home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



53. КРОКОДИЛ

Изгнав последние остатки нравственности из обычаев, т. е. из жизни, цивилизация отвела место нравственности в книгах…

Николай Федоров

Что у них там случилось, гадать сейчас было некогда, после узнаем, а для нас пошел отсчет времени на секунды.

Как только Джеф заснял отбытие полковника и его людей, я приказал ему в темпе собирать все свое барахло и грузить в машину: если они не дураки, а дураков там в основном не держат, они сегодня же прочешут все хаты, из которых простреливается контора Щепинского.

Из Института отвалили все, кроме, понятно, охранника на входе. Я думал, полковник оставит с ним своего человека, но нет — сколько людей вошло, столько и вышло. Значит, кто-то будет на улице, скорее всего в машине — они, как-никак, профессионалы, совсем грубо уж не промажут.

Генерала не вынесли, а вывели — стало быть, ожил все-таки. Он значительно увеличился в объеме, стал толстый, как боров, небось и шмотки на нем полопались. Лица его увидеть не удалось — голова была обмотана тряпкой. Вели его, держа руки в захватах, двое крепких ребят, а он вырывался и норовил осесть на землю.

Щепинский уехал несколько позже, вместе с Кобылой в ее тачке. Выглядел он неважно, явно был не в себе.

Пока Джеф перетаскивал свой скарб, которым постепенно успел обрасти, я вызволил Васю. Я предупредил его еще с вечера, чтобы был ночью на стреме, и он припылил без задержки.

Они оба отправились к Бугаю. Он должен был в восемь заступить на дежурство, и Джефу предстояла непростая работа: научить за пару часов этого тугодума извлекать кассеты из видеокамер, для чего он прихватил свою камеру в качестве учебного пособия, а Васина задача была вколотить в его голову коды замков тех помещений, где сегодня велась съемка. Был, конечно, определенный риск, что этот тупица что-нибудь не так сделает, но светиться самим в «Извращенном действии» было в сто раз опаснее.

Сам я рванул к Кобыле. Что будет завтра, еще неизвестно, лучше снять с нее информацию прямо сейчас. С учетом того, что она повезла Щепинского — уж не знаю, к Виолетте или домой, — я надеялся, она не успеет вырубиться до моего приезда. На на деле я ее обскакал на четверть часа, следовательно, у них со Щепинским состоялся обмен мнениями.

Наткнувшись на меня при выходе из машины, она вскрикнула и шарахнулась — значит, и ее нервные ресурсы не беспредельны — и тут же обложила меня матом.

— Неужто нельзя подождать до завтра? Меня сейчас стошнит от вашей рожи!

Да, склочности и привычки хамить она не теряла и в экстремальных ситуациях.

— Я тебе же, дурочка, экономлю силы. И силы, и время, и риск. Письменный отчет не понадобится. Никаких бумажек, никаких документов. Расскажешь по-быстрому, что да как, получишь свой гонорар, и до свидания. Организации тут замешаны серьезные, не сомневайся, станут всех просвечивать — а у тебя все чистенько будет, никаких посторонних контактов, следи не следи.

Последний аргумент ее убедил, иногда она бывала не вовсе дура. Мы забрались в мою машину, и она совсем по-человечески пожаловалась, что холодно. Я завел двигатель и включил печку — ее все равно трясло. Пошарив в перчаточном ящике, я нашел фляжку коньяка, и она жадно припала к горлышку. Я тоже сделал глоток, но осторожно — не хватало еще влезть в свару с гаишниками.

— Спасибо, так лучше… Можно, я выпью все?

Я был потрясен: она, можно сказать, на глазах очеловечивалась. Вот что значит нервное потрясение… Некоторым натурам на пользу.

Дождавшись, пока она выпьет все до конца и закурит сигарету, я включил диктофон:

— Ну, давай.

— Это было ужасно. Я уже крепко спала, когда позвонил Щепинский, в три десять… время специально для вас заметила…

Золотко… ну прямо отличница из десятого «б»…

Она принялась рассказывать то, что я и без нее знал, но вмешиваться я остерегался: вдруг собьется, запутается, да и версии сопоставить не вредно.

Наконец она добралась до того, как полковник обозвал ее сукой.

— Постой. Отмотаем немного назад. В какой момент начал паниковать Щепинский? Что его испугало?

— Когда блок диагностики вывел на экран текст: «Для регистрации развития патологии не хватает объема памяти». Он понял, что все пошло вразнос.

— А внешне… на трупе… что-нибудь было заметно?

— Внешне еще нет.

— Как себя вел полковник?

— Он еще ничего не понимал. Но он и так был мрачный.

— А ты когда испугалась?

— Когда он стал разбухать… раздуваться. Я подумала: вдруг он лопнет и забрызгает нас всех своей кровью… или тем, что у него вместо крови. Но это еще цветочки… по-настоящему страшно стало потом… — Она замолчала, чтобы прикурить новую сигарету, и не сразу справилась с зажигалкой, так дрожали ее пальцы.

Я ей дал отдышаться, и она продолжила без моих понуканий:

— Вот это был настоящий кошмар, фильм ужасов… когда он ожил и слез с каталки… не слез, а сполз и свалился на пол… и начал реветь, как подыхающий ишак… его лица я еще не видела, видела только, что он как бочка… полковник вызвал своих людей, они его подняли и сразу же уронили… один, молоденький, блевать начал… это описать невозможно. — Она на секунду остановилась и повторила: — Нет, невозможно…

— Пожалуйста, попробуй все-таки.

— Лицо у него тоже распухло, стало дико широким… только не лицо это… лицо — не подходит… Волос не было, вернее, были, но сзади, на шее и на затылке, а голова, как пузырь, и мягкая с виду, — ее лицо передернулось гримасой отвращения, — мне сперва показалось, что глаз тоже нет, но они были, только на лбу… там, где у людей лоб… маленькие такие, без бровей и ресниц, в мягких глубоких ямках. А все остальное, как в шрамах, только это оказались не шрамы… меня сейчас стошнит, — она приоткрыла дверцу, — а губы, сросшиеся между собой в сплошные красные щели… ряда три… да, три… налитые кровью… когда он мычал, они сразу все шевелились, как насосавшиеся пиявки… Не могу больше, сейчас блевать буду. — Она выскочила из машины и зажала рот руками, но на воздухе тут же пришла в себя.

Я тоже вышел.

— Все, теперь все, — более спокойно сказала она, — и я действительно не могу больше.

— Достаточно. Ты хорошо рассказала, просто превосходно. Вот, во-первых, твой гонорар…

— А во-вторых? — напряженно спросила она.

— Во-вторых, если ты имела неосторожность делать какие-либо записи по нашим делам, то уничтожь. Проверь, нет ли лишнего чего на компьютере. И соблюдай восточные добродетели.

— Это еще какие?

— Не видела, не слышала, не скажу.

— А, эти… — невесело усмехнулась она и, к моему невероятному удивлению, добавила просительно, чуть не смущенно: — Я знаю, что вы спешите… но все-таки чашку кофе… всего десять минут… мне не хочется заходить одной, вы меня понимаете?

Еще бы не понимать, я не меньше нее нуждался в чашке кофе. И хотя до ее состояния мне не было дела, я согласно кивнул, одновременно проклиная свое легкомыслие.

Пробыл я у нее ровно десять минут, ибо сюда в любой момент могли нагрянуть любые люди. Как ни странно, она этого не понимала и смотрела на меня как на сумасшедшего, когда я перед уходом тщательно обтер платком свою чашку и рюмку.

— Ты же вряд ли сейчас станешь мыть посуду, — пояснил я ей на прощание.

Ехать к себе домой было бы неосторожно, и я запилился прямо в Институт. Горилла из наружной охраны не выразил ни малейшего удивления по поводу рвения к работе в столь раннее время; тачку со всем барахлом я загнал в их гараж, благо запоры там были надежные, а сам пристроился покимарить на койке Полины в бывшей «детской», ключ от которой завалялся у меня в кармане.

Поспать удалось немного — в девять принес черт Крота, который занудно перечислял причины, по которым не следует спать именно здесь, и предложил для этой цели другое помещение. Я охотно взял ключ от комнаты на втором этаже, но мне было уже не до сна: я хотел сегодня же подготовить отчет Порфирию.

В каземате, где располагался мой персональный компьютер, я к полудню покончил с распечатками ночных фонограмм, изготовлением с них демонстрационных копий, без пауз, и с пояснительной запиской, суммирующей весь материал.

Дальше было не обойтись без Джефа. Сперва он категорически отказывался просыпаться, но я все же переупрямил его, сунул под холодный душ и увез, чтобы заставить работать в студии его приятеля, которой Джеф иногда пользовался.

Я его пас до вечера, хотя и безоговорочно ему доверял. Мало ли что: выкинет по рассеянности пробный отпечаток в мусорную корзину или кто из коллег-фотографов заглянет на огонек — потом гадай, где возникла утечка. Как только я вечером получил полный пакет иллюстрационных материалов, Джеф, не раздеваясь, рухнул на диван, предвосхитив тем самым совет, который я хотел ему дать: пару дней не появляться дома. Я тоже нуждался в отдыхе и поехал ночевать в Институт как в наиболее для меня безопасное место.

Утром должен был смениться с дежурства Бугай. Требовалось забрать у него видеокассеты, и, поскольку они представляли собой взрывной материал, я поехал за ними вместе с Васей, не рискуя доверить их ему одному. Вася стал для меня темной лошадкой, и, получив кассеты, я отделался от него, прежде чем ехать к Джефу, чтобы не засветить новое место обитания последнего.

Джеф спал в той же позе и на том же диване, куда свалился вчера вечером. Он не прочь был еще поспать, но покорно встал и занялся делом — я хотел иметь серию фотоотпечатков с отдельных видеокадров. Перед началом работы мы просмотрели обе ленты, чтобы выбрать нужные кадры, и я понял вчерашнюю реакцию Кобылы: от этого зрелища первым делом тянуло блевать.

Днем я был уже в Институте, с полным отчетом, и подловил Порфирия в узком коридоре, чтобы он не смог по своей хамской повадке пройти мимо, а выслушал бы все, что я ему скажу. На этот раз я не стал подделываться к нему и выражаться лаконически, по-спартански, а, наоборот, выстроил свою речь со всеми этикетными заморочками:

— Почтеннейший Порфирий, не уделите ли вы мне две минуты вашего времени?

— Ну, — буркнул он, убедившись, что не может продолжать движение, пока я его не пропущу.

— В «Извращенном действии» произошли серьезные события, можно сказать катастрофического плана.

— Ну? — Его реплики не отличались разнообразием, но по едва уловимому пренебрежительному оттенку второго «ну» я понял: ему что-то известно.

— В этих папках полный отчет.

— Утром.

— Нет, почтеннейший Порфирий, до завтра ждать нельзя. Я должен ввести вас в курс дела сегодня.

На его лице — огромная редкость — обозначилось нечто вроде задумчивости.

— Через час у Амвросия.

— Почтеннейший Порфирий, не могли бы вы лично просмотреть сначала отчет? Там есть, например, крайне неприятные фотоснимки, я позволил бы себе сказать — тошнотворные. Возможно, досточтимому Кроту, и тем более досточтимому Амвросию, не следует их показывать?

— Пусть смотрят, — отмахнулся он и, как подвыпивший пролетарий в трамвае, стал протискиваться между мной и стенкой.

Сам того не подозревая, Порфирий ответил на существенный для меня вопрос: в отличие от фанатиков Крота и Амвросия, он не пекся о чистоте идей «Общего дела», иначе моя информация обеспокоила бы его. Следовательно, его заинтересованность в ликвидации «Извращенного действия» была величиной неизвестной, и доверять ему при завершении операции я не мог. Скорее всего он был в блоке с Гугенотом, и двигала ими прежде всего надежда оказаться в числе первых кандидатов на личное бессмертие.

Ознакомление с пакетом моей информации им далось нелегко, кроме, конечно, Порфирия, которому все это было как с гуся вода. А Крот и Амвросий, особенно последний, съежились и смотрели на меня с ужасом. Теперь они так и будут ко мне относиться — с суеверным страхом, как в средние века к палачу. Вот ведь голуби — чуть что, голову под крыло. Только плохо, что и память птичья: ведь сами же это блюдо заказывали — хочешь не хочешь, придется глотать.

— Вы считаете, почтеннейший Крокодил, свою работу на этом законченной? — Амвросию явно потребовалось сделать над собой усилие, чтобы напрямую обратиться ко мне.

— Не совсем.

— А что может быть еще? — спросил Крот надтреснутым голосом.

— Щепинскому и его покровителям была явлена неприглядная сущность их действий. Теперь требуется, чтобы сам Щепинский, и его потенциальные преемники, и возможные заказчики осознали пагубность попыток возобновления подобной деятельности в дальнейшем. Быть может, они сами это поймут, а быть может, потребуется подсказка. — Я намеренно ровным голосом отчеканил канцелярскую формулировку, чтобы они не восприняли ее как приглашение к обсуждению.

— Мы не можем не отметить вашу добросовестность, почтеннейший Крокодил, хотя, увы, плоды ее горьки… Что поделаешь, лекарства редко бывают вкусными… Поэтому последняя часть вашего гонорара будет выплачена в этом месяце, независимо от того, когда вы сочтете вашу задачу выполненной, — произнес Амвросий с печалью в голосе, и Крот согласно покивал головой.

Порфирий, не поворачивая головы, остановил косой взгляд на Амвросии, — похоже, ему последняя реплика не понравилась.

А я подумал: понятно, глаза твои не хотят меня больше видеть, а уши — слышать… ничего, придется потерпеть еще малость.

Я старался не терять темпа. Спустившись опять в свою бетонную «одиночку», я составил на компьютере документ, который, как я рассчитывал, позволит окончательно разделаться со всей этой историей, — юридически точное, сжатое описание криминальной деятельности лабораторий Щепинского за последний год, с указанием дат и имен. Этот мрачный рассказ, как и тексты всех фонограмм, я на всякий случай перенес на дискету и распечатал в дюжине экземпляров — именно такое количество мне почему-то показалось достаточным. Затем я полностью стер память компьютера, в том числе и досье «Извращенного действия» — кому оно теперь нужно? Такие вещи не хранят в качестве сувениров.

Теперь следовало найти оптимальный способ предания этих материалов гласности. Но сначала я решил обезопасить свой быт, ибо после публикации столь одиозных сведений не только «Извращенное действие», но и институт Крота может стать горячей точкой планеты.

Я заранее, когда еще позволяло время, подготовил себе хату неподалеку от Вальки Рыжей, чтобы можно было, соблюдая меры предосторожности, шастать к ней и Прокопию. И вот настала пора перебазироваться туда — это было уже второе мое переселение за последние дни. Что поделаешь — жизнь кочевника опасна и полна неожиданностей, как говаривал в нашем Универе на лекциях один профессор.

Следующим и неизбежным этапом работы была оценка реакции на события вчерашней ночи всех заинтересованных сторон. От визуального наблюдения я отказался — соваться на Боровую сейчас не хотелось — и ограничился телефонным прослушиванием, а также пытался поймать из машины сигналы наших «жучков», но они глухо молчали. Либо их там изъяли из сетевых фильтров, либо не включали компьютеры. Васю, отчасти и с целью от него избавиться, я посадил на хвост главному действующему лицу, Щепинскому.

Последний никаким репрессиям не подвергался. Вечером к нему домой звонили из потерпевшего урон ведомства, чтобы предупредить, что заедут с утра в Институт, но разговор был уважительный, вполне респектабельный. Ночью, уже у Виолетты, его отловил по телефону полковник Коржихин и тоже назначил свидание на следующий день, но на свежем воздухе. Голос у полковника был спокойный, как обычно, вальяжный. Значит, начальство решило это дело не раздувать, иначе и Щепинский, и полковник стали бы в нем козлами отпущения.

Больше суток молчал телефон Кобылы, и это меня беспокоило. Харченко жил правильной жизнью, деля свое время между семьей и лабораторией, так что с ним тусоваться она не могла. Ее возлюбленная, аспирантка-химичка, имела склонность жить два-три дня в неделю на даче в Белоострове, и они с Кобылой там иногда предавались любовным утехам. Но именно сейчас девица вернулась в город и энергично принялась искать Кобылу, названивая всем общим знакомым. Оказывается, Кобыла должна была к ней приехать как раз после той кошмарной ночи. Понятно, моя тревога усилилась: это уже припахивало опасностью и для меня лично, если опекуны Щепинского что-то пронюхали о ее делишках.

На второй день ситуация прояснилась, и неприятнейшим образом: Кобыла погибла в автокатастрофе на Приморском шоссе, по пути в Белоостров. Ее тачка была сметена с дороги грузовиком, который неизвестный злоумышленник угнал в Песочной и бросил вблизи от места происшествия, у железнодорожной станции.

Несомненно, речь шла не о несчастном случае, а об убийственно оно вызывало недоумение. Если о ее роли в бедах Щепинского узнали его покровители — им Кобыла нужна была живая и говорящая. Кому выгодна ее смерть? Во-первых, мне и, во-вторых, Порфирию. Итак, первый сигнал тревоги… В конце концов, о чем-то подобном я неоднократно думал заранее и приготовил ответные ходы на такой случай. Но если это Порфирий, то он слишком рано начал. Меня ему трогать пока еще нельзя, так зачем же будить мою бдительность? Опять неувязочка…

Я не стал над этим ломать голову, поскольку мне все равно предстояло исчезнуть из поля зрения и досягаемости рук Порфирия, но зато у меня возникла мысль, показавшаяся очень удачной, — чтобы Кобыла сослужила мне еще одну, последнюю, службу.

Первым делом я наведался к Фиме и спросил, поддаются ли компьютерные принтеры идентификации, подобно пишущим машинкам.

— Никогда о таком не слышал, — вяло промямлил он и тут же оживился: — Никаких сомнений, должны поддаваться. Каждую литеру печатают двадцать четыре иглы, у каждой свое нажатие на бумагу и своя асимметрия. Наверняка поддаются!

В тот же вечер я сорвал Васю с его ответственного задания, сказав, что Щепинского пасти буду сам, а ему дал щекотливое поручение: проникнуть в квартиру Кобылы, не ломая при этом ни дверь, ни замок, и доставить мне в Институт принтер ее компьютера.

Все-таки Васе, хоть он и стучал на меня, как исполнителю цены не было. Не выразив ни малейшего удивления, он тотчас отправился на дело. К двум часам ночи принтер уже стоял у меня на столе и исправно распечатывал текст с дискеты, настырным зудением напоминая сварливый и хриплый голос самой Кобылы.

Текст я отредактировал в том смысле, что его писала якобы именно Кобыла. Перечислив злодеяния Щепинского, в которых, по долгу службы, отчасти и сама принимала участие, она просила защитить ее, поскольку стала опасной свидетельницей. На нее уже было одно покушение, не удавшееся по чистой случайности, и спасти ее может только вмешательство высших властей, способных усмирить власть имущих покровителей и соучастников преступлений Щепинского. Адресатами были Генеральный прокурор России, Президент и средства массовой информации.

Мне нужно было раструбить эту историю на весь мир, что немыслимо без участия гигантов прессы, популярных газет и журналов. А даже такое издание, как «Шпигель», любящее просмаковать любой российский скандал, не станет не только печатать, но и комментировать анонимку, но если у письма есть конкретный автор — это другое дело.

Получив в четыре утра задание вернуть принтер на место, Вася вперил в меня свой открытый и ясный взор:

— Да зачем же он ей, начальник? Мертвые не печатают.

— Иногда печатают. Не теряй времени.

Подхватив принтер под мышку, он как-то странно ухмыльнулся и тут же стал снова деловитым, исполнительным Васей.

Я же, присовокупив к каждому экземпляру послания Кобылы распечатки фонограмм допросов покойников, самые впечатляющие фотографии и кассеты с копиями магнитофонных записей, изготовил двенадцать пакетов, на которых оставалось только написать адреса, что заранее я делать не стал.

На прощание еще раз вычистив память компьютера, я перевез все свое имущество на новую квартиру и в семь утра уже трясся в сидячем поезде Петербург — Москва. Устроив свою потрепанную спортивную сумку так, чтобы тронуть ее можно было, только вынув меня из кресла, я смог наконец поспать.

Прибыв в Москву к трем дня, я управился с делами до вечера, часть пакетов разослав адресатам бандеролями, а часть разнес лично по редакциям газет и представительствам западных изданий.

Когда я улегся спать в купе ночного поезда на Петербург, мне казалось, никогда в жизни у меня не было удобнее и мягче постели. А утром проводник разбудил меня с трудом. Я еле встал и вышел на перрон покачиваясь, как с большого похмелья. Голова гудела и казалась распухшей — я нуждался в отдыхе.

Обстановка вполне позволяла взять небольшой тайм-аут, но до того нужно было обеспечить на будущее безопасный канал отступления. Прямо с вокзала я дернул в Институт и нашел Полину. Она сидела за компьютером, и лицо ее не выражало ничего, кроме интенсивной работы мысли. Она была похожа на Мари Кюри и Софью Ковалевскую, вместе взятых.

Подавив на лице тень досады и осмыслив меня как неизбежное бытовое явление, она констатировала:

— Ты дурно выглядишь.

— Да, и это тоже. Я жутко устал. Но не хочу у тебя отнимать время…

Ее взгляд слегка потеплел.

— Помнишь, мы говорили о… в общем, о пальце, — я поднял левую руку, — о его реставрации и об интеграции личности?

— Помню. Раз обещала, значит, обещала.

— Если так, я готов и буду тебе благодарен.

— Хорошо, — кивнула она, — когда?

— Через три дня.

— Хорошо. Но учти: я не смогу быть твоим донором… по целому ряду причин. Подбери себе нейродонора, не старше сорока лет, здорового. Сеанс для него будет легким. И лучше женщину, — она усмехнулась, — насколько я помню, ты не хотел бы даже намека на гомосексуальные склонности.

— Донор будет… Ты тогда говорила, что только Крот будет контролировать сеанс. Но теперь вместо него это сможешь сделать ты?

— Да.

— Тогда я тебя очень прошу: не сообщай ему о сеансе заранее.

— Это противоречит нашей этике.

— Но ты можешь поставить его в известность перед самым началом сеанса? Это серьезно. Ты ведь знаешь, Крот не очень-то умеет держать язык за зубами. У меня есть подозрение, что Порфирий, и еще кое-кто, ведет собственную игру, отдельную от Крота и Амвросия.

— У меня тоже была такая догадка, спасибо за информацию. Хорошо, я скажу Виктору перед самым сеансом, так, чтобы он не успел пообщаться с Порфирием. Значит, договорились. — Она отвернулась к экрану монитора и, похоже, тут же забыла о моем существовании.


52.  ДОКТОР | Возмущение праха | 54.  ПРОКОПИЙ