home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 36

Я спихнул с себя Майлса и подбежал к двери. Я ожидал увидеть Сару, понять, как ей помочь, но в полу зияла дыра — огромный люк с крышкой, свешивающейся вниз, а под ним — пустота. Провал, под крутым углом уходящий в никуда. Фальшивый пол был довольно длинным. Сара пробежала, наверное, несколько футов, прежде чем он провалился и она кубарем покатилась вниз.

Я пытался что-нибудь разглядеть. Я опустился на четвереньки и вытянулся над дырой. Оттуда тянуло холодом и сырой землей. Но разглядеть что-то можно было лишь в нескольких футах, дальше крутой спуск терялся в темноте.

Казалось, мой мир рушится. В душе росло гнетущее ощущение, от которого хотелось трясти головой, как заблудившемуся безумцу. Я крикнул в провал:

— Сара!

Мой голос улетел вниз и вернулся насмешливым эхом. Сара не ответила. Ни криков о помощи, ни ее мягкого голоса, называющего мое имя. Я снова закричал. Тишина.

Я почувствовал руку Майлса у себя на плече.

— Джереми…

Я слишком далеко свесился в дыру, опираясь только на колени, в попытке что-нибудь разглядеть. Майлс оттянул меня подальше от края.

— Так ты сорвешься, — сказал он.

Комната была крошечной — как раз троим добежать в запале до середины, где откроется люк в полу. В канделябрах мерцали горящие свечи, едва рассеивая сумрак.

Майлс спросил, как я догадался о ловушке. Я сказал ему о шарадах, специально составленных для каждого из нас, словно им было нужно, чтобы мы справились.

Майлс покачал головой. Этот жест я уже видел у него: смесь удивления и восхищения V&D и их штучками. Только на этот раз удивления и восхищения поубавилось: их вытеснила подавленность. Впервые на моей памяти Майлс выглядел побежденным.

— Это была проверка. — Он печально посмотрел на меня. — Последнее предупреждение. Если у нас хватило мозгов понять это, значит, должно хватить ума вернуться и соблюдать условия договора. А если нет… — Он посмотрел на открытый люк. — Тогда с нами поговорят по-другому.

Я шагнул к Майлсу:

— Ты куда клонишь?

— Джереми…

— Ты что имел в виду?

— Ты прекрасно понял.

Он сказал это неожиданно мягко.

— О чем ты берешься рассуждать?

— Сам подумай.

— Ты не можешь знать наверняка!

— Вспомни Чанса и Сэмми Кляйна.

— Заткнись!

— Мы не послушались. Мы нарушили договор.

— Заткнись!

— Нам даже дали последний шанс. Она не…

— Заткнись!

— Она не поняла этого.

Я двинулся на Майлса, позабыв обо всем от ярости. Я хотел разорвать на куски этого чертова всезнайку. Он схватил меня повыше локтей, скрутил к себе спиной и придержал, пока я немного не остыл.

— Джереми, перестань. Так ничему не поможешь.

— Мы обязаны найти ее!

— Это не в наших силах.

— Мы должны спасти ее. Должны.

— А как? Каким образом, Джереми? Как нам ее спасать?

— Идти за ней.

Мы посмотрели на дыру посреди комнаты, освещенной дрожащими огоньками свечей. Внизу было абсолютно темно. Невозможно оценить глубину. Я попытался представить себе, что там, на дне. Учитывая изощренность и извращенность испытаний, фантазию ограничивать не приходилось. Попадем ли мы с разгону на какие-нибудь копья, где уже висят с десяток скелетов? Или упадем в стаю изголодавшихся собак, и они, рыча, двинутся на нас, а свалявшаяся шерсть будет отсвечивать в лунном свете? Может, нам бросят меч и щит, чтобы позабавиться представлением?

Мы смотрели в дыру очень долго. Я подумал, что если нас устроит хоть один шанс, если мы действительно хотим спасти Саре жизнь, надо решаться немедленно.

Майлс мягко сказал за моей спиной:

— Джереми, если бы ты собирался прыгнуть, ты уже прыгнул бы.

Он прошел обратно через комнату с щелями, повернул ручку, и дверь подалась. Майлс ждал меня на пороге.

Я отвернулся от дыры.

Будь это в кино, я прыгнул бы, бросив на прощание что-нибудь героическое или хоть умное: «Все равно айл би бэк! Аста ла виста, бэби! Видали мы и не такое!»

Но это не было кино.

И я не прыгнул.

Прости нас Боже, мы оставили ее там!

В голове стоял странный шум, как бывает при головокружении. Тело пульсировало радостью, отвлекало достойными объяснениями, иллюзиями, посторонними делами. Мы сидели в квартире Майлса на красном матрасе, переключая телеканалы и избегая глядеть друг на друга. Мы заказали китайскую еду и ждали, когда ее принесут. По телевизору ничего не было. Мы отвергли «Героев Хогана», рекламный ролик о тренажере, фильм Спилберга, дублированный на испанском, повторы игровых передач. Нам было так худо, что мы не могли притворяться, будто что-то смотрим. Майлс закурил сигарету с марихуаной и протянул мне. Я в жизни не курил гашиш, даже не хотел никогда пробовать, но сейчас мне было необходимо избавиться от ощущения бесцельности, подступившего к границе осознания. Я взял мокрый на конце косячок и затянулся. Рот наполнился резким на вкус дымом. Я на секунду задержал дыхание. Я знал, что дальше делать. В старших классах я курил табак и овладел искусством пускать дым вниз по трахее и дальше в легкие. Я хотел достичь такой же безразличной, расслабленной мины, как бывает у курильщиков марихуаны. Я хотел найти истину в «Пинк Флойд». Я хотел, чтобы мне тоже стало радостно. Но я не вдохнул. Я несколько секунд держал дым во рту, затем выпустил его и передал сигарету Майлсу.

Когда молчание стало нестерпимым, я задал вопрос, который приберегал для ночного разговора. Я спросил сейчас, чтобы сбить напряжение.

— Майлс.

— Да? — отозвался он, не глядя на меня.

— Почему ты бросил юридический?

Он снова затянулся и ничего не сказал.

— У тебя же было предложение от лучшей фирмы в стране, — продолжал я. — Люди ради этого убить готовы, а ты отказался. Почему?

Майлс закрыл глаза.

— Не знаю. Оглядываясь назад, думаю, что, может, это и было ошибкой.

— Наверняка же была причина. Разве ты не помнишь?

Он вздохнул.

— Сейчас это кажется глупым. — Майлс покачал головой. — Что-то такое я услышал в первый день занятий, на гражданских правонарушениях… Человек видит ребенка на каких-то там рельсах. Ну, просто мимо проходил. Вокруг больше никого. Идет поезд, еще далеко. Все, что нужно, — увести ребенка, правильно? Просто подхватить его и убрать с рельсов подальше. Но мужчина этого не делает. Отчего-то он идет своей дорогой. Профессор Лонг, помню, сказал: законом это не запрещено, потому что мужчина не связан никакой ответственностью с этим ребенком. Юридически он за него не отвечает.

— И все? Поэтому ты ушел?

— Нет. Я начал думать. Представь, что мы все сошли с ума и приняли закон, который гласит, что ты обязан убрать ребенка с рельсов, иначе отправишься в тюрьму. На следующий раз тот мужик не даст ребенку погибнуть под поездом.

— Ну так и хорошо. Закон работает.

— Работает, да, но человек-то не изменился! У него не возникло желания спасти ребенка. Он просто не хочет попасть в тюрьму.

— И что?

— А то, что это не свобода воли. Он раб. Закон не сделал ему лучше.

— А закон и не должен ему лучше делать. Закон призван останавливать зло.

— Тогда откуда взялась мораль?

— Не знаю, из религии.

— Прекрасно. Он уберет ребенка с рельсов, потому что так хочет Господь. Разве это не очередной закон? Может, мужик побоится попасть в ад? Это же одна из разновидностей тюрьмы.

— Тогда от родителей. Из культуры.

— Снова правила. И снова законы. Когда же это исходит изнутри, Джереми, в отсутствие всего другого? — Майлс покачал головой. — Я обратился к философии. Я штудировал Аристотеля и этику добродетелей. Я изучал Канта, Милля, Ролса, Нозика. Я хорошо знаю коммунитаризм, эгалитаризм, утилитаризм, структурализм, деонтологию, страуссианизм, постмодернизм, объективизм, контрактарианизм…

Меня разобрал неподконтрольный смех. Веселья в нем не было — самый горький смех на свете. Словно последние стержни, на которых еще держался мой рассудок, выскочили из гнезд. Я смеялся. Сперва Майлс счел, что я смеюсь его шутке, и улыбнулся, но услышал истерические, режущие ухо взвизги, и улыбка пропала. Он глядел на меня, приоткрыв рот. А я смеялся, и мне казалось, что я схожу с ума.

— Ты тут о добре говоришь, — с трудом выговорил я. — О добре, а она там, внизу!

Майлс опешил.

— Ты спрашивал о моей карьере…

— Мы оставили ее там! — истерически орал я. — Майлс, ты рассуждаешь о добре, а ее мы о-ста-ви-ли там!

— Это просто философия.

— Это все ничто, если ты не слезешь с этого дивана. Я хочу, чтобы ты захлопнул свою пасть и перестал нести фигню! — Голова готова была взорваться от прилива крови. — Вставай! Поднимай свой толстый зад и вставай с дивана, потому что мы идем спасать ее. Мы вытащим Сару из той дыры и уведем в безопасное место. Слышишь меня, Майлс? Слышишь?

Майлс ничего не сказал. Он пару раз моргнул — глаза его покраснели от марихуаны — и поскреб бороду.

— Пойду приму душ, — сказал он.

Он ушел в ванную. Я хотел встать и бежать в тоннель, но ноги не слушались меня. И вдруг я понял, что ноги уже знают: прыгнул за Сарой, был бы уже мертв. Если я отправлюсь за ней без Майлса, такой исход гарантирован. Пусть идет в душ. Десять минут под горячей водой — и он изменит свое мнение.

«Это же Майлс, — думал я снова и снова. — Мой наставник. Мой защитник в старших классах». Помню, мы вместе шли по коридору, и парень, который всегда цеплялся ко мне, обогнал нас и сказал что-то грязное. Майлс поднял его в воздух одной рукой и продержал довольно долго. Ни слов, ни угроз, никакого насилия — будто папаша ребенка держит: «Повиси, охолони». Майлс, лучший ученик в классе, мог поднять хулигана одной рукой! Он был моим героем.

Вода перестала литься, и из ванной вышел Майлс, завернутый в полотенце. Его массивный торс, нечто среднее между толстым и мускулистым, был ярко-розовым. Но в шок меня поверг не вид нагого гиганта. Майлс сбрил бороду. Его лицо выглядело голым, почти младенческим. Я сперва не узнал его, а в следующую секунду вдруг увидел Майлса-старшеклассника. Словно он вернулся назад во времени на семь лет. Словно можно заглянуть в себя и вытащить на свет человека, которым ты был когда-то.

Но когда я увидел выражение его лица, объяснений не понадобилось.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Майлс. — Но я тебе не помощник.

Он ушел в спальню и захлопнул дверь.

По его голосу я понял, что спорить не о чем. Не в этот раз.

Я пошел к дверям. По пути подхватил его сумку и забросил ремень себе на плечо.

Выходя, я отчего-то представил, как Майлс делал Изабелле предложение. Один гигант на коленях перед другим.

Я последний раз шел по кампусу. Миновал музыкальный факультет, перед которым стояла статуя Бетховена, больше человеческого роста, отлитая из черного металла. Его глаза и волосы блестели. Я прошел по мосту через речку и увидел колокольни — красную, зеленую и синюю. Вокруг было тихо. До рассвета, когда на реке начинали тренироваться спортивные команды, оставался час. Когда они слаженно взмахивали веслами, шлюпка казалась орлом с огромными крыльями. Я миновал библиотеку с массивными колоннами и статую нашего основателя с его тремя обманами, вспомнив первый день занятий, когда обогнул группу туристов, спеша на лекцию Бернини. Я гадал, о чем думает Сара в той черной дыре, теряется ли она в догадках, отчего я не скатился по «горке» вслед за ней. Потом я как-то сразу оказался во дворе Столетней церкви.

Колокольня, крытая черепицей, полосками блеклых оттенков синего, красного и коричневого, напоминала змеиную кожу. Прожектора на башне были направлены вверх, и свет терялся в тучах. Повинуясь внезапному порыву, я опустился на колени и посмотрел на крест. Впервые в жизни он значил для меня нечто новое. Я уже не видел в нем символ принадлежности к религии, братству или верованию; он вдруг показался мне пересечением позвоночника и плеч. Это был мой внутренний крест, стальной каркас, сопротивлявшийся постоянному желанию рассыпаться в крошки. Мне хотелось религиозного экстаза. Мне хотелось, чтобы раздался голос, но вместо этого вокруг стояла мучительная бесконечная тишина. Чем горячее я молил здание заговорить, тем тише становилось вокруг и тем более одиноким я себя ощущал, стоя на коленях перед безмолвным храмом. И в этот момент со мной случилось самое настоящее религиозное чудо: меня вдруг наполнило жгучее желание делать добро, даже если никто этого не видит.

Я сделал еще кое-что. Я написал письмо отцу и опустил в почтовый ящик. Это даже трудно назвать письмом — всего одна строчка:

«Для меня ты не маленький человек».

Я снова проник в паровые тоннели из кабинета Бернини и добрался до двери с нарисованными глазами. Я прошел через все три комнаты — двери стояли открытыми, механизмы молчали. Все казалось заброшенной кинодекорацией. Мне даже почудилось, будто я помню что-то такое из детства. Поразительное, необъяснимое чувство, появившееся в наше время, потому что мы — первое поколение, выросшее в эпоху компьютеров. Происходящее походило на компьютерную игру, когда решишь все загадки и пройдешь уровень, и остается только двигаться дальше. Но если помедлить, если побродить здесь чуть дольше, возникает странное ощущение. Те же маленькие анимированные люди бегают по своим программным делам, наливая в барах пиво, подметая крыльцо, работая в доках пиратской гавани, но уже не кажутся реальными, потому что твоя задача выполнена, персонажам нечего тебе сказать и ты насквозь видишь иллюзорность их мира.

Дойдя до последней комнаты, я остановился над люком, так и оставшимся открытым. Ноги буквально прилипли к полу у самого края.

Глубоко вздохнув, я прыгнул вниз.


Глава 35 | Закрытый клуб | Глава 37