home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 2

 

Потрескивают свечи в затейливом подсвечнике на столе, и отблески огня играют на гранях хрустального графина. Дворец уснул, и насторожённая тишина затаилась в тёмных углах. Не люблю тишину, вечно ожидаешь от неё какой-нибудь гадости и редко обманываешься в ожиданиях и предчувствиях. И пить в одиночестве не люблю. Видимо и настоящий Павел не злоупотреблял подобным, недаром на приказ принести вина лакей выказал крайнее удивление. Но, будто зная, что за такую ошибку ругать не буду, принёс, дурак, коньяку…

Вот он как жидкий янтарь покачивается в моём бокале, и я всё никак не решусь пригубить, разрушить хрупкое очарование грубым прикосновением губ. Медленно вдыхаю знакомый аромат… Знакомый? Пожалуй, что так. Но откуда, если ранее никогда его не пробовал? Я не пробовал? А кто же тогда…

Нет, об этом вспоминать не будем - по сию пору стыдно становится. Да, но за что стыдно? Какое мне дело до того, что творил когда-то будущий император Павел Первый? Дело есть - неизвестно отчего ощущаю себя одновременно и им, и собой, с ответственностью за поступки и того и другого. Раньше такого не случалось, сны шли своей дорогой, свернуть с которой совершенно невозможно - ночь, табакерка, шарф. Как собака с попавшей в колесо лапой - пищи, но беги. Сейчас же всё иначе. Я - император? Да, я император. Гвардии рядовой Павел Петрович Романов, исполняющий обязанности императора.

Долгий глоток, пустивший огонь по жилам и разрешивший сомнения. Понюшка табаку, изрядно прочистившая мысли… Да какая разница, как это получилось и долго ли продлится - я солдат и приносил присягу. Император, присягнувший трудовому народу? Ну что же, тем хуже для народа нетрудового! Разберёмся, как говаривал покойный отец, засучивая рукава перед входом в полицейский околоток.

Рука непроизвольно потянула из ножен шпагу. Клинок блеснул в неверном свете, будто подмигивая и спрашивая:

- Ну когда же пойдём резать буржуев, государь?

Ответить не успел - возникший и сразу же оборвавшийся крик в примыкающем к спальне коридоре заставил резко обернуться к дверям. И сразу - гомон голосов, распахнувшиеся от сильного толчка створки, сверкание обнажённого оружия. Меня пришли убивать? Вот эта немецкая сволочь пришла меня убивать?

- Государь, вы перестали царствовать! - глаза графа Палена лихорадочно блестели, а винный дух шибал и за пять разделяющих нас шагов. - Император - Александр! По приказу императора мы вас арестуем!

Ну ни хрена себе концерт по заявкам тружеников тыла, как выражался гвардии капитан Алымов!

- Ордер покажи.

- Орден? - переспросил любезнейший Пётр Алексеевич, и отчего-то смутился. Наверное, думал, я не знаю о его масонских шашнях? - Извольте отдать шпагу! Государство переполнилось мерзостью вашей тирании и не желает больше терпеть сумасшедшего на троне.

- Ага… а старая шлюха-мужеубийца вполне устраивала?

- Да что ты с ним церемонии разводишь, граф? - новое действующее лицо было изрядно пьянее и, соответственно, решительнее. - Пускай отречение подписывает!

- Платоша, тебя ли вижу? И братца Коленьку привёл? - стараюсь, чтобы в голосе моём звучало радушия и доброжелательности чуть больше, чем в них можно поверить. - А я вот, понимаешь, ночей не сплю, всё ожидаю визита вашего бляжьего семейства. Небось, к мамашке-то в кровать запрыгнуть не опоздали? Нехорошо, Платоша, очень нехорошо…

Да ты… - взревел Зубов, и ранее-то не отличавшийся кротостью нрава, но был остановлен графом Паленом.

- Спокойнее, Платон Александрович! В сём деле горячность пагубна, - и уже мне. - Извольте отдать шпагу!

Придвинулись. Рыл десять, да ещё за дверью слышны голоса. Если навалятся толпой, то просто затопчут нахер. И до сих пор не кинулись только из приличия - каждому хочется меня придушить, но стесняются лезть первыми, боясь показаться выскочками и торопыгами. Нет, уж всяко не сомнительная слава цареубийцы отпугивает. Что-то подсказывает - это настолько привычное дело, что ни внутреннего протеста или какого-либо замешательства не вызовет.

- Шпагу, говоришь? Ах, мин херц Питер, только из уважения к памяти прадеда, чье имя вы носите… - Пален улыбнулся, недослушав, и пошёл вперёд, протягивая руку. - Да, только из уважения вы не будете повешены!

Сильно отталкиваюсь от стола… клинок неожиданно легко входит графу в живот. Сейчас посмотрим, голубчик, чем ты нынче закусывал. Не хочет показывать - молча валится набок, утягивая оружие за собой. Нет, друг ситный, так не пойдёт!

Немая сцена. Что застыли, не ожидали подобной прыти от придурковатого императора? Для надёжности упираюсь ногой Палену в грудь и выдёргиваю шпагу. Вовремя - успел подставить под опускающийся палаш. Ур-р-р-оды, никакого почтения - царей убивать и так грех большой, а уж в капусту рубить… Чай не в лихой кавалерийской атаке. Кто это, не Фёдор ли свет Сергеевич? И не сидится дома трухлявому пеньку?

Старый-то он старый, но удар Борятинского заставил отступить назад, к столу. Я не великий полководец, мне ретираду совершить не зазорно. Левая рука нащупывает графин. И тут же противник едва успевает уклониться от летящего в лицо хрустального снаряда, доставшегося стоящему позади генералу с мясистым красным носом. Точное попадание в лоб - осколки брызнули немногих хуже гранатных, с меньшим, правда, ущербом для неприятеля.

Зато удивил. И даже, кажется, остановил. По-моему неожиданный отпор и внезапная гибель Палена несколько остудила пыл заговорщиков. Впрочем, не стоит себя обманывать, обратной дороги у них нет.

- Навались! - орёт Зубов.

Опомнились, стряхнули наваждение… храппаидолы!

- Платоша, а не угостить ли и тебя горячительным? Али табачку на понюшку?

- Убью!

Не убил. Застыл, широко открыв рот, когда от дверей раздался спокойный голос поручика Бенкендорфа:

- Товсь! Цельсь! Пли!

 

Однако против лома нет приёма. Особенно если этот лом мелко порублен и заряжен в гвардейскую фузею образца тысяча семьсот девяносто восьмого года. Шучу, конечно, но там калибр таков, что вполне можно и картечь горстями засыпать - палец пролезает. А бабахнуло не хуже катюши - спальню заволокло дымом, сквозь который доносились крики раненых и уверенные команды Александра Христофоровича:

- Скуси! Забей! Товсь!

Пользуясь всеобщей суматохой, на всякий случай лезу под стол. Оно мне нужно, пулю от своих схлопотать? А если назвать это военной хитростью и отступлением на заранее подготовленные позиции, так вовсе выглядит не благоразумной осторожностью, а чуть ли не безрассудным геройством.

Но место занято - кто-то в парадном мундире (пор рукой чувствуется жёсткое золотое шитьё) отталкивает меня, и не пускает прятаться. Что же за скотина такая? Бью наугад обутой в тяжёлый ботфорт ногой. Раз, другой… на третий ногу перехватывают и резко дёргают на себя. Валюсь навзничь, крепко приложившись затылком о паркетный пол так, что искры и глаз да шпага вылетела из руки и укатилась в неизвестном направлении, и тут же сверху наваливается громадная туша. Мало того, что душит, так ещё и царапает шею камнями повёрнутых внутрь перстней.

Пытаюсь отбиться, но противник явно сильнее. Ах ты фашистская сволочь… Впившееся в ляжку сквозь кожу лосин что-то острое побуждает к действию - очень не хочется помирать раненому в задницу. Тыкаю обоими указательными пальцами туда, где по блеску угадываются глаза… правым попал, да так, что на лицо плеснуло липким и горячим. И уже можно освободиться, вздохнуть, и встать хотя бы на четвереньки.

Ещё залп! Пули хлестнули по окнам, и поднявший шторы холодный мартовский ветер задул свечи. Дым, впрочем, тоже развеял, что стало заметно после того, как внесли несколько зажжённых факелов. А стреляют-то солдатики хреново - из десятка заговорщиков лежат лишь пятеро, причём троих могу с гордостью записать на свой счёт. Поднимаюсь с колен, пока никто не обратил внимания на пикантную позу, и стараюсь принять величественный вид.

- Поручик, тебе тоже не спится? Согласись, в этой ночи есть какая-то томность.

Сказать, что Бенкендорф выглядел удивлённым - ничего не сказать. Не удивлённым, скорее стукнутым пыльным мешком по голове. И лицо являло сложную гамму чувств, а чо, как настоящий буржуй я теперь и в фортепьянах разбираюсь, - от облегчения при обнаружении меня живым и здоровым, до некоторого разочарования. Неужели он огорчился невозможностью свершить праведную месть за невинно убиенного государя?

- Ваше Императорское Величество!

Возгласу поручика вторит звон. Звон оружия, брошенного заговорщиками на пол. Виктория? Да, она, но только с тыльной стороны, с той, где спина теряет своё благородное название. Так что рано ещё праздновать, вот кое-что сделаем, и уж тогда…

- Солдаты! Братцы! Орлы! - гренадёры вытянулись по стойке смирно, хотя, казалось, более некуда. - Да, орлы! Но не солдаты-победители… Почему на поле боя оставлен враг не желающий сдаваться?

Не понимают, лупают оловянными глазами и молчат. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.

- Вы разве не видите, что подлый супостат упорствует и по сию пору не сложил оружия? Тому ли учил чудо-богатырей генералиссимус Суворов? Не слышу ответа, господа офицеры!

Взгляд правофлангового, усатого детины лет тридцати пяти с пройдошистой рожей ротного старшины, мигом приобрёл осмысленное выражение. Покосился на меня, на лежащие шпаги…

- А хуле теперя! На штык их, робяты!

Управились меньше чем за минуту. Слегка погрустневший Бенкендорф подал шпагу, потерянную мной в героической битве у стола.

- Спасибо, поручик. О чём печалишься?

- Простите, государь, но я так и не смог выполнить ваше приказание.

- Какое?

- О проведении политинформации. Не зная, что сие из себя представляет, я взял смелость…

- Пустое, ты всё правильно сделал.

- Да?

- Ну конечно же. Настоящая политинформация - суть объяснение подчинённым подлой природы врага, определение врага на сегодняшний день с государственной точки зрения, и, главное, объяснение, почему уничтожение супостата является благом не только для державы, но и для каждого солдата по отдельности. Ты прекрасно справился, Александр Христофорович, проявив разумную инициативу, соответственно должен быть вознаграждён.

- Ну что Вы, государь, не за награды… - слишком ненатурально начал отнекиваться Бенкендорф.

- Верю, конечно верю, что движимый исключительно помыслами о благе Отечества… - чего я несу, он же немец? - Да, Отечества!

Кончик шпаги упирается в грудь лежащего без памяти генерала, получившего графином в лоб.

- А вот скажи мне, поручик, каким манером сей мерзавец похитил твой орден да себе нацепил? Изволь исправить недоразумение и не допускать подобного впредь!

Бенкендорф присел на корточки и дрожащей рукой потянулся к звезде Георгия второй степени. Остановился, недоверчиво подняв голову:

- Государь, но он же генеральский?

- И чего? Зато будет куда расти и к чему стремиться. Карьеризм, братец, подобен елдаку! У каждого офицера быть непременно должен, но показывать его на людях неприлично. Но мы тут все свои, не так ли? Не стесняешься же ты в бане?

Оставив свежего кавалера радоваться награде, обращаюсь к солдатам, тьфу, то есть офицерам:

- Ну что, господа лейб-кампанцы, каковы ваши дальнейшие действия? Вот ты что скажешь? - палец указывает на гренадёра, первым пошедшего в штыковую.

- Сергей Викторов Акимов! - представляется тот.

- Викторович, - мягко поправляю.

- Так точно, Ваше Императорское Величество!

- И?

- И бить врага далее, покуда не опомнился! Пленных допросить, да и раздавить змеиное кубло разом.

- У нас есть пленные?

- А как же! - ухмыльнулся Акимов. - Господин поручик изволили сюда полкового командира принести.

- Депрерадовича?

- Так точно! Господин полковник хотели помешать нашей роте на полиформации следовать, так его… того…

- Где он?

- Да там, под диванчик положили.

Не успел я отдать приказание, как за спиной послышался хлёсткий звук удара и возглас Бенкендорфа:

- Кусаться вздумал, сучье вымя? Так сейчас и вторую ногу выдерну.

Оборачиваюсь - поручик трясёт укушенным до крови пальцем, другой рукой выворачивая пленному ухо. Только что замечаю некоторое несоответствие, ранее пропущенное мимо внимания - у того всего одна нога. И какого чёрта, прости Господи, на костыле сюда припёрся? В прошлых снах этого инвалида не встречал. И кто же таков?

- Александр Христофорович, голубчик, ты точно ему ничего не оторвёшь? По "Уложению", конечно, четвертование полагается, но давай дождёмся приговора трибунала. И вот тогда милейшего генерала… э-э-э…

- Зубова, государь!

- Что, опять Зубов? Когда же они кончатся?

- Брат вот этих самых, - Бенкендорф кивает в сторону душившего меня одноглазого исполина, милосердно добитого штыком, и ещё одного, с развороченным пулей лицом. Интересно, как опознал? - Надо бы всё их семейство пощупать, государь.

- Дело говоришь. Акимов!

- Я, Ваше Величество!

- Полковника тащите сюда, и поможешь поручику допросить обоих. Только ласково, а то ведь вы, ироды, и для эшафота ничего не оставите. И пару пистолетов мне раздобудь.

- Сей секунд, Ваше Императорское Величество!

А сам подмигивает с таинственным видом, будто выпить тишком от жены приглашает. Что за секреты такие? Отвожу гренадёра в сторону:

- Ну?

Тот мечтательно закатывает глаза:

- Намедни довелось такую пару видеть, что лучшей во всём Петербурге не сыскать…

- Так принеси.

- Тут такое дело, Ваше Императорское Величество… они работы самого Симона Норча, и…

- Да хоть работы капитана Мосина! Царь я, или хрен собачий? Если лучшие, то должны быть у меня!

- Разрешите взять с собой ещё роту семёновцев?

- Один не донесёшь?

- Но ведь…

Некогда слушать объяснения - махнув рукой, отпускаю Акимова, вручив в качестве мандата и подтверждения полномочий золотую табакерку с собственным портретом на крышке. В смысле, с портретом Павла. А что, не хуже любого удостоверения личности - вряд ли у кого достанет духу сомневаться в предъявителе сего.

Как там наш предобрейший Валериан Александрович поживает? Явно не хуже братьев, те вообще никак не поживают. Но морду графином разнесло так, что не только мне, и родному папаше мудрено было бы узнать. И если давеча в слабом свете свечей лицо показалось знакомым, то сейчас… маска, на которой кровь перемешалась с пудрой и румянами. Говорит еле слышно, слова скорее угадываются по движению губ, но допрашивающий Зубова Бенкендорф вполне разбирает, знай себе чиркает пёрышком по бумаге ровным изящным почерком, умудряясь не посадить ни единой кляксы.

Протягивает лист:

- Вечор о том и хотел доложить, государь! Кабы изволили выслушать…

Что там? По мере чтения холодеет спина, но в груди разгорается горячая, но спокойная ярость. Именно так, хотя и не знаю, как это сочетается между собой.

- Не врёт? Полковника допрашивал?

- Ещё сразу после ареста, государь, вот его листы. Потому и поспешил на… э-э-э… на выручку.

Хреново, всё настолько хреново, что хочется плюнуть на всё, и отдаться на волю судьбы. Хотя… да, большевики не должны ждать милостей от природы!

- Поднимай полк, Александр Христофорович.

- Но ведь я…

- Про елдак помнишь? Справишься - быть тебе к утру полковником! Сомневающихся и колеблющихся вязать, сопротивляющихся на штык, верным - следующее звание и монаршая милость. Выполнять!

- Извините, государь, а…

- Списки у тебя есть? О выполнении доложишь.

 

- Давай! Верные гвардейцы, отрабатывая пожалованный офицерский чин, разбегаются и с размаху бьют в дверь массивным буфетом карельской берёзы. Грохот, звон стекла, щепки в разные стороны… Вообще-то тут не заперто, да и открывается в другую сторону, но очень уж хочется предстать перед блудным сыном в виде гневающегося Зевеса - в громе и молниях. Верещит затоптанный лакей, тонко визжит женщина… Странно, ни единого слова не произнесла, а немецкий акцент чувствуется.

Александр не спит и, как ни удивительно, одет. Впрочем, после побоища в моей спальне чуть ли не половина столицы должна проснуться. Стоит бледный, сжимая шпагу и с решимостью глядя на вскинувших ружья к плечу семёновцев. Я вхожу нарочито неторопливо, и он вздыхает с видимым облегчением:

- Так это не… Я арестован, Ваше Императорское Величество?

- Нет, бля, пришёл тебя в афедрон поцеловать, - эта орясина вымахала выше головы на две, поэтому до морды достать и не пытаюсь, попросту бью ногой по обтянутым лосинами… Господи, аж у самого мороз по коже!

Гвардейцы деликатно отворачиваются в твёрдой уверенности, что их императору уж точно ничего более не грозит. Хватаю сына (сына? а ведь в самом деле…) за воротник и подтягиваю поближе, заглядывая в побагровевшее от сдерживаемых боли и крика лицо:

- Отцеубийством решил развлечься, сучонок?

- Государь…

- Заткнись! Бабка твоя мужниными костями трон выстелила, чтоб сидеть помягче было, так по её стопам пойти захотелось? В глаза смотреть!

- Я…

- Ты! Накося - выкуси! - кукиш плющит нос Александра, придавая фамильные черты. - И уйми эту дуру, наконец.

Визг моментально прекратился - утонченная немецкая натура жены наследника не выдержала русской грубости и предпочла упасть в обморок. Подглядывая, впрочем, одним глазом.

- Лиза!

- Молчать! На козе женю Иудушку!

- Государь, позвольте сказать…

- Не позволю! Или нет, говори… Да, не поговорить ли нам о судьбе Алексея Петровича? Или про то, как Иоанн Васильевич…

Сзади шум. И голос:

- Простите его, Ваше Величество!

Оборачиваюсь - вот только императрицы Марии Фёдоровны нам и не хватало. Что тут можно сказать - семейный праздник удался на славу.

 

Документ 4

 

Заздравный орёл. Сочинение Гавриила Державина на победу над злодеями в "Ночь булатных штыков"

 

По северу, по югу

Велик орёл парит.

К врагам суров, но к другу

Всегда благоволит.

О, исполать, ребяты,

Вам, русские солдаты!

Что вы неустрашимы

Никем непобедимы.

Повержен грех Иудин

Булатными штыками.

За здравье ваше пьём!

Нет справедливей судей,

Чем тот баталлион.

О, исполать вам, вои,

Бессмертные герои!

Вы в мужестве почтенны,

И в битве дерзновенны,

За здравье ваше пьём!

 


Глава 1 | Штрафбат Его Императорского Величества. «Попаданец» на престоле | Глава 3