home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Дороги европейские, труды праведные

Непонятные и совершенно бессмысленные видения, наконец, рассеялись и отступили кудато. Головная боль почти прошла, только во рту осталось неприятное послевкусие… Серая вязкая пелена, первые отрывочные мысли, обрывки странного разговора на английском языке. Масляный фальцет вежливо и нервно недоумевал:

– Сэр, чего же мы ждём? Убить их всех без исключения, да и Бог с ними! Потом разберёмся…

– Олух вы, Оуэн, каких белый свет ещё не видывал! – вдумчиво отвечал фальцету ничем не приметный тусклый голос. – Я всегда точно выполняю полученные приказы: от и до! Поэтому и облечён доверием особ высоких и знатных. Был отдан однозначный и чёткий приказ: убить конкретного господина. Одного, заметьте, Оуэн, а не двух или там трёх!

– А как же тот мальчишка – около заводского цеха? – назойливо полюбопытствовал масляный фальцет.

– При чём здесь всякие слуги и чернь? Я вам толкую про господ и персон! В таких серьёзных играх даже малейшие ошибки не прощаются, мой друг. Вы так торопитесь попасть на Небеса? Уверены, что попадёте непременно в рай? Заблуждения, заблуждения… Нет, в отличие от вас, я не намерен спешить. Кстати, вам не кажется, что у нашего дорогого пленника чуть дрогнули ресницы? Нука, плесните на него ковшик кипятка! Впрочем, уже не надо! Похоже, что наш долгожданный гость – человек далеко не глупый…

Первым делом Егор независимо и гордо улыбнулся и только после этого приоткрыл глаза, слегка повертел головой.

Просторное прямоугольное помещение, тёмные каменные стены, местами покрытые белосерой плесенью, четыре ярких факела на переносных подставках, холодный, явно давно нетопленный камин.

«Очень похоже на элементарный подвал, – невозмутимо предположил внутренний голос. – Плесень на стенах, факелы… В подвалах очень часто ощущается нехватка кислорода: обычные восковые свечи тухнут, а вот факелы, щедро пропитанные сосновой смолой, горят – хоть бы что… Что ещё? Камин в подвальном помещении. Причём, трубато – широченная. Следовательно, девяносто процентов из ста, что внутри трубы – с немецкой пунктуальностью, вделаны бронзовые скобы – для трудолюбивых и чумазых трубочистов. По крайней мере, на Кукуе так было заведено – у всех тамошних жителей… Ещё что? Ага, руки заведены за спину и связаны. Да ладно, вязальщики хреновы! Кто ж так узлы стягивает, недотёпы? Дветри минуты – всех делов. А вот этот привкус во рту… Не иначе, тут дело кирпичом не ограничилось, ещё какойто сонный настой вливали в рот. Следовательно, времени уже прошло – Бог его знает сколько…»

Послышался чейто негромкий, совсем даже и не весёлый смех, раздались демонстративно жидкие аплодисменты, ничем неприметный голос ехидно произнёс – на чистом русском языке, но с сильным, слегка картавым акцентом:

– О чём это вы так задумались, господин царский охранитель? Очнитесь от своих мечтаний! Может, познакомимся и немного поговорим?

«Как же это я – про людейто забыл? – удивился сам на себя Егор. – Пути отхода уже просчитал, молодец! А персоналии? Что, совсем и не интересно – кто это тебя так качественно повязал, сбросив на голову кирпич?»

Он перевёл свой взгляд в противоположный от камина торец комнаты, всмотрелся, невольно встретившись со своим собственным взглядом – в большом прямоугольном зеркале, рядом с которым и обнаружились противники.

В массивном, явно старинном кресле, деревянные ручки которого были украшены искусно вырезанными драконьими зубастыми мордами, восседал некто очень важный: в тёмносинем бесформенном балахоне, с широким капюшоном, небрежно наброшенном на голову. Изпод капюшона виднелись только пухлые щёки и массивный бритый подбородок – натуральная кувалда. Ладони человека в капюшоне барственноспокойно возлежали на драконьих головах. Рядом с приметным креслом важного господина стоял хилый субъект средних лет, одетый неброско и скромно: обыкновенный классический халдей – неприметный снаружи и коварный – внутри. За спинами этой парочки наблюдались зверские физиономии двух дюжих охранников, в левом углу – шикарная китайская ширма, над которой поднимался чуть видимый молочнобелый дымок…

«А охранникито – серьёзные такие ребятишки, здоровенные – как быки немецкие! В руках деревянные дубинки, изза кожаных широких поясов торчат пистолетные рукоятки… – обеспокоенно отметил внутренний голос. – Не, братец, с такими обломами тебе не совладать, даже и не мечтай! Срочно просчитывай другие варианты – пока ещё не поздно!» – Если не ошибаюсь, то я имею дело с подданным английской короны? – с хорошо сыгранным презрением спросил Егор – на неплохом (в его понимании, ясное дело) английском языке, небрежно поинтересовался: – Эсквайр, баронет, пэр – с правом наследной передачи титула?

Фигура в тёмносинем балахоне застыла, демонстрируя недюжинную выдержку, а халдей, что стоял возле хозяйского кресла, принялся громко и безудержно икать. Дюжие охранники абсолютно никак не среагировали, было очевидно, что они просто не владели английским языком и были наняты на службу уже здесь, в Германии.

Минуты дветри понадобилось важному господину, чтобы собраться с мыслями. Громко и недовольно скрипнув зубами, он, стараясь не уронить собственного достоинства, спросил (на английском языке) совершенно спокойным и нейтральным тоном:

– Какой из Петров – настоящий? Тот – что в Москве? Или тот, который волонтёр Пётр Михайлов? Ты, страж царский, ответь мне честно… Живым тогда останешься, слово дворянина! Я же всёвсё понимаю и тебя не тороплю. Целых семь минут у тебя есть… Эй, Оуэн, бросайте свинец в ёмкость! Ну? – угрожающе и вопросительно прикрикнул на Егора. – Говори – чего знаешь! Иначе всё, что располагается ниже пояса, залью тебе свинцом раскаленным! Это очень даже больно…

– Может, поболтаем всерьёз? – намекнул Егор (мол, на хрена нам, серьёзным и доверенным людям, всякие пешки рядовые?), после чего развил свою мысль: – Прогони ты этих трёх псов: двух волкодавов и одну болонку, вот тогда и поговорим славно…

Пухлая рука англичанина уже дёрнулась – откинуть капюшон назад, но вдруг застыла.

– Меня предупреждали, что ты, страж царский, очень хитёр! – сообщил с придыханием ничем не приметный голос. – Что очень разговорчив… Сейчас твою кисть левой руки опустят в кипящий свинец. А можно и не кисть, а совсем другой орган… Подождём после этого немного. А потом продолжим наш увлекательный разговор…

Хиляк Оуэн, не торопясь и откровенно рисуясь, прошёл за китайскую ширму, через несколько минут вернулся обратно, неся в вытянутой руке ковшик на длинной ручке – очень напоминающий обычную турку для заваривания хорошего кофе. Над «туркой» клубился угрожающефиолетовый пар…

Долго раздумывать Егор не стал. А что? Надо было дождаться, когда на ваши собственные гениталии, к которым вы относитесь с искренним пиететом, – весело закапают раскалённые капли свинца? Симпатичные такие – с точки зрения современного дизайна, но – слегка горячие…

Незаметно размяв за спиной руки, уже свободные от верёвки, он сильно оттолкнулся ногами от пола подземелья и молнией бросился к широкому зеву камина, нырнув туда, начал быстро подниматься наверх, активно перебирая ступнями по металлическим скобкам, вбитым в кирпичи каминной трубы… Остановился, продолжая сильно ударять по одной и той же скобе кулаком правой руки.

Сзади слышался шум и треск – от переворачиваемой мебели, взволнованные голоса, спорящие о чёмто.

– Не сметь стрелять в каминную трубу! Он мне нужен живым! – на плохом немецком языке громко приказал ничем не приметный голос. – Быстро на улицу! Факела возьмите с собой! С крыши он может спуститься только по старой груше, с восточной стороны…

Выждав с минуту, Егор ловко спустился вниз, выскочил из камина, приняв на всякий случай боевую оборонительную стойку, мгновенно оглядел помещение: одинокий факел, вокруг – ни души, в торце подвального помещения виднелась приоткрытая дверь.

Стараясь продвигаться максимально бесшумно, Егор проскользнул за дверь: короткая лестница, коридор, поворот, новый коридор, близкий голос неожиданно прокричал – тревожно, с просительными нотками:

– Сэр, только держите пистолет наготове! Этот русский очень опасен!

«Вот это точно, опасен! Может, и не очень, но местами – опасен, это точно!» – неслышно хохотнул внутренний голос.

Егор осторожно выглянул изза угла: одной рукой придерживая широко открытую входную дверь, а другой – поднимая вверх ярко горящий факел, к нему спиной застыл Оуэн, напряжённо вслушиваясь в ночную тишину.

Сильно зверствовать Егор не стал, бесшумно подойдя сзади, просто от души приложил халдея кулаком по темечку, аккуратно прислонил безвольное тело в сидячем положении к двери, не давая ей закрыться, рачительно вытащил из кармана сюртука английского халдея тяжёлый кошелёк.

«С деньгамито путешествовать гораздо сподручней! – искренне обрадовался внутренний голос. – В любые времена и в любой точке этой планеты… Да что там – планеты! В любой точке Вселенной…»

Егор поднял с земли факел, осмотрелся, определился – на скорую руку, забросил факел в прихожую дома, смело направился в сторону, где в свете факела предварительно высмотрел невысокую живую изгородь – из ровно подстриженного кустарника.

Никто его так и не заметил.

Ловко перемахнув через неширокий ряд кустарника (кажется, жасмина – по запаху), Егор размеренно потрусил к неширокой реке, матовые воды которой в полукилометровом отдалении, увлечённо игрались с желтоватым лунным светом, удовлетворённо бормоча себе под нос:

– Отсутствие высоких заборов и сторожевых собак – безусловнопозитивное достижение европейской цивилизации…

Тщательно отряхнув и смыв с себя печную копоть и золу, он направился дальше – перпендикулярно к речному берегу.

«В Германии невозможно заблудиться! – рассуждал про себя Егор. – Главное – выйти на любую дорогу и дойти до первого перекрёстка…»

Через три минуты он вышел на неширокую просёлочную дорогу, ещё через пять – дошёл до перекрёстка, достал из «рюкзака» кремневое кресало, сорвал с обочины большой пук сухой травы, намотал траву на длинную ветку орешника, пощёлкал кресалом, дождавшись, когда огонь ярко разгорится, поднял вверх свой импровизированный факел, поднёс его к многочисленным дорожным указателям, щедро натыканным на перекрёстке.

– Ильзенбург! – удовлетворённо прочёл Егор на одной из табличекстрелок и одобрительно прокомментировал: – Дойче орднунг – дас ист зер гут!

На такой случай (исчезновение Егора) был заранее разработан отдельный вариант: Алёшка Бровкин (как же без него?) должен был тут же послать двух гонцов (разными дорогами) к Лефорту, после чего заселиться в самую большую гостиницу, крепко запереться вместе с царём в номере и терпеливо ждать подмогу. Даже недельный запас продовольствия и напитков был предусмотрен, чтобы существовать автономно, не рискуя случайно нарваться на яд, подсыпанный и подмешанный коварными масонами.

На реквизированные у неприятеля денежные средства Егор нанял у заспанного немецкого крестьянина тележку, в которую был запряжён такой же заспанный и сонный коняшка, и уже к завтраку подъехал к «Золотому поросёнку» – самому известному и крупному постоялому двору Ильзенбурга.

Пётр, выслушав подробный рассказ Егора о ночных злоключениях, откровенно испугался и сильно замандражировал:

– Это что же такое творится на белом свете? Сегодня они тебя, Алексашка, украли, а завтра что – меня? Говоришь, пытать хотели – свинцом расплавленным? – Пётр неожиданно побледнел, упал на пол и забился в несимпатичных конвульсиях, на царских штанах появилось большое мокрое пятно…

Царя откачали, переодели в запасные сухие порты, усадили в кресло, к ушибленному во время падения затылку приложили кусок льда (хозяин гостиницы любезно принёс из погреба), завёрнутый в толстую холстину.

– Что, мин херц, может, уже поедем домой, в Россию? Раз такие дела происходят – насквозь непонятные? – заботливо предложил Егор. – Насмотрелись вдосталь на эту Европу, хватит! Лично я уже соскучился сильно – по дому, по жене, по детям. Даже по Москве нашей, занюханной и задрипанной…

– По жене он соскучал, надо же! – чуть слышно пробормотал Пётр и тут же строго велел Бровкину: – Алёшка, выясни у хозяина двора постоялого насчёт доступного и весёлого женского пола… Быстро у меня! Да, и скажи, чтобы водки грушевой принесли большой штоф и колбасы свиной, кровяной! А по поводу, куда мы двинемся дальше, я тебе, Алексашка, скажу завтра утром. Вот отдохну как следует, тогда уж и решу…

Отдохнув и знатно развеявшись (как следует – по его понятиям), Пётр во время завтрака следующего дня объявил:

– Не могу я вернуться домой, не посмотрев Голландии! Столько мечтал о том, столько раз она мне снилась по ночам! Да и на Англию зело хочется взглянуть…

– Мин херц! – принялся уговаривать царя Егор. – Ну, ладно, Голландия, раз она тебе снилась… Хорошо, посетим, даже не спорю! Но Англия эта штопаная… Там толком и смотреть не на что! Туманы сплошные, да овцы белые пасутся вдоль дорог – мне Лефорт рассказывал… Знаешь, как можно будет сделать, чтобы неизвестных врагов окончательно сбить со следа? Когда Голландию осмотрим, то корабль наймём, чтобы плыть в Англию. А как только выйдем в открытое море, то капитана сразу и плотно забросаем ефимками, и – в Балтику… Можно высадиться и в Курляндии, а можно и дальше идти: до устья реки Невы. Красивые там места, очень интересные. Вот где бы заложить большой порт торговый… Ещё потом можно будет по Неве выйти в озеро Ладожское, вдоль его берега дойти до устья реки Волхов. А по Волхову доплыть до самого Новгорода, а там уже и до Москвы – рукой подать… Этим путём сам Рюрик пришёл на Русь…

– Рюрик, говоришь? – заинтересованно вскинул вверх правую бровь царь. – Нуну! Интересно. Подумаю над твоим предложением, охранитель…

В городке Ксантене, что располагался на пологом берегу Рейна, они наняли два крепких плоскодонных баркаса и пошли вниз по течению великой европейской реки, на встречу с Атлантическим океаном. По совету Якова Брюса, баркасы свернули правым рукавом Рейна и вскорости добрались до первых шлюзов, ведущих в знаменитые голландские каналы.

– Вот они какие – шлюзы! – громко восхищался Пётр, увлечённо разглядывая шлюзное хозяйство. – Умно придумано, умно! Надо будет так же сделать на нашем канале между Волгой и Доном…

По прямым и узким каналам баркасы шли на «конной тяге»: каждое судно тянули по две лошади – специальной тяжеловозной породы, размеренно идущие по разным берегам. Все поля, видимые с баркаса, были разбиты на разноцветные (в зависимости от выращиваемых культур) квадраты и прямоугольники.

– Всявся земля у них в деле! – в восхищении хлопал себя по костистым коленям царь. – А у нас – пустошь на пустоши… Эх, лень русская! Ужо, когда вернусь – буду у помещиков нерадивых отнимать землицу пустующую…

– Правильно, государь! – одобрил Егор и тут же развил эту тему: – И не только землю, но крепостных крестьян отбирать надо! Отобрали, и на те же самые наделы земельные и посадили! При этом ещё и пообещать можно, мол: «Если поставишь за десять лет государственной казне столькото пшеницы, ржи, или там – мяса разного, то и вольную получишь». А что такого? Какая разница: крепостной крестьянин или вольный? Лишь бы работал неустанно, землю пахал, сеял, скотину выращивал бы… А если ещё и порт торговый заложить на Балтийском море, то точно – завалим весь мир житом да пшеничкой русской…

– Может, ты и прав, Алексашка, – немного подумав, согласился Пётр: – В Европето все землепашцы вольные. А работают как, видел? Нам только и остаётся – завидовать да тайком утирать слюни…

Одного только царь не одобрял, пессимистически ухмыляясь:

– Зачем им так много разных цветов? Баловство одно и трата денег! Столько земли глупостью занято…

Действительно, поля с зерновыми культурами и созревающими овощами регулярно чередовались с земельными участками, на которых выращивались самые различные цветы: гиацинты, нарциссы, левкои, тюльпаны – всевозможных расцветок…

– Не скажи, мин херц! – не соглашался Егор. – На цветах можно делать даже очень приличные деньги…

– Ну и как, скажи на милость?

– Да очень просто. Самито цветы голландцы скармливают своим коровам и козам, а вот луковицы, из которых те цветы произрастают, ихто они и продают…

– Кому продаютто?

– Ну, графам разным, маркизам, князьям, прочим денежным людям, у которых есть замки, или просто большие загородные дома, окружённые парками. В Европах принято перед парадными входами домов людей знатных и богатых клумбы разбивать цветочные, в парках – так же…

– Ну, если так оно, тогда конечно! – согласно покивал головой Пётр и неожиданно размечтался: – Вот, прогоним шведа с берегов моря Балтийского, заложим там большой город – с дворцами и парками… Тогда и придётся посылать гонцов в эту Голландию – за луковицами цветочными… Да что там – гонцов! Я, в таком раскладе, и сам лично приеду за этими луковицами, да и тебя, Алексашка, прихвачу с собой…

Трое суток – с ночными остановками, плыли по этой цветочной сказочной стране, не уставая восхищаться местными красотами. Вдоль берегов канала часто попадались маленькие хуторки, состоящие из трёхпяти аккуратных домиков под крутыми краснокоричневыми черепичными крышами, на которых располагались гнёзда аистов и журавлей. Иногда – в загадочной голубоватой дали, вырастали очертания городов и городков, силуэты средневековых замков с многочисленными башенками и величественных католических соборов. И мельницы: десятки, сотни, тысячи этих крылатых сооружений, разбросанных, такое впечатление, повсюду…

– А вот пиво здесь – совсем другое! – сообщил Пётр, опорожняя очередную литровую кружку. – У немцевто оно светлое, лёгкое и слегка сладковатое. А здесь – гораздо темнее и крепче, да и горчит немного, но – приятно…

Посовещавшись с кормщикомголландцем, посетили большую птичью ферму. Царь очень удивлялся многообразию её обитателей. Куры – самых разных пород: хохлатые, разноцветные, непривычно крупные и совсем мелкие, некоторые – с ногами, густо покрытыми перьями. А кроме куриц – ещё и утки, гуси, чёрные и белые лебеди, цесарки, индюшки, куропатки, бекасы, фазаны, павлины…

– Вот так чудо! – умилился Пётр и велел Брюсу: – Яша, срочно отпиши Лефорту, чтобы он тоже заехал на ферму эту. Пусть купит каждой твари по паре и отправит на Москву, в Преображенское…

Наконец, подошли к Амстердаму, впереди заблестела – зеркалом старинным – водная бесконечная гладь, покрытая бессчетным количеством разномастных парусов.

– Это и есть – Зейдерзее, море голландское! – скупо объяснил кормщик.

Морской порт Амстердама поражал: мачты, паруса, резные фигурки всех богов и богинь, придуманные когдалибо жителями и жительницами этой древней планеты, рангоуты, тяжеленные якоря, крепкие солёные словечки – на десятках разных языков…

– Столько кораблей – да в одном месте! – удивлённо и одновременно восхищённо качал головой Пётр. – Это же какая здесь торговля? Подумать страшно – какие здесь деньги вертятся… Нужен нам порт на Балтике! Ох, как нужен… Да, Александр Данилович, ты прав: возвращаться в Москву будем тем путём, по которому варяги в греки ходили! Эх, жаль, что нет у нас с собой карт тех мест…

Егор твёрдо заверил:

– Не беда, мин херц! По голландским магазинам пошарим, шкиперов расспросим опытных: вдруг ктонибудь из них и ходил к Невереке? Проработаем маршрут, даже наметим место удобное – для порта будущего…

Всю осень, зиму и часть весны они провели в приветливой, любезной царскому сердцу Голландии, объехав за это время больше дюжины городов, городков и крохотных деревушек. Брюс всё больше интересовался науками точными: математикой, геометрией механикой, гидравликой, навигацией, астрономией, астрологией, основными принципами и методами кораблестроения, химическими и алхимическими опытами. Безмерно жаден был Яков до всяких новых знаний, спал часа по тричетыре за сутки, ел в спешке – если вовсе не забывал, похудел, почернел, но улыбался при этом – широко и счастливо.

– Побольше бы нам таких Брюсов! – не мог нарадоваться царь на Якова. – Не деньги и богатство главное в этой жизни! А стремление к разным знаниям, стремление первым быть во всём!

Сам же Пётр (и Егор вместе с ним, чтобы не выпускать царя из поля зрения) занимался делами более приземлёнными: лично постигал ремёсла разные, совершенствовал своё мастерство. А с октября к ним присоединились и волонтёры Великого Посольства – общим количеством до сорока человек.

Чем только не приходилось заниматься за эти восемь месяцев! Егор даже (а вдруг мемуары придётся писать?) составил подробный перечень всех профессий и ремёсел, которым ему выпало обучаться. Плотницкое и столярное искусство, резьба по дереву и камню, кораблестроительное дело, шитьё парусов и умение устанавливать их на мачтах, обязанности и профессиональные навыки штурмана, работа на токарных, сверлильных и фрезерных станках, резка стёкол и остекление ими оконных рам, сооружение и обслуживание речных шлюзов, фортификационные работы, кузнечное дело, обустройство ватерклозетов, возведение ветряков и мельниц водяных.

Один Алёшка Бровкин (кроме Брюса, конечно) обучался отдельно, по специальной программе, почти безостановочно плавая по морским волнам, пересаживаясь с одного судна на другое. Умудрился даже – в качестве второго помощника капитана двухмачтового торгового брига – сплавать до Дании, проследовать оттуда в Исландию и вернуться обратно в Амстердам – с грузом вяленой трески и солёной атлантической сельди.

– Ты, Алёшка, станешь первым русским капитаном! – радовался Пётр. – Потом ещё и других будешь обучать, дипломы подписывать!

А трудолюбие голландцев вызывало безграничное уважение. Чуть севернее Амстердама – на морском побережье – безостановочно работали более сорока полноценных верфей. Большие корабли, готовые к долгим плаваниям по морям и океанам, строились в невиданно короткие сроки – от пяти до восьми недель. Многочисленные фабрики и заводы, расположенные тут же, изготовляли всё необходимое для нужд кораблестроителей: доски и мачты, железные гвозди, бронзовые скобы, канаты и пеньковые верёвки, всевозможные паруса, якоря, деревянные скульптуры, корабельную мебель, навигационные приборы, плащизюйдвестки… На всех предприятиях большинство станков и прочих механизмов работали от ветряных и водяных мельниц – с помощью хитроумных тяг и сложных приводов.

Раз в полтора месяца – с торговыми оказиями – приходили письма от жены. Санька писала (первая часть каждого письма – на русском языке, вторая – на немецком, третья – на французском), что дома всё хорошо, дети не болеют и растут, а она скучает, любит безмерно и очень ждёт своего беспутного мужа…

В конце января в Амстердам из Германии, успев заехать и во Францию, прибыл Лефорт – похудевший, помолодевший, с горящими глазами, доложил толково:

– Пётр Алексеевич, всего на твою государеву службу мною нанято сто тридцать человек разных! Тридцать пять – опытные офицеры и полковники. Двадцать шесть – морские люди: штурманы, навигаторы, капитаны. Пятнадцать – корабелы и парусных дел мастера. Двенадцать – минёры, строители крепостные. Остальные – оружейники, литейщики, кузнецы, инженеры шлюзные и дорожные…

– Молодец, герр Франц! – похвалил Пётр и долго обнимал Лефорта, от души хлопая по спине, целовал взасос, предварительно сняв со своего носа камуфляжные очки, в щёки и уста.

– Вот ещё, государь! – вырвавшись из царских объятий, сообщил герр Франц. – Купил я для нужд армейских двадцать тысяч ружей, тысячу пистолетов офицерских, десять гаубиц, десять мортир полевых и единорогов боевых – пятнадцать штук… А ещё беда у нас приключилась, Пётр Алексеевич! Виноват я, дурень старый, не доглядел! Ты уж помилуй, не казни!

– Что ещё произошло? – грозно нахмурился Пётр, его накладная бородёнка взволнованно задрожала. – Сказывай, генерал, не томи!

– Волонтёр Петр Михайлов, которого я всюду возил с собой, преставился надысь, неделю назад, когда проезжали через Лилль французский…

– Что, отравили? – вскочил на ноги Егор.

– Французский доктор сказал, что преставился тот волонтёр от возлияний чрезмерных напитками горячительными. Там и похоронили беднягу… А всем правителям европейским я уже отписал тайно. Как мы и договаривались – на случай такой, несчастный. Мол, Пётр Михайлов – это не царь Московский Пётр. А настоящий царь – на Москве сейчас, дела неустанно вершит важные…

В феврале непривычно потеплело, кругом зацвели первые тюльпаны, на фруктовых деревьях появились зелёные листики, набухли плодовые почки. В воскресный день Пётр и Егор, прихватив с собой Алёшку Бровкина, решили немного погулять по Амстердаму.

Был ярмарочный день, везде пестрели переносные прилавки – с самыми разными товарами, а также разноцветные большие и высокие шатры, где сидели предсказатели, фокусники и гадалки.

Бровкин заскочил в один такой бежевокоричневый шатёр, через дветри минуты выскочил обратно – словно пчелой ужаленный, прикрывая рот платком, завернул за угол, где его успешно и стошнило.

– Ужас какойто! – часточасто моргая своими длиннющими (как у сестры) ресницами, испуганно вздрагивая, рассказывал Алёшка. – Там разные уроды сидят в больших стеклянных банках! Такие все страхолюдные из себя, такие противные…

– Уроды? – живо заинтересовался Пётр. – Алексашка, пошли скорее, посмотрим!

Егор, ещё в классе пятом посещавший вместе со своими родителями санктпетербургскую Кунсткамеру, сразу понял, что там такое – в этом бежевом шатре, и не испытывал ни малейшего желания заходить туда, но – приказ царский… Сглотнув неприятную слюну и тяжело вздохнув, он последовал за Петром.

В больших банках, очевидно, заполненных специальным раствором, чего только не было: человеческие эмбрионы, младенцы с тремя глазами – и прочими аномалиями, отдельные человеческие органы, крыса с двумя головами, непонятная жёлтая рука – с восемью пальцами.

Егор, чувствуя, что его начинает мутить, старался на банки не смотреть, внимательно изучая дощатый пол и матерчатые стены шатра. Была присуща его организму такая странность: совсем не боялся крови – ни своей, ни чужой, а вот перед всяким уродством испытывал сильнейшую брезгливость…

Пётр же, наоборот, как заведённый бегал от одного сосуда к другому, радостно тыкал пальцами, громко и искренне восторгался:

– Алексашка, ты посмотри только сюда, увалень худородный! Красотато какая! А это? Гыгыгы! Хахаха! Вот славното как!

Уже выйдя из противного шатра, царь приказал Алёшке:

– Найди срочно Лефорта! Отведи сюда, велю купить, не торгуясь, всё это – вместе с шатром, и отправить – в Преображенское. Пусть там эти диковинки осторожно, чтобы ничего не разбить, сложат в большую кладовку – до моего приезда…

В конце апреля месяца они стали собираться домой, предварительно распространив слух, что часть Великого Посольства перебирается в Англию – пообщаться с тамошними аристократами, изучить разные ремёсла и хитрости английские…

Алёшка Бровкин, обойдя добрую половину порта амстердамского, высмотрел и нанял подходящую посудину – крепкий трёхмачтовый датскоанглийский бриг (один компаньон, он же капитан судна, – датчанин, другой – англичанин, постоянно проживающий в Лондоне) с гордым названием «Кинг», то есть порусски – «Король». Корабль считался сугубо торговым, но вдоль каждого его борта располагалось по шесть бронзовых пушек, могущих стрелять как чугунными ядрами, так и картечными гранатами.

Перед самым отплытием в Москву были отправлены (разными дорогами) трое надёжных гонцов – с почтой к Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, состоящей только из нескольких частных писем, в которых, на первый взгляд, не было ничего тайного: описывались голландские прелести и диковинки, подробно рассказывалось о достоинствах местных дам и скота домашнего… Только в заранее условленном месте было помещено секретное сообщение (симпатическими невидимыми чернилами) – об истинном маршруте следования царя и персон, его сопровождающих…

Петр, Егор, Алёшка Бровкин, Лефорт и ещё полтора десятка дворянволонтёров из свиты Великого Посольства (все остальные ещё на шесть месяцев оставались в Голландии – совершенствовать приобретённые навыки и получать новые знания) загрузились, вместе со своими вещами и нехитрым скарбом, на корабль.

Поклажа Егора оказалась самой обширной и разнообразной. Как же иначе? Семена всяких разных овощных растений, рассада клубники и земляники, саженцы фруктовых деревьев и кустов, цветочные луковицы и черенки, многочисленные подарки – для родственников и друзей, всякие бытовые мелочи, могущие пригодится в повседневной жизни…

– Скопидом ты, Алексашка! – насмехался царь. – Не охранитель хваткий, а помещик натуральный! В деревне тебе – самое место, яблоки растить, коровам крутить хвосты…

– А я и не против, государь! – в шутку (в шутку ли?) ответил Егор. – Всегда, с лет младых, имел слабость к сельской жизни… Я бы с удовольствием навсегда поселился в деревне. Да вот кто тогда тебя будет охранять и оберегать?

Капитан «Короля» – датчанин по фамилии Лаудруп, неплохо знавший английский язык, скомандовал отплытие. Два пожилых матроса умело убрали сходни, в клюзах противно загремели ржавые якорные цепи, портовые работники упёрлись специальными длинными палками, которые по мере необходимости наращивались – вплоть до пятнадцатиметровой длины, в борт брига, сильно отталкивая его от деревянного пирса и одновременно разворачивая носом в открытое море…

Ветер, дувший с берега, наполнил два прямоугольных паруса, заранее установленные на центральной мачте, «Король» начал уверенно удаляться от полюбившейся всеми Голландии, держа курс на запад…

Когда отошли от берега на три – три с половиной морские мили, произошли два важных и воистину знаковых события.

Вопервых, царь прилюдно сорвал с себя очки и гладковолосый парик, снял накладную бороду и усы. Удивление дворянволонтёров было безмерно, все застыли с открытыми ртами, совершенно не понимая – что делать дальше…

– Что такое? – дурачился Пётр. – Думали – дьячок Возницын всё это время был с вами? А тут узрели царя, и душа ушла в пятки? Айяйяй, простота лапотная… Ладно, забудем, братцы! Алексашка, полковник Меньшиков! А где два бочонка с вином бургундским, которые генерал Лефорт привёз из Франции? В моей каюте? Нет, так не пойдёт! Выкатить на палубу и распить – в честь моего возращения в должность царскую…

Бургундское послушно распили – до последней капли, уже под общий смех и слегка солоноватые взаимные шутки…

Вовторых, Лаудруп узнал от Алешки Бровкина, который за этот год научился бойко болтать поанглийски, что плыть в Лондон никто и не собирается. Датчанин сперва несказанно удивился, затем разгневался и принялся грязно и длинно ругаться, а в конце разговора, осознав до конца величину денежной суммы, предлагаемой ему за резкую смену курса, сразу же замолчал, согласился со всем и отдал чёткое приказание рулевому – повернуть на северовосток…

Более того, Лаудруп (через Алёшку) радостно сообщил, что несколько лет назад ему уже довелось побывать в устье реки Невы:

– Тогда, в самом начале июля месяца, «Короля» зафрахтовал один шведский купец. Бросили якорь недалеко от безымянного острова в устье Невы. На том острове стояла фактория чухонская. Целые сутки (ночью там летом очень светло) перевозили на лодках и сгружали в трюм разную копчёную и солёную рыбу: гигантских осетров, морских и речных лососей, ещё какуюто – мне незнакомую, с очень красивыми цветными спинными плавниками. С рыбным грузом пошли в Стокгольм, но по дороге ещё в одном месте бросили якорь, на лодках пристали к холмистому берегу, пешком, вдоль реки ходили в крепость Нарву.

– В Нарву ходили? Зачем? – Глаза Петра сразу загорелись.

– Покупать для нужд своих сыр, сметану, творог, – добросовестно перевёл поручик Бровкин. – Нарва, она славится своей едой молочной…

– Кстати это! – Царь взволнованно потёр одну ладонь о другую. – Всё одно к одному! Заодно взглянем и на эту крепость славную… О чём он, Алёша, ещё толкует?

– Говорит, что придётся в Копенгаген заходить, там бумаги выправлять нужные.

– Какие ещё бумаги?

Пообщавшись пару минут с датчанином, Бровкин доложил:

– До Копенгагена пойдём проливом Каттегат, там путь свободен. Дальше, в море Балтийское, придётся идти узким проливом Эресунн, там уже стоят корабли шведские, документы смотрят. Если что не так, дальше не пропускают, заворачивают назад. Но Лаудруп за дополнительные сто пятьдесят гульденов выправит все бумаги – какие надо…

– Ладно, передай этому жаде, что получит он своё золото… Всё теперь?

– Нет, ещё одно! В устье Невы шведы возвели – на одном из островов, крепость, названную ими Ниеншанц, а там, где река вытекает из озера Ладожского, стоит вторая крепость. Прозывается – Нотебург, Ореховый город – понашему… Мимо этих крепостей не пройти, там пушки установлены хорошие. Но за деньги можно договориться. Ещё триста гульденов надо приготовить – как пошлину торговую, её заплатим комендантам Ниеншанца и Нотебурга, и ещё пятьдесят – нашему капитану, за то, что он комендантам слово замолвит нужное…

Ветер внезапно стих, паруса беспомощно повисли на мачтах – бесполезными серыми тряпками.

– Штиль, мать его растак! – через Алёшку объявил Лаудруп – мужчина крупный, усатый, с массивной золотой серьгой в ухе и лицом, украшенным парочкой живописных шрамов. Пират классический – по всем внешним признакам.

– Ну, и что дальше? – забеспокоился Пётр.

– Что будет дальше – знает только Господь Бог! – прозвучал неожиданный ответ – с явной философской подоплёкой. – А возможно, что и он не в курсе. Например, дрыхнет на своём облаке, опившись крепкого пива, и в ус не дует…


Голубые пушки, картошка и ловушка | Двойник Светлейшего. Гексалогия | Морские странствия и сражения