшим голосом. – Ведь все то, о чем ты сейчас рассказываешь, происходило почти три года назад. Почему же ты только теперь приехал по мою душу?

– Не все так просто! – нахмурился Ромодановский. – Вопервых, с АльКашаром. Антошка Девиер, которого послали за этим арабом, по дороге заболел, всю первую зиму провалялся в горячке, руку еще себе вывихнул – при падении с лошади. Наступила распутица тосе… Потом, когда этого длиннобородого все же доставили в Москву и вздернули на дыбу, выяснилось, что наш АльКашар порусски не знает ни единого слова. Да и английский язык его… Даже Петр Алексеевич плевался во все стороны. Нашли, конечно же, достаточно быстро толмачей с турецкого языка. Они такого перевели – хоть сразу вешайся! Ладно, месяца через три (иноземца все это время, почитай, с дыбы и не снимали, то есть регулярно и планомерно на нее подвешивали) нашли человека, понимающего арабскую речь. Опять началась всякая дурь. Мол, ты, Данилыч, и не Данилыч совсем, а некто Леонов Егор Петрович, посланный к нам сюда из далекого Будущего… Иноземные доктора осмотрели тщательно этого басурмана, ознакомились с выдержками из его показаний. Все как один твердо заверили, что данный человек, безусловно, юродивый… Что делать дальше? Тебя вызвать в Москву и вздернуть на дыбу? Так что предъявлять? Что, мол, ты из Будущего проник к нам обманным путем, никого не спрашивая? Да…

– Так у вас же еще и Брюс был, – напомнил Егор.

– Брюс, Брюс! – пророкотал низкий бас князякесаря. – Толкуто… Не велено его было пытать. Вот он и молчал. Очень плохо было Якову в темнице – без его книг, всяких хитрых штуковин и приборов, но крепился, молчал, сукин кот… И вот тогдато я и догадался обо всем! – Ромодановский сделал многозначительную паузу. – Он многое помнил о тебе, охранитель, но и ты, наверное, знал про него чтото тайное и гадкое! За жизнь свою цеплялся Яшка. Понимал, что если он все расскажет про тебя, то и ты не будешь молчать. А за ним, похоже, был великий грех, за который есть только одна плата – плаха. Это – в лучшем случае… Что, я не прав?

– Прав! – согласился Егор. – Но давай, Юрьевич, все же перейдем к моей скромной персоне. Чего о покойниках рассуждать?

– Это верно, про покойниковто! – поддержал его Ромодановский. – Имто, точно, уже ничем не помочь. Сколь ни старайся… Короче, я так рассудил. Если Брюс узнает, что ты безвозвратно погиб, то, наверняка, станет гораздо сговорчивей. Что усмехаешься? Прав я? Одно только плохо, что поздно я додумался про это. Старость, мать ее… Ладно, разыграли ситуацию – по этим, как иноземцы говорят – по нотам. Объявили Якову – так, между делом, что ты, Данилыч, погиб. Ну, при штурме все того же Нотебурга. Мыслито мои были просты: нет тебя больше, следовательно, и Брюсу нечего опасаться – вскрытия ответной тайны… Как бы так – я рассуждал. Чего заулыбалсято, одобряешь? Правильно, что одобряешь… Тутто вот все и сложилось – в единую картинку – как ты сам и любишь говорить… Брюс, надо ему отдать должное, сперва не поверил. Но мы на восточном подмосковном кладбище выстроили твою могилку, Данилыч. Ты уж извини! Настоящую такую, славную, с памятной табличкой и мраморным памятником: кавалер знатный в шляпе, с бронзовой шпагой в ножнах на левом боку… А еще молоденькую дворянку нашли одну, которая здорово похожа на твою жену, прекрасную Александру Ивановну. Ростом, стройностью, фигурой, волосами серебристыми… Яковто к этому времени и слухом сделался слаб, да и зрение его единственного глаза ухудшилось. Ну, все и прокатило. Встретился Брюс – около твоей, Данилыч, могилы – с твоей же «вдовой», ну и поверил… А после этого и рассказал про все, что знал, более ничего не опасаясь. Главным образом, про фосфорные спички и про французского доктора. Сразу же взяли и господина Карла Жабо, вздернули на дыбу… Сознался он во всем, конечно же. Причем почти сразу. Как ты подговорил его, еще в 1995 году, государя обмануть… Когда об этом доложили Петру Алексеевичу… Тебе про это лучше и не знать, охранитель! Даже я по этому поводу лишился переднего зуба. Да и поделом: недосмотрел в свое время… Очень уж государь убивался и сожалел. Не, это я не про тебя, Данилыч, а про русских баб и девок, которые – по твоей милости – прошли мимо государевой постели… На этом следствие и закончилось. В горячке Петр Алексеевич повелел: отрубить всем подлым ворогам головы. Это я про Брюса, Карла Жабо и АльКашара. Отрубили, понятное дело… Теперь по твоей мерзкой персоне. Сперва и тебя государь хотел казнить: четвертовать, предварительно оскопив, ободрав кожу и выколов глаза. А жену твою, прекрасную Александру, отдать на солдатскую жаркую потеху… А потом вдруг передумал. Может, просто пожалел, а может, и не просто… Короче. Вот тебе, господин бывший генералгубернатор Ингрии, Карелии и Эстляндии, письмо от государя, – протянул обычный темнокоричневый конверт. – Прочти. Только торопись, охранитель. Время пошло. Тебе уже отплывать скоро. Ничего сейчас не спрашивай, в Указе, который я вскоре оглашу, все будет сказано. Да и в письме царском, чаю, также…

Когда Петр бывал трезвым, то буквы в документах, начертанных его рукой, беспорядочно «плясали» в разные стороны. В крепком же подпитии царский почерк становился косым и убористым. А вот будучи смертельно пьяным, государь неожиданно для всех превращался в искуснейшего каллиграфа.

«Судя по всему, Петр начинал писать это послание абсолютно трезвым, а заканчивал, уже пребывая в полноценном пьяном бреду», – отметил внутренний голос.

«Не ждал я от тебя, Алексашка, такого гадкого обмана! – писал царь. – От всех ждал, но чтоб от тебя… Мерзавец ты законченный! Пожалел для государя – жены своей… Что, убыло бы от нее? А скольких утех сладостных я был лишен – по твоей подлой милости? Никогда не прощу! Злыдень ты первейший… Да, еще, по поводу золотишка. Хахаха! Если этот АльКашар не соврал, и ты послан к нам из Будущего, то для тебя это – дела пустячные…»

«Вот они – Властители! Нельзя им верить никогда! – от души возмутился внутренний голос. – Сколько раз тебе, братец, Петр клялся – в своей братской дружбе? Мол: „Я твой, Алексашка, вечный должник, век не забуду…“ И перед Санькой нашей неоднократно рассыпался – в благодарности бесконечной. А теперь вот – получите и распишитесь… Да, коротка ты, память царская! Хорошо еще, что казнить не надумал. С него сталось бы…»

– Ну, охранитель, все прочел? – вкрадчиво спросил Ромодановский. – Тогда пойдем к остальным, я зачитаю Указ государев…

К причалу тем временем уже подошли женщины, облаченные в совершенно невероятные праздничные платья, сверкая драгоценными каменьями своих многочисленных золотых украшений, а дети удивленно и восторженно разглядывали неподвижно замерших у кромки воды солдат Московского полка.

– Дядя Николай! – обратился Егор к Уховустаршему. – Отведика всех ребятишек в дом, пусть там поиграют. Займи их чемнибудь интересным. Расскажи, что ли, сказку – про добрых и умных белых медведей…

Дождавшись, когда старик – в сопровождении нянек и денщиков – уведет детей, Егор попросил Ромодановского:

– Дозволь, Федор Юрьевич, сперва мне сказать несколько слов народу? Объясниться, так сказать…

– А что ж, и объяснись! – благодушно кивнул головой князькесарь. – Дозволяю!

Егор снял с головы треуголку, сорвал свой пышный яркооранжевый парик и выбросил его в ближайший кустарник, после чего заговорил – громко и четко:

– Повиниться я хочу, господа. Вина лежит на мне великая. Немногим более восьми лет назад я обманул государя нашего, Петра Алексеевича. Не захотел я, чтобы царь воспользовался своим правом «первой брачной ночи» в отношении невесты моей, Александры Ивановны, – внимательно взглянул на испуганную и слегка ошарашенную Саньку. – Вместе с известным вам доктором – Карлом Жабо – мы тогда обманным путем внушили государю, что ему смертельно опасно вступать в плотские отношения с русскими женщинами. Вот и вся моя вина, господа…

– Разве это вина? Да только так и надо было! – звонким голосом заявил юный Томас Лаудруп, невесть как умудрившийся избежать опеки старика Ухова, и тут же прикусил язык, получив от матери крепкий подзатыльник.

– Теперь понятно, почему Петр Алексеевич зимой 1995 года так безжалостно разогнал свой гарем, составленный из дворовых девок, – негромко пробормотал себе под нос Алешка Бровкин.

Ромодановский сделал два шага вперед, вытащил изза широкого обшлага камзола сложенный вдвое лист толстой бумаги и непреклонно объявил:

– Все, поговорили и хватит! Теперь я говорить буду. Слушайте, голодранцы, Указ царский! Про «Великая Малыя и Белыя…» пропущу, пожалуй. Сразу перехожу к делу, итак: «За подлый обман учиненный – лишить Меньшикова Александра, сына Данилова, всех воинских званий и наград, отписать в казну государеву все его деревеньки, дома и вотчины. Обязать означенного вора Александра Меньшикова – вместе со всем семейством его – отбыть навсегда из России. На его личном фрегате „Александр“, не позднее двадцати часов после оглашения ему этого Указа. При дальнейшем появлении на берегах российских казнить всех Меньшиковых и их прямых потомков, не ведая жалости. С собой семейство злодеев Меньшиковых может взять золото, драгоценности, вещи и людишек – только из загородного василеостровского поместья…»

– Как же так, Федор Юрьевич? – Санька громко и требовательно перебила князякесаря. – На Москве же остался наш сынок, Шурочка. Как же с ним?

– Зачем, Александра Ивановна, прерываешь меня? – рассерженно нахмурился Ромодановский. – В Указе сказано и про это! Слушайте дальше: «За нанесенную обиду наложить на семейство Меньшиковых достойный штраф – сто пудов чистого золота. Только после выплаты этого штрафа им будет передан младший сын семейства – Александр, сын Александров…»

– Сыночек мой! – тоненько завыла Санька. – Где же мы возьмем такую гору злата?

– Успокойся, Саня, немедленно! – Егор впервые за всю их совместную жизнь повысил голос на жену. – Я знаю, где можно то золото достать. Есть на востоке земли дальние, тайные, богатые…

– Ты правду говоришь? – Небесноголубые глаза супруги, наполненные хрустальными слезами, были огромны и бездонны, таким глазам соврать было невозможно.

– Клянусь! – твердо ответил Егор. – Года за три должны управиться…

«Понятное дело, призовем на помощь незабвенного Джека Лондона! – незамедлительно отреагировал внутренний голос. – Чилкутский перевал, Юкон, многочисленные ручьи, впадающие в эту реку… Напряжемся, вспомним лондонский текст, вычислим нужные ручьи, намоем золотишка. Ерунда, прорвемся!»

– Уважаемые господа! – вежливо и церемонно обратилась Санька к гостям. – Хочу извиниться, но трапезничать вам придется без нас, столы уже накрыты…

Хотя, наверное, и вовсе не придется, ведь и все наши вотчины отошли в царскую казну, видимо, вместе с теми столами. Про это вы у князякесаря спросите… В любом случае – извините покорно! Вынуждена вас покинуть, ибо необходимо срочно заняться сбором вещей. Надо торопиться. Быстрей выплывем, значит, быстрей золото добудем – для выкупа нашего сыночка…

Ромодановский, криво улыбаясь, злорадно шепнул Егору:

– Ну что, Александр Данилович, то есть Егор Петрович, вдоволь побыл «баловнем судьбы»? Сладко небось? А теперь ты – изгнанник, бродяга бесправный. Вот заодно и проверишь, из какого теста – на самом деле – ты слеплен…


Светлейший князь Ижорский | Двойник Светлейшего. Гексалогия | От автора