home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 20

 

Нездоровый какой-то блеск в глазах у нашей любезной хозяйки. И, что самое странное, его вижу исключительно я один. Остальные преспокойно стучат вилками и ножами, и совсем не замечают бросаемые Дарьей Алексеевной взгляды. Ефимыч вон вообще смущён столь блистательным обществом и молчит. Уткнувшись в тарелку. Кого тут стесняться, меня? Разве что юной девицы, непрерывно подкладывающей особо лакомые кусочки красногвардейцу Фёдору Толстому. Пробивается к сердцу через желудок? Напрасно, есть более короткий путь. Нет, не поймите превратно, ничего такого неприличного не подразумеваю…

Наклоняюсь, и шепчу через стол достаточно громко, чтобы смогли услышать все:

- Говорят, у некоего гвардейца нынче винтовка осечку дала?

Тучков, защищая подчинённого, пытается оправдаться:

- Сколько времени из боёв не выходили, Ваше Императорское Величество! Такое только люди могут выдержать, а железо… оно бездушное, вот и подводит иногда.

- Всё равно непорядок! И виновника непременно надо наказать самым строгим образом.

Толстой молчит. Вряд ли его можно чем напугать после марша из Петербурга в Ревель, тамошнего побоища, и последних событий в городе. А вот Лизавета Михайловна сидит ни жива ни мертва, не смея сделать лишний вздох. Что нельзя сказать о её матушке - та откровенно наслаждается действом, видимо вспомнила семейную историю об устроенной Петром Великим свадьбе прадеда и прабабушки. Понятливая женщина, однако! И нет-нет, да стрельнёт глазками в сторону отца Николая. Уж не собирается ли она… вот чертовка. Хотя простительно - пять лет как вдова.

Но не дело делает, ох не дело! На батюшку у меня совсем иные планы.

- А ну-ка, встань, вьюнош! - красногвардеец поднялся и насупился. - Как же тебя казнить?

- Десять лет расстрела! - крикнул изрядно набравшийся Иван Лопухин. - Пусть Лизавета и расстреливает. Или он её, если догадается чем!

- Дурак! - в старшего брата полетел соусник. - Феденька тебя самого… ой…

- А вот этого не нужно, чай не французы! - стучу ножом по графину. - Феденька, говоришь?

Как же забавно краснеют девицы! И отвечает шёпотом:

- Фёдор Иванович.

- Нет уж, поздно оправдываться. Толстой!

- Я, Ваше Императорское Величество!

- Вот и наказание - берёшь сию юную красавицу в жены! Заслужил пожизненное заключение! И чтоб завтра же обвенчались.

 

Неблагодарное это дело, загадывать наперёд. Вот так строишь-строишь планы, а потом появляется что-то непредвиденное, и всё летит в тартарары. Не получилось со свадьбой с утра - ещё затемно в дом Лопухиных прибыл прапорщик Акимов с взводом егерей. Они доставили боеприпасы и две новости, обе плохие. Первая новость - у Кулибина и Ловица кончились химикаты для производства гремучего пороха, так что патронов к винтовкам не видать как своих ушей. Наскребли из остатков на последние полтыщи штук, а на требования новых отвечали исключительно грубо.

Второе известие поначалу показалось хорошим - Кутузов наконец-то овладел ситуацией в столице и выдавливает паникующего и лишённого общего командования противника из города. Есть, правда, кое-какая загвоздка… Именно отсутствие командиров не позволяет провести с англичанами и шведами переговоры о капитуляции. Михаил Илларионович даже взял на себя смелость и пообещал сдавшимся справедливый суд, но успеха не имел. Пришлось ему действовать грубой силой.

И вот сейчас неприятель, числом не менее трёх тысяч, намерен пробиваться по единственно свободному пути - мимо дома Лопухиных. А сколько нас? Из красногвардейцев в строю только четырнадцать человек, остальные ранены. Взвод Акимова - ещё тридцать да. Я с Ефимычем. Итого… хреново!

- Ваше Императорское Величество! - Тучков взволнован. - Государь, вам необходимо срочно отойти в более безопасное место.

- Да? - изображаю удивление. - Никуда я не пойду, Александр Андреевич, тем более в одиночестве.

- В сопровождение будет выделено…

- Какое сопровождение, капитан? А ты с кем останешься?

Командир красногвардейцев помрачнел, но упорно стоял на своём:

- И, тем не менее, Ваше Императорское Величество… Народ не простит, если…

- А не помолчать бы тебе, Александр Андреевич? Молод ещё, царям-то перечить. Vox populi нашёлся! Я, между прочим, тоже народ!

- Воля ваша, государь, - отступился капитан. Только в выражении лица явственно читалась невысказанное: - "Сволочь ты, а не народ!"

Да пусть думает что хочет, хоть матом ругается, всё равно отсюда не уйду. Нельзя уходить по одной простой причине - сразу за заставой, в которую упирается улица, поставлены палатки полевого госпиталя. Восемь сотен человек. И тридцать штыков охраны. И пятьдесят патронов на всех.

 

В строительстве баррикады участия не принимаю, просто и скромно сижу на принесённом из дома креслице и перезаряжаю злополучные пистолеты. Справятся без меня, должны же быть хоть какие-то привилегии у августейшей особы? Тем более ранен, и по возрасту старше всех. Даже Ефимыч, и тот оказался помладше на два года. Да, возраст… Плевать, всё равно когда-то придётся помирать, так почему не сегодня? И денёк намечается солнечным и тёплым. Лепота.

За спиной разговор на повышенных тонах. Оборачиваюсь - это Фёдор Толстой пытается прогнать невесту. Лизавета Михайловна переоделась в мужское, в руках сжимает фузею, древнюю даже по нынешним временам, и не собирается никуда уходить. Ну вот, пожениться ещё не поженились, а ссорятся так, будто за плечами не одно десятилетие супружеской жизни. Может быть, им тарелки принести? Ладно, обойдутся, сейчас придут гости и перебьют не только посуду. А платить кто за всё будет? Я?

Рядом объявился прапорщик Акимов. Если опять примется уговаривать отсидеться в тылу, начну ругаться. Не пойду!

- Ваше Императорское Величество, они идут!

Кто такие "они", можно не спрашивать. И откуда знает о приближении противника, тоже.

- Что там за ловушки установил? - показываю на поднявшиеся вдалеке чёрные дымные столбы.

- Так это, - гвардеец смущённо ковыряет носком сапога мостовую. - У Ивана Петровича немного греческого огня оставалось, вот я и подумал…

Оказалось, что прапорщик попросту заминировал предполагаемый маршрут продвижения противника - протянул через улицу тонкие шёлковые нити, привязанные к бутылкам с зажигательной смесью. Уж не знаю, как удалось добиться, но стеклянные снаряды падали с крыш не только при натягивании, но и при обрыве. И даже если кому-то пришла в голову мысль обрезать растяжку, то… Судя по всему, так оно и получилось. Впрочем, нам это не слишком помогло.

- Приготовиться! - крикнул Тучков и оглянулся, как бы извиняясь.

- Ты здесь командир, Александр Андреевич! - состояние капитана понятно - не каждый день под началом целый император.

Сначала показались шотландцы - даже в безнадёжной ситуации хитрые англичане предпочли уступить славу первопроходцев, оставаясь во втором эшелоне. Шведы, скорее всего, замыкали колонну, принимая на себя удары кутузовского авангарда. Немногочисленные уцелевшие волынки еле слышны в слитном рёве бросившихся на баррикаду горцев. Бегут не стреляя, только выставили штыки. Кончились патроны?

- Пли!

Тучков ещё что-то кричал, но бабахнувшая справа фузея оглушила так, что в ушах звон, сквозь который еле-еле пробивается девичий визг.

- Я попала! Попала! Попала! - Лизавета Михайловна с самым восторженным и одухотворённым лицом забивает в своё орудие новый заряд. Шомпол в тонкой изящной руке выглядит почти как лом. - Феденька, смотри!

Фёдор Толстой вздрагивает, когда рядом с ним на набитый землёй мешок ложится толстенный гранёный ствол. Пламя вырывается метра на полтора, и сразу несколько шотландцев падают. Она что, картечью лупит? Или случилось чудо, и у нас появился пулемёт?

- Какого хрена разлёгся? - сзади кто-то бьет по ногам. - Держи!

Еда успеваю обернуться, как незнакомый солдат в форме старого образца суёт мне в руки чугунное яблоко с торчащим дымящимся фитилём. Придурок, ведь не доброшу! Тем временем гренадер поджигает вторую гранату и швыряет в наступающих. А я что, хуже? Эх, хорошо пошла! И рванула в воздухе!

- Подвинься! - слева появляется ещё один солдат. И второй… и третий… Обман зрения, или количество защитников баррикады на самом деле увеличилось в несколько раз? Героическая гибель откладывается на неопределённый срок?

- Государь, вы живы? - налетевшая и облапившая меня огромная обезьяна в казачьем кафтане настолько похожа на Аракчеева, что, подозреваю, это он и есть. - А мы так торопились!

- Пусти, а не то в бароны разжалую!

Вырваться не получилось - набежавшие гренадеры схватили в охапку обоих и потащили в дом Лопухиных, подальше от опасности. И на скорости, со всей дури, приложили о гостеприимно распахнувшуюся навстречу дверь…

"Тяжела ты, народная любовь!" - это было последнее, что успел подумать. Появившаяся мысль погасла одновременно с сознанием и искрами из глаз.

 

Ничего не вижу… абсолютно ничего не вижу… полная темнота. И лёгкость во всём теле. Это что же получается, опять умер? Первый раз в землянке после попадания немецкого снаряда, и вот сейчас… Да, наверное умер, а те голоса, что ловлю краем сознания, голоса ангелов. Но разве они говорят так хрипло, через слово поминая нечистого? Ад? Господи, но за что? Я же крещёный, тем более коммунист! Не шути так, Господи! Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Знаю… там, наверху, уже построен коммунизм. Дай глянуть хоть одним глазком! Потом делай что хочешь! А лучше возьми в небесное воинство… даже рядовым! Молчишь, Господи? Хорошо, пусть будет ад, где одни фашисты, как рассудишь. Но учти - я их зубами грызть буду! У бесплотных душ есть зубы? У меня будут, обещаю!

Голоса всё громче. Знакомые голоса. Тучков? Разве он тоже погиб? И вроде бы ещё Бенкендорф. А с хрипотцой - прапорщик Акимов. Что же, вполне достойная компания. Хорошие люди, с такими хоть англичан бить. Хоть Вельзевула с Люцифером раком ставить. И поставим, чего скромничать…

- Не извольте беспокоиться, Александр Христофорович, - вот этот мягкий грассирующий баритон слышу в первый раз. - Современная медицина творит чудеса, и не пройдёт и недели как наступит улучшение.

Какая, к чертям, медицина? Я же умер.

- Вы уверены, доктор?

- Несомненно!

Ага, значит всё-таки живой. А Бенкендорф разговаривает с врачом. Кстати, неизвестно что лучше - помереть, или попасть в руки нынешних коновалов. И то и другое даёт практически одинаковый результат, но первое происходит менее болезненно.

- Я на вас надеюсь, Генрих Станиславович.

- Господа, доверьтесь опытному эскулапу. Перелом ключицы не настолько опасен, чтобы так беспокоиться! В столь юном возрасте кости срастаются очень быстро.

Кого он юношей назвал, скотина? На Соловки закатаю мерзавца! В Сибирь отправлю медведей лечить!

- Вполне доверяю, Генрих Станиславович, но и вы поймите… ей ещё жить и жить. Каково девице с одной рукой?

Чего? Идиоты, кого девицей называете? Глаза разуйте, придурки - аз есмь царь!

- Александр Христофорович. Понимаю ваше беспокойство и участие в её судьбе. Но оставьте сомнения, я не допущу, чтоб столь молодая и красивая особа превратилась в калеку. Господь такого не простит.

И это всё про меня? Это я молодой и красивый? Я - девица? Убью! На плаху! Всех расстреляю!

- Не только Господь, и государь будет недоволен.

Уже нового императора назначили? Ну сейчас устрою… хм… женскую истерику со слезами и соплями? Где шпага? Где, чёрт побери, моя шпага?

Надо попробовать встать… я ведь лежу? Наверное, лежу. От резкого движения в боку вспыхивает боль - туда прилетело штыком от… Погодите, но прилетело мне, а не какой-то девице. Разве… Сесть смогу? Получилось. И ушла темнота, уступив место ослепительному свету - упала мокрая тряпка, закрывавшая лицо. Зачем так с живым человеком? Ах да, помню стремительно приближающийся торец двери… Тряпка - примочка от синяков? Надеюсь, во всяком случае.

- Государь очнулся! - радостный вопль прапорщика Акимова больно бьёт по ушам. Самого гвардейца почти не вижу, глаза ещё не привыкли к свету, и приходится их зажмуривать.

- Ваше Императорское Величество! Павел Петрович! - восторженно орёт Бенкендорф. - Вы живы!

Ага, называет по имени-отчеству. Значит, я не девица? А кто у нас тогда девица?

- Совсем оглушил, полковник. Зачем так громко кричать? - недовольное ворчание помогает замаскировать растерянность и недавний испуг. - Чего переполошился?

- Так вы же целые сутки без сознания пребывали, государь.

- Врёшь.

- Истинный крест! Вот у доктора спросите.

Выкатившийся из-за спины Бенкендорфа лекарь похож на колобка с ножками, а физиономия излучает такую преданность и доброжелательность, что поневоле хочется быстрее выздороветь и больше не видеть эту слащавую морду. Не он ли меня девицей обзывал? Будущий доктор лесоповальных наук…

- Ваше Императорское Величество, позвольте выразить…

- Вон отсюда!

- Что, простите?

- К чертям всех врачей!

- Государь гневаться изволит, - перевёл Акимов и подтолкнул непонятливого к двери. - Вы, Генрих Станиславович, девицу ещё раз осмотрите.

Меня вновь сковало ужасом, бросило в холод, и отпустило не сразу, оставив лёгкую слабость в коленях.

- Какую девицу, прапорщик?

- Лизавету Михайловну, кого же ещё? - удивился гвардеец. - Она в свою фузею тройной заряд забила, вот отдачей ключицу-то и сломало. Да вы не переживайте, государь, до свадьбы заживёт!

Вот оно как… А я, старый дурень, ни за что ни про что обидел хорошего человека, нашего милейшего эскулапа. Стыдно, Павел Петрович! Ей-богу, стыдно давать волю эмоциям и срывать зло на ни в чём не повинных людях. А излишне богатое воображение хорошо лечится бромом. И кое-кому требуется лошадиная порция.

 

Судьба-злодейка, видимо, решила покуражиться над несчастным лекарем от всей души - распахнувшаяся дверь сшибла беднягу Генриха Станиславовича с ног, отшвырнула к стене, и вернула обратно - прямо под ноги ворвавшемуся в спальню генералу.

- Ваше Величество! - заорал тот с порога и, не обращая внимания на распластавшегося по полу доктора, бросился обниматься.

- Михаил Илларионович? - я попытался отстраниться.

- Я! - один глаз у Кутузова прикрыт чёрной повязкой, но второй сверкает опасным восторгом пополам с безумием. - Государь, нам нужно срочно поговорить наедине.

Совершенно не похож на Мишку Варзина. Или это не он? Попробовать какой-нибудь пароль?

- Наедине? Если только вы имеете сообщение о том, что утро красит нежным светом…

- Стены древнего Кремля! Бля! И от тайги до британских морей!

Крики сопровождались объятиями и похлопыванием по плечам. Нет, товарищ Варзин, так не пойдёт.

- Михаил Илларионович, посмотрел бы на тебя капитан Алымов.

- Ой… простите, Ваше Императорское Величество.

Прощения он просит… Мне после суток беспамятства сортир в первую очередь нужен, а не его извинения. Не то сейчас конфузия произойдёт…

- Оставьте нас, господа. Срочно оставьте, я сказал!

Варзин (или всё таки Кутузов?) проводил взглядом покидающих спальню офицеров, и едва только закрылась дверь, произнёс:

- Уважают они тебя, Паша. Именно уважают, а не боятся. Смотри, чуть не строевым пошли!

Я ответил минут через десять, когда общее состояние организма пришло в норму, и уже не нужно было никуда торопиться. Разве что помыть руки в глубоком серебряном тазике.

- А ты, Миша, учись у них.

- Зачем?

- Затем, что с царём разговариваешь, пенёк вологодский! Смирно! Равнение на… Отставить!

- Так ведь я…

- Наедине, хочешь сказать, можно?

Кутузов ( всё же Кутузов) засопел:

- Прошу простить, Ваше Императорское Величество.

- Не обижайся, Мишка, а? Хорошо? Представь, что мы - разведчики в тылу у фрицев. Или по минному полю идём… неосторожный шаг, и… И если бы только сами подорвались.

- Есть кто-то ещё из наших?

- Они все наши, Мишка. Вся страна. И не знаю, кто нас сюда забросил - Бог, партия, марсиане… Не брошу, понял?

- Но причём же…

- При всём! Нет больше красноармейца Романова, совсем нет. Он остался там, под Ленинградом, в землянке. И Мишки Варзина нет. И не будет никогда!

- Почему?

- Да потому! Такого уже наворотили… и ещё наворотим!

- Но уже вместе, Ваше Императорское Величество?

- Очень на это надеюсь. И вообще - спасибо, Мишка. Спасибо, генерал!

Кутузов прошёлся по комнате, остановился. И спросил дрогнувшим голосом:

- Пусть нас нет… пусть мы погибли… но это же мы? Другое время, другие враги, другая война. Но мы есть?

Что ответить?

- Мы есть, Миша. Другие, но есть. А война… война та же самая - за Родину.

 

Документ 21

 

"От Санктпетербургскаго Обер-полициймейстера

Дан сей билет воздухоплавателю для производства полётов в Петербурге, Финляндской, Стокгольмской губерниях отставному боцману Матвею Котофееву.

1) С сим билетом ездить тебе самому в корзине, гондолой именуемой, с номером, на оной написанным.

2) Никому как билетом, так и номером не ссужаться под штрафом.

3) Иметь сменныя корзины настоящею желтою одною краскою выкрашенныя; одним словом, отнюдь чтоб кроме желтой никакой другой краски не было.

4) Зимою и осенью кафтаны и шубы иметь, от обморожений на высоте.

5) Летом же маия с 15 сентября по 15 число рубахи иметь с белою и голубою полосой. Шляпу ж голубую.

6) Больше двух седоков отнюдь не возить под указным штрафом.

7) С высоты не плевать и седоков от того удерживать.

8) Над городами восторг матерно не выражать под штрафом.

9) Дворцовых и протчих знатных господ и иностранных министров экипажей и марширующей церемонии сверху ничем не забрасывать.

10) Плату за полёт брать с седоков наперёд, а тако же плату за мытьё корзины при их нежданной болезни.

11) Если седоки, которые тебя наймут везти и будут кричать или какия делать непристойности, то таковых от шуму унимать, ежели ж не будут слушать, то кидать их вниз на парашутном зонте изобретения господина Гарнерена.

Со онаго воздухоплавателя указныя пошлины за один шар сто два рубля взяты и в книгу по Љ 457 записаны. Февраля 10 дня 1805 года."

 


Глава 19 | Штрафбат Его Императорского Величества. «Попаданец» на престоле | Глава 21