home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Пять месяцев спустя

О человеке многое можно сказать, если судить по его привычкам. Например, Джордан встречал кандидата в присяжные, который каждое утро готовил себе кофе, садился с чашкой возле компьютера и читал электронную версию «Нью-Йорк таймс» от начала до конца. Были и другие, которые никогда не заходили на сайты новостей, потому что их это расстраивало. Были и жители деревень, которые, имея телевизор, смотрели лишь шипящую трансляцию государственных телеканалов, потому что у них не было достаточно денег, чтобы протянуть кабель в их захолустье. А были еще и такие, которые покупали дорогие спутниковые антенны, чтобы смотреть японские мыльные оперы или «Час молитвы» в три часа ночи. Были те, кто смотрел CNN, и те, кто смотрел канал новостей FOX.

Шел шестой час индивидуального допроса кандидатов в присяжные, в процессе которого выбирались присяжные для суда над Питером Хьютоном. На это ушли долгие дни, проведенные в зале суда с Дианой Левен и судьей Вагнером перед креслом, куда один за другим садились потенциальные члены жюри присяжных и отвечали на вопросы прокурора и адвоката. Их целью было отобрать двенадцать людей плюс резерв, которых эти выстрелы лично не коснулись, присяжных, которые могли бы принимать участие в случае необходимости в длительном процессе, а не думать о своих домашних делах или о том, кто присмотрит за их маленькими детьми. Людей, которые не ловили каждое упоминание в новостях об этом судебном процессе в течение последних пяти месяцев – или, как Джордан про себя начал их любя называть, свалившихся с Луны.

Был август, и днем столбик термометра подбирался к отметке сорок. Как назло, в зале суда сломался кондиционер, а от судьи Вагнера, когда он потел, воняло нафталином и грязными носками.

Джордан уже снял пиджак и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки под галстуком. Даже Диана, хотя он втайне подозревал, что она – одна из степфордских роботов,[24]завернула волосы в узел и заколола карандашом.

– Ну, что там у нас? – спросил судья Вагнер.

– Присяжный номер шесть миллионов семьсот тридцать тысяч, – пробормотал Джордан.

– Присяжный номер восемьдесят восемь, – объявил пристав.

На этот раз это был мужчина в брюках цвета хаки и в рубашке с короткими рукавами. У него были редеющие волосы, мокасины и обручальное кольцо. Джордан отметил все это в своем блокноте.

Диана встала и представилась, а затем начала задавать свой список вопросов. Ответы должны были определить, есть ли причина отказаться от кандидатуры этого человека – например, если у него есть дети, которые погибли в Стерлинг Хай, значит, он не сможет сохранять объективность. Если же такой причины нет, Диана могла использовать одну из своих черных меток, чтобы отстранить этого присяжного. У нее и у Джордана было по пятнадцать шансов отклонить кандидатуру потенциального присяжного без видимых причин. Диана уже использовала один против низкорослого лысого тихого программиста, а Джордан отказался от бывшего служащего военно-морских сил.

– Чем вы занимаетесь, мистер Олстроп? – спросила Диана.

– Я архитектор.

– Вы женаты?

– В октябре будет двадцать лет.

– У вас есть дети?

– Двое, сыну четырнадцать лет и дочери девятнадцать.

– Они ходят в государственную школу?

– Сын, да. А дочь учится в колледже, в Принстоне, гордо ответил он.

– Вам что-то известно об этом деле?

Джордан знал, что положительный ответ не отменит его кандидатуру. Главное, верит он или нет тому, что говорят в прессе.

– Ну, только то, что я читал в газетах, – сказал Олстроп, и Джордан прикрыл глаза.

– Вы читаете одну и ту же газету каждый день?

– Раньше я читал «Юнион лидер», – сказал он, – но их статьи выводили меня из себя. Теперь я стараюсь читать хотя бы «Нью-Йорк таймс».

Джордан принял это к сведению. «Юнион лидер» была известна своей консервативностью, а «Нью-Йорк таймс» – либеральностью.

– А как насчет телевиденья? – спросила Диана. – у вас есть любимые телепередачи?

Вряд ли кому понравится присяжный, который по десять часов в день смотрит судебный канал. Также не хочется, чтобы присяжный обожал шоу Пи-ви Хермана.

– «Шестьдесят минут», – ответил Олстроп, – и «Симпсоны».

«Наконец-то, – подумал Джордан, – нормальный человек».

Он встал, когда Диана закончила задавать свои вопросы и уступила место ему.

– Вы помните, что вы читали об этом деле? – спросил он.

Олстроп пожал плечами.

– Что в школе стреляли и обвиняется в этом один из учеников.

– Вы знали кого-нибудь из учеников школы?

– Нет.

– Вы знакомы с кем-либо из тех, кто работает в Стерлинг Хай?

Олстроп покачал головой:

– Нет.

Джордан подошел к нему почти вплотную.

– В этом штате действует правило, которое разрешает поворачивать направо на красный свет, если вы сначала остановитесь на красный. Вам это известно?

– Конечно, – ответил Олстроп.

– А если бы судья сказал вам, что нельзя поворачивать направо на красный, а нужно ждать, пока загорится зеленый, даже если бы перед вами был знак, на котором ясно написано «Правый поворот на красный». Что бы вы сделали?

Олстроп посмотрел на судью Вагнера.

– Наверное, сделал бы так, как он говорит.

Джордан улыбнулся про себя. Ему было наплевать на то, как Олстроп водит машину – этот вопрос был специально рассчитан на то, чтобы отсеять людей, неспособных действовать вне правил. На этом судебном процессе будет не только информация, воспринимаемая на интуитивном уровне. Поэтому ему в жюри нужны люди с достаточно широкими взглядами, чтобы понимать: правила не всегда такие, какими кажутся, ему нужны люди, которые услышат новые правила и смогут им последовать.

Когда он закончил со своими вопросами, они с Дианой подошли к судье.

– Есть ли причины, чтобы отстранить этого присяжного от слушания? – спросил судья Вагнер.

– Нет, Ваша честь, – сказала Диана, и Джордан отрицательно покачал головой.

– Значит?

Диана кивнула. Джордан посмотрел на мужчину, который все еще сидел на месте свидетеля.

– Мне он подходит, – сказал он.


Проснувшись, Алекс притворилась, что все еще спит. Приоткрыв глаза, она смотрела на мужчину, растянувшегося на второй половине ее кровати. Эти отношения, длившиеся уже месяц, оставались для нее такой же загадкой, как и созвездие веснушек на плече Патрика, изгиб его спины, зачаровывающий контраст его черных волос на белой простыне. Казалось, он заполнил собой всю ее жизнь. Она обнаруживала его рубащки в корзине со своим бельем, запах его шампуня на своей подушке, она снимала трубку, собираясь ему позвонить, и оказывалось, что он уже звонит ей. Алекс слишком долго была одна. Она была практичной, решительной, принципиальной (кого она пытается обмануть… все это только эвфемизмы, описывающие ее истинную сущность: она была упрямой) и поэтому ду. мала, что такая внезапная атака на ее личное пространство будет раздражать. Но оказалось, что она, наоборот, чувствовала себя потерянной, когда Патрика не было рядом, как моряк, который после месяцев, проведенных в море, наконец-то вышел на берег и все еще чувствует волны океана под ногами, даже когда их там нет.

– Ты же знаешь, что я чувствую, когда ты смотришь, – пробормотал Патрик. Ленивая улыбка осветила его лицо, но глаза были все еще закрыты.

Алекс наклонилась над ним, ее рука скользнула под одеяло.

– Что ты чувствуешь?

– Я чувствую все.

Быстрым движением он перехватил ее руку за запястье и притянул ее под себя. Его глаза, мягкие после сна, были светло-голубыми и напомнили Алекс льды северных морей. Он поцеловал ее, и она обвила его тело.

Вдруг ее глаза резко распахнулись.

– Черт, – проговорила она.

– Вообще-то я не это собирался…

– Ты знаешь, который час?

Они опустили жалюзи в ее спальне из-за ярко светившей этой ночью луны. Но сейчас солнечный свет пробивался сквозь тонкую щель над подоконником. Алекс слышала, как Джози гремит кастрюлями внизу на кухне.

Патрик, перегнувшись через Алекс, взял наручные часы, которые оставил на ночном столике.

– Черт, – повторил он и отбросил одеяло. – Я уже на час опоздал на работу.

Он схватил свои трусы, а Алекс выскочила из постели и потянулась за халатом.

– А как же Джози?

Не то чтобы они скрывали свои отношения от Джози – Патрик часто заезжал в гости после работы, или на ужин, или забоать Алекс в ресторан. Несколько раз Алекс пыталась поговорить с Джози о нем, чтобы понять, как она относится к тому» что мама чудом нашла себе мужчину, но Джози всеми способами старалась избежать этого разговора. Алекс сама не была уверена, как далеко зайдут эти отношения, но понимала: они с Джози столь долго были одним целым, что появление Патрика означает, что Джози осталась одна, а именно сейчас Алекс не могла позволить этому случиться. Она собиралась возместить утраченное время и действительно в первую очередь думала о Джози. Поэтому, если Патрик проводил ночь у нее, она следила, чтобы он уезжал, прежде чем Джози проснется и увидит его здесь.

Только не сегодня, в десять утра этого ленивого летнего вторника.

– Может, это хорошая возможность рассказать ей? – предложил Патрик.

– Что рассказать?

– Что мы… – Он взглянул на нее.

Алекс смотрела на него. Она не могла закончить предложение, она сама не знала ответа. Она не думала, что этот разговор у них с Патриком случится вот так. Была ли она с Патриком только потому, что он так хорошо умел спасать неудачников, нуждающихся в помощи? Когда закончится судебный процесс, захочет ли он продолжения? Захочет ли этого она?

– Что мы вместе, – решительно сказал Патрик.

Алекс повернулась к нему спиной и резким движением затянула пояс халата. Другими словами, это было не совсем то, к чему она стремилась. Но с другой стороны, откуда ему об этом знать? Если бы он сейчас спросил ее, чего она ждет от этих отношений… Алекс знала, что ответить. Она хочет любви. Ей хотелось, чтобы у нее был кто-то, к кому она возвращалась бы домой. Ей хотелось мечтать, куда они поедут, когда будут на пенсии, и знать, что он все еще будет рядом, когда она поднимется на самолет. Но она никогда ему в этом не признается. Вдруг она сделает это, а он посмотрит на нее непонимающим взглядом? Вдруг еще слишком рано думать о таких вещах?

Если бы он сейчас спросил ее, она бы не ответила, потому что ответ – это самый верный способ получить обратно свое сердце.

Алекс пошарила рукой под кроватью в поисках тапочек. Но вместо этого обнаружила ремень Патрика и бросила ему. Может быть, причина того, что она не говорила Джози о том, что спит с Патриком, не имела ничего общего с желанием защитить Джози, а скорее попыткой защитить себя.

Патрик продел ремень в джинсы.

– Не обязательно делать из этого государственную тайну, – сказал он. – Ты имеешь право… ну, ты понимаешь.

Алекс посмотрела на него.

– На секс?

– Я пытался подобрать менее грубое слово, – признался Патрик.

– Но я также имею право на то, чтобы сохранять свою личную жизнь в тайне, – заметила Алекс.

– Тогда мне, наверное, нужно забрать задаток за расклейку плакатов по всему городу.

– Хорошая идея.

– Думаю, лучше я куплю тебе что-то из драгоценностей.

Алекс опустила глаза, чтобы Патрик не заметил, как она перебирает слова предложения, пытаясь найти между ними намек на признание.

Господи, неужели всегда так тяжело, когда не ты командуешь парадом?

– Мама! – позвала с первого этажа Джози. – Если хочешь завтракать, то я нажарила блинов.

– Послушай, – вздохнул Патрик. – Мы еще можем скрыть это от Джози. Тебе нужно только ее отвлечь, пока я выскользну из дома.

Она кивнула.

– Я постараюсь задержать ее в кухне. Ты… – Она посмотрела на Патрика. – Только поторопись.

Когда Алекс направилась к двери, Патрик схватил ее за локоть и притянул к себе.

– Эй, а попрощаться? – сказал он, наклонился и поцеловал ее.

– Мама, они остывают!

– Увидимся, – сказала Алекс, отстраняясь.

Она поспешила вниз и увидела Джози, перед которой стояла целая тарелка блинчиков с черникой.

– Как пахнет… не могу поверить, что проспала так долго, – начала Алекс, и только сейчас поняла, что стол накрыт на троих.

Джози сложила руки на груди.

– Ну и какой кофе он любит?

Алекс опустилась на стул напротив дочери.

– Ты не должна была об этом узнать.

– Во-первых, я уже взрослая девочка. А во-вторых, тогда гениальному детективу не следовало оставлять свою машину перед домом.

Алекс выдернула распустившуюся нить из салфетки.

– Без молока и две ложки сахара.

– Что ж, – сказала Джози. – В следующий раз буду знать.

– Что ты об этом думаешь? – тихо спросила Алекс.

– О том, что буду готовить ему кофе?

– Нет, о том, что будет следующий раз.

Джози подцепила вилкой большую ягоду.

– Думаю, от мрего мнения здесь мало что зависит, правда?

– Если ты против, я перестану с ним встречаться, – сказала Алекс.

– Он тебе нравится? – спросила Джози, глядя в тарелку.

– Да.

– И ты ему нравишься?

– Думаю, да.

Джози подняла глаза.

– Тогда тебя не должно волновать, что думает кто-то другой.

– Меня волнует, что думаешь ты, – сказала Алекс. – Я не хочу, чтобы ты думала, что стала для меня менее важной из-за него.

– Только веди себя благоразумно, – ответила Джози с легкой улыбкой. – Каждый раз, занимаясь сексом, у тебя равные шансы на то, чтобы забеременеть или нет. Пятьдесят на пятьдесят.

Брови Алекс поползли вверх.

– Ничего себе. Мне казалось, что ты меня не слушала, когда я читала тебе эту лекцию.

Джози растерла пальцем капельку кленового сиропа, упавшую на стол, не отрывая глаз от деревянной поверхности.

– Так ты… это… любишь его?

Казалось, эти слова причиняют ей боль.

– Нет, – быстро сказала Алекс, потому что если ей удастся убедить Джози, то она сможет и себя убедить в том, что ее чувства к Патрику просто страсть и не имеют ничего общего с… с этим. – Прошло всего несколько месяцев.

– Мне кажется, время не имеет значения, – сказала Джози.

Алекс решила, что лучший способ пересечь это минное поле и уберечь и Джози, и саму себя от боли – притвориться, что для нее это не имеет никакого значения, просто мимолетное увлечение, каприз.

– Я бы не поняла, что ко мне пришла любовь, даже если бы она была у меня перед носом, – небрежно бросила она.

– Но все не так, как по телевизору, когда вдруг все складывается идеально. – Голос Джози становился тише, пока не стал только мыслью. – Чаще, когда это происходит, ты тратишь все свое время на мысли о том, что может пойти не так.

Алекс смотрела на нее не в силах пошевелиться.

– О Джози.

– Неважно.

– Я не хотела, чтобы ты…

– Давай поговорим о чем-то другом, хорошо? – Джози заставила себя улыбнуться. – А он неплохо выглядит для своего возраста.

– Он на год младше меня, – заметила Алекс.

– Моя мама встречается с малолетками, – поддразнила Джози и протянула ей тарелку с блинчиками. – Бери, а то остынут.

Алекс взяла тарелку.

– Спасибо, – сказала она, но удержала взгляд Джози немного дольше, чтобы дочь поняла, за что именно она благодарна.

В этот момент на лестнице показался крадущийся на цыпочках Патрик. Спустившись, он повернулся, чтобы показать Алекс что все в порядке.

– Патрик, – позвала она. – Джози напекла нам блинчиков.


Селена знала, что с точки зрения педагогики между мальчиками и девочками нет никакой разницы. Но она также знала, что если спросить любую маму или воспитательницу в детском саду, так сказать, без протокола, они скажут совершенно другое. Этим утром она сидела на скамейке в парке, наблюдая, как Сэм играет в песочнице с другими малышами. Две маленькие девочки делали вид, что пекут куличики из песка и камушков. Мальчик рядом с Сэмом пытался разбить игрушечный грузовик, колотя им о деревянную раму песочницы. «Никакой разницы, – подумала Селена. – Конечно».

Она смотрела, как Сэм отодвинулся от сидящего рядом мальчика и начал повторять действия девочек, насыпая песок в ведерко, чтобы сделать пирог.

Селена улыбнулась, надеясь, что этот небольшой эпизод говорит о том, что, повзрослев, ее сын не будет действовать согласно стереотипам, а займется тем, что ему больше нравится. Можно ли, глядя на ребенка, с уверенностью сказать, кем он вырастет? Иногда, разглядывая Сэма, она видела взрослого мужчину, которым он когда-то станет. Человеческая оболочка, в которой он будет жить, отражалась в его глазах. Но иногда можно разглядеть не только внешность. Станут ли эти маленькие девочки самозабвенными домохозяйками или успешными бизнес-леди? Станет ли этот склонный к разрушению мальчик наркоманом или алкоголиком? Бил ли Питер Хьютон своих ровесников, или топтал жуков, или делал в детстве еще что-то такое, что могло бы предсказать его будущее?

Мальчик в песочнице бросил грузовик и начал копать, по-видимому, пытаясь попасть в Китай. Сэм перестал печь пироги и потянулся к пластмассовому велосипеду, но потерял равновесие и упал, разбив коленку о деревянную раму.

Селена моментально вскочила со своего места, готовая подхватить сына на руки до того, как он разревется. Но Сэм оглянулся на других детей, словно понимая, что на него смотрят. И хотя его маленькое личико покраснело и сморщилось от боли, он не заплакал.

Девочкам проще. Они могут сказать: «Больно» или «Мне плохо», и общество их не отвергнет. Но мальчики так не разговаривают. Они не способны выучить этот язык ни в детстве, ни повзрослев. Селена вспомнила, как прошлым летом Джордан ездил на рыбалку с другом, жена которого только что подала на развод.

– О чем вы разговаривали? – спросила она, когда Джордан вернулся.

– Ни о чем, – ответил Джордан. – Мы ловили рыбу.

Селене это было непонятно – их не было шесть часов. Как можно сидеть рядом с кем-то в тесной лодке столько времени и не поговорить по душам о делах друга, о том, справляется ли он с этой сложной ситуацией, переживает ли о том, как будет жить дальше.

Она посмотрела на Сэма, который теперь завладел грузовиком и возил его по тому месту, которое еще недавно было его собственным пирогом. Селена знала, что все меняется очень быстро. Она представила, как Сэм обнимает ее своими малень кими ручками и целует, как бежит к ней, когда она раскрывает свои объятия. Но рано или поздно он поймет, что его друзья не держатся за мамину руку, когда переходят улицу, что они не пекут пироги и куличики в песочнице, а строят города и роют котлованы. Однажды, лет в десять или даже раньше, Сэм начнет запираться в своей комнате. Будет стесняться ее прикосновений. Будет отвечать сквозь зубы, станет жестким, станет мужчиной.

Возможно, это мы виноваты в том, что мужчины становятся такими. Селена подумала, что сочувствие, как и любая неиспользуемая мышца, просто атрофируется.


Джози сказала маме, что устроилась на лето добровольцем в школе и будет помогать детям из младшей и средней школы занимать-с я математикой. Она рассказывала об Энджи, чьи родители разошлись во время учебного года, и из-за этого он не сдал алгебру. Она описывала Джозефа, больного лейкемией, который не ходил к школу из-за лечения и которому особенно тяжело давались дроби. Каждый день за ужином мама расспрашивала ее о работе, и у нее всякий раз была готова история. Проблема была только в том, что все это было выдумкой. Джозефа и Энджи на самом деле не было, как не было у Джози работы в школе.

Этим утром, как и каждое утро, Джози вышла из дома. Она села на пригородный автобус, поздоровалась с Ритой, водителем, которая работала на этом маршруте все лето. Когда все пассажиры вышли на ближайшей к школе остановке, Джози осталась в автобусе. Она сидела на своем месте до конечной остановки, которая находилась в одной миле на юг от кладбища Шепчущихся сосен.

Ей здесь нравилось. На кладбище она не могла случайно встретить кого-то, с кем не хотела разговаривать. Ей вообще не нужно было разговаривать, если у нее не было настроения. Джози направилась по извивающейся тропинке, которую знала уже настолько хорошо, что с закрытыми глазами могла бы сказать, где будет ухаб, а где тропинка свернет влево. Она знала, что ярко-синий куст гортензии находится на полпути к могиле Мэтта, а в нескольких шагах до нее чувствовался запах жимолости.

Сейчас там уже стоял надгробный камень, цельный кусок белого мрамора с аккуратно выгравированным именем Мэтта. Уже начала расти трава. Джози села на земляной холмик. Он был теплым, словно солнце впиталось в землю и та хранила тепло в ожидании ее прихода. Джози взяла рюкзак, достала бутылку воды, сандвич с арахисовым маслом и пакетик с крекерами.

– Можешь поверить, что через неделю начинается учеба? – Сказала она, обращаясь к Мэтту. Теперь она иногда разговаривала с ним. Не то чтобы она ожидала его ответа, просто ей стало легче, когда она заговорила с ним после стольких месяцев молчания. – Хотя настоящую школу пока не открывают. Сказали, что, может быть, откроют ко Дню благодарения, когда закончат реконструкцию.

Что на самом деле делали в школе, для всех оставалось загадкой. Джози достаточно часто проезжала мимо и знала, что спортзал и библиотеку снесли, так же как и столовую. Она удивлялась, неужели администрация школы настолько наивна, чтобы полагать, будто избавившись от места преступления, они заставят учеников поверить, что ничего не было.

Она когда-то читала, что привидения не обязательно селятся в каком-то определенном месте, они могут преследовать человека. Джози не была поклонницей паранормальных теорий, но в эту она верила. Она знала, что бывают воспоминания, от которых никогда не сможешь ни убежать, ни избавиться. Джози легла, и ее волосы рассыпались по молодой траве. – Тебе нравится, когда я прихожу? – прошептала она. – Или ты прогнал бы меня, если бы мог говорить?

Она не хотела слышать ответа. На самом деле она даже не хотела об этом думать. Поэтому она раскрыла глаза как можно шире и смотрела в небо, пока яркая синева не обожгла глаза.

Лейси стояла в мужском отделе магазина одежды, осторожно трогая рукой колючий твид, темно-синюю шерсть и рубчатый лен пиджаков. Она два часа ехала в Бостон, чтобы купить самую лучшую одежду, в которой Питер сможет пойти на суд. «Брукс Бразерс», «Хьюго Босс», «Кельвин Кляйн», «Эрменеджильдо Зегна». Эти костюмы сшили в Италии, во Франций, в Англии, в Калифорнии. Она посмотрела на ценник, шумно вздохнула и поняла, что ей все равно. Скорее всего она в последний раз покупает одежду своему сыну.

Лейси методично обходила отдел. Она выбрала трусы, сделанные из тончайшего египетского хлопка, упаковку белых маек от Ральфа Лорена, кашемировые носки. Она нашла брюки песочного цвета. Она отодвинула классическую светлую рубашку, потому Питеру всегда не нравилось, если воротник торчит из выреза свитера. Она выбрала темно-синий пиджак по совету Джордана. «Нам нужно одеть его, словно он идет на собеседование в университет», – сказал он.

Она вспомнила, как где-то в одиннадцать лет Питер возненавидел пуговицы. Казалось бы, нет ничего проще, чем обойтись без такого предмета, но большинство брюк застегивалось на пуговицу. Лейси помнила, как ей пришлось объездить все магазины, чтобы найти байковые пижамные брюки на резинке, которые можно было бы носить как повседневные. Не далее, как в прошлом году она видела в школе детей в пижамных брюках и подумала, значит ли это, что Питер стал диктовать моду или просто выпал из общего ритма.

Даже когда Лейси собрала все, что нужно, она продолжала ходить по магазину. Она провела рукой по радуге шелковых платков, которые таяли под ее пальцами, выбирая тот, который подошел бы к цвету глаз Питера. Она перебирала кожаные ремни – черные, коричневые, с заклепками, из крокодиловой кожи – и галстуки с узором в горошек, растительным или в полоску. Она выбрала банный халат, такой мягкий, что Лейси чуть не расплакалась, тапочки из овчины, плавки цвета вишни. Она выбирала товар, пока кипа одежды в ее руках не стала весом с ребенка.

– Давайте я вам помогу, – сказала продавщица, забирая часть покупок и перекладывая их на прилавок. Она начала складывать их одну за другой. – Мне знакомо это ощущение, – сказала она с сочувствующей улыбкой. – Когда мой сын уезжал, мне казалось, что я умру.

Лейси посмотрела на нее. Неужели она не единственная женщина, прошедшая через такой ужас? Неужели, пережив подобное, человек, как эта продавщица, может узнать в толпе таких же, как она, словно существует тайное общество матерей которым дети нанесли смертельные раны?

– Вам кажется, что это навсегда, – сказала женщина – но поверьте мне, когда он приедет на рождественские каникулы или на лето и съест всю еду в доме, вам захочется, чтобы учеба в колледже продолжалась круглый год.

Лицо Лейси застыло.

– Конечно, – сказала она. – Колледж.

– У меня девочка учится в Нью-гемпширском университете, а сын – в Рочестере, – сказала продавщица.

– В Гарвард. Мой сын едет в Гарвард.

Однажды они говорили об этом. Питеру больше нравился факультет информатики в Стафорте, и Лейси шутила, что выбросит проспекты из колледжей на запад от Миссисипи, потому что это слишком далеко.

Государственная тюрьма находится в шести милях на юг, в Конкорде.

– Гарвард, – повторила продавщица. – Он, должно быть, очень умный.

– Да, умный, – подтвердила Лейси и продолжала рассказывать о выдуманном поступлении Питера в колледж, пока ложь не приобрела сладкий вкус, пока она сама в это не поверила.


Как только часы показали три, Джози перевернулась на живот, широко раскинув руки, и прижалась лицом к земле. Казалось, она пытается удержаться за землю, что, по ее мнению, было не так далеко от правды. Она глубоко вдохнула – обычно она не чувствовала никаких запахов кроме травы и почвы, но время от времени, особенно после дождя, она улавливала легкий аромат дезодоранта и шампуня Мэтта, словно Мэтт все еще оставался собой сразу под поверхностью.

Она подобрала пакет, в котором был сандвич, пустую бутылку, сложила все это в рюкзак и направилась по извивающейся тропинке к воротам кладбища. Вход загораживала машина. Только дважды за все лето Джози видела, как подъезжали похоронные процессии, и от этого ей становилось немного дурно. Она зашагала быстрее, надеясь, что успеет уйти и будет уже автобусе, когда начнется служба, и тут поняла, что загораживающая ворота машина – не катафалк, и даже не черная. Это была та же машина, которая стояла возле их дома утром, а рядом, присев на капот и сложив руки на груди, стоял Патрик.

– Что вы здесь делаете? – спросила Джози.

– Я могу задать тебе тот же вопрос.

Она пожала плечами.

– Это свободная страна.

Джози ничего не имела против самого Патрика Дюшарма. Просто рядом с ним она нервничала по многим причинам. Она не могла взглянуть на него, не вспомнив о Том Дне. Но теперь ей некуда было деваться, потому что он стал любовником ее мамы (странно звучит), и в некотором смысле от этого было еще хуже. Влюбившись, мама пребывала на седьмом небе, в то время как Джози тайком ездит на кладбище, чтобы навестить своего парня.

Патрик выпрямился и сделал шаг в ее сторону.

– Твоя мама думает, что ты сейчас по горло занята в школе.

– Это она попросила вас следить за мной? – спросила Джози.

– Мне больше нравится слово «присмотреть», – поправил ее Патрик.

Джози фыркнула. Ей не хотелось показаться глупым подростком, но сдержаться она не могла. Сарказм служил ей силовым полем: как только она его выключит, он сможет заметить, насколько она близка к тому, чтобы расплакаться.

– Твоя мама не знает, что я здесь, – сказал Патрик. – Я хотел с тобой поговорить.

– Я опаздываю на автобус.

– Я отвезу тебя, куда скажешь, – раздраженно сказал он. – Знаешь, на работе я часто хочу повернуть время вспять, чтобы спасти жертву изнасилования до того, как это случится, чтобы оцепить дом прежде, чем туда влезет вор. Я понимаю, что чувствуешь, когда ни твои действия, ни слова не способны ничего исправить. Я знаю, что значит просыпаться среди ночи и бес прерывно прокручивать снова и снова одну и ту же сцену и воспоминания настолько яркие, что кажется, будто переживаешь это событие вновь и вновь. И я готов поспорить, что мы с тобой вспоминаем одно и то же.

Джози сглотнула. Ни разу во время доверительных разговоров с врачами, психиатрами и даже другими ребятами из школы никому так четко не удавалось описать ее чувства. Но она не могла позволить Патрику узнать об этом, не могла признаться в своей слабости, несмотря на то что он все равно поймет, что она чувствует.

– Не надо притворяться, что у нас есть что-то общее, – сказала Джози.

– Но у нас есть общее, – ответил Патрик. – Твоя мама. – Он посмотрел Джози в глаза. – Она мне нравится. Очень. И мне бы хотелось знать, что ты не против.

У Джози сжалось горло. Она попыталась вспомнить, как Мэтт говорил, что она ему нравится, и подумала, услышит ли она это от кого-нибудь еще раз.

– Моя мама – взрослая девочка. Она сама решает, с кем т…

– Не надо, – прервал ее Патрик.

– Что «не надо»?

– Не говори того, о чем потом пожалеешь.

Джози отступила на шаг, ее глаза сверкали.

– Если вы думаете, что, набиваясь ко мне в друзья, выиграете в ее глазах, то вы ошибаетесь. Лучше сделать ставку на цветы и шоколад. Ей на меня плевать.

– Это неправда.

– Вы не так долго с нами общаетесь, чтобы знать это.

– Джози, – сказал Патрик, – она с ума сходит из-за тебя.

Джози показалось, что правда стала у нее поперек горла и ее сложнее озвучить, чем переварить.

– Но не так, как из-за вас. Она счастлива. Она счастлива, а я… я знаю, что должна радоваться за нее…

– А ты здесь, – сказал Патрик, показывая на кладбище. – И тебе одиноко.

Джози кивнула и разрыдалась. Она отвернулась, смутившись, а потом почувствовала, что Патрик обнял ее. Он ничего не говорил, и на какое-то мгновение он ей даже понравился – любое слово, даже сочувственное, заняло бы пространство, куда ей нужно было вылить свою боль. А он просто дал ей возможность выплакаться, пока слезы не высохли, и Джози еще немного постояла, прижавшись к его плечу, и думала: прошла ли буря, или это только начало.

– Я сволочь, – прошептала она. – Я завидую.

– Я думаю, она бы поняла.

Джози отстранилась от него и вытерла глаза.

– Вы расскажете ей, что я прихожу сюда?

– Нет.

Она посмотрела на него снизу вверх удивленно. Она думала, что он станет на мамину сторону.

– Знаешь, ты не права, – сказал Патрик.

– В чем?

– В том, что остаешься одна.

Джози обвела взглядом холм. От ворот могила Мэтта не была видна, но все же она была, как и весь Тот День.

– Призраки не считаются.

Патрик улыбнулся.

– Зато мамы считаются.


Больше всего Льюис ненавидел лязг закрывающейся металлической двери. И то, что через тридцать минут он сможет покинуть тюрьму, мало успокаивало. Главное, что этого не могли сделать заключенные. И то, что одним из этих заключенных был мальчик, которого он учил ездить на велосипеде без тренировочных колес. Мальчик, который в детском саду сделал пресс-папье, до сих пор стоящее на письменном столе Льюиса. Тот самый мальчик, который на его глазах сделал свой первый вдох.

Он понимал, что для Питера его визит станет шоком – столько месяцев он обещал себе, что на этой неделе он наконец наберется мужества, чтобы навестить сына в тюрьме, но всегда появлялась то неотложная работа, то срочная статья. Но когда офицер открыл дверь и провел Питера в комнату посещений, Льюис понял, что недооценивал того, каким шоком для него самого станет свидание с Питером.

Он стал крупнее. Быть может, не выше, но шире – его рубашка плотно облегала плечи, и руки, налившиеся мускулами. Его кожа казалась прозрачной, почти голубой в этом неестественном освещении. Руки Питера непрерывно двигались – то он обнимал себя за плечи, а когда сел, они впились в сиденье стула.

– Ну, – начал Питер, – что тебе известно?

Льюис приготовил шесть или семь вариантов речи, чтобы объяснить, почему так и не смог заставить себя навестить сына раньше, но, увидев Питера, сидящего здесь, смог произнести только два слова:

– Прости меня.

Губы Питера сжались.

– За что? За то, что ты полгода не вспоминал обо мне?

– Мне кажется, – признался Льюис, – что скорее восемнадцать лет.

Питер откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Льюиса. Тот заставил себя выдержать этот взгляд. Сможет ли Питер простить все его грехи, несмотря на то, что сам Льюис сможет сделать то же самое по отношению к нему?

Питер провел ладонью по лицу и потряс головой. А потом начал улыбаться. Льюис расслабился. До этого момента он на самом деле не знал, чего ожидать от Питера. Перед самим собой он мог перечислять какие угодно оправдания и полагать, что его извинения обязательно будут приняты. Он мог напоминать себе, что он здесь отец, он главный – но обо всем этом было сложно помнить, сидя в тюремной комнате свиданий, когда слева сидит женщина, заигрывающая со своим любовником через красную разделительную линию, а справа – мужчина, который беспрестанно матерится.

Улыбка на лице Питера стала жестче, превратилась в насмешку.

– Пошел ты, – выплюнул он. – Зачем ты сюда пришел? Тебе же плевать на меня. Ты же не хочешь просить у меня прощения. Ты просто хочешь услышать, как сам произносишь эти слова. Ты здесь ради себя, а не ради меня.

Голова Льюиса стала тяжелой, словно камень. Он наклонился вперед, его шея больше не могла выдержать такую тяжесть, пока его лоб не коснулся сложенных ладоней.

– Я не могу ничего делать, Питер, – прошептал он. – Я не могу работать, я не могу есть. Я не могу спать. – Он поднял лицо. – Сейчас в колледж приезжают новые студенты. Я смотрю на них из окна – они постоянно показывают пальцами на здания, или гуляют по главной улице, или слушают экскурсовода, который ведет их через внутренний двор, – и думаю, как я мечтал видеть вместо них тебя.

Много лет назад, после рождения Джойи, он написал статью об экспоненциальном росте счастья – когда коэффициент меняется скачкообразно после ключевого события. Он пришел к выводу, что результат изменяется в зависимости не от события, ставшего причиной ощущения счастья, а скорее от состояния, в котором человек пребывал, когда оно случилось. Например, рождение ребенка. Одно дело, если брак счастливый и ребенок желанный, и совершенно другое, если тебе шестнадцать и твоя подружка залетела. Холодная погода – прекрасный вариант для отдыха на горнолыжном курорте, но просто катастрофа для каникул у моря. Богатый человек просияет от радости, заработав доллар во время депрессии, а шеф-повар дорогого ресторана станет есть червяков, попав на необитаемый остров. Отец, который надеялся увидеть своего сына образованным, успешным, независимым, мог бы, при других обстоятельствах, просто радоваться тому, что его ребенок жив и здоров и он все еще может сказать ему, что всегда его любил.

– Знаешь, что сейчас говорят о колледже? – спросил Льюис, немного выпрямившись. – Что плата за обучение слишком завышена.

Его слова удивили Питера.

– Все эти родители отдают более сорока тысяч в год, – сказал Питер, слегка улыбнувшись. – А я здесь, и с толком использую деньги, которые ты заплатил налоговикам.

– Чего еще может желать экономист? – пошутил Льюис, хотя это было не смешно, и никогда не будет. И он понял, что это тоже своего рода счастье: когда ты готов сказать все, что угодно – сделать все, что угодно, – лишь бы твой сын продолжал вот так улыбаться, словно действительно услышал что-то смешное, даже если, произнося каждое слово, тебе кажется, что ты глотаешь битое стекло.


Патрик сидел, закинув ноги на стол прокурора, а Диана Левен просматривала отчеты баллистической экспертизы, готовясь к его показаниям в суде.

– Было два дробовика, которыми ни разу не воспользовались, – объяснял Патрик, и два одинаковых пистолета – «глок-17», – зарегистрированных на имя соседа, живущего через дорогу. Пенсионер, бывший коп.

Диана посмотрела на него поверх бумаг.

– Мило.

– Ага. Ну, ты же знаешь полицейских. Какой смысл прятать оружие в сейф, если нужно, чтобы его можно было быстро достать? Короче, из пистолета «А» стреляли по всей школе – борозды на собранных нами гильзах это подтвердили. Из пистолета «Б» тоже стреляли – это показала баллистическая экспертиза, но мы не обнаружили ни одной пули, выпущенной из его обоймы. Этот пистолет заклинило, и мы нашли его на полу в раздевалке. Хьютон все еще держал в руках пистолет «А», когда его арестовали.

Диана откинулась назад в своем кресле, положив сцепленные в замок пальцы на грудь.

– МакАфи обязательно спросит, зачем Хьютону вообще понадобилось доставать в раздевалке пистолет «Б», если пистолет «А» до этого момента прекрасно работал.

Патрик пожал плечами.

– Возможно, он воспользовался им, чтобы выстрелить Мэтту Ройстону в живот, а потом, когда его заклинило, вернулся к пистолету «А». Или же все намного проще. Поскольку пули от пистолета «Б» так нигде и не обнаружили, можно предположить, что из него и сделали самый первый выстрел. Пуля вполне может оставаться где-то в стекловолоконной изоляции в столовой. Пистолет заклинило, парень взял пистолет «А», а неисправный сунул в карман… а в конце этой бойни он или выбросил его, или случайно уронил.

– Или. Терпеть не могу это слово. Всего три буквы – и море обоснованных сомнений…

Она замолчала, потому что в дверь постучали и в кабинет заглянула секретарша.

– Пришел посетитель, которому назначено на два.

Диана повернулась к Патрику.

– Я готовлю Дрю Джирарда к даче показаний. Может, останетесь?

Патрик пересел на стул у стены, освобождая место напротив прокурора. Парень вошел, тихо постучав.

– Мисс Левен?

Диана обогнула свой стол.

– Дрю. Спасибо, что пришел. – Она жестом указала на Патрика. – Ты помнишь детектива Дюшарма?

Дрю кивнул в его сторону. Патрик отметил про себя его выраженные брюки, его рубашку, его показные манеры. Это был не тот самоуверенный, известный всей школе и в колледже звездный игрок в хоккей, как его описывали ученики, когда Патрик проводил расследование. Но с другой стороны, на глазах Дрю убили его лучшего друга, а самого его ранили в плечо. Тот мир, в котором он был королем, исчез.

– Дрю, – сказала Диана, – ты здесь, потому что ты получил повестку, это означает, что на следующей неделе ты будешь давать показания в суде. Мы дадим тебе знать, когда именно, как только будет известно… но сейчас я бы хотела убедиться, что ты не нервничаешь из-за того, что нужно будет идти в суд. Сегодня мы поговорим о том, какие вопросы тебе зададут, и о самой процедуре дачи показаний. Если у тебя есть какие-то вопросы, мы тоже ответим. Хорошо?

– Да, мэм.

– Патрик наклонился вперед.

– Как плечо?

Дрю повернул лицо в его сторону, подсознательно избегая движения плечом.

– Я до сих пор хожу на разные процедуры, но уже намного лучше. Вот только… – Его голос затих.

– Что еще? – спросила Диана.

– Я пропущу весь хоккейный сезон в этом году.

Диана с Патриком переглянулись, сочувствуя свидетелю.

– Думаешь, ты когда-нибудь сможешь снова играть?

Дрю покраснел.

– Врачи говорят, что нет, но я думаю, они ошибаются. – Он помолчал. – Я перешел в выпускной класс и рассчитывал на спортивную стипендию в колледже.

Наступило неловкое молчание, словно никто не хотел признавать ни храбрость Дрю, ни правду.

– Что ж, Дрю, – сказала Диана. – Когда мы встретимся в суде, сначала я попрошу тебя сказать, как тебя зовут, где ты живешь и был ли ты в тот день в школе.

– Хорошо.

– Давай немножко потренируемся, ладно? Когда ты пришел в школу в то утро, какой предмет был на первом уроке?

Дрю сел немного прямее.

– История Америки.

– А на втором уроке?

– Английский.

– А куда ты пошел после урока английского языка?

– У меня было окно на третьем уроке. Большинство народу во время окон сидят в столовке.

– Туда ты и направился, так?

– Да.

– С тобой был кто-то еще? – продолжала Диана.

– Туда я шел один. Но когда я пришел, то сидел с компанией. – Он посмотрел на Патрика. – С друзьями.

– Сколько времени вы провели в столовой?

– Не знаю, где-то полчаса.

Диана кивнула.

– А что случилось потом?

Дрю опустил глаза на свои брюки, поводил большим пальцем по шву. Патрик заметил, что его рука дрожит.

– Мы все просто, ну, разговаривали… а потом я услышал сильный грохот.

– Ты можешь сказать, откуда исходил звук?

– Нет. Я не понял, что это было.

– Ты что-то видел?

– Нет.

– И что ты сделал, когда услышал этот громкий звук? – спросила Диана.

– Я пошутил, – ответил Дрю. – Я сказал, что школьные обеды взорвались. Что у них наконец-то получились радиоактивные бутерброды.

– После шума ты оставался в столовой?

– Да.

– А потом?

Дрю посмотрел на свои руки.

– Потом был звук, похожий на петарды. И прежде чем кто-нибудь понял, что происходит, в столовую вошел Питер. У него был рюкзак и пистолет в руке. И он начал стрелять.

Диана подняла ладонь.

– Здесь я тебя на секунду прерву, Дрю… Когда ты будешь возле стойки и скажешь это, я попрошу тебя посмотреть на обвиняемого и подтвердить, что это был он, для протокола. Понял?

– Да.

Патрик понял, что он воспринимает это преступление не так как остальные. Он даже не прокручивает в голове леденящее душу видео из столовой, которое просматривал. Он представлял Джози, одну из друзей Дрю, сидящую за длинным столом, как она слышит эти петарды, даже не подозревая, что случится в следующую секунду.

– Давно ли ты знаком с Питером? – спросила Диана.

– Мы оба выросли в Стерлинге. Мы учились в одной школе, можно сказать, всегда.

– Вы были друзьями? Дрю покачал головой.

– Врагами?

– Нет, – сказал он. – Не совсем врагами.

– У вас с ним были проблемы?

Дрю поднял глаза.

– Нет.

– Ты когда-нибудь издевался над ним?

– Нет, мэм, – сказал он.

Патрик почувствовал, как его руки сжались в кулаки. Он знал из показаний сотен детей, что Дрю Джирард заталкивал Питера в шкафчики, ставил ему подножки, когда тот спускался по лестнице, плевал ему в волосы бумажными шариками, Это, конечно, не оправдывало того, что сделал Питер… но тем не менее. Один ребенок гниет в тюрьме, десять – в могилах, десятки в больнице или лечатся дома, сотни таких, как Джози, которые до сих пор не могут говорить об этом дне без слез, родители, как Алекс, которые доверили Диане вершить правосудие от их имени. А этот маленький сопляк нагло врет.

Диана оторвалась от своих заметок и посмотрела на Дрю.

– То есть, если тебя под присягой спросят, издевался ли ты над Питером, что ты скажешь?

Дрю поднял на нее глаза, и его самоуверенность угасла достаточно, чтобы Патрик увидел: он до смерти боится, что им известно больше, чем ему говорят. Диана посмотрела на Патрика и бросила ручку на стол. Ему этого приглашения было достаточно. Он мгновенно поднялся с места, его рука схватила Дрю Джирарда за горло.

– Послушай, маленький ублюдок, – сказал Патрик, – не шути. Нам известно, как ты поступал с Питером Хьютоном Нам известно, что ты сидел прямо посредине. Что десять человек погибли, у восемнадцати никогда не будет той жизни, о которой они мечтали, и еще столько семей в этом городе, которые навсегда останутся с этим горем, что я даже не могу сосчитать. Я не знаю, какую игру ты затеял. То ли хочешь прикинуться мальчиком из церковного хора, чтобы защитить свою репутацию, то ли просто боишься говорить правду. Но поверь мне, если ты встанешь за Свидетельскую стойку и будешь врать о том, как вел себя в прошлом, я постараюсь, чтобы ты загремел в тюрьму за препятствование правосудию.

Он отпустил Дрю и повернулся, глядя в окно кабинета Дианы. У него не было полномочий арестовывать Дрю ни на каких основаниях, даже если парень действительно даст ложные показания, тем более отправлять его в тюрьму, но Дрю этого не знает. Возможно, достаточно его просто напугать, чтобы он начал вести себя по-человечески. Глубоко вздохнув, Патрик наклонился, поднял ручку, которую уронила Диана, и протянул ей.

– Давай я повторю вопрос, Дрю, – спокойно продолжила она. – Ты когда-нибудь издевался над Питером Хьютоном?

Дрю посмотрел на Патрика и сглотнул. А потом открыл рот и заговорил.


– Это лазанья гриль, – объявила Алекс, когда Патрик и Джози откусили по первому кусочку. – Ну, как вам?

– Не знала, что лазанью можно готовить на гриле, – медленно проговорила Джози. Она начала отковыривать лапшу от сыра, словно снимала скальп.

– Как именно готовится это блюдо? – спросил Патрик протягивая руку за кувшином с водой и наполняя свой стакан.

– Это была обычная лазанья. Но потом что-то пролилост в духовке, и повалил дым… Я хотела начать все заново но потом подумала, что это просто добавит блюду пикантности, привкус дымка. – Она посмотрела на них невинным взглядом Оригинально, да? Я просмотрела все кулинарные книги, Джози и, насколько мне известно, такого еще никто не придумал.

– Еще бы, – сказал Патрик, кашляя в салфетку.

– Мне действительно нравится готовить, – продолжала Алекс. – Я люблю выбрать рецепт, а потом импровизировать и смотреть, что получится.

– Рецепты в чем-то напоминают законы, – ответил Патрик. – Лучше соблюдать их, если не хочешь совершить преступление…

– Я не голодна, – вдруг сказала Джози. Она оттолкнула от себя тарелку и побежала наверх.

– Завтра начинается суд, – сказала Алекс, объяснив ее поведение. Она побежала за Джози, даже не извинившись, потому что знала: Патрик поймет. Джози громко хлопнула дверью и включила музыку, стучаться не имело смысла. Алекс повернула дверную ручку и вошла. Подойдя к стереосистеме, она выключила звук.

Джози лежала на кровати лицом вниз, накрыв голову подушкой. Когда Алекс присела рядом на матрац, она не пошевелилась.

– Хочешь поговорить? – спросила Алекс.

– Нет, – ответила Джози приглушенным голосом.

Алекс наклонилась и сдернула подушку.

– А ты попытайся.

– Просто… Господи, мама… что со мной не так? Словно для всех остальных мир снова завертелся, а я никак не могу сесть на карусель. Даже вы, ведь вы должны только и думать, что об этом суде, но нет. Вы сидите здесь, смеетесь, улыбаетесь, словно можете выбросить из головы то, что уже случилось и что еще случится. А я не могу перестать думать об этом хотя бы на секунду. – Джози подняла на Алекс полные слез глаза. – Для всех жизнь продолжается. Для всех, кроме меня.

Алекс положила руку Джози на плечо и погладила. Она вспомнила, как ее восхищал сам факт физического существования Джози сразу после ее рождения – что ей непостижимым образом, из ничего, удалось сотворить это крошечное, теплое, пищащее создание без единого изъяна. Она часами лежала на кровати, положив Джози рядом с собой, трогала кожу своего ребенка, крошечные жемчужины ее пальчиков на ногах, пульсирующий родничок.

– Когда-то, – сказала Алекс, – когда я еще работала государственным защитником, в нашем офисе на День независимости устроили праздник для всех работников и их семей. Я взяла тебя, хотя тебе было всего около трех лет. Потом устроили фейерверк, и я на минутку отвлеклась, а когда обернулась, тебя уже не было. Я начала кричать, и кто-то тебя заметил – ты лежала на дне бассейна.

Джози поднялась, увлеченная никогда прежде не слышанной историей.

– Я нырнула в воду, вытащила тебя, сделала искусственное дыхание рот в рот, и ты закашлялась. Я не могла ни слова сказать, так испугалась. Но ты рассердилась и начала бить меня. Сказала, что искала русалок, а я тебе помешала.

Положив подбородок на колени, Джози слегка улыбнулась.

– Правда?

Алекс кивнула.

– Я сказала, чтобы в следующий раз ты обязательно брала меня с собой.

– И был следующий раз?

– Это ты мне скажи. – Она помолчала. – Не обязательно падать в воду, чтобы почувствовать, что тонешь, правда?

Джози покачала головой, из глаз полились слезы. Она пододвинулась, устраиваясь в маминых объятиях.


Патрик понимал, что это его погубит. Второй раз в жизни он настолько сблизился с женщиной и ее ребенком, что забыл о том, что на самом деле он не часть этой семьи. Он обвел взглядом стол, обломки кошмарного ужина, приготовленного Алекс, и начал убирать нетронутые тарелки.

Лазанья гриль потемневшим кирпичом остывала на блюде. Он сложил посуду в раковину и включил горячую воду, затем взял мочалку и начал тереть.

– О господи, – сказала Алекс за его спиной. – Ты действительно идеальный мужчина.

Патрик обернулся, его руки все еще были в мыле.

– До идеала еще далеко. – Он потянулся за кухонным полотенцем. – Джози…

– С ней все в порядке. Все будет хорошо. Или, по крайней мере, мы будем повторять эти слова, пока они не станут правдой.

– Мне очень жаль, Алекс.

– А кому не жаль? – Она села верхом на стул и опустила подбородок на спинку. –Язавтра иду на суд.

– Ничего другого я и не ожидал.

– Ты вправду думаешь, что МакАфи может добиться для него оправдательного договора?

Патрик аккуратно положил полотенце рядом с раковиной, подошел к Алекс и присел на корточки перед ее стулом.

– Алекс, – сказал он, – этот мальчик пришел в школу с тщательно продуманным планом боя. Он начал с парковочной площадки – взорвал там бомбу, чтобы отвлечь внимание. Он обошел школу и у парадного входа выстрелил в ребенка на ступеньках. Он направился в столовую, стрелял в кучу детей, убил некоторых из них, а затем сел и съел порцию хлопьев с молоком, прежде чем продолжить эту бойню. Я не понимаю, как, при всех имеющихся уликах, можно снять обвинения.

Алекс смотрела на него.

– Скажи мне кое-что… почему Джози повезло?

– Потому что она выжила.

– Нет, я имею в виду, почему она выжила? Она была и в столовой, и в раздевалке. Она видела, как вокруг нее умирают люди. Почему Питер не застрелил ее?

– Я не знаю. Постоянно случаются вещи мне непонятные. Некоторые из них, такие как эти выстрелы. А некоторые… – он накрыл ладонь Алекс, крепко вцепившуюся в спинку стула, своей, – совсем другие.

Алекс подняла на него глаза, и Патрик опять вспомнил: то, что он нашел ее, что он с ней, – это как первый крокус найденный в снегу. Просто, когда уже начинает казаться, что зима никогда не кончится, эта неожиданная красота застает тебя врасплох. И если не отрывать от него глаз, если долго смотреть на него, то непостижимым образом снег вокруг него начинает таять.

– Если я задам тебе один вопрос, ты скажешь мне правду? – спросила Алекс.

Патрик кивнул.

– Моя лазанья не совсем удалась, правда?

Он улыбнулся ей сквозь перекладины стула.

– Лучше тебе не становиться домохозяйкой, – сказал он.


Посреди ночи, так и не сумев уснуть, Джози выскользнула из дома и легла на лужайке перед домом. Она смотрела в небо, которое к этому времени суток казалось таким низким, что она чувствовала, как звезды покалывают ее лицо. На улице, без смыкающихся вокруг нее стен комнаты, она почти поверила, что проблемы ее ничтожны в сравнении с великим замыслом Вселенной.

Завтра Питера Хьютона будут судить за убийство десятерых человек. Одна только мысль об этом – о том последнем убийстве – вызывала у Джози дурноту. Она не могла присутствовать на процессе, как ей того хотелось, потому что ее имя указано в списке свидетелей, а значит, она будет изолирована как свидетель, другими словами, абсолютно ничего не узнает.

Джози глубоко вздохнула и вспомнила один урок истории в средней школе, где им рассказывали, что какой-то народ – кажется, эскимосы – верили, что звезды – это дырки в небе сквозь которые умершие люди могут подглядывать за нами. Это должно было бы успокаивать, но у Джози это всегда немного вызывало страх, поскольку это означало, что за ней следят.

Это также напомнило ей тупой анекдот о человеке, который шел мимо больницы для душевнобольных, окруженной высоким забором, и услышал, как пациенты выкрикивают: «Десять! Десять! Десять!» Он заглянул в дырку в заборе, пытаясь узнать что там происходит, и тут… ему ткнули палкой в глаз, а голоса начали кричать: «Одиннадцать! Одиннадцать! Одиннадцать!»

Этот анекдот ей рассказал Мэтт.

Возможно, она даже смеялась.

Вот только эскимосы не рассказывают о том, что людям по ту сторону нужно постараться, чтобы увидеть нас. В то время как мы можем видеть их в любой момент. Нужно только закрыть глаза.


Утром, когда ее сына должны были судить за убийство, Лейси достала из шкафа черную юбку, черную блузку и черные чулки. Она оделась, словно собиралась на похороны, но возможно, это было не очень далеко от истины. Она порвала три пары чулок, потому что ее руки дрожали, и в конце концов решила пойти без них. К вечеру туфли натрут волдыри, но Лейси подумала, что так будет даже лучше. Тогда она, наверное, сосредоточится на боли, которая будет иметь более благовидную причину.

Она не знала, где был Льюис, собирается ли он идти сегодня на суд. Они и не разговаривали нормально с тех пор, как она приехала за ним на кладбище и он начал ночевать в комнате Джойи. Никто из них не заходил в комнату Питера.

Но сегодня утром она заставила себя свернуть в коридоре не направо, а налево и открыть дверь в комнату Питера. После визита полиции она навела видимость порядка, говоря себе, что не хочет, чтобы Питер вернулся домой, где все перевернуто вверх дном. В комнате повсюду зияли дыры: письменный стол казался голым без компьютера, книжные полки наполовину пусты. Она подошла к одной из них и взяла книгу. «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Питер читал ее, готовясь к уроку литературы, когда его арестовали. Она подумала, будет ли у него возможность дочитать ее.

У Дориана Грея был потрет, который старел и становился страшнее, в то время как сам Дориан оставался молодым человеком с невинным лицом. Может быть, у спокойной, сдержанной матери, которая собирается давать показания в пользу своего сына, где-то тоже есть портрет – убитый чувством вины, искаженный от боли. Может быть, женщине на той картине можно плакать и кричать, дать волю чувствам, схватить своего сына за плечи и сказать: «Что же ты наделал?»

Она замерла, услышав, как кто-то открывает дверь. На пороге стоял Льюис, одетый в костюм, в котором посещал конференции и выпускные церемонии в колледже. Он держал в руках синий шелковый галстук и молчал.

Лейси взяла галстук из рук Льюиса и обошла его. Она надела галстук ему на шею, аккуратно подтянула узел и опустила воротник. Как только она закончила, Льюис взял ее за руку и не отпустил.

В такие моменты, когда понимаешь, что, уже потеряв одного ребенка, теперь теряешь второго, слова не нужны. Все еще держа Лейси за руку, он вывел ее из комнаты Питера и закрыл за ними дверь.


В шесть утра Джордан тихонько спустился вниз, чтобы просмотреть свои записи, которые он готовил к судебному процессу, и обнаружил стол, накрытый для одного: миска, ложка и коробка с шоколадными хлопьями, которые всегда заряжали Джордана энергией перед боем. Селена, должно быть, вставала посреди ночи, чтобы это приготовить, потому спать они ложились вместе. Он сел, насыпал побольше хлопьев, потом подошел к холодильнику за молоком.

На пакете с молоком была записка: «Удачи».

Едва Джордан вернулся за стол, как зазвонил телефон. Он схватил трубку – Селена с малышом еще спали.

– Алло?

– Папа?

– Томас, – сказал он. – Почему ты не спишь в такую рань?

– Ну, вообще-то я еще не ложился.

Джордан улыбнулся.

– Да, хотел бы я снова быть молодым и учиться в колледже.

– Короче, я звоню, чтобы пожелать тебе удачи. Ведь это все начинается сегодня, да?

Он посмотрел на миску с хлопьями и вдруг вспомнил о записи камеры слежения в столовой Стерлинг Хай: Питер сидит точно так же и ест хлопья, а вокруг лежат мертвые ученики.

– Да, – подтвердил он. – Сегодня.


Охранник открыл дверь камеры Питера и передал ему стопку сложенной одежды.

– Сегодня бал, Золушка.

Питер подождал, пока он выйдет. Он знал, что все это купила для него мама, она даже оставила этикетки, чтобы он видел – это не из шкафа Джойи. Одежда была как у выпускника частной школы. Так одеваются зрители игры в поло, хотя сам он на таких матчах никогда не был.

Питер снял спортивный костюм, надел трусы, носки. Сел на койку и натянул брюки, оказавшиеся немного тесными в талии. Запутался в пуговицах рубашки и застегнул заново. Он не умел повязывать галстук, поэтому свернул его и сунул в карман, чтобы потом попросить Джордана помочь.

В камере не было зеркала, но Питер представил, насколько обычно он сейчас выглядит. Если выдернуть его из камеры и забросить на улицы Нью-Йорка или на трибуны футбольного стадиона, никто не обратил бы на него внимания, не подозревая, кто скрывается под этой мытой шерстью и египетским хлопком. Другими словами, после всего этого ничего не изменилось.

Он уже собирался выйти из камеры, когда вспомнил, что ему не принесли бронежилет, как перед предъявлением обвинения. Вероятно, причиной стало не то, что его теперь меньше ненавидели. Скорее всего это случилось по недосмотру. Он уже собирался спросить об этом охранника, но потом закрыл рот.

Возможно, впервые в жизни Питеру повезло.


Часть вторая | Девятнадцать минут | * * *