home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Шлиссельбург – городключ

Отъехать в феврале месяце не получилось: всерьез лютовали морозы, за окнами – дни и ночи напролет – бесновалась, закручиваясь в крутые и злобные спирали, пурга, иногда превращаясь в косую и хлесткую метель, на смену которой заступала ветреная и порывистая вьюга…

В один из первых весенних дней Егор с самого раннего утра засел в рабочем кабинете – за планы строительства нового городапорта, выбрав себе в качестве внимательного слушателя и толкового советчика собственного денщика Ваньку Ухова, малого весьма шустрого и сообразительного.

– Дельно придумала Александра Ивановна – разбить город на части! – рассуждал Ухов, заинтересованно и внимательно разглядывая различные бумаги и бумажки. – Вот на этих невысоких холмах, выстроившихся в единую линию, и будут располагаться, как я понимаю, царский дворец, дома других знатных и родовитых особ, разные государственные учреждения: Адмиралтейство, Монетный Двор, Дума, Канцелярия Тайных дел, прочее… Очень длинный и прямой проспект получится – от самого побережья залива, вдоль цепочки холмов. А от проспекта к холмам проложат короткие боковые въезды. Одно только мне непонятно: на плане нарисовано, что этот «высочайший» район с запада будет ограничен длинной чередой озер и прудов, за которыми разместится стационарный лагерь Преображенской дивизии. Это весьма разумно. Только вот на карте царевича Алексея – нет никаких прудов! Только речка невеликая… Как же это так, Александр Данилович?

Егор, пребывая с самого рассвета в благодушном и добром настроении, терпеливо и подробно объяснил:

– Сперва здесь от души поработают усердные землекопы: выроют глубокие и широкие котлованы – под будущие пруды и озера. Потом эту речку перекроют крепкой и надежной запрудой, направят в искусственное, загодя выкопанное русло, которое и приведет речную воду в эти котлованы. Исаак Абрахам, голландец, он большой дока – во всяких делах плотинных да портовых…

Тихонько скрипнула входная дверь, в кабинет торопливо заглянула Санька, уже одетая в свою соболью шубку, явно собирающаяся отъезжать кудато по важным делам, строго и озабоченно улыбнулась Егору:

– Саша, я к папеньке срочно отъеду: там, кажется, Луиза – то есть Елизавета, рожать собралась. Если что, то и задержусь немного, обедайте без меня, я кухарке и дворецкому уже отдала все необходимые распоряжения.

– Конечно, поезжай, дорогая! – кивнул головой Егор. – Присмотри там, помоги. Лизе горячий привет передавай от меня!

День прошел незаметно и быстро – в трудах и заботах, наступил зимний сиреневый вечер. В течение дня Егор несколько раз посылал Ухова в дом Ивана Артемовича Бровкина (Алешка так до сих пор и не удосужился обрасти собственным гнездом, поэтому и поселился с молодой женой в отцовских хоромах, заняв отдельный двухэтажный флигель), но денщик постоянно возвращался с одним и тем же ответом: «Еще не родила, бедняжка, подождите…»

Егор на ночь расцеловал детей в щеки, рассказал им какуюто нехитрую сказку, дождался, когда они заснут, после чего отправился в их с Санькой супружескую спальню. В ожидании жены он зажег новую длинную восковую свечу и принялся за книгу Плутарха, посвященную знаменитым войнам и битвам Древнего мира. Гдето часа через два с половиной – както незаметно для самого себя – он крепко уснул, пристроив голову на руки, сложенные поверх толстенной книги, раскрытой на портрете великого полководца Ганнибала.

Проснулся Егор от негромкого шороха. Открыл глаза, резко приподнял голову над книгой: свеча уже почти догорела, истекая последними каплями прозрачного горячего воска, а в углу, за супружеской широкой кроватью, Санька неуклюже и старательно возилась с задней шнуровкой своего платья.

– Сань, давай я помогу! – предложил Егор, торопливо поднимаясь со своего стула.

– Помоги, если хочешь, – покорно согласилась жена и посмотрела на него помертвевшими глазами. Ее пухлые и чувственные губы вдруг странно и болезненно скривились, красиво очерченный подбородок мелкомелко задрожал…

– Чтото случилось?

– Девочка родилась. Здоровенькая, пухленькая, рыженькая такая, – странным механическим голосом ответила Санька, а на ее голубые глаза неожиданно навернулись крупные слезинки.

– У Елизаветы с Алешкой дочка родилась? Рыженькая? Вот же здорово! – искренне обрадовался Егор. – Чего же ты тогда плачешь, дуреха?

– Луиза умерла! – горько выдохнула Санька и, упав навзничь на постель, затряслась в безутешных рыданиях…

Елизавету – маркизу де Бровки, в недалеком прошлом – Великую герцогиню курляндскую, похоронили с великой торжественностью и пышностью, даже царь – под ручку с Екатериной, одетой в глубокий траур, почтил это мероприятие своим присутствием. Луиза лежала в гробу – безумно прекрасная, умиротворенная, счастливая. Глядя на ее бледное и одухотворенное лицо, у всех – без исключения, включая жестокосердного князякесаря Ромодановского, по щекам неустанно стекали редкие, горькосолоноватые капли…

Первым бросая ком мерзлой земли на крышку гроба, Петр мягко и ненавязчиво спросил у опухшего от слез Ивана Артемовича:

– Алешкато где?

– На олонецких верфях, государь, где же ему быть еще, – торопливо проведя по лицу белым льняным платком, глухо ответил Бровкинстарший. – Вот, хочу спросить совета у тебя, Петр Алексеевич. Может, не стоит Алешке – прямо сейчас – сообщать об несчастье этом? Может, повременить немного? У мальчика моего наверняка и от дел ежедневных, праведных голова идет кругом, а тут – такое…

– Может, и не стоит, – после недолгого раздумья ответил царь. – Пусть уж трудится – со спокойным сердцем… Недельки через две известите контрадмирала, что у него дочь родилась, а жена, мол, хворает немного. А еще месяца через полтора и правду ему можно будет сказать… Не, это я лично так думаю и ни к чему не принуждаю. Вам – решать… Алексашка, если надо будет, то потом отпусти контрадмирала в бессрочный отпуск. Но только сперва подбери ему замену достойную, равноценную… Кстати, а как младенцато решили наречь?

– Елизаветой, государь! В честь ее матушки покойной…

– Это верно! – от души поддержала Екатерина, которая уже достаточно бойко говорила порусски, и внимательно заглянула – снизу вверх – царю в глаза: – Петруша, а давай и нашу будущую дочку тоже наречем Елизаветой?

– Будь потвоему, голубка! – печально вздохнул царь и медленно зашагал к кладбищенским воротам, увлекая Екатерину за собой…

Еще через неделю, когда установилась относительно приличная погода, Егор без промедления отъехал к крепости Ниеншанц – исполнять многотрудные обязанности генералгубернатора Ингрии, Карелии и Эстляндии. Впереди походной колонны выступал Дикий полк, вытаптывая в свежем снегу надежную дорогу.

Сразу за Диким полком следовали две зимние, тщательно и надежно утепленные генералгубернаторские кареты, установленные на санные полозья (впрочем, и колеса – для предстоящей сезонной смены – были предусмотрительно захвачены с собой). В одной из них располагался сам Егор и опытный строительный инженер Исаак Абрахам, во второй – «молодая гвардия» – по выражению Егора: Ванька Ухов, Илья Солев – брат (средний) покойных Матвея и Ивана Солевых, Фролка Иванов и Прохор Погодин, присоединившийся к остальным уже в Новгороде.

Так уж получилось, что верные и надежные сотрудники и сподвижники – Василий Волков и Алешка Бровкин – уже окончательно оперились и теперь занимались самостоятельными важными делами, а Матвей Солев и Никита Апраксин – погибли безвременно. Один он остался, как ни крути, не с кем было даже посоветоваться поговорить по душам. Вот и решил Егор «сбивать» новую действенную команду – из волчат молодых, да смышленых.

За генералгубернаторскими каретами двигались многочисленные обозные подводы, груженные всем необходимым и дельным: продовольствием, огненными припасами, овсом для лошадей, гвоздями, пилами, сверлами, лопатами, кирками… За подводами шествовали – под надзором вооруженных солдат – пятьсот толковых плотников и землекопов, набранных из казенных государевых деревенек. Далее на специальных санях приземистые и спокойные лошадки тащили легкую полевую артиллерию. Замыкали походную колонну пешие батальоны Петровского полка.

В начале апреля, когда вокруг уже вовсю звенели весенние ручьи, а снежный путь начал постепенно превращаться в коварное месиво, военностроительный корпус вышел к болотистым берегам Невы, чьи воды все еще были скованы льдом, правда уже местами почерневшим и неверным.

– Теперь, господа, делаем следующее, – объявил Егор полковникам Федору Голицыну и Исмаилоглы, срочно вызванным на совещание, – твой полк, Исмаил, поэскадронно встает на постой в деревеньках Конау, Первушкино и Обозовщина пустошь. Возьмешь из обозов свою часть продовольствия, пороха, пуль, водки – из расчета двухмесячных потребностей, ну и овес для лошадей, конечно же. Твоя единственная задача – усердно охранять невские берега с юга, чтобы подлый генерал Кронгиорт нас больше не беспокоил… Местных жителей не обижать, сена и продовольствия без денег не отнимать! Все понял?

– Все понял, батька генералгубернатор! Без денег – ничего не отнимать, от подлого Кронгиорта – оборонять…

– Теперь ты, Федя! – обратился Егор к Голицыну. – Один батальон с полевой артиллерией и сто мужиковстроителей перебросишь по льду на Фомин остров. Пушки перетаскивайте по льду на специальных дощатых щитах. Если не получится, то потом уже переправите, после окончания ледохода, на плотах да лодках… Пусть батальон встанет лагерем южнее деревушки Коргиссари и стережет северную оконечность Фомина острова. Вдруг швед опять подойдет со стороны реки Сестры и решит переправиться через Неву? Мужички же строительные пусть обустраивают Заячий остров. Там уже с самой осени людишки новгородского воеводы трудятся – возводят фундамент будущей крепости. А наши мужики пусть берега Заячьего острова поднимают усердно – на случай наводнения: бьют в речное дно сваи дубовые, высокие, между берегом и сваями старательно засыпают камень бутовый… Два другие батальона да четыреста плотников и землекопов – под твоей, Федор, командой – следуют на южный берег Финского залива, к месту закладки нового города – Питербурха. Делать там будете все, что вам велит голландский инженер Исаак Абрахам. У него имеются все планы предстоящих работ, карты разные. Да и сам он мужик опытный, знающий да разумный. Ну и все припасы между этими своими двумя командами подели почестному… А к концу мая и дивизии Репнина да Головина подойдут, тысяч десять – двенадцать новых мужиковстроителей прибудет. Ваша главная задача – подготовить все необходимое к их появлению. Создать действенную первичную инфраструктуру, научно выражаясь…

– Батька, а ты самто где будешь? – поинтересовался живой и непосредственный Исмаилоглы. – Это я к тому, чтобы знать, где искать тебя – ежели что…

– Прямо сейчас я – вместе со своей молодежью – перейду по льду через Неву, к крепости Ниеншанц, подробно пообщаюсь с генералмайором Андреем Соколовым… Ээ, полковники, не надо носы воротить на сторону, завидуя своему боевому товарищу! Бог даст, и вы у меня к осени выйдете в полновесные генералы, обещаю… Так вот, я с Андреем поговорю, осмотрюсь на месте, потом и к вам загляну, проверю – как дела идут. Да, Исмаилоглы, свои кареты – вместе с лошадьми – я оставлю на твое попечение, по такому раскисшему льду их на тот берег уже не переправить, да и незачем, честно говоря… А в июне уже начнется и штурм Нотебурга. Вы тоже, обещаю, поучаствуете в этом славном деле, когда на замену прибудут части Репнина да Головина.

Переход через заледеневшую Неву занял часа два с половиной: приходилось постоянно обходить стороной островерхие торосы и участки льда, выкрашенные в подозрительные серочерные тона. Шли с обычными мужицкими вещмешками за плечами, ощупывая лед впереди себя длинными осиновыми палками.

– Набрали чертте чего! – тихонько ворчал себе под нос Ванька Ухов, которому досталась самая тяжелая поклажа. – Зачем, спрашивается? Ведь в крепости наверняка еды разной и без того хватает…

С генералмайором Соколовым они встретились очень тепло: обнялись подружески, заглянули друг другу в глаза, обменялись понимающими улыбками.

– Что это, Андрюха, у тебя со взглядом? – обеспокоенно спросил Егор. – Расстроенный какойто, озабоченный. Да и лица солдат, что мы встретили у крепостных ворот, хмурые да бледные. Костры горят везде… Случилось что?

– Да, Александр Данилович, случилось! Болезнь странная и коварная объявилась в нашем полку. Уже больше сорока пяти человек лежат пластом… Доктор Фурье тогда, в начале осени, вместе с вами уехал, сестрички милосердные все отбыли вместе с ранеными. Оставили они нам всяких хитрых микстур и мазей, которые пользуют при ранениях и ушибах. Но не помогают все эти мази и микстуры: вчера умерло два солдата, сегодня сержант Нефедов скончался…

– Стоп! – прервал Егор. – Расскажика подробнее о болезни. Ну в чем она выражается, какие признаки, симптомы?

– Симптомы? Не знаю такого слова, – непонимающе помотал головой Соколов. – А болезнь, она так дает о себе знать: слабость наваливается страшная, ноги отказываются ходить, десны очень сильно опухают и чернеют, зубы расшатываются и начинают выпадать – один за другим. Местные чухонцы посоветовали: усердно пить отвар из свежей сосновой хвои. Сегодня с утра все солдаты и офицеры полка – в обязательном порядке – ее заваривают и пьют.

«Цинга, понятное дело! – высказался образованный внутренний голос. – Но мыто с тобой, братец, ребята тертые, виды видавшие, а главное, начитанные и очень предусмотрительные! И еще. Надо незабвенному Джеку Лондону сказать отдельное спасибо: ведь именно благодаря его бессмертным произведениям, широким массам – в девятнадцатом и последующим веках – станет известно, что сырой картофель – самое лучшее и надежное средство от цинги…»

– Ухов, бездельник, ко мне! – громко прокричал Егор в приоткрытую дверь комендантской избы. – Тащи сюда свой вещмешок, быстро!

Ванька, улыбчиво и почтительно козырнув Соколову (бывший полковой командир!), сбросил вещевой мешок у ног Егора, развязал тесемки, дисциплинированно отошел в сторону и тихонько замер у бревенчатой стены, просительно посматривая на генералов.

– Оставайся уж, морда любопытная! – усмехнувшись, махнул рукой Егор, нагнулся и достал из вещмешка два светлорозовых клубня, каждый размером со сжатый среднестатистический мужской кулак. – Ну, оглоеды, знаете, что это за овощ такой?

– Первый раз вижу эту диковинку! – честно признался Соколов.

Ухов же расплылся в широкой улыбке и браво доложил:

– Картофель это, господин генералмайор! По осени я видел, как в вашей Александровке крестьяне его выкапывали из земли. Выкапывали да нахваливали. Один раз даже довелось попробовать – в вареном виде… Вкусно весьма!

– Молодец, наблюдательный! – скупо похвалил денщика Егор и пояснил Соколову: – Вылечим мы сейчас всех твоих болящих. Делать надо так: картофель тщательно моется и мелкомелко перетирается – в сыром виде, вместе с кожурой. Полученную кашицу необходимо тщательно и усердно втирать в десны захворавшим воякам – три раза в день… Еще, генералмайор, надо срочно отправить в северные леса группу умелых охотников, пусть их возглавит Прохор Погодин. Свежее мясо – тоже знатно препятствует наступлению этой болезни. Ты же небось всю зиму солдат кормил кашей с солониной да с копченой шведской ветчиной? Ладно, не виноват! Но в следующий раз – учитывай… Кстати, а где славный фрегат «Луиза»? Почему не вижу?

– Зимует «Луиза» во льдах реки Охты, Александр Данилович, в трех верстах выше по течению. Чухонцы говорят, что в Охте вода гораздо теплее. Поэтому и лед там тоньше бывает зимой… Набрали новую команду – из русских опытных рыбаков, шведских же моряков я, как и обещал, по поздней осени отпустил по домам. А шкипером на «Луизе» теперь ходит Евсей Фролов из деревни Фроловщина. Эта деревушка названа так в честь его прадеда. Толковый малый Евсей, ничего не скажешь, на Неве знает каждую мель, по Ладоге хаживал часто.

Апрель и май прошли в трудовых повседневных заботах. Егор постоянно переезжал с места на место: Ниеншанц – Заячий остров – Питербурх – остров Котлин – Заячий остров – Ниеншанц… Работа спорилась, но приходилось постоянно подстегивать, направлять, орать, указывать на ошибки, материться, жестоко наказывать… Удивительно, но наиболее успешно дела продвигались на Заячьем острове, где очень толковым и дельным руководителем проявил себя боярин Алексей Таничев – воевода новгородский. Толстый и внешне очень медлительный, он оказался мужиком шустрым и хватким, выпить, правда, мерзавец, любил, да сей грех простителен – если, конечно, не мешает трудам успешным…

– Мы, Александр Данилович, даже выстроили баньку путную, важнецкую! – хвастался воевода. – Отличная получилась баня: жаркая, отменная… Эх, жаль только, что веников нет! Ничего, как лист березовый народится, так и веников заготовим – крепких да пышных…

Во второй декаде мая на невские берега начали прибывать передовые подразделения дивизий Аникиты Репнина и Автонома Головина.

– Все, господа, пора следовать к крепости Нотебург! – объявил своим полковым командирам Егор. – Гонец извещает, что корпус Шереметьева и дивизия Апраксина уже вышли к деревне Назия и встали там временным лагерем. С ними прибыли осадные единороги, купленные в Дании боярином Матвеевым. Еще два десятка ломовых пушек перемещаются от Старой Ладоги на крепких и больших плотах – вдоль озерного берега. Со стороны Ладожского озера их надежно охраняют пушечные ялы и каторги, выстроенные на верфях олонецких и староладожских, даже присутствует один двухмачтовый фрегат, который контрадмирал Алексей Бровкин уже выстроить успел. Так что шведские корабли, которые квартируют в Кексгольме, нам больше не страшны. По озерному же берегу плоты сопровождает Екатерининский полк нашей дивизии Преображенской… Приказываю! Дикому полку срочно проследовать на юг и заняться целенаправленным поиском батальонов этого упорного генерала Кронгиорта. Найти и уничтожить! Петровскому и Александровскому полкам, оставив в Ниеншанце по одной роте для охраны, следовать к крепости Нотебург, но только по северному берегу Невы, то есть по правому, если смотреть по течению реки… Мой замысел вам понятен? Скорее всего, будем штурмовать эту твердыню сразу с двух сторон. Разведчики сказывают, что северный берег невского истока шведами сильно укреплен, там даже возведены оборонительные шанцы. Необходимо быстро выбить оттуда неприятеля и занять его позиции. Ерунда, силами двух полков справитесь с легкостью… По дороге скупайте у местных рыбаков все лодки – без исключения, как выйдете к ладожским берегам, так сразу же начинайте мастерить надежные плоты. Регулярную связь постараемся поддерживать посредством гребных лодок и каторг, которые будут курсировать от одного берега Невы к другому и обратно…

В первых числах июня все войска соединились и организованно вышли на длинный и широкий береговой мыс – прямо напротив Нотебурга.

– Ух ты, красотищато какая, мать ее! – высказался, восторженно хлопая себя по ляжкам, Ванька Ухов. – Не крепостица – а картинка чудная!

Древняя крепость, сложенная из светлых северных валунов, была заложена – в незапамятные времена – на невеликом острове, расположенном посредине Невы, у самого ее озерного истока.

– Да, кораблям мимо этого Нотебурга не пройти безнаказанно! – уважительно прокомментировал увиденное Борис Петрович Шереметьев. – Вмиг крепостная артиллерия разнесет их в мелкие щепки… Стеныто – как высоки и неприступны! Да, здесь придется повозиться знатно. Людей положим – без счета. Недаром эту твердыню раньше именовали Орешком. Как бы нам зубов не обломать своих – об орех сей…

– Прекратить нытье! – слегка повысил голос Егор. – Рыть на мысу апроши и редуты для пушечных батарей – со всем прилежанием! Велено Петром Алексеевичем взять этот Нотебург штурмом, знать, и будем штурмовать, живота своего не жалея…

«Ну и напрасно! – не удержался от ехидной реплики внутренний голос. – Устроить плотную блокаду – с суши и озера, так крепость месяца через четыре и сама сдалась бы… С другой стороны, если к октябрю не взять этого Нотебурга, то можно и генералгубернаторского звания запросто лишиться. Да и о княжеском титуле придется забыть надолго. Санька сильно расстроится, обидится, неделюдругую будет дуться и на поцелуи отвечать с прохладцей, без привычного жара… Не, братец мой, без решительного штурма здесь никак не обойтись!»

Тем не менее он приказал:

– Ухов! Перо, бумагу и чернила, быстро! Да, Ванюша, готовься: через десять минут повезешь на гребной шлюпке коменданту Нотебурга письмо от меня. Предложим шведам сдаться. Вдруг да и удастся – избежать кровопролития. Ты, дружок, белой простынкой разживись у сестер милосердных, привяжи ее на длинную палку, чтобы крепостные гренадеры не пристрелили случайно…

Часа через два Ухов вернулся и известил:

– Они думать будут! Сказали, что ответят на рассвете, мол, мы сами все поймем.

Весь день и вечер батальоны Шереметьева – без всяких помех – активно занимались земляными работами, шведские же пушки молчали, и даже на крепостных стенах не видно было бдительных часовых.

На рассвете над тремя башнями Нотебурга были подняты королевские шведские знамена, крепостная артиллерия тут же начала методично и размеренно обстреливать мыс, где продолжали старательно копошиться в земле русские солдаты.

– Понятное дело: сдаваться не собираются! – грустно вздохнул Борис Шереметьев.

– А пушки шведские скоро перестанут палить! – уверенно предрек Апраксин. – Картечьто до мыса не долетает, а чугунными ядрами лупить по разрозненной пехоте – дело зряшное и бесполезное…

С севера раздалась далекая и раскатистая канонада.

– Это господа Голицын с Соколовым шведам выдают по первое число! – радостно объявил Ванька Ухов, после чего тут же замолчал и стушевался – под сердитыми и гневными взглядами генералов.

– Балуешь ты, Александр Данилович, своих подчиненных! – неодобрительно покачал головой Шереметьев. – Воли себе взяли – рот открывать без приказа… У меня в корпусе за это с утра батогами потчуют, а по вечерам – добавляют…

Северная канонада продолжалась часа четыре с половиной, после чего над Ладогой установилась относительная тишина, изредка прерываемая редкими выстрелами шведских крепостных пушек. Еще минут через сорок над противоположным берегом невского устья взвились цветные ракеты китайских «потешных огней».

– Это генералмайор Соколов подает условный сигнал, что они полностью выбили неприятеля с северных территорий, – обрадовался Егор и обратился к Шереметьеву: – Распорядиська, Борис Петрович, чтобы пяток ломовых единорогов переместили вдоль берега Невы версты на полторы. Там их пусть погрузят на «Луизу» и перебросят на правый берег. Про ядра и порох тоже надобно не забыть… Илью Солева ко мне, срочно!

Подбежал Солев – в новенькой форме поручика Екатерининского полка: с белоснежным шейным платком, тщательно выбритый, в высоких черных ботфортах, придерживая длинную шпагу, болтавшуюся в ножнах на левом боку.

– Здесь я, господин генералгубернатор! – вытянулся в струнку, преданно поедая начальство глазами.

– Красавчикто какой, уписаться можно, – тихонько шепнул Ухов за спиной Егора.

– Поручик Солев! Назначаю тебя командовать батареей единорогов на правом речном берегу! – приказал Егор, проигнорировав Ванькино замечание. – Проконтролировать переправу орудий через Неву. Установить их на удобных позициях. Открыть огонь по крепости – только после того, как заговорит артиллерия левого берега. Все ясно?

– Так точно, господин генералмайор!

– Выполнять!

Когда Солев отбежал от них шагов на десять – двенадцать, Егор обернулся и неодобрительно посмотрел на Ухова:

– Дурак ты, Ванюша! Все люди ведут себя перед серьезным боем совершенно поразному. Одни перестают не то чтобы бриться, но даже – умываться и принимать пищу. Другие, наоборот, выряжаются – словно собрались на новогодний бал к английской королеве… То что поручик Солев приоделся и даже парик свой слегка напудрил, вовсе не говорит о том, что он, поручик Солев, трус последний. Понял, деревенщина?

– Да я что, Александр Данилович? Я ж просто так, к слову пришлось, – смущенно забормотал Ухов. – Вы же знаете, что у меня язык – как помело…

Началась активная и методичная бомбардировка Нотебурга с обоих берегов невского истока. И чугунными ядрами палили, надеясь, что удастся пробить в крепостных стенах дельный проем, и зажигательные бомбы забрасывали внутрь крепостной территории, помышляя учинить там сильные пожары.

Очень долго ничего не получалось: тяжеленные чугунные ядра отскакивали от камней Нотебурга – как сухой горох от стенок бревенчатой избы, а возникающие пожары успешно тушились дисциплинированными и старательными шведами.

Лишь через десять дней, когда подошел последний обоз с боеприпасами, следовавший из самой Москвы и слегка завязший в злых новгородских болотах, дело пошло на лад.

– В псковских и новгородских арсеналах хранятся зажигательные бомбы и гранаты только старой конструкции, – пояснил Шереметьев. – А осадные бомбы, начиненные горючим составом Якова Брюса, до сих пор изготовляют только на Москвегороде. Ничего, сейчас мы с ворогом поговорим на другом языке…

Действительно, после применения новых боеприпасов ситуация резко изменилась: уже через три часа после возобновления бомбардировки в крепости начался сильнейший пожар, сопровождаемый громкими взрывами.

– Огонь, наверное, добрался до пороховых погребов! Александр Данилович, поспорим на серебряный рубль, что еще до сегодняшнего заката шведы вывесят белый флаг? – заинтересованно предложил Ванька Ухов, с которым у Егора установились доверительные и дружеские отношения – по типу «царь Петр – Алексашка». – Вон, восточная стена уже начала разрушаться… Так спорим или как?

Егор, минут пять внимательно понаблюдав за горящей крепостью в подзорную трубу, только неопределенно пожал плечами:

– Белый флаг они, может быть, и вывесят. Только, как усердно подсказывает мой внутренний голос, совсем не для того, чтобы сдаться. Наверняка затеют какиенибудь дурацкие и долгие переговоры… Не, Ванюша, шведы ребята очень мужественные и упорные. Много еще они выпьют русской кровушки…

Через два часа над круглой центральной башней Нотебурга на ветру заполоскалось белое полотнище.

– Всем пушкам – немедленно прекратить огонь! – отдал команду Егор.

Вслед за замолчавшими пушками на мысу дисциплинированно перестала палить по крепости и северная батарея Солева.

Вскоре от острова отчалила гребная шлюпка – с белыми флагами на носу и на корме.

– Александр Данилович! – опустив подзорную трубу, взволнованной скороговоркой доложил Погодин: – Там, в лодке – сам комендант Нотебурга, генерал Ерик Шлиппенбах, старший брат того Шлиппенбаха, который со своим корпусом охраняет Ливонию. Вы его однажды (мне полковник Соколов рассказывал) взяли в плен, а потом обменяли на одну девицу чухонскую, безродную…

– Молчать, дурак! – недовольно зашипел Егор, быстро оглядываясь по сторонам: не услышал ли кто ненароком из «чужих», стоящие рядом Ванька Ухов и Фролка Иванов были не в счет. – Эта «девица безродная» – рано или поздно – станет законной русской царицей, так что настоятельно советую, орлята, языки не распускать попустому… А ты, Проша, не ошибаешься часом – насчет коменданта? Не по правилам это: лично жаловать на первые переговоры, доверенные офицеры для того существуют.

– Он это, Ерик Шлиппенбах! – заверил Прохор. – Он к нам, в смысле в шведский еще Ниеншанц, приезжал несколько раз – с визитами вежливости. Та еще штучка: заносчив и горд – как сто тысяч чертей! Говорит – только пошведски…

Егор, повертев тудасюда тоненькое колечко, дополнительно поднастроил свою подзорную трубу и навел ее на приближающуюся лодку. Комендант Нотебурга, гордо стоящий на корме, выглядел очень даже солидно и представительно: длинная седая борода, железные ребристые доспехи, явно очень старинные, на голове старика красовался черный металлический шлем, чемто напоминавший обычную кухонную кастрюлю, на левом боку висела – в непрезентабельных потертых ножнах – чрезмерно длинная шпага.

«Очень уж похож на Дон Кихота! – подсказал начитанный внутренний голос. – Я бы такому не доверял! От аналогичных чудаков только и надо ждать что неприятностей мерзких да паскудных, произрастающих из махровой сентиментальности».

– Эй, Прохор! – велел Егор. – Идика встреть дедушку, узнай, что ему надо от нас. Ведь из присутствующих только ты разумеешь шведскую мову…

Лодка ловко пристала к берегу, даже вползла на полкорпуса вперед – на низкую речную косу. Гребцы, уважительно и бережно поддерживая за стальные локти, помогли старикукоменданту выбраться на черные прибрежные камни. К Шлиппенбахустаршему торопливым шагом приблизился Прохор Погодин, склонился в низком полупоклоне.

После двухминутного диалога Прохор указал рукой на берег. Старый шведский генерал, согласно кивнув головой, уверенно и размеренно, очень широкими шагами, двинулся в указанном направлении, Погодин почтительно семенил рядом.

«Комендантто явно к тебе направляется. Выйди навстречу, не заставляй пожилого человека карабкаться по крутому косогору, запыхается ведь… – насмешливо заканючил внутренний голос. – Что, не пойдешь? Боишься, что подчиненные не так поймут? Гордыня обуяла? Нуну, смотри, братец…»

По знаку Егора к нему приблизились Шереметьев и Апраксин, а Ухов и Иванов, в соответствии со своими скромными чинами, покладисто отошли в сторону. Что поделаешь, серьезные переговоры требовалось проводить с соблюдением всех писаных и неписаных норм и правил, обязательно в присутствии достойных и уважаемых свидетелей.

Комендант Нотебурга и Прохор Погодин остановились в нескольких шагах от троицы русских военачальников. После обмена взаимными короткими приветственными жестами Ерик Шлиппенбах, скрестив руки на груди, заговорил – громко и величественно, глядя только на Егора, как будто Шереметьева и Апраксина не существовало вовсе. Погодин незамедлительно приступил к обязанностям толмача.

– Отважный сэр Александэр! Я бесконечно рад, что мне посчастливилось лично познакомиться с вами! – неожиданно заявил Шлиппенбах. – Мой младший брат, командир ливонского королевского корпуса, в своем письме очень тепло и восторженно отзывается о вас. Судя из событий и поступков, описанных в его подробном послании, вы, сэр, являетесь настоящим благородным кавалером, для которого кодекс рыцарской чести – не пустой звук!

Генерал бережно снял с головы свою каскукастрюлю и торжественно помахал ею тудасюда, выставив далеко вперед носок правой ноги – в низком кожаном сапоге, щедро обитом металлическими пластинами, и почтительно склонив свою седую голову.

Польщенно улыбнувшись, Егор ответил несколькими цветастыми дежурными комплиментами, посвященными неисчислимым достоинствам всего благородного семейства Шлиппенбахов. После чего поинтересовался здоровьем храбрейшего шведского короля Карла Двенадцатого, а также причинами, приведшими на невский берег доблестного коменданта крепости Нотебург, не обращая при этом ни малейшего внимания на насмешливые смешки и ехидное перешептывание Шереметьева и Апраксина за своей спиной.

Восторженно поведав о крепком и нерушимом здоровье любимого и почитаемого короля Карла, Ерик Шлиппенбах неожиданно понурился, меланхолично потряс длинной седой бородой и принялся, заходя откровенно издалека, излагать суть своей просьбы:

– Умирает рыцарство европейское! Благородство и милосердие нынче не в чести… Современные люди – даже благородного происхождения – озабочены только пополнением своих карманов пошлым златом. Усадьбы, обставленные дорогущей мебелью, бесконечная вереница жадных молоденьких любовниц, конюшни, забитые породистыми лошадьми, кольца и перстни, раззолоченные камзолы – сотнями… Эх, куда катится весь этот мир? Печально все это, печально… Вы согласны со мной, доблестный сэр Александэр?

– О, да, мой храбрый генерал! – заверил Егор, стараясь оставаться при этом максимально серьезным. – Ваши слова для моего бедного сердца – словно живительный бальзам. Продолжайте…

– Любовь и рыцарство. Прекрасные дамы, верные и преданные, трепетные и неземные. Погони и схватки. Печаль – под руку с радостью… Неужели все это – осталось только в старинных балладах и сагах? Неужели, сэр Александэр, сама Любовь – покинула эти грешные берега? Тристаны и Изольды откровенно измельчали, а амуры и купидоны превратились в подлых и жадных лавочников?

– Я бы не торопился с такими поспешными выводами! – грустно улыбнулся Егор и поведал седому романтику очень красивую и бесконечно печальную историю – о любви простого русского паренька Алешки Бровкина и благородной герцогини Курляндской Луизы.

– О, великие и всесильные боги! Зачем же вы так жестокосердны? – картинно воздел вверх свои руки, облаченные в стальные перчатки, комендант Нотебурга и почтительно попросил: – Передавайте контрадмиралу де Бровки мои искренние соболезнования! Более того, сейчас моя почтенная женушка находится на сносях, хотя у нас с ней уже имеются четыре дочери и пятеро сыновей… Если в этот раз родится девочка, то я велю супруге непременно назвать ее Луизой! Вот, сэр Александэр, я плавно подошел к делу, ради которого и решился вас побеспокоить… – Шлиппенбах неторопливо и солидно откашлялся, после чего продолжил: – В Нотебурге сейчас находятся четырнадцать женщин и двадцать шесть детей… Не будет ли безусловно благородным и правильным: перевезти всех этих несчастных и беззащитных в безопасное место – до начала русского решительного штурма?

– Иначе говоря, генерал, вы не намерены сдаваться? – уточнил Егор.

– Как можно? – искренне возмутился Ерик Шлиппенбах. – Рыцарские законы запрещают капитулировать перед неприятелем без жаркой схватки! Умереть в жестоком бою – вот высшая честь для настоящего солдата!

– Александр Данилович, – громко зашептал за его спиной Шереметьев. – Пусть сначала они сдадут крепость, а потом уже и следуют куда хотят – вместе со своими знаменами, бабами и ребятишками.

– Да, господин генералгубернатор, не стоит потакать шведу! – поддержал Шереметьева Апраксин. – Либо пусть сдаются, либо пусть все вместе и умирают…

– Цыц! – почти не разжимая губ, выдохнул Егор и громко спросил у Шлиппенбаха: – Куда вы намереваетесь высадить ваших женщин и детей?

– Доставим на гребных шлюпках к северному берегу невского истока, снабдив продовольственными припасами. Дальше они двинутся пешком на север, к Кексгольму. Погода нынче стоит теплая, без дождей, думаю, за неделю дойдут.

– Так не пойдет, господин Шлиппенбах! – жестко заявил Егор, после короткой и напряженной паузы добавил: – Фрегат «Луиза», ранее он назывался «Гедан», подойдет прямо к крепостному причалу, заберет всех женщин и детей, доставит их в Кексгольм.[50] Такое решение, генерал, вас устроит? Раненых, извините, принять на борт не сможем. В этом случае меня точно поймут насквозь неправильно…

Ерик Шлиппенбах торжественно опустился на одно колено и пафосно произнес:

– О вашем благородном поступке, сэр Александэр, скоро узнает вся Швеция! Теперь вы лично и члены вашей семьи можете рассчитывать на любую разумную помощь со стороны шведского дворянства…

Когда комендант Нотебурга неуклюже перелезал через борт своей шлюпки, Егор медленно обернулся, откровенно насмешливо посмотрел на хмурые и недовольные лица Шереметьева и Апраксина, криво усмехнувшись, объяснил причины своей невиданной доброты: – Помните, лапотники, что сказал Петр Алексеевич, когда отменил казнь стрельцов на Красной площади – несколько лет назад? А сказал он, любезные мои, следующее: «Негоже, что нас, русских, Европа до сих пор считает за варваров кровожадных!» Такто оно, господа генералы!

«А вовторых, свершив доброе дело в отношении противника, можно и от этого противника, в случае необходимости, ожидать в ответ аналогичное действие, – скрупулезно отметил внутренний голос. – Тем более что мудрый Яков Брюс предсказал тебе, братец, скорый путь на запад… Правда, почемуто к землям восточным…»

Тем же вечером фрегат «Луиза», забрав на свой борт оговоренных пассажиров, незамедлительно отплыл на Кексгольм.

– Завтра на рассвете идем на решительный штурм! – объявил Егор. – Нечего время терять попусту! Да и зажигательные бомбы уже заканчиваются… Фрол Иванов! Незамедлительно переправиться на правый берег и известить генералмайора Соколова о времени начала решительных действий! Вот, вручишь ему мой письменный приказ! – протянул запечатанный темнокоричневый конверт.

Всю ночь накануне штурма безостановочно палили орудия, пожары в Нотебурге разгорелись с новой силой, Нева и Ладожское озеро были ярко освещены в разные стороны на много верст… Примерно за полчаса до рассвета пушечная канонада послушно стихла, на южном и северном берегах громко и угрожающе забили барабаны.

– Дать залп «потешными огнями»! – приказал Егор. – С Богом, ребятушки, вперед!

В подзорную трубу было прекрасно видно, как в отблесках сильного пожара и розовой зари от берега отчаливают многочисленные лодки, шлюпки, каторги, струги и разномастные плоты, заполненные русскими солдатами. Все его «молодые гвардейцы», включая даже денщика Ваньку Ухова, также принимали участие в этом жарком деле. Навалились дружно, уговорили – совместными усилиями. Впрочем, Егор сопротивлялся совсем и несильно: реальный боевой опыт, он воистину бесценен – для возмужания юнцов неопытных, зеленых…

Разномастные плавсредства синхронно устремились – с севера и с юга – к восточной стене крепости, где в двух местах наблюдались серьезные проломы. Шведы встретили нападавших густым пушечным и ружейным огнем, восточная часть острова через десять – двенадцать минут скрылась в густом пороховом дыму. Рыбацкие лодки и быстроходные струги первыми достигли островного берега и тут же скрылись в клубах дыма, неуклюжие каторги и плоты заметно отставали.

Подул сильный утренний бриз, за несколько минут полностью разогнав дым по сторонам. Стало видно, что в восточных проломах началась отчаянная кровавая свалка. С уцелевших крепостных стен на русских солдат летели здоровенные валуны, лился расплавленный свинец. На ладожских волнах беспомощно покачивались несколько горящих лодок и плотов, в которые угодили меткие шведские зажигательные бомбы и гранаты…

«Вот же Шлиппенбах – козел старый и упрямый, рыцарь хренов, мать его! – разразился потоком отборных грязных ругательств несдержанный и нервный внутренний голос. – Умереть смертью геройской он, видите ли, мечтает! Чтобы про него, засранца престарелого, слагали легенды и баллады… А то, что при этом погибнет несколько сот других людей, ему и дела нет! Эгоизм, блин горелый! Плыл бы сейчас наш генерал к Кексгольму – вместе со своими детьми и беременной женушкой, спасая тем самым многие человеческие жизни… Не, что это за манера такая гадкая: приобретать себе бессмертную славу за чужой счет, не щадя окружающих тебя людей?»

На мелководье, под каменными стенами Нотебурга беспорядочно лежали многочисленные тела раненых и убитых.

– Борис Петрович! – обратился Егор к Шереметьеву. – Давай команду на отправку к крепости стругов с милосердными сестрами. Только распорядись, чтобы гребцы полностью подчинялись сестричкам и помогали им перетаскивать раненых в струги.

Прошло еще два часа. Шведы продолжали отчаянно и упорно сопротивляться. Продолжали греметь пушки, в проломах и внутри крепости разрывались ручные гранаты, громко трещали пистолетные, ружейные и мушкетные выстрелы…

Бой проходил с переменным успехом, крепостные проломы переходили из рук в руки.

– Резервы – вперед! – резко махнул рукой Егор.

Его команда была несколько раз громко сдублирована, и через пять минут новые лодки и плоты устремились к неуступчивому Нотебургу…

И только когда солнце снова приблизилось к горизонту, готовясь спрятаться на ночь под розовоалое (к ветреной погоде!), пухлое одеяло заката, шведский флаг был спущен с флагштока крепостной мачты, установленной на центральной круглой башне.

Первым у жаркого костра, разведенного прямо на каменистой косе, в трех метрах от уреза озерной воды, появился, выскочив из ходкой рыбацкой лодки, Фролка Иванов, голова которого была наспех обмотана грязной окровавленной тряпкой, расторопно и сдержанно доложил:

– Александр Данилович, полная виктория! У нас убитыми – порядка пятисот человек, ранеными и контужеными – вдвое больше. В плен взято порядка сорока шведов.

Еще через час к берегу пристала длинная и широкая каторга.

– Здесь у меня генерал Ерик Шлиппенбах! – ткнув пальцем в сторону лодочной кормы, бесконечно усталым голосом сообщил Прохор Погодин. – Так получилось, что мне пришлось с ним схватиться лично – на шпагах. Он мне, гадюка старая, левое плечо проколол насквозь, а я ему – грудь… Но пока еще дышит, сволочь. Что делать с раненым генералом, Александр Данилович?

– Пусть доктор им займется, – равнодушно пожал плечами Егор. – Если умрет, то похороните в общей могиле, вместе с другими убитыми шведами. Выживет – переправить на северный берег, пусть катится, герой вшивый, на все четыре стороны…


Старинная сокровищница и странное пророчество | Двойник Светлейшего. Гексалогия | Светлейший князь Ижорский