home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



42. ПРОКОПИЙ

Но преклонение перед фактом и есть великий порок!

Николай Федоров

Я тоже чувствовал себя не лучшим образом. Из-за того, что я не мог слушать всю эту безобразную сцену вполуха, а вынужден был вникать в каждое слово и интерпретировать любой звук, теперь казалось, от меня самого исходит трупный запах. Но зато, по диалектической поговорке «Нет худа без добра», я укрепился в решимости расправиться с «Извращенным действием».

Должно быть, выглядел я скверно, потому что оказавшаяся дома Полина встретила меня испуганным взглядом:

— Что с тобой?

— Наслушался гадостей. Никогда раньше не думал, что можно допрашивать мертвеца.

— Кто же это и где допрашивает покойников? — она нахмурилась.

— У Щепинского. А кто — точно еще не знаю. ФСБ, ФСК, а может, ФБР или Моссад, — я налил себе в фужер коньяка, — все они одним миром мазаны.

— Ты хочешь сказать, — строго уточнила она, — что Щепинский разрешает допрашивать своих пациентов непосредственно после сеанса реставрации?

— Нет, он разрешает допрашивать мертвецов, он делает говорящих мертвецов. Пациентом это не назовешь. Понимаешь, он реставрирует их ровно настолько, чтобы они могли говорить хоть полчаса. Придя в сознание, человек обнаруживает себя уже разлагающимся трупом. Они отвечают на любые вопросы, лишь бы им позволили умереть окончательно.

— Отвратительней не придумаешь… Ты есть в состоянии?

— Через какое-то время попробую… Зато я теперь готов копать яму для этого безобразия… очень глубокую. Такую научную деятельность следует остановить.

— Это хорошо, — кивнула она, — хотя, впрочем, что тут может быть хорошего. Скажем так: это правильно.

Как странно, отметил я механически, что ее занудный педантизм меня вовсе не раздражает.

Мне показалось, она собирается сказать что-то еще, но продолжения не последовало. А ведь нам бы пора вернуться к разговору о ребенке, с тех пор прошло уже две недели с лишком. Помня, что у нее идеальная память и что она склонна скрупулезно выполнять свои обещания, я выспрашивать ничего не стал, чтобы нечаянно не пробудить в ней упрямство.

Поглядев на меня как бы с сомнением и выдержав долгую паузу, Полина удалилась на кухню, побрякиваньем кастрюль и сковородок выказывая свое усердие в приготовлении пищи. Это уже само по себе было хорошим знаком: она не часто соглашалась играть роль феи домашнего очага.

Она заговорила об этом сама, без наводящих вопросов, на следующий день утром, когда, утомившись любовью, я бездумно лежал на спине, с наслаждением ощущая рядом ее прохладное тело.

— Я оценила твой такт и твою выдержку. Но я вчера не хотела, чтобы мысли о рождении ребенка перемешались у тебя в голове с трупным запахом. Не буду томить тебя и сразу скажу: все устроилось сообразно твоим желаниям.

Она сделала паузу, предоставляя мне время высказать свое удовольствие либо неудовольствие, но мне не хотелось перебивать ее речь, и я в ответ осторожно погладил ее по бедру.

Получив таким образом подтверждение, что я обрадован и благодарен, она повернулась на бок и, подперев голову ладонью, заговорила быстро и оживленно, иногда глотая окончания слов:

— Представляешь, когда я сказала Виктору, он не рассердился и не впал в панику. Всполошился, конечно, немного, но по-хорошему, как исследователь, и засел за компьютер просчитывать заново всю цепочку генных преобразований. Через два дня успокоился: ничего страшного, на каком-то этапе просто неточно учел многократное сложение вероятностей.

Я почти не вникал в то, что она говорит, мне гораздо интереснее было, как она говорит. А ведь, пожалуй, тогда, при первом разговоре, она очень точно сказала — я не смог бы даже приблизительно ответить на вопрос, какая она. Вот сейчас, только что, вещала, как с кафедры, и тут же, через минуту, — щебечет, словно девчонка, которую мама и папа не стали мордовать, узнав, что она забеременела.

— Придется теперь в гипнограммы вносить изменения, впрочем совсем пустяковые. Но главное, для тебя, наверное… да и для меня тоже… по его расчетам выходит, что генный механизм должен работать нормально. Скорее всего я зря опасалась… Вообрази, он даже доволен. Такой эксперимент, говорит, специально не стали бы ставить, ну а раз уж само собой получилось, для проверки концепции в целом очень полезно. Так что этот ребенок… наш с тобой ребенок… для науки теперь — огромная ценность.

Опасаясь, что Полина насторожится раньше времени, я заставил себя не сосредоточиваться на тотчас мелькнувшей мысли — наука не получит нашего ребенка, уж об этом я позабочусь. И горе тому, кто попытается сделать из него подопытного кролика.

К счастью, она не поймала меня на этих размышлениях, ибо пребывала прямо-таки в эйфории от того, что может родить ребенка, не предавая интересов «Общего дела».

Однако я почувствовал вскоре — ее беспокоило еще что-то. Во время завтрака сквозь веселую болтовню у нее проступала непонятная озабоченность, но я остерегался о чем-нибудь расспрашивать, помня, что неудачный вопрос может спровоцировать неудачный ответ. Если речь о серьезном, то вопрос будет задан за кофе — эту ее привычку я уже хорошо изучил. Поэтому, лишь только она взялась за кофемолку, я был готов к любым неожиданностям.

— Ты хорошо сказал про Щепинского, — начала она рассудительно, — такую научную деятельность надо остановить. Но тогда… две недели назад… ты говорил и другое. Относительно «Общего дела». Помнишь?.. Конечно помнишь. Можно не повторять… Я тогда испугалась. И сейчас боюсь, потому что не знаю, чего можно от тебя ожидать. Давай уточним твою позицию по отношению к нам.

— Видишь ли… когда американцы готовили самый первый взрыв водородной бомбы, двоим из молодых физиков поручили проверить, теоретически разумеется, не будет ли вовлечена в термоядерную реакцию вся окружающая материя, иными словами, не превратится ли Земля в сверхновую. Представляешь, как чувствовали себя эти вундеркинды? Оказалось, такой опасности нет, они все приободрились, и взрыв состоялся… Так вот я думаю, что если возник вопрос о возможном конце света, то от опыта следовало отказаться в любом случае. Если некие действия приводят к постановке подобных вопросов, эти действия уже однозначно порочны… Примерно то же и с вами. Насколько я понял, все рыцари «Общего дела» — люди верующие, то есть ощущают себя Божьими творениями и признают трансцендентность Бога по отношению к себе. Но тут же решаются опровергнуть Природу, в том числе и свою собственную, сиречь Божье творчество, и берутся ее перестраивать по своему вкусу. Это очень древнее искушение — возомнить себя равным Богу, классическая ересь, и последний ее аргумент — самоубийство. Бог сотворил, я разрушил, — ergo, мы равны. Это все давно уж описано, да штука-то в том, что сотворение и разрушение вовсе не равнозначны… Так что, извини уж за прямоту, мой диагноз: ересь и похоть разума… Надеюсь, ты не будешь сердиться?

Нет, она не сердилась, похоже, я ее даже развеселил.

— Надо же, какую филиппику произнес. — Задумчиво улыбаясь, она покачала головой. — Я так примерно и думала. Ты уже говорил… похожее, только другими словами. Я, собственно, не о том спрашивала. Твое мнение, пока оно чисто теоретическое, нас не затрагивает, это даже хорошо, что есть люди с таким мышлением. В обществе должны быть носители здорового консерватизма. Впрочем, замечу, что, если бы все и всегда так рассуждали, человек никогда бы не освоил огонь, из боязни поджечь Вселенную. Но меня интересует другой; более практический аспект. Относится ли к нам тезис: «Такую научную деятельность надо остановить»? И если да, то какими средствами?

Так вот что ее беспокоило… Испытав облегчение, я от души рассмеялся, и она почувствовала мою открытость — остатки настороженности исчезли с ее лица.

— Успокойся, я не путаю теорию с практикой. Моя рабочая функция — силовая, а силой можно остановить лишь насилие. Там, где нет насилия, применение силы бессмысленно. Я не мог бы остановить деятельность «Общего дела» при всем желании, да и не моя это работа. Ваши претензии настолько глобальны, что аннулировать их может только Господь, и я не сомневаюсь, Он это сделает. Как именно, не знаю, пути Его неисповедимы, но сделает… Ну как, я удовлетворительно ответил на твой вопрос?

— Исчерпывающе, и этим вернул мне душевный покой. Но знаешь, что странно: именно сейчас, когда ты рассуждал разумно и миролюбиво, мне стало вдруг страшно… Нет, нет, не беспокойся, уже все прошло. Просто нервы, наверное… Беременная женщина все-таки.

С этого дня взаимное доверие между нами безоговорочно восстановилось, и совместная жизнь стала безмятежной. Оба мы понимали, что, как и все на свете, счастливый период вечно длиться не может, но старались об этом не думать и тем более не разговаривать.

Полину украшала беременность. Она и так казалась мне, как женщина, совершенством, но сейчас ее красота стала плотнее, весомее, если можно так выразиться, осмысленнее. Это была уже не девчонка, хотя бы и невероятно соблазнительная, а полностью расцветшая прекрасная женщина.


41.  КРОКОДИЛ | Возмущение праха | 43.  ДОКТОР