home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 6

Ну как прикажете думать об учебе? Близилась пятница. Что она принесет? Чего они от меня захотят?

А тут еще Бернини окончательно завалил меня поручениями. Я проводил все ночи в библиотеке, на рассвете забегал в общежитие принять душ, плелся в аудиторию и изо всех сил старался держать глаза открытыми. Я уже знал все укромные уголки и трещины библиотеки Эдвардса: величественный фасад с такими высокими колоннами, что можно шею свернуть, разглядывая капители; верхние этажи, где полки освещены голыми лампочками; пахнущие очиненными карандашами книги, к которым не прикасались несколько лет.

Скоро Бернини напишет свой магнум опус, колоссальный труд, скромно озаглавленный «История юриспруденции». Мое дело — кратко конспектировать тысячи страниц мудреных, тяжеловесных работ, которые можно отыскать только в самых пыльных уголках Эдвардса: первые издания, монографии с пометками на полях, сделанными знаменитыми читателями; мемуары, настолько ветхие, что их хранят в особых условиях и выдают на руки только с разрешения декана.

Обычно я успевал добраться до половины конспекта, когда звонил телефон и голос со знакомым итальянским акцентом певуче спрашивал:

— Джереми, у тебя есть минута?

Ответ он всегда получал положительный.

В среду вечером, когда я принес конспекты в кабинет Бернини, он поднял на меня глаза от письменного стола:

— Джереми.

— Да, профессор?

— Возьми-ка. — Он положил в мою ладонь маленький ключ. — Я скоро начну писать и не хочу, чтобы меня беспокоили. Заходи, если нет света, и оставляй свои исследования на столе. Понятно?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Я попятился и вышел из кабинета.

Обучение на юридическом уже наложило на меня некий судебно-правовой отпечаток: я сразу подумал о худшем сценарии развития событий. Бернини доверил мне ключ от своего кабинета. А вдруг я потеряю его? Что, если мне придется побеспокоить профессора просьбой о повторной выдаче предмета, врученного мне именно с тем, чтобы я никого не беспокоил? Я решил с утра сходить в мастерскую, сделать дубликат и положить его в надежное место.

Через день второй ключ лежал в середине томика «Преступления и наказания», стоящего у меня на полке. Мог ли я тогда знать, что вскоре это поможет спасти человеческую жизнь?

Артур Пибоди был одной из ярчайших звезд наиболее престижной юридической фирмы в Бостоне, когда он свихнулся. Ему дали полугодовой академический отпуск, пытались лечить своего золотого мальчика, но тщетно. Что бы ни сломалось в его мозгу за месяцы адского напряжения с почасовой оплатой в 300 фунтов, поправить это оказалось невозможно. По этой причине, а еще за лицо, точь-в-точь как в сказке Кэрролла, всякий год первокурсники называли его не иначе, как Шалтаем-Болтаем.

В конце концов Артура Пибоди принял в свое лоно юридический факультет, присвоив почетный статус главного куратора основ правоведения. Шалтай-Болтай, теперь уже старик с дряблыми веками и отвислыми щеками, всегда ходил в одном и том же галстуке с пятнами от супа, и поймать его можно было в библиотеке, где он расхаживал, что-то бормоча себе под нос. Каждый год он учил первокурсников тому, что знал лучше всего (и, возможно, единственному, что еще мог): взять правовой вопрос, нырнуть в бездонное море прецедентной практики и состряпать ответ.

Понимаете, в американском судопроизводстве недостаточно найти идеальный прецедент и построить на нем свою аргументацию. Надо поднять все аналогичные дела — может, где-то была отмена решения, или дело расширили, или меняли формулировку. Это еще не все: после этих дел уже состоялись новые процессы. Что, если решение по какому-нибудь из прецедентов, на которые ты рассчитывал сослаться, было аннулировано? Бесконечная разветвленная цепочка судебных прецедентов способна свести с ума — или, как в случае Шалтая-Болтая, сделать то, что не получилось у королевской рати.

В 1873 году некто Фрэнк Шепард написал книгу, где представил эти цепочки в виде каталога с упоминанием каждого случая, тем самым бесконечно облегчив процесс. Ее с тех пор так и переиздают с дополнениями. Можно открыть книгу Шепарда и увидеть все прецеденты твоего дела, а заодно и посмотреть, помогут тебе эти прецеденты или повредят. Создать эту книгу было такой хорошей идеей, что имя автора стало нарицательным: по всей стране тысячи юристов ежедневно шепардируют свои процессы.

Именно в этом мы упражнялись в готическом главном зале библиотеки. При мысли о пятнице и о том, что может случиться, я все больше мрачнел и впадал в брюзгливое настроение, перелистывая Шепарда том за томом и отслеживая нужные прецеденты.

— Вот глупость-то, — шепотом сказал я Найджелу, сидевшему рядом.

— Ш-ш-ш, — шикнул он, не поднимая глаз.

— Я серьезно! Въехал уже, не ядерная физика. Для чего изучать буквально каждое дело?

— Тихо, — выдохнул Найджел, не шевеля губами.

— Почему нельзя на компьютере? Это же секунды заняло бы. Почему он заставляет нас перелистывать двадцать старых томов, тратя на это целый день?

Найджел не ответил, но я уже понял почему.

Витраж сзади нас слился в радугу вокруг нашего стола, а в середине появился грузный темный силуэт.

— Предположим, мистер Дэвис, — сказал голос за моей спиной, — что в ночь перед тем, как вам подавать в суд ходатайство, не будет электричества. — Шалтай-Болтай положил узловатую руку мне на плечо. Повернув голову, я заметил кудрявые белые волоски на суставах. — Предположим, что вы работаете не в крупной фирме, а в скромном офисе с ограниченным числом компьютеров… — Его рот оказался прямо у моего уха. — Или предположим, что вы — страшно подумать! — представляете интересы не корпораций, а простых людей, которые не могут позволить себе компьютерное исследование стоимостью в несколько тысяч долларов…

Шалтай был близок к тому, чтобы не то поцеловать меня, не то откусить мне нос, но вдруг резко выпрямился и отошел, оставив нас с шепардовским шедевром.

В общежитие я возвращался через двор первокурсников. По обе стороны аллеи горели уличные фонари. Глядя, как летят по ветру опавшие листья, я вдохнул холодный воздух и туже запахнул воротник. Было уже поздно, редко за каким окном горел свет.

Впереди я увидел женщину, идущую мне навстречу с набитыми продуктами пакетами в руках. Когда мы поравнялись, я украдкой взглянул ей в лицо. Честно говоря, я неисправимый романтик. Колледж в маленьком городишке, где тебя знает каждая собака, и жизнь с родителями не способствуют активной личной жизни. Я не признался бы и себе, но сюда меня тянуло не в последнюю очередь тайное желание встретить героиню моих грез.

Я удивился, какая она хорошенькая. Девушка не была ослепительной, как Дафна с ее алыми губами и черными волосами, но не походила и на студенток, которых я видел. Те словно повелевали маленькой вселенной своими резюме и табелями успеваемости.

Я увидел мягкие карие глаза и темно-русые волосы, полные губы, скорее теплые, чем чувственные, ни следа макияжа, волосы, стянутые в «конский хвост». Под пальто, слишком теплым для осени, я заметил зеленый хирургический костюм. Когда мы поравнялись, она едва взглянула на меня.

Понимаю, это прозвучит неправдоподобно, но, когда наши глаза встретились, я почувствовал, как между нами протянулась невидимая нить. Я неисправимый романтик и уже говорил об этом. Мне захотелось завязать разговор, но расстояние между нами увеличивалось, а в голову лезла всякая чепуха. Что можно прокричать с двадцати футов — «Привет, подожди, я тебя люблю!»?

Покачав головой, я пошел своей дорогой.

Но вмешалась судьба. Я услышал треск и женский вскрик. Один из пакетов лопнул, и апельсины раскатились во всех направлениях — под гору, в кусты, за статую нашего почтенного основателя.

— Черт! — закричала девушка. — Черт, черт, черт! — Она начала собирать апельсины, роняя другие пакеты, откуда тоже сыпались покупки. Ее глаза наполнились слезами.

— Ну что вы так, — сказал я, — из-за апельсинов-то.

Девушка покачала головой и закрыла лицо руками.

— Сейчас соберу их. — Пожалуй, это было самым жалким из галантных обещаний в истории. Девушка расплакалась. — Что с вами?

Она не отвечала. Не зная, что делать, я начал собирать апельсины.

Через минуту она проговорила:

— Плевать мне на дурацкие апельсины.

— О-о…

Я почувствовал себя идиотом.

— Я не то хотела сказать… Просто вы вовсе не обязаны это делать.

— Слава Богу, а то несколько ваших апельсинов укатились в ручей.

Она вдруг засмеялась:

— О Боже! — Она вытерла глаза. — Вы, наверное, решили, что я ненормальная.

— Нет, нет. У вас, видимо, был очень сложный день.

— Скорее, очень сложный год.

— О, извините. — Я присел на парапет ручья в нескольких футах от нее. — Вы с медицинского?

Она покачала головой и коротко, невесело засмеялась:

— Нет, я врач. Как бы. Закончила медицинский в прошлом году, сейчас в интернатуре.

— А какая у вас специализация?

— Да пока никакой. Стажируюсь в нейрохирургии.

— Вот это да! Туда же самый высокий конкурс, особенно здесь.

Она взглянула на меня так, словно я дал ей пощечину. В ее нежных глазах появился какой-то упрек себе; казалось, гнев, бурливший в ней, неистовый, праведный, обратился на нее самое.

— Мне не следовало поступать сюда.

Ее глаза снова наполнились слезами. Странно, но, плача, она становилась еще красивее. Глаза у нее были влажными и блестящими, с золотыми крапинками на карих радужках.

— Я знаю, что вы чувствуете. Каждый через это проходит — задается вопросом: «Да что я вообще здесь делаю? Как я сюда попал?» Но не можем же мы все ошибаться, верно?

Отчего-то и это высказывание оказалось неудачным. Ее лицо вытянулось.

— Простите меня, — сказал я. — Я что-то не то говорю…

Она покачала головой:

— Нет-нет… Приятно с кем-то поговорить, особенно с новым человеком. Я же почти не выхожу из больничных стен.

— Настолько все тяжело?

— Честно? Хуже, чем я представляла в страшных снах. Времени на сон вообще не остается. Ем в «Макдоналдсе» трижды в день, обычно стоя. Если я не в клинике, значит, в читальном зале. Ни друзей, ни личной жизни. У меня слишком много пациентов, они вечно кричат, потому что им приходится ждать в очереди… — Она покачала головой. — Извините, зря я все на вас вываливаю, мы же не знакомы.

— Ничего, я тоже почти не вылезаю из библиотеки. Приятно поговорить с живым человеком.

Она кивнула:

— Мой отец — бизнесмен. У него вся жизнь в работе. В детстве я его почти не видела, а теперь он богат и на высокой должности, но счастливым от этого не стал. Постоянно раздражен… Какой от этого прок?

— Не знаю. У меня отец — учитель, и он всю жизнь мечтал стать большой шишкой вроде вашего папы.

— А вы умеете поднимать настроение! — впервые за все время улыбнулась девушка.

Я засмеялся:

— Наверное, вы не это ожидали услышать…

Мы помолчали. Я заметил, что мы совсем одни. На аллее никого не было. Холодало с каждой минутой. Стояла почти полная тишина, лишь ветер шелестел листьями в поредевших кронах.

— Это, конечно, не мое дело, но если вы хотите поговорить… — Я старался, чтобы это прозвучало по-рыцарски, без примеси нескромного любопытства. — Вы сами назвали меня незнакомцем. Поэтому все, что вы скажете, останется тайной.

Девушка минуту смотрела на меня, словно оценивая неожиданного собеседника и взвешивая варианты. Стою ли я доверия? Можно ли облегчить передо мной душу? Наверное, решив, что попытаться стоит, она пожала плечами, закрыла глаза и сосредоточилась.

— Сказав, что не должна находиться здесь, я не шутила. Мне действительно нечего делать в интернатуре нейрохирургии. Я не заслужила этого места.

Она глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я здесь только из-за отца. — Слабая усмешка тронула ее губы. — Я никогда не говорю этого вслух, но часто думаю об этом.

Она улыбнулась мне своими полными губами. Ее щеки были теплыми и розовыми, несмотря на холод.

— Я всегда хотела стать нейрохирургом. Твердила это с детства, не знаю почему. Кажется, впервые заявила об этом лет в пять и увидела реакцию окружающих. По-моему, они удивились, что я знаю такое слово. Учеба давалась мне легко. Я всегда училась отлично. В колледже тоже была в числе первых. Химия, биология — я все запоминала с ходу. Нейрохирургия была заветной мечтой, самым трудным, и я не сомневалась, что хочу заниматься только этим. Я никогда ни о чем другом не мечтала. Но медицинский факультет… Все вдруг стало совсем иным. Легко уже ничего не давалось. Это то же, что выучить наизусть телефонный справочник. Я тонула в информации, хотя изо всех сил стремилась получать отличные оценки и упорно повторяла, что стану нейрохирургом. Внешне все было прекрасно, но… — Она замялась. — Я словно заблудилась в густом тумане. Однажды позвонила отцу с платного телефона, чтобы никто не подслушал, и, плача, спросила: «Ты правда хочешь, чтобы я получала только высшие баллы?» Отец саркастически съязвил: «Нет, я хочу, чтобы ты съехала на тройки!» В том семестре я провалила все экзамены. — Девушка смотрела себе под ноги. — Подобный срыв — это конец… Знаешь, сколько есть мест для нейрохирургов? В нашей интернатуре — два, а всего по стране — тридцать. На мне можно было ставить крест.

Она умолкла и пожала плечами.

— Но… — начал я.

— Но отец договорился с университетом, и мне в диплом записали академку для научной работы. Я отсыпалась, ходила в спортзал, пару часов в день сидела в лабораториях. Весной я сдала эти экзамены и получила высшие баллы. Оценки мне выставили задним числом, а первые троечные результаты… исчезли. — Она посмотрела на меня. — Уверена, в кампусе сейчас стоит симпатичное новое здание с нашей фамилией на табличке.

Я предался размышлениям.

— Ты просила отца? — В моем вопросе невольно прозвучало осуждающе.

Она покачала головой:

— Нет, но я приняла его услугу. Не отказалась. — Девушка вздохнула. — Тебе только кажется, что ты занимаешь чужое место, а я насчет себя знаю точно.

Мы подошли к ее домику молча. Уже перевалило далеко за полночь, а в такое время даже в университетском кампусе женщине небезопасно ходить одной.

Я думал над ее рассказом. Я слышал о чем-то подобном, но узнать из первых уст… Значит, действительно все решают деньги, а для простых смертных такие университеты становятся недостижимой мечтой. И все же я чувствовал симпатию к девушке. Ее добрые, чуть игривые глаза смотрели на меня как на самого важного человека в мире. Окажись я в больнице, мне хотелось бы, чтобы только такая медсестра склонялась надо мной и говорила, что все обойдется. Неужели моя снисходительность обусловлена привлекательностью моей новой знакомой?

Наконец я сказал:

— По-моему, вы слишком строги к себе. Вы же все-таки сдали тесты на отлично.

— Мой диплом — фальшивка.

— Этого я не отрицаю. И не говорю, что это правильно. Но не надо так казнить себя. Это ни к чему хорошему не приведет и не поможет вашим пациентам.

Она улыбнулась, но явно осталась при своем мнении.

— У вас есть хобби? — спросил я.

— Что? — Девушка посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Хобби, — повторил я. — Развлечения. Удовольствия. Когда вы себя не мучаете.

Она задумалась:

— Мне нравится опера.

— Ни разу не слышал.

— Я не была в опере несколько лет, с тех пор, как не позволяю отцу оплачивать мои расходы. Теперь мне это не по карману, но у меня есть диски…

Она впервые искренне улыбнулась, но тут же осеклась.

— Итак, — начала девушка, глядя на меня, — как же мне быть?

— Не знаю.

— Мне очень пригодился бы дружеский совет.

— Что будет, если вы во всем признаетесь?

— Меня уволят без права работать в медицине.

— А если не признаваться? Вы же прекрасно сдали экзамены, пусть и со второго захода. Вы сможете простить себя?

— Не знаю. А вы смогли бы?

— Дело в том, что мне очень легко сказать «поступите по совести». Это не моя карьера, и на кону не мечта всей моей жизни. Я не знаю, что я выбрал бы на вашем месте.

Мы дошли до крыльца.

— В том-то и дело, — обронила она.

Мы стояли у кирпичного дома.

— Теперь с вами все будет в порядке?

— Да. Мне уже легче, я выговорилась. А это хорошее начало, верно? Сейчас приму душ, посплю, возможно, выйду на пробежку.

Я смотрел на ее милое лицо и теплую улыбку. Мне претил поступок ее отца, совершенный при ее попустительстве, но она такая добрая, нежная. Я хотел, чтобы она перестала себя казнить.

— У нас прямо-таки первое свидание.

На секунду замешкавшись, я принял вызов.

— Можно снова увидеть вас?

Девушка испытующе смотрела мне в лицо. Я уже надеялся, что она скажет «да».

— А что мы будем делать? — улыбнулась она. — Посмотрим кино? Поедим пиццы? Мне кажется, сегодняшний вечер существует в отдельной вселенной. Незнакомцы, анонимные признания при луне — разве вы не об этом говорили?

— Пожалуй, да.

— У нас есть общая тайна, — сказала она, протянув мне руку.

— Да, — ответил я.

Она сжала мою ладонь, и отчего-то это пожатие отозвалось во мне сладкой дрожью.


Глава 5 | Закрытый клуб | Глава 7