home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



44. КРОКОДИЛ

И не преступна ли наука прикладная, создающая предметы вражды — мануфактурные игрушки — и вооружающая враждующих из-за этих игрушек истребительнейшими и мучительнейшими орудиями, мощно содействующими обращению земли в кладбище.

Николай Федоров

Обещание не пользоваться силовыми методами меня не тяготило. Подобные человеколюбивые декларации обычно носят чисто этикетный характер и предназначены для соблюдения приличий и морального комфорта заказчика. Наивно думать, что такую масштабную операцию можно провернуть, не наступив никому на хвост. И конечно, то, что мне предстояло сделать, иначе как диверсией трудно было назвать. Но если господа ученые хотят слышать только красивые слова — пусть слышат, в конце концов мне деньги платят в числе прочего и за это. Свои обязательства в данном случае я понимал в том смысле, что «Извращенное действие» нельзя уничтожать посредством прямого вооруженного налета и физического устранения всех носителей информации — людей, документов, компьютеров и дискет. От их покровителей не спрячешься ни в небе, ни на дне морском — все равно найдут, и тогда моя песенка спета, да и «Общего дела» тоже.

В моих планах существенная роль отводилась компьтерщику Фиме, но при этом требовалась гарантия его абсолютной стерильности, и я собирался на три-четыре месяца его полностью изолировать, как бы поместив в карантин.

Для начала пришлось составить на него досье. Идеями «Общего дела» он пока не проникся и в число посвященных не входил. Как и все сотрудники Крота, имел высокий оклад, но жил до крайности скромно, расходуя деньги с большой осторожностью. Однажды мы с ним засиделись позже обычного за очередной программной консультацией, я отвез его на машине домой и напросился на чашку кофе. В его однокомнатной квартирке я получил ответ на вопрос, почему он так прижимист в деньгах: он собирал книги по искусству, дорогостоящие альбомы репродукций и ради них отказывал себе во всем, кроме минимально необходимого. Для меня было главным, что его расходы примерно соответствовали доходам, значит, на стороне он ни на кого, и в частности на Щепинского, не работал — если, конечно, не обладал сверхчеловеческой хитростью и дисциплиной. Семьи не имел, но один-два раза в неделю к нему приходила женщина, немного старше его. Они вместе пили водку, и она оставалась у него ночевать. Как и Фима, она была одинокой, но съезжаться они по каким-то причинам не считали нужным. Женщину проверили — никаких ниточек, ведущих в направлении «Извращенного действия», не обнаружилось.

К концу января Порфирий сообщил мне, что человек, передававший программы Крота Щепинскому, найден. Чтобы не пробуждать в стане противника бдительности, никаких мер к нему Порфирий принимать не стал, а ограничился только незаметным созданием вокруг него информационного вакуума. Таким образом, Фима оказался вне подозрений, но секретность его роли в подготовляемой операции была настолько важна, что я решил не отменять своего решения о предстоящем его интернировании.

Я предложил ему трехмесячную командировку, связанную с некоторой изоляцией от внешнего мира, но и оплачиваемую в несколько раз выше его обычной ставки, — он согласился. По моей просьбе ему оформили длительный отпуск для ухода за больной матерью, проживающей в Киеве.

Присматривал за ним Вася, который в качестве охранного животного был надежней овчарки. Они поселились вдвоем в специально снятой квартире. Фиме было запрещено выходить одному на улицу, открывать дверь на звонки и посещать свое прежнее жилье. Когда ему хотелось свежего воздуха, Вася его выгуливал, а также возил за покупками в магазины, в основном книжные. Заточение Фимы скрашивалось, кроме книг и компьютера, телевизором и видеомагнитофоном, но он отдавал предпочтение главным образом компьютеру.

Все телефонные разговоры фиксировались, но вскоре выяснилось, что Фима телефоном вообще не пользуется. Когда я одобрительно высказался по этому поводу, он внимательным взором уставился в потолок, словно заметил там какой-то непорядок:

— Если работа такая серьезная и если вдруг что-то не то случится, то я подумал: будет лучше, чтобы я никуда не звонил.

Во время совместной работы у компьютера мы с ним понемногу тянули коньяк, но вечерами ему было не с кем выпить, ибо Вася алкоголя вообще не употреблял. Фима загрустил, и его рабочий энтузиазм стал падать. Поэтому Вася через некоторое время, с моего разрешения, стал приводить девчонку, пьющую и необразованную, но достаточно разбитную, чтобы служить Фиме собутыльницей и трахаться с ним.

Первым делом я ему дал задание выяснить, в какой степени Щепинский в своих программах самостоятелен относительно Крота. Поскольку всю компьютерную кухню «Общего дела» Фима знал досконально, на сопоставление двух пакетов программного обеспечения ему потребовалось не более недели. Диагноз полностью соответствовал предварительным прогнозам: Щепинский пользовался крупными блоками программ Крота, как деталями конструктора, собирая из них некие устраивающие его композиции, не касаясь внутренних механизмов программирования. Как мне объяснил Фима, чтобы лезть внутрь чужих блоков и модулей — требуется компетентность, адекватная автору программы, и в силу того, что Крот сам по себе был виртуозом, не говоря уже о том, что все пакеты окончательно редактировал лично Фима, в данном случае ни о конгениальности, ни даже о приблизительном соответствии уровней не могло быть и речи.

Отсюда я сделал два важных практических вывода: во-первых, небольшие изменения в своих программах, как то: замену одного или нескольких знаков в отдельных модулях, Щепинский не сможет заметить, и, во-вторых, в случае неполадок с программами не рискнет самостоятельно в них ковыряться, а вынужден будет добывать новые дубликаты по своим каналам из «Общего дела».

Значит, следовало тщательно проверить все места, где он мог хранить резервные копии рабочих гипнограмм. Да и вообще настала пора держать его в поле зрения круглосуточно и отслеживать все контакты. Я пустил по его следу Васю, предварительно испросив у Порфирия двух горилл, которым и препоручил охрану мозгового центра предстоящей операции — Фимы. Кроме того, ранее откомандированная ко мне девица, понаторевшая в прослушивании телефонов, получила теперь, в качестве приоритетной тематики, отслеживание и магнитную запись всех разговоров Щепинского.

Его времяпровождение примерно в равных пропорциях распределялось между Институтом, семьей и любовницей плюс один вечер в неделю в теннисном клубе. Последний, как возможное место хранения дискет, мы с Васей отбросили a priori, Институт был исследован нами уже вполне достаточно, и оставалось обыскать две квартиры. С семейной квартирой все устроилось просто. Щепинский не менее двух раз в неделю ночевал у любовницы (по академической традиции — собственной аспирантки), и в эти же дни его жена с их девятилетним сыном уезжала на сутки к своим родителям, в свою очередь уходя от них до утра к любовнику. Квартира часто по ночам пустовала, и, хорошенько присмотревшись к солидным с виду, но не слишком хитрым замкам, в один прекрасный вечер Вася благополучно управился с ними.

Скинув на Васю обследование столов, шкафов и книжных стеллажей в поисках дискет, я занялся единственным в доме компьютером, который стоял в детской. Помимо стандартных резидентных программ, в нем были записаны только игры и еще обучающая программа английского языка. Я хотел было уже выключить компьютер, но обратил внимание на игру «Преферанс». Зачем девятилетнему мальчику преферанс? Выбрав команду «Запуск», я был вознагражден за усердие: на экране появились хорошо знакомые мне заголовки рабочих гипнограмм. На всякий случай я скопировал их на принесенные с собой дискеты, а затем стер и переписал на их место файлы «Звездных войн», которым отдал предпочтение из-за их огромного объема. Когда Щепинский обнаружит потерю, то вряд ли заподозрит внешнее вторжение: у компьютеров бывают свои странные выходки, а ребенок есть ребенок.

Кроме компьютера, в детской, среди комиксов и трансформеров, нашлись и дискеты, целых две коробки, но они частью были пустыми, а остальные содержали только игры.

Вася тем временем закончил свою работу, не выявив ничего достойного внимания, и мы, тщательно ликвидировав следы нашей незаконной деятельности, удалились.

С аспиранткой возни было больше. По данным телефонных прослушиваний, мы знали, что у нее есть компьютер и что во время визитов Щепинского они не только пьют сухое вино и трахаются, но и занимаются научными проблемами. Это значило, что на ее винчестере мы найдем отнюдь не электронные игры и, во-первых, на изучение его содержимого уйдет много времени, а во-вторых, мне самому здесь будет не справиться и понадобится присутствие Фимы.

Все осложнялось тем, что эта мымра постоянно сидела дома и старательно грызла гранит науки. По сведениям, полученным от Кобылы, она поступила в аспирантуру больше года назад, приехав в Петербург из Воронежа, и сначала жила в общежитии, пока Щепинский не осчастливил ее своим вниманием. Убедившись в ее готовности отвечать взаимностью, он снял для нее скромную квартирку и подарил компьютер.

За время жизни в северной столице она не приобрела ни приятелей, ни знакомых и не завела себе дружка, хотя внешность имела привлекательную. Похоже, она одаривала любовью своего шефа не только по аспирантской обязанности, но и была в него искренне влюблена или, может быть, просто, в силу пассивности натуры, в жизни умела только принимать предлагаемые обстоятельства.

Для начала, воспользовавшись отъездом Щепинского на какие-то международные научные игрища, я посадил ей на хвост оставшегося не у дел Васю, чтобы он поискал трещину в скорлупе, отделяющей ее от остального мира. Три дня топтался несчастный Вася вокруг ее двери, проклиная усидчивость увлеченной наукой дамы. Выходила она только в булочную и гастроном, причем, судя по покупкам, рацион соблюдала аскетический, хотя, как мы знали, в деньгах стеснена не была.

Но всякий упорный труд рано или поздно вознаграждается, и трещинку Вася все-таки нашел. Вечерами, пресытившись общением тет-а-тет с компьютером, она заходила в близлежащее кафе, заказывала кофе с коньяком и мороженое и поглощала их в загадочном для бармена одиночестве, отчасти оправдывая романтическое имя Виолетта, данное ей в Воронеже родителями. Иногда к ней клеились какие-то восточные люди, но она высокомерно отвергала их предложения.

Ясно было, что на Васю она не клюнет, не тот типаж, и я решил выпустить на нее Джефа, вместо него в засаду на Боровой отрядив на время человека Порфирия.

Джеф предстал перед ней в облике свободного фотохудожника, представителя центровой богемы. В кафе он привел с собой декоративно одетую юную парочку и, бросив небрежно бармену: «Шеф, сделай забойный рок вместо этой меланхолии», принялся их фотографировать у стойки и в танце, требуя экстравагантности в моторике и употребляя слово «перфоменс». Затем он отпустил молодняк и, утомленный творчеством, заказал себе кофе, коньяк и мороженое. И тут же как громом пораженный уставился на руки Виолетты. В ответ на ее удивленный взгляд Джеф, смущаясь, объяснил, что ее руки обладают особой, прямо-таки волшебной пластикой, и попросил разрешения сделать с них несколько крупных планов. Потом ему понадобились ее руки в комбинации с бокалом шампанского, и вскоре они ушли из кафе вместе.

Утром Джеф принес мне слепок с ключа от ее наружной двери, а еще через день объявил, что вечером повезет новоиспеченную фотомодель сниматься в студии, предоставленной ему на время приятелем.

— Мне понадобится вся ночь. Продержишь?

— Постараюсь… — его голос звучал не слишком уверенно, — если пойдет обнаженка…

— Не спеши, вдруг спугнешь. Вот тебе пара таблеток. Вообще-то одной достаточно: в шампанское, коньяк — все равно. Будет спать как убитая.

— Кайф ломаешь, начальник.

— Ничего, потом наверстаешь. Иди.

Фиме, Васе и мне выпала трудовая ночь.

Васе опять, как и у Щепинского, пришлось заняться обыском. Я практически был уверен, что припрятанных кассет не окажется, но мне требовалась стопроцентная гарантия.

Фима же пустился в плавание по безбрежному морю компьютерной памяти.

Он часа полтора щелкал клавишами, полностью отрешившись от реального мира и с увлечением наблюдая потоки проплывающих на экране букв, чисел и графиков, то белых на голубом фоне, то зеленых на черном. Иногда он вполголоса спрашивал о чем-то компьютер либо отпускал в его адрес неразборчивые замечания.

— Кажется, все, — объявил он наконец, очистив экран от текста, — искомых программ нет, — и, помолчав, удивленно добавил: — А знаешь, у нее голова неплохая, ничего работает… и представь себе, она занята исключительно чистой наукой.

— Я так и думал, но…

— Почему ты так думал? — перебил он меня.

— В институте она бывает только на научных семинарах. В сеансах омоложения не ассистировала Щепинскому ни разу. А вот Кобыла… другая его аспирантка, — сколько угодно. О подводной части айсберга она и понятия не имеет. Для нее Щепинский — бескорыстный рыцарь науки.

— Все так, — кивнул Фима и потянулся к выключателю компьютера.

— Постой, я к чему клоню… ты подумай еще все-таки… если в этом компьютере что-то хранится, то оно спрятано, в том числе и от нее, и даже в первую очередь от нее.

— Трудно сказать. Я ведь что просматривал — подменю, субдиректории, заголовки… где заголовок странный, там первые строчки файлов. А смотреть все подряд — сам понимаешь… жизни не хватит.

— Напряги орган мышления. Неужели ты не перехитришь Щепинского?

Этого оказалось достаточно: он снова с остервенением взялся за клавиатуру, тихонько бормоча и уговаривая компьютер.

Учитывая, что в доме имелись пепельницы и даже окурки в них, я позволил себе, отойдя в сторону, закурить и вдруг услышал возглас Фимы, чуть громче его монотонного бормотания:

— Ну, давай!.. Давай раскрывайся!..

— Что такое? — подошел я к нему.

— Сам посмотри, — хихикнул он довольно, — ты правильно угадал… Гляди: подпрограмма транспонирования многомерных матриц, занимает, представь себе, — он опять хихикнул, — больше сорока мегабайт! А на это за глаза нескольких килобайт хватит. И видишь, просто так файлы не открываются… ничего, ничего…

Его пальцы забегали по клавишам, и экран заполонило суматошное мелькание таблиц, текстов и схем.

— Ах ты так? — цедил он сквозь зубы. — А что скажешь теперь?

Глаза Фимы горели азартом, он был похож на пулеметчика, косящего ряд за рядом солдат врага. И компьютер не устоял перед таким натиском: жалобно пискнув, он вывел на экран перечень заголовков гипнограмм Крота и Щепинского.

Лицо Фимы озарилось величием, он ждал знаков восхищения, и я решил его поощрить:

— Поздравляю. Я же говорил: куда Щепинскому тягаться с тобой.

— Испортить или стереть? — спросил он с лаконичной суровостью, словно речь шла о том, следует ли прикончить поверженного наземь противника.

Минуту назад я и сам был уверен, что если эти файлы найдутся, их надо будет так или иначе подпортить, но сейчас у меня мелькнула другая мысль.

— Ни то, ни другое. Скопировать и запомнить вход в эти программы. А напакостить еще будет время.

Когда мы, убедившись, что не оставили за собой следов, покинули жилье Виолетты, по улицам уже пошли первые трамваи и в морозном воздухе громко разносился скрежет их колес на поворотах.

Пока я все теснее сжимал кольцо слежки вокруг Щепинского и копался в его грязном белье, Фима приступил к выполнению своей главной работы.

Первый разговор о ней состоялся за коньяком. Я ему предложил целенаправленно исказить гипнограммы омоложения и кратковременной реанимации таким образом, чтобы компьютер не воспринимал внесенные изменения как сбой в программах. Блоки программ, из которых Щепинский конструировал свои изделия, создавались виртуозами, и внутрь каждого модуля была встроена защита от искажений. Стоило в записи модуля изъять наугад какой-нибудь знак либо поменять два знака местами, как при запуске программы на экране высвечивался красный прямоугольник с надписью: «Нарушение в программе», и компьютер издавал возмущенный писк.

— Сложно… — Фима с глубокомысленным видом принялся разглядывать потолок, — я же тебе говорил: проще сделать новый модуль, чем ковыряться в чужом.

— Знаю. Иначе на эту работу мог бы пригласить не тебя, а рядового специалиста. И к тому же ведь не все модули тебе здесь совсем чужие?

— Не все… но много… Чего ты хочешь от программ рекомбинации?

— Хочу, чтобы программа в целом работала. Чтобы человек, находящийся на уровне Щепинского, искажения не смог обнаружить. И чтобы результаты сеанса были непредсказуемыми.

— Понятно… Значит, тебе нужно, чтобы модули анатомической адекватности и модуль симметрии или вообще не действовали, или работали… вроде как наизнанку… Веселенькая задачка… А что с реанимационными гипнограммами?

— Я слышал от… скажем так, от наших ведущих специалистов, что процесс прямой энергетической подпитки покойника… или пациента, как хочешь… неустойчив. Будто возможны спонтанные всплески энергии и, соответственно, взрывная реакция. Это так?

— Ты стал выражаться вполне научно, — усмехнулся Фима. — Да, это так. Поэтому в программу вводятся демпфирующие элементы, впрочем, они не всегда эффективны.

— Вместо демпфирования мне нужна стимуляция. Сможешь?

— Ого, — Фима слегка присвистнул, — однако ты крутой мен, начальник.

— Не я крутой. Ваша наука крутая, — обрезал я его сухо. — Но я у тебя о другом спрашиваю: сможешь сделать или нет?

Поняв, что нарушил субординацию, он съежился и тусклым голосом произнес:

— Да.

— Ты не обижайся, — я подлил ему и себе коньяка, — давай выпьем… Просто в нашем деле лирика не нужна. И даже опасна.

— Я понимаю, — кивнул он вяло.

В том, что он сделает все как надо, сомнений не возникало. Кажущаяся невозможность решения только подстегивала изворотливость и активность его ума. Я его оборвал так резко, чтобы предотвратить размышления на тему, что мы, в сущности, делаем, зачем и хорошо это или плохо. Хватит того, что я сам иногда об этом думаю.

Мы выпили с ним еще, и он вскоре оттаял.

— Ладно, — улыбнулся он, — не бери в голову. Работа есть работа. В моей прежней конторе всегда говорили: пусть лошадь думает, у нее голова большая.

До «Общего дела» Фима служил в военно-промышленном комплексе, в ракетном исследовательском центре, и как специалист сформировался именно там. И там же был приучен не задаваться вопросами, для чего предназначена выполняемая работа и как будут использованы ее результаты. Цели, применение и тем более его возможные последствия — прерогатива высших инстанций. Поэтому сейчас оказалось достаточно даже сдержанного начальственного окрика, чтобы вернуть его к привычной дисциплине.

Свое дело он знал превосходно. К концу февраля в моем распоряжении имелся полный пакет искаженных программ Щепинского. По записи, если бы кому вздумалось их просматривать, они были практически неотличимы от исходных, и компьютер глотал их без малейших возражений. Но практическое их действие обещало быть чудовищным — Фима это гарантировал, вполне сознавая меру своей ответственности в случае осечки. Покончив с программами «Извращенного действия», Фима изготовил аналогичный пакет подпорченных гипнограмм Крота, чтобы подсунуть их Щепинскому, если он попытается раздобыть нужные ему копии через своего человека в «Общем деле».

Я позаботился о выплате Фиме, помимо ударной заработной платы, хорошей премии, но заточения его прекращать не собирался. Более того, Вася и помогающие ему гориллы Порфирия получили указания удвоить бдительность. Телефонный аппарат в квартире был изъят вообще, а для переговоров со мной Вася пользовался сотовым телефоном. Близилось время Большой Охоты, и никакая предосторожность сейчас не могла быть лишней.


43.  ДОКТОР | Возмущение праха | 45.  ПРОКОПИЙ