home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЕНЕТИКА


Биосоциальные механизмы и факторы

наивысшей интеллектуальной активности

Содержание

TOC \t "Стиль1;1;Стиль2;2;Стиль3;3" Часть первая. ГЕНИАЛЬНОСТЬ……………………………………………………………………………………………………………………………… PAGEREF Toc9146732 \h 9 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330032000000

1. Поставленная задача и определение гениальности……………………………………………………………………………………………….. PAGEREF Toc9146733 \h 9 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330033000000

2. Многообразие характера гениальности……………………………………………………………………………………………………………….. PAGEREF Toc9146734 \h 11 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330034000000

3. Загадка появления гения……………………………………………………………………………………………………………………………………….. PAGEREF Toc9146735 \h 12 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330035000000

4. Частота появления потенциальных, развившихся и реализовавшихся гениев……………………………………………………. PAGEREF Toc9146736 \h 14 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330036000000

5. Общественный спрос……………………………………………………………………………………………………………………………………………. PAGEREF Toc9146737 \h 15 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330037000000

6. Общественная ценность реализовавшегося гения………………………………………………………………………………………………. PAGEREF Toc9146738 \h 19 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330038000000

7. Информационный и социальные кризисы как факторы, повышающие значение гениальности и исключительной одаренности…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… PAGEREF Toc9146739 \h 20 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700330039000000

Часть вторая. ВОСПИТАНИЕ И РАЗВИТИЕ………………………………………………………………………………………………………… PAGEREF Toc9146740 \h 23 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340030000000

1. Решающая роль детско-подростковых условий развития в определении ценностных критериев, установок, целеустремленности и самомобилизации…………………………………………………………………………………………………………………………………………………….. PAGEREF Toc9146741 \h 23 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340031000000

2. Значение детского и подросткового периода в ранней стимуляции творческих дарований……………………………. PAGEREF Toc9146742 \h 25 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340032000000

3. Импрессинги, избирательная восприимчивость и эмоциональные факторы…………………………………………………… PAGEREF Toc9146743 \h 29 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340033000000

4. К генетике интеллекта……………………………………………………………………………………………………………………………………………. PAGEREF Toc9146744 \h 30 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340034000000

4.1. Близнецовые исследования……………………………………………………………………………………………………………………………. PAGEREF Toc9146745 \h 31 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340035000000

4.2. Генотип и среда……………………………………………………………………………………………………………………………………………… PAGEREF Toc9146746 \h 32 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340036000000

5. Принцип неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества…………………………………………………………. PAGEREF Toc9146747 \h 33 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340037000000

Часть третья. НЕКОТОРЫЕ НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ФАКТОРЫ, СТИМУЛИРУЮЩИЕ УМСТВЕННУЮ АКТИВНОСТЬ PAGEREF Toc9146748 \h 34 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340038000000

1. Введение в проблему……………………………………………………………………………………………………………………………………………. PAGEREF Toc9146749 \h 34 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700340039000000

2. Гиперурикемическая (подагрическая) стимуляция умственной активности……………………………………………………. PAGEREF Toc9146750 \h 36 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700350030000000

2.1. Исходные положения и психологическая характеристика подагрических гениев………………………………………. PAGEREF Toc9146751 \h 36 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700350031000000

2.2. Принципы отбора материала………………………………………………………………………………………………………………………… PAGEREF Toc9146752 \h 37 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700350032000000

2.3. Список основных литературных источников и краткие комментарии к ним……………………………………………… PAGEREF Toc9146753 \h 39 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700350033000000

2.4. Патографии выдающихся подагриков и кратчайшие очерки значения этих личностей…………………………….. PAGEREF Toc9146754 \h 44 08D0C9EA79F9BACE118C8200AA004BA90B02000000080000000C0000005F0054006F00630039003100340036003700350034000000

Гиперурикемически-циклотимические гении…………………………….

Мартин Лютер (1483-1546)

Карл Линней (1707-1778)

Роберт Клайв (1725-1774)

Витторио Альфиери (1749–1803)

Уильям Питт Старший (1708-1778)

Иоганн Вольфганг Гете (1749-1832)

Артур Шопенгауэр (1788-1860)

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) Чарльз Дарвин (1809-1882)

Чарльз Диккенс (1812-1870)

Рудольф Дизель (1858-1913)

Синдром Марфана.

Синдром Морриса.

Андрогены. Синдром Марфана.

Авраам Линкольн (1809-1865)

Ганс Христиан Андерсен (1805-1875)

Шарль де Голль (1890-1970)

Корней Иванович Чуковский (1882-1969)

Георгий Васильевич Никольский (1910–1977)

Синдром Морриса и Жанна Д'Арк.

Андрогены.

«Династическая гениальность»

Гениальные и высокоталантливые роды, созданные наследственными механизмами, социальной преемственностью и брачным подбором

Султаны-османы

Династия Медичи

Династия Бэконов и Сесилей-Берли

Вильгельм Оранский Молчаливый и его потомки

Фридрих Вильгельм, «Великий курфюрст» (1620–1688)

Вильгельм Оранский III (1650-1702)

Фридрих Вильгельм I, «Потсдамский фюрер» (1688–1740)

Фридрих Великий Прусский II (1712-1786)

Несколько замечаний о генетике одаренности,

бездарности и болезней монархов Европы

Династия Бернулли

Династия Питтов-Стенхоп

Династия Фейербахов (1775-1880)

Династия Толстых-Пушкиных

Петр Яковлевич Чаадаев (1793–1856)

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837)

Александр Иванович Одоевский (1802-1839)

Владимир Федорович Одоевский (1803–1869)

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805-1827)

Федор Иванович Тютчев (1803-1873)

Алексей Константинович Толстой (1817–1875)

Лев Николаевич Толстой (1828-1910)

Некоторые гениальные или высокоталантливые семьи с

нерасшифрованными механизмами могучего творческого стимула или дарования

Гигантолобые и высоколобые гении.

Историческая портретная галерея………………………………………….

Заключение.

Итоги и перспективы

Алфавитный перечень великих деятелей истории и культуры,

обладавших гиперурикемическим (подагрическим) фактором…….

Анализ возникающих возражений и некоторые итоги………………..

Циклотимические гении и таланты………………………………………………

Гипоманиакальность («гипертимность»)……………………………………

Патографии

Марк Випсаний Агриппа (63-12 г. до н.э.)

Септимий Север (146-211)

Папа Григорий Великий (540-604)

Пипин Короткий (714-768)

Генрих II Плантагенет (1133-1189)

Иоанн Безземельный Плантагенет (1167-1216)

Генрих VII (1269/74-1313), император Священной Римской империи

Хубилай-Хан (1215-1295)

Улугбек (1393-1449)

Король Карл V Валуа Мудрый (1337-1380)

Галеаццо Висконти (1347-1402)

Петрарка (1304-1374)

Людовик XI (1425-1483)

Христофор Колумб (1451 –1506)

Иван Иванович Молодой (1458-1490),

его отец Иван III Васильевич (1440-1505),

сводный брат Василий Иванович (1479-1533)

и племянник Иван IV Васильевич Грозный (1530-1584)

Борис Годунов (1551-1605)

Кристиан Злой (1481-1559)

Мартин Лютер (1483-1546)

Фридрих 111 Мудрый (1463-1525), курфюрст Саксонский

Эразм Роттердамский (1480-1536)

Иоганн Кальвин (1509-1564)

Император Карл V (1500-1558)

Филипп II (1527-1598)

Александр Фарнезе Пармский (1545-1592)

Генрих VII Тюдор, граф Ричмонд (1456-1509)

Генрих VIII Тюдор (1491-1546)

Кардинал Уолси (1471-1530)

Томас Мор (1478-1535)

Генрих IV Бурбон (1553-1610)

Герцоги Гизы

Фрэнсис Уолсингем (1536-1590)

Альбрехт Валленштейн (1583-1634)

Леннарт Торстенсон (1603–1651)

Оливер Кромвель (1599-1658)

Джон Мильтон (1608-1674)

Кардинал Джулио Мазарини (1602-1661)

ЛюдовикXIV (1638-1715)

Жан Батист Кольбер (1619-1683)

Маршал Тюренн (1611–1675)

Конде Великий (1621-1686)

Уильям Темпль (1628-1699)

Ян Собеский (1629-1696)

Петр I (1674-1725)

Карл XII (1682-1718)

Август Сильный (1670-1733)

Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650-1709)

Роберт Уолпол (1676-1745)

Лорд Честерфилд (1694-1773)

Джон Весли (1703-1791)

Гораций Уолпол (1717-1797)

Мориц, маршал Саксонский (1696-1750)

Английская аристократия ХУ111-Х1Х веков

Герман Бургав (1668-1738)

Джон Рей (1627-1705)

Уильям Куллен (1710-1790)

Джон Хантер (1728-1793)

Эдуард Гиббон (1737-1794)

Сидней Смит (1771-1845)

Вальтер Севедж Ландор (1775-1864)

Джеймс Рассел Лоуэлл (1819-1891)

Томас Беддес (1760-1808)

Ричард Гоу (1726-1799)

Бенджамин Франклин (1706-1790)

Александр Гамильтон (1755-1804)

Интеллигенция Германии ХУ111-Х1Х веков

Людвиг ван Бетховен (1770-1827)

Иоганн Яков Берцелиус (1779-1849)

Генрих фон Штейн (1757-1831)

Луи Александр Бертье ( 1753-1815)

Жан Батист Бернадот (1764-1844)

Алексей Петрович Ермолов (1777-1861)

Джордж Каннинг (1770-1827)

Генри Джон Темпл, лорд Пальмерстон (1784-1865)

Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804-1881)

Отто Бисмарк (1815-1898)

Император Вильгельм I (1797-1888)

Торквато Тассо (1544-1595)

Джонатан Свифт (1667-1745)

Уильям Коупер (1731-1800)

Гебхард Лебрехт Блюхер (1742-1819)

Клод Анри де Лувруа Сен-Симон (1760-1825)

Роберт Стюарт Кестльри (1769-1822)

Сэмюэл Тейлор Колридж (1772-1834)

Франц Грильпарцер (1791-1872)

Огюст Конт (1798-1837)

Жерар де Нерваль (1808-1855)

Николай Васильевич Гоголь (1809–1852)

Роберт Шуман (1810-1856)

оберт Майер (1814-1878)

Джон Рёскин (1819-1900)

Конрад Фердинанд Мейер (1825-1898)

Глеб Иванович Успенский (1840-1902)

Николай Васильевич Успенский (1837-1889)

Дмитрий Иванович Писарев (1840-1868)

Людвиг Больцман (1844-1906)

Винсент Ван Гог (1853-1890)

Эмиль Беринг (1854-1917)

Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888)

Зигмунд Фрейд (1856-1932)

Теодор Рузвельт (1858-1919)

Гуго Вольф (1860-1903)

Пауль Друде (1863-1906)

Пауль Эренфест (1880-1933)

Уинстон Черчилль (1874-1964)

Вирджиния Вулф (1882-1941)

Джордж Паттон (1885-1945)

Джемс Форрестол (1892-1949)

Эрнест Хемингуэй (1899-1961)

Часть первая. ГЕНИАЛЬНОСТЬ

1. Поставленная задача и определение гениальности

Во введении больше всего нуждаются те книги, содержание которых не может быть раскрыто их названием.

«Механизмы и факторы наивысшей интеллектуальной активности»… (гениальности). Да существуют ли такие вообще? Кто их видел? Кто описал? Кто их доказал? Да и что такое гениальность? Существует ли вообще гени­альность как некое особое качество?

Всякое обращение к теме гениальности и роли гениев в истории и культуре почти автоматически вызывает в памяти знакомые ярлыки и штам­пы: «гений и толпа», «вождь и массы»…

Биологические механизмы гениальности… Возникает еще больше со­мнений: гениальность немыслима без социума, следовательно, само понятие «механизм гениальности» вызывает тут же привычный ярлык: «биологизаторство»… Сомнениям и замечаниям подобного рода нет конца.

Но для того, чтобы избежать этих ассоциаций, чтобы доказать сущест­вование любого из открытых нами механизмов гениальности или необычай­ной интеллектуальной активности, необходимо показать, что каждый из них встречается у гениальных людей гораздо чаще, чем среди всего населения. Нужна, следовательно, статистика, а не просто справка, что такой-то гений обладал такой-то особенностью. Нужно показать, что данный механизм не случайно, а каузально, то есть причинно, связан с огромным творческим подъемом и размахом деятельности.

Нужно доказать, что каждая данная личность действовала не просто из-за занятого ею в силу родовитости или богатства места, а проявляла доста­точно высокую личную инициативу и играла свою историческую роль имен­но как личность.

Поскольку очень часто речь идет об исторических событиях, в кото­рых первое, последнее и решающее слово принадлежит совокупности соци­альных факторов, нужно показать, какой отпечаток наложили на исход дея­ний именно личностные свойства рассматриваемого деятеля.

Появление любого гения, результаты любых его действий очень легко объяснить совокупностью внешних факторов, оставив очень мало места след­ствиям его внутренних свойств. Поэтому возникает необходимость доказать, что именно они-то, эти внутренние свойства, и играли важную или решаю­щую роль в ходе событий.

Нельзя ограничиться каким-либо одним историческим периодом, од­ной страной. Может возникнуть подозрение, что автор, перебрав множество стран и эпох, остановился на той единственной или тех немногих, которые подтверждают его произвольно выдвинутое положение. Единственный выход это написать нечто вроде той всеобщей истории, на фоне которой во все эпохи, во всех странах, по крайней мере европейских, действовали рассматриваемые нами гении. Основное место мы уделяли доказательствам наличия выдающихся личностей той или иной из выявленных нами биологических, врожденных и по большей частью наследственных особенностей.

Дадим сразу несколько общих положений, которые затем будут аргументированы.

Изучение биографий и патографий гениев всех времен и народов приводит к неумолимому выводу:гениями рождаются. Однако только ничтожно малая доля народившихся потенциальных гениев – в гениев развивается. И подлинных, несомненных гениев лишь ничтожная доля реализуется. Как кажет далее рассмотрение механизмов гениальности, зарождение потенциального гения является прежде всего – проблемой биологической, даже генетической. Развитие гения – проблема биосоциальная. Реализация гения – проблема социобиологическая.

На первый взгляд, сказанное приводит к пессимистическим выводам. Если потенциальная гениальность отсутствует – делать нечего, великого не выйдет. Но есть и оборотная сторона медали, заключающаяся в том, что не генетические, а биосоциальные и социобиологические тормоза приводят к тому, что реализуется лишь один гений из десятка тысяч потенциальных.

Если признать гениями только тех, кто почти единогласно признан и в Европе и в Северной Америке, то общее число гениев за все время существования нашей цивилизации едва ли превысит 400–500. Примерно к таким цифрам приводит отбор знаменитостей, которым уделено максимальное место в энциклопедиях разных стран Европы и США, если из числа этих знаменитостей вычесть тех, кто попал в историю из-за знатности или по другим случайным заслугам.

Всегда остается спорным отграничивание гениев от талантов, и это понятно. Но еще большие трудности возникают при определении самого понятия «гений». Мы начнем с тех определений слова «гений», которые дают различные мыслители прошлого, и закончим выпиской определения слова «гений» из Большой Советской Энциклопедии.

По Бюффону, гениальность заключается в необычайной мере выдержке.

Вордсворт определил гениальность как «акт обогащения интеллектуального мира каким-то новым элементом».

Гете утверждал, что исходной и завершающей особенностью гения являются любовь к истине и стремление к ней.

По Шопенгауэру, «сутью гения является способность видеть общее в частном» и беспрестанно влекущее вперед изучение фактов, чувство подлинно важного.

По Эмерсону, особенностью гения является «вера в собственную мысль, в то, что важное для вас и вашего сердца важно и для всего человечества».

По Карлейлю, гениальность – это прежде всего необычайная способность преодолевать трудности.

По Рамон-и-Кахалю, «это способность в период созревания идеи к полному игнорированию всего, не относящегося к поднятой проблеме», и доходящая до транса способность к концентрации.

По В.Оствальду, это – самостоятельность мышления, затем способ­ность наблюдать факты и извлекать из них правильные выводы.

Е.Люка: «Если оценивать продуктивность объективно, а именно, как превращение налично существующего в ценность, как превращение времен­ного в вечное, то гениальность идентична наивысшей продуктивности, а ге­ний – продуктивен непрерывно, потому что именно творчество является его сущностью, именно превращение слова в дело». Этот вывод Е.Люка подтвер­ждает прямыми примерами: «Бетховен чувствовал себя беспредельно могу­чим, даже умирая. Гете был продуктивен и в повседневных беседах. Бах оста­вил труды, которые уже по своему объему представляются непостижимыми. И это определение распространяется на все, что нам непосредственно, поми­мо всякой теории, представляется гениальным».

По Оксфордскому словарю, гений – это «природная интеллектуаль­ная сила необычайно высокого типа, исключительная способность к творче­ству, требующему выражения, оригинального мышления, изобретения или открытия».

В третьем издании БСЭ (1971) в статье «Гениальность» не содержится какого-либо перечня гениев, но гениальность определяется как «наивысшая степень проявления творческих сил человека». «Термин «гениальность» упот­ребляется как для обозначения способности человека к творчеству, так и для оценки результатов его деятельности, предполагая врожденную способность к Продуктивной деятельности в той или иной области. Гений, в отличие от та­ланта, представляет собой не просто высшую степень одаренности, а связан с созданием качественно новых творений. Деятельность гения реализуется в определенном историческом контексте жизни человеческого общества, из которого гений черпает материал для своего творчества».

Во всех определениях наиболее важной, как четко разграничивающей гения от таланта, является констатация того, что можно выразить формулой «Гений делает то, что должен, талант – то, что может». Формула эта под­разумевает подвластность гения той задаче, которую ставит перед ним его внутренняя сущность. Формула эта подразумевает роковую обреченность ге­ния, его безысходность в подчинении своему творчеству, неизбежность на­пряжения им всех своих сил для достижения поставленной цели, для реше­ния определенной задачи.

Эта формула объединяет Александра Македонского, вопреки бунтам своих измученных солдат устремляющегося на восток и юг от Инда, который он перешел, победив царя Кира; Наполеона, идущего на Москву; Моцарта, накануне дня смерти проигрывающего Реквием, который, как он думает, оз­начает его конец; Бетховена, написавшего большую часть из всех своих вели­чайших творений, будучи глухим; Микеланджело, ответившего на упрек, что на гробницах Медичи скульптуры не похожи на самих герцогов: «Кто будет знать через тысячу лет, как выглядели герцоги?»… Эта формула объединяет Эврипида, Софокла, Эсхила, чьи произведения живут спустя тысячелетия… И множество других гениальных людей, которые становились фанатиками сво­его творчества, объединяет именно эта формула.

Если бы у Моцарта, Бетховена, Шопена не было одержимости, фанта­стической целеустремленности, то они, при всех своих способностях, будучи «вундеркиндами», ими бы и остались. Но Бетховен написал в своем завеща­нии, что он не может уйти из жизни, не свершив всего, к чему предназначен. И все они действовали, сознавая что-то вроде внутреннего призыва, отлитого великим Гете в одну фразу: «И если в тебе нет этого – умри, но стань! – то ты лишь скорбный гость на мрачной земле».

«Из тысячи мыслей, перерабатывающихся в уме писателя, должна быть одна – избранная мысль, а из тысячи мест, куда она может быть поме­щена, она должна найти только одно, именно подходящее ей место». (Л.Н.Толстой)

Но для создания этой единственной мысли из тысячи, для отыскания единственного подходящего ей места, требуется, помимо очень высокого ин­теллекта, его напряженнейшая активность, стремление к совершенству, тре­буется поддерживающий социальный спрос, может быть лишь прозреваемый социальный заказ и стимул, требуется огромное напряжение воли, целеуст­ремленность. Бесчисленные факторы, неисчислимые тормоза приводят к то­му, что в итоге развивается и реализуется один потенциальный гений из де­сятка тысяч.

Забегая вперед, мы должны предупредить, что основной вывод нашего труда – это существование гигантских резервных возможностей, гигантских по­тенций «нормального» человеческого мозга. Потенций, которые нуждаются в развитии, волевой стимуляции и возможностях реализации для того, чтобы тво­рить очень талантливые и даже гениальные дела.

Не только не отрицая важность социальных факторов, но даже кон­кретизируя, какие из них, как и когда играют главенствующую роль, мы пы­таемся доказать важность специальной и организованной системы раннего отбора и развития потенциально высоких талантов и гениев.

2. Многообразие характера гениальности

Характерологически гении неисчерпаемо многообразны и зачастую представляют собой совершенно противоположные типы личностей. Не­сколько примеров.

Г.Дэви, получив дворянство и женившись на богатой вдове, начал ру­ководствоваться ценностными критериями высшего общества, а свою науч­ную работу свел к решению чисто прикладных задач (впрочем, достаточно важных).

М.Фарадей в 40 лет, после своего эпохального открытия явления электромагнитной индукции, устояв против соблазна уйти в промышленность ради крупных заработков, довольствуется пятью фунтами стерлингов в неде­лю и остается лабораторным исследователем, занимаясь чистой наукой.

Уильям Томсон (лорд Кельвин) обладает поразительной творческой энергией, и даже на смертном одре продолжает работать над завершением последней научной статьи. Он стал президентом Королевского общества, пэ­ром Англии, его состояние к смерти оценивалось в 162 тысячи фунтов стер­лингов, но он непрестанно работал. Его творческая деятельность не прекра­щалась никогда, он работал всегда – даже окруженный детьми, в гостях…

Существует особый вид практической, абсолютно реалистической, чуждой абстрактности гениальности, которая идет нога в ногу с потребностя­ми времени, не уходя от них вперед.

Дельбрюк (1936) приводит характерный ответ Кромвеля: «Я могу вам сказать, чего я не хочу, но никак не могу сказать, чего я хочу, потому что я это буду знать только тогда, когда это станет необходимым».

Но основной особенностью гения действительно всегда оказывается способность к неимоверному труду, абсолютная одержимость и стремление к абсолютному совершенству.

Изложение мыслей Гогена (И.Стоун): «Напряженная работа, чтобы согласовать шесть основных цветов, глубочайшая сосредоточенность, тонкий расчет, умение решить тысячу вопросов в какие-нибудь полчаса – да тут не­обходим самый здоровый ум! И притом абсолютно трезвый… Когда я пишу солнце, я хочу, чтобы зрители почувствовали, что оно вращается с ужасаю­щей быстротой, излучает свет и жаркие волны колоссальной мощи! Когда я нишу поле пшеницы, я хочу, чтобы люди ощутили, как каждый атом в ее ко­лосьях стремится наружу, хочет дать новый побег, раскрыться. Когда я пишу яблоко, мне нужно, чтобы зритель почувствовал, как под его кожурой бродит и стучится сок, как из его сердцевины хочет вырваться и найти себе почву семя».

А.Хок (НосkА., 1960) приводит по этому вопросу столько данных, что мы можем привести лишь наугад выхваченные иллюстрации.

Флобер, чтобы изучить окружение, в котором жила Саламбо, проделал небезопасную в те времена поездку в Триполи и Карфаген.

Бальзак тратил половину гонорара на исправление корректур (как, впрочем, и Л.Толстой).

Специалист по Гейне написал, что ему никогда не приходилось ви­деть рукописей с такой массой исправлений, как «Атта Троль» в Берлинской Академии. Гейне вообще постоянно переделывал каждую строчку.

Лаплас однажды обнаружил, что всякий раз, когда он начинал фразу словом «Очевидно», оказывалось, что за этим словом скрывался проделанный им предварительно многочасовой упорный труд.

Известно, что сильнейшие физики и математики тратили месяцы тру­да, чтобы разобраться в действиях, которые нужно было произвести для по­следовательного вывода тех восьми–десяти формул, которые Эйнштейн обо­значал словами «отсюда следует…».

Иными словами, основной особенностью гения действительно оказы­вается способность к неимоверному труду, абсолютная одержимость и стрем­ление к абсолютному совершенству.

Может возникнуть сомнение – а как же «легкомысленный гений»? Откуда же этот титул – «гуляка праздный» – у Моцарта? Надо признать, что при ближайшем рассмотрении оказалось: Моцарт в действительности при необычайно раннем начале творчества был этим творчеством одержим. Но он творил непрерывно и беспрестанно, всегда и везде, и во время прогулок, и в частых длительных поездках.

3. Загадка появления гения

Нет ли внутреннего противоречия в ожидании повышения частоты появления гениев? Если за всю историю человечества было всего около 400 гениев, то как же можно рассчитывать на такое чудо, как их дополнительное появление, или в 10–100 раз более частое появление замечательных талантов? Закономерный вопрос.

Поэтому сразу же необходимо сказать, что существуют две гигантские пропасти и лежат они на одной и той же тропе. Во-первых, пропасть между гениями (и замечательными талантами) потенциальными, рождающимися и – гениями развивающимися. Во-вторых, не менее глубокая пропасть между гениями развившимися и – гениями реализовавшимися.

Что касается частоты появления (рождения) гениев, то рассмотрим одну простую выкладку. Подобно тому, как нет ни малейшего основания считать одну расу или нацию превосходящей другие расы или нации в отно­шении наследственной одаренности, нет никаких оснований считать, что ка­кие-либо нации в прошлом, в Древние или в Средние века превосходили нынешние в плане той же наследственной одаренности.

Приходится обратить внимание на то, что гении и замечательные та­ланты почти всегда появлялись вспышками, группами, но именно в те пе­риоды, когда им предоставлялись оптимальные возможности развития и реа­лизации. Одной из таких оптимальных эпох был век знаменитого полководца Кимона и историка Фукидида – «Золотой век» Афин эпохи Перикла. У Перикла за столом собирались гении мирового ранга: Анаксагор, Зенон, Протагор, Софокл, Сократ, Платон, Фидий – почти все они были коренными гражданами Афин, свободное население которых едва ли превышало 100 000 человек. Бертран Рассел в «Истории западной философии» указывает, что в Афинах в период расцвета, около 430 г. до н.э., насчитывалось около 230 000 человек населения, включая рабов, а окружающая территория сельской Атти­ки, вероятно, имела значительно меньшее число обитателей.

Если принять во внимание, что творчество музыкальных гениев Древ­ней Греции не дошло до нас, и что гении естественнонаучные, математиче­ские и технические не могли ни развиться, ни реализоваться, поскольку по­читались только полководцы, политики, ораторы, драматурги, философы и скульпторы, то ясно, что и в ту эпоху в Афинах могла развиться и реализо­ваться едва ли десятая доля свободнорожденных потенциальных гениев. В Афинах вовсе не собирались величайшие умы эллинского мира. Афинское гражданство давалось нелегко, только уроженцы города и дети от брака афи­нянина с афинянкой получали это гражданство, дети от брака афинянина с неафинянкой не считались гражданами Афин. Гении «круга Перикла» сфор­мировались на месте, в результате социальной преемственности, общения друг с другом, благодаря тому, что понимание и «спрос» их творчество встре­чало не только в кругу ценителей, но и со стороны народа.

Никакие генетические данные не позволяют появиться даже мысли о том, что афиняне наследственно превосходили окружающие их тогда или со­временные народы. Секрет «вспышки гениальности» целиком и полностью заключался именно в стимулирующей среде. Но если такая «вспышка» про­изошла однажды, следовательно, она воспроизводима! Более того, сегодня вспышки гениев давали бы в десятки раз большее число имен, поскольку в сотни раз расширился спектр дарований, которые требуются современному обществу.

Имеется немало других примеров, когда весьма малочисленная про­слойка, имеющая, однако, возможности развития и реализации своих дарова­ний, а зачастую так или иначе узурпировавшая эти максимальные возможно­сти, выделяла по сравнению с другими прослойками очень много исключи­тельно одаренных людей. Так произошло в Англии в эпоху Елизаветы, когда быстро выделилось множество талантливейших людей, начиная с династии Сесилей-Берли и Бэконов, кончая Дрейком, Ралеем, Уолсингемом, Марлоу и Шекспиром. Так было во Франции в период энциклопедистов, революции и наполеоновских войн.

Эпоха Ренессанса стала временем массового устремления к культуре, знаниям, искусству. Эта была эпоха массового спроса на живопись не только со стороны меценатов, но и со стороны «толпы», народного зрителя. Во множестве мастерских одаренные ученики, соревнуясь, обсуждая, критикуя, учась, создавали ту «микроноосферу», ту циркуляцию идей, ту «критическую массу», при которой начинается цепная реакция творчества. Просто невоз­можно дать сколько-нибудь обоснованное представление о численности тех слоев населения, из которых выходили художники, поэты, мыслители, вы­дающиеся папы римские и кондотьеры. Это была эпоха гигантских социаль­ных перемен, взламывания барьеров, преодоления средневекового уклада…

Но в истории, вероятно, трудно найти какую-либо эпоху взламывания кастовых, классовых и иных ограничений, которая не сопровождалась бы по­явлением множества талантливейших людей в самых разных областях. Хотя, конечно, и в промежутках между такими освобождающими пути развития и реализации социальными сдвигами, то тут, то там возникают «микро­ноосферы с критическими массами».

Карл Великий специально рассылал людей во все концы своей импе­рии, чтобы они выискивали даровитых юношей. Результат – «Каролингское возрождение».

В Царскосельский лицей отобрали способных мальчиков, дали им возможность развиваться с хорошими видами на последующую реализацию – и возникло то, что мы называем теперь «эффект лицея».

Термин «дворянский период русской литературы» давно вошел в офи­циальное употребление. Но прослеживая судьбу деятелей этого периода, мы видим, что почти все они были, что называется, если не с детства, то с юности «знакомы домами». Как это определяло цели, ценности, направленность усилий, можно только с трудом представить, несмотря на все работы пушки­нистов и других историков литературы. Необычайно высокая частота замеча­тельных талантов и гениев в тех немногих родах, представители которых и создали этот период, объясняется, разумеется, прежде всего тем, что у членов этих родов, как правило, были очень хорошие возможности для самореализа­ции.

Может быть, преждевременно и нецелесообразно вводить термин вро­де «эпоха купеческого меценатства», но, пожалуй, трудно себе представить развитие русской живописи, скульптуры, музыки и театра без Алексеева (Станиславского), без Третьякова, Щукина, Морозова, без Абрамцевского кружка (вокруг Мамонтова в Абрамцево собираются Врубель, Серов, Васне­цов, Шаляпин, Чехов, Левитан). А ведь эти «купцы-меценаты» зачастую бы­ли соседями, были тоже «знакомы домами».

Необычайно отдаточной оказалась прослойка высшей русской интел­лигенции, образовавшая самостимулирующийся, «знакомый домами» коллек­тив, из которого вышло множество ярчайших представителей русской культу­ры и науки: вышел Блок и Белый, вышли династии Ляпуновых и Бекетовых, вышли Струве и Крыловы… Никто не усомнится в том, что одной лишь на­следственности было бы совершенно недостаточно – требовалась наиблаго­приятнейшая социальная преемственность.

Ждут еще своего историка старомосковские и петербургские гимназии и реальные училища с их совершенно неравномерными и наверняка не слу­чайными сгустками талантов в решительно всех областях культуры.

Притягиваются друг к другу и создают «критическую массу» в своей «микроноосфере» прерафаэлиты и барбизонцы, «одесская школа» русской литературы и витебский кружок художников… Примеров можно приводить множество.

4. Частота появления потенциальных, развившихся и реализовавшихся гениев

Итак, можно быть уверенным в том, что частота зарождения потенци­альных гениев и замечательных талантов почти одинакова у всех народностей и народов. Частота зарождения, исходя из реализации в исторически обозри­мые периоды (в оптимально развивающихся прослойках) определяется циф­рой порядка 1:1000. Частота потенциальных гениев, развившихся настолько, чтобы так или иначе обратить на себя внимание в качестве потенциальных талантов, вероятно, исчисляется цифрами порядка 1:100 000. Частота же ге­ниев, реализовавшихся до уровня признания их творений и деяний гениаль­ными, вероятно, даже в век почти поголовного среднего и очень часто выс­шего образования, исчисляется цифрой 1:10 000 000, что предполагает нали­чие в середине XX века приблизительно сотни гениев на миллиард жителей цивилизованных и не страдающих от всеподавляющей нужды стран.

Порядок исходных величин определяется историческими прецедента­ми: частотой появления подлинных гениев в Афинах эпохи Перикла; в век Елизаветы – в ориентированных на военно-политическую инициативу ари­стократических родах Англии; в ориентированных на литературно-поэтическое творчество родах русской аристократии и т.д. Естественно, мы не утверждаем, что человечество в третьей четверти XX века действительно располагает целой сотней признанных реализовавшихся гениев. Мы не мо­жем доказать с цифрами в руках, сколько конкретно родившихся в наше вре­мя гениев успешно преодолевает обе пропасти, лежащие у них на пути. Веро­ятно, хотя мы и не настаиваем, из тысячи потенциальных гениев 999 гасится именно из-за недоразвития, а из 1000 развившихся 999 гасится на этапе реа­лизации. Для нас существенны приблизительные порядки потерь. Для нас существенно, что даже небольшая страна, например, с 5 миллионами жите­лей, но добившаяся развития и реализации 10% своих потенциальных гениев и талантов, за полвека опередит в своем движении любую другую, пусть даже в 100 раз более многочисленную страну, которая сохранит в силе существую­щие барьеры, препятствующие полному развитию и реализации своих потен­циально выдающихся людей.

Но как часто потенциальный гений оказывается нереализовавшимся! Как часто он лишен даже малейшей возможности воплотить свое творчество в нечто осязаемое! В одном из рассказов Марка Твена некто, попавший в загробный мир, просит показать ему величайшего полководца всех времен и народов. В показанном ему человеке он узнает сапожника, жившего на улице по соседству от него и умершего недавно. Но все правильно – сапожник действительно был бы величайшим полководцем,был бы военным гением, но ему не довелось командовать даже ротой… А великие победители мировой истории были, «по гамбургскому счету», по сравнению с этим сапожником, лишь более или менее способными, но отнюдь не величайшими.

5. Общественный спрос

Насколько мощными бывают социальные преграды, рассказывает, на­пример, Андикс (АпdixН.,1974): в XIX веке австрийскому правительству предлагали свои замечательные изобретения многие выдающиеся инженеры. Все эти изобретения не были пущены в дело – ни автомобиль с электромаг­нитным зажиганием и четырехтактным двигателем, сконструированный Зиг­фридом Маркусом (проехавший по улицам Вены 15 км), ни первая швейная машина, ни печатная машинка (сделанная, правда, не из металла, а из дере­ва), ни велосипед, ни подводная лодка, ни пароходный винт, испытанный в Триесте.

Достаточно вспомнить далекие от житейских успехов биографии тех людей, которым принадлежали эти изобретения: Вильгельма Бауэра, изобре­тателя подводной лодки, О.Лилиенталя – изобретателя самолета, К.Драйса – изобретателя велосипеда, И.Расселя (пароходный винт), Ф.Рейса (телефон), И.Мадершпергера (швейная машинка), П.Миттергофера (пишущая машин-, ка), Р.Тревитика (локомотив), З.Маркуса. Все они не были ни безвольными мечтателями, спотыкавшимися при первых жизненных трудностях, ни пара­ноиками, оторванными от мира. Наоборот, личностно они были необычайно работоспособными, настойчивыми людьми, энергичными, достаточно прони­цательными и изворотливыми не только при преодолении технических труд­ностей, но и при претворении своих идей в «работающее» изобретение. И тем не менее терпели неудачу за неудачей.

Автомобиль Маркуса был запрещен венской полицией, так как езда на нем «производила много шума». Впоследствии специалисты по истории техники с большим трудом докопались до некогда существовавшего изобре­тения, на десятилетия опередившего появление автомашин Форда и Бенца, и показавшегося бы просто легендарным, если бы в Венском музее техники не сохранилась подлинная первая автомашина…

То же самое с подводной лодкой: официальной датой ее рождения считается 1888 год, а ее изобретателем – Александр Густав Цеде, хотя первая подводная лодка была изобретена Вильгельмом Бауэром и испытана в 1853 году…

Но пожалуй, разительнее всего история ружья, заряжаемого не через дуло, а посредством затвора. В Австрии очередной «высококомпетентный гофкригсрат» отклонил изобретение, потому что вооруженные таким ружьем солдаты «слишком быстро бы расстреливали патроны». Впрочем, отвергнутое ружье приняла на вооружение Пруссия, и австрийской армии, наглядно убе­дившейся в превосходстве прусских ружей, но не сделавшей никаких выво­дов, пришлось расплачиваться в 1866 году.

Гении всегда и везде были и есть – но Вена ценила гениев музыкаль­ных, а технические гении и изобретатели не ценились. В результате (в итоге очень сложных процессов) Вена стала музыкальной столицей мира, но Авст­рия оказалась технически отсталой страной. Чудеса германской и англо­американской промышленности второй половины XIX и начала XX веков объясняются созданием массы общедоступных технических училищ, неуто­мимым, настойчивым спросом на изобретения, высокой престижностью ин­женерных разработок и, соответственно, высоким социальным статусом изо­бретателей.

Может показаться совершенно невероятным, что из-за глупости «экспертов» могущественная австрийская монархия была легко и быстро по­беждена, и вынуждена была уступить руководство всей Германией – Прус­сии. Но глупцы зачастую оказываются экспертами и вершителями судеб не совсем случайно, а вполне социально закономерно.

Личностный фактор и механизмы социального подъема срабатывают и более злые шутки. В критический для России год Первой мировой войны ее премьером оказался Штюрмер, просто знаменитый своей глупостью и старче­ским маразмом. Как?

Будучи губернатором Ярославля, Штюрмер привлек к себе внимание Александра III, Плеве и Святейшего Синода всеподданнейшими отчетами и памятными записками, которые заставили говорить о Штюрмере, как о вы­дающемся администраторе, знатоке истории, мыслителе. А все эти отчеты и памятные записки составлял за Штюрмера приват-доцент Ярославского Де­мидовского лицея Гурлянд, которого Штюрмер, перебравшись в Петербург, перетащил с собой. В премьеры же Штюрмер попал по рекомендации и дея­тельной поддержке Г.Распутина, которого должным образом уважал, а может быть и уважил (после Распутина осталось хорошее состояние, по крайней ме­ре в 300 тыс. руб.).

В сложившихся условиях царскую Россию не смогли спасти ни гений Витте, Макарова и Брусилова, ни монархизм Достоевского («имя Белого Ца­ря должно быть превыше ханов и эмиров, превыше Индийской императри­цы, превыше даже калифова имени. Вот какое убеждение надо чтобы утвер­дилось»), ни решительность Столыпина, ни энергия флотоводца Колчака.

Что мог поделать командующий фронтом Брусилов, взявший сотни тысяч пленных в своем потрясшем мир разгроме Австрии, если командующий другим фронтом, генерал Эверт, вопреки всем планам и договоренностям в наступление не пошел, не желая, как он выразился, "работать на Брусилова". Фронт Куропаткина тоже не двинулся, и немцы смогли перебросить войска во фланг Брусилову…

Еще один пример из истории. Незадолго до отплытия Великой Армады к берегам Англии умер опытнейший флотоводец Испании маркиз де Санта-Крус. На его место Филипп II властно назначил командующим эскадр знатнейшего герцога – Медина-Сидониа, решительно ничего в морских делах не понимавшего.

Герцог писал Филиппу II: «Будем надеяться, что нам в нашем прав деле поможет Бог, потому что ни на что иное нам надеяться нечего». Когда Медина-Сидониа вернулся в Испанию с остатками Великой Армады, Филипп II встретил его простыми словами: «Я посылал Вас бороться с англичанами, а не с грозами и бурями».

Можно полагать, что и Санта-Крусу не удалось бы победить Англию. Но, вероятно, он бы хоть прорвался на соединение с армией Александр Фарнезе, и тогда восставшим Нидерландам пришел бы конец, и север Европы еще долго оставался бы под испанским ярмом. Атлантика еще долго считалась бы Испанским морем, американское золото и серебро беспрепятственно текли бы в Испанию. Но уже на следующий год после гибели Великой Армады очередному конвою пришлось в страхе перед английскими корсар ми переждать благоприятный сезон в испано-американских гаванях, а когда бури прогнали англичан, то эти же бури пустили на дно большую часть страстно ожидаемых в Испании сокровищ. В результате у мировой империи оказались дырявые карманы. Это – лишь один из примеров того, как сказывается на истории восхождение на вершину социальной пирамиды «не того» человека…

Примеров, когда исход исторических событий и процессов определялся появлением у «кнопки» гения или тупицы, в последующем изложении будет предостаточно.

Мы не случайно пополнили наше введение описанием немногих, но достаточно ярких примеров «тотальной» глупости или бессилия. Нам представляется целесообразным не только, пользуясь методом контрастов, подчеркнуть социальное значение личностного фактора. Необходимо отдать себе полный отчет в том, что за каждым неверным, неполноценным решение крупного вопроса или проблемы, за каждым отсутствующим, либо отложенным решением срочной дилеммы стоит конкретная личность. Более того, совершённая глупость или совершённая ошибка указывает не столько на то, что человек, эту глупость совершивший, занимает не свое место, сколько на то, что где-то существует «недоразвившийся» или "недореализовавшийся" талант, гений, решительный человек, «человек дела», которому не дано было выправить положение, причем в силу ли закона Паркинсона, либо на основании принципа Питера… Но чаще всего ошибки и просчеты происходят потому, что у рычага, «у кнопки» оказываются некомпетентные личности, поднявшиеся по лестнице социального отбора.

Продемонстрируем один из совсем немногих позитивных примеров того, что означает «общественный спрос», на что способно общество, осоз­навшее необходимость перемен в том, что касается развития и реализации одаренной и талантливой молодежи.

Практичные янки ответили на полеты советских спутников не только развитием своей космической индустрии, но и программой «Merit» – тем, что «поставили на конвейер» отыскание (посредством разрабатываемых в те­чение 70 лет тестов!) и максимальное развитие 35 000 одареннейших старше­классников (ежегодный отбор!), ассигнуя около полутора миллиардов долла­ров (также ежегодно!) на помощь и этим одаренным детям персонально, и тем колледжам, в которых эти дети получают высшее образование. Американцы тратят, по существу, совершенно неисчислимые (впрочем, с лихвой окупающиеся) суммы на быстрое выдвижение одаренных молодых людей по всем направлениям и иерархиям, соответствующим их дарованиям.

Напомним, что одно из принципиальных отличий тестирующих мето­дов от экзаменационных заключается в том, что тесты почти целиком ориен­тированы на сообразительность, в то время как экзамены проверяют объем того, что удалось запомнить (довольно часто – только на кратчайший срок). Вероятно, большинство людей с высшим образованием были и будут наибо­лее знающими ко времени окончания института или сдачи государственных экзаменов. После этого, забыв большую часть того, что они знали, они со­храняют в памяти только то, что необходимо в ходе их постоянной работы, и (может быть, к счастью) вузовские знания вытесняются новыми, постоянно нужными для практической деятельности.

Таким образом, система образования, нацеленная преимущественно на постоянную тренировку памяти, не так уж сильно отличается по этому признаку от системы классического образования, при которой необходимо было запомнить пару древних языков. Более того, она не так уж сильно от­личается в этой акцентировке и тренировке памяти от старо-китайской сис­темы образования и экзаменов, которая давала возможность запомнившему большой объем текстов занять, соответственно сданному объему текста, тот или иной пост чиновника и даже мандарина, а в случае сдачи очень трудных экзаменов – даже мандарина высокого ранга. Конечно, помимо тренировки памяти, современная система образования дает возможность ученику выбрать себе любимое занятие, найти то, к чему он наиболее способен, но главным все же остается усвоение материала.

Тесты нацелены меньше всего на память. Знания как таковые, сло­варный запас, знание математических формул и теорем почти никакой роли не играют. К примеру, тестируемому на бланке теста даются фразы с пропус­ком одного слова, и из 4-5 приведенных тут же, на бланке слов нужно вы­брать то, которое точнее всего подходит к фразе, придает ей наибольшее со­держание.

При тестировании математических способностей на предлагаемом бланке имеются все формулы, необходимые для решения задачи. Тестируе­мому вовсе не надо держать их в голове (как на экзамене), но он должен со­образить, как имеющуюся формулу использовать. Несомненно, и это посто­янно подчеркивалось подавляющим большинством исследователей, тесты из­меряют не генотипический, а фенотипический уровень способностей, уро­вень их развития. В силу этого, например. Американское общество генетики человека большинством 96% против 4% решительно высказалось против по­пыток методами тестирования устанавливать генетическое превосходство од­ной группы людей над другой или другими, в соответствии, кстати, с Эдин­бургским генетическим манифестом 1939 года.

Дж.Сталнакер (J.Stalnaker.М.,1969) прямо пишет: «Власть, распознаю­щая талант и развивающая его до стадии продуктивности, качественно и ко­личественно имеет наивысшие шансы выиграть гонку». В конкурсах про­граммы «Merit» участвуют 15 000 школ, в которых занимается 85% обучаю­щихся в средних учебных заведениях США. Тестируется ежегодно около 600 000 старшеклассников, из которых как раз и отбираются те 35 000, кото­рым обеспечивается «зеленая улица» для получения высшего образования и занятия достойных мест в системе науки, техники и управления.

Разумеется «деловому миру» приходится основательно потесниться, чтобы дать в своих рядах место этим талантам, в количестве примерно около 30 000 ежегодно вливающихся в «высшее общество» США: приходится отре­шаться от былой замкнутости и кастовости.

По своему значению программа «Merit» в некоторой мере эквивалент­на той системе резко прогрессирующего подоходного обложения налогами, которую в 1932 г. ввел Ф.Рузвельт, лишив капиталистов возможности произ­вольно распоряжаться своими доходами и вынудив их, по существу, обращать часть доходов на необлагаемые налогами пожертвования в пользу науки, ис­кусства, либо на умеренное расширение числа рабочих мест, или, наконец, на усовершенствование производства. Это налоговое законодательство, не­смотря на все лазейки, привело, например, к такому анекдотическому факту, что знаменитый чикагский убийца Аль Капоне, выехав за пределы своей «юрисдикции» в другой штат, попал на 10 лет в тюрьму вовсе не за свои убийства, а за сокрытие доходов от налогового обложения.

Как бы то ни было, это законодательство Ф.Рузвельта очень способст­вовало выходу США из экономического кризиса 1930–1939 годов. Будущее покажет, что программа «Мерит» принесет Америке, сможет ли она спасти ее от новых кризисов, но перестройка общественного сознания, в любом случае, вдет.

По сообщению журнала «Ма1иге» (1977,270,№5637), в Китайской На­родной республике, пережившей «культурную революцию», вновь за посту­пающими в институты непосредственно из школы забронировано 30% мест, вновь введены конкурсные экзамены, старая профессура полностью восста­новлена в правах, и, следовательно, эта страна тоже переходит, хоть частич­но, на мобилизацию наиболее знающих. Что, впрочем, не тождественно из­влечению их из общей массы наиболее одаренных.

О.Дункан (Dипсап О. В. ,1968) утверждает: «Ввиду слабой связи между общим коэффициентом интеллекта (Щ) и социальным классом, в США, по-видимому, одной из самых конструктивных функций измерения способно­стей при помощи теста интеллекта является то, что оно служит как бы свое­образной силой, подбрасывающей многих людей к достижениям, поднимая их на существенное расстояние от их прирожденного социального класса. Коэффициент интеллекта в обществе, ориентированном на достижения, яв­ляется важнейшей мерой, предупреждающей затвердение классов в касты». Подходя к проблеме с точки зрения борьбы между социалистической и капиталистической системами, можно отметить и нельзя недооценить то, что с помощью раннего тестирования капиталистические прослойки многих западных стран (и Японии) научились извлекать и рано втягивать в свою среду почти все одаренное из любых классов. Конечно, на показателях тестов сильно сказываются начитанность, интеллектуальные навыки, привычка к решению задач вообще, развитие мышления. Повторим – тесты измеряют не генотип, а фенотип, оставляя «за бортом» потомство очень обездоленных классов и национальных меньшинств, а также и тех, чьему умственному раз­витию в детстве не уделялось достаточного внимания. Однако тесты, вероят­но, «экстрагируют» даровитых юных людей не менее чем из половины стар­шеклассников школ США и устраняют с их последующего пути почти все препятствия как для развития, так и для реализации индивидуального даро­вания.

Значение именно ранних воздействий, развивающих интеллект, ясно из работы Бергинса (ВеrginsA,1971), который показывает, что 20% будущего интеллекта приобретается к концу 1-го года жизни, 50% – к 4-м годам, 80% – к 8 годам, 92% – до 13 лет. Очевидно, что уже в этом возрасте может быть достигнута высокая предсказуемость «потолка» будущих достижений.

Чрезвычайно существенно, что это происходит достаточно рано (вероятно, будет происходить еще раньше), потому что, например, практика присуждения Нобелевских премий показала: основоположное открытие, предшествующее награждаемому, обычно приходится на 25–30-летний воз­раст. В работе А.Местель (MestelА., 1967) показано, что Нобелевские лауреаты по естественным наукам за 1901–1962 гг. сделали свое открытие, впоследст­вии удостоенное Нобелевской премии, в среднем возрасте 37 лет, и этот воз­раст почти не менялся от десятилетия к десятилетию.

В ходе изучения прогностической ценности тестов интеллекта выяс­нилась и подтвердилась чрезвычайно важная истина: начиная с коэффициен­та интеллекта 110–120, т. е. при отсутствии выраженных дефектов в наборе основных способностей индивида, последующая отдача в форме любых дос­тижений не очень-то сильно коррелирует с дальнейшим возрастанием коэф­фициента интеллекта. На первый план выступает неулавливаемая сущест­вующими тестами характерологическая особенность – способность ко все более и более полному увлечению своим делом. Эта способность не столь уж редко – беззаветная, абсолютная, вытесняющая или отодвигающая подальше прочие интересы, любые побочные занятия, «хобби». Она заставляет фанати­чески-концентрированно, неотступно заниматься избранным делом, будь то конструирование какого-то аппарата, усовершенствование существующего прибора или метода, создание картины, литературного или музыкального произведения. Конечно, эта полная самомобилизация может вылиться в под­линное творчество только тогда, когда она базируется на соответствующем арсенале дарований, профессиональных знаний, умений, навыков. Но если она к этому арсеналу не добавляется, если отсутствует безграничная увлечен­ность, заставляющая работать на дело даже подсознание, то и очень высокий коэффициент интеллекта не приведет к большим достижениям. Иными сло­вами, с некоторого порога решающее значение приобретает не уровень изме­римых дарований, а способность или готовность максимально мобилизовать имеющееся, достаточная для продуктивного творчества целеустремленность.

Но во всех случаях гений – это прежде всего экстремальное напряже­ние индивидуально свойственных дарований, это величайший, непрекра­щающийся труд на века, вопреки непризнанию, безразличию, презрению, нищете…

Гениям свойственна способность к экстремальной самомобилизации, исключительной творческой целеустремленности, которая у многих, вероятно по коэффициенту интеллекта не менее одаренных, расходуется на добывание мелких благ, карьерных достижений, престижа, почестей, денег, удовлетворе­ния инстинкта господства, или она просто распыляется на бесчисленные трудности и соблазны, которыми жизнь всегда была достаточно богата.

6. Общественная ценность реализовавшегося гения

Хотя продукция большинства гениев не поддается рыночной оценке, история человечества показывает, что деятельность любого из них чрезвы­чайно высоко поднимала если не научный, технический, военный или эко­номический потенциал страны, то уж во всяком случае ее престиж и авторитет.

Но может быть гений не так уж нужен? Много ли подлинных гениев понадобилось Японии, чтобы за 30–40 лет промчаться из средневековья в науку и культуру XX века? Китазато, адмирал Того, еще 10–20 имен…

Нужны ли гении (кроме политических) для того, чтобы бывшим ко­лониальным странам подняться до уровня передовых: ликвидировать голод, нищету, перенаселенность? «Не так уж много», – вероятно, думают многие. Но ведь это только потому, что не надо прокладывать новые пути в науке и технике, медицине, сельском хозяйстве. А если требуется не только перени­мать готовенькое, импортировать и копировать, всегда отставая на десяток лет? Если надо участвовать в общем прорыве в незнаемое и незнакомое? Что делать с информационным кризисом, когда легче вновь открыть затерянное здание, нежели его самому отыскать в море уже существующей информации? Можно ли в эпоху стремительного развития получать технику из вторых рук? Что делать с междисциплинарными исследованиями? С белыми пятнами, ко­торые расположены на стыке даже не двух, а нескольких научных дисцип­лин? Что делать со все усложняющейся техникой? С конфликтующими идеями? Мы убеждены, что все эти проблемы решаются лишь одним путем – ран­ним поиском подлинных потенциальных талантов и гениев. Изучение законов Появления гениев, изучение их внутренних свойств оказываются, актуальными и даже необходимыми!

Мы не можем в тоннах пищевых продуктов или в звонкой монете. Оценить, что дали миру Моцарт, Бетховен, Шекспир или Пушкин. Невоз­можно оценить в каких-то материальных единицах то, что дали гениальные Композиторы, драматурги, поэты. Невозможно оценить и вклад крупного, Эпохального изобретателя, будь то Фултон или Дизель.

Впрочем, когда начинают считать, то оказывается, что своими откры­тиями Луи Пастор, например, компенсировал Франции убытки, понесенные в результате военного разгрома 1870–1871 годов. Эти убытки (помимо потерь убитыми и ранеными) исчисляются в 10–15 миллиардов франков (только контрибуция составила 5 миллиардов). При жизни Дизеля число работающих двигателей внутреннего сгорания исчислялось тысячами. Но вклад его в тех­нику исчисляется суммой в несколько десятков миллиардов долларов.

Всегда можно возразить, что Коперник, Галилей, Кеплер открыли то, что и без них открыли бы полувеком позже, что у Стефенсона был предшест­венник Папин, что у Ньютона был соперник Лейбниц. Есть основания пред­полагать, что Форд все же мог познакомиться с чертежами первого автомоби­ля, о котором мы уже рассказывали выше. Однако анализ истории любого открытия, изобретения или крупного творческого акта показывает, что на долю его признанного автора выпадал совершенно необычайный, титаниче­ский труд, сразу продвигавший человечество на десятилетия вперед. И если мы примем условно, что гуманитарные ценности в силу ли своего облагора­живающего влияния на человечество, в силу ли объединения духовных сил человечества вокруг общих ценностей, в силу ли создания идеалов, – экви­валентны по стоимости ценностям естественно-научным, а эти последние – техническим, то это даст возможность перейти к условной «рыночной» оцен­ке вклада гениев самой разной направленности.

Тысяча с небольшим патентов Эдисона принесли США несколько миллиардов прибыли; сульфаниламиды, антибиотики и вакцины спасли жизнь и здоровье сотен миллионов людей; короткостебельные сорта подняли урожайность зерновых культур на десятки процентов. Вряд ли кто-либо дума­ет, что гении-гуманитарии были менее ценны для человечества, нежели ге­нии-изобретатели или гении-ученые. А в таком случае каждый реализовав­шийся гений приносит человечеству миллиардные ценности.

Можно, конечно, считать, что искусство не нужно и не имеет ника­кой материальной ценности, как и гуманитарные науки; что научные откры­тия, не дающие немедленного выхода в практику, тоже не имеют материаль­ной ценности, что большая часть технического прогресса – результат кол­лективного творчества, что роль индивидуальных гениев в прошлом преуве­личивалась, а теперь быстро падает… Но, как бы умело ни складывали фак­тические данные – как гармошку, в минимальный объем – за гениями не­давнего прошлого остаются гигантские заслуги, а с возрастанием объема зна­ний, навыков, умений, информации, лишь обладая которыми можно рассчи­тывать на продвижение вперед, роль одаренности естественно должна возрас­тать.

Вместе с тем очевидно, что само по себе наличие наследственной ода­ренности даже высочайшего уровня ничуть не гарантирует обязательного «выхода в практику». Повторим еще раз, что современная популяционная генетика совершенно исключает возможность существования значительных межнациональных, межрасовых и межклассовых различий в одаренности. Напомним еще раз о наличии в истории «территориальных» вспышек гени­альности. Вряд ли кто будет оспаривать и тот факт, что существуют народы со столетней и тысячелетней историей, которые не дали человечеству ни од­ного подлинно гениального открытия. Никто не сомневается в том, что по­тенциальные гении в этих народах появлялись тысячи раз, но они не имели условий для развития и реализации.

Тем очевиднее становится необходимость выяснения того, каковы ме­ханизмы развития гениальности, а это можно с большой степенью точности определить, изучив те разнообразные условия, в которых развивались при­знанные гении мировой истории и культуры, благодаря каким обстоятельст­вам и как они реализовали свой гений и как этот гений отразился на истории и развитии человечества.

Этому, в сущности, и посвящена наша работа. Мы попытаемся пока­зать, какими, по нашему мнению, были механизмы развития гениальности, и сделаем это в форме кратчайших биографических очерков, акцентируя вни­мание на внутренних механизмах, стимулировавших активность гениальной личности, на специфике патографии гениев.

Задолго до того, как была показана неисчерпаемая наследственная гетерогенность человечества, являющаяся одним из основных законов станов­ления биологического вида Homo Sapiens, замечательный отечественный ан­трополог Я.Я.Рогинский подчеркивал, что изучение индивидуальной психо­логии человека должно «содействовать выработке разнообразных приемов педагогической помощи в деле освобождения внутренних возможностей его личности от всего, что их стесняет».

Спустя сорок лет, в связи с наступлением эры научно-технической революции, можно сказать, что перед нами стоит задача не только высвобожде­ния внутренних возможностей человека, но и их активного стимулирования.

7. Информационный и социальные кризисы как факторы, повышающие значение гениальности и исключительной одаренности

Современные состояние науки и техники, может быть, характеризует­ся в наибольшей степени информационным кризисом, который слагается из нескольких компонентов.

Наличие избытка фактических данных, непереваренного, не уложен­ного в рамки каких-либо старых теорий или систем.

Наличие огромных междисциплинарных «белых пятен».

Существование неприступных для большинства рядовых специалистов «китайских стен», разделяющих различные науки и различные области тех­ники. Эти стены создаются труднодоступными методиками, специальной терминологией, спецификой языка и мышления.

Осознание того, что именно области на стыке наук, междисципли­нарные области, наиболее отдаточны, и что именно они требуют первооче­редной разработки.

Осознание исключительной трудности междисциплинарных исследо­ваний, так как объединение в творческую группу разных специалистов само по себе, как правило, не может компенсировать отсутствия специалиста, од­новременно владеющего двумя совершенно разными дисциплинами, при полном владении которыми одним человеком только и может загореться «вольтова дуга», освещающая мрак неведомого.

Осознание того, что оптимальное сочетание даровитости и запаса не­обходимых знаний образуется к 25–35 годам. И этот возраст опасно близко лежит к возрасту получения высшего образования и завершающей специали­зации. Следовательно, проблемы информационного кризиса, как-то закрытие «белых пятен», разрушение «китайских стен» – едва ли будут решены, если один человек должен будет получать два образования, оканчивать два фа­культета или совершать что-либо того же порядка.

Если обратиться к истории науки, то, пожалуй, нетрудно убедиться, что все фундаментальные проблемы поразительно часто решались в результа­те появления блестящей идеи, родившейся в мозгу одного человека, или, мо­жет быть, реже, – в коллективе, слитом в единое целое напряженным твор­ческим порывом, группой исключительно даровитых людей, с умами взвол­нованными и напряженными, объединенными общей целью. Сказанное в равной мере относится и к науке, и к технике, где нередко приходится убеж­даться в том, что поставленная задача давным-давно решена, например, при­родой. Вспомните еще раз открытие действия сульфаниламидов и антибиотиков, открытие механизма наследственного и приобретенного иммунитета, ра­дары летучих мышей, быстроту передвижения дельфинов… Возникновение новой науки – бионики – блестящее подтверждение сказанному. Почти ка­ждый перенос принципов одной науки в другую сопровождается крупным рывком вперед. Но для такого переноса, помимо большой и при том нетра­фаретной эрудиции, требуется одержимость идеей и готовность идти даже на риск провала многолетней работы.

Но что значит провал работы, которую ты вел несколько лет, если ты творишь на века? А именно так и творят гении – каждый из них творил на века и тысячелетия. Качественная особенность реализовавшего себя гения или подлинного высшего таланта заключается в том, что он творит нечто, до него совершенно невообразимое, будь то в науке, технике или искусстве. Созданное им ни в какой мере нельзя уравновесить трудом многих тысяч «нормальных» специалистов, как нельзя в боевых действиях значение эскад­ренного миноносца, крейсера или линкора уравновесить сотнями или тыся­чами парусных судов средневековья: современный боевой корабль истратит по одному снаряду на каждого из них.

Между тем, на науку, технику, искусство научно-техническая револю­ция налагает гигантские задачи, качественно отличные от прошлых времен тем, что наличие слабого звена в любой области человеческой культуры сего­дня грозит гибелью не одному какому-либо племени, народу или государству, а всему человечеству. Взаимосвязанность человечества, усложнение науки ведет к тому, что мир может погибнуть не только от того, что растеряется, взбунтуется или оплошает человек у кнопки ракеты с атомной боеголовкой или в самолете, несущем «на всякий случай» водородную бомбу, но и чело­век, стоящий у «пульта управления» любого самого мелкого государства, в любой лаборатории, занятой, например, микробной генетической инженери­ей, изобретением боевых газов и т.д. Гигантский вред может нанести ошибка в финансировании, планировании, прогнозировании.

Наполеон сказал, что ум и воля полководца должны равняться друг другу, как две стороны квадрата. В XX веке оказалось, что такая двумерность совершенно недостаточна. Грандиозные беды произошли не потому, что ум оказался сильнее воли, или что воля оказалась сильнее ума и даже просто здравого смысла, но прежде всего потому, что отсутствовал третий параметр – этический. Между тем, научно-техническая революция означает прежде всего резкое возрастание этического компонента личности, личной ответст­венности. Следовательно, научно-техническая революция требует и должна массово создавать людей, отличающихся предельно и сверхпредельно высо­кими показателями не только по параметрам ума, воли, но и этики, хотя бы для того, чтобы их можно было расставить на ключевые позиции.

Нет нужды перечислять угрозы, перед которыми стоит человечество: повседневный голод для миллиардов людей, загрязнение окружающей среды, энергетический кризис, демографический взрыв, нехватка чистой пресной воды, угроза атомной, микробиологической, химической войны или даже «конвенциональных», обычных войн, взрыв национализма и шовинизма, ге­ноцид, апартеид… Поскольку многим из этих угроз должны противостоять не столько наука и техника, сколько в полном смысле этого слова, гуманитарная наука, и гуманистическая философия, литература и искусство, возникает по­требность в гениях всех профилей – научно-технических, гуманитарных, фи­лософских…

Еще раз повторим: человечеству предстоит уложение гигантскихнабо­ров фактов и данных в краткие, емкие законы, притом законы, действующие не в одной, а в тысяче областей знаний.

Человечеству предстоит перевести эти законы в технические и при­кладные достижения.

Человечеству предстоят великие подвиги междисциплинарных откры­тий, закрытие бесчисленных белых пятен, предстоит великий подвиг созда­ния совершенно нового мировоззрения, объединяющего науку, искусство и этические установки в единое целое.

Таким образом, можно сделать вывод, что человечество действительно нуждается в чрезвычайно многочисленных гениях и замечательных талантах. Во если это так, то откуда они возьмутся? Их нужно выискивать, развивать и отыскивать им возможность реализации.

Касаясь этого вопроса, необходимо сразу же развеять те неоправдан­ные страхи, которые сознательно, подсознательно, инстинктивно и даже ав­томатически возникают, как только речь заходит о гениальности и одаренно­сти, да еще и об их наследственных механизмах.

Куда же денется равноправие? Приходится помянуть Феодосия Добржанского, который сказал как-то: «Люди вовсе не должны быть однояйцовыми близнецами, чтобы пользоваться равноправием».

Если в прошлом реализовывалось, вероятно, не более 1%, а, скорее всего, менее одного из тысяч нарождавшихся гениев, поскольку реализоваться себя могли прежде всего в семьях, не нуждавшихся, или не очень нуждавшихся, способных предоставить хотя бы своим первенцам достаточное образова­ть и благоприятную исходную площадку для старта, то теперь то, что досталось единицам, стало доступно миллионам, и надо лишь снять вредные барьеры, о которых речь пойдет дальше. Общество может, а главное – должно открыть дорогу десяткам тысяч гениев и миллионам талантов. Существо­вание 35–40 тысяч специальностей уже теперь может предъявить спрос на такие виды дарований и их комбинаций, которые ни в Древней Элладе, ни в Англии XIX века, ни среди высшей интеллигенции России на рубеже XIX и XX веков не могли бы найти никакого достойного применения. И если ныне чрезвычайная демократизация возможностей не привела к пропорциональ­ному возрастанию числа гениев и талантов, то причину следует искать преж­де всего в каких-то общих недостатках воспитательных, образовательных, от­борочных и выдвигающих систем.

Можно полагать, что при развитии уже существующих специально­стей, тем более будущих, и междисциплинарных областей деятельности, без необычайно одаренных людей обойтись будет трудно. Ноосфера, единая сфе­ра обмена идеями, уже как таковая, вовлечет в себя бесчисленных гениаль­ных организаторов, менеджеров, педагогов, аналитиков, синтетиков. Напом­ним только о предсказанной Айзеком Азимовым «мнемонической службе» («Ловушка для простаков»)…

Все эти задачи грандиозны. Их решение потребует многих тысяч ге­ниев. Потребителями гениев станут не только педагогика и преподавание, конструирование обучающих приборов и игрушек, но и искусствоведение в высшем, самом разнообразном смысле этого слова. Мы скажем в конце на­шего труда о новых, еще не родившихся, или только сейчас зарождающихся дисциплинах – «гениелогии» и «историогении», одной из задач которых должно стать изучение действия спектра импрессингов на разнообразные групповые и индивидуальные генотипы. Перечнями подобных задач можно заполнить книгу, которая, однако, даже при сочетании у ее автора энцикло­педической эрудиции с прозорливой фантазией окажется уже через десяток лет безнадежно устаревшей.

Часть вторая. ВОСПИТАНИЕ И РАЗВИТИЕ

1. Решающая роль детско-подростковых условий развития в определении ценностных критериев, установок, целеустремленности и самомобилизации

Вполне естественно опасение, что индивидуализированное обучение породит элитаризм. Но надо ли опасаться того, что в классе среди двадцати школьников отчетливо выделится первый математик, первый физик-экспериментатор, первый литератор, первый поэт, первый художник и искусствовед, первый пианист или скрипач, первый шахматист? Нам кажется, при таком положении все одноклассники будут терпимо относиться даже первому ученику, а рано профилированные школы утратят свою чрезвычайную заманчивость даже для родителей, помешанных на престижности своих детей. Нам представляется, что именно ранний и повседневный контакт со многими яркими индивидуальностями и развивающимися разнообразными дарованиями уже в детстве и юности будет гасить то стремление к превосходству, престижности, тот инстинкт господства, самоутверждения за чужой счет, который перерождается в «либидум доминанди», в страсть к верховенству, к власти.

Количественно огромное значение ранне-детских и детских условий развития для будущего интеллекта оценил Б.Блум (В1оот В.) в 1964 году. его данным, оптимизация условий интеллектуального развития в возрасте рождения до 4-х лет повышает будущий интеллект на 10 единиц, оптимизация в возрасте 4–8 лет – на 6 единиц, а в 8–12 лет – на 4 единицы. Соответственно, пренебрежение интеллектуальным развитием ребенка, особенно первые четыре года жизни, резко ухудшает будущий интеллект. Чрезвычайно существенно, что именно в этом ранне-детском возрасте закладываются основы социальности, контактности, доброты. Хорошо ухоженные, хорошо упитанные дети, лишенные в этом критическом возрасте ласки, нежное внимания, если не заболевают синдромом «заброшенности», то вырастают безжалостными эгоистами, неспособными к социальным контактам.

Психоанализ, биология и генетика сходятся теперь в осознании и понимании того, что творческие способности индивида зависят от условий, в которых он провел свои первые годы жизни. Шансы, предоставленные ребенку или отнятые у него в это время, определяют его последующую способность к образованию. Следовательно, «экология» детских лет играет решающую роль

Л.Н.Толстой о первых пяти годах своей жизни: «Разве не тогда я приобрел все то, чем теперь живу, и приобретал так много, так быстро, что во всю остальную жизнь я не приобрел и одной сотой того? От пятилетнего ребенка до меня только один шаг, а от новорожденного до пятилетнего – страшное расстояние».

Биографии великих людей содержат множество прямых и косвенных указаний на решающую роль избирательно воспринятых детско-подростковых впечатлений.

Филипп Македонский подростком жил в Фивах и не мог не стать учеником Пелопида и знаменитого полководца Эпаминонда, создателя фа­ланги, дважды победителя спартанцев. Став царем Македонии, Филипп с по­разительной энергией, упорством, настойчивостью, бесстрашием и коварст­вом превращает свою маленькую страну в могущественное государство, под­чиняет себе половину Балкан и, наконец, Грецию. Его сын, Александр, зави­дует подвигам отца, руководствуется его идеалами и совершает подвиги, ска­зывающиеся на протяжении тысячелетий. Учителем Александра был Аристо­тель… Оба – и Филипп, и Александр – были гениями, но этого одного было бы недостаточно. Развиться и реализоваться помогла социальная преемствен­ность, умное воспитание и политическая ситуация.

Школьный пример – Баркиды. Гамилькар Барка, Газдрубал, Ганни­бал, его братья, бесстрашная принцесса Софонизба, покончившая с собой (прообраз Саламбо). Но Газдрубал был всего лишь зятем Гамилькара и био­логически ничего от него не мог унаследовать. Разумеется, здесь решающую роль играл брачный подбор. Сам Ганнибал и его братья с детства росли в во­енном лагере и принимали участие во всех походах и сражениях отца и Газдрубала, приобретая таким образом очень рано огромный боевой опыт. Разу­меется, здесь сыграла свою роль и семейная традиция… Но ведь еще была и «Аннибалова клятва»…

В династии Сципионов можно также увидеть яркий пример значения социальной преемственности. Оба старшие Сципиона не раз терпели серьез­ные поражения. И если сын, Сципион Африканский, обладал несомненным военным гением, то замечательные победы довелось одержать и приемышу этой семьи – Сципиону Азиатскому. Новое яркое доказательство роли опти­мальной социальной преемственности.

Примеры из новейшей истории: генерал Бернард Монтгомери, побе­дитель при Эль-Аламейне, затем командующий английскими силами во Франции, очень тяжело раненый в Первую мировую войну, был внуком сэра Роберта Монтгомери, генерал-губернатора Пенджаба, «прославившегося» во время восстания сипаев. А сам Бернард, совсем маленьким, с упоением слу­шал не только рассказы о деде, но и биографии Кромвеля, Клайва, Нельсона и Дрейка, которые читала ему мать.

Д.Эйзенхауэр так интенсивно глотал книги по военной истории, что ему предсказывали, что он станет профессором истории в Йельском универ­ситете, но ему довелось не читать курс истории, а делать историю самому, хотя военную историю он всегда знал великолепно. Эйзенхауэр работал по 16–18 часов в сутки, спал по пять часов.

Странные, неожиданные вопросы, задаваемые маленькими детьми, еще не затурканными своими вечно занятыми родителями и воспитательни­цами, при продумывании их, показывают, что дети не только великие лин­гвисты (вспомните «От двух до пяти» К.Чуковского), но и великие экспери­ментаторы, ориентированные на творчество.

Однако к тому времени, когда они в нормальном порядке превзойдут науки и накопят умения, их любознательность, как правило, исчезает – по­тому что их стремление к познанию и умению разбивается отчасти о заня­тость взрослых, а отчасти о собственную непременную «бездарность» в боль­шинстве тех занятий, в которые они вовлекаются «броуновским движением» их естественной потребности к самопроявлению. Ребенок, начинающий на­певать при отсутствии музыкальных способностей, рисующий при цветовой бездарности, бегающий наперегонки или танцующий при врожденной неук­люжести, пускающийся спорить с гораздо более языкастым дразнилкой, пло­хо заучивающий иностранный язык, – такой ребенок быстро обрастает ком­плексами, начинает чувствовать себя «неполноценным», и именно это чаще всего мешает ему обнаружить в себе скорее всего существующий и может быть незаурядный математический, конструкторский, поэтический или лю­бой другой талант.

Между тем, естественный отбор, творя человечество, непрестанно ра­ботал над тем, чтобы развить «исследовательский инстинкт», любопытство, любознательность, впечатляемость и обучаемость именно в детском и детско-подростковом возрасте, точно так же, как он работал над развитием и сохра­нением памяти об этом познавательном периоде у стариков, когда-то бывших главными передатчиками социально-преемственной эстафеты от одного по­коления другому.

Для творчества необходима фантазия, воображение, готовность идти по непроторенным дорожкам; люди творческого склада, как правило, обладают чувством юмора и ценят его, но творчески одаренные молодые люди не пользуются особо одобрительным отношением у преподавателей и родных. Одаренному ребенку требуется либо известная психологическая гибкость, либо стойкость, чтобы сохранить в себе те черты, с которыми связана творче­ская способность.

2. Значение детского и подросткового периода в ранней стимуляции творческих дарований

Любопытство, любознательность, исследовательский инстинкт, обучаемость – явления в высшей степени возрастные. Обучаемость как типично возрастное явление – необычайно быстрый рост накапливаемого знания в детско-подростковом возрасте – создана гран­диозными силами естественного отбора. О том, какими изумительными спо­собностями обладает именно маленький ребенок, хорошо известно, причем конечно, это относится не только к усвоению речи, но и ко многим другим особенностям.

Уделяя в дальнейшем очень много внимания наследственным механизмам гениальности, мы, забегая вперед, должны сразу подчеркнуть, что, к сожалению, ранне-детский, детский и подростковый периоды большинства тех, кто впоследствии стал признанным гением, остаются малоосвещенными, а иногда попросту неизвестными. Но там, где этот период освещен, неизмен­но оказывалось, что этот именно возраст проходил в условиях, исключитель­но благоприятных для развития данного гения. Речь идет в гораздо большей мере об интеллектуальной, нежели об экономической обстановке.

Например, мальчуганом М.Фарадей за грошовую плату служил снача­ла в типографии, а затем в книжной лавке, но и там, и тут все свободное время он читал, и читал так, что случайно зашедший в книжную лавку Г.Дэви был поражен его знаниями и начитанностью. Дэви взял мальчика к себе в лабораторию…

Пожалуй, инфантильность, рассеянность, которые характерны для боль­ших ученых, обусловлены именно сохранением детской интенсивности любо­пытства ко всему тому, что их интересует. Но часто – и только к этому. Потомок пастырской семьи Л.Эйлер, занимаясь в базельской гимназии, где вообще не преподавали ни арифметики, ни какой-либо математики, начал брать уроки у пораженного его сметливостью математика-любителя И.Буркхарда (ученика Яко­ба Бернулли), а затем, поступив в университет, попал в поле зрения Иоганна Бернулли, про которого говорили, что после смерти Лейбница и после того как Ньютон состарился, он остался крупнейшим математиком мира.

«В течение столетия неслыханный взрыв математических гениев из одного единственного маленького города определил направление европей­ской науки. Именно общее происхождение гениальных носителей гениально­сти придает этому движению Нечто необычайно законченное и мощное. По­тому что этот весь клан Бернулли и Эйлер, который объединяют Германн и Фус, взаимно поддерживает, подкрепляет, служит тому же великому делу – ведущей науке своего времени» (SpiessО., 1920).

О династии Бернулли и Эйлере мы еще будем говорить в дальней­шем… А сейчас лишь заметим, что, разумеется, такого рода социальную пре­емственность, налагающуюся на несомненную наследственную гениальность, редко удается проследить, однако если гений реализовался, то мы почти на­верняка можем сказать, что так или иначе с детства его окружала среда, оп­тимально благоприятствовавшая развитию его гения. Впрочем, отчасти еще и потому, что гений все же сумел ее выбрать, найти, создать, как, например, Василий Петрович и Сергей Петрович Боткины, вышедшие из окружения, озабоченного, главным образом, проблемами наживы, но оттолкнувшиеся от этой среды в сферу высшей идейности.

Если гений Шопена дал миру то, что мы и по сей день слушаем с за­миранием сердца, то не только потому, что его мать была прекрасной пиани­сткой, но и потому, что он не мог слушать ее игру без слез. Назовем это яв­ление избирательной сверхвосприимчивостью, но именно она-то и погрузила великого Шопена с младенчества в мир звуков.

Необычайно талантливый, деловитый, работоспособный Василий Су­воров, видя, что его сын мал и хил, решает, что военная служба для него не годится и не зачисляет маленького Сашу с пеленок в армию, как тогда было принято, чтобы сразу начала «работать» требуемая Уставом Петра I выслуга лет. Но своими застольными рассказами он настолько воодушевил сына лю­бовью к военному делу, что тот начинает поглощать все книги о войне из большой библиотеки отца. Случайно заговоривший с ним «арап Петра Вели­кого» Абрам Ганнибал убеждается в столь глубоких знаниях мальчика, что уговаривает отца дать возможность сыну стать военным, несмотря на уже упущенные 13 лет фиктивной «стажировки». К счастью, в этом случае мы твердо знаем, что мы обязаны именно А.Ганнибалу в какой-то мере появле­нием не только А.С.Пушкина, но и другого гения – А.Суворова. Однако сколько таких обстоятельств от нас скрыто?

Однако, поскольку у огромного большинства даже наследственно ода­ренных детей детство проходит в условиях, не оптимальных для развития ин­дивидуальных дарований, то человечество на этом теряет огромное количест­во потенциальных гениев, так и не развившихся из-за несоответствия соци­альной среды их дарованиям.

Но даже если оптимум развития был создан, если воспитание, само­воспитание или внутренний зов привели родившегося талантливого человека в юности или в молодости не только к максимальному развитию индивиду­ального дарования, но даже и к выработке соответствующих ему ценностных критериев, то дальше чаще всего возникает чудовищный барьер невозможно­сти реализации, о котором резко писал один из эпохальных изобретателей, Рудольф Дизель, которому, кстати, самому редкостно повезло. Немец, ро­дившийся в Париже у матери, преподававшей английский язык, он с детства как родными владел тремя языками, был необычайно хорош собой и очень рано был почти усыновлен семьей талантливого профессора.

Вот воспоминания А.А.Брусилова (1921), великого русского полковод­ца. Он рано осиротел и воспитанием его занимались дядя и тетка, которые не жалели средств, чтобы воспитывать племянников. «Вначале их главное вни­мание было обращено на обучение нас иностранным языкам. Последним из наших гувернеров был Бекман, который имел громадное влияние на нас. Это был человек с хорошим образованием, кончивший университет. Бекман отлично знал французский, немецкий и английский языки… Но самым ярким впечатлением моей юности были, несомненно, рассказы о героях Кавказских Войн. Многие из них в то время еще жили и бывали в доме моих родных. Видел я там по воскресеньям разных видных писателей: Григоровича, Достоевского и многих других корифеев литературы и науки, которые не могли не запечатлеться в моей душе. Учился я странно – те науки, которые мне нра­вились, я изучал очень быстро и хорошо, некоторые же, которые были мне чужды, я изучал неохотно и только-только подучивал, чтобы перейти в сле­дующий класс: самолюбие не позволяло застрять на второй год. И когда в пятом классе я экзамена не выдержал и должен был остаться на второй год, я .предпочел взять годовой отпуск и уехал на Кавказ к дяде и тете. Вернувшись в корпус через год, я минул шестой класс, выдержал экзамен прямо в специальный класс и мне удалось в него поступить. В специальных классах было гораздо интереснее. Там преподавались военные науки, к которым я имел большую склонность». Замечено некоторыми исследователями, что первенец в семье, как правило, достигает значительно большего, чем последующие дети. Отчасти – в силу получения более высокого уровня образования, отчасти из-за большего внимания и «спроса» со стороны родителей, отчасти из-за большего чувства ответственности. Но первенец генетически никаких преимуществ перед своими братьями и сестрами не имеет – следовательно, все дело в воспитательных и средовых факторах.

В своей автобиографии Д.С.Милль подробно останавливается на том, что до 16 лет у него был единственный учитель – его отец. Он мало общался с другими детьми, и единственным его развлечением были прогулки с отцом.

Отец начал учить его греческому в три года. Милль не считает себя сколько-нибудь одаренным и относит все что он смог сделать, за счет раннего отцовского обучения. В отсутствии дарования у Милля мы, естественно, усомнимся, но в громадном значении стимула со стороны отца сомневаться не приходится.

Ранне-детские и подростковые впечатления, которые мы назовем импрессингами, можно проиллюстрировать эпизодом из воспоминаний В.В.Маяковского: «Священник на экзамене спросил, что такое «око». Я отве­тил «три фунта» (так по-грузински). Мне объяснили любезные экзаменаторы, что «око» – это глаз по древнему, церковно-славянскому. Из-за этого чуть-чуть не провалился. Поэтому возненавидел сразу все древнее, все церковное и все славянское. Возможно, что отсюда пошли и мой футуризм, и мой ате­изм, и мой интернационализм».

Н.Винер (1956) пишет о себе: «В моем развитии были, однако, неко­торые факторы, способствующие успеху в целом и успеху интеллектуальному, в частности. Независимость моего отца отражалась как в моей природе, так и в навыках. Его сила не состояла лишь в высоком уровне интеллектуальных способностей, но и в желании подкрепить эту способность тяжелой, непре­рывной работой. Я видел, как отец довел себя до изнеможения геркулесовым подвигом перевода двадцати четырех томов Толстого за два года. Того, что отец ожидал от себя, он ожидал и от меня, и я не знаю времени, когда я го­тов был бы успокоиться на прошлых достижениях… Я был одарен действи­тельно ранней зрелостью и ненасытным любопытством, которое меня в очень раннем возрасте привело к напряженному чтению. Таким образом, вопрос о том, что же со мной делать, стал безотлагательным. Я лично видел немало способных умов, ничего не достигших, потому что легкость усвоения защи­щала их от дисциплины обычной школы, и они ничего не получили взамен нее. Именно эту дисциплину и настойчивую тренировку мне дал отец, может быть в избыточных количествах. Я выучил алгебру и геометрию так рано, что они стали частью моей личности. Мой латинский, греческий, немецкий, анг­лийский стали библиотекой, отпечатанной в памяти. Где бы я ни был, я могу большую часть этого использовать сразу. Эти крупные преимущества я при­обрел в возрасте, когда большинство мальчиков учит тривиальное. Таким об­разом, моя энергия была освобождена позже для более серьезной работы в то время, как другие учили только азбуку своих профессий».

Как установил Р.Линн (LynnпR.,1972), способность к длительной рабо­те и успехам в высшей школе зависит главным образом от индивидуального уровня целеустремленности и темпов накопления тормозящих факторов. Эти оба компонента удовлетворительно измеряются личным опросником – моде­ли и показатели теста хорошо совпадают с отметками студентов. Значение семейных традиций подтвердилось в работе Ф.Стродбека (StrodbeckР.,1958). Было изучено много даровитых мальчиков итальянского и еврейского проис­хождения, и оказалось, что в еврейских семьях гораздо больше ценят высокие успехи в школах и колледжах, гораздо больше следят за ними, чем это при­нято в итальянских семьях, что очень сильно и отражается на результатах.

По поводу роли ранне-детских впечатлений, по поводу детских садов, процитируем М.Шагинян: «Я помню старые «фребелевские» сады и первые приготовительные классы (часто их было два в пансионе – «первый» и «второй») задолго до Октябрьской революции. Там была система обучения в играх, в игрушках, в линованных густо (две горизонтали, пересекаемые сет­кой косых диагоналей) тетрадках, в подборе цветных карандашей, не всегда, может быть, соблюдавшаяся сознательно. Система эта состояла в том, что дети готовили руку, когда выводили свои палочки – к будущему каллигра­фическому письму, готовили глаза к будущему выбору красок, готовили свое восприятие к симметрии, к пониманию, что она такое; готовились игрою в лото, в кубики, в мяч к знанию флоры, фауны, первых форм геометрии, чув­ству дистанции. А возраст был четыре–пять лет. И с этих же пор ставилось горло, обучался слух – пением, музыкой. И, чтобы не забыть главное, – в прошлом именно тогда закладывалось и знание иностранного языка, по пре­имуществу немецкого… Наши детские сады, если смотреть исторически (когда, почему, для чего) в первые, ранние годы были остро нужны, потому что отец и мать работали, и не с кем было оставить детей… Важным дейст­вующим лицом в детских садах той поры была «нянечка». И я вспомнила, что первые «фребелички», руководительницы детских садов были с университет­ским образованием».

Януш Корчак (1968): «Только безграничное невежество и поверхност­ность взгляда могут позволить не доглядеть, что младенец представляет собой некую строго определенную индивидуальность, складывающуюся из врож­денного темперамента, силы интеллекта, самочувствия и жизненного опыта». Когда совершенно несхожие друг с другом исследователи, отделенные столетием, приходят к сходным выводам, это в известной мере гарантирует истинность этих выводов. Сопоставим А.Эйнштейна (1965) и Т.Бакли (BuckleyTh.,1858).

А.Эйнштейн: «Умственные унижения и угнетение со стороны невеже­ственных и эгоистичных учителей производит в юной душе опустошения, которые нельзя загладить и которые оказывают роковое влияние в зрелом возрасте… В сущности, почти чудо, что современные методы обучения еще не совсем удушили святую любознательность; это нежное растение требует, наряду с поощрением, прежде всего свободы – без нее оно неизбежно погибает». Столетием раньше Бакли, рассмотрев детско-подростковые биографии двадцати девяти замечательных людей, резюмировал: «Великий урок, извле­каемый из изучения биографий подростков, это обучаемость молодежи, ее готовность воспринимать хорошие и плохие впечатления, и необходимость таких. впечатлений, которые и не позволят природе выразиться в непродук­тивном роскошестве, но и не сведут итоги восприятия к банальным условностям и накоплению догматичных, а не интеллектуальных знаний». Для нас в этой старой книге ценно то, что приведенные в ней биографии подтверждают: у всех героев повествования, впоследствии ставших знаменитыми, были родители, которые оптимизировали развитие, и это сочеталось с врожденным дарованием. Перелистаем книгу Т.Бакли… Пико дела Мирандола (1463-1494) был сыном князя Мирандолы, с самго детства обучался превосходными педагогами. Отличаясь «фотографической» слуховой памятью, он мог безошибочно повторить однажды услышанную поэму.

Петрарка (1304–1374), сын нотариуса, сопровождавший отца во время изгнания папы Климента V в Авиньон, очень рано попал в среду образованнейших людей своей эпохи – Иоанна Флорентийского, епископов Джулиано и Джованни Колонна.

Джотто (1266–1337), удивительно живого и понятливого ребенка, уже в десятилетнем возрасте прекрасного рисовальщика, взял к себе в ученики Чимабуэ – у мальчика был поразительно верный глаз.

Микеланджело (1475–1564), сын подесты замка Капрази в Тоскане (впоследствии Микеланджело утверждал, что он происходит от графов Каносса), с раннего детства занимаясь рисованием, рано стал другом Граначчи и Гирландайо, а затем попал под покровительство Лоренцо Великолепного, сразу оценившего его талант.

Рафаэль (1483–1520) был пятым художником в своей семье, очень ра­но стал учеником Перуджино и товарищем Пинтуриккио.

Эразм Роттердамский (1469–1536) с четырех лет пел в Утрехтском со­боре и учился в школе, причем он очень рано выучил наизусть все произве­дения Горация и Теренция.

Томас Мор (1478–1535), сын известного судьи сэра Джона Мора, рано получил прекрасное образование и попал в штат кардинала Мортона, где уже к 16-ти годам прослыл величайшим умницей Англии.

Френсис Бэкон (1561–1626) получил блестящее образование и еще ребенком своим остроумием и находчивостью так понравился королеве Ели­завете, что она ему «авансом», в шутку, присвоила титул – «мой маленький лорд-хранитель». Он и впрямь стал лордом-канцлером, но при короле Якове I. Ньютон (1643–1727) с детства изобретал и мастерил всякие механизмы. Галилея (1564–1642) рано начал обучать всему известному его отец, и переход к наблюдению над маятником не был скачком, а лишь естественным продолжением детско-юношеских увлечений.

Блез Паскаль (1623–1662) в 9 лет совершенно самостоятельно доказал значительную часть геометрических теорем, так как от него прятали учебник в страхе перед столь ранним развитием. Однако уже в 16 лет Паскаль стал автором исследования о конических сечениях.

Кристофер Рен (1632–1723), английский архитектор, математик и ас­троном, был сыном Виндзорского декана, в 13 лет изобрел несколько астро­номических инструментов, в 14 лет творчески увлекся математикой, в 15 лет стал бакалавром, в 21 – магистром искусств, в 25 – профессором астроно­мии. Он стал величайшим архитектором Англии, в частности заново постро­ил сгоревший собор Святого Павла.

Гуго Гроций (1583–1645), создатель теории естественного права, был сыном священника Лейденского университета и уже к 9 годам написал мно­жество латинских стихов.

Будущий великий историк Бартольд Георг Нибур (1776–1831), сын выдающегося путешественника Карстена Нибура, с самых ранних лет обучал­ся отцом географии, истории, английскому и французскому языку, которыми он свободно владел к 8 годам. У него оказалась настолько натренированной память, что в семилетнем возрасте, прослушав вечером читаемого вслух шек­спировского Макбета, он утром дал полное письменное изложение его, не пропустив ни одного эпизода. К 30 годам он знал 20 языков.

Уильям Хогарт (1697–1764) с раннего детства полюбил рисование, стал рано помощником серебряных дел мастера, но не скоро нашел свое при­звание – карикатуру.

Томас Лоуренс (1769–1830), сын прогорающего хозяина гостиницы, рано проявил изумительную память, к десяти годам стал поразительным ри­совальщиком, а в 17 лет прославился как выдающийся портретист.

Томас Чаттертон (1752–1770) в 12 лет быстро заучил наизусть весь сборник стихов англосаксонских поэтов, неутомимо читал, проявлял совер­шенно универсальный интерес к литературе и необычайную горделивость. Голодая в Лондоне, покончил с собой в 18 лет, оставив замечательные стихи.

Вальтер Скотт (1771–1832) был сыном выдающегося эдинбургского юриста, очень рано получил блестящее образование.

Примеры можно продолжать и помимо труда Т.Бакли. Максвелл (1831–1879) маленьким ребенком забавлял своих родителей тем, что постоянно просил объяснять ему действие всякого прибора, попа­давшегося ему на глаза внутри и вне дома.

Американский исследователь Дж.Д.Паттерсон однажды шутливо заме­тил: «Чтобы стать крупным изобретателем, предпочтительнее всего быть сы­ном священника». Из восемнадцати крупнейших изобретателей США, кото­рым Паттерсон посвятил свою работу, шесть происходили из семей священ­нослужителей… Кстати, почти все они выделились своими талантами до три­дцатилетнего возраста. Следовательно, бальзаковский Гобсек прав, когда говорит, что только до тридцати лет честность и талант могут служить верными залогами… Но пасторские семьи Америки – это отнюдь не только одно «благочестие». Это и довольно высокий интеллектуальный уровень (обязательное высшее образование главы семьи), это внимание к умственному развитию детей, это скромная жизнь, но почти обязательное широкое гуманитарное образование.

Генри Форд (1863–1947) начал работать в часовой мастерской таким малышом, что хозяин отвел ему самое укромное местечко, по-видимому, не желая, чтобы клиенты узнали, какой маленький мальчуган колдует над их часами. Как замечает один исследователь, «не случайно человек, которому суждено было пересадить человечество на автомобильные колеса, начал над колесиками трудиться с раннего детства». Бесчисленные аналогичные примеры показывают, что с какой бы частотой не рождались потенциальные гении, их развитие и реализация будет в огромной мере определяться социальными факторами – условиями развития и реализации.

Но нетрудно видеть, что все рано выделившиеся своими выдающимися талантами юноши либо воспитывались в обстановке, чрезвычайно стимулировавшей развитие и реализацию их таланта, либо сумели такую обстановку создать благодаря упорству.

Последнее утверждение прекрасно можно проиллюстрировать историей жизни Марии Склодовской-Кюри. Когда она одинокой жила в Париже, подтаскивая уголь для печки на шестой этаж, когда в ее комнате нередко ночью замерзала вода, а ей самой приходилось голодать, она сказала: «Никому из нас не легко жить, но мы должны сохранять упорство, и, главное, верить в себя. Нужно верить, что ты чем-то даровит и что тебе чего-то надо добиться любой ценой».

Склодовская долго была безработной, покуда однажды профессор Липпман не заметил, что она быстро и умело обращается с лабораторным оборудованием и проявляет большую экспериментаторскую сметку – и он устроил ее работать в свою лабораторию. Надо отметить, что Мария Склодовская еще девочкой работала сначала препаратором, а затем лаборантом у своего отца, преподавателя физики в средней школе, который при ней и с ее помощью репетировал уроки и проводил опыты.

3. Импрессинги, избирательная восприимчивость и эмоциональные факторы

Если зарождение потенциального гения или выдающегося таланта, происходящее вовсе не в момент его рождения, а во время зачатия, определя­ется прежде всего генетическими факторами, то есть такой рекомбинацией генов при образовании гамет, которая наделяет оплодотворенное яйцо ис­ключительно благоприятной комбинацией наследственных задатков, то раз­витие этих дарований определяется в огромной мере социальными фактора­ми, которые, однако, преломляются при формировании личности через социобиологические явления импрессингов (то есть через средовые воздейст­вия, особенно мощно воздействующие в силу индивидуальной избирательно­сти на формирование личности). Но результат средового воздействия будет в огромной мере зависеть и от возраста воздействия, и от наследственной при­роды конкретного индивидуума (именно ею определяется избирательная вос­приимчивость к тому или иному воздействию).

Если у животных, чье поведение определяется целиком запрограмми­рованными инстинктами, обучение играет второстепенную роль, то у живот­ных обучаемых естественный отбор шел в огромной мере именно на сверх­раннюю обучаемость, обучаемость именно тогда, когда животное еще беспо­мощно, несамостоятельно. Как только оно станет самостоятельным, обучать­ся будет почти что некогда: надо добывать пищу, заводить брачных партне­ров, класть яйца или кормить детенышей. Но то, что справедливо для всех обучаемых животных, в высшей степени справедливо и для человека.

Самое существенное для даровитых людей – избрание оптимальной точки приложения своих индивидуальных талантов и могучий рефлекс цели. И то и другое в огромной мере зависит от социальных факторов, преломлен­ных через импрессинги.

Молодого Авраама Линкольна сделала стойким борцом за освобожде­ние негров увиденная им картина продажи на аукционе в Новом Орлеане красавицы-мулатки.

На мальчика Альберта Эйнштейна громадное впечатление произвела подаренная ему геометрия.

Возможно, что во всей истории Европы на протяжении многих веков отразилось влияние домашней школы, устроенной графиней Юлианой Нассау-Дилленбург, о чем мы будем говорить в связи с генеалогией и социаль­ной преемственностью в роду Вильгельма Оранского.

Но как бы ни были убедительны доказательства (Elbl-Eibesfiald1.,1973) препрограммированности наших внешних, первичных реакций радости, сим­патии, дружелюбия, ярости, ясно, что это объединяет лишь малую долю того, что мы знаем, любим или ненавидим, говорим, делаем, думаем, чувствуем. Образно выражаясь, эволюция превратила человека в стадийно обучаемое, стадийно импрессируемое существо, и генетическая (генная) основа всех этих видов высшей нервной деятельности является по преимуществу не «конститутивной», а «индуцируемой». Ибо именно оптимальный или отрицательный импрессинг побудит ребенка и подростка интересоваться или пренебрегать знаниями, литературой, искусством, привьет им этические или антисоциальные установки, в частности первичную установку, что считать хорошим, а что скверным.

: Дж.Джосслин (JosselinJ.,1971) сформулировала гипотезу о наличии внутреннего стремления и способности любить других: биологическая по­требность младенца в матери развивается в потребность быть любимым, ста­новится основой чувства безопасности и доверия. В подтверждение этого, Кстати, приводится факт развившегося с детства чувства одиночества у чрез­вычайно даровитых детей (10 около 180), которые, очень рано став самостоя­тельными, оказавшись вне общения с матерями, научились обходиться без этого общения, из-за чего у них не развилась ни способность любить, ни чувство привязанности. Аналогичная атрофия способности любить развивается у детей в случаях послеродовой депрессии у матери, при частой смене воспитательниц. Детям уделялось мало любви, и у них не развилось ответное чувство привязанности. Мы позволим себе добавить, что может быть таково происхождение некоторых случаев аутизма у высокоодаренных детей. Дети, избалованные приношениями, перестают испытывать к подарку привязанность, а дарящему благодарность. Если внутренняя потребность любить и быть любимым как-то нарушается или искажается, то возникает черствость.

В книге О.Фейса (1911), посвященной наследственной музыкальной одаренности, кроме многих интересных данных о социальной преемственности, есть и следующее замечание: «При изучении многочисленных биографий мы видим главную задачу матерей многих гениев – любовное проникновение в существо сына»… Или, перефразируя: для того, чтобы стать гением, надо иметь любящую мать.

4. К генетике интеллекта

4.1. Близнецовые исследования

В какой мере при относительно близких, схожих условиях развития наследуется тестируемый интеллектуальный фенотип?

О.Йенсен (Jensen О.К.,1972) подытожил данные четырех наиболее крупных предшествующих исследований по близнецам, воспитанным раздельно. На основании 122 пар таких близнецов он пришел к итоговому выводу: средний IQ близнецов составляет 96,8, средняя абсолютная разница между близнецами-партнерами – 6,6 единиц 10, а максимальная – 24 единицы. Общая внутрипарная корреляция между партнерами составляет 0,824, хотя исследования проводились в разных странах – в Англии, Дании, США.

Таким образом, роль наследственности в достигнутом уровне интеллекта остается доказанной, и этот факт не могут скомпрометировать никакие щения в сторону ли преувеличения или преуменьшения роли наследственности. То, что метод тестирования интеллекта использовался иногда для возможных «доказательств» якобы умственной неполноценности угнетаемых национальных и культурно изолированных прослоек, остается на совести не совсем добросовестных исследователей. Сам метод это никак не ком­прометирует.

По общему мнению, тест интеллекта позволяет оценивать истинный интеллект только в пределах социально однородной группы. Самым главным недостатком тестирования остается то, что оно определяет, разумеется, не генетический, а фенотипический интеллект, и на результатах тестов очень сильно сказываются условия развития, длительность школьного обучения, интеллектуальный уровень окружающей среды и т.д. Установлено, что фенотипическое превышение среднего уровня коэффициента интеллекта (10 вы­ше 100) наполовину обусловлено благоприятными наследственными факто­рами, а наполовину – благоприятными условиями среды. Однако, несмотря на все эти ограничения, тесты стали чрезвычайно эффективным методом от­бора даровитых, о чем мы уже писали выше.

Есть еще одно, чрезвычайно важное и существенное возражение при оценке интеллекта методами тестирования. Тесты хорошо характеризуют фе­нотипический уровень способностей детей, подростков, юношей конформ­ного типа, в то время как лица неконформного склада, «нонконформисты», творческие, ищущие оригинальных, необычных, неожиданных решений, – остаются при тестировании недооцененными. На оценках также сильно ска­зывается быстрота мышления – медленно думающие люди с многосторон­ним подходом обычно показывают более низкие результаты при тестирова­нии.

Но при всей справедливости многих критических замечаний в адрес тестирования близнецовых пар как метода доказательства роли генетической компоненты в становлении и развитии интеллектуальных функций, надо от­метить, что интеллектуальное сходство раздельно воспитанных однояйцевых (то есть, генетически идентичных) близнецов настолько велико (если только условия развития укладывались в обычную «норму», не были абсолютно кон­трастными), что это интеллектуальное сходство ясно и бесспорно бросается в глаза. Кстати, некогда Фогель провел любопытный эксперимент: он провел электроэнцефалографирование 30 пар однояйцевых близнецов и установил, что в слепом опыте, взяв ЭЭГ одного из близнецов, можно безошибочно вы­брать из всех 59 других ЭЭГ электроэнцефалограмму его партнера.

Конечно, профили способностей раздельно воспитанных близнецов не дают такой степени сходства, но во всяком случае сходство между однояйцевыми близнецами настолько велико, что позволяет отнести значительную долю межиндивидуальных внутрипопуляционньгх вариантов психических и интеллектуальных особенностей лиц, выросших в схожих условиях воспита­ния и обучения, за счет генетических факторов.

За опытами тестирования раздельно воспитанных однояйцевых близ­нецов остается то огромное преимущество, что в них преодолено основное возражение против близнецового метода: большее взаимовлияние однояйце­вых партнеров друг на друга, чем в случае партнеров двуяйцевых, и вызван­ное большей близостью однояйцевьк партнеров гораздо более частое попада­ние в одну и ту же среду, компанию, профессию, чем это имеет место в слу­чае двуяйцевых близнецов.

4.2. Генотип и среда

Яростные отрицатели роли наследственных механизмов в гениальности и одаренности до сих пор не подарили нам ни одного труда, объясняющего, какие именно социальные условия превратили именно данного челове­чка в гения поэзии, музыки, литературы, техники, науки. Единственное, что сделали эти отрицатели, это описали, почему в данное время, в данную эпоху в данных социальных условиях мог реализоваться гений именно такого рода; впрочем, об условиях реализации было известно очень давно.

Именно сознавая то, что решающее значение для развития потенциальной гениальности имеют условия воспитания и образования в детско-подростковом периоде, именно сознавая то, что для реализации гения требуется «спрос», социальный заказ на гениальность именно данного типа, можно, изучая проблему, отчетливо убедиться в роли генетики. Начнем от обратного: станем условно на ту точку зрения, что никаких наследственных механизмов гениальности не существует. Тогда, поскольку гениальные люди все же существовали и существуют, надо изучать (для последующего воссоздания!), что же именно, какая констелляция, комбинация средовых факторов порождала каждую данную, достоверно гениальную личность.

Мы можем избрать в качестве модели музыкального гения. Каждый такой гений рождался в очень музыкальной семье, почти всегда в профессионально-музыкальной. Он слышал музыку с рождения, с раннего детства обучался музыке и, что гораздо важнее, с детства начинал считать музыку самым важным делом на свете. Для того, чтобы стать хорошим музыкантом, он должен обладать абсолютным слухом и разительной музыкальной памятью. Однако легко убедиться, что и оптимальная музыкальная социальная преемственность, и любовь к музыке, и абсолютный слух, и разительная музыкальная память – необходимые, но недостаточные условия! Это есть у сотен тысяч людей. Например, это было и у обоих сыновей Моцарта. Чего же им недоставало?

Если изучать жизни гениев, любых, не только музыкальных, сам собой родится ответ. Никакая комбинация (кстати, большей частью все же на­следственная) дарований недостаточна. Нужна фантастическая по интенсивности и напряженности увлеченность! И она, эта увлеченность, проглядывает во всех биографиях истинных гениев.

Можно ли массово для сотен тысяч и миллионов детей воссоздать те условия воспитания, какие имел Бетховен, Моцарт, Гете, Пушкин? Технически это возможно, но окажется, очевидно, малоэффективным, потому что Пушкин в моцартовских условиях не станет великим поэтом… Технически можно к десятилетнему возрасту выявить достаточно полно спектр способностей и подростка. Но к этому времени будет уже упущена стадия формирования увлеченности, стадия формирования ценностных критериев, становления совести, человечности, без которых талантливый и даже гениальный человек может стать и преступником, и эксплуататором чужих дарований, и душителем чужого таланта, в особенности – более крупного. Старый вопрос о совместимости «гения и злодейства» давным-давно историей решен положительно, хотя именно Сальери, конечно же, не отравил Моцарта. За много лет до смерти Моцарт дважды был на краю гибели из-за невыносимой болезни почек, от которой он и умер. Что же касается признания Сальери в убийстве, то после его попытки покончить с собой и длительного пребывания в психи­атрической лечебнице приходится признать у него наличие маниакально-депрессивного психоза, болезни, при которой пациент готов приписать себе все существующие на свете вины и преступления…

Совершенно, анекдотичными в этом смысле являются протесты против изучения всех аспектов гениальности, которые исходят от педагогов и социо­логов, утверждающих, что роль наследственности в формировании гения ни­чтожно мала, а все определяется воспитанием, средой, обстоятельствами. Из этого как раз и следует в самую первую очередь необходимость тщательней­шего изучения всех факторов среды, которые могли бы способствовать фор­мированию гениальных личностей. Но нетрудно заметить, что именно пред­ставители «средовой» точки зрения проблему гениальности либо начисто иг­норируют, либо уходят от нее, отделываясь парой-тройкой пустых фраз. Та­кое отношение, по сути дела, исключает возможность не только изучать, главное – активно воссоздавать те условия, которые способствуют развитию и реализации гениальной личности. Исторически возникновение «средовой» установки, «средовой» концепции, отодвигающей проблему гениальности на задний план, вполне понятно – это прямое следствие идеологических дог­мам, господствующих в странах социализма… Это «чисто социальное», «антибиологизаторское» мышление исходит из всеобъемлющего принципа, учившего, что «незаменимых нет»… По законам якобы социальной справед­ливости, такая точка зрения получила чрезвычайно широкое распростране­ние… Заодно и принцип «от каждого по способности» был как бы забыт – если у всех одни способности, то не о чем говорить… И по-настоящему стали развивать только «нужные», «престижные для государства» способности, но поголовно и прежде всего – способность к конформизму…

5. Принцип неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества

Может показаться, что постановка проблемы гениальности и в самом деле антидемократична (один гений на 10 миллионов людей!). Но это оши­бочное представление, поскольку, говоря о генетике интеллекта, о генетике гениальности и одаренности, мы не должны забывать одного из наиболее важных, основополагающих принципов, заложенных в природе всего живого, в том числе и в природе человека – это принцип неисчерпаемой наследст­венной гетерогенности.

Казалось бы, из всего выше сказанного легко вывести заключение, что для оптимизации развития достаточно предоставить детворе и юношеству хо­рошие, равные, соответствующие возрасту условия и задача резкого повышения частоты развивающихся гениев, тем более выдающихся талантов, да и талантов вообще будет решена. К сожалению, этого совершенно недостаточно.

С самого появления многоклеточных организмов с половым размно­жением естественный отбор в рамках каждого вида был направлен на созда­ние максимальной наследственной гетерогенности. За появлением каждого нового вида животных и растений вплотную следовало появление специфи­чески адаптированных к этому виду микробных, бактериальных, вирусных, грибковых паразитов, ферменты и антигены которых точно адаптировались к полипептидам и антигенам хозяина. Но приспособленность паразита к моле­кулам хозяина неизбежно вызывала среди особей-хозяев интенсивный отбор на устойчивость к данному паразиту. В значительной мере этот обор мог вес­ти к исчезновению или замене у хозяина той молекулы, которая необходима паразиту (пример – распространение множества «защитных» эритроцитопатий в малярийных зонах обитания человека).

Этот отбор приводил также к распространению у вида-хозяина такой мутации, которая, минимально изменяя структуру той молекулы хозяина, которая необходима паразиту, превращала эту молекулу в антиметаболит, блокирующий паразитарный фермент. Если паразит, вирусный, бактериальный и т.д., адаптируясь к хозяину, начинал вырабатывать в своей оболочке антиген, мимикрирующий антиген хозяина (что препятствует выработке хозяином антител, ибо они не вырабатываются ни против собственных антигенов хозяина, ни против веществ, их мимикрирующих), то среди популяций хозяина начинались распространяться мутации, меняющие мимикрируемый антиген, что восстанавливало способность к образованию противорпаразитарных антител.

Поскольку эпителий и слизистые не могут полностью воспрепятствовать проникновению разнообразнейших микробных паразитов во внутреннюю среду хозяина, одним из важнейших путей противостояния постоянному натиску патогенов является максимализация биохимических различий между особями вида-хозяина, что и привело к созданию неисчерпаемых по своей сложности и многочисленности систем «балансированного полиморфизма» по очень значительной части генов любого вида животных, в том числе и человека. Механизмы становления и значения этой системы рассмотрены нами в книге «Иммуногенетика» (1971).

Неисчерпаемая наследственная биохимическая гетерогенность не может не повлечь за собой неисчерпаемую наследственную гетерогенность психическую, тем более, что к наследственному полиморфизму на молекулярном ровне присоединяется и иерархически более высокий.

Можно догадываться, что констатируемое многообразие конституциональных типов (эктоморфы, эндоморфы, мезоморфы и их промежуточные комбинации) порождались отбором на приспособленность к различным нишам среды и общества. Становление конституций как скоррелированных целостностей шло эволюционным путем подчинения ряда органов и функций какой-либо иерархически высшей системе – нервной, эндокринной или обменной. Нет нужды рассматривать, к чему более приспособлен гипотиреоидый или гипертиреоидный тип конституции, так как число таких полюсов в рамках относительной нормы очень велико. Можно ограничиться частным примером: сдвиг по линии гипогипертиреоидности в значительной мере удовлетворяет правилам Аллена и Глогера, тогда как сдвиги от полюса подвижности к малоподвижности нервной системы могут повышать адаптацию к множеству природных и социальных ниш.

Для нас существенна гетерогенность типов конституции, мышления, тонуса, восприимчивости, темпов созревания, быстроты или глубины пони­мания и вытекающая из этого основоположная закономерность: безграничное разнообразие индивидуальностей, слагающихся в задатках даже не к моменту рождения, а в момент зачатия.

В силу этого, даже при предельном единообразии условий развития и воспитания каждый индивид выберет для себя свои решающие импрессинги. Способность найти у каждого ребенка его собственные, только ему свойст­венные точки восприимчивости и дарования составляют существо педагоги­ческого и родительского таланта, а отыскание «клавиш» и потенциальных способностей, их максимальное развитие – требует исключительного внима­ния, такта, проникновения и титанического труда. Вероятно, потому так ред­ка полнота расцвета и реализации личности, так редко складываются под­линно творческие кружки и коллективы, так резко выступают против поис­ков и развития гениев многие педагоги и социологи, лишь прячущиеся за псевдодемократическими лозунгами.

Но независимо от того, что бы ни считалось источником, причиной и сущностью реализовавшейся гениальности, каждая гениальная личность ми­ровой истории и культуры подлежит всестороннему изучению (если только не окажется, что гениальности, как таковой, вовсе не было, а было стечение обстоятельств, позволившее той или иной личности сыграть из ряда вон вы­ходящую роль). Можно смело исключить из рядов «гениев» тех, кто сыграл ту или иную, иногда даже заглавную историческую роль и остался в историче­ской летописи в силу занятого им поста или личной близости к выдающему­ся деятелю. Нужно отказаться от этических критериев, потому что история знает немало злых гениев, оказавшихся на стороне реакции или нанесших большой вред своими попытками навязать истории чрезмерно быстрый ход.

Нужно сразу признать, что изучая только реализовавшихся гениев, мы оставим вне нашего рассмотрения множество нереализовавшихся, поскольку внимательное изучение именно реализовавшихся гениев может раскрыть нам, что именно стимулировало развитие их способностей, что придавало им тот неимоверный внутренний стимул, благодаря которому они смогли стать под­линно великими.

Часть третья. НЕКОТОРЫЕ НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ФАКТОРЫ, СТИМУЛИРУЮЩИЕ УМСТВЕННУЮ АКТИВНОСТЬ

1. Введение в проблему

Считая достоверно установленным, что в выровненных, в общем благоприятных условиях развития очень большое значение приобретают наследственные различия в одаренности, мы занялись вопросом, какими же наследственными факторами может определяться столь ярко выраженная особенность, как огромный талант или гениальность.

В связи с этим мы обратили внимание на довольно давно обнаруженную повышенную умственную активность подагриков и на замечательную работу «История английского гения» Г.Эллиса (EllisН.,1927). Эллис не только показал очень высокую частоту подагриков среди выдающихся людей Англии, но и дал четкое характерологическое определение гения «подагрического типа», противопоставив этих твердых, неуклонно решительных, работоспособных, мужественных гениев, – быстро вспыхивающим, ярким, переменчивым, блистающим, несколько женственным типам "чахоточного гения". Поскольку подагра и гиперурикемия (повышенный уровень мочевой кислоты) довольно четко наследуются при разнообразных нарушениях обмена, возникла следующая рабочая гипотеза.

Это нарушение обмена является одним из многих возможных механизмов возникновения и передачи потомству той доли повышенной активности интеллекта, которая, как показали исследования на близнецах, являлась наследственно обусловленной. Более того, подагрическая стимуляция мозг является одним из тех механизмов, которые могут повышать интеллектуальную активность до уровня талантливости и гениальности.

Если бы эта гипотеза нашла свое подтверждение, можно было бы считать, что хотя бы часть случаев гениальности поддается естественно-научной расшифровке, и гениальность из предмета спекулятивных рассуждений превращается в объект научного изучения.

Исходя из этих соображений, мы решились предпринять «междисциплинарное» исследование, посвященное роли подагриков в мировой исто­рии и культуре.

Получив целый ряд необычайно веских подтверждений, свидетельст­вующих о том, что весьма значительная доля крупнейших деятелей истории к культуры действительно страдала подагрой, и устранив различные гипотезы (в частности, диетарную), которыми можно было объяснить эту чрезвычайно высокую частоту гениальности среди подагриков (помимо стимулирующего действия мочевой кислоты на мозг), в ходе изучения патографий различных замечательных личностей, мы обратили внимание на два других, гормональ­ных, механизма стимуляции, имеющих место при синдроме Марфана (адреналовый механизм) и синдроме Морриса (тестикулярная феминизация, андрогенный механизм), а также на необычайно стимулирующую умственную деятельность гипертимную фазу циклотимии, которую мы будем в дальней­шем называть гипоманиакальностью. Наконец, после того, как стала очевид­ной большая роль этих четырех факторов, мы были вынуждены обратить внимание на то, что среди гениев необычайно часто встречается броское высоколобие и даже гигантолобие. (Биологам достаточно обратить внимание на портреты Менделя и Моргана). Но, конечно, здесь в первую очередь был бы необходим широчайший подход, подтвержденный статистикой, чего мы, ес­тественно выполнить не можем, а посему ограничимся лишь констатацией.

Из фактического материала, который будет представлен далее, следу­ют, как нам представляется, существенные междисциплинарные и социоло­гические выводы, которых мы сможем коснуться лишь после изложения соб­ранных нами данных по найденным факторам резкого повышения интеллек­туальной активности и активизации умственной энергии.

Первую часть работы мы посвящаем кратким биографиям и патографиям выдающихся подагриков. Вторую часть – проблеме гипоманиакальной стимуляции умственной энергии. Третью часть – сочетанию подагрической стимуляции с гипоманиакальной (гиперурикемия-гипоманиакальность). Чет­вертую – двум гормональным механизмам стимуляции умственной активно­сти. Пятую – династической гениальности и талантливости, при которой в ряде случаев просматривается безусловная генетическая передача подагриче­ского механизма стимуляции наряду с социальной преемственностью, а в ря­де случаев на неизвестный нам генетический механизм одаренности накла­дывается социальная преемственность. В шестой части мы кратко остановим­ся на обнаруженном нами частом высоколобии и даже гигантолобии у гени­ев. В Заключении мы приведем некоторые выводы, которые, по нашему мне­нию, имеют важное социальное значение.

Рассматривая факторы повышенной умственной активности, мы, ра­зумеется, нисколько не сомневаемся в том, что наличие любого из них, от­дельно либо попарно, вовсе не гарантирует высокой умственной активности. Совершенно очевидно, что любой из них может быть абсолютно подавлен множеством отрицательных наследственных же, биологических, биосоциаль­ных и социальных факторов. Это утверждение – трюизм, не заслуживающий, как нам кажется, подробного рассмотрения, то есть достаточно самоочевид­ный.

Анализируя роль подагрического и иных механизмов повышенной ум­ственной активности в жизни замечательных деятелей мировой истории и культуры, мы, несмотря на самоочевидную неполноту патографической лето­писи, никоим образом не могли выдерживать какую-либо историческую и географическую последовательность. Чтобы наглядно показать, насколько еще недостаточными остаются в итоге наши знания о механизмах гениально­сти, мы рассмотрим очень немногие из тех семей, в которых механизм несо­мненно наследуется, тогда как сущность его остается совершенно непонят­ной. Мы полагаем, что представленный материал в достаточной мере докажет необходимость развития двух междисциплинарных областей, которые мы на­зовем «гениелогией» и «историогений». Это тем более необходимо, что меха­низмы творческого стимула, ведущего к гениальным достижениям, нам уда­лось в какой-то мере расшифровать лишь у трети крупнейших деятелей ми­ровой истории и культуры. Однако существует множество гениев, патография которых оказалась недостаточной. Мы предполагаем, что нахождение новых данных будет вполне соответствовать найденным нами закономерностям.

2. Гиперурикемическая (подагрическая) стимуляция умственной активности

2.1. Исходные положения и психологическая характеристика подагрических гениев

Гениальность и генетика

Свою разгадку повышенная частота подагриков среди гениев нашла в 1955 году в замечательной работе Орована (OrowanЕ.,1955), указавшего на то, что мочевая кислота структурно очень сходна с кофеином и теобромином, известными стимуляторами умственной активности.

Орован указал также на то, что мочевая кислота, расщепляющаяся у всех млекопитающих, кроме приматов, до алантоина под действием уриказы, лишь у приматов сохраняется в крови, и именно с этим, предположительно, связан новый этап эволюции, идущий под знаком повышенной ак­тивности мозга.

Отметим, что организм нормального человека содержит около 1 г мочевой кислоты, причем ежесуточно образуется и выводится 0,5 г. В организме больного подагрой постоянный уровень мочевой кислоты в крови повышен в 1,5–1,8 раз против нормы, а общее содержание ее в организме достигает 30 г.

При многолетнем избытке мочевой кислоты в организме происходит отложение солей этой кислоты в виде кристаллов – образуются тофусы, которые вызывают подагрические боли и превращают, в конце концов, больных подагрой в инвалидов.

Некоторые последующие работы подтвердили в большей или меньшей степени положительную корреляцию уровня мочевой кислоты и уровня умст­венной активности. Мы приведем здесь лишь данные исследования Г.У.Брукса и Э.Ф.Мюллера (Brooks G.W., Mueller Е.,1966), которые «вслепую» провели многогранные обследования умственной активности 113 профессо­ров Мичиганского университета, а затем вычислили связь (корреляцию) раз­нообразной активности обследованных профессоров с установленным у них уровнем мочевой кислоты.

Этот показатель демонстрирует даже в рамках этой социально выров­ненной группы очень высокую корреляцию многих характеристик интеллек­туальной активности с уровнем мочевой кислоты.

Таблица 1. Коэффициент корреляции между различными характеристиками активности и уровнем мочевой кислоты (по Brooks G.W., Mueller Е.,1966)

Интенсивность деятельности

+0,57

Профессиональная продуктивность

+0,54

Требовательность к себе

+0,54

Способность к сотрудничеству и организации

+0,43

Широта и многогранность деятельности

+0,51

Отношение к стрессу

+0,12

Преобладание исследовательских интересов

+0,19

Итог: стремление к социально признанному достижению

+0.66

Уже в Древней Греции и Риме обратили внимание на необычайно вы­сокий интеллект многих подагриков. Эти наблюдения подтвердились и сред­невековыми авторами, и публицистами и врачами нового времени, покуда в XIX веке подагру не стали надолго считать результатом обжорства, пьянства и всяких излишеств. Общественное мнение в отношении подагры замечательно иллюстрирует ураган карикатур в газетах того времени.

Но уже в 1927 году Г.Эллис, как мы уже говорили, дал четкое опреде­ление особенностей гениев-подагриков, отмечая их исключительную целеуст­ремленность, энергию, неистощимое упорство и работоспособность, настой­чивость, преодолевающую любые препятствия, и их мужество.

Если первым подагриком, зарегистрированным в истории, был Иу­дейский царь, мудрый Аза, то Гиерон Сиракузский в V веке до н.э. уже знал о связи между болезнью суставов и камнями в мочевом пузыре, то есть о мо­чекаменной болезни у подагриков. Большая масса уратов была обнаружена в большом пальце ноги скелета пожилого мужчины, похороненного в Верхнем Египте. Самой древней находкой является мочекислый почечный камень у египетской мумии 7000-летней давности. Дж.Тальботт (Talbott J.,1967) за­мечает по этому поводу, что наличие мочекислого камня в почках не доказы­вает наличия подагры, хотя вероятность ее при этом составляет 15/16. Егип­тяне уже за 1500 лет до нашей эры умели лечить подагру растениями, содер­жащими колхицин.

Подагрой болел и от нее умер римский поэт Лукиан, описавший муки подагры в своих стихах. Еще в 1734 году Стакли писал, что многие греческие вожди, участвовавшие в Троянской войне, страдали подагрой, в том числе Приам, Ахилл, Эдип, Протесилай, Улисс, Беллерофон, Плестен, Филоктет, тогда как Тианон Грамматик от подагры умер.

Итак, перед нами стояла задача выявить максимальное число тех из­вестных и признанных исторических лиц, механизм стимуляции умственной деятельности которых можно было бы считать гиперурикемическим (подагрическим).

2.2. Принципы отбора материала

Просматривая обычно приводимые в книгах и статьях краткие переч­ни выдающихся лиц, страдавших подагрой, мы обратили внимание на то, что в них попадалось не только всем известное имя Александра Македонского (умершего очень молодым, следовательно, унаследовавшего подагру, скорее всего, от отца – Филиппа Македонского), но и известные только специали­стам, почти забытые имена – например. Марка Випсания Агриппы, вели­чайшего полководца и организатора бурного послецезарского периода борь­бы Октавиана Августа с Помпеем Младшим и Марком Антонием. Что еще важнее, в этих списках отсутствовали имена нескольких крупнейших деяте­лей, которые, как нам было известно, определенно страдали подагрой. В ча­стности, мы помнили, что подагриком был необычайно деятельный импера­тор Германии Карл V и его внук, знаменитый полководец Александр Фарнезе Пармский, и кроме того замечательный, но забытый полководец эпохи Три­дцатилетней войны Леннарт Торстенсон. Следовательно, предстоял интен­сивный поиск дополнительных имен и документальных подтверждений о на­личии подагры у тех выдающихся деятелей, которые общепризнанно счита­ются «творцами истории и культуры».

Приступая к очеркам-биографиям замечательных деятелей мировой истории, мы должны предупредить, что длина этих очерков обычно будет об­ратно пропорциональна известности описываемого лица. Нет ни возможно­сти, ни смысла описывать деяния Александра Македонского или Лютера. Они известны, и все, что они совершили, легко вспомнить, тогда как лишь специалисты знают, что из себя представлял, например, Г.фон-Штейн.

Еще раз подчеркнем, что мы не можем подходить к деятелям мировой истории и культуры с позиций добра и зла, прогрессивности или реакционности их деятельности, нельзя считаться в особенности и с критериями «успех–неуспех». Люди действовали в соответствии с поставленными их социумом задачами, в рамках этики, нравственности (или безнравственности) своего времени, и для нас решающими критериями являются энергия, личная активность, решимость. Трудно найти в истории фигуры, более реакционные, чем, например, Карл V или Филипп II. Но тогда и Колумба пришлось бы осудить, так как он вывозил рабов в Испанию, где они умирали через год-два.

Исследование патографий сталкивается с неимоверными трудностями. Некоторое представление о них могут дать полученные нами сведения о На­полеоне. Достоверно, что у него были постоянные затруднения с мочеиспус­канием. Достоверно, что при вскрытии у него в мочевом пузыре были найде­ны камни и песок. Но его гений психологически не соответствовал подагрическому типу, и хотя в некоторых источниках прямо утверждалось, что он страдал «мочекислым диатезом», нам не удалось найти этому подтверждения в тех солидных трудах, с которыми мы успели познакомиться (далеко не всех!). И в этом случае желательна дальнейшая проверка.

Зная, что его племянник. Наполеон III, страдал почечно-каменной болезнью, мы обратились к его медицинской истории, и, по Г.Эллису, его почечные камни оказались фосфатными.

А.В.Суворов в одном из своих писем упоминает о «семидесяти пода­грах» (может быть, он имел в виду приступы подагры?), но все письмо напи­сано так, что эту жалобу можно принять лишь за отговорку.

Адмирал Нельсон пишет о своей «подагре в груди», но эта локализа­ция столь необычна, что заставляет комментаторов считать, что речь идет о какой-то другой болезни.

С другой стороны, Ч.Диккенс категорически отрицал наличие у него подагры, вопреки всей ее симптоматике. В дальнейшем обнаружилось, что у него была не только подагра, но и почечные камни, а его отец умер от опе­рации по поводу почечных камней (наследование гиперурикемии).

Но и в отношении наследования, «династичности» подагры, мы по­стоянно сталкиваемся с неразрешимыми трудностями. В истории Нового времени не много найдется личностей, которых можно было бы поставить в один ряд с Вильгельмом Молчаливым. У него есть много черт именно «подагрического гения». Но мы не смогли обнаружить в его биографиях пря­мых указаний на подагру. Зато она обнаруживалась у очень многих из его необычайно даровитых потомков – Морица Оранского, Тюренна, Вильгель­ма III, прусских курфюрстов и королей. Конечно, подагра могла к ним пе­рейти и от других предков, но «род Оранских возвышается как горный хребет даровитости среди бездарности других династий» (Woods F.A.., 1906).

Александр Македонский был подагриком, что зафиксировано. Он умер в 32 года, подагра началась у него уже в молодости, десятилетия перед этим он был гиперурикемиком и можно быть уверенным, что подагра у него была наследственной, скорее всего мономерной. Его отец Филипп II Маке­донский обладал всеми особенностями подагрического гения – невероятной целеустремленностью, безразличием к ранам и лишениям, постоянно и на­пряженно действующим умом. Но мы не смогли открыть указаний на его подагричность, несмотря на многонедельные целенаправленные поиски.

Итак, в нашем списке пробелов будет немало, и чрезвычайно жела­тельно, чтобы эти «белые пятна» были как можно скорее и полнее закрыты.

По чисто техническим причинам нам пришлось сосредоточить свое внимание почти целиком на гениях и выдающихся талантах Европы (Западной и Центральной). Мы надеемся, что этот недостаток будет исправ­лен продолжателями, точно так же, как мы надеемся, что в ближайшие годы будут раскрыты не обнаруженные нами механизмы.

Может быть, нелишне напомнить, чтоосновной вывод нашей работы – это потенциальное могущество ума человека. Если оно гораздо полнее реали­зуется при воздействии на мозг внешнего по отношению к нему стимула (биохимического или гормонального), то это надо понимать прежде всего как доказательство того, на какую величайшую активность человеческий мозг способен при полной мобилизации.

2.3. Список основных литературных источников и краткие комментарии к ним

Как была построена работа? Прежде всего мы просмотрели десятки самых авторитетных групповых биографий, в которых были представлены деятели, прославившиеся в самых различных сферах – в науке, искусстве, музыке, военном деле, политике, технике и пр. Затем мы выбрали из энцик­лопедий имена тех знаменитостей, которым посвящены самые значительные статьи (размер статей в энциклопедиях, как правило, прямо пропорционален значимости вклада того или иного героя в человеческую историю). Таким образом, мы попытались свести на нет субъективное отношение к тому, кого считать гением, а кого оставить за бортом наших исследований. Итоги наших выборок по изучению индивидуальных патографий и определению частоты подагриков (а впоследствии – и обладателей прочих стимулирующих факто­ров), основанных на более чем пятидесяти различных групповых биографий и перечней великих людей, сведены в таблице 2. В этой таблице приведены данные о процентном отношении «гиперурикемических» гениев к общему числу упоминаемых в литературном источнике (последняя колонка).

Предваряя приведенные данные, скажем здесь, что контрольной циф­рой к нижеследующей таблице следует взять частоту встречаемости подагры среди немолодого мужского населения в странах с высоким потреблением животных белков (мяса) и алкоголя (0,3–1%). Мы в несколько раз завышаем эту цифру из осторожности и предлагаем наивысшую – 2,0–2,5%.

Таблица 2 Доля достоверных подагриков среди гениев, названных в различных групповых биографиях или перечнях

№№

п/п.

Автор, название и год издания

Число

имен

Число подагриков

Процент

подагриков

1

Гэллис. История английского гения 1927

1030

55

5,2

2

Я Голованов. Этюды об ученых 1976

61

7

11

3

Я Фигье. Светила науки 1871

18

5

28

4

Дж Хаксли. Очерки гуманиста 1966

8

3

37,5

5

Рей и Розалин Гиберт. Атомные пионеры 1970–1971

25

6

24

6

ВЛанге Эйхбаум и В Курт. Гений, безумие и слава 1967

21

5

24

7

Дж Кеттль и Ф Маккин. Статистическое исследование знаменитых людей 1906

10

3

30

8

Т Э Грэхем. Профили протестующих 1968

15

4

27

9

Т Б Маколей. Исторические и критические очерки 1961

22

9

41

10

Т Карлейль. Герои и героическое в истории 1891

10

3

30

11

Рэмерсон. Великие люди 1904

6

2

33

12

В Зейдель Готфрид Вильгельм Лейбниц. 1975

15

3

20

13

Л Мадден Великие слуги монархии. 1933

4

2

50

14

Б Людвиг Гений и характер 1932

19

4

21

15

Н Виллард Гений и безумие в XVIII веке 1963

6

3

50

16

Р Вальдфогель На пути гения 1925

3

2

67

17

Наполеон Бонапарт. Жизнь политическая и военная 1827

4

2

50

18

Г.Ревеш. Талант и гений 1952

22

7

32

19

А Уайтхед. Приключения идей 1933

12

6

50

20

Р. Гошдшмит-Йентнер. Завершители и преобразователи 1957

17

5

33

21

К. Шантелуз. Исторические портреты 1886

6

2

33

22

Л.Левенфельд. 0 гениальной психической деятельности 1903

17

2

12

23

Ф. Месс. Духовное царство этого мира 1935

7

5

70

24

М.Фольман. Гениальные немощные. 1957

16

3

18

25

Р.Зайчик. Мыслители и поэты. 1949

10

2

20

26

Ф.Гизе. Опрос населения Германии. 1928

19

8

42

27

Серия биографий «Жизнь замечательных людей». 1895

200

27

13

28

Амио. «Жизнь замечательных детей». 1871

28

5

18

29

Э.Кречмер. Гениальные люди. Портреты. 1958

81

8

10

30

Ю.Бфремов. Пассионарные вожди и пророки. 1971

9

2

22

Ц31 –^

ФЛеннард. Великие естествоиспытатели. 1929

59

6

10

32

А.Риль. Главенствующие мыслители и исследователи. 1922

9

2

22

43

«Великие жизни» (Английская серия биографий, без коронованных особ). 1936

64

12

19

34

Серия «Двенадцать английских государственных деятелей»

12

8

67

35

А.Роуз. Герои английской истории. 1945

8

4

50

36

М.Вальдман. Некоторые диктаторы Англии. 1940

4

3

75

37

Т.А.Бакли. Юность гениев. 1858

30

7

23

38

М.К.Петров. Как создавали науку. 1977

11

5

45

39-

Дж.Кроутер. Основатели англо-американской науки. 1960

10

3

33

40

Серия кратких биографий «Плутарх XIX века». 1902-1903

165

9

5

41

Г. и А. Томас. Великие ученые. 1959

18

3

14

42

Н.Вавулин. Больные гении. 1913 Л. и Д. Пул. Ученые, изменившие мир. 1960

89

12

13,5

43

К.Шеффлер. Великие гении. 1948

17

3

18

44

А.Герцберг. Философы. 1926

10

4

70

45

М.Нордау. Психофизиология гения и таланта. 1908

22

22

46

Н.К.Кольцов. Родословная Толстых-Пушкиньк. 1926

20

8

40

47

Б.Гастино. Гении науки, техники и промышленности.

33

8

24

48

Е.Я.Пэрна. Ритм, жизнь и творчество. 1925

40

6

15

49

Г.Эткинс. Свойства гениев. 1971 Серия «Сто великих людей».1894–1897

20

4

20

5U

Г.Эиленберг. Путевые наброски. 1950 Большая Советская энциклопедия. «Гений». 1971

22

6

27

51

Ф.Раквиц. Помогшие изменить мир. 1971

52

Г Эйленберг. Путевые наброски 1950

34

4

12

53

Большая Советская энциклопедия «Гений» 1971

15

3

20

54

Ф Раквиц. Помогшие изменить мир 1971

26

5

19

Нам кажется, что приведенная выше таблица требует хотя бы краткой персонификации, если не перечня всех великих, то хотя бы гиперурикемиков, подагриков и, предваряя дальнейшее изложение, обладателей других факторов, повышающих интеллектуальную активность. В последующем из­ложении менее известные российскому читателю личности будут рассмотре­ны более подробно.

Мы не будем останавливаться на всех источниках, но постараемся упомянуть тех подагрических гениев, которые упоминаются в них. Кроме того, мы укажем еще несколько выборок, заслуживающих, по нашему мне­нию, внимания.

Я.Голованов опубликовал в первом издании своей книги (1970) 39 очерков, а во втором (1976) – 61 очерк о крупнейших ученых. Среди его ге­роев – семь подагриков: Галилей, Ньютон, Лейбниц, Гарвей, Линней, Даламбер и Дизель.

Если речь идет об ученых, художниках, военно-политических деятелях достаточно высокого ранга, можно с уверенностью предсказать, что среди них гиперурикемический механизм гениальности будет представлен доста­точно часто. Так, во втором томе работы Л.Фигье (1871) среди упомянутых им 17 светил науки – Джероламо Кардано (1501/6-1576) и Колумб были достоверными подагриками. В третьем томе даны биографии 18 ученых, сре­ди которых шестеро оказались подагриками (к списку Голованова прибавился еще Ф.Бэкон).

Джулиан Хаксли (Huxley J.,1966) упомянул о восьми величайших представителях человечества, которыми, по его мнению, являются Шекспир, Гойя, Хаммурапи, Конфуций, подагрики Ньютон, Дарвин и Микеланджело и гипоманиакально-депрессивный Л.Н.Толстой.

Среди 25 ученых–атомистов с древности до наших дней Розалин и Рей Гиберт (Hiebert R., Hiebert R.,1970–1971) называют шестерых подагриков – кроме Галилея и Ньютона, они пишут о Бойле, Франклине, Волластоне и Берцелиусе.

Ланге-Эйхбаум и Курт (Lange-Eichbaum W., Kurth W.,1967) добавляют к списку гениальных подагриков Мильтона и Рубенса. Отметим, что среди 558 описанных ими гениев (впрочем, в подавляющем большинстве случаев это скорее таланты, и не всегда самые крупные) авторы нашли лишь два де­сятка здоровых людей, без «бионегативных» компонентов.

Дж.Кеттль и А.Мак-Кин (Cattel J.,МсКееп А., 1906), пересмотрев шесть самых авторитетных энциклопедий, чтобы выбрать десятку величайших гениев, получили относительно объективный список, в результате чего к уже перечисленным выше подагрикам добавился Гете. У Т.Грэхема (GrahamТ.Е., 968) среди пятнадцати его героев четверо – подагрики. Новые для нас имена: Томас Мор, Эразм Роттердамский и Мишель Монтень. Ж. Маколей (MacaulayТ. В., 1961) в своих критических и исторических очерках называет в заголовках 22 имени, среди которых 9 подагриков. Доба­вим к нашему списку сэра Бэрли, Уильяма Темпля, Уолпола, Уильяма Питта Старшего, Клайва, Фридриха Великого, С.Джонсона.

Т.Карлейль (1891) упоминает троих подагриков, среди них впервые для нас – Кромвель.

В.Зейдель (Seidel W.,1975) в биографии Лейбница дает портреты вели­чайших ученых того времени, и добавляет к списку великих подагриковЯко­ба и Иоганна Бернулли, Канта, Мальбранша.

Мадлен (Madelin L.,1933) среди четырех «великих слуг монархии» пи­шет о двух подагриках – Мазарини и Кольбере.

Е.Людвиг (LudwigЕ., 1932) посвящает пять из двадцати очерков – подагрикам. Новыми именами для нас здесь оказываются Фридрих II, Г. фон Штейн, Бисмарк и Рембрандт.

Н.Виллард (Willard N.,1963), ссылаясь на Дидро, называет в качестве литературных и философских гениев Шекспира, Платона, Декарта, Мальбранша, Бэкона и Лейбница. Таким образом, из шестерых трое последних оказываются подагриками.

Р.Вальдфогель (Waldvogel R.,1925), желая выявить биологию гениаль­ности, выбрал троих величайших из великих: Бетховена, Гете и Рембрандта, не подозревая, конечно, что все трое отобранных им имеют нечто общее – они подагрики.

Добавим, что Наполеон в биографических записках избрал себе в судьи Цезаря, Александра Македонского и Фридриха II. Он тоже, конечно, не подозревал, что Александр и Фридрих – подагрики (Napoleon,1827).

К.Шантелуз в «Исторических портретах» (Chantelouse К.,1886) к уже известным нам подагрикам добавляет Конде Великого (из шести портретов – трое подагрических гениев).

Л.Левенфельд (Loevenfeld B., 1903) в конце своей книги дает биогра­фии 11 величайших художников, среди которых уже упомянутые выше Рем­брандт и Микеланджело – подагрики, а Фейербах – обладатель гипоманиакально-депрессивного механизма стимуляции.

Ф.Месс (Mess Р., 1935) пишет: «Фауст, легендарная мечта о тотальной гениальности, имеет исторические воплощения: Микеланджело, Леонардо да Винчи, Парацельс, Бэкон, Лейбниц, Кант, Гете». Не удивительно ли, что среди шести гениев-титанов, гениев-универсалов, выбранных наверняка без­относительно к их болезням, оказалось пятеро уже нам известных подагри­ков?

В остальных биографических выборках, нами использованных, повто­ряются те же имена, добавляются несколько новых: Бен Джонсон, Рубенс, Кольбер, Сиденгам, Ян Собеский, Драйден, Эдисон, Петр Великий, Дарвин и некоторые другие.

Мы позволили себе сделать выборку крупнейших политиков и дипло­матов XVII–XIX веков, заранее понимая произвольность и, может быть, спорность собственного выбора. Мы внесли в список Ришелье, Наполеона, Фуше, Талейрана, Меттерниха, Гладстона, Горчакова, а кроме того девятерых подагриков – Мазарини, Вильгельма III Оранского, Мальборо, обоих Пит-тов, Б.Франклина, Каннинга, Пальмерстона, Дизраэли и Бисмарка. Можно этот список удлинить, но вряд ли поименованные девять выпадут из него, и если даже список можно увеличить вдвое, при том, что из добавленных ни­кто не окажется подагриком, то процент снизится с 50 до 25. Только и всего.

В специальном труде П.Дэйл (Dale Р.М.,1952) рассматривает болезни 33 знаменитостей. В предисловии он указывает: «Поиски медицинской ин­формации о лицах давних времен, в общем, кончились разочарованием. Только иногда удавалось, подхватив немного симптоматических нитей там, немного других в другом месте, спрясть диагностическую нить». Автор выра­жает благодарность многим выдающимся историкам и медикам за помощь. Дэйл, как правило, занят причинами смерти и концентрирует свое внимание на диагностировании именно ее причин. Тем интереснее его список (не с точки зрения причин смерти), так как он позволяет еще раз убедиться в су­ществовании биологических источников замечательной творческой активно­сти, поскольку среди его 33 героев – 14 обладают выявленными нами меха­низмами стимуляции.

В работе А.Шейнфилда (SheinfieldА.,1972) приводится список гениев, считавшихся эмоционально неустойчивыми или даже психически больными. Среди них – Сократ, Сафо, Марлоу, Б.Джонсон, Свифт, Кант, Мольер, Бод­лер, Поуп, Ницше, Шопенгауэр, Гете, Эдуард Каупер, Байрон, Скотт, Кол-ридж, Соути, Де Куинси, Шелли, Эмерсон, Эдгар По, Гюго, Л.Толстой, Бис­марк, Вагнер, Сметана, Леонардо, Тинторетто, Боттичелли, Челлини, Блейк, Тернер, Веронезе, Рафаэль, Дюрер, Ван Дейк, Ватто, Ван Гог, Руссо, Мо­дильяни. Эпилептиками называли Магомета, апостола Павла, Юлия Цезаря, Франциска Ассизского, Петра Великого, Наполеона, Достоевского. Мы не оспариваем «диагнозы». Но здоровыми Шейнфилд называет Вашингтона, Франклина, Джеферсона, Линкольна, Дизраэли, Гладстона, Черчилля, Дар­вина, Эйнштейна, Б.Шоу, Фрейда, Томаса Манна, Пикассо, Тосканини и Ф.Д. Рузвельта.

Во всем этом списке из 70 имен, без всякой дополнительной провер­ки, – Кант, Бисмарк, Петр Великий, Франклин, Дизраэли, Б.Джонсон и Дарвин оказываются подагриками. Свифт, Колридж, Толстой, Ван Гог, Чер­чилль и Фрейд – обладателями гипоманиакально-депрессивной характеро­логии почти на клиническом уровне. Шопенгауэр и Гете совмещают в себе циклотимию и подагричность. У Линкольна – синдром Марфана. То есть, без специального дополнительного изучения в выборке из 70 имен обнару­живается 16, у которых имеется тот или иной признак (фактор) эндогенной активизации умственной энергии.

Приведем небольшой поэтический перечень великих мореплавателей из знаменитых «Капитанов» Николая Гумилева:

Вы все, паладины Зеленого Храма,

Над пасмурным морем следившие румб,

Гонзальво и Кук, Лаперуз и де Гама,

Мечтатель и царь, генуэзец Колумб,

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,

Синдбад-Мореход и могучий Улисс,

О ваших победах гремят в дифирамбе

Седые валы, набегая на мыс!

Восемь имен, но Колумб и Улисс – подагрики, а если не доверять (сведениям об «многохитром Одиссее», то надо будет подавно отказаться от Сказочного Синдбада, от Ганнона, о котором почти ничего неизвестно. И все-таки главным останется Колумб, добившийся нечеловеческими усилиями не только средств на четыре экспедиции в неизведанную часть земли, но и осуществления этих экспедиций. Мы полагаем, что шестьдесят прозаических перечней дают нам право и на один поэтический.

Замечательным образом, частота подагричности резко возрастает с по­вышением уровня гениальности. Так, у Г.Эллиса, исследование которого охватило 1030 самых выдающихся деятелей Англии (большинство из которых к Гениям никто не причислит), частота подагричности 5,2%. В павленковской серии «Жизнь замечательных людей» (200 биографий на 1895 г.) частота подагричности – 13,5%. В серии «Плутарх XIX века» (165 биографий, по 2–3 страницы на каждого) – частота подагричности 5,5% вероятно, только потому, что далеко не все 165 биографий нами были обследованы достаточно дос­конально. С другой стороны, когда Дж.Хаксли называет всего восемь, но величайших гениев человечества, частота подагричности среди них оказывается 87,7%. Когда Маколей дает 22 очерка величайших деятелей, то среди них подагриками оказываются 9 (41%).

Когда Мадлен называет четырех великих министров Франции, то из них подагриками оказываются двое. Когда Наполеон отдает себя на суд трех величайших полководцев истории, то из четырех (включая его самого) двое оказываются подагриками. Разумеется, обе эти выборки статистически вовсе не убедительны. Убедительно то, что речь идет о величайших военных деяте­лях, определивших в первом случае судьбы нации, во втором случае – судьбы мира. Когда Кеттль объективно выбирает 10 наиболее знаменитых людей, то из них подагриками оказываются трое, точно так же, как троим подагри­кам из десяти великих посвящены очерки Карлейля.

Когда у Е.Людвига из 19 выдающихся деятелей истории и культуры – четверо (вероятно, неведомо для него) оказываются подагриками (21%), и когда у Ревеша (RevesО., 1952) из 22 выдающихся гениев – семеро (22%) оказываются подагриками, то это статистически неубедительно, как и 7 из 30 в выборке Т.Бакли, или 8 из 12 крупнейших политиков Англии.

Но, с другой стороны, Вальдфогель пишет биографии трех величай­ших гениев искусства, и все трое – Микеланджело, Рембрандт и Бетховен – оказываются подагриками. Шефлер (SchдflerК.,1948), перечисляя 10 наи­высших гениев, не подозревает, что подагриками были семеро из них. Точно так же, как не подозревал М.Нордау (1908), называя 20 гениев–титанов и универсалов, что 8 из них (40%) были подагриками, как не подозревал Уайтхед (WhiteheadА.,1933), что из названных им 22 гениев – основоположни­ков эры науки и техники, шестеро были подагриками.

Если с этими частотами надо сопоставить частоту подагры среди всего мужского пожилого населения страны, где потребляется много мяса и алко­голя (выявителей подагрического предрасположения), частота подагры по разным источникам колеблется от 0,3 до 0,6%. Если судить по официальной статистике, то в США на 100 миллионов мужского населения (среди них около 40 миллионов – старше 30–35 лет) насчитывалось 300 000 подагриков, что составляет менее 1%. По личному сообщению профессора Э.Пихлак, дей­ствительное число подагриков в США доходит до 1 миллиона, что составляет 2,5%. Как мы видели, крупные выборки гениев и выдающихся талантов дают цифру 5–10%, малые выборки подлинных гениев – 20–30–40%, тогда как у гениев–титанов, которых вообще насчитывается несколько десятков, выбор­ки дают цифры 30–40–50%.

Можно возразить, что многие признанные гении, сверхвитальные, доживали до глубокой старости, когда подагра принимает особо мучитель­ные, острые формы. Однако известно, что эта болезнь сокращает продолжи­тельность жизни, в среднем, на пять лет, а главное – не было совершенно никакой возможности настолько подробно углубляться в патографию всех великих людей, чтобы исключить у них наличие подагры, нередко проходив­шей под диагнозом «ревматизм», «артритизм» и пр., в чем мы убедимся при анализе родословной А.С.Пушкина.

Трудно представить себе заболевание, более мешающее полководче­ской деятельности, нежели подагра. Однако не менее трех великих полковод­цев командовали походами и руководили сражениями с носилок, к которым их приковала подагра: это Александр Фарнезе Пармский, Валленштейн и Леннарт Торстенсон. Вообще же список великих полководцев-подагриков, на­чиная с Гиерона Сиракузского, Александра Македонского, Марка Агриппы, продолжая Карлом Великим, Генрихом IV, Тюренном, Конде, Вильгельмом III Оранским, и кончая, например, А.П.Ермоловым, – производит разитель­ное впечатление.

Около 50 перечисленных нами подагриков войдет в любой список 400 общепризнанных гениев мировой истории и культуры. Следовательно, эти подагрики-гиперурикемики составляют 12,5% от числа тех, кого принято считать гениями. 12,5% – бесспорно достоверно статистически отличаются от среднепопуляционных 1,1% для пожилого населения богатых стран.

2.4. Патографии выдающихся подагриков и кратчайшие очерки значения этих личностей

Гиерон Старший, правитель Сиракуз (7–467 г. до н.э.)

Став «тираном» Сиракузским в 478 г. до н.э., Гиерон Старший за одиннадцать лет правления успел прославиться по всей Сицилии и Италии не только своей храбростью, но и тем, что покровительствовал наукам и ис­кусствам, в частности, он пригласил к своему двору Эсхила и Пиндара. При Гиероне Сиракузы стали столицей восточной Сицилии и, вероятно, сущест­вует преемственная связь между его правлением и появлением в Сиракузах Архимеда. О подагре Гиерона упоминают Сэз и Рикверт (SezеO.,RiquertА., 1963).

Александр Македонский (356–323 до н.э.)

Поскольку о Филиппе и Александре Македонских уже упоминалось выше и их деяния достаточно хорошо известны, мы их только поверхностно коснемся здесь.

Д.Хоггарт (Hoggart D.,1897) отмечает, что Филипп оказался похожим на Эпаминонда (победителя спартанцев при Левктрах и Мантинее) и Пелопида, и что он обладал железным здоровьем. Он описывает, как Филипп осадил порт Метону, и когда его воины уже взобрались на стены, приказал убрать все осадные лестницы, чтобы заставить солдат двигаться дальше. Город был взят, горожан его изгнали, оставив им только одежду. При этой осаде Филипп потерял глаз. Он одерживал множество замечательных побед, прославился своим полководческим и дипломатическим искусством, организационным талантом.

В своих «Филиппиках» Демосфен говорил: «Вся Греция, весь варвар­ский мир слишком малы для гордости этого человека… Постыдно, что имен­ию этот македонец имеет столь смелую душу, что ради расширения своей им­перии дал себя совершенно изранить». Тот же Демосфен после смерти Филиппа сказал: «Нам пришлось воевать с таким человеком, который за власть и господство расплатился выбитым глазом, сломанным плечом, изуродованной рукой и ногой; и он все отдал бы, что бы ни потребовала у него богиня Счастья, чтобы оставшемуся досталась слава и честь».

Когда Филипп отправился в дальний поход, шестнадцатилетний Александр Македонский был оставлен правителем всей Македонии. В 18 лет Александр командовал решающим флангом македонских войск в битве при Херонее.

После смерти Филиппа началось повсеместное брожение в государстве. Для того, чтобы прекратить его, двадцатиоднолетний Александр стреми­тельно двинулся на Фивы, взял город штурмом и разрушил его, а затем продал в рабство жителей, устрашив таким образом весь эллинский мир. К 25 годам он блистательно выиграл решающие сражения с персами при Гранике. Пройдя по побережью Средиземного моря от Геллеспонта до границ Египта, он выиграл еще два решительных сражения. Численность персидских войск, как показал Дельбрюк, была преувеличена современниками в десятки раз, но все же намного превышала силы Александра. Тогда же он завоевал Вавилон. Он поднялся на еще никем не достигнутые вершины могущества. Но он вел войска все дальше и дальше, завоевывая Среднюю Азию. Через нынешний Афганистан он повел измученные войска на Индию, перешел Инд, победил могущественного царя Пора и повел бы войска еще дальше, если бы его ис­тощенные воины не взбунтовались. Только полностью исчерпав пределы их энтузиазма, выносливости и сил, он, наконец, повел их обратно.

Никаких собственных личностных барьеров его энергия и храбрость, по-видимому, совершенно не знала. О том, что вся завоевательная политика держалась на его личности, на безграничной целеустремленности, свидетель­ствует не только быстрый распад огромной империи на царства и убийство его маленького сына, но и то, что известие о смерти Александра Македон­ского, величайшего распространителя эллинизма, было встречено в Афинах с необычайной радостью. Изгнанный Александром Демосфен был немедленно возвращен из изгнания и триумфально встречен всем городом в Пирее.

Марк Випсаний Агриппа (63–12 г. до н.э.)

Подагра Марка Агриппы установлена достоверно. Более того, извест­но, что он перенес три тяжелейших подагрических приступа и покончил с собой в начале четвертого приступа, не желая переносить дальше невероят­ные муки. Марк Агриппа является одной из нередких в истории личностей, которые подготавливают и осуществляют великие дела, предоставляя пред­ставительство и славу другим. Он выдвинулся как крупный полководец еще при Юлии Цезаре, но особенно в гражданских войнах, затем в войнах с Секстом Помпеем и Марком Антонием. Историки утверждают, что он был для Октавиана Августа «Бисмарком и Мольтке в одном лице», соединяя в себе качества блестящего дипломата, организатора, полководца и флотоводца.

Как полководец Агриппа прославился прежде всего компаниями про­тив восставших кантабров и аквитанцев, затем в перузийской и килирийской войнах. Даже когда могущество помпеянцев на суше было сломлено, огром­ный флот Секста Помпея продолжал господствовать на Средиземном море, блокируя Италию. Для того, чтобы справиться с этим врагом, контролирую­щим все порты республики, Агриппа организовал первую защищенную с мо­ря римскую военную гавань, порт Юлию, где и был сооружен сильный мор­ской флот. При этом, однако, Агриппа ввел крупное новшество: на кораблях скрыто устанавливалась мощная катапульта, которая выбрасывала на борт вражеского корабля длинную железную балку с загнутым крюком. Привязан­ная к канату, эта балка при помощи кабестана быстро притягивала враже­ский корабль, начинался абордажный бой, в котором тренированные в ближ­нем бою и хорошо защищенные латами, вооруженные для такого боя легио­неры Агриппы легко справлялись с матросами Секста Помпея.

Сражение при Акциуме было заранее выиграно Агриппой, который так систематично и методично блокировал армию и флот Марка Антония, что тому пришлось вместе с Клеопатрой бежать при первом удобном случае, когда во время морского боя представилась возможность прорваться с частью эскадры. Вся армия и остальной флот сразу сдались. Но помимо своей воен­но-политической деятельности, Агриппа прославился проведением дорог, водопроводов, составлением карты римской империи. Ему трижды присуж­дался триумф и он от него каждый раз отказывался. Его слава, однако, обер­нулась большими бедами для Рима, поскольку власть попала в руки его пра­внуков – Калигулы и Нерона.

Как бы не был могуч основатель династии, если дети не наследуют его гений, то род быстро теряет власть, и хорошо еще, если с ним не гибнет государство.

Когда Агриппа покончил с собой в 12 г. до н.э., от него оставались де­ти от двух жен: от первой жены – дочь Агриппина (ее сын, Друз II, был от­равлен Сеяном). От второй жены, Юлии, дочери императора Октавиана Ав­густа, у Агриппы было четыре сына. Дед, Октавиан Август, усыновил сыновей Агриппы и Юлии – Гая и Люция, но они оба рано умерли, и Август усыновил Агриппу Постума, вместе с Тиберием. Дочь Агриппы, Агриппина, вышла замуж за Германика и стала матерью 9 детей. Трое доживших до зрелости детей – Нерон, Друз III и Гай – были по очереди названы преемниками Тиберия, но первых двух устранил Сеян, и принципат достался Гаю по прозвищу Калигула, сумасшедшему внуку Агриппы. Из трех дочерей Агриппы старшая, тоже Агриппина, стала женой императора Клавдия и возвела на престол своего сына, правнука Марка Агриппы – Нерона. С его смертью окончился дом Агриппы.

Необходимо сделать несколько замечаний по поводу роли семейных связей в выдвижении на высшие должности. И прежде всего следует заме­тить, что ни одна аристократия, олигархия, плутократия, и даже фирма не может длительно позволить себе роскошь выдвижения на ответственные должности бездарностей. Известно, что уже в первую Пуническую войну такие роскошные жесты едва не привели Карфаген к окончательной гибели. Может быть, кто-либо подсчитал, во что обошлась Англии роскошь выдви­жения после Дж.Чемберлена – Остина и, наконец, Невиля Чемберлена. Бездарный и вялый наследник очень скоро разрушает дело своего отца. В качестве пары из сотни примеров можно напомнить жалкую роль сына Яна Собеского или Иеремии Вишневецкого.

У Цельзия (25 г. до н.э. – 50 г; н.э.) имеется необычайно важное указание: почти все римские императоры страдали от подагры. Цельзий отмечает «По своей ли собственной вине или от своих предков, я не знаю». Речь может идти безусловно о Юлии Цезаре и Октавиане Августе. Цельзий имел в виду императоров вообще, то есть победоносных римских полководцев, замечательные победы провозглашавшихся императорами без всякого нарушения республиканских установок. И первым таким императором был Сципион Африканский, тоже подагрик.

К сожалению, ни в «Жизни двенадцати цезарей» Светония, ни в других исторических произведениях, например у Полибия или Ариана, почти ничего не говорится о болезнях цезарей. Но само упоминание Цельзия представляется нам чрезвычайно важным потому, например, что именно подагрические натуры до мелочей разработали тактику римских войск, ввели железную дисциплину, ежевечернее устроительство укрепленного лагеря, ежедневную тренировку, плотное построение, при котором противника неизменно встречал залп дротиков с загибающимся железным концом, и при котором варвары сталкивались со стеной кирас, шлемов и щитов, а каждого нападавшего ждал одновременный удар коротким мечом в пах и удар двумя копьями из второго и третьего ряда. Благодаря такой тактике перед манипулой обра­зовывался вал убитых и раненых, что с еще большей надежностью обеспечи­вало победу.

Септимий Север (146-211)

Септимий Север, римский всадник, родившийся в Африке, благодаря своему исключительному трудолюбию, деловитости, энергии и уму, стал бы­стро выдвигаться в качестве полководца в эпоху Траяна и его преемников, нуждавшихся в таких людях. Смерть Коммода застала его командующим тре­мя легионами в Верхней Паннонии. Войска провозгласили его императором. Стремительно двинувшись на юг, захватив благодаря этому Равенну и импер­ский флот. Север, получив утверждение в качестве императора от сената, первым делом изгнал из Рима привыкшую уже распоряжаться императорским троном преторианскую гвардию и набрал новую гвардию из отобранных сол­дат и офицеров всех провинций, уравновесив ее расположенным недалеко от Рима армейским легионом.

Успешно одолев других, весьма небезопасных претендентов на импе­раторский трон, он в то же время провел очень успешные кампании против парфян, взял Ктезифон и Вавилон, отвоевав для римской империи Месопо­тамию. Последний отрезок своей жизни он провел в Британии, разрешая возникшие там смуты и восстанавливая каледонский вал – непреодолимое препятствие набегам скандинавов, предшественников будущих викингов.

Он провел ряд важных реформ, укрепляя армию, поднимая авторитет ее командиров и делая службу в ней осмысленной и выгодной (в частности, он дал звание всадников центурионам и обеспечил будущее ветеранам, за­канчивающим срок армейской службы), а главное – серьезно облегчил судь­бу крестьянства. Септимий Север также постарался сгладить разницу в правах между провинциями и Италией, и после опустошительного владычества Коммода и междуцарствия упорядочил финансы империи, создав при этом большой запас средств. Сделанные им шаги к ослаблению власти сената и переходу от принципата к единовластию носили в его эпоху прогрессивный характер, но обернулись большим злом, когда престол стал снова переходить в руки негодяев, в частности, его сына – Каракаллы.

Для нас здесь, помимо выдающегося военного, дипломатического и административного таланта Септимия Севера – одной из тех волевых лично­стей, которые, быстро поднявшись к власти благодаря личным заслугам, энергично подправляют клонящееся к упадку государство, интересно то, что он приказал как следует наказать насмешников, издевавшихся над его подаг­рой и хромотой, вызванной этой подагрой: «Пусть знают, что я правлю не больными ногами, а здоровой головой».

В кружок его жены, Юлии Домны, входили многие выдающиеся пи­сатели и законодатели эпохи, в частности Ульпиан, пытавшийся наводить порядок в качестве советника молодого императора Александра Севера и за то убитый солдатами.

Папа Григорий Великий (540–604)

Григорий Великий справедливо считается истинным вождем всей римско-католической церкви, установившим благодаря своему авторитету полное господство римских пап над западноевропейским церковно-монастырским миром. Это был аскет, человек необычайно сильной воли, вы­дающийся администратор и писатель. Две из его книг имеются в русском пе­реводе, а одна до сих пор считается настольной для всего католического ду­ховенства. Григорий Великий страдал тяжелейшей подагрой, столь инвалидизирующей, что его распухшие руки не владели пером и он должен был при­вязывать перо к кисти или диктовать свои обширные классические труды.

Как указывается в фундаментальном Die Grossen der Weltgeschichte (1972), труды Григория Великого оказали в ранние и средние века огромное воздействие на христианство. Они способствовали созданию аскетического типа европейской церкви, определив его на столетия вперед. Книга «Regula pastoralis» стала важнейшей для всех священников. Написанные им в 25 книгах «Moralia», его необычайное красноречие, громадный административ­ный талант, исключительная работоспособность при аскетическом образе жизни, обширная миссионерская деятельность и, кроме того, создание цер­ковного государства, тянувшегося от Тосканы до Сицилии – все это оказа­лось основополагающим и направляющим для деятельности римских пап на протяжении более тысячелетия, как бы при этом сами папы не отклонялись от аскетических идеалов Григория Великого.

Частое сочетание аскетизма с тягчайшей подагрой опровергает теорию о ее обязательном порождении обжорством.

Папа Григорий Великий считается по «Биографиям композиторов» (1904) «одним из главнейших деятелей в разработке церковной музыки».

Пипин Короткий (714-768)

В 1871 году Л.Ольснер (Oelsner L.) писал о Пипине Коротком: «Существо Пипина – не его внешность, о которой отсутствует малейший намек, а его духовная природа, отражающаяся прежде всего в его делах… Мы убедились в том, насколько усилилось франкское государство как в своей внутренней организации, так и в отношении внешнего могущества не только: во времена Пипина, но и благодаря Пипину. Возложив на свою голову корону, он не поддался пустому властолюбию, но в полном сознании своего внут­реннего призвания и принятых обязанностей, приступил к тяжкой должности властителя.

До тех пор, пока он был на троне, он был ведущей силой в государст­ве. Что не проистекало из его инициативы, происходило, по меньшей мере, не без его участия. Нити как внутренней, так и внешней политики соединя­лись в его руках. В многочисленных походах, предпринятых во время его правления – 12 из 17 лет были годами войны – он всегда был во главе своих войск, равным образом он лично участвовал в дипломатических переговорах.

Разработка законов в пятидесятые годы происходила по его инициа­тиве и даже в мелочах под его влиянием. Под его председательством прово­дили судебные разбирательства, и он внимательно интересовался судебными совещаниями. Таким образом он стоял – подлинно властительная личность, всепроницающая, творческая, увенчанная успехом».

Однако, установить что-либо о наличии или отсутствии подагры у от­ца Карла Великого, Пипина Короткого, или у деда нам не удалось, может быть, из-за неполноты патографической летописи, может быть, потому, что мы по Пипину Короткому использовали далеко не все источники, а лишь немногие.

Император Карл Великий (742–814)

Карлу, сыну Пипина Короткого, внуку Карла Мартелла, правнуку первого великого мажордома королевства франков Пипина Геристальского, пришлось развивать грандиозную организационную и военную деятельность. Если, например, Карл Мартелл остановил в битве при Пуатье, уже в середине Франции, нашествие мавров из Испании и отбросил их за Пиренеи, то Карлу в 773 и 774 гг. пришлось провести две кампании против лангобардов и стать королем Ломбардии. В 791 и 802–803 гг. он разгромил аваров, дойдя до Хор­ватии и организовав «Ост-марк» – пограничную оборонительную область, впоследствии собственно Австрию (Oesterreich).

Однако, самыми длительными оказались войны с саксами. Война, на­чатая в 771 г., после покорения и нового восстания (783 г.), завершилась мас­совым истреблением саксов и переселением уцелевших, обращенных насиль­но в христианство. После экспедиции в Северную Испанию (778 г.) и гибели арьергарда – события, прославленного «Песней о Роланде» – Карл в похо­дах 796–811 гг. создал в Каталонии «Испанскую марку», область, из которой позднее началось отвоевание Испании у мавров.

В 800 г. он был коронован императором. Огромная территория импе­рии, охватывавшей всю Францию, Бельгию, Голландию, добрую половину Германии, Австрию, север Италии и Испании, была реорганизована и под­чинена разработанному единому законодательству, стала управляться назна­ченными Карлом графами и епископами, при этом сохранялся ряд демокра­тических принципов.

Карл Великий уделял огромное внимание образованию и вовлечению в управление наиболее даровитых людей, в частности, он рассылал во все концы страны людей для разыскания наиболее одаренных мальчиков и под­ростков и посылал их в организованные им школы. Это внимание к одарен­ной молодежи породило «Каролингское возрождение», а сама личность Карла породила множество легенд и саг.

Приведенный нами кратчайший перечень того, что совершил Карл Великий, только напоминающий о некоторых сторонах его деятельности, можно беспредельно расширять, но мы должны здесь отослать читателя к ис­торическим трудам, энциклопедиям и т.д., в частности к работе Абеля и Симпсона (Abel S., Simpson В.,1888). А о том, что Карл под конец своей жиз­ни хромал на одну ногу, без указания причины упоминает, например, А. Эйнгардт (1966).

Существенно, что Карл Великий отличался умеренностью в пище и питье, и это говорит в пользу наследственной, а не диетарной этиологии по­дагры. С целью направить исследователей на правильные поиски, упомянем о том, что его отец, энергичный Пипин Короткий, умер от водянки, а по по­воду деда было сказано: «Французы и немцы должны причислять Карла Мар­телла к своим наиболее почитаемым героям».

Генрих II Плантагенет (1133-1189)

Генрих I (1068–1135), младший сын Вильгельма Завоевателя, унасле­довавший корону от своего брата, выдал свою дочь Маргариту за Готфрида, графа Анжуйского. Сын от этого брака, Генрих II Плантагенет, был первым из 8 королей этой династии, боковыми ветвями которой являются династии Ланкастерская и Йоркская.

Генрих II, ставший королем Англии в 1154 г., справился с существо­вавшей в ней анархией и превратил феодальную страну в государство с силь­ной королевской властью, постоянными налогами, народной милицией, су­дом присяжных.

Генрих – герцог Норманский, граф Анжу – благодаря браку на Эле­оноре, герцогине Аквитанской, оказался владельцем большей части Франции и стал королем Англии в 21 год, когда страна жаждала сильного правительст­ва после ужасов анархии. Генрих II разрушил множество неразрушимых ба­ронских замков, наказал некоторых феодалов и установил прочную власть судей и шерифов, отняв у шотландского короля Малькольма Четвертого Кумберленд, Уэстморленд и Нортумбеленд.

Он воевал не только с французскими и шотландскими королями, но и с собственными сыновьями, восставшими против него. Главным его против­ником был его сын Ричард Львиное Сердце, человек огромной физической силы и энергии.

Ставленник Генриха, архиепископ Кентерберийский Томас Беккет стал отстаивать церковные права, опираясь на папу римского. В конце кон­цов, после многих лет борьбы по приказу короля Беккет был убит (1170 г.). Генрих был поразительно умен, жесток, властолюбив, энергичен и це­леустремлен. Физическая и умственная энергия его были совершенно необы­чайны. Он стал самым могущественным государем Западной Европы и очень энергично «наводил порядок» в самой Англии.

Генрих II был «повсеместен», быстрота его передвижений поражала короля Франции: «То в Ирландии, то в Англии, то в Нормандии… Он дол­жен летать, а не ездить верхом или на корабле», – однажды воскликнул французский король при одном из внезапных появлений Генриха. А.Пул (Pool A.S.) писал в 1955 году: «Прежде всего человек действия, он никогда не бездействовал, его неутомимая энергия, пожалуй, была его самой выраженной особенностью. Он не терпел безделья, даже в церкви он коротал время, рисуя или шепотом разговаривая с придворными. Говорили, что он никогда не садился, кроме как на коня или для еды. Он мог проводить день с рассвета до заката, наслаждаясь охотой, которую необычайной любил… Но он никогда не пренебрегал государственными делами. Его природные способности, его невероятное трудолюбие, его деловой здравый смысл, доступность, сочетающаяся со способностью легко запоминать факты и лица – все это сделало из него первоклассного государственного деятеля и дипломата». Он владел французским, английским и латинским языками.

В 1171 году Генрихом была завоевана часть Ирландии, но в 1173 г. против него поднялась лига, объединявшая его жену Элеонору, короля Франции Людовика III, сыновей Генриха, графа Фландрского, короля Шотландского и многих феодалов. Однако Генриху II удалось отбить нападение рта Нормандию и Анжу, а в 1174 году взять в плен шотландского короля, который обязался признать верховенство Генриха II над Шотландией. Генрих II взял в плен советника своих сыновей Бертрана де Борна. И только будучи больным, незадолго до смерти он потерпел поражение, когда против него вновь восстал Ричард Львиное Сердце в союзе с французским королем. Генрих II и Элеонора имели 5 сыновей и 3 дочерей. Матильда была выдана замуж за Генриха Льва, герцога Саксонии и Баварии. Элеонора – за Альфонса VIII Кастильского. Иоанна – за Вильгельма II Сицилийского. Кроме того, Генрих II имел двух внебрачных сыновей – Джеффри, ставшего архиепископом Иоркским, и Линксворда, графа Солсбери.

Подлинная империя, которую создал Генрих II, простиралась от Шотландии до Пиренеев. Это была империя с почти абсолютной королев­ской властью, притом, в общем, весьма популярной, и не только потому, что она поддерживала мир, но вследствие того, что империя имела большие пре­имущества перед прежней феодальной юрисдикцией, замененной королев­ской администрацией и судом присяжных. С 1180 года стал действовать по­стоянный королевский суд, причем законодательство было кодифицировано.

Р.Барбер (Barber R.,1973) пишет о Генрихе II: «Генрих был величай­шим государственным деятелем своего времени, а его ошибки были обычны­ми для правителей… Под его властью Англия пользовалась большим числом мирных лет и меньшим количеством призывов к оружию, нежели ей при­шлось узнать за столетия после его смерти… Купцы могли спокойно проез­жать через страну от ярмарки к ярмарке со своими ценными грузами пряно­стей, шелков и других роскошных изделий из дальних стран».

Генрих II заложил настолько прочно основы королевской власти, что его династия не только удержалась на троне четверть тысячелетия, но и дала начало другим династиям – Йоркам и Ланкастерам, происходившим от его потомка Эдуарда Третьего. Ланкастеры и Йорки передали власть только Тюдорам, таким образом традиция дошла до времен протестантства и власти парламента. Можно без конца иронизировать над королевской властью с по­зиций современности, но со всеми ее притеснениями, она все же была в ис­торическом плане шагом вперед по сравнению с анархией, властью силы и войной всех против всех. Основоположником королевской власти в Англии, сильно продвинувшим вперед процесс слияния саксов и норманнов, и был Генрих II Плантагенет, человек, которому мы можем наверняка приписать диагноз «подагра» по очень четкому физическому признаку и очень харак­терным в отношении этой болезни складу характера и деятельности.

«…Король английский Генрих II скончался у себя в укрепленном зам­ке Шинон всего пятидесяти шести лет от роду. Альфонсо, как живого, видел перед собой отца своей доньи Леонор, невысокого, приземистого, тучного человека, видел его бычью шею, широкие плечи, по-кавалерийски кривые ноги. Пышущий силой, державший на оголенной руке сокола, который впился ему в мясо – таким запечатлелся он в памяти Альфонсо. Все, к чему он вожделел – и женщины, и государство – хватал этот Генрих своими го­лыми красными, могучими руками… Он бьы умнейший человек христиан­ского мира» (Л.Фейхтвангер. «Испанская баллада»)

В Большой Советской Энциклопедии о Генрихе II сказано, что имен­но при нем были заложены основы всей судебно-административной системы английского феодального государства, королевская курия разделилась на высший королевский суд и казначейство, начало складываться английское общегосударственное право.

Имя Генриха до наших дней живет в легендах о его любви к прекрас­ной Розамунде.

Любопытную справку по поводу Генриха II мы находим в книге Э.А.Вартаняна «Из жизни слов» (1963), где рассказывается, откуда пошло выражение «жить на широкую ногу»: «На большом пальце правой ноги англий­ского короля Генриха II появился уродливый нарост. Король никак не мог изменить форму обезображенной ноги. Поэтому он заказал себе башмаки с длинными, острыми загнутыми кверху носками… и про богатых людей заго­ворили: «ишь, живет на широкую ногу» или «на большую ногу».

Почему же все-таки приходится сомневаться в достоверности этой ис­тории? Да потому, что законодателем этой моды в некоторых источниках на­зывают отца Генриха II – Готфрида Плантагенета, графа Анжуйского.

Было ли это так или иначе, для нас несущественно. Понятно, конеч­но, что граф Анжуйский не был достаточно видной персоной, чтобы распро­странить моду. Другое дело – король Англии, властитель большей части Франции, основатель трех династий.

Нелегко будет установить – был ли большой палец Генриха II пора­жен именно подагрически, но в том, что у этого короля была подагрическая характерология, сомневаться не приходится.

Иоанн Безземельный Плантагенет (1167-1216)

Вальдман (Waldman M.,1940) в книге «Некоторые английские диктато­ры» называет четверых: Иоанна Безземельного, Генриха Восьмого, Елизавету Первую и Кромвеля. Генрих и Кромвель – бесспорные подагрики. Относи­тельно Иоанна Безземельного историческая документация давно рассеяла легенду о его ничтожестве. Еще в 1919 году Дж.Грин (Green J.R.) называет его самым даровитым и решительным из всех Плантагенетов «по быстроте и ши­роте своих политических комбинаций далеко превосходящим государствен­ных деятелей того времени». А. Пул пишет об Иоанне (Pool A.S.,1955), что он был жесток и беспощаден, вспыльчив и страстен, жаден и эгоистичен, та­лантлив и отталкивающ, что он был произволен и несправедлив, умен и ода­рен, оригинален и вдумчив. Дж.Холт (Holt J.С., 1963) указывает, что он при этом являлся чрезвычайно талантливым администратором, искусным прави­телем. Однако вердикты его современников о поразительном отсутствии дос­тоинства и вспышках сумасшедшего бешенства – снижали личность Иоанна Безземельного до уровня ограниченности и банальности, и именно эти вер­дикты стали широко распространены.

Для нас здесь существенно, что в общем положительно оценивающий его А.Ллойд (Lloyd A.,1972) мимоходом упоминает о том, что он страдал по­дагрой. Впрочем, гораздо важнее то, что подагричность Иоанна Безземель­ного частично подтверждает подагричность первого Плантагенета, Генриха II , на которую, правда, указывал только очень большой, неудалимый нарост на большом пальце ноги и, помимо титанической энергии, весьма подагриче­ская характерология.

Совершенно естественно, что Иоанн Безземельный с его многочис­ленными неудачами, стоит в тени своего богатого малополезными приключе­ниями, рыцарственного и легендарного брата Ричарда Львиное Сердце.

Современное воззрение на Иоанна Безземельного базируется, глав­ным образом, на работе Дж.Грина (1919), который видел в нем «парадокс злобности и дарования».

А.Ллойд в книге «Оклеветанный монарх» отмечает его поразительный административный и организаторский талант в борьбе с шотландскими и ирландскими неурядицами. Он замечает также, что в войнах Иоанн проявлял решимость, упорство и изобретательность.

В той же книге отмечено, что, страдая подагрой, Иоанн Безземельный работал до самой смерти: «Как энергичный хранитель власти короны, от природы предрасположенный к миру, Иоанн обладал талантом и упорством, необходимым для поддержания сильного и благотворного правления».

Что касается потомства Иоанна Безземельного, наши предваритель­ные поиски подагры у его не очень даровитых сына и внуков (Генрих III, Эдуард I, Эдуард II), положительных результатов не дали. И, насколько уда­лось выяснить, предки Генриха II и Иоанна Безземельного (имеется в виду, конечно, мужская линия) – Вильгельм Завоеватель и Вильгельм Рыжий – подагрой тоже не страдали.

Потомство Иоанна Безземельного не заслужило доброй славы. В част­ности, Эдуард II был со своей армией наголову разбит Брюсом при Беннокберне, и это послужило очень мощным основанием для последующего проти­востояния Шотландии и Англии.

Генрих VII (1269/74–1313), император Священной Римской империи

Генрих VII, граф Люксембургский, после избрания его на трон императора Священной Римской империи (1312 г.) признал независи­мость швейцарских кантонов, предпринял поход в Италию, где возвра­тил на родину изгнанников и напрасно пытался примирить гвельфов и гибеллинов; именно он пытался также установить независимость импе­раторов от римских пап.

В исторических трудах Генрих VII характеризуется как решительный, твердый и деятельный правитель.

Он страдал почечно-каменной болезнью и принимал ванны в Мачерефета, для того, чтобы избавиться от своего недомогания, но вскоре умер.

Хубилай-Хан (1215-1294)

Хубилай-Хан, внук Чингиз-Хана, сын Тулуя, император монголов с 1264 по 1294 гг., уже к 1271 году овладел большей частью Китая и перенес его столицу в Пекин. Затем он завоевал Бирму, Камбоджу, Корею, но не будучи удовлетворен этим, дважды отправлял неудачные экспедиции для завоевания Японии (1274 и 1281 гг. – оба раза помешали бури) и даже Явы (1293). Ху­билай-Хан ввел новый монгольский алфавит, реорганизовал управление страной, всячески способствовал распространению буддизма, в то же время ведя политику национального угнетения. Он стал основателем династии ки­тайских императоров.

О подагре Хубилай-Хана упоминает, в частности, Марко Поло.

Улугбек (1393-1449)

Улугбек, в течение многих лет мудрый соправитель своего отца, Шахруха, к которому от Тимура перешел Узбекистан с Самаркандом, страстно увлекался астрономией. Он составил знаменитые «улугбековы астрономиче­ские таблицы», каталог звезд и ряд других астрономических произведений. Увлеченный астрономией, он упустил из виду внутренние дела и в результате заговора был свергнут и убит своим собственным сыном.

Подагра Улугбека заставляет пожалеть о том, что нам не удалось по­лучить никаких сведений по патографии его родичей – Тимура и других тимуридов, а также по патографии их потомков – великих Моголов, в частно­сти, Бабура, Акбара и Аурангзеба.

Король Карл V Валуа Мудрый (1337-1380)

Оказывается, что среди потомства, родичей и свойственников Людо­вика IX Святого (1226–1270), а именно потомков его младшего сына Роберта, женившегося на Беатрисе Бурбон и тем положившего начало знатности этого рода, и потомков его второго внука Карла Валуа, подагра была очень часта. Так, страдали этой болезнью Оливье Подагрик (де ла Марш), его потомок Карл I Подагрик, герцог Бурбон (умер в 1456 г.), его сын Жан II Подагрик, и еще один герцог Бурбон (умер в 1487 г.). Но наследственная подагра перехо­дила к ним и от Валуа, например, от Карла V Валуа.

Существенно, что из двух подлинно крупных предшественников Лю­довика XI – Филиппа IV Красивого и Карла V Мудрого – один Карл Муд­рый был подагриком. Бриссо (Brissaud E.,1903) уделяет этой его болезни пол­тора десятка страниц, на которых упоминает, в частности, что подагра была наследственной («племянник подагрика, сын ревматика»), что у него были суставные боли, почечный диатез, отеки, подагрическая кахексия.

Как дофин, Карл Мудрый принял управление Францией в тяжелей­ших условиях. Ему было 19 лет, когда его отец, Иоанн I, потерпел страшное поражение при Пуатье и был взят в плен англичанами, занявшими значи­тельную часть запада Франции.

Поднялось восстание Этьена Марселя в Париже, Жакерия на севере, и началась борьба с Карлом Наваррским. Однако Карлу V удалось подавить Жакерию, справиться с Парижем, причем начатые казни он уже через неделю прекратил общей амнистией. Когда возобновилась война с Англией, Карл V вместе с Бернаром Дюгекленом почти полностью освободил Францию от англичан. Затем он привел в порядок совершенно расстроенные финансы.

Карл широко покровительствовал наукам. Лишь после его смерти вновь вспыхнула Жакерия и вдобавок началась борьба арманьяков и бургиньонов, а затем новая война с Англией, приведшая к поражению при Азенкуре. Таким образом, только правление Карла Мудрого оказалось единственной благоприятной для Франции передышкой в Столетней войне. С его смертью вновь начались смуты, восстания, междоусобицы, поражения в войне с англичанами, продолжавшиеся до появления Жанны д'Арк. Разумеется, всегда можно объяснить неудачи и неуспехи социальными факторами, однако в эти социальные факторы может в немалой мере входить и личность правителя.

Карл V не нами назван «Мудрым». Наша обязанность сводится лишь к тому, чтобы подытожить его большую роль в истории Франции и документировать подагричность этого, одного из первых, Валуа. Сын его, король Карл VI «Безумный», был психотиком. Карл VII нам известен как ничтожество, спасенное Жанной д'Арк. Однако браки между подагрическими семьями продолжались и наследственный характер подагры у Людовика XI очень вероятен.

Галеаццо Висконти (1347–1402)

Бенедек и Роднан (BenedekТ.О.,Rodnen G.P.,1963) сообщают следую­щее: «… этот великий витязь, Галеаццо Висконти, правитель Лигурии, страдал подагрой более десяти лет, причем у него болели не только ноги, но и руки, плечо – все тело болело так, что нижние конечности были малопод­вижны, скованы и изогнуты – не только ходьба, но даже стояние стало для него невозможным. И он переносил все это с неизменной твердостью и благородством… И все же он оставался молодым, сильным и умелым в долгих и утомительных путешествиях, был воителем, прекрасно владел оружием и вы­делялся в рыцарских турнирах. Врач-знахарь потребовал за излечение 3500 золотых дукатов, которые и были ему гарантированы, однако вылечить Галеаццо он не смог»…

От Галеаццо Висконти владычество над Миланом и значительной ча­стью Ломбардии перешло к его зятю, кондотьеру Франческо Сфорца.

Если мы вспомним о династии Медичи, то должны признать что доб­рая доля поразительной истории северной Италии, да и всего Возрождения, добрая доля ее культуры связана с подагриками Медичи и Висконти…

О династии Медичи, в частности, о Лоренцо Великолепном, мы рас­скажем в главе «Династическая гениальность».

Петрарка (1304-1374)

Благодаря исследованию Бенедика и Роднана, известно, что Петрарка дважды серьезно страдал от болезни ног. Второй приступ болезни он называл подагрой. О подагре Петрарки упоминает и Фишхарт в своей книге «Утешительница подагриков», где говорится о том, что этой болезнью страдал и поэт Лукиан, и крупный деятель эпохи гуманизма Виллибальд Пиркхеймер, друг Альбрехта Дюрера.

Людовик XI (1425-1483)

Переход от господства феодалов, от войны всех против всех, от раз­дробленности к организованному, централизованному национальному госу­дарству совершался в разньк странах разновременно, но под давлением не­удержимых социально-экономических сил. Однако осуществление этого пе­рехода с поразительной закономерностью выпадало достаточно часто на долю именно подагриков. При всем своеобразии условий, в ходе борьбы за эту централизацию, осложненную борьбой с Реформацией, впоследствии «сломался» подагрик Карл V. Гораздо раньше, дальновиднее, но преждевре­менно и неудачно централизацию пробовал осуществить подагрик Иоанн Безземельный. В России ее осуществлял Иоанн III, сын которого так рано умер от подагры, что наверняка унаследовал ее, быть может и от отца. В Анг­лии ее решали подагрики Тюдоры, во Франции осуществлял Людовик XI, подагричность которого твердо установлена (Cabanes A.,1957).

Людовик XI, в молодости взбунтовавшийся против отца, когда это требовалось, проявлял исключительную боевую храбрость. Этому чрезвычайно ловкому интригану случалось запутываться в своих собственных сетях и не без потерь из них выпутываться. Поразительно упорный, настойчивый, ко­варный, жестокий, он шел с неимоверной целеустремленностью к решению эпохальной задачи – объединению Франции. Задача была необычайно труд­на уже потому, что главным противником короля был его вассал, гораздо бо­лее могущественный, чем сам король, – герцог Бургундский Карл Смелый, владелец богатейших областей нынешнего Люксембурга, Бельгии и Голлан­дии. Карл Смелый имел огромную армию, да и другие вассалы были, объе­динившись, много могущественнее короля. Но Людовик XI сумел втравить Карла Смелого в войну со швейцар­цами, которые нанесли ему два сокрушительнейших поражения. В последнее сражение, кончившееся новым поражением и гибелью (при Нанси), Карл Смелый пришел уже с ничтожными остатками своей когда-то могучей армии. Людовик присоединил к своим владениям не только Бургундию («Бенилюкс» достался Габсбургам), но также Франш-Конте, Прованс, Мэн, Пикардию, Артуа, Анжу, Пуату, Гиеннь. Он сумел противопоставить феодалам города и горожан: хотя и увеличил налоги, он вместе с тем, покровительствовал земле­делию, промышленности, торговле, речному судоходству.

Людовик был редкостно образован. При беспощадной экономии, даже скаредности во всем, что касалось личных расходов, он покровительствовал наукам и искусствам, организовал огромную армию (60 тысяч человек), соз­дал мощную артиллерию. Этот король не знал отдыха от трудов, он непре­рывно обдумывал все новые планы и интриги, был неистощимо предприим­чив и, в результате, оставил Францию единой, сильной, централизованной – настолько, что это единство сохранилось вопреки всем последующим потря­сениям, расколу Франции на католическую и кальвинистскую, несмотря на честолюбивые авантюры Карла VIII, Франсиска I, ничтожество Карла IX, Генриха III, несмотря на возвышение Гизов, несмотря на потоки золота Фи­липпа II.

Е.Бриссо (Brissaud E.,1903) подтверждает подагричность Людовика XI:

«К этому ряду кожных или ревматических симптомов, господствующих в биологической истории Людовика XI, нужно добавить подагру». Далее Бриссо приводит текст письма дочери Людовика XI, Анны, в котором она упоми­нает об этой его болезни. Книга Бриссо, в основном, посвящена психозам и психопатиям королей Франции и их предков, но попутно приводится ряд важных для нас сведений, тем более, что Бриссо, разумеется, и не подозревал о том, почему мы интересуемся подагрой.

Христофор Колумб (1451-1506)

Подагричность Колумба установлена вполне достоверно. В испанской литературе о Колумбе нередки упоминания, в том числе и о том, что он стра­дал подагрой, а в английских книгах говорится неопределенно – то о подаг­ре, то о ревматизме. Но нам не раз удавалось убедиться в том, что испанское слово «gota» (подагра) нередко переводится как «ревматизм».

Документы и сведения о Колумбе крайне противоречивы. Решительно оспаривается, например, его генуэзское происхождение. Он не знал итальян­ского языка и писал только на испанском. Оспаривается даже значение его открытий, но здесь невозможно рассматривать ни его претензии, ни выдви­нутые против него обвинения, в частности, в том, что он совершил роковую ошибку, приняв Америку за Азию (что всецело объясняется состоянием гео­графии того времени, трудностью и ненадежностью сведений от туземцев, а может быть, и невозможностью получения средств и экипажа для экспедиции в столь фантастическую даль).

Нужно обратиться к его действиям, его упорным попыткам добиться при португальском дворе снаряжения экспедиции на запад; его многолетним попыткам добиться этой экспедиции при дворе Кастилии и Леона; к его ре­шимости после многих бесплодных лет стараний обратиться к Франции; к преодолению им бесчисленных кризисных ситуаций со своим будущим экипажем, с Пинсонами; к успешной борьбе с придворными интригами… Вто­рая, третья, четвертая экспедиции в Америку – любого из этих предприятии достаточно, чтобы увидеть в нем человека совершенно изумительной энер­гии, настойчивости, целеустремленности, воли, увлеченности.

Итак: следствия его открытий громадны, а его подагричность, по су­ществу, несомненна. Вопросы о том, был ли он великим или посредственным мореплавателем, правдолюбцем или фантазером, верующим христианином или жестоким дельцом – скорее относятся к истории нравов и знаний его времени, чем к его личности.

Для нас существенно то, что не считая случайного, забытого открытия «Винланда» Эриком Рыжим и Лейфом Счастливым, Колумб был первым за многие тысячелетия человеком, который, преодолевая бесчисленные препят­ствия, добился снаряжения первой экспедиции к Американскому континен­ту, а последующими тремя сделал Новый свет достижимым.

Он был очень незнатным человеком – обстоятельство, неимоверно осложнившее его задачу. Он был чужестранцем, что еще хуже. Ему приходи­лось добиваться цели при дворе и подчинять своей воле всегда готовый к бунту экипаж. Ему приходилось выторговывать себе высшие звания, может быть потому, что без них с ним вообще не стали бы считаться подчиненные ему авантюристы и преступники. Нам кажется, что его характерологию сле­дует определять именно по свершениям, а не по дошедшим до нашего вре­мени документам, включая собственноручно им написанные.

Возможно, что если бы он не давал своих непомерных обещаний, он не получил бы средств для осуществления замысла. Для нас существенно од­но – многократность совершенных подвигов интеллекта, воли, настойчиво­сти и целеустремленности.

Многие историки отрицают за Колумбом какие-либо выдающиеся ка­чества, считают его баловнем судьбы, лгуном, обманщиков, невеждой. Эти высказывания базируются на совершенно чудовищных ошибках, обнаружен­ных в документах, исходящих от Колумба, и на том, что он считал себя не открывателем нового континента, а открывателем нового пути в Азию, а от­крытые им земли – азиатскими. Нет смысла перечислять ошибки в донесе­ниях, им написанных, прокламациях и декларациях. Они и впрямь бесчис­ленны.

Но Колумбу была нужна поддержка испанской короны, были нужны деньги и люди. Он не смог бы получить ни того, ни другого, ни третьего, ес­ли бы он просил все это для достижения цели, лежащей на расстоянии 13 000 километров, в те годы, в ту эпоху, когда за пределами Средиземноморья лю­бое некаботажное плавание, даже переправа через Ла-Манш, были небезо­пасным предприятием. Он должен был указывать и прокламировать гораздо более близкую цель, и вынужден был поддерживать свою версию.

То, что он эту цель, а также путь к ней и обратно, в действительности знал неопровержимо, доказывается тем, что от берегов Испании он отпра­вился не прямо к цели, а на юго-восток, к Канарским островам, а оттуда, пользуясь попутными пассатами, за 5 недель доплыл до Антил. Возвращаясь же в Испанию, Колумб плыл вовсе не прямым путем на восток, а против ветров и течения, на северо-восток, и затем, по зоне попутных ветров и тече­ний, всего за две недели приплыл к Канарским островам. Другое доказательство, что Колумб еще до первого путешествия знал приблизительно, где ждет его берег, известно из записок Фернандо Колумба и Лас Касаса: каравеллам была дана инструкция плыть на запад днем и но­чью 700 лиг, и только после этого прекратить ночное плавание. Следователь­но, Колумб был уверен, что земля ближе этого расстояния не покажется (700 лиг =4150 км). А расстояние от Канарских островов до восточной части Ка­рибского моря составляет около 750 лиг (4500 км). Следовательно, Колумб знал, куда плывет.

Еще одно доказательство точных знаний Колумба: когда после три­дцати трех дней плавания под попутным ветром и течением команда взбунто­валась и потребовала возвращения, Колумб дал свое знаменитое обещание повернуть обратно, если земля не будет обнаружена в течение ближайших трех дней. При любой ситуации такое обещание можно было дать только в твердой уверенности, что земля близка. Незадолго до истечения выговорен­ного срока земля была обнаружена. А ведь Колумб в других случаях действо­вал очень решительно, усмиряя команду. В этом случае, давая обещание, он рисковал потерять абсолютно все.

Вскоре после возвращения первой экспедиции, король Фердинанд и королева Изабелла пишут Колумбу: «Нам кажется, что все, о чем вы в самом начале нам рассказали о том, что можно будет добыть – все оказалось на­столько правильным, как будто вы все это сами видели до того, как об этом сказали».

Сама формулировка титулов, пожалованных Колумбу после первого путешествия, совершенно исключает мысль о том, что где-то рядом с открытыми им островами лежат могущественные империи Китай и Япония (Чипанго), с которыми, вероятно, пришлось бы отчаянно бороться за господство над открытыми Колумбом островами, если они действительно богаты, а Китай и Чипанго так близки к ним. Соперничество в морской торговле всегда играло огромную роль, конкуренты отчаянно сражались друг с другом, а шпионы и неправильные, сбивающие с толку карты были общепринятыми методами в этой борьбе.

Принижать достоинства Колумба, совершившего четыре совершенно необычайных по трудности и значению экспедиции в Америку, на том основании, что он то ли был сбит с толку еще до их начала, то ли введен в заблуждение туземцами из-за незнания их языка (хотя указание на наличие где-то западнее невероятно богатых золотом могущественных империй быстро подтвердилось открытием Мексики и Перу), столь же неправомочно, учитывая условия места и времени, как и обвинять его или кого-либо другого в работорговле – деле совершенно нормальном в практике того времени… да и последующих четырех с половиной столетий.

Колумб знал заранее, куда он плывет. Откуда эти знания? Письмо Тосканелли, на которое впоследствии ссылались, оказалось фальшивкой, сфабрикованной уже после открытия Америки. Карта Марина Тирского, на которую ссылался Колумб, известна только из Птоломея, который ее опровергал.

Лас Касас сообщает, что, по слухам, Колумб в своем доме на острове Мадейра принял какого-то кормчего португальского корабля, однажды отнесенного бурей далеко на запад, и получил от него карту западных островов.

Это вполне правдоподобно. Но откуда такое прекрасное, практически бес­ценное знание ветров и течений?

Насколько точно и достоверно знал Колумб о том, что его ждет на Западе? Достаточно ли было для этого тех сведений, которые ему мог сооб­щить легендарный кормчий португальского корабля? Нет, недостаточно.

Возможно совсем иное объяснение, а именно – то, на что указывает несколько доныне не полностью осмысленных фактов.

В 1492 году в Испании одновременно произошли три события: от­правление эскадры Колумба к берегам будущей Америки, взятие последнего оплота мавров – Гренады, издание указа об изгнании из Испании всех евре­ев, не согласившихся креститься.

Между этими тремя событиями можно установить простую связь: ара­бы сломлены – можно приниматься за других иноверцев (евреев), но им деться некуда… Евреям надо искать подходящее место, чтобы избежать ис­требления… Но кто должен это место искать?

Есть ряд других обстоятельств, давно бросившихся в глаза историкам. И в Португалии, и в Испании Колумб находил постоянную поддержку у маранов (крещенных евреев). Деньги на снаряжение его экспедиции (1,6 мил­лионов мараведисов) дали именно мараны – 1 миллион непосредственно Колумбу, и 0,6 миллионов в виде «целевого займа» казне специально на экс­педицию. Главным «спонсором» был маран Сантахиель, племянник сожжен­ного марана, бывший тогда кем-то вроде финансового советника королевст­ва.

Несомненно, что после гренадской войны казна Испании была исто­щена, отсюда и происходили постоянные промедления со снаряжением экс­педиции. Известно, что Колумба вернули с пути во Францию, куда он на­правлялся, измученный бесконечными проволочками.

Несомненно, что испанским евреям (и маранам, у которых земля го­рела под ногами, и множество которых впоследствии все же истребила ин­квизиция) необходимо было убежище. Ведь даже после изгнания 800 000 ев­реев около половины или даже трех четвертей оставшихся погибли, а уце­левшие прошли через страшные муки.

Также несомненно, что испанским евреям, которые вели большую международную торговлю, как и евреям других арабских стран и Средиземно­морья, было известно очень много географических данных, и любой корабль, проплывавший мимо Зеленого мыса, мог быть легко занесен бурей в область пассатных ветров и течений в сторону Карибского моря. Понятно, что все географические сведения, которые могли пригодиться в случае беды, должны были поступать к испанским маранам.

Таким образом, если отбросить недостаточно вероятную версию о карте португальского кормчего, на ее месте возникает версия о евреях и маранах, ищущих убежище и знающих, где оно находится.

Через полтысячелетия трудно разобраться в тех событиях, но несо­мненно еще одно обстоятельство: Колумбу было очень трудно укомплекто­вать экипажи для своих экспедиций. Вербовавшиеся в третью экспедицию освобождались даже от смертной казни и каторги (из-за таких «кадров» воз­никали потом бесчисленные неудачи). Однако строжайшим образом власти следили за тем, чтобы на корабли всех четырех экспедиций не попал ни один маран (единственное и абсолютное исключение – переводчик первой экспе­диции, знавший множество языков). Вот это-то обстоятельство, этот необы­чайное внимание правительства к этой стороне подготовки экспедиции – к запрету участвовать в ней евреям и маранам – указывает на то, что прави­тельство Испании во всей затее Колумба – открыть то ли новый путь в Ки­тай, то ли новые страны – видело также и какую-то затею маранов и испан­ских евреев, которую надо было предупредить с величайшей бдительностью. Но истина настолько глубоко захоронена, что мы не отваживаемся на какие-либо собственные суждения.

Я.Свет (1973), в соответствии с многими историческими источниками, отмечает: «В Арагоне с замыслом Колумба связывали определенные надежды члены некогда очень могущественной корпорации дельцов-маранов. Это бы­ли очень богатые сыновья и внуки богатых еврейских купцов, отпущенников и банкиров, крещеных в конце XIV и начале XV века. Из этой среды вышли влиятельные царедворцы короля Фердинанда – Луис де Сантанхиель и Габ­риэль Санчес. С 1480 г. положение маранов в Арагоне резко ухудшилось и лютым преследованиям они подверглись после того, как в 1485 году группа маранов убила в Сарагосе арагонского инквизитора Педро Арбуэса. В одной только Сарагосе репрессиям подверглось не менее двухсот человек. Инквизи­ция сознательно направляла свой гнев на богатейшие маранские семейства Арагона… Имущество казненных и бежавших маранов конфисковывалось и операция «Возмездие», проведенная инквизицией в 1485 году, принесла арагонской казне десятки миллионов мараведисов».

Луис де Сантахиель, хранитель арагонской казны, познакомился с Колумбом в 1486 г., но сошелся с ним позже, а в 1492 г. стал самым близким его другом. Родной дядя Сантахиеля был сожжен инквизицией, сам Луис спасся только из-за заступничества короля. В новые времена Луиса Санта­хиеля называли «Дизраэли Фердинанда и Изабеллы». «Альтер эго» Луиса – казначей арагонского королевства, Габриэль Санчес, был тесно связан с сарагосскими, барселонскими и валенсийскими маранами. Именно Габриэлю Санчесу и Луису Сантахиелю Колумб адресовал свое знаменитое письмо с первыми известиями о заокеанских землях. Большую близость Колумба с маранами постоянно отмечают все его биографы. Может быть, с этим и связана легенда о его еврейском происхож­дении. Но если мараны рассчитывали на заокеанские земли как на убежище от инквизиции, то эта надежда оказалась тщетной.

Нам приходится здесь, в нарушение географической и исторической последовательности, уделить место событиям и деятелям России. Следует предупредить, что в отношении выдающихся исторических лиц России сбор материала крайне затруднен тем, что труды о них публиковались, как правило, без указателей. И по одной этой чисто технической причине нам пришлось отказаться от изучения многих именно русских биографий. Однако полученные по русским деятелям данные, пусть единичные, представ­ляют, как нам кажется, достаточный интерес, чтобы побудить к гораздо бо­лее углубленной разработке патографий замечательных личностей русской истории.

Иван Иванович Молодой (1458-1490),

его отецИван III Васильевич (1440-1505),

сводный братВасилий III Иванович (1479-1533)

и племянникИван IV Васильевич Грозный (1530–1584)

Старший сын Ивана III от первой жены, Иван Иванович (или, как часто его именуют в исторических трудах – Иоанн Иоаннович), рано (в 1471 г.) стал соправителем своего отца, великого князя, собирателя земли русской, которого очень высоко ценил Карл Маркс, а западные историки считают од­ним из трех великих властителей России – в одном ряду с Петром Первым и Екатериной Второй.

Иван III перестал платить дан хану Ахмату, и тот в союзе с Литвой двинулся со всей Ордой на Русь (1480). Русское войско под предводительст­вом его двадцатидвухлетнего сына и соправителя, Ивана Ивановича Моло­дого, стало на Угре, сорвав таким образом переговоры об уплате дани и даль­нейшем подчинении Москвы. Хан, поджидая литовские войска, не решился на атаку, а когда выяснилось, что литовское войско не придет, уже начались морозы. Ордынцы, не подготовленные к зимней кампании, стали разбегаться. Таким образом Русь скинула с себя татаро-монгольское господство, вновь было утвердившееся, хотя и номинально, через несколько десятилетий после разгрома монголо-татар на Куликовом поле в 1380 г.

Через десять лет, в 1490 г., Иван Иванович, подававший самые бле­стящие надежды, умер от подагры («камчуги»). Эта ранняя подагра была поч­ти наверняка наследственной, и очень велики шансы на то, что Иван Ивано­вич Молодой унаследовал ее от отца, Ивана III, который, к тому же, обладал множеством психических особенностей чисто подагрического типа: несги­баемой целеустремленностью и выдержкой, трудолюбием и расчетливостью, систематичностью в преследовании и достижении намеченного.

«Терпеливость, медлительность, осторожность, сильное отвращение от мер решительных, которыми можно было много выиграть, но и потерять, и при этом стойкость в доведении до конца раз начатого, хладнокровие – вот отличительные черты деятельности Иоанна III», – так писал об Иване III историк С.Соловьев.

«В начале своего царствования Иван III все еще был татарским дан­ником, его власть все еще оспаривалась удельными князьями: Новгород, сто­явший во главе русских республик, господствовал на севере России; Поль­ско-Литовское государство стремилось к завоеванию Московии; наконец, ли­вонские рыцари еще не сложили оружия. К концу царствования мы видим Ивана III сидящим на вполне независимом троне рука об руку с дочерью византийского императора. Мы видим Казань у его ног. Мы видим, как остатки Золотой Орды толпятся у его дворца. Новгород и другие русские республики покорены. Литва уменьшилась в своих пределах, а ее король является по­слушным орудием в руках Ивана. Ливонские рыцари разбиты. Израненная Европа, в начале царствования Ивана III, едва ли даже подозревавшая о су­ществовании Московии, затиснутой между Литвой и татарами, была ошелом­лена внезапным появлением огромной империи на ее восточной границе. Сам султан Баязид, перед которым она трепетала, услышал впервые от мос­ковитов надменные речи» (К.Маркс. «Секретная дипломатия XVIII века»).

Как известно, Иван III женился в 1472 г. на Софье Палеолог, пле­мяннице последнего византийского императора Константина XI, имел от нее сына Василия, царствовавшего вслед за ним, и внука Ивана IV, вошедшего в историю под именем «Грозного». По преданиям, Иван Грозный лечился от подагры укусами пчел. Таким образом, есть некоторые (безусловно заслужи­вающие проверки) основания предполагать, что Иван Грозный мог унаследо­вать свою подагру от деда. Однако, как пишут историки, о здоровье Ивана III, человека, от взгляда которого женщины падали в обморок, ничего не из­вестно. Неизвестно даже, отчего он умер.

Для нас существенна возможность, отнюдь не доказанная, династиче­ской передачи подагры у последних Рюриковичей. Что у Ивана Грозного влияние подагры, если она была, перекрывалось паранойей, профессиональ­ной болезнью всех тиранов, – несомненно.

Борис Годунов (1551-1605)

В русскую историю и литературу, в наше сознание – благодаря исто­рикам Щербатову и Карамзину, благодаря Пушкину (монолог Пимена), опе­ре Мусоргского, трилогии А.К.Толстого – Борис Годунов вошел как умный, бесконечно жестокий и ловкий изверг, любыми, самыми бессовестными средствами пробиравшийся к власти, как предтеча и причина Смутного вре­мени.

Примерно такими же чертами наделил своего Ричарда III Шекспир. Позднее английские историки в очень большой мере реабилитировали Ричарда от приписываемых ему злодеяний, установив, что это был умный, дельный, храбрый правитель, а версия Шекспира – это лишь выполнение социального заказа Тюдоров, свергших Ричарда и заинтересованных в том, чтобы англичане знали, от какого исчадия ада Генрих VII Тюдор избавил страну.

«Горе побежденному, ибо его историю напишет враг»…Несомненно, что это произошло и с Борисом Годуновым, которому лишь в слабой мере воздал часть должного А.К.Толстой в «Князе Серебряном». Борис Годунов относится к тому типу исторических деятелей, которые наделялись энергией, умом и целеустремленностью, а главное – целым комплексом особенностей, которые мы теперь называем «характерологическими особенностями гениев подагрического типа», особенностей, описанных Эллисом. Комплексом этих особенностей мы прониклись, изучая подагрических гениев мировой истории и культуры. Бросались в глаза следующие связанные между собой обстоятельства: обвинение Годунова в убийстве царевича Дмитрия, то есть в устранении возможного претендента на престол; возведение Дмитрия в великомученики церковью романовского периода и разительное несоответствие исторической летописи фактам.

Борис Годунов прошел через все царствование Ивана Грозного почти незапятнанным (если не считать его женитьбы на дочери Малюты Скуратова-Бельского). Несовместимым с версией о его преступном стремлении к владычеству и престолу является тот факт, что он во время ссоры Ивана Грозного с сыном Иваном пытался спасти царевича. Борис при этом был тяжело ранен. Он несомненно рисковал навлечь на себя жесточайшую, непрощавшую ненависть царя Ивана Грозного. Стремиться к царской власти – и с огромным риском для себя пытаться спасти наследника (по-видимому, столь же злобного, жестокого и неблагодарного, как отец)! Мало сочетающиеся стремления.

Подозрительными и малоубедительными кажутся нам и угрызения со­вести, якобы испытываемые Борисом Годуновым («мальчики кровавые в гла­зах»). Высокопоставленные убийцы, находясь у власти, угрызений совести, как показывает история, не испытывают. А если верить официальной рома­новской истории и последовавшей за ней литературе, Борис Годунов именно угрызениями совести и был сломлен. Конечно, подагрический комплекс от­нюдь не исключает жестокости, но не жестокостью выдвигается Борис Году­нов в царствование Ивана Грозного, во время правления царя Федора Иоановича и в свое собственное правление.

Обратимся к объективным свидетельствам деятельности Бориса Году­нова как при царе Федоре, так и во времена его собственного царствования.

Вменявшаяся ему в вину отмена Юрьева дня произошла не при нем. Но при нем были построены и заселены Самара, Саратов, Царицын – круп­нейшие города на Волге; построена каменная крепость в Астрахани. Таким образом, именно при Борисе Годунове, благодаря его целеустремленной ко­лонизаторской политике, Волга стала от Казани до Астрахани русской рекой.

Строительством Яицка (Оренбурга) закреплена была за Россией река Урал и прикрыто от кочевников Нижнее Поволжье, а строительство и засе­ление Цивильска, Уржума, Царёва закрепили за Россией Черемисию.

Строительство Тюмени, Тобольска, Томска, Березова, Сургута, Тары, Нарыма восстановило и закрепило за Россией утраченное с гибелью Ермака господство над Сибирью. Это создало мощную базу для продвижения на Вос­ток.

Строительство каменной крепости в Смоленске сделало этот город твердыней, защищавшей Россию от ударов с запада, и этой крепости суждена была большая роль в истории…

Но два мероприятия особенно свидетельствуют о величайшей мудро­сти и предусмотрительности Годунова. Одним из них является построение, целого пояса городов-крепостей на юге, надежно прикрывавших Россию от набегов крымских татар и создавших возможность продвижения на юг, объе­динения с украинским казачеством. Это – восстановление Курска, строи­тельство Ливен, Кром, Воронежа, Оскола, Валуек. Южная граница страны была отодвинута далеко на юг. А ведь при Иване Грозном татары подошли к Москве, подожгли ее, и только от этого пожара погибло 200 000 человек… А сколько было угнано в рабство? Сколько погибло? Миллионы?

Огромный размах деятельности Годунова на благо страны, громадное строительство городов и крепостей, а главное – решительное продвижение страны на юг, строительство множества крепостей прекратили навсегда на­беги татар на Россию и тем отняли главный источник доходов Крымского ханства – угон в рабство.

Второе «мероприятие», инициатором которого стал Борис Годунов, – это отмена опричнины. Надо отметить необычайную ловкость, с которой он побудил царя Ивана Грозного на это решение. Если верить некоторым ис­точникам, то Годунов убедил царя, что отменой опричнины тот усилит рас­положение к себе польского панства и повысит шансы на свое избрание польским королем (конечно, польская шляхта «только и мечтала» заполучить себе в короли этого изверга)… Но так или иначе, и это зло Годунову удалось устранить.

Все реально совершенные при Годунове дела, осуществленные рус­ским народом под его неутомимым, мудрым руководством, должны были бы обеспечить ему бессмертную, вечную славу, особенно если принять во вни­мание то состояние, в котором Годунов принял страну… В России после Грозного пало всякое доверие людей друг к другу, пришли в упадок промыш­ленность и торговля, купечество и крестьянство были разорены опричниной, всеобщим произволом, неудачными войнами, бессудными казнями… Разуме­ется, Бориса ненавидело боярство:

«Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач

Возьмет бразды и бармы Мономаха»…

Мы, разумеется, понимаем, что голод и моровые болезни, омрачив­шие последние годы царствования Бориса (он правил с 1598 г.), отнюдь не были «Божьей карой за убийство царевича Дмитрия». Это было следствием естественных событий, причем Борис Годунов сделал все от него зависящее, чтобы ослабить голод, например – раздавал хлеб нуждающимся. И не его вина, а его беда в том, что все стихийные несчастья бояре и их челядь, агити­руя среди народа, приписывали этой самой «Божьей каре»… Борис конечно же не мог оставить эту злостную клевету безнаказанной и должен был всту­пить в жестокую борьбу с боярством.

Годунов враждовал с домом Романовых. Он заточил в монастырь будущего патриарха Филарета, а в отместку царевич Дмитрий был провозглашен великомучеником. Тот самый Дмитрий, которого Борису никакой надобности убивать не было… Да еще и убивать так «топорно». К.Валишевский (1913) упоминает о том, что Карамзин располагал документами, устанавли­вавшими невинность Бориса Годунова, но вмешательство «сверху» и церковная версия вынудили его держаться традиции. Любопытно свидетельство H.M.Погодина (1868): «Пишучи, я был уверен в невинности Бориса, как был уверен в ней и Карамзин во время своей молодости… Теперь это убеждение, увы, несколько поколебалось»…

То, что царствование Ивана Грозного оставило после себя массу деклассированных элементов и совершенно растленное боярство – несомненно. Лжедмитрий, поклявшийся подчинить Россию Польше и ввести в ней католичество, был поддержан боярством… И этот факт характеризует боярство достаточно точно…

Но рассмотрим все же личностные источники величия и гибели Бориса Годунова…

Западный историк К.Грюнвальд (GrunwaldС.,1961) характеризует Бориса Годунова следующим образом: «Это оригинальная личность, воплощение ума и энергии, о котором все современники единодушно отзываются как о человеке исключительно даровитом… Изумительный человек, с умом сильным и проницательным, благочестивый, красноречивый, сострадательный к бедным, целиком преданный своему делу… Если в Москве и были даровитые администраторы, то по уму они все же были лишь бледной тенью Бориса»… Другой историк пишет, что «во всей стране не было равного ему по уму и мудрости».

С.Грэхем (Graham S.,1933) утверждает, что Годунову чрезвычайно не повезло, потому что его историю писали при Романовых, врагах Бориса: «Ранние русские историки, как например, Карамзин и Щербатов, слишком предвзято относятся к нему, и их мнение не имеет значения для оценки его личности. Соловьев немногим лучше, но у него отсутствует вдохновение. Лекции Ключевского по русской истории тоже не помогают, так как основ­ные факты сомнительны, а Ключевский не рассматривает их критически».

Для нас остаются незыблемыми лишь исторические факты: залечивание многих ран, нанесенных России Иваном Грозным; колоссальное расши­рение страны; строительство массы городов-крепостей на окраинах страны; прекращение татарских набегов.

И еще один, решающий факт: Бориса Годунова сломили не угрызения совести, а тяжелейшая подагра. О подагре Годунова упоминают и Грехэм, и Грюнвальд: «В 1598 г. он располнел, его волосы поседели, приступы подагры сделали для него ходьбу мучением… Известно, что еще раньше он должен был провожать на кладбище свою сестру не пешком, по обычаю, а в санях – из-за подагры».

И никаких «мальчиков кровавых в глазах»!

Мы можем констатировать, что почти через четыре века медицина и генетика помогают раскрыть истинный облик великого деятеля русской ис­тории и показать, что подняла Бориса Годунова на огромную высоту подаг­рическая стимуляция его интеллекта. Но именно она, в виде тяжелейшей бо­лезни, да к тому же интриги боярства и циничная измена, а вовсе не мнимые угрызения совести, разрушили его дело, его жизнь… Четыреста лет клеветы необходимо отмести!

У историка С.Б.Веселовского (1969) мы находим ряд данных, под­тверждающих наш взгляд на неверность общепринятой (в частности, разрабо­танной и А.С.Пушкиным) оценки Бориса Годунова: «… Оценка режима царя Бориса в пушкинской драме целиком взята у Карамзина, который не жалел красок, чтобы очернить Бориса Годунова… Со времени падения Бориса Го­дунова и избрания в 1614 году на царство Михаила Федоровича Романова в нашей историографии было принято всячески чернить память «самоохотного рабоцаря», «цареубийцу» и «святоубийцу» Бориса Годунова и прославлять избрание на царство Романовых как возрождение России после бедствий Смутного времени и как начало главной эры в истории… Но в нашей исто­риографии после Карамзина появилось много существенных поправок: уча­стие и виновность Бориса Годунова в деле смерти царевича Дмитрия остается под большим сомнением, Борис не был основоположником закрепощения крестьян, так как первые заповедные указы, лишавшие крестьян исконного права перехода в Юрьев день, были отданы не царем Борисом и не царем Федором по наущению Бориса, а Иваном Грозным; что касается тирании ца­ря Бориса, подобной опричнине царя Ивана Грозного, то со времени избра­ния на царство Михаила Романова, это было исторической клеветой, своего рода традицией, обязательной как для летописцев и повествователей XVII века, так и для позднейших историков, включая современников А.С.Пушкина… В самом деле, у Пушкина Борис Годунов выступает как царе­убийца, как основоположник крепостной зависимости, как тиран… Мы вынуждены были так подробно документировать деятельность и истинный облик Бориса Годунова, потому что нет-нет, да и возникают реци­дивы романовской, явно ложной трактовки, опорочивается избрание Годуно­ва царем, и на Годунова сваливают все беды Смутного времени, порожден­ные в действительности тем, что Иван Грозный начисто вырвал у всего наро­да представление о том, что такое добро и зло, право и справедливость, честь, совесть, долг.

Кристиан П Злой (1481-1559)

Кристиан II, король Дании, Норвегии и Швеции, фигурирующий в нескольких перечнях подагриков, проявил себя впервые в возрасте двадцати одного года несомненно талантливым правителем в качестве вице-короля Дании. Став в 1513 году королем Дании и Норвегии, он с 1517 года начал править авторитарно. В это время его основная забота – поддержка городов и купечества страны. Вскоре Кристиан начал войну за шведский престол и а после неудач 1517–1518 гг. одержал победу в 1520 г. Шведскую корону Кристиан получил 4 ноября 1520 года, а уже через четыре дня коварно устроил знаменитую «Стокгольмскую кровавую баню», во время которой было перебито около 60 самых видных вельмож, епископов, дворян и горожан Швеции. Эта резня вскоре привела к восстанию шведов под командованием Густава Вазы (который потерял во время Стокгольмской резни отца и двух дядей). В результате, после длительной войны Швеция освободилась и Густав Ваза стал королем.

Но в самой Дании Кристиан Злой провел ряд крупных реформ, обеспечивших торговые права городов, гарантировавших крестьянам свободу и освободивших датскую церковь от власти римского папы. Но и в Дании Кристиан был свергнут с престола из-за враждебного отношения к нему дворянства. Последние годы жизни он провел в заключе­нии.

Историками Кристиан Злой характеризуется как человек, подвластный сменам настроения, временами очень деятельный и энергичный, временами безвольный и вялый, подверженный приступам подозрительности и жестокости, но неизменно умный и проницательный. О его подагре упоминает Г.Вьеро (Vierordt H.) в 1910 году.

Мартин Лютер (1483-1546)

Начало цепного процесса в ходе исторических событий установить, как правило, очень трудно, особенно ежели оно, по существу, многоканально. Не может быть, чтобы и в «тихие периоды истории», под покровом всеобщего благочестия и преклонения перед святой римской католической церковью не бушевало внутреннее, тайное негодование, направленное зачастую против паразитизма церкви, папы римского, прелатов, священников, мона­хов. Лишь иногда это глубоко скрытое возмущение могло прорываться восстаниями морисков, альбигойскими войнами, «жакериями», гуситскими войнами, формулироваться и выражаться отдельными проповедниками. Может быть, о силе ересей, о страхе, которые они внушали духовным и мирским владыкам, лучше всего говорит грандиозный аппарат инквизиции или число монахов и священников в Испании. Власть церкви прочно сцеплялась с властью феодалов и со светской властью вообще («Если Бога нет, то какой же я капитан, и вся иерархия рушится…»).

Этот жернов многим европейским народам не удавалось сбросить с шеи доброе тысячелетие. Бунты против церкви подавлялись войсками мир­ских князей… Надо считаться с тем, что конный отряд профессиональных воинов-латников в бою стоил больше, чем десятикратное количество необу­ченных крестьян, а победы длинного лука англичан или таборов гуситов бы­ли все же исключениями… Главное – у Реформации не было организации, не было флага…

Нельзя утверждать, что папы римские все поголовно не видели над­вигавшейся угрозы. Но у них были другие заботы, и, кроме того, существова­ло замечательное неписанное правило – выбирать в папы наиболее старых и дряхлых, потому что на выборах кардиналы требовали от кандидатов большие взятки и им было выгодно, следовательно, почаще иметь возможность эти взятки получать. Некоторые папы пытались что-то сделать. Так, Иннокентий VI десять лет пытался реформировать католическую церковь «сверху», борол­ся против продажности курии. Ему, «лучшему папе Авиньонского пленения», удалось отвоевать часть городов папской области. Кстати, есть упоминания в литературе, что этот деятельный папа был подагриком.

Одним из толчков, запустивших цепной процесс Реформации, был тот факт, что ни в Бога, ни в черта не верившие папа Юлий II и папы-медичисы Лев Х и Климент VII в своем властолюбии, меценатстве и прочих недешево казне стоивших занятиях настолько эту папскую казну истощили, что като­лической церкви пришлось заняться чересчур уж откровенной торговлей «небесными благами» – продажей индульгенций.

Как бы то ни было, нашелся в Германии монах, не только неутомимо трудолюбивый, не только безгранично смелый, но и обладавший, как и по­ложено циклотимику, далеко не абстрактным, а весьма конкретным мышле­нием. Объективно говоря, только один перевод Библии на немецкий язык, сочетавшийся с процессом создания самого языка – единого, объединяю­щего всех «немцев», – являлся актом титанической силы.

О Мартине Лютере мы будем говорить в другом месте книги более подробно, поскольку он не только страдал подагрой и мочекаменной болез­нью, но и был выраженным гипоманиакально-депрессивньм титаном. Кроме того, его деятельность общеизвестна, с ней легко ознакомиться по любому труду по истории Реформации. Но все же приведем здесь краткую справку.

Лютер, зная, что его почти наверняка ждет участь Гуса, оставался всегда непоколебимо преданным идее… Рыцарь, стоящий у входа в собор, добродушно сказал Лютеру: «Ну, монашек, я побывал во многих жарких де­лах, но то, что тебе предстоит, куда жарче»…

Именно в тот период, когда церковь захватила слишком много бо­гатств, когда, по выражению Перл Бак, «богатые стали слишком богатыми, а бедные слишком бедными», а император Максимилиан и Карл V целиком увязли во внешних войнах (под Веной, в Италии и Нидерландах), – именно в это время Мартин Лютер «ударил церковь в солнечное сплетение». Он об­ратился к светским владыкам: «Вы узнаете, сколько сотен тысяч золотых мо­нет монахи и им подобные имеют на малом клочке Вашей земли»! Почему-то история не очень тщательно подсчитала, какие суммы, какие богатства полу­чили светские владыки от секуляризации церковных богатств, и какую мате­риальную базу подвел Лютер под дело Реформации…

Но по всему северу Европы прошел вихрь. Конечно, крушение одних авторитетов привело и к крушению других: началась крестьянская война, на­чались погромы, вспыхнуло иконоборчество… Общеизвестно, как бесстраш­ный Лютер отнесся к крестьянскому восстанию… Но часть дела была сделана. Возникло нечто не менее важное, чем лозунг «Свобода. Равенство. Братство», начертанный на знамени революции 1789 года – возник неугасимый, полы­хающий и поныне костер – Свобода Совести…

Среди всех болезней Мартина Лютера на первом месте стоит камен­ная болезнь. Первый приступ он испытал в 1526 году, повторно об этом не­дуге упоминается в 1535, 1536, затем в 1546 году. В 1547 г. она тоже прояви­лась и, казалось, что он умрет. Вьеро (Vierordt H.,1910) упоминает, что «аскетический образ жизни монаха-августинца Лютера известен», при этом замечает об одном из приступов подагры: «камней выделилось всего шесть, самый крупный был размером с боб» . Он же пишет: «Нужно особенно под­черкнуть, что физически очень страдающий, при том душевно часто и тяжело расстроенный человек оставался верным до конца своей великой задаче с почти необычайным трудолюбием».

Замечательно, что другой великий реформатор – И.Кальвин – тоже страдал подагрой. Но его роль и следствия его деятельности – протест про­тив бессмысленности, безыдейности, бездеятельности современного ему ка­толичества, признание высшего закона справедливости – встретил большое сочувствие и среди горожан, и среди небогатых дворян Западной Европы.

Быть может, когда-нибудь удастся установить внутренний механизм того волевого, творческого напряжения, которое управляло действиями и третьего великого реформатора – Ульриха Цвингли (1484–1531), погибшего в войне между католическими и протестантскими швейцарскими кантонами.

Что касается Англии, то идея, по которой церковное имущество и на­значения должны принадлежать вовсе не папе, а королю, естественно, очень пришлась ко двору Генриха VIII, унаследовавшего настолько окрепшее коро­левство, что он уже мог обойтись и без папы римского.

Фридрих III Мудрый (1463-1525), курфюрст Саксонский

Хотя курфюршество Саксонское имело всего около миллиона жителей, Фридриху III Мудрому, как его прозвали не только в Германии, но и за ее пределами, пришлось сыграть очень важную роль в эпоху Реформации. Он заслужил это прозвище не только своим миролюбием, миром, сохраненным им для Саксонии, когда кругом бушевали междоусобицы; не только отказом от императорского престола ради сохранения мира; не только своим покро­вительством искусствам, но и поразительной выдержкой.

После смерти императора Священной Римской империи Максими­лиана (1459–1519) выяснилось, что основным претендентом на трон импера­тора Священной Римской империи является Карл Габсбург, король Испании, скупивший голоса нескольких курфюрстов. В таком случае создалась бы надгерманская универсальная монархия. В этой обстановке и была выдвинута кандидатура Фридриха III Саксонского. Папа Лев Х обещал ему поддержку. Швейцарцы обязались дать ему в помощь войска. Ему обещал деньги и во­енный союз король Франциск I. За Фридриха III проголосовали три курфюрста, что с его собственным голосом дало ему большинство, и он был избран императором Священной Римской империи, но через три часа… отказался от императорской короны. Стало ясно, что корону придется защищать оружием против испано-бургундской партии, что вспыхнет война. Фридрих III, кото­рому было 56 лет, не пожелал кровопролития и отдал корону Карлу V.

Фридрих много сделал для процветания Саксонии. Он требовал от всех сословий бережливости, боролся с пьянством, покровительствовал гума­нистам и художникам. В 1489 году при дворе Фридриха III появляется восем­надцатилетний Дюрер, и затем он часто и подолгу работает в Веймарской Саксонии. Лукас Кранах с 1505 г. творит при дворе Фридриха III, а Петер Фишер Младший отлил бронзовый бюст и гробницу Фридриха. Кранах на­писал, а Дюрер нарисовал много портретов Саксонского курфюрста. С ним были тесно связаны Эразм Роттердамский и Виллибальд Пиркхеймер.

По распоряжению и при поддержке Фридриха в Виттенберге в 1502 г. был открыт университет, куда в 1509 г. был приглашен Лютер. В 1521 г. чис­ло студентов в университете перевалило за 1000. Отношение Фридриха к Лю­теру имело, пожалуй, всемирно-историческое значение. То, что Лютер не был схвачен сразу же после своих первых выступлений, то, что он продолжал гласно проповедовать, и наконец, даже то, что Лютер мог отстаивать свои взгляды на Вормском рейхстаге (1521), а оформлять осуждение Лютера этим рейхстагом пришлось мошеннически, задним числом, якобы 8 мая, тогда как в действительности подписи были собраны лишь к 25 мая, уже после того, как рейхстаг разъехался, и в результате это «осуждение» можно было объя­вить недействительным – все это в очень большой мере было результатом осторожно-настойчивой тактики Фридриха III. Мало того, он организовал шумное нападение на коляску Лютера – напавшие всадники тайком доста­вили Лютера в Вартбург, а все дальнейшие попытки вытребовать Лютера раз­бились об упорный саботаж Фридриха, которому безуспешно угрожали ли­шением звания курфюрста. Фридрих III не выдал Лютера, несмотря на пап­скую буллу. Виттенбергский университет не отверг Лютера, и к нему присое­динились другие университеты, а Лютер публично бросил буллу в огонь. В результате, как сообщил папский легат, «вся Германия охвачена восстанием, у девяти десятых боевой клич – «Лютер!», а у той десятой доли, которой Лю­тер безразличен, боевой клич – «Смерть римскому двору».

Фридрих воздержался от нападения на восставших крестьян, но и они не тронули его владения. На почти всем севере Германии ересь победила, несмотря на поражение крестьян под Франкенгаузеном 15 мая 1525 года, но это уже было после смерти курфюрста.

Тайно и чрезвычайно действенно поддерживая великого реформатора, сам Фридрих принял лютеранство только перед самой смертью. Он умер 5 мая 1525 года. Посмертную проповедь читали Меланхтон и Лютер.

Курфюрст Саксонии тяжело болел: «подагра и каменная болезнь му­чили больного» (Borkowsky E.,1929).

Эразм Роттердамский (1480-1536)

Эразм очень рано проявил замечательный ум и попал в число юно­шей, от которых следует ждать необычайных успехов и дел. Он первым начал работать над объединением Европы и установлением в ней мира. В 1499 г., побывав в Париже и Лондоне, Эразм подружился с Томасом Мором. Его друьями были Дюрер, Гольбейн, Рейхлин. Эразм заново перевел Евангелие с греческого на латинский, перевел медицинские трактаты Галена, написал дворник поговорок «Agadia», коллоквий (1519), обрисовав множество характеров. Но больше всего известна «Похвала глупости», написанная им во время приступа почечно-каменной болезни, от которой, как и от подагры, он очень страдал.

Его эпистолярная деятельность была очень интенсивной. Иногда Эразм писал до 40 писем в день. Между 1484 и 1536 годами зарегистрировано 3140 его писем.

Этот подагрик бесспорно входит в первый десяток мыслителей Ре­формации.

Иоганн Кальвин (1509-1564)

Если лютеровская ересь заразила весь север Германии, то кальвинизм распространился преимущественно во Франции, Нидерландах, Швейцарии, Англии, и из Англии проник в Канаду и США. К настоящему времени насчитывается около 40 миллионов его приверженцев. По Кальвину, все предопределено Богом, но человек, не зная своего предопределения, должен верить в свое спасение и доказать это нравственной жизнью и деловитостью. Обязывая к скромному, бережливому образу жизни, к неустанному труду, к упрощению церковного культа, и отрицая роскошь, учение Кальвина как нельзя лучше соответствовало возможностям небогатых дворян, горожан и крестьян. Но это учение, кроме всего, было воинствующим. Кальвин ввел в Женеве деспотизм, не уступавший инквизиторскому.

Кальвин обладал совершенно исключительной силой воли, трудолюбием, целеустремленностью и фанатичностью. Он был блестящим оратором. 1559 г. он организовал Женевскую академию, подготавливающую проповедников для всей Западной Европы. В типографиях Женевы печатался перевод Библии на французский язык. «Эпидемия» кальвинизма быстро распространилась и на Британию, в результате чего про «железнобоких» солдат Кромвеля впоследствии писали, что они могут «правой рукой стрелять, рубить, проламывать черепа, а в левой руке держать Библию» (Т. Фонтане).

«Кальвинизм» – широко распространенное вероучение, ради которого сотни тысяч людей пошли на пытки и смерть, еще многие сотни тысяч – на разорение и изгнание. Историческое значение деяний Кальвина, его ума, железной воли, проповеднического дарования переоценить невозможно. Хорошо известно, что этот протестантский Савонарола железной рукой правил Женевой, что он запятнал свое имя казнью Сервета.

Здесь нам необходимо только документировать его подагру, о которой пишет А.Кабанес (Cabanes A.,1903) в третьей серии своих «Нескромностей истории».

Седьмого октября 1561 года Кальвин писал: «Мои особые боли удо­вольствия не дают… Я не имел отдыха, потому что в течение двух дней я испытывал самые острые боли в правой ноге. Боль успокоилась позавчера, но моя нога осталась скованной»… Через два дня Кальвин называет свою бо­лезнь: «Если Богу угодно присоединить подагру к другим моим болезням, следует терпеливо переносить это отеческое наказание». Еще ссылка на письмо Кальвина: «Уже двадцать лет назад ученые доктора возымели вашу вчерашнюю идею: они пожелали меня вылечить. Но в это время меня не тер­зали ни подагра, ни камни, ни песок, ни колики, ни геморрой, ни внутрен­ние кровоизлияния. Все эти болезни свалились на меня, как орда врагов… С тех пор вышло много камней и страдания моих нервов немножко успокои­лись». Кабанес сообщает, что еще за два месяца до смерти в его мочевом пу­зыре имелся очень объемистый камень. Следует помнить, что камни не все­гда являются мочекислыми или содержат мочекислую основу. Однако камни в почках или мочевом пузыре у подагриков (а Кальвин бесспорный подагрик) свидетельствуют о тяжелой степени болезни.

Император Карл V (1500-1558)

Пока рыцарствовал император Максимилиан, король испанский Карл V при помощи золота Фуггеров добывал себе императорскую корону, улажи­вал династические дела, воевал с Францией. Реформация широко распро­странилась в Германии, и примкнувшие к ней князья и города в ответ на уг­розы Аугсбургского сейма организовали в течение последующего десятилетия Шмалькальденский союз, усиливший присоединение к протестантству новых князей, городов, курфюрстов. В это время с юга и востока самой Вене угро­жала турецкая армия, а с Францией начинались все новые и новые войны. Пришлось согласиться на религиозное перемирие.

Благодаря своим дипломатическим талантам Карлу V удалось изоли­ровать Шмалькальденский союз от помощи извне, внести в него раскол, за­ключить мир с турками и в результате войска союза были разбиты при Мюльберге.

С современной точки зрения Карл V с его империей, в которой «не заходило солнце», с его борьбой против Реформации, осуждением Лютера, – является «реакционером». Но мы не должны морализировать – нам следует рассмотреть личность Карла V в ее, так сказать, энергетическом плане, без знаков плюс или минус.

Карл V, король Испании, владетель огромных заокеанских земель, Нидерландов, Неаполитанского королевства и Сицилии, располагавший не­виданными средствами на подкуп курфюрстов, стал императором Германии, претендующим в качестве наследника Карла Смелого еще и на Бургундию. Поражение главного противника Карла V – Франциска – при Павии и взя­тие его в плен (1525 г.) вознесло Карла V на вершину могущества. Во вспых­нувшей войне, в которой против Карла V выступил папа Климент, Франция и Англия, войска воинствующего католика Карла взяли штурмом Рим и страшно разграбили его. Война кончилась признанием Карла властелином Милана и королем Ломбардии с уступкой Бургундии Франции.

Однако победа Карла V оказалась недолговечной. У него возник оче­редной тягчайший приступ подагры, а под руководством курфюрста Морица Саксонского вновь возник союз протестантов. Франции за помощь были пе­реданы ряд важнейших крепостей. Ясно выявились две исторические силы: протестантский север Германии и невозможность объединиться под властью одного человека двум государствам – Германии и Испании. Сверхзадача, по­ставленная перед собой Карлом V – объединение этих стран и создание уни­версальной монархии – оказалась невозможной. Карл V был надломлен по­дагрой, от которой ему предстояло умереть через полтора года. Уходя в мона­стырь, он говорит своему сыну Филиппу слова, дающие представление об изумительной энергии этого властелина, великого политика, полководца, ме­цената: «Чтобы дать Вам представление о том, чем была моя жизнь, доста­точно напомнить Вам, какие владения собраны в настоящее время под скипетром нашего дома. Империя, Фландрия, Бургундия… Королевство Испа­нии объединяет в одно целое Неаполь, Милан, Сардинию… Вашим браком с королевой Марией я присоединил к этому громадному владению Англию. Мой флаг развевается над крепостями Африки, и необъятный континент Но­вой Индии повинуется моим законам. Чтобы держать в руках, укреплять, пускать в движение столь огромный механизм, моя жизнь была постоянным путешествием. Я девять раз бывал в Германии, шесть раз в моих испанских владениях, четыре раза во Франции, семь раз в Италии, десять раз в Нидер­ландах, два раза в Англии, столько же раз в Африке и одиннадцать раз мои суда переносили меня через моря, менее, впрочем, бурные, чем потоки бес­конечных дел, за которыми я должен был непрерывно наблюдать… Когда я принял руководство народами (история должна Вам это показать), все было в беспорядке, и обычаи, законы, привилегии, бесчисленные прерогативы распространяли свою анархию в христианских землях. Знатные приказывали, горожане не подчинялись, крестьяне – даже крестьяне! – в своих деревнях говорили, высказывали и поддерживали свои мнения. Италия… говорила о правде, о справедливости, о свободе и угрожала даже самой Церкви. Но Германия, более грубая, более упорная чем, ее испорченная блестящая сестра, опередила ее… Она приготовила чудовищность лютеранства… Папство само отвернулось от веры… Я поднял меч империи против пастырского посоха. Я взял Рим, я поставил господина во Флоренции, я изгнал навсегда французов из Милана и, наконец, я убил Италию… Работа поглотит Ваши дни, как поглотила мои». (Ж.А.Гобино, «Век Возрождения»).

Остается добавить: две войны в Африке со взятием Туниса и неудачей с Алжиром, война в Германии, четыре войны с Францией, отражение нашествия турок, завоевание Перу, подкупы и войны, на которые ушли все сокровища, добытые в Америке. Император Карл V, правивший после своей матери, был одним из величайших монархов Европы. Он был в своей молодости человеком большой физической силы и активности, исключительной проницательности, умственной силы и разносторонности интеллекта. Почти непрерывно занятый войнами и крупными предприятиями, он был испытан и счастьем, и злосчастьем. Он очень любил вкусно поесть, пил много вина и тя­жело страдал подагрой, которая началась у него в тридцатилетнем возрасте. Его добровольное отречение в 56 лет, хотя и было совершенно экстраорди­нарным поступком, ни в коем случае не было неразумным. Оно было вызвано, главным образом, плохим здоровьем.

Было бы очень любопытно проследить, от кого унаследовал Карл V свою подагру, развившуюся к тридцати годам. Навряд ли лишь его любовь к обильной пище и вину могли определить его столь раннюю болезнь, предпо­лагавшую гиперурикемию уже годам к 20-25 или даже раньше. Его отец, Филипп Красивый, умер очень рано. Мать, Иоанна Безумная, могла передать предрасположение к подагре, не будучи сама больной. Четыре деда и бабки, все замечательные… С одной стороны, император Максимилиан, «последний рыцарь», который характерологически и отдаленно не походит на подагрика, хотя его жена Мария Бургундская, дочь герцога Карла Смелого, могла быть передатчицей гиперурикемии с некоторой степенью вероятности. С другой стороны, Изабелла Католическая и умный, жестокий, расчетливый, целеуст­ремленный, волевой испанский король Фердинанд Католик, который вполне подходит на роль передатчика гиперурикемического стимула.

Наследственный характер подагры Карла V подтверждается подагрой потомков. После Карла остается династия подагриков: Филипп II Испан­ский, подагрическая внебрачная дочь Маргарита Пармская – замечательная правительница Нидерландов в начале бури, ее сын подагрик Александр Фарнезе Пармский. Остается еще один сын – Дон Жуан Австрийский, будущий победитель при Лепанто. Сам Карл V, отрекшись от престола, живым ложит­ся в гроб в монастыре святого Юста в Испании. Все потомки Карла будут служить одной невыполнимой задаче: повернуть колесо истории вспять, от­нять свободу у народов, навязать им католицизм.

Исследования этой семьи могут натолкнуть на идею о том, что пода­гра являлась фактором социального подъема знати. Знатный честолюбивый подагрик с социально определенными ценностными критериями – все для подъема! – пойдет действительно на все, на любое злодейство, чтобы под­няться еще выше по ступенькам могущества. Но пока это остается лишь очень зыбкой гипотезой.

Филипп II (1527-1598)

Филипп II, по словам современников, путь от улыбки до кинжала проходил очень быстро. Он был чрезвычайно умерен в пище, опасаясь отцов­ской подагры, приписываемой обжорству. Но и он не избежал этой болезни, первый приступ которой он испытал в 1563 году. Затем приступы участились, а под конец жизни он даже еле подписывался под документами. Филипп II очень медленно принимал решения, проявлял железное самообладание.

Отрицательные стороны характера Филиппа II достаточно хорошо из­вестны благодаря роману Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель». Но его ра­ботоспособность, целеустремленность, невероятное упорство не подлежат со­мнению. Духовники короля утверждали, что подагра ниспослана ему как кара за то, что он допустил распространение протестантства в своих владениях. Филипп стал одной из самьк ненавистных личностей в истории Европы. Но испанский народ любил его, сохранилась даже поговорка «Нету второго Фи­липпа Второго»…

История краха «универсальной монархии», гибели Великой Армады, освобождения Нидерландов, побед Генриха IV – общеизвестна. Но долгое время казалось, что испанские армии, флот и золото непобедимы.

П.Дэйл (Dale P.M.,1952), который не уделяет подагре особого внима­ния и опускает ее при описании болезней некоторых несомненных подагри­ков и даже отвергает ее наличие у Колумба, замечает по поводу Филиппа II Испанского: «В течение следующих тридцати пяти лет после его первого приступа подагры история болезни Филиппа концентрируется на этой болез­ни».

Александр Фарнезе Пармский (1545-1592)

Великий полководец Александр Фарнезе – внук талантливейшего Карла, сын его подагрической внебрачной дочери, знаменитой своей энерги­ей и умом правительницы Нидерландов Маргариты Пармской и сводный брат подагрика Филиппа.

Отличившись энергией и храбростью в битве при Лепанто, когда под командованием Дона Жуана Австрийского был разгромлен огромный турецкий флот (и потерял руку Сервантес), Александр Фарнезе в самом начале войны в Нидерландах прославился блестящей победой под Жемблу, когда с передовым отрядом кавалерии с молниеносной решимостью и энергией атаковал и уничтожил или разогнал 20-тысячную армию гезов. После смерти Жуана Австрийского Александр Фарнезе стал главнокомандующим испанскими войсками в Нидерландах – стране, доведенной до ожесточенного отчаяния зверствами инквизиции и герцога Альбы, бесчинствами испанской солдатни и совершенно разорительными налогами. В пятитомном труде, посвященном Александру Фарнезе, ван дер Эссен (Essen L. van Der, 1934) писал: «В тридцатилетнем возрасте дала себя почувствовать тяжелая наследственность: подагра, которая терзала Карла, принесла большие муки Маргарите Пармской, и которой болели также его родные по отцовской линии, прояви­сь очень рано и у него».

Мы не считаем возможным описывать бесчисленные походы, победы и успешные осады, которыми Александр Фарнезе прославился в Нидерландах. Мало того, со слабыми силами ему пришлось дважды совершать походы Францию, чтобы спасать католическую лигу от гугенотов и католиков, объединившихся вокруг Генриха IV. Его часто оставлял вовсе без средств завистливый король Филипп II. Тем не менее, благодаря своему военному и дипломатическому искусству, ему удалось вбить клин между семью северными, преимущественно протестантскими провинциями и южными, преимущевенно католическими, первоначально спаянными непримиримой ненавистью к Испании. Он сохранил за Испанией примерно нынешнюю Бельгию. Фарнезе отличался крайней воздержанностью: «Чтобы избежать по­дагры, от которой сильно страдали его дед и мать…, и легкие приступы которой он и сам уже испытал, он не пил ничего кроме воды, запретив себе пить вино. Одиннадцатого мая он покинул Брюссель в закрытых носилках, которые несли восемь человек, и после тяжелого путешествия прибыл в Спа столь исхудалым и изможденным, что его могли счесть умирающим» (Essen L. van Der, 1934). Замечателен его последний поход во Францию, когда у него оставалось 15–17 тысяч человек, когда в его армии царили голод и дезертирство, и тем не менее он почти на глазах у Генриха навел двухкилометровый мост через Сену, провел через него свои войска и снабдил продовольствием осажденный Руан. На обратном пути Александр Фарнезе умер… Замечательны его последние слова: «Довольно, – сказал Фарнезе, измученный лихорадкой и вносимыми муками, – для того, чтобы сражаться с королем Наварры, нужны живые люди, а не обескровленные трупы, как я» (Terrier-Sentans,1898).

Генрих VII Тюдор, граф Ричмонд (1456-1509)

Войны Алой и Белой Розы вконец истощили Англию. Вся страна была разорена. Но граф Ричмонд, решительно никаких наследственных, да и воообще-то каких-либо прав не имевший, собрал небольшую армию во Франции и попробовал высадиться в Британии. Однако его флот был развеян бурей (1483 г.). Ричмонд не успокоился, вторично собрал армию и флот, и все же высадился.

Любопытно, что Ричард III смог выставить всего 5–6 тысяч бойцов, и это как нельзя лучше характеризует тогдашнее положение в Англии. При Босворте Генрих Тюдор разбил Ричарда III и короновался, после чего только и закрепил свои права на престол браком, объединившим лагеря обеих Роз.

Успех Генриха VII Тюдора в сражении при Босворте в значительной мере объясняется его стремительным движением вперед, из-за которого ко­роль не смог противопоставить его пятитысячной армии армию, немногим бо­лее многочисленную. К тому же сторонники Ричарда не доверяли друг другу. Известно, что Ричард врубился в ряды армии Генриха и лично убил его зна­меносца, сэра Ричарда Брэндона, но атака была вяло поддержана войском. Ричард III был убит. Надо полагать, что едва ли хромоногому горбуну было под силу победить в единоборстве знаменосца, а следовательно отвратитель­ная внешность Ричарда III – скорее всего, продукт последующих легенд.

В Англии нужда была чрезвычайная, вспыхнуло опасное восстание Перкина Уорбека, но король стал энергично поправлять финансы, учредил знаменитую Звездную палату, быстро наполнившую казну конфискованным имуществом казненных. То, что не успел сделать мнимый изверг Ричард, все же совершил необычайно решительный, деятельный подагрик Генрих. Как позднее стало известно из Салтыкова-Щедрина, если народ не дергать, он очень быстро начинает обрастать жирком и шерстью (в смысле благоденст­вия). В безопасной стране быстро пробуждалась инициатива. Бандиты и по­лубандиты баронского и низкого звания также быстро поняли, что им остает­ся либо менять профессию, либо эмигрировать; в виду отсутствия спроса за рубежом, пришлось умиротвориться. Нежелающих быстренько перевешали.

А измученный долгими смутами народ, как только установился поря­док, начал оживать. Начали отстраиваться торговля и флот. Жестокие законы против бродяжничества заставили даже вовсе отчаявшихся людей заняться трудом. Смутное время кончилось, грабежи прекратились, появились нелег­кие налоги, но безопасность и порядок были всеобщей мечтой.

Странствуя изгнанником по Франции, граф Ричмонд хорошо понял преимущества централизованного сильного правительства. Он поддерживал в Англии законы, и нарушал их только для обогащения казны. Став королем, он сначала короновался и был утвержден в качестве короля парламентом, и лишь после этого вступил в брак с Елизаветой Йоркской, хотя этот брак и давал ему легальное право на престол. Как король, он проявил необычайную работоспособность и всеми силами стремился поднять благосостояние стра­ны.

За первые семь лет правления он освободил казну от долгов, а умирая, оставил после себя больше миллиона фунтов стерлингов. Он избегал войн, но в достижении намеченного проявлял железную волю.

Мы делаем акцент на железной воле Генриха Тюдора. Но нам не сле­дует недооценивать так называемые «проблематические» и вовсе не слишком волевые натуры, которые тоже способны делать историю. Охотно забывают, что Гамлет пребывает в нерешительности только до выяснения истины. Но после её выяснения он начинает разить направо и налево! Последователь тончайшего эстета, поэта Стефана Георги, граф Штауффенберг, изувеченный в африканских сражениях, оказался именно тем человеком, который 20 июля 1944 года подложил бомбу замедленного действия к ногам Гитлера и помчался на самолете в Берлин, чтобы поднять восстание. Только то, что портфель случайно отодвинули до истечения роковых минут, продлило на 9 месяцев войну.

Г.Вьеро (1910) отмечает, что Генрих VII Тюдор многие годы страдал от тяжелых подагрических приступов, обычно настигавших его каждую весну.

Генрих VIII Тюдор (1491-1546)

Сын Генриха VII, Генрих VIII, в десять лет поразил своим умом Эразма Роттердамского. Первые тяжелые симптомы наследственной подагры не регистрировались до 1537 года, когда у него появилась «больная нога, ко­торой бы не позавидовал самый несчастный человек». Это была язва или occluded sinus, вызванный кристаллами «биората натрия», осаждающимися в тканях тела. Эти кристаллы были причиной опухоли около сустава и выте­кали, вызывая агонию» (Hackett F.,1931). «Действие наследственной подагры, усиленной обильной едой – потому что он был Тюдором-Гаргантюа – это убило его…»

Ф.Хаккет далее пишет: «Наряду с подъемами давления (он жаловался на головные боли) и поражением почек, подагрическое заболевание обуслов­ливало в позднем среднем возрасте превращение молодого принца в завистливого, подозрительного, одинокого старого деспота. Не надо изобретать страшную умственную и моральную дегенерацию, для которой нет ни капли доказательств, и привлекать для объяснения позднее нервное проявление си­филиса…

Генрих был инстинктивно гораздо более тонким и эмпиричным, более связанным чувствами со страной, нежели безжалостный карьерист Уолси, великий принц космополитической церкви, или выдвинувшийся самостоя­тельно административный гений – Томас Кромвель, в конечном счете – раб своего хозяина».

Генрих VIII уничтожил папскую власть над Англией, создал англий­ский флот. Он был жестоким реалистом, поразительно умным, безжалост­ным, обладающим железной волей. Его дочь Елизавета сказала: «Может быть, я не лев, но я дитя льва и имею сердце льва»… Как пишет доктор Роуз (Rose A.L.,1945), Генрих обычно имел на своей стороне джентри, горожан и народ, даже если они не всегда смотрели на дела, им творимые, его глазами. Но к 1530 году, казнив кардинала Уолси и растратив на континен­тальную политику сокровища, накопленные его отцом, Генрих оказался обездвиженным из-за распространения на обеих ногах хронических язв, не зажи­вавших до самой его смерти.

На место подагрика Уолси лордом канцлером король назначил уже знаменитого Томаса Мора (тоже подагрика).

По-видимому, сам король написал в 1521 году антилютеранскую Книгу в защиту «семи священств», ставшую своеобразным бестселлером сво­его времени и доставившую Генриху VIII от папы титул «защитника веры». Но отказ папы санкционировать его развод привел к решающему повороту. Церковь в Англии владела более чем третью всей земли, и любой аббат имел доход, больший, чем доход лорда. Доля личного дохода граждан выплачива­лась местному священнику, приходилось платить за все: за завещание и за похороны, за брачные договоры и за споры по завещанию. Церковный суд решал все дела между служителями церкви и частными лицами.

Личное озлобление короля против папской церкви совпало в 1530 го­ду с требованиями времени и народа. Уже в 1523 г. Генрих VIII имел беседу с Э.Шапюи, послом Карла V, по поводу папских и церковных злоупотребле­ний, и в этом же году нижний парламент направил королю длинную пети­цию по поводу церковных злоупотреблений. Было сформулировано три бил­ля, не доставивших никакой радости епископату, который, однако, ничего не мог поделать из-за невмешательства короля и общего настроения.

Малоизвестный молодой человек Томас Кранмер ухитрился довести до сведения короля идею, что по поводу развода с Екатериной Арагонской следовало бы запросить мнение всех европейских университетов. Король за­метил, что Кранмер «схватил нужную свинью за уши», призвал его ко двору и менее чем через четыре года довел этого бедного домашнего учителя до зва­ния архиепископа Кентерберийского. Эта мера не помогла из-за быстрого вмешательства папы, но зато отыскался неясный, растяжимый закон XIV ве­ка о церковнослужителях, обращающихся в Рим во вред их верности королю. В 1531 году церковные деятели Англии были призваны на суд, признали себя виновными и заплатили штраф в 100 000 фунтов стерлингов.

Р.Лейси (Lacey R.,1972): «Одним из его решений после восшествия на трои было объявление войны Людовику XII, чья отягченная подагрой дрях­лость в такой же мере раздражала Генриха, как позднее возбуждали в нем за­висть юность и успехи Франциска I, племянника и наследника Людовика. Поход закончился «битвой шпор», в котором отряд французской конницы стал удирать, неожиданно наткнувшись на армию Генриха VIII, и взятием Камбре».

Но главные заслуги Генриха заключаются вовсе не в победах, а в том, что он полностью освободил английскую церковь из-под власти римских пап, подчинил ее королевской власти, положил начало сильному английскому во­енному флоту, упрочил династию Тюдоров и стал отцом Елизаветы (мать ко­торой он, впрочем, казнил после того, как с величайшими трудами женился на ней). Кстати, папским кардиналом-легатом, посланным в Англию, чтобы помешать разводу Генриха с Екатериной Арагонской, оказался также подаг­рик кардинал Кампеджио (на что есть ссылка у Лейси).

Подагричность Генриха считается достоверной (Hackett F.,1931), а нам она становится еще более очевидной при упоминании о «кристаллах биората натрия», выходивших из язв на его ноге.

Кардинал Уолси (1471-1530)

Генрих VIII как-то во время утреннего приема поручил доверенному капеллану провести важные переговоры с императором Максимилианом. Че­рез день король увидел священника на утреннем приеме и удивленно спро­сил, почему он еще не уехал. Тот ответил, что уже вернулся, и передал коро­лю договор, подписанный императором. Для того, чтобы выполнить поруче­ние короля, священник проскакал за день до Дувра, ночью переплыл на ко­рабле Па-де-Кале, рано утром доскакал до императорского двора, добился приема и договоренности, потратил сутки на обратный путь. Так гласит ле­генда.

Впоследствии этот священник, сын ипсвичского мясника и ското­торговца, блестящий, неутомимый, во все вникающий администратор и орга­низатор, чрезвычайно тщательно, до мелочей организовал как пустопорожний поход Генриха во Францию, так и снаряжение английской армии, которая разгромила при Флоддене шотландскую армию во главе с шотландским королем, павшим в бою с большей частью шотландской знати и десятью тысячами войска. Необычайно работоспособный, расчетливый и умный Уолси впервые по-настоящему и умело позаботился о том, чтобы английская армия была всегда сыта, здорова, дисциплинирована. Он впервые поставил почти на заводскую ногу подготовку мастерских, вооружения, артиллерии, обоза. Кардинал Уолси был, пожалуй, первым политическим деятелем, понявшим, что подготовка к войне является основной проблемой национальной экономики. Как пишет Ф.Хаккет (Hackett F., 1931), «он создал общенациональную мастерскую, он собрал и истратил шестьдесят миллионов долларов, из-за нехватки ветряных мельниц он пустил в ход водяные и изготовил запас сухарей. Он управлял пекарнями, пивными заводами, литейными, дубильнями, кузнями, планировал подготовку рулевых и хирургов, казарм и доков, заготовлял сушеную и соленую рыбу, мясо и бекон. Он стал попечителем Тринити-хауза и колледжа врачей. Он лично подписывал контракты на все: от двадцати тысяч откормленных быков для засола мяса до найма четырна­дцати лошадей для кулеврины». Уолси работал как одержимый, яростно, даже за едой. Он продолжал быть деятельнейшим помощником Генриха VIII, покуда не замаячила перед ним папская тиара. Конфликт между этой надеждой и требованиями борьбы вверг его в немилость.

Честолюбивый, жадный, но невероятно работоспособный, плотояд­ный, экстравертный, безжалостный и неразборчивый в выборе средств свя­щенник был по духу родственен Генриху и они вдвоем правили Англией в полном согласии. Оба были исключительно умны и энергичны, хотя король 6ольше предпочитал охоту, спорт, игру, пиршества, представительство, а ка­пеллан (вскоре епископ и королевский раздатчик милостыни) брал на себя все большую и большую часть огромной административной, организационной и секретарской работы. Король получал краткий отчет о проделанном…

Томас Уолси стал епископом Турне, в 1514 г. – архиепископом Йорксим, кардиналом и канцлером в 1515 г., папским легатом в 1518. Он открыто продавал епископства и высокие посты тому, кто даст больше. Обзавелся сыном, которому дал много бенефиций. Все шло хорошо… Этот подагрик строил себе королевские дворцы…

Но немилость короля обрушилась на Уолси даже не тогда, когда окончательно выяснилось, что его внешняя политика (попытка сделать Генриха VIII вершителем судеб Западной Европы) привела только к тому, что император Максимилиан, испанский король Карл V и Франциск I, получив Генриха VIII субсидии, договорились обо всем за его спиной. Катастрофа произошла, когда выяснилось, что попытка Уолси развести через Рим или Англию Екатерину Арагонскую с Генрихом VIII, влюбленным в Анну Боле­йн, оказалась неудачной. В сентябре 1529 г. он вынужден был отдать печать лорда-канцлера, а через год был казнен.

Томас Мор (1478-1535)

Мор, сын юриста, по окончании школы стал чем-то вроде пажа в домe архиепископа Кентерберийского и лорда-канцлера Мортона, редкостно талантливого, образованного и проницательного. Мортон заметил даровитость мальчика, предсказал ему великое будущее и отправил учиться в Окс­форд. Затем Томас Мор стал изучать в Лондоне право и выступать в качестве юриста.

В двадцатидвухлетнем возрасте Мор познакомился и навсегда подру­жился с Эразмом Роттердамским. Погрузившись в идеи гуманизма, Мор едва не лишился отцовского наследства. Продолжая свою юридическую деятель­ность и завоевав в Лондоне большое уважение, он был в 26 лет избран чле­ном парламента, где сразу же навлек на себя гнев Генриха VII, выступив про­тив очередного налогообложения. Смерть Генриха избавила его от тяжелых последствий непослушания, а Лондон стал его быстро выдвигать, посылая с соответственными поручениями. «Утопия» Томаса Мора с обвинениями и отдельными частями была напечатана в Лувене на латинском языке лишь в 1515 году, хотя написана она была многими годами ранее.

Эразм подробно описал Мора и его быт в письме к Фон-Гуттену. Именно из описаний Э. Роттердамского мы знаем, что Томас Мор был очень умерен в еде и питье. Его подагра многократно документирована. В личности Томаса Мора довольно причудливо сочеталась верность идеям гуманизма и утопического социализма с идеями секуляризации церковного имущества, с католицизмом и верой в главенство папы римского над церковью.

Генрих VIII заметил исключительное дарование Томаса Мора, поэто­му Мору пришлось вступить на опасную придворную стезю. Он стал членом Тайного совета, а Генрих и его жена Екатерина Арагонская сделали его сво­им постоянным и долгим собеседником по самым разным вопросам – астро­номии, геометрии, теологии и политике. Хотя Томас Мор старался удержать Генриха от разорительных войн, король все же сделал его лордом-канцлером. Но когда Мор попытался удержать короля от развода с Екатериной, возник конфликт. Для начала Мора отправили в ссылку, но затем из-за его упорст­ва посадили в Тауэр. Когда же и это не помогло, Томаса Мора обезглавили.

Генрих IV Бурбон (1553-1610)

Генриху посвящено столь большое количество книг и трудов – драма­тических, критических, нейтральных – что даже кратчайшее упоминание о нем оправдано лишь целесообразностью установления связи между историче­скими событиями.

Мать Генриха, Жанна д'Альбре, отравленная Екатериной Медичи, считалась одной из самых одаренных и волевых женщин своего времени Ф Вудс (Woods F., 1906) оценивает ее по очень высокой шкале (см главу «Династическая гениальность»). Нет никакой нужды описывать Генриха – крупнейшего исторического деятеля, великого полководца, прекрасного ди­пломата, мудрого, расчетливого администратора, которому не только удалось отстоять кальвинизм во Франции после ужасающей резни Варфоломеевской ночи, но и добиться Нантского эдикта, временного единства страны, отстоять Францию от Филиппа, превратившего последних Валуа и Гизов в своих ма­рионеток, сделать Францию из обнищавшей, разоренной, растоптанной страны одним из самых процветающих и единых государств Европы.

Генрих проявил необычайную гибкость и изворотливость в бедствиях, необычайную отвагу и целеустремленность в войнах Лишь однажды он по­зволил Александру Фарнезе Пармскому, лучшему полководцу своего време­ни, перехитрить себя, а потом победил и его. Генрих постоянно выходил победителем в боях с превосходящими силами противника Он был, несмотря на вечную влюбчивость, необычайно работоспособен и физически и умст­венно. Обеспечив Франции хорошее экономическое положение, он создал большую и сильную армию, мощную артиллерию, отнял (или откупил) у ставших почти независимыми феодалами губернаторов и у знати их провин­ции. Генрих IV начал создавать союз свободных государств и республик, ко­торый должен был освободить Северную и Центральную Европу от власти испано-германских Габсбургов и от притязаний римского папы. Накануне создания этого союза он был изменнически убит, по-видимому, не без уча­стия своей жены, после чего началось ее регентство и разграбление страны фаворитами Через семь лет после его убийства началась Тридцатилетняя война в Германии, всю первую половину которой почти ничто не могло со­противляться войскам императора и курфюрста Баварского, то есть – като­лической лиге.

Данные о подагре Генриха IV, о том, что он умел ее героически пре­одолевать, многочисленны. Мы ограничимся одной ссылкой. Сьюард (Seward D., 1971) упоминает о подагре Генриха IV как о расплате за почти исключи­тельно мясную пищу, а затем, второй раз начав говорить о подагре короля, Сьюард заметил, что хотя Генриха иногда и «поражала подагра, он всегда на­ходил средства сразу же избавиться от нее»

Герцоги Гизы

Подагра наследовалась в роду герцогов Лотарингских более 200 лет, и Лойот (Loyot P., 1953) приводит обширные сведения о наследовании подагры в этом роду, впрочем, известном и своим обжорством и приверженностью к выпивке

Для нас существенно, что брат одного из герцогов Лотарингских, Клод, за доблесть, проявленную им в битве при Мариньяно, был произведен Франциском I в герцоги Гиз. Этот первый герцог Гиз обозначен в родослов­ной как подагрик. Его сын Франциск прославился обороной Меца против очень сильной армии Карла V. Было это накануне заболевания Карла подаг­рой, его окончательного поражения и отречения.

Мы не получили никаких прямых данных относительно подагричности ни самого Франциска Гиза, ни его сына Генриха Гиза Но именно Ген­рих Гиз был организатором Варфоломеевской ночи и Католической лиги, именно он едва не сверг последнего Валуа, Генриха III с престола Франции, именно он едва не прикончил Генриха IV. Однако Генрих Гиз, отважный полководец и предприимчивый политик, был рано убит, и может быть имен­но поэтому ничего так и не стало известно, была ли у него наследственная подагра. А вот данные о подагре его брата, герцога Майеннского, вполне достоверны и многочисленны.

Существует один анекдот о том, как происходило примирение герцога Майеннского с Генрихом IV. «Майенн был очень толст и хромал из-за подаг­ры. Он следовал с величайшей трудностью за королем, пыхтя, хромая, с ли­цом, пылающим от жары. Генрих, слегка злорадствуя, некоторое время делал вид, что не замечает страданий своей жертвы, затем слегка улыбаясь, про­шептал Сюлли: «Если я этого толстяка заставлю пройтись подольше, то ото­мщу за себя без дальнейших хлопот». Затем, повернувшись к Майенну, он добавил: «Скажите по правде, кузен, не иду ли я чересчур быстро для вас?».

«Сир, – воскликнул пыхтящий герцог, – я почти умираю от усталости» (Abbot J.S.C,1899).

Достоверно, что внучка Франциска Гиза, Мария Стюарт, передала подагру своему сыну Якову I Английскому (по шотландскому счету – Якову VI). Яков I отличался величайшей прилежностью, трудолюбием и, вероятно, справедливо заслужил от Генриха IV Бурбона титул «самого ученого дурака во всем христианском мире». Болел подагрой и его брат, Яков II Стюарт. Дальше подагра наследовалась в Ганноверской династии. Для нас существен­но, что подагричность Якова I частично восполняет неполноту патографии и показывает, что этот одаренный энергией, храбрый, необычайно честолюби­вый и жестокий род – Гизы – начинался, продолжался и заканчивался дос­товерными подагриками. Что касается Франциска и Генриха Гизов, то их мы можем считать на основании чисто патографических данных почти достовер­ными передатчиками подагрического предрасположения, то есть, соблюдая должную осторожность, – гиперурикемиками.

Один из последующих Гизов прославился безумно смелой попыткой без всяких на то средств добыть себе неаполитанскую корону. Авантюра не удалась, но сама попытка свидетельствует о стойком существовании в роду традиции необычайного честолюбия, авантюризма и предприимчивости.

Ни Стюарты (оба Якова), ни Ганноверские преемники подагричности королевы Анны Стюарт (жены и вдовы Вильгельма III Оранского) не блистали ни энергией, ни талантами. Но уже много раз упоминалось о том, что подагричность отнюдь не страхует ни от последствий скверной социальной преемственности, скверного социума, ни от бесчисленных внешних и внутренних факторов, вызывающих умственные и психические дефекты. И представители Ганноверской династии, и Стюарты, и их мать – все они имели тягчайшую наследственную порфирию, болезнь обмена, вызывающую демиелинизацию периферических нервов, доводящую до клинической инвалидности и, хуже того, до психоза, более чем достаточного для того, чтобы с лихвой перекрыть благоприятные следствия подагрической стимуляции интеллекта.

В Ганноверской династии вызванные порфирией случаи клинического психоза наследовались вплоть до самой королевы Виктории – первой клинически здоровой носительницы царственно–императорско-королевской гемофилии. Можно бесконечно восхищаться психологическим портретом Марии Стюарт, написанным Стефаном Цвейгом, но надо отдавать себе отчет в том, что значительную часть своей жизни Мария Стюарт провела в состоянии клинического безумия и безволия, вызванного нечеловеческими болями. Возвращаясь от далеко уводящего прослеживания подагрического потомства Гизов к Западной Европе в том виде, в котором она оказалась в результате хозяйничанья фаворитов вдовы Генриха IV и того «броуновского движения», к которому ведет противоречие интересов, вызванное гибелью гениального правителя, мы должны были бы прежде всего обратиться к гениальным подагрикам елизаветинской и постелизаветинской Англии.

Елизавета Тюдор и великие подагрические деятели ее правления во многом определили тот период истории (не только Англии, но и Европы), который принято называть елизаветинской эпохой. Но Уильяма Сесила, барона Берли и его сына, тоже Уильяма Сесила, выходца из фермерской семьи лорда-хранителя Томаса Бэкона и обоих его сыновей – Фрэнсиса и, пожа­луй, менее значительного Энтони Бэкона мы будем рассматривать в разделе, посвященном династической гениальности, здесь же мы только напоминаем о том, что обе эти семьи сыграли чрезвычайно важную роль в сохранении независимости Англии и в сокрушении универсальной монархии Филиппа II.

В том же «династическом» разделе мы рассмотрим судьбы Голландии и уделим достаточно много места Вильгельму Оранскому с его необычайно даровитым и большей частью подагрическим потомством.

Главные события европейской истории этого времени – Тридцати­летняя война в Германии, в результате которой численность населения стра­ны снизилась с 20 до 4 миллионов; революция в Англии с правлением лорда-протектора Оливера Кромвеля; выход Голландии из плеяды великих держав. Судьба самой Франции во многом определяется не личностью и рангом ее государей (Людовика XIII, Анны Австрийской), а «великими слугами монар­хии»: кардиналом Ришелье, подагриками Мазарини, Конде Великим, Тюренном,и впоследствии – подагрическим королем Людовиком XIV и его вели­ким министром, также подагриком Кольбером при деятельном участии воен­ного министра Лувуа.

О великих подагриках этой эпохи мы вынуждены говорить с одной оговоркой: здесь обнаруживаются целые династии гениев, а также великие гипоманиакально-депрессивные деятели. Мы вынуждены, нарушая хроноло­гическую последовательность, рассматривать их особо в разделе, так как из­ложение взаимодействия социальной преемственности и генотипа оказывает­ся здесь особенно сложным.

Продолжая описание патографии, остановимся на ярких личностях елизаветинской эпохи, не принадлежащих к династическим подагрическим родам.

Фрэнсис Уолсингем (1536–1590)

Уолсингем, сын состоятельного юриста, очень отдаленный свойствен­ник Анны Болейн, протестант, окончивший Кембриджский университет, объехавший всю Европу, изучивший полдюжины языков, был с самых ран­них лет серьезным и трудолюбивым человеком. Его называли лучшим лин­гвистом своего времени, так как он знал древние языки не хуже новых.

Он долго оставался незамеченным, но в 1570 г. Елизавета отправила его послом во Францию в связи с якобы предстоявшим браком между ней и герцогом Анжуйским (а на самом деле для заключения союза). Однако вскоре разразилась варфоломеевская ночь, Уолсингем был отозван, и Елизавета сде­лала его одним из своих главных секретарей (1572 г.). Уолсингем чрезвычай­но много работал, не стремился к власти и был предан королеве не менее, чем протестантству. Он стал вскоре чем-то вроде главного координатора по­литики Елизаветы, злейшим врагом Марии Стюарт и покровителем Дрейка, Хоукинса и других корсаров. Он покровительствовал заморским экспедици­ям, в том числе и кругосветным путешествиям английских мореплавателей. После отлучения Елизаветы папой Пием V (1570 г.) Уолсингем стал жестоко преследовать английских католиков: к концу царствования королевы в Анг­лии было казнено 187 католиков – немногим меньше, чем было казнено протестантов при Марии Кровавой (около 300 человек за пять лет царствова­ния).

Уолсингем получил дворянство в 1571 году. Растратил ли он свое со­стояние на организацию секретной службы, неизвестно.

О том, что Уолсингем страдал «какой-то все возобновляющейся бо­лезнью мочевого пузыря или почек», сообщал французский посол в Лондоне (FossМ., 1973).

Альбрехт Валленштейн (1583–1634)

Систематически проявляя инициативу, талант, храбрость и щедрость, получив крупные наследства, он отличился еще в начале Тридцатилетней войны, в 1518 году, когда нанес решительное поражение венгерской армии Бетлен Габора и его союзникам. В 1625 г. Валленштейн, скупивший многие конфискованные земли и обладавший состоянием в 30 миллионов, предло­жил императору, совершенно разоренному войной, выставить за свой счет пятидесятитысячную армию при условии назначения его главнокомандую­щим с правом наложения контрибуций. Быстро собрав эту армию, он раз­громил протестантских князей Германии, а заодно и датчан. Однако из-за жалоб на грабежи, учиняемые армией Валленштейна, император все же, не­смотря на все эти победы, лишил Валленштейна звания главнокомандующего (1630 г.) и вновь призвал только после блестящих побед Густава-Адольфа (1632 г.).

Валленштейн быстро собрал новую армию, но был разбит под Лютценом и начал вести тайные переговоры с противником, за что и был убит вме­сте со своими генералами в Эгере 25 февраля 1634 года. Поскольку именно Валленштейну посвящена трилогия Шиллера и уделено большое место в лю­бой истории Тридцатилетней войны, поскольку литература о нем огромна, мы можем ограничиться лишь кратким напоминанием о том, что он, несмот­ря на очень умеренный образ жизни, страдал тяжелейшей подагрой (о чем упоминается во многих источниках), из-за которой, в частности, во время решающей битвы при Лютцене должен был передвигаться на носилках.

Характерологически Валленштейн был типичным подагриком, необы­чайно волевым, целеустремленным, энергичным, суровым, неутомимым.

Леннарт Торстенсон (1603–1651)

По свидетельству Г.Дельбрюка, Торстенсон был одним из самых заме­чательных полководцев Тридцатилетней войны, а по Британской энциклопе­дии, «четыре года его командования представляют одну из самых замечатель­ных страниц военной истории Швеции». Леннарт Торстенсон командовал скорострельной шведской артиллерией в победах при Брейтенфельде и Лехе. В 1636 году, командуя правым флангом армии Банера, он три часа выдержи­вал наступление вдвое превосходящих сил противника, что позволило Банеру завершить обход и одержать блестящую победу. Торстенсон играл большую роль и в победе при Хемнице.

Вернувшись в Швецию, он стал генералиссимусом – это произошло в то время, когда шведские войска, вытесненные почти из всей Германии, еле удерживались в Померании. Торстенсон прорывается в Силезию, захватывает Моравию, Ольмюц, Лаузиц, на старом поле сражения при Брейтенфельде одерживает уничтожающую победу над армией императора, стремительно об­рушивается на Данию, уничтожает датскую армию, вынуждает Данию к капи­туляции, а затем уничтожает имперскую армию Галласа и одерживает бле­стящие победы при Ютербоке и Янковице.

Подвиги Торстенсона воспеты Шиллером: «Парализованный подагрой и прикованный к носилкам, он побеждал своих противников быстротой, хотя его тело было сковано самыми страшными узами… При нем изменяются те­атры военных действий, начинают господствовать новые принципы, вызван­ные необходимостью и оправданные успехом. Истощены все территории, за которые до сих пор воевали, но непоражаемый в своих тыловых землях Авст­рийский дом не чувствует ужасов войны, от которых истекает кровью вся Германия. Торстенсон первым приносит им этот горький опыт, насыщает своих шведов за жирным столом Австрии и добрасывает факел войны до са­мого трона императора».

Но окончательно измученный подагрой, посреди самых блестящих успехов, он вынужден был все же оставить армию, завершив жизнь в тяже­лейших муках.

Оливер Кромвель (1599-1658)

Личность Кромвеля освещалась во многих романах и пьесах многими авторами – от Александра Дюма до Анатолия Луначарского. Быстро возвы­сившись в ходе революции благодаря своей храбрости, решительности, пре­дусмотрительности и энергии, Оливер Кромвель стал победоносным вождем парламентской армии, реорганизовал ее на основе железной дисциплины, сделал ее прочным идеологически спаянным орудием в своих руках. В ряде сражений он разбил войска Карла I, добился казни короля, не поцеремонил­ся свести к нулю власть парламента и даже разогнать его, провел победонос­ную войну против католической Ирландии, завершенную штурмом Дрогеды и страшной резней жителей. В ряде походов и сражений Кромвель вырвал господство на море у голландского флота и низвел Голландию до положения второстепенной державы.

Осуществляя в качестве лорда-протектора по сути диктаторскую власть над Англией, он существенно усилил могущество страны, проявив ис­ключительный организационный талант и понимание всего практически нужного. Имеется много упоминаний о его подагре (Harrison F., 1900; WedgwoodС. V., 1966; и др.) и еще больше о его почечно-каменной болезни, например, в работе Кауффман (Kauffmann G.,1967). Небезынтересны соображения Паскаля в его «Мыслях»: «Кромвель разрушил бы все христианство, королевский дом погиб бы и его власть стала бы постоянной, если бы в его мочеиспускательном канале не засела крупинка (песка). Даже Рим дрожал бы перед ним. Только это маленькое зернышко, не имеющее значения в другом месте, попав в канал, принесло ему смерть».

Реставрация не заставила себя долго ждать. Преемник Кромвеля по командованию армией, генерал Монк, быстро восстановил династию Стюартов.

Джон Мильтон (1608-1674)

Хотя «Потерянный рай» давно перешел в разряд произведений, кото­рые положено знать, но отнюдь не обязательно читать, – звание великого поэта и великого страдальца закреплено за Мильтоном, вероятно, до конца нашей цивилизации. Есть нечто общее между величием образов Микеланджело и Мильтона, и в этом легко убедиться по любой странице поэмы. Хо­рошо известно, что Мильтон ослеп, и слепота, естественно, приносила ему тяжелейшие страдания. Менее известны его слова о том, что слепота терзает его меньше, чем подагра. Имя Мильтона повторяется в некоторых списках великих подагриков. Его знаменитость позволяет познакомиться с его био­графией по любому курсу литературы и по любой энциклопедии.

Подагре Джона Мильтона посвящена работа Блока (Block E.A.,1954), в которой упоминается и то, что болезнь начиналась, по-видимому, в 1664– 1666 годах, что его руки, пальцы были подагричными и покрыты тофусами, что Мильтон вел чрезвычайно умеренный образ жизни и что если бы не по­дагра, то он считал бы свою слепоту терпимой. Болел подагрой и его пле­мянник. К.Мюр(MuirК., 1955) упоминает, что и отец Мильтона страдал от подагры.

Отец великого поэта происходил из состоятельной католической се­мьи, но стал протестантом, за что был лишен наследства. Тем не менее, он сумел создать для сына оптимальные условия развития, и Джон Мильтон еще в детстве изучал помимо обязательных латинского и греческого, еще и древ­нееврейский, французский и итальянский языки, а также философию. Отец всячески поощрял занятия сына, хотя тот редко прекращал работу ранее по­луночи. Путешествие в Италию завершило его образование, и Мильтон очень рано стал одним из самых образованных людей своего времени. Тот факт, что его отец ради своих убеждений решился на потерю состояния, говорит о вы­соком идейном уровне этого человека.

Родившись в 1608 году, Мильтон был уже почти двадцатилетним ко времени убийства герцога Букингемского. Он много занимался историей и политикой, а вернувшись после годового пребывания из Италии, начал пи­сать политические памфлеты, став сторонником революции и Кромвеля. Од­нако в возрасте сорока четырех лет у Мильтона появились первые признаки утраты зрения. В 1643 г. был обезглавлен Карл I, и Мильтон написал ряд по­эм в оправдание и защиту Кромвеля, и только после реставрации династии Стюартов, Мильтон целиком посвятил себя созданию «Потерянного рая».

Кардинал Джулио Мазарини (1602–1661)

Джулио Мазарини, выросший в доме знаменитого семейства Колонна и кончивший иезуитский колледж, три года проучившийся в университете Алкалы, ставший доктором римского и канонического права, был назначен капитаном папской пехоты. После этого он занялся дипломатической дея­тельностью, в которой проявил поразительную энергию и находчивость: он предупредил готовое начаться сражение между испанскими и французскими войсками, промчавшись между обеими армиями с криком: «Мир! Мир!» – хотя в действительности мир был подписан лишь несколькими часами поз­же…

Ришелье называл Мазарини самым ловким человеком, которого ему когда-либо приходилось встречать. Мазарини стал кардиналом в 1641 году. Ришелье сделал его своим помощником, а в 1643 году Людовик XIII назначил его регентом до воцарения Людовика XIV. Однако Мазарини предпочел отка­заться от регентства в пользу Анны Австрийской и получить власть из ее рук. Но когда Людовик XIV влюбился в племянницу Мазарини, Олимпию Манчини, и пожелал жениться на ней, Мазарини, совсем не брезговавший набивать свои карманы, решительно помешал этому браку, заявив, что король должен руководствоваться в выборе супруги лишь интересами государства.

Став регентом, Мазарини занялся прежде всего приведением в порядок казны и отобрал у 4000 финансистов (откупщиков и прочих) около 300 миллионов франков. Кроме того, он отобрал и посты лесников, добыв тем самым казне еще сто миллионов. Подняты были и доходы от монополий, хотя король помешал введению прямых налогов. Отнимая доходные посты у дворянства, вводя строжайшую экономию там, где только можно, Мазарини восстановил против себя не только знать, но и часть горожан. Страна, всё сносившая от знати, не могла снести того, что ею стал управлять какой-то мелкий сицилийский дворянчик. Начались войны Фронды, как правило за­канчивавшиеся тем, что более прыткая часть вельмож продавала повстанцев за какие-либо привилегии или ренты. Королеву принудили однажды изгнать Мазарини, но оказалось, что в его отсутствие не так-то легко вести военные действия… С тем большим триумфом он вскоре вернулся на свое место подле королевы.

Мазарини страдал тяжелейшей подагрой и в меньше степени почечно­каменной болезнью. Когда подагра стала необычайно мучительной, этот человек, считавшийся трусом, спросил у своего врача, сколько ему остается жить. Врач ответил: «Два месяца…» И тогда Мазарини произнес: «Этого мне достаточно». Он ускорил свои действия по организации страны, подготавливая ее блеск и расцвет. Экономный во всем до скупости и скаредности, он решительнее Ришелье вмешивался в дела Тридцатилетней войны, в которой Франции выпадала все более важная роль. Мазарини сыграл немалую роль в том, что к концу войны могущество Габсбургов было сломлено. Ненавиди­мый, презираемый, осмеиваемый, именно Мазарини сделал предельно много для внутреннего благоустройства Франции, для подъема ее флота, армии, промышленности и сельского хозяйства.

Людовику XIV нужно было долго воевать, а Людовику XV нужно было много и долго роскошествовать для того, чтобы всё добытое усилиями Мазарини и его преемника на посту министра финансов Кольбера было сведено на нет. И только в результате неутомимых деяний обоих Людовиков Франция была доведена до такого разорения, которое сделало неизбежным предска­занный «потоп» – Французскую революцию.

Людовик XIV (1638-1715)

Людовик XIV взял власть в свои руки в 1643 году, но он руководил страной посредством Верховного совета, в который входили такие талантливые и деятельные люди, как Кольбер, Лувуа и прочие.

Людовик постоянно присутствовал не только на заседаниях этого совета, но и в других советах и верховных органах, всюду и всегда играя руководящую роль. Фактически все приближенные короля, включая и мадам де Ментенон, были лишь его консультантами. Основной целью короля была его личная слава. Он ценил усердие своих министров, покровительствовал Мольеру, Буало, Расину, Люлли, уделял внимание строительству дворцов и т.д. Во внешней политике он упорно стремился стать высшим монархом Европы, ослабить Испанию, подчинить себе правителей Италии, Германии и английского короля Карла II. В войнах 1667–1668 гг. он завоевал ряд нидерландских городов, но затем, одержав в 1672 г. победу над Нидерландами, предъявил такие непомерные требования, что против него создалась целая коалиция (Нидерланды, Испания, император). Завоевания, закрепленные Нимвенгенским миром, доставили ему звание «Великого».

Воины, которые велись по его приказу, были очень жестокими (опустошение Пфальца и другие подобные примеры). Однако вероломный захват Страсбурга и Люксембурга возбудил против него общественное мнение всей Европы, в особенности в Германии и Англии, в которой королем стал не до конца разгромленный им штатгальтер Нидерландов, его заклятый враг Вильгельм Оранский. Против Людовика выступил «Великий Союз», возглав­ляемый Мальборо (1689 г.). В результате ряда поражений, понесенных ог­ромными армиями Людовика, ему пришлось согласиться на Рисвикский мир (1697 г.), чтобы сохранить хоть часть своих завоеваний.

Однако вскоре последовала самая опасная для его времени война – война за испанское наследство, с рядом новых поражений, которые Людовик XIV переносил с необычайной стойкостью. Именно это упорство позволило ему дождаться правительственного переворота в Англии и добиться заключе­ния Раштатского мира на относительно благоприятных условиях (1714 г.).

Очень неблагоприятно отразились на Франции преследования протес­тантов и отмена Нантского эдикта, вызвавшая не только восстание, но и вы­езд массы протестантов из страны. Людовик попытался также взять полно­стью в свои руки власть над французской церковью, что привело к серьезно­му конфликту с папой римским.

При ослепительном внешнем облике, при исключительной энергии и военно-политической активности, Людовик XIV, вопреки всем усилиям и талантам Кольбера, несмотря на активные действия своих замечательных полководцев, довел Францию до глубокого разорения и заставил народ воз­ненавидеть себя.

О подагре Людовика XIV известно из многих источников, в частности из работ Вьеро (Vierordt H., 1910). Он передал свою подагру правнуку, Людо­вику XVIII, которому корона досталась только в шестидесятилетнем возрасте. Людовик XVIII, на троне короля вскорости попавший окончательно под власть ультраправых, в юности был известен как талантливый интриган, ост­роумный и обладающий замечательной памятью, а во время предсмертной болезни и во время изгнания он проявил исключительную стойкость и упор­ство.

Жан Батист Кольбер (1619-1683)

Мазарини, составивший себе стомиллионное состояние, умирая, ска­зал молодому Людовику XIV: «За все, чем я обязан Вашему Величеству, я рассчитываюсь полностью, оставляя Вам господина Кольбера».

Подагра Кольбера документирована Госсетом (Gosset P., 1906). Для нас существенно, что в век роскоши, блеска и безделья всегда неизменно скром­но одетый Кольбер ежесуточно работал по 15 часов. Он работал на свою страну, которая именно благодаря ему совершенно преобразилась, разбогате­ла, стала самой сильной державой в Европе и смогла выставить столь много­численные армии, которые раньше Запад Европы никогда и не знал.

Кольбер начал свою деятельность с расследования злоупотреблений 500 откупщиков и фискальных чиновников, у которых удалось отобрать в казну около 110 миллионов ливров. За этот счет ему удалось снизить налоги, разорявшие бедные слои населения. Он отменил массу незаслуженно розданных дворянских титулов, освобождавших их владельцев от уплаты налогов, уничтожил внутренние таможни, провел множество дорог и каналов, ввел протекционистские налоги, что быстро усилило французскую торговлю и промышленность. Он защитил Францию организованным им мощным военным флотом в 300 кораблей, базировавшихся в отстроенных гаванях.

Особое внимание Кольбер обратил на приобретение колоний, и если Англии и удалось столетием позже почти полностью вытеснить Францию из Индии, то все же Кольбер прочно закрепил за Францией Канаду, Луизиану, много островов Вест-Индии.

Он основал целый ряд академий и делал все от него зависящее, чтобы предупреждать разорительные войны Людовика XIV. Между прочим, он уго­ворил Буало написать в защиту благ мира прекрасную поэму, которую Людо­вик XIV весьма одобрительно прослушал дважды, а затем приказал… седлать коней и ускакал в армию начинать новую войну.

Завоевательная политика Людовика XIV и прежде всего – нападение на Испанские Нидерланды, на Голландию, на Лотарингию – привели к об­разованию мощного союза, возглавленного Вильгельмом III Оранским, будушим королем Англии, а затем – Мальборо.

В результате этой войны, а затем и войны за испанское наследство, вопреки всем усилиям Кольбера, Франция оказалась разоренной и обескров­ленной.

Анри де Ла Тур д'0вернь, маршал Тюренн (1611–1675)

Тюренн принадлежал по материнской и отцовской линии к одному из самых знатных и влиятельных родов Европы, притом к роду блистательно одаренному, но отягченному по обеим же линиям подагрой, которой ему и самому пришлось страдать (WeygandМ.,1930). Его отец, маршал Анри де ла Тур, благодаря первому браку стал принцем Седана и герцогом Бульонским, тогда как второй брак (на Елизавете Нассау, дочери Вильгельма Молчаливо­го) доставил ему исключительно образованную жену, воспитанную Луизой Колиньи, одаренную блестящим умом, эпистолярным даром и энергией, на­правленной на возвышение своих родных. Отец Тюренна, как и его старший брат, унаследовавший все титулы, в том числе и герцогский, страдали тяже­лой подагрой, что не помешало последнему принять участие и в заговоре Сен Марса, и во Фронде.

Но сам Тюренн начал свою военную службу простым солдатом в 13 лет. Через 2 года он стал капитаном, затем слушателем военной академии, а настоящую выучку прошел в 1629–1632 годах у своего дяди принца Фридри­ха-Генриха Оранского, часто называемого «Великим». В то время Нидерлан­ды находились в расцвете сил и их армия, организованная по принципам Морица Оранского, справедливо считалась лучшей в мире. Став маршалом Франции в 1643 г., военным министром в 1652 г., Тюренн еще в Тридцати­летнюю войну считался одним из лучших полководцев своего времени. Он постоянно делил с солдатами все труды, лишения и опасности, преодолевая все благодаря своей воле.

Однажды, когда под огнем неприятеля он задрожал, то воскликнул: «Как задрожало бы ты, презренное тело, если бы ты знало, куда я тебя сейчас поведу!» – и бросился в гущу боя. В возрасте 64 лет, 27 мая 1675 года, он был убит в битве при Сасбахе.

По мнению не только Людовика XIV, но и всей страны, Франции бы­ло бы легче потерять целую армию, чем этого непобедимого полководца. Его походы, осады и победы столь многочисленны, их настолько легко найти в любой истории Франции этого времени или в энциклопедиях, что мы долж­ны здесь воздержаться от их перечисления.

Его подагра удостоверена многократно, и помимо прочего о ней упо­минается в Lettres de Turenn (1971).

Конде Великий – Луи II Бурбон (1621-1686)

Подагра Конде Великого удостоверена. В возрасте двадцати двух лет Конде, командуя французской армией, одерживает блестящую победу под Рокруа над испанскими войсками. В двадцать три года в необычайно упор­ных боях при Фрейбурге он побеждает армию выдающегося баварского пол­ководца Мерси, считавшуюся до того непобедимой. Затем одерживает победу над имперскими войсками при Нордлингене (1645 г.). Взятие Тионвилля, Майнца, Филипсбурга, Дюнкирхена иллюстрируют многосторонность воен­ного гения Конде. Блестящая победа армии Конде над испано-австрийской армией при Лансе очень способствует завершению Тридцатилетней войны.

После не очень славного для Конде участия во Фронде и в борьбе против Мазарини, он завоевывает за три недели Франш-Конте, а затем ведет кровопролитные кампании 1672–1674 гг. в Нидерландах и Эльзасе. После этого из-за подагры он оказался вынужденным уйти от военных дел и провел последние 12 лет, блистая умом и остроумием, в кругу ученых, писателей и других выдающихся современников…

Как командующий, Конде отличался исключительной решительно­стью, невероятной настойчивостью и нежеланием считаться с какими-либо потерями ради победы. Известен, по Шиллеру, его ответ на жалобу по поводу огромных потерь в одном из сражений: «Одна единственная ночь в Париже порождает больше жизней, чем стоила эта победа».

Когда речь идет о личности, по знатности, по богатству или по связям от рождения сверхпривилегированной, требуются, очевидно, особые доказа­тельства того, что человек не просто пассивно выполнял социально предо­пределенную ему роль, но проявил какие-то совершенно исключительные дарования.

То, что двадцатидвухлетнего юношу могли назначить командующим армией, было, вероятно, не только следствием его знатности – нужно было, чтобы он уже и до этого каким-то образом проявил замечательный талант. Но эта догадка вовсе не необходима для нашей аргументации. В 1643 г. очень молодой Конде командует армией, прикрывающей от вторгшихся из Нидерландов испанцев Шампань и Пикардию. Испанская армия осадила Рокруа, к которому со стороны Франции ведет дорога через ущелье. Этот проход ис­панский командующий оставляет неприкрытым, по-видимому, заманивая противника в ловушку. Но Конде идет через ущелье, развертывает свою ар­мию, в начавшемся бою во главе французской конницы опрокидывает пра­вый фланг испанцев, проходит по тылам стоящей в центре испанской пехо­ты, приходит на помощь своему отступающему левому крылу – и испанский центр оказывается в клещах. Французская армия теряет 2000 человек, а окруженная испанская – 14000. Чрезвычайно важна одержанная годом позже победа над войсками Мерси. Конде приходится в многодневном, невиданном по упорству бою под Фрейбургом прорываться через целую сеть защищаемых противником ущелий. Мерси погибает, французские войска открывают себе путь к наступлению.

В бою при Лансе австрийские войска сначала занимают неприступную высотную позицию и в авангардном бою разбивают французов. В надежде на победу отдается приказ пехоте спуститься в долину, где ее атакует француз­ская пехота, а затем и «разбитая» конница, которую Конде привел в порядок. Потеряв 500 человек, армия Конде захватила в плен 6000 человек.

Во всех этих сражениях Конде проявил совершенно необычайную личную храбрость, настойчивость, энергию, ум, решительность.

Характерно одно из свидетельств о Конде в пожилом возрасте: «Конде никогда не бывал так остроумен и интересен, как во время своих приступов подагры».

Уильям Темпль (1628-1699)

В качестве представителя Англии при дворе испанского вице-короля в Барселоне, сэр Уильям Темпль сыграл большую роль в заключении мира в Бреде, предотвратившего захват Людовиком XIV Фландрии. Затем он сыграл не менее значительную роль в организации оборонительного тройственного союза между Англией, Нидерландами и Швецией, в результате которого Людовику XIV пришлось отказаться от почти всех своих завоеваний. Однако король Англии, Карл II, заключил с Францией тайный Дуврский договор, вы­звавший непопулярную и неудачную англо-голландскую войну. Вновь по­сланный в Голландию, У. Темпль добился заключения в 1674 г. Вестминстерского мира, а в дальнейшем – и мира 1679 года.

Однако главной дипломатической заслугой Темпля были переговоры о заключении брака между Марией, дочерью рьяного католика Якова II, и протестантом Вильгельмом Оранским, штатгалтером Нидерландов. Именно этот брак позднее привел к свержению Якова II, к окончательной победе протестантства в Англии и вступлению на престол Вильгельма (Уильяма) Оранского. Началась борьба против захватнических действий Людовика XIV. После вступления на престол Вильгельма, он настойчиво приглашает Темпля на верховный пост статс-секретаря, но Темпль отказывается. Сын Темпля стал военным министром, однако очень скоро после этого назначения (почти сразу) покончил с собой. В 1675 году в возрасте 47 лет Темпль перенес первый приступ подагры и впоследствии эти приступы неоднократно рецидивировали. Сам Темпль написал брошюру о своем успешном лечении от подагры прижиганиями, заодно упомянув о том, как лечился от подагры Мориц Оранский (Rosen G., 1970).

Сложные отношения Уильяма Темпля с его секретарем Дж.Свифтом и самоубийство сына заставляют обратить особое внимание на психику группы вляиятельных, талантливых и деятельных семей – Темплей, Вильерсов, Питтов, поставивших Англии немало выдающихся деятелей.

Вильямс (Williams N., 1972) предполагает, что Джонатан Свифт был внебрачным сыном У.Темпла-Старшего: «Темпли несомненно были блиста­тельным родом. Со времен Свифта этот род дал трех первых лордов казна­чейства, двух государственных секретарей, двух лордов-хранителей печати, четырех первых лордов адмиралтейства, знаменитого лорда Пальмерстона и одного архиепископа Йоркского. Поэтому разумно предположить, что Свифт был внебрачным Темплем (сводным братом знаменитого дипломата)».

Соображения Вильямса не кажутся нам, разумеется, убедительными, но здесь важно показать, как немногие роды концентрировали в своих руках высшие государственные должности, впрочем, при непременном для старой Англии условии: претендент должен был «сызмальства» проявить готовность и способность работать.

Нам необходимо вновь оставить Западную Европу, переброситься в Польшу и Австрию, где создалась ситуация, грозившая гибелью или рабством всей Центральной Европе.

Ян Собеский (1629-1696)

Ян Собеский, сын необычайно образованного и красноречивого, но не слишком знатного краковского каштеляна, с юности принимал участие в походах и сражениях. Проведя полную походных лишений юность, он стал быстро подниматься по ступеням командной лестницы как совершенно не­победимый вождь, способный воевать против много превосходящих сил вра­га: казаков, татар и особенно турок, которые с огромными силами профес­сиональных воинов-янычар обрушивались в его эпоху на Польшу, чрезвы­чайно ослабленную внутренними раздорами.

Ян Собеский особенно прославился блестящими победами, отразив с огромными для врага потерями два нашествия турецких войск под Хотином и Львовом. Будучи избран польским королем, он снискал на столетия всеевропейскую славу, придя с польскими войсками и присоединившимися к ним контингентами (общей численностью 75 тысяч человек) на спасение Вены, осажденной 200-тысячной армией турок и татар. Турками командовал вели­кий визирь Кара-Мустафа, замысливший создать себе независимую средин-но-европейскую турецкую империю. Полагаясь на численное превосходство, Кара-Мустафа не позаботился заблокировать переходы через Дунай, в резуль­тате чего произошла битва при Каленберге, в которой, несмотря на трехкрат­ное превосходство турецко-татарской армии, она была разбита наголову, по­неся огромные потери.

Преследуя противника, Ян Собеский нанес туркам еще два тяжелых поражения и освободил от турецкого владычества значительную часть Венг­рии. Эти поражения турок считаются началом падения Блистательной Порты.

Подвиги Яна Собеского, величайшей личности и заслуженнейшей гордости польского народа, хорошо известны и не требуют сколько-нибудь подробного описания. Для нас здесь существенно, что по данным Новицкого (Novicki W., 1908), Ян Собеский погиб не от инсульта, как ранее предполага­лось, а от уремии на почве хронического нефрита и пиелонефрита. Его ис­ключительное мужество, несгибаемая воля в походах и сражениях, необыкно­венная настойчивость, необычайный организационный и полководческий талант неоспоримы, в особенности на фоне польской знати, раздиравшей междоусобицами и интригами свою страну. Но польская знать никогда не простила Яну Собескому его относительно незнатного происхождения.

Переходя от одних крупнейших узловых событий нового времени к другим, мы, следом за войной с турками и Тридцатилетней войной 1618–1648, должны обратиться к Великой Северной войне. Если перечислять самых ярких личностей этого периода, то после гиганта Петра I главные роли в нем принадлежали Карлу XII, «одному из самых необычайных людей, когда-либо живших на земле» (Вольтер), и курфюрсту Саксонскому – польскому королю Августу Сильному. Невозможно, да и не нужно рассматривать ход событий петровской эпохи и Великой Северной войны. Обратимся к биографиям, вернее – к патографиям.

Петр I (1674-1725)

Портреты Петра, его внешность, всеми отмечаемый гигантский рост – общеизвестны. Но не всем ясно, какое значение имеют его огромные, «кошачьи», постоянно выпученные глаза, его быстрая, захлебывающаяся речь, его невероятная подвижность – и умственная, и физическая. Между тем, это в совокупности позволяет задним числом поставить русскому императору вполне точный диагноз – гипертиреоидность, гипертиреоидный вариант нормы. На портретах бросается в глаза его большой и широкий лоб. Немало писали о венерических заболеваниях Петра I, но за этим проглядели истинную причину смерти – почечно-каменную болезнь, доку­ментированную не только частыми затруднениями мочеиспускания, но, главным и решающим образом, тем, что пришлось решиться на хирургическое удаление камня из мочевого пузыря.

Петр I умер не от «простуды вообще», а от обостренной простудой гнойной мочекаменной болезни. Эта болезнь тянулась много лет, и если в прошлом болезнь мочевыводящей системы объясняли гонореей, то сам факт вынужденной операции – удаления камня мочевого пузыря – свидетельствует о почечно-каменной болезни. Эта болезнь только примерно в 50% случаев связана с мочекислыми камнями. Однако Петр двадцать лет болел одновременно и «ревматизмом», а это говорит именно о подагрической (уратной) этиологии камней.

Прямых данных о подагре Петра I при вынужденном экстенсивном характере наших исследований нам обнаружить не удалось, но подагричность чрезвычайно вероятна. По многим характерологическим признакам – необычайному трудолюбию, целеустремленности, решительности, упорству, постоянно и чрезвычайно напряженно работающему интеллекту – Петр почти целиком укладывается в характерологию подагрического гения, но у него был ряд дополнительных биологических особенностей, объясняемых его гипертиреоидией и гиперсексуальностью. Кроме того, обстоятельства его детско-подросткового развития до некоторой степени напоминают детство и юность Ивана Грозного, что не могло не отразиться на личностных свойствах.

Разумеется, стремление Петра I к завоеванию выходов в Азовское и Балтийское моря было исторически детерминировано. Однако ретроспективно рассматривая ход истории, можно постоянно убеждаться в том, как часто отсутствие сильной объединяющей идеи, которая проводится в жизнь лич­ностью, партией, прослойкой, противоречивость классовых, сословных, имущественных и правовых интересов приводит к своеобразному «броуновскому движению», взаимно нейтрализующему все отдельно взятые тенденции и направления развития. Необходимость такой олицетворяющей идею личности, решающей власти этой личности возникла и осознавалась уже в глубокой древности в связи с актуальными нуждами государства. Такая идея назрела в Риме в результате гражданских войн. Она возникала у любого достаточно многочисленного племени и народа. Она появлялась в Средние века. Она ясно ощущалась и в Московском государстве в XVII веке и, разумеется, Петр I был в значительной мере именно таким реализатором насущных социальных нужд. Он был именно той биологически уникальной личностью, которая смогла реализовать, воплотить в жизнь деяния, необходимые для разрешения насущных нужд страны, реализовать идею, ни перед чем не останавливаясь, придать всему, во что он вкладывал свою энергию, непременный оттенок, отблеск себя самого, своей личности.

В почечно-каменной болезни Петра I можно удостовериться по рабо­там Грея (Gray J., 1960), Грехэма (Graham S., 1950), Виттрама (Wittram R., 1964), Патнама (PutnamР.В., 1973) и многим другим. Но так как указания историков противоречивы, впрочем, как и сама личность Петра, приведем дословно свидетельство историка Шайлера (Schuyler E., 1967) о кончине Петра I: «У императора возобновились приступы задержания мочи, которые мучили его под Ригой и снова после персидской кампании. В то же время он страдал от камней. У него были дни тяжелых страданий, когда он почти не мог зани­маться каким-либо делом, и периоды просветления, когда он злоупотреблял каким-либо из своих любимых занятий. …Императору пришлось слечь, так как обнаружилось воспаление мочевого пузыря, которое быстро прогрессиро­вало и которое уже нельзя было остановить …мучительные стоны и крики». Петр умер 8 февраля 1725 года. Любопытно примечание Шайлера: «Сообщается, что доктор Блументрост описал болезнь Петра в письмах док­тору Шталю в Берлин и знаменитому Герману Бургаву в Лейден, прося сове­та (письма отсылались специальным курьером). Но еще до того, как Бургав смог дать совет, пришла весть о кончине Петра. Говорят, что Бургав вос­кликнул: «Боже мой, как можно было позволить этому великому человеку умереть, если его можно было спасти грошовым лекарством!» Беседуя с дру­гими врачами, Бургав высказал мнение, что император мог бы прожить еще много лет, если бы правильно лечился, не скрывал так долго свою болезнь и не прыгнул бы в воду в ноябре».

Для нас здесь существенно подтверждение почечно-каменной болезни Петра I – болезни, очень часто вызываемой именно уратными камнями или конкрециями, на эти камни наслоившимися. Очень важна и уверенность в излечимости болезни Петра, высказанная Бургавом: лечится хорошо именно гиперурикемия – подагра и уратное поражение почек (по Европе уже броди­ли сведения о целебности в таких случаях Colchicum autumnale).

Грей (Gray J.,1960) говорит о том, что во время месячного пребывания в Астрахани в 1722 г. Петр I большую часть времени проболел, страдая от задержек мочеотделения и камней, и что приступы у него повторялись в те­чение всего года и скоро стали причиной его смерти. В частности, Грей гово­рит, что серьезный приступ задержки мочеиспускания заставил Петра отло­жить коронование Екатерины I и отправиться на олонецкие воды. К тому же Грей описывает агонизирующие и невыносимые боли в мочевыводных путях. Боли были столь сильными, что Петр кричал от них, хотя перед этим мужественно перенес тяжелейшую операцию.

Хорошо известно, что Петр I постоянно возил с собой катетеры, коллекция которых сохранилась до сих пор. Известно, что он ездил много раз на воды (Спа, Карлсбад и т.д.).

Карл XII (1682-1718)

Карл XII, потомок первых Ваза, Оранских-Колиньи-Конде, «самовоспитался» на Плутархе и мечтал сравняться в подвигах с Александром Македонским. Его физическая выносливость и личная храбрость были совершенно исключительными; он вел поистине спартанский образ жизни, никогда не позволял себе отключиться от военных дел, обладал железной волей и невероятным упорством, перешедшим в роковое для него упрямство. Известно, что он был подагриком и даже лечился от подагры укусами пчел. По-видимому, роковую роль для него сыграла решительная победа под Нарвой, когда он наголову разгромил в пять-шесть раз превосходящие силы русских, когда ему в плен сдался весь генералитет, а армия противника вынуждена была бросить все оружие. После этой победы Карл XII, по-видимому, решил, что русские вообще не заслуживают внимания, и двинулся Польшу, затем в Саксонию, принявшись гоняться за королем Августом Сильным. Таким образом Петр I получил многолетнюю передышку, позволившую ему полностью реорганизовать армию, закалить ее в походах, испы­тать на деле новых полководцев и офицеров, а затем сначала небольшими, а потом все более крупными победами поднять ее дух и боеспособность.

Задним числом, поход Карла XII на юг (в надежде на помощь казачества, турок и татар) представляется безумным поступком полководца, опьяненного легкими победами. Однако стоит вспомнить едва не кончившееся гибелью и самого Петра, и всего его войска сражение при Пруте, чтобы Карл XII перестал казаться авантюристом. Скорее нужно признать, что он оказался жертвой стечения непредвиденных обстоятельств. Понадобилась энергия и стремительность все же настороженного Кочубеем Петра I, чтобы Мазепа прибыл к армии Карла в одиночестве. Понадобился крупный политический просчет турецкого правительства, чтобы Карлу не было оказано действенной поддержки со стороны турок и татар. Потребовалась стойкость полтавского гарнизона, разгром Левенгаупта под Лесной, случайное ранение Карла XII, чтобы он был совершенно разбит под Полтавой, чтобы погибла и была пленена вся шведская армия.

Понадобилась измена и глупость великого визиря, чтобы Петр, в прутском окружении согласившийся вернуть туркам и шведам все у них завоеванное, с обменом Петербурга на Псков, передачей польского трона Лещинскому (именно такие инструкции были даны Шафирову), чтобы пребывание Карла в Турции оказалось бесплодным. Дав уйти Петру с его армией из окружения, великий визирь вырыл могилу Турции. Кстати, об этом моменте, едва не ставшем поворотным в судьбах Европы, историки предпочитают помалкивать: под все происшедшее трудно подвести социальную базу.

Август Сильный (1670-1733)

Гнувший подковы Август Сильный, курфюрст Саксонский, необычайно предприимчивый, но поставивший своей главной задачей блистать, подражая Людовику XIV, страдал тяжелой наследственной подагрой – столь мучительной, что ему пришлось ампутировать большой палец ноги. Он пере­дал подагру своему внебрачному сыну от графини Кенигсмарк – Морицу, маршалу Саксонскому, знаменитому полководцу первой половины XVIII ве­ка.

Исторически за Августом Сильным остается та несколько сомнитель­ная заслуга, что у него хватило энергии и предприимчивости не только тран­жирить деньги, но также вновь и вновь собирая войска, проигрывая сраже­ние за сражением, все же своими неожиданными маршами и походами много лет сковывать главные силы Карла XII, пока русские войска завоевывали Прибалтику, реорганизовывались, перевооружались, тренировались для окончательной победы.

С нас достаточно того, что Великую Северную войну можно назвать, хоть и в шутку, «войной трех подагриков».

Мориц, маршал Саксонский (1696–1750)

Мориц был сыном подагрика Августа Сильного и знаменитой краса­вицы Авроры Кенигсмарк. Он участвовал в осаде Штральзунда, с отличием воевал под командованием герцога Бервика (племянника Мальборо) во время войны за австрийское наследство против англичан, прославился в 1741 году неожиданным штурмом и взятием Праги, а в 1752 году – Эгера. В 1745 г. Мориц одержал блестящую победу над англичанами при Фонтенуа. Он счи­тался одним из самых замечательных полководцев первой половины XVII века, был известен своим романом со знаменитой артисткой Адриенной Лекуврер, отдавшей ему все свои драгоценности для снаряжения армии. В ре­зультате другого своего романа он оказался прадедом Жорж Санд, в память о своей прабабке названной при рождении Авророй. Остаётся неизвестным, передал ли Мориц Саксонский подагрическое предрасположение своей пра­внучке, но ее творческая энергия в любом случае имела и другое происхож­дение.

Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650–1709)

Получив из рук Мазарини объединенную Францию с двадцатимилли­онным населением, приведенным к полному повиновению дворянством, не­плохим запасом финансов, имея прекрасную армию, Людовик XIV стал смот­реть на соседние, более слабые государства, как на свою естественную добы­чу, выступив в качестве прямого предшественника Фридриха II.

Он обрушился на Лотарингию, Пфальц и Голландию. Но только в Голландии встретил достойного противника, организовавшего ряд союзов европейских государств против всем угрожавшей Франции. Этот противник, Вильгельм III Оранский, не мог выдержать в открытом бою наступления пре­восходящих французских армий. Будучи дважды разбитым, он, однако, по­добно своему отдаленному предку, прапрадеду, адмиралу Гаспару Колиньи, оказывался более страшным для противника после поражения, чем до него. Но Вильгельм Оранский, став в качестве мужа дочери Якова (после сверже­ния своего тестя) королем Англии, умер до решающей войны.

А главенствующая роль в военной кампании против Франции выпала на долю Джона Черчилля.

Включая и самого Джона Черчилля, первого герцога Мальборо, род Черчиллей дал Англии много выдающихся государственных деятелей, не­сколько исключительных талантов и не менее двух гениев – подагрика Джона Черчилля, величайшего полководца своей богатой талантливейшими полководцами эры, и Уинстона Черчилля, величайшего гения XX века (с гипоманиакально-депрессивным стимулом неимоверной интеллектуальной активности).

Роуз (Rowse F.L., 1945) пишет об отце герцога Мальборо: «Этот про­стой и лишенный средств девонширский джентльмен, который сочетал мир­ные волнения частого отцовства и судебных тяжб со стремлением писать то­ма по истории и генеалогии – и все это спокойно, в провинциальном запад­ном доме – стал отцом самого знаменитого полководца в истории Англии, победителя при Бленгейме, а через свою дочь Арабеллу, дедом следующего самого выдающегося английского генерала своего времени – герцога Берви­ка».

Отец герцога Мальборо был капитаном во время гражданской войны, а его жена происходила от девонширских Дрейков (один из членов этой се­мьи – Френсис Дрейк). Мать жены была урожденной Виллиерс – из семьи, в которой социальная преемственность властно требовала от всех ее членов максимального напряжения сил, энергии, ума и воли.

Джон Черчилль начал свою карьеру при дворе Якова I. Он был кра­сив, смел, решителен, пользовался благоволением первых красавиц двора – о его любовных победах рассказывалось, пожалуй, не менее, чем о донжуанстве Пушкина. Сестра Джона, Арабелла Черчилль, стала подругой самого короля Якова I и, очевидно, обладала очень большим умом, потому что король, которому, в соответствии с духом того времени, нетрудно было менять красавиц, сохранял близость с ней много лет, и она родила ему пятерых детей, один из которых, уже упомянутый нами герцог Бервик, не только сохранил верность дому Стюартов после их свержения, но и прославился как замеча­тельный полководец.

Джон Черчилль мог быстро подняться вверх по ступенькам военной иерархии, но предпочел сменить все услады дворцовой жизни на суровую военно-морскую службу в Средиземном море, где его энергия и талант позволили ему в кратчайшие сроки из лейтенантов стать капитаном, подполковником и затем полковником. Вернувшись в Англию, он выдвинулся при подавлении протестантского восстания Монмаута, во время решительного сражения у прорезающего местность канала. Он не стеснялся в средствах для достижения карьеры, но, по-видимому, не принимал участия в кровавых рас­правах над захваченными повстанцами – этим занимался знаменитый своей кровожадностью и вымогательствами судья Джеффрис.

Следующим крупным этапом в судьбе Джона Черчилля было свержение Якова II Стюарта, когда Черчилль безоговорочно со всеми своими войсками встал на сторону Вильгельма III Оранского, которого призвали на анг­лийский трон не только протестанты, но и католики, не стерпевшие тирании. Военный, организационный и дипломатический гений и отчаянная храбрость Джона Черчилля были общепризнанны, не подвергались ни малейшему сомнению, но по-настоящему он развернулся в войне за испанское наследство, когда Людовик XIV решил посадить на испанский трон в качестве наследника своего внука. «Нет больше Пиренеев», – формула, которая объединила агрессивную, обладающую огромной армией и выдающимися полководцами Францию Людовика XIV, хищного, беспощадного, захватывающего все, что можно, владеющего Луизианой и Канадой, и еще могущественную Испанию с ее владениями, в которые входила тогда огромная тер­ритория Мексики с Техасом и Калифорнией, с беспредельными территория­ми в Южной Америке. Это означало страшную угрозу Англии.

«Великий Союз» Англии, Голландии, ряда германских государств и Австрии был организован Вильгельмом III Оранским. Умирая, он поручил главное командование Черчиллю. Последовал ряд кампаний, необычайно трудных не только в силу мощи французских армий, тотальной мобилизации всех ее сил на войну, таланта и опыта ее полководцев, необычайных эконо­мических и организационных усилий Кольбера и Лувуа. Трудность для Анг­лии в войне за испанское наследство определялась еще и тем, что все ее со­юзники, особенно голландцы, тщательно берегли свои войска, всячески из­бегали кровопролитных сражений, которыми только и можно было удержать французские армии и ее союзников на юге Германии от решительных насту­плений.

Одним из первых крупнейших успехов Черчилля стал предпринятый в рамках обычных маневров по защите Голландии поход на юг этой страны. Но потом вся англо-голландская армия под командованием Черчилля-Мальборо быстрыми маршами неожиданно двинулась на юго-восток, в глубину Герма­нии, соединилась с австрийскими войсками под командованием Евгения Савойского, и обе армии атаковали франко-баварскую армию при Бленгейме. После ужасающе кровопролитного боя сражение было выиграно, а потери окупились взятием большого числа пленных, в том числе французского глав­нокомандующего маршала Таллара. Прочие французские армии не успели ни придти на помощь, ни добиться сколько-нибудь значительных успехов в ли­шенной полевой армии Голландии.

Год за годом, вопреки сопротивлению голландских контролеров, Чер­чилль одерживал одну кровопролитную победу за другой. Год за годом он отвоевывал отнятые у голландцев города. Год за годом он, почти под носом у отвлеченной очередным его финтом французской армии, брал одну за другой неприступные крепости, сооруженные Вобаном на французской границе. Но под конец, когда ему удалось совершенно разбить последнюю французскую армию и оставалось только пожать плоды победы, дворцово-парламентский переворот лишил его поразительно энергичную, властную и умную жену Сарру Дженнингс влияния на королеву Анну, а парламент, используя давле­ние огромного государственного долга, приступил к мирным переговорам с Людовиком XIV, стойкость которого среди поражений оказалась, таким обра­зом, вознагражденной. Мир был заключен почти без выгод для Англии.

Впоследствии Черчилль оценивал Людовика XIV следующим образом:

«Он долго колебался, но исход определил его конечный рывок, и в ретро­спективном освещении среди потрясающих поражений сияет его величие. Это еще один триумф стойкости перед врагом».

Мальборо хотел, чтобы Франция управлялась тремя сословиями. Это, по его мнению, «даст скорее спокойствие христианскому миру, чем отрывание провинции от одних государств для обогащения других». Насколько глу­боко правильна была его интуиция!

Мальборо был великим дипломатом. Вот лишь один пример его ди­пломатического искусства. Разгромив русские войска под Нарвой, много раз разбив саксонские и польские войска, посадив на польский престол вместо Августа Сильного Станислава Лещинского, водворившись в самой Саксонии, непобедимый шведский король Карл XII располагает в центре Германии превосходной армией в 40 тысяч человек, и его вмешательство в войну за испанское наследство конечно же будет иметь стратегические последствия. Было совершенно очевидно, что Людовик XIV не поскупится на субсидии, причем такие, какие для Англии абсолютно недоступны. Известно, что Карл XII не­удержим в поисках славы, но также было известно, что слово его несокру­шимо. Черчилль, уже тогда один из знаменитейших полководцев Европы, самолично скачет к нему и при встрече выражает глубокое сожаление, что напряженное положение на фронтах не позволяет ему, Черчиллю, поучиться высшему полководческому искусству у Карла. В ответ на эти любезности Карл XII обещает не вмешиваться в военные действия на Западе.

Свидетельство Роуза (Rowse F.L., 1936): «Историческое значение Мальборо заключается в том, что он был не только величайшим полководцем, которого знает история Англии, не только всегда победоносным вождем армии «Великого Союза» против Людовика XIV, но и в том, что он был его дипломатическим и политическим мозговым центром».

По Тревельяру (Trevelyar G.M., 1974): «Мальборо как стратег и тактик, как военный и дипломат не уступает ни одному деятелю в истории Англии. Его мощь напоминает мощь Чатама и Клайва, но объединенных в одном че­ловеке».

Упоминания о подагре Джона Черчилля очень редки, но они есть. Вот, например, Чидсей (Chidsey D.В., 1929) пишет: «Он мучился из-за своей подагры и страдал от сильнейших головных болей». Указаний на его гипоманиакальность мы не нашли. Наоборот, во всех жизнеописаниях подчеркива­ется, что Черчилль был необычайно расчетлив, относительно ровен и примерно одинаково активен на протяжении всей своей жизни. Он никогда не стремился к удовольствиям, а лишь к славе и крупным делам.

Брат Джона Черчилля – Чарлз – оказался деятельным, талантливым полководцем. Однако законы наследственности предусматривают и расщеп­ление: второй брат тоже быстро, но незаслуженно выдвинулся и проявил та­кую бездарность и бездеятельность в качестве лорда адмиралтейства, что произошел крупный скандал, немало скомпрометировавший самого герцога Мальборо и отразившийся на его судьбе.

Прямые потомки Мальборо занимали очень высокие посты, но в зна­чительной мере – из-за титула, богатства и славы имени. Среди них, как от­мечают медики, было не менее пяти случаев четкой циклоидности (гипоманиакально-депрессивного психоза), были и необычайно одаренные члены рода.

Надо заметить: отнюдь не исключено, что потомкам герцога Мальбо­ро подагра передалась и от Сарры Дженнингс. Она была не только умной, властной и энергичной, она всегда была бесконечно преданной женой Джона Черчилля.

Ее подагричность, притом сильнейшая, удостоверена Роузом (1945):

«Старая женщина, измученная подагрой так, что ее приходилось носить в кресле и она не могла взять перо в руки, оставалась как всегда неукротимой и полной жажды жизни – и против этого никогда нельзя было устоять».

Когда к овдовевшей Сарре посватался герцог Сомерсет, она ответила:

«Если бы я была молодой и красивой, как когда-то, а не старой и увядшей, как теперь, и Вы могли бы сложить у моих ног власть над всем миром. Вы не смогли бы разделить сердце и руку, когда-то принадлежавшие Джону, гер­цогу Мальборо».

Кстати, шутки ради, надо бы сказать, что песенка «Мальбрук в поход собрался» имела в виду вовсе не Мальборо, как часто приходится слышать, а средиземноморского пирата Мамбру. Мальборо как раз выступал в походы чрезвычайно победоносно…

Роберт Уолпол (1676-1745)

Унаследовав место в парламенте в возрасте двадцати четырех лет, бы­стро выделившись в качестве активного вига, прекрасного оратора и необы­чайно работоспособного деятеля, он во время войны за испанское наследство своим талантливым администрированием флотом заслужил высокую оценку герцога Мальборо и стал секретарем по военным делам. После победы тори и падения Мальборо, Роберт Уолпол стал лидером оппозиции, за что и попла­тился заключением в Тауэр. Однако, когда на престол вступил Георг I, Уол­пол стал первым лордом казначейства и министром финансов (1715 г.). После многих дальнейших превратностей он стал во главе совета министров и, опи­раясь на сквайров и буржуазию, подкупая в невиданных масштабах и избира­телей, и членов парламента, шантажируя и запугивая, надолго утвердил гос­подство вигов.

Уолпол был совершенно неутомимым работником, прекрасно знав­шим или изучавшим любой вопрос, встававший перед правительством. Он обладал огромной властью, всячески избегал войн, удерживал налоги на низ­ком уровне, стремился всеми способами поднимать экономику и торговлю страны. Но все же он не смог угодить наиболее агрессивному и воинственно­му крылу своей партии, навязавшему ему войну с Испанией, неудачный ход которой лишил Уолпола сначала популярности, а затем и власти (1742 г.).

Подагра Роберта Уолпола упоминается в работе Г.Эллиса (1927), почечнокаменная болезнь, от которой он умер, названа в работе Г.Дикинсон (Dickinson H.T.,1973). А наследственный характер болезни доказан ранней, сильнейшей подагрой его сына Горация.

Гораций Уолпол (1717-1797)

Сын Джона Уолпола, Гораций Уолпол, основоположник английского «готического романа», всю жизнь страдал от тяжелейшей подагры, но не­смотря на это упорно и неизменно не выпускал из рук перо. Гораций, унас­ледовав подагру от отца, блестяще овладел эпистолярным стилем и оставил исключительно обширное и содержательное литературное наследие. Он писал романы, драмы, составил двадцатилетние мемуары, охватывающие события царствования Георга II и Георга III. Он написал четырехтомные «Повести о художниках Англии», «Каталог английских гравировальщиков», двухтомные «Воспоминания»… Одна лишь переписка Горация с мадам Дюдефан занимает четыре тома, а это только малая часть его переписки.

Подагра Г.Уолпола упоминается в книге Смитта (Smith W.H., 1967), но она, как и подагра его отца, засвидетельствована и во многих письмах самого писателя.

Лорд Честерфилд – Филип Дормер Стенхоп (1694–1773)

После очень успешной дипломатической службы в Нидерландах лорд Честерфилд стал одним из самых видных деятелей оппозиции, боровшейся с Робертом Уолполом. В качестве полугодичного вице-короля Ирландии он Проявил умеренность и принял ряд мер для подъема экономики этой нищей страны. Честерфилд дружил со Свифтом, Вольтером, Монтескье и просла­вился своими остроумными «Письмами к сыну» – рациональными, меткими, элегантными и остроумными, содержащими целую систему хитроумных и обоснованных правил поведения в обществе. О подагре лорда Честерфилда упоминают Стеттен де Витт (Stetten de Witt, 1958) и Грэхемы (Graham W., Graham K.M., 1955, 1957).

Джон Весли (1703-1791)

Едва ли есть смысл излагать сущность методизма – религиозного на­правления, основателем которого был Джон Весли. Для вступления в эту но­вую церковь требовалось «желание избежать гнева Божьего, спастись от своих грехов», а вступив в церковь, методист должен был «не причинять вреда, де­лать добро, любым возможным способом». Важной особенностью методист­ской церкви бььл тесный духовный контакт между членами общины: собра­ния для обсуждения поступков, мыслей и т.д. Для нас существенно, что Вес­ли, как правило, совершал неимоверное количество всевозможных поездок – он проезжал до 7500 км в год, что, учитывая состояние дорог в XVIII веке, – огромная цифра. Считается, что он прочитал около 50 000 проповедей. Сего­дня методизм насчитывает десятки миллионов приверженцев в США и Анг­лии. О подагре Джона Весли упоминает Г.Эллис (1927), но о ней известно и из множества других источников.

Можно подвести некоторый итог: оказывается, именно подагрики оказали огромное влияние на религиозную жизнь Старого и Нового света, поскольку подагра Лютера, Кальвина, Весли, даже Лойолы и основателя сек­ты гернгутеров кардинала Цинцендорфа установлена достаточно прочно…

Английская аристократия XVIII–XIX веков

Английская аристократия и состоятельное дворянство XVIII–XIX ве­ков по существу узурпировала или монополизировала возможности опти­мального развития и реализации талантов. Что из этого вышло, можно ви­деть, вспомнив исследования В.Гана (см. Keynes J.M., 1956), который изучил родственные связи между выдающимися англичанами.

«Одна из наиболее поразительных связей, описанных м-ром Ганом, – пишет Кейнес, – это кузенство Драйдена, Свифта и Горация Уолпола. Все трое происходят от Джона Драйдена…

Проведенный Ганом анализ потомства Джона Рейда, павшего в битве при Флоддене в 1515 году, показывает, что к этому потомству относится в XVIII веке Босуэлл, историк Робертсон, архитектор Роберт Адам и Бругам, а к его более поздним потомкам относятся Бертран Рассел, Гарольд Никольсон, Брюс Локкарт и генерал Бут Теккер.

Профессора Тревелианы и Роза Маколей являются близкими родст­венниками Т.Б.Маколея…» и т.д.

«Остается упомянуть самую замечательную семью из всех – великий род Виллиерсов, от которых происходят все честолюбивые пленительницы, чарующие манерами и голосом, притом со столь крепким орешком где-то внутри, что они были фаворитками и любовницами наших монархов уже в семнадцатом веке, а с тех пор остаются любимицами парламентской демо­кратии.

В течение двухсот лет не было кабинета министров, в котором не бы­ло бы потомков сэра Джорджа Виллиерса и сэра Джона Сент-Джона, двух сельских джентльменов времени правления Якова I, сын первого из которых женился на дочери второго. Знаменитое потомство этих двух семей слишком обширно, чтобы его можно было здесь рассмотреть, но внушителен и про­стой список: первый герцог Бэкингемский, фаворит Якова I; Барбара, графи­ня Кестльмен и герцогиня Кливленд, любовница Карла II; Арабелла Чер­чилль, любовница Якова II; Елизавета, графиня Оркнейская, любовница Уильяма III, названная Свифтом «самой умной женщиной, с которой ему когда-либо пришлось познакомиться». Далее следуют второй герцог Бэкин­гемский, лорд Рочестер, лорд Сэндвич, герцог Бервикский, герцог Мальборо, третий герцог Графтон (премьер-министр при Георге), оба Питта, Чарлз Джеймс Фоке, Чарлз Таунсенд, лорд Кестльри, Непиры, Гарвей, Кавендиши, герцоги Девонширские, леди Эстер Стенхоп, леди Мэри Уортли, Монтегью, Филдинг, Уинстон Черчилль… Это действительно «голубая кровь» Англии…

Какой вывод надо сделать? Значит ли, – спрашивает Кейнес, – что если бы мы могли проследить наши родословные за четыре столетия, то все англичане оказались бы кузенами? Или же верно, что некоторые небольшие кланы произвели знаменитых личностей вне всяких пропорций относительно численности этих кланов? Ган не дает нам научного вывода, но только очень скептичный и осторожный читатель к этому выводу не придет».

Государственное устройство Англии, особенно со времен Тюдоров, за­крепляя титул и наследство по праву майората за старшим сыном, оставляло следующим сыновьям возможность проявить себя (Кавендиш был четырна­дцатым ребенком в семье графов Корк). Если не получивший наследство по­томок знатного рода проявлял на службе в колониях, в министерствах, в пар­ламенте действительно большую деловитость и талант, то его быстро повы­шали и он, что чрезвычайно важно, мог достигнуть высокого положения уже в молодые годы, быстро обгоняя своих менее знатных сверстников. Система имела то преимущество, что развивала у этой потомственной знати необы­чайно мощный рефлекс цели: они знали, что их усилия и способности не ос­танутся незамеченными и быстро возведут их на самый верх социальной ле­стницы. Но требовалось делать дело!

Считавшийся довольно пустоголовым Артур Уэлсли отправляется служить на континент, затем, разочаровавшись, возвращается в Англию и становится парламентарием. Вскоре, однако, он уезжает с полком в Индию. Там Уэлсли начинает необычайно трудолюбиво изучать военное дело, мест­ные условия, организацию походов в специфических условиях – все это не без покровительства и большой помощи брата, генерал-губернатора Индии. Уэлсли одерживает первые победы, быстро повышается по служебной лест­нице и прибывает в Англию заслуженным полководцем, которого можно по­слать в Испанию против маршалов Наполеона. Так Уэлсли стал великим Веллингтоном.

Родись знатным – образование ты получишь. А если захочешь пойти на беспрерывные труды и проявишь талант, то за повышением дело не ста­нет: империя велика, ты еще молодым, не растратив сил, доберешься до вы­сот, где эти силы полностью понадобятся.

Такова была система монополизации знатью всех возможностей карь­еры. Эта система рано отдавала власть в руки знатных, молодых, энергичных, талантливых людей. Эта система немало способствовала двухсотлетнему про­цветанию Англии.

Конечно, осознание того, что твои способности, знания, труды, эру­диция, ораторский и организационный талант, ум (если все это имеется и мобилизовано тобой) будут замечены и щедро вознаграждены, было очень важным стимулом для английской аристократии. Например, Питту Младше­му, второму сыну великого министра, доставалась по наследству только не­большая рента, нечто вроде прожиточного минимума, да «плацдарм» – место в парламенте «от гнилого местечка», либо офицерский патент. Дальше нужно было доказать, на что ты пригоден, и пользоваться протекцией. Именно та­ков был путь и Питта, и Веллингтона, и Пальмерстона, и Уинстона Черчил­ля. Добавим здесь, что мы не знаем одного: сколько людей с аналогичными исходными возможностями не развились и не реализовались.

Мы можем согласиться с выводом о том, что некоторые роды Англии действительно поставляли великих и необычайно даровитых людей сверх всякой пропорции численности членов этих родословных. Но именно пото­му, что почти только члены этих родов имели максимальные возможности для развития и реализации своих дарований. При всех чудовищных недостат­ках аристократическая система позволяла талантам, рождавшимся в среде знати, проявляться и реализовываться очень рано, без затраты индивидом огромной доли сил на подъем вверх по социальной лестнице.

Когда же в других странах контингента, из которых могли выбираться таланты, необычайно расширились, эта же старая система в значительной мере привела к падению Англии. Ее «верхний слой» оказался неконкуренто­способным, поскольку она черпала своих лидеров из очень ограниченного круга лиц. Дизраэли, Робертс, Ллойд Джордж, Макдональд были редкими исключениями. Монополизация возможностей подъема маленькой прослой­кой населения – самоубийственна. Можно высказать предположение, что Англия выстояла и выросла в мировую державу потому, что в других странах старой Европы «подбор кадров» шел еще хуже. Но с демократизацией выс­шего образования, с наступлением истинно Нового времени крах давно из­жившей себя системы привилегий стал неизбежен.

Герман Бургав (1668-1738)

Отец Германа Бургава, священник Якоб Бургав, был высокообразо­ванным человеком, хорошо знавшим латинский, греческий и еврейский язы­ки. Что еще важней – он уделял Герману много внимания, читал с ним и классиков, и «Беседы» Эразма, и комедии Теренция. В одиннадцать лет Гер­ман уже переводил не только с латинского на голландский, но и с голланд­ского на латинский. Г. Бургав рано потерял мать, но мачеха, дочь лейденского священника, относилась к своим пасынкам так же хорошо, как и к своим детям. Бургав вспоминал об отце, матери и мачехе, обо всех троих, самым ласковым образом. Об отце он писал, что тот формировал его характер «с детства на примере Сократа».

Отправившись в Лейден, Герман много занимался, работал, очень бы­стро промчался через все классы школы и уже тогда был аттестован в качест­ве «юноши, от которого можно ждать многого». Тяжелая хроническая язва ноги заставила его серьезно подумать о медицине, и он получил от универси­тета стипендию. В университетские годы Бургав часто выступал с докладами на студенческих диспутах, и при выпуске из университета получил золотую медаль.

Став профессором Лейденского университета, Бургав читал курс ме­дицины. В его аудитории постоянно находилось сто и более слушателей. Но Бургав не ограничивался лекциями – именно ему принадлежит приоритет в создании нового метода обучения: у постели больного.

В первой половине XVIII века стать доктором медицины в школе Бургава – это значило получить доступ к любым медицинским должностям. Его ученики работали по всему свету. Герард ван Свитен стал основателем Венской медицинской «Альтершуле». Альбрехт фон Галлер основал медицин­ский факультет Геттингенского университета. Джон Монро – медицинскую школу в Эдинбурге, все девять первых профессоров которой были также уче­никами Бургава. Все первые профессора медицинской школы Пенсильван­ского университета в Филадельфии обучались в Эдинбурге у учеников Бурга­ва. Племянник и ученик Г.Бургава, тоже Герман, стал придворным врачом и тайным советником в России и умер в Москве в 1753 году, а его дочь стала женой доктора К.Ф.Крузе, также окончившего Лейденский университет и ставшего придворным врачом в России.

В 1715 году Петр I специально заехал в Лейден, чтобы побеседовать с великим врачом и осмотреть его сад лекарственных растений (придворным врачом Петра был ученик Бургава Л.Блументрост). Побывал у Бургава и принц Евгений Савойский. Слава Бургава была столь велика, что в 1730 году он получил от канцлера Остермана предложение занять пост придворного врача при императрице на любых условиях, которые он сам назначит.

Бургав достоверно страдал подагрой, и когда он выздоровел после очередного приступа тяжелой болезни в 1722 году, Лейден отметил это собы­тие общегородским праздником и фейерверком.

Джон Рей (1627-1705)

Среди английских ученых XVII века выдающееся место занимает сын сельского кузнеца Джон Рей, который в шестнадцатилетнем возрасте сумел поступить в Тринити-колледж. Он был натуралистом, филологом и матема­тиком. Как ботаник, он стал предшественником и соперником Линнея и, по-видимому сильно уступая последнему по числу описанных растительных ви­дов, создал более совершенную систематику. Рей составил словарь англий­ского языка, трехтомную «Естественную историю растений», принципиально новую «Естественную историю насекомых». Его «Nomenclator classicus» вы­держал четыре издания. Через 450 лет после рождения Рея нельзя дать точ­ного диагноза его заболевания – странным язвам на ступнях.

Но вот выдержки из написанного самим Дж.Реем: «Молодым я каж­дую зиму сильно страдал от вызывающих режущую боль опухолей… Я не знаю, сообщил ли вам о язвах, которые поразили меня прошлой зимой и с тех пор все время держатся на моей ноге. Они очень упорны, злокачественны и до сих пор не поддавались никакому лечению… После большого переохла­ждения одна из моих маленьких язв начала болеть с неправдоподобной си­лой, и так продолжалось, днем и ночью, пять лет, пока она ослабила меня настолько, что я уже не мог вставать с кресла…»

Язвы на ногах превратили последние годы его жизни в ад, тогда как странные методы лечения, рекомендованные ему медицинскими советника­ми, только вызывали их воспаление. Муки продолжались. Он был почти полностью осужден на пребывание дома, так как его ноги были перевязаны или находились в «жестких чулках».

Уильям Куллен (1710-1790)

Как пишет Райcc (Risse G.B., 1974), «история не была особенно мило­стива к Уильяму Куллену, самому крупному клиницисту Великобритании второй половины столетия». С 1760 года он был самым выдающимся членом Эдинбургской медицинской школы – ведущего в то время учебного меди­цинского института. Этот страдающий подагрой врач вставал в четверть седьмого и диктовал ответы на запросы врачей и больньк, присылаемые из всех стран Западной Европы и даже Америки. Сохранилось около 3000 таких запросов и ответов, которые в первое время переписывал секретарь, а затем они стали копироваться при помощи изобретенной тогда копировальной ма­шины.

Райе продолжает: «Коллеги обращались к нему, как к самому знаме­нитому врачу Европы». Четыре тома руководства Куплена были изданы в 1778-1784 гг. и переизданы в 1827 г. Двухтомный учебник Куллена вышел в Эдинбурге в 1789 г.

Джон Хантер (1728-1793)

Как указывает Эткинс (Atkins H., 1971), до Джона Хантера хирурги почти не знали анатомии и не предполагали, что она им нужна. После Хан­тера они поняли ее необходимость. Посмертно изданный труд Хантера «Воспаления и огнестрельные ранения» возводит его в предшественники Листера и Пастера. Как естествоиспытатель, он обнаружил и наглядно пока­зал связь строения органа с его функцией, способы анатомической и функ­циональной адаптации, приспособления организма к среде. В неопублико­ванных заметках по изучению развития гусей через 130 лет после смерти Хантера обнаружилось замечание: «Эмбриология показывает ступени, по­средством которых высшие формы в группе животных развились из низших». Таким образом, Хантер намного опередил в своих научных заключениях и Дарвина, и Геккеля.

Именно Хантер обнаружил, что у больного, страдающего от какого-либо воспалительного процесса, эритроциты в сыворотке крови оседают много скорее, нежели у здорового человека. Сегодня едва ли существует хотя бы одна клиническая лаборатория, в которой не проводили бы ежедневно множество анализов реакций на скорость оседания эритроцитов, но очень немногим врачам-лаборантам известно, что основоположное наблюдение сделал страдавший подагрой великий врач, анатом и естествоиспытатель Джон Хантер.

Тяжелейшей подагрой страдал не только Хантер, но и знаменитый врач Сиденгам, один из основоположников педиатрии Кадоган, и патолог У.Г.Велш, ставший создателем первого отделения патологии в университете им. Джона Гопкинса в США (1893 г.) и открывший вместе с Нутталем возбу­дителя газовой гангрены. Велш считался одной из крупнейших фигур в ме­дицинском мире США.

Эдуард Гиббон (1737-1794)

Исследование Э.Гиббона «История упадка и разрушения римской им­перии» переиздано в Англии в 1903–1906 гг. и постоянно упоминается исто­риками. Этот труд был одной из настольных книг в Англии в XVIII–XIX ве­ках. Но и в XX веке исследователи продолжают изучать как сами книги Гиб­бона, так и достоинства его литературного стиля.

Как подагрик, Эдуард Гиббон отмечен в списке Г.Эллиса (EllisН., 1927).

Сидней Смит (1771-1845)

Писатель Сидней Смит упомянут в списке выдающихся подагриков Г. Эллисом (Ellis Н., 1927). Он отличался исключительной работоспособностью и литературной плодовитостью. Смит опубликовал исключительно остроумную и действенную серию писем в защиту веротерпимости и равноправия католи­ков в Англии. Он защищал билль о реформе парламента: уничтожение пред­ставительства «гнилых местечек», представительство, пропорциональное чис­ленности населения и т.д.

Вальтер Севедж Ландор (1775-1864)

О подагре В.Ландора упоминает Г.Эллис. Для нас существенно, что он считался человеком совершенно бескомпромиссного характера и редкостным эрудитом. Ландор был другом Шелли, Саути, Диккенса. Он является автором множества романов и знаменитой книги «Воображаемые беседы». В послед­ней книге насчитывается 150 диалогов, которые ведут самые разные лица – Данте и Эзоп, Вашингтон и Саути, Перикл и Аспазия. Тематика диалогов чрезвычайно разнообразна. О размахе и значении его творчества свидетельст­вует двухтомная биография Ландора и изданное через 60 лет после смерти писателя 16-томное собрание его сочинений.

Джеймс Рассел Лоуэлл (1819-1891)

Тяжелейшей подагрой болел Д.Р.Лоуэлл (Ellis Н., 1927), выдающийся американский поэт, критик, дипломат, издатель, педагог, аболиционист, ока­завший большую поддержку Аврааму Линкольну, а затем боровшийся против коррупции правительства Гранта. Лоуэлл опубликовал множество очерков – о Данте, Чосере, Спенсере, Шекспире, Сервантесе, Кальдероне, Мильтоне, Драйдене, Филдинге, Лессинге, Грее, Уордсворте, Карлейле, Эмерсоне и других. Он был послом США в Испании (1877-1880) и Англии (1880-1885). 16-томное собрание его сочинений, оказавших большое влияние на культуру Америки, вышло в 1904 году.

Томас Беддес (1760-1808)

О том, что Томас Беддес болел подагрой, упоминается во многих ис­точниках. Т.Беддес организовал что-то вроде первого института эксперимен­тальной медицины, о котором можно было бы позабыть, если бы Беддес не привлек в этот институт юношу Гемфри Дэви, который, изучая действие га­зов на человека (кстати сказать, не без большого риска для себя) открыл ане­стезирующее действие закиси азота.

Сам Беддес, друг Колриджа, Веджвудов, Уатта, Стефенсона, Вордсворта, был автором трехтомного труда «Higeya», богатого самыми смелыми идеями. По приведенному перечню друзей Беддеса нетрудно видеть, как при­тягивались друг к другу разнообразнейшие творческие умы, как благодаря этому создавались ценностные критерии, как много стимулов мог получить Гемфри Дэви, работая под руководством такого человека как Беддес.

Томас Беддес чрезвычайно много читал, знал многие языки, едва ли не первым из медиков повел борьбу за профилактическую медицину, твердо верил в торжество разума, был другом Эразма Дарвина и родоначальником линии поэтов – отцом поэта Т.Л.Беддеса и прадедом Джеральда Гопкинса.

Ричард Гоу (1726-1799)

Выдвинувшись в качестве капитана корабля во время англо­французской войны как в Ла-Манше, так и у берегов Северной Америки, Ричард Гоу безуспешно пытался уладить конфликт между Англией и ее севе­роамериканскими колониями. Гоу отличился в борьбе против французского флота во время войны Североамериканских Штатов за независимость. Этот подагрик, вопреки превосходству франко-испанского флота, провел блестя­щую операцию, проведя конвой в осажденный Гибралтар и освободив эту крепость в критический момент. Став первым лордом адмиралтейства, Гоу одержал блестящую победу над французским флотом 1 июня 1794 г., захватив шесть французских кораблей. Ричарда Гоу считают непосредственным пред­шественником адмирала Нельсона в разработке наступательно-прорывной тактики ведения морского боя.

О подагре Гоу упоминает также Г.Эллис (1927).

Бенджамин Франклин (1706-1790)

Мы, разумеется, не имеем возможности освещать здесь биографию и многостороннюю деятельность Б.Франклина. Мы упомянем только, что бу­дущий великий дипломат, писатель, издатель, ученый и изобретатель уже в двенадцатилетнем возрасте изобрел (чтобы обгонять в плавании своих това­рищей) – ласты. Все нужные сведения о Франклине можно найти в энцик­лопедиях и в романе Фейхтвангера («Лисы в винограднике»), а о том, что он долго и тяжело страдал от подагры, хорошо известно. Поэтому мы удовлетво­римся формальной ссылкой на работу Рассела (Russell Ph.,1926), в которой о подагре Франклина упоминается.

Александр Гамильтон (1755-1804)

О подагре Александра Гамильтона известно из работы Тальботта (Talbott J.H.,1964). Внебрачный сын интеллигентных, но бедных родителей, он с одиннадцатилетнего возраста зарабатывает на жизнь в качестве счетово­да. Мальчик быстро проявил свои способности и трудолюбие, стал очень скоро бухгалтером, а затем менеджером фирмы. В 1774–1775 гг., будучи сту­дентом, он напечатал три антибританских памфлета. Затем, служа в армии, Гамильтон стал артиллеристом, получил чин капитана, проявил храбрость и военный талант во втором сражении при Трентоне, после чего Вашингтон сделал его своим адъютантом и присвоил чин подполковника. Работая в штабе Вашингтона в качестве офицера связи между американским и француз­ским командованием, он упорно занимался самообразованием.

После войны Гамильтон становится членом Конгресса. Он составил собственный проект конституции, и в 1787–1789 гг. опубликовал более полу­сотни статей, сильно повлиявших на общественное мнение США. В 1789–1795 гг. Александр Гамильтон – первый секретарь казначейства. Он органи­зовал Банк США и ввел покровительственные пошлины, способствующие развитию промышленности страны. В 1803 г. приложил значительные уси­лия, чтобы купить Луизиану у Франции. В 1804 году Гамильтон был убит на дуэли.

О работоспособности Гамильтона до сих пор ходят легенды. Он счи­тался одним из самых реалистичных административных гениев молодой Аме­риканской республики.

Интеллигенция Германии XVIII–XIX веков

Замечательной аналогией к той даровитой части английской аристо­кратии и «джентри», которую не удовлетворяло обеспеченное существование уважаемых в окрестностях сквайров, которая шла на тяжелейшую, опасней­шую и труднейшую морскую, военную или политическую службу, является в Германии прослойка той пасторской и университетской интеллигенции, ко­торая обеспечила расцвет германской мысли, сделала Германию страной фи­лософов, мыслителей, поэтов – прежде всего на основе социальной преемст­венности.

Тюбингенский профессор медицины Карл Бартили и его жена, дочь профессора-юриста Бургхарда, являются предками Уланда, Гельдерлина, Шеллинга. В родстве с этой семьей состоят Шиллер, Гауфф, Кернер, Мерике, Гегель, причем среди 110 мужчин – предков Гегеля не менее 48 имели высшее образование.

От виттенбергского реформиста Бренца происходят Уланд, Гауфф, Герок, выдающийся юрист Якоб Мозер, философ Целлер, поэт Людвиг Финк.

Местечковый староста XV века Иоган Фаут оказался у корней того ге­неалогического древа, в котором мы встречаем Шиллера, Уланда, Мерике, Гельдерлина, Фишера, Герока, Гегеля, Шеллинга, Макса Планка.

Почти ничего неизвестно о предках-женщинах, но можно не сомне­ваться, что общим правилом был очень строгий брачный подбор если не по образовательному цензу жены, то уж бесспорно по образовательному цензу и духовному уровню ее семьи.

Семьи пасторов, учителей, преподавателей, ученых, как правило, не были ни состоятельными, ни богатыми, но высшее образование было почти обязательным для сыновей, а хорошее домашнее образование – для дочерей. Вместе с тем, протестантство в любых его вариантах сурово осуждало малей­шую бездеятельность, неполную отдачу, требовало неустанной работы, трудо­вого, делового образа жизни. Протестантство идентифицировалось с протес­том против роскоши, праздного времяпрепровождения, обеспечивало высо­кую престижность трудолюбия, образованности и образования, умственной деятельности.

Если теология оставалась паразитическим наростом, то все же соци­альный спрос на философию, поэзию, литературу, серьезную музыку, естественные и гуманитарные науки поддерживался на очень высоком уровне среди всей интеллигенции Германии XVIII–XIX веков. Переключение этой интел­лигенции и ее потомства на технические и научные интересы, произошедшее после первой четверти XIX века, – особая глава истории науки, техники и культуры. Диффузия промышленной революции из Англии, очевидная необ­ходимость технического перевооружения промышленности и армии, осозна­ние ничтожности «36 монархов», правящих в Европе, экономические сдвиги – все это застало в Германии уже сложившуюся очень сильную интеллекту­ально ориентированную массовую прослойку. Дворянство шло в армию, а Бисмарк и Мольтке распознали в этой еще не названной интеллигенции мо­гучую силу. Во всяком случае, Мольтке заявил, что при Садовой (Кениггреце) «победил прусский учитель». Несмотря ни на какие формы брачного подбора, в этой интеллигентной среде решающую роль играла со­циальная преемственность.

Нечто подобное написали о США в книге «Колыбели знаменитости» В. и М. Герцли (Goertzel V., Goertzel M.G., 1962). Они показали, что знамени­тый человек имеет в 500 раз больше шансов оказаться родичем другой знаме­нитости, чем «рядовой» гражданин США. Это исследование, как и исследо­вания школы Термана, Торманса и многих других ни в коем случае нельзя оставлять без внимания. Наоборот – они подлежат внимательному изучению и перечтению с позиций данных об огромном значении социальной преемст­венности.

Слишком сложна и неизбежна рекомбинация генов. Слишком сложны факторы социального подъема. Слишком трудны барьеры, преграждавшие развитие и реализацию наследственной одаренности, чтобы разительное чис­ло «500» можно было приписать генетическим факторам, к тому же зачастую полигенным и рецессивным. Слишком далек фенотип от генотипа в случае интеллектуальных особенностей. Но тем важнее детальное изучение средовых факторов, которые определяют огромный коэффициент, тем значительнее роль экзогенной стимуляции, полнота которой является подлинным термо­метром социальной справедливости в стране.

Людвиг ван Бетховен (1770-1827)

Биография и творчество Бетховена известны и неисчерпаемы. Мы не можем на них останавливаться. Но поскольку он в своей фантастической це­леустремленности, в презрении ко всему, что не относится к его призванию, угрюмости, раздражительности, невероятно высокому уровню продуктивности очень близко подходит к гениям подагрического склада, мы решили поискать данные об этом, продвигаясь через тома, посвященные его глухоте, циррозу печени, предполагаемому алкоголизму и сифилису, и в конце концов действительно нашли упоминание о его подагре (Ludwig E., 1943). Конечно, настоятельно необходимо изучение его записей. Упомянем здесь, что результаты патологоанатомического вскрытия показали наличие конкреций в почечных лоханках, что было приписано циррозу печени. Но при наличии подагры поражение почек могло иметь иную природу.

Иоганн Яков Берцелиус (1779-1849)

Основные работы Берцелиуса посвящены изучению отношений, в которых химические элементы соединяются друг с другом, и развитию теории химических атомов. Берцелиус открыл селен, церий, торий; получил в чистом виде барий, стронции, кальций, тантал, кремний, цирконий; составил табли­цы атомных весов; создал (или развил) электрохимическую теорию; ввел в обращение химическую номенклатуру и применение формул; раскрыл явле­ния полимерии и метамерии; написал шеститомный учебник химии, переве­денный на многие языки. В течение 27 лет он составлял «Ежегодные отчеты об успехах химии». Берцелиус считался и считается одним из самых крупных ученых первой половины XIX века. Его учениками были Вёлер, Митчерлих, Гмелин и многие другие выдающиеся химики.

Он заболел подагрой еще в детстве. Ей посвящена специальная работа Эбштейна (Ebstein W.,1904).

Все свои труды Берцелиус завершил к 39-летнему возрасту. Надо по­лагать, что раннее творческое угасание ставит его в один ряд с другими вели­кими подагриками, которых болезнь подвигла на неимоверные подвиги, но затем она же их и сломила. Берцелиус прожил еще 30 лет, страдая от подаг­ры, чрезвычайной подавленности и неспособности работать. Основные труды о его личности, к сожалению, остались нам недоступны.

Генрих фон Штейн (1757-1831)

Поступив на службу к Фридриху II, Фрейхерр Генрих фон Штейн су­мел блестяще реорганизовать горное и податное дело, проявил замечательные дипломатические способности, подал необычайно смелую записку о необхо­димости проведения коренных реформ в Пруссии, предсказывая императору, что в противном случае Пруссия будет неминуемо разбита Наполеоном. Ко­нечно, его тут же уволили, но после разгрома прусской армии под Йеной и Ауэрштедтом, после быстрой сдачи всех крепостей, Штейна вновь призвали и он стал быстро проводить одну реформу за другой: отмену крепостного права, введение самоуправления городов, всеобщую воинскую повинность, отмену телесных наказаний и широкое выдвижение всех деятельных, знающих, та­лантливых. Раскусив, что это ведет к быстрому возрождению мощи Пруссии, Наполеон потребовал уволить Штейна и конфисковал его имения. Временно «обезвреженный» подагрик Штейн был, однако, приглашен Александром I в Петербург и оставался ближайшим советником императора во время войны 1812-1813 гг. (Ludwig E.,1932).

Значение деятельности Штейна в реформах и освободительной войне было так велико, что германское офицерство отправило к одному профессо­ру-юристу запрос, нельзя ли по имперским законам провозгласить Генриха фон Штейна германским императором. Но конечно в объединении Германии совсем не были заинтересованы ни Александр I, ни Англия, ни «36 герман­ских монархов». А после победы над Наполеоном началась реакция и Штей­на снова «обезвредили». Недолго пробыв у кормила власти, все же Штейн числится вместе с Шарнгорстом и Гнейзенау одним из трех главных восста­новителей Пруссии.

Луи Александр Бертье (1753–1815)

Только случайно из донесения Наполеону о том, что маршал Бертье из-за подагры не может подписывать бумаги и должен поручить подписывание помощнику, генералу Монтиону, нам удалось узнать, что замечательный полководец, начальник штаба Наполеона, страдал этой болезнью.

Бертье не поверил в возможность успеха Наполеона после его возвра­щения с Эльбы. Он уехал в Германию, но увидев в окно, как через Бамберг идут на Францию казацкие полки, упал мертвым. Неизвестно, как сложились бы события, если бы он присоединился к Наполеону, но можно ручаться за следующее: он не допустил бы измены одного из генералов, перешедшего к противнику, располагая самыми подробными сведениями о частях новой ар­мии, созданной Наполеоном. Он не допустил бы блужданий маршала Груши в поисках Блюхера, а притянул бы его вовремя к Ватерлоо. Будучи блестя­щим картографом, он не оставил бы неразведанной дорогу к англичанам, и уж наверняка обозначил на картах тот ров, в котором погибла тяжелая кон­ница Наполеона. При таком начальнике штаба, каким был Бертье, ошибки последнего похода Наполеона были бы совершенно немыслимы.

Чрезвычайно высоко расценивает ум, энергию, работоспособность Александра Бертье историк Тарле. Он пишет, что Бертье работал по 18 часов в сутки и в Египте, и в Европе.

Жан Батист Бернадот (1764-1844)

Среди маршалов Наполеона совершенно особое место занимает Жан Бернадот, сын адвоката, родившийся в По, гасконец, пошедший в семнадца­тилетнем возрасте добровольцем в армию. Он воюет в Индии с англичанами, раненым попадает в плен, после обмена военнопленными служит сержантом на Корсике. После революции быстро выдвигается в армии Кюстина, спасая два батальона. После сражения при Флерюсе, выигранном в значительной мере благодаря его личной храбрости и решительности, Клебер назначает Бернадота бригадным генералом, а за взятие Маастрихта он становится уже дивизионным генералом, т.е. оказывается в числе самых признанных и талантливых генералов революционной Франции.

Бернадот участвует в наполеоновских походах, и в 1804 г. становится маршалом. В победоносных сражениях на Рейне и Майне, при Ульме и Аустерлице Бернадот выделился не только как выдающийся полководец, но и как талантливый, притом мягкий, рыцарственный и доброжелательный администратор. После разгрома прусских войск при Йене и Ауэрштедте он необычайно энергично преследует остатки прусской кавалерии, которой командовал Блюхер, а затем, во время штурма Любека, происходит небольшое событие, оказавшее большое влияние на последующую его судьбу.

Под Любеком им был захвачен отряд шведов, в том числе королевская гвардия и много знати. Обычное для Бернадота чрезвычайно гуманное обращение с пленными доставило ему столь прекрасную репутацию в Швеции, что именно ему предложили стать преемником шведского короля, на что он согласился, став с 1810 года правителем Швеции, а с 1818 г. – ее королем.

Швеция была в то время разоренной и дезорганизованной страной. Бернадот, став кронпринцем, выбрал своим девизом следующие слова: «Моей наградой будет любовь моего народа». Несомненно, что своей неутомимой работой на общественное благо он стремился завоевать любовь шведов и норвежцев (девяносто лет Норвегия оставалась соединенной со Швецией личной унией). Из бедной, погрязшей в долгах, культурно отсталой страны Бернадот сумел сделать цветущее и здоровое государство. По количеству школ, больниц, библиотек, по числу каналов, дорог, по развитию судоходства Швеция достигла уровня передовых европейских государств. По существу, маршал Бернадот, превосходный полководец, стал первым коронованным пацифистом.

Де Анн (D'Ain G.G., 1959) пишет о том, что Бернадот не только оставил после себя спокойный народ, не только реорганизовал администрацию Шве­ции и Норвегии, не только восстановил дисциплину в армии, реконструиро­вал флот, но и оплатил внешние долги обеих стран. «Человек высокого духа, редкого и острого интеллекта, гуманный и рыцарственный, добрый до слабо­сти, горячий в диспутах, но мудрый и сдержанный в своих действиях», – та­кова его характеристика, далеко не соответствующая классическому типу по­дагрического гения. Прежде всего, у него отсутствует одержимость, отсутст­вует жестокость. Он очень бережно относился к жизням своих солдат, был чрезвычайно гуманен в отношении к гражданскому населению завоеванных городов и стран, проявлял не только ум, но и трезвость.

Гроссе (GrosseК., 1844) пишет о предсмертной болезни Бернадота: «30 января жар спал, больной почувствовал некоторую потребность в пище, но появилась сильная боль в правой ноге… 2 февраля заболевание ноги усили­лось, и боль и опухоль распространились на большую часть ноги… 5 февраля опухоль на ноге почти исчезла, и вместо нее образовалось очень большое вздутие большого пальца…»

Прямыми указаниями на его подагричность мы не располагаем, но упоминаем о Бернадоте в связи с тем, что поражение большого пальца ноги – очень веский симптом подагричности.

Алексей Петрович Ермолов (1777–1861)

А.П.Ермолов живет в «Смерти Вазир-Мухтара» и в строке Пушкина. Он прославился в Бородинской битве тем, что отбил у французов батарею Раевского. Он спас Грибоедова от привлечения к суду по делу декабристов. Этот «проконсул Кавказский», основатель города Грозного, сети оборони­тельных линий, строитель дорог, крупнейший стратег и полководец, завоева­тель Кавказа, был рано отозван и обречен на бездеятельность. Отсылая за подробностями к его биографиям, мы лишь ограничимся справкой о подагре Ермолова, о которой упоминает Денис Давыдов (1893), как и о подагре фельдмаршалов Каменского и Прозоровского, называя Сенат «вечной глав­ной квартирой подагры».

Джордж Каннинг (1770-1827)

Отец будущего премьер-министра Англии, имевший неосторожность жениться на бесприданнице (родившей 11 детей), был лишен за это наслед­ства. Каннинга воспитывал его дядя, Стратфорд Каннинг, видный политиче­ский деятель. Он доставил Джорджу в 1792 году место в парламенте, что ста­ло не просто «видом деятельности», а плацдармом, с которого талантливей­ший двадцатидвухлетний Каннинг мог начать реализацию своих дарований. Его активная позиция проявилась, в частности, в том, что он в качестве чле­на правительства, несмотря на нейтралитет страны, санкционировал превен­тивное нападение на Копенгаген, захват и уничтожение датского флота, который мог бы попасть в руки Наполеона. Позиция Каннинга привела к конфликту с лордом Кестлерби, в результате чего между ними состоялась в 1809 г. дуэль. Став в 1822 г. секретарем по иностранным делам, Каннинг ре­шительно освободился от влияния «Священного союза» и играл очень актив­ную роль в освобождении Греции от турецкого владычества. Он помог стра­нам Латинской Америки освободиться от испанцев. Внутри страны Каннинг добился уравнения в правах католиков с протестантами. Его министерство было самым популярным среди английского среднего класса. До сих пор в Англии существует кличка для сторонников его идей – «каннингит».

Каннинг был самым неутомимым человеком, часто работавшим с зав­трака до поздней ночи, без всякой пищи. Этот замечательный оратор и чело­век долга числился, в соответствии с принятой в Англии манерой юмористи­чески смягчать действительность, «не джентльменом» – он был очень раз­дражителен и саркастичен. Мы остановимся здесь не столько на его извест­ной крупномасштабной политической деятельности, сколько на его подагре. Хинде (Hinde W., 1973) пишет о том, что в 1812 г. Каннинг, «подобно боль­шинству своих коллег, начал страдать от подагры… но он после очередного приступа успел вовремя вернуться в палату общин на второй день сессии, защитить свои взгляды, после чего у него опять начался жестокий приступ подагры». Известно, что он должен был даже во время приступа подагры ос­таваться в здании министерства иностранных дел в постели, когда необходи­мо было срочно завершить отправку циркуляра, информировавшего союзни­ков об освобождении Южной Америки от Испании. Часто он выступал в парламенте, опираясь на костыль, находясь «в когтях приступа подагры»: «В то время, когда я говорил, подагра была мучительной, нога свирепствовала и опухала, напряжение лишь ускорило наступление приступа, который назре­вал давно».

В 1825 г. «его старый враг», подагра, набросилась на него с неукроти­мым постоянством. Она помешала ему принять активное участие в дебатах по биллю о равноправии католиков, которые он открыл своим первым выступ­лением 28 февраля. В середине мая у него еще держалось несколько подагри­ческих изменений на ступне и одно – на руке. Но он возобновил свою не­утомимую деятельность, хотя друзья говорили, что он может избавиться от подагры только соблюдая регулярный образ жизни.

После смерти о Каннинге писали: «С Каннингом умер гигант. Его ос­новной всепоглощающей мыслью бьыо стать «политическим Атлантом» Анг­лии и поднять ее на своих плечах».

Один из четырех сыновей Джорджа Каннинга стал генерал-губернатором Индии и сыграл большую роль в подавлении восстания сипаев, что является свидетельством отнюдь не прогрессивности взглядов, а лишь большой энергии, ума и трудолюбия. Теми же качествами обладал и Страт­форд Каннинг, который, будучи послом в Турции, выторговал вместе сДизраэли у блистательной Порты остров Кипр.

Генри Джон Темпл, лорд Пальмерстон (1784-1865)

Как уже упоминалось ранее, система «гнилых местечек» при всех сво­их омерзительных качествах давала возможность подлинно талантливым, тру­долюбивым, честолюбивым аристократам необычайно быстро выйти на ис­пытание способностей в государственной деятельности.

Ирландский род Темплей, от которых происходит Пальмерстон, вы­двинулся в качестве сторонников протестантства и короля Вильгельма III Оранского. В 1723 г. Генри Темпл стал виконтом Пальмерстоном. Отец бу­дущего лорда имел 11000 фунтов стерлингов годового дохода (слуга получал в те времена 25 фунтов в год), а главное – он вращался в обществе Гаррика, С.Джонсона, Рейнолдса, Гиббона, Шеридана, был другом Гершеля. Отец сде­лал прививку оспы своим детям еще в те времена, когда это считалось сомнительным новшеством. Совершенно очевидно, что семейное окружение более способствующее всестороннему развитию подростка и юноши, трудно было бы придумать.

В 1807 г. в двадцатитрехлетнем возрасте Генри Пальмерстон был из­бран в парламент, а в 1809 г. уже стал секретарем по военным делам. С 1830 г. он – министр иностранных дел. В 1852 г. Пальмерстон – министр внут­ренних дел. Он считался одним из самых могущественных государственных деятелей века, и заслужил свое признание и положение неутомимой упорной работой. Пальмерстон читал и думал об иностранньк делах гораздо больше всех своих коллег и соперников, а дела министерства иностранных дел он знал как свои пять пальцев, несмотря на мучившую его подагру (или, может быть, из-за нее).

Будучи постоянным противником России, он сумел во многом проти­востоять «Священному союзу». В 1830 г. он существенно помог Бельгии со­хранить независимость, во многом способствовал объединению Италии. Яв­ляясь сначала сторонником освобождения Греции, затем стал поддерживать Турцию, стремясь противостоять влиянию России на Балканах.

Пальмерстон добился запрещения перевозки рабов через Атлантиче­ский океан – мероприятие огромного значения для будущего и Африки и Америки. Он проявил изумительную витальность в качестве премьер-министра, которым он был в 1855–1865 гг., неизменно проявляя исключи­тельное трудолюбие, административный и ораторский талант. Некоторое ос­лабление его деятельности было замечено только в 1863 г., когда ему было уже 79 лет. Но он работал и в самый день смерти, обсуждая очередной доку­мент. Его последними словами были: «Перейдем к следующему параграфу» (Ridley J., 1970).

Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804–1881)

После романа Анри Моруа «Карьера Дизраэли» вероятно достаточно самого краткого очерка его деятельности.

Пережив первоначальные серьезные деловые неудачи, которые по­стигли его еще до совершеннолетия, Дизраэли опубликовал в 1826–1827 гг. пятитомный роман «Вивиан Грей», затем трехтомный роман «Молодой гер­цог» (1831 г.), а в 1830 г. проделал путешествие по Средиземноморью и Вос­току. В 1832 г. среди прочих произведений был опубликован его четырехтом­ный роман «Контарини Флеминг». После нескольких (кстати сказать, весьма затянувшихся) неудачных попыток, в 1837 г. Дизраэли был избран в парла­мент, а в 1839 г. женился на состоятельной вдове. Продолжая выпускать ро­ман за романом, поэму за поэмой, политический памфлет за политическим памфлетом, он занял своеобразную позицию «народного торизма», и с этой позиции разоблачал олигархию вигов. Программа «Молодой Англии» была сформулирована им в романе «Кеннингсби» (1844 г.).

В 1845 г. голод в Ирландии вызвал правительственный кризис и от­крыл дорогу новой фракции консервативной партии. Трижды, начиная с 1852 года, Дизраэли становится министром финансов. В 1867 г. он сумел провести в парламенте либеральный билль, почти удвоивший число избирателей. В 1868 г. Дизраэли стал ненадолго премьер-министром (и наследственно пэ­ром), а в 1872 г. выступил с требованием социальных реформ, твердой внеш­ней политики по отношению к России и защиты интересов Англии.

В 1874–1880 гг. Дизраэли вновь становится премьер-министром, на этот раз опираясь на прочное консервативное большинство, в 1875 г. он показал реальность торийской демократии, проведя законы о сносе трущоб и о здравоохранении.

Блестящее закрепление за Англией Суэцкого канала (с помощью Ротшильда), билль о возведении королевы Виктории в сан императрицы Индии и поразительная дипломатическая победа над Россией, лишившая последнюю почти всех плодов тяжелой войны с Турцией, а Англии доставившая Кипр, закрепили за ним звание великого политика. Несмотря на последую­щие трудности, Биконсфилд успел за год до смерти издать свой очередной трехтомный роман «Эндимион».

Именно Биконсфилд провидел первым форму империи как великой конфедерации государств, наделенных самоуправлением. Тяжелая подагра Дизраэли не подвергается сомнениям (Ellis H., 1927), но любопытно, что несколько раз он возглавлял то или иное дело из-за того, что премьер-министр лорд Дерби заболевал… подагрой.

Отто Бисмарк (1815-1898)

Если восстановителями могущества Пруссии после поражений в наполеоновских войнах называют Штейна, Гнейзенау и Шарнгорста, то создателями Германской империи величают Бисмарка, Мольтке и Роона (военного министра). Причем Бисмарка неизменно называют первым.

Здесь нет ни возможности, ни смысла излагать ни содержание деяний «Железного канцлера» (ни прогрессивных, ни реакционных), ни успехи его дипломатической деятельности, ни его внутреннюю политику, ни его личные привязанности, включая дружбу с социал-демократом Лассалем. Нет нужды доказывать его важную роль в быстром перевооружении прусской армии чрезвычайно скорострельными по тем временам игольчатыми ружьями, заряжающимися с затвора, ни его роль в войне с Данией за Шлезвиг-Гольштейн, ни его роль в подготовке к прусско-австрийской войне, утвердившей Пруссию в качестве гегемона в Германии, ни дальновидность, с которой он после разгрома Австрии при Кениггреце воздержался от предъявления к ней терри­ториальных претензий, предвидя в Австрии на ближайшие несколько лет по­тенциального нейтрала, и на полвека вперед потенциального союзника. Можно вспомнить изречение: «Бисмарк делает Германию великой, а немцев маленькими».

Можно напомнить его решимость по поводу «Эмской депеши», по существу фальшивки, которая спровоцировала французское правительство на самоубийственную войну 1870–1871 гг. Можно вспомнить его дальнейшую внутреннюю и внешнюю политику, когда у Франции были отняты Эльзас и Лотарингия, а в Версале провозглашено создание Германской империи с королем Пруссии Вильгельмом I в качестве императора. Можно напомнить о его роли в качестве «честного маклера» на Берлинском конгрессе, лишившем Россию плодов победы над Турцией и создавшем ей могучий противовес на Балканах путем передачи Боснии и Герцеговины Австрии, что заложило ос­новы последующего Тройственного союза.

Деятельность Бисмарка общеизвестна, как и его многообразные даро­вания, исключительная работоспособность, энергия, решимость, напори­стость.

Он выдвинулся в 1848 г. как лидер абсолютизма и реакции, едкий противник всякого либерализма, в дальнейшем проявил себя сторонником прочного союза Пруссии с Австрией, правда достаточно скоро эту идею он тоже оставил. По-настоящему звезда Бисмарка взошла в 1862 г., когда он стал прусским премьер-министром, со знаменитым девизом: «Великие проблемы наших дней решаются не голосованием и большинством, а кровью и желе­зом». Этот девиз был подтвержден тремя войнами и созданием объединенной Германии (18 января 1871 года).

Бисмарк был бесспорно самой крупной политической фигурой второй половины XIX века во всем мире, во многом определившей события XX века.

О необычайной трудоспособности, поразительном уме, настойчиво­сти, целеустремленности этого деятеля написано так много, что нам, при­держиваясь правила – о самых знаменитых писать поменьше, – остается по­сле этих кратчайших, самых поверхностных и, может быть, даже излишних напоминаний только одно: документировать его подагру, которой он страдал с 1870 г. и о которой среди прочих авторов сообщает Андикс (Andics H., 1974), упоминая о частых поездках Бисмарка на курорт в Гастейн, где он лечился от терзавшей его подагры. Более того, политические деятели специально ездили на встречи с ним именно на этот курорт, где он, чувствуя облегчение от бо­лей, был лучше настроен и более сговорчив.

Император Вильгельм I (1797-1888)

В произведениях Маркса и Энгельса имеется достаточно критических замечаний в адрес этого деятеля. Однако надо отдать ему справедливость в том, что с точки зрения своих консервативных воззрений, а также в качестве военного специалиста Вильгельм I оказался последовательным как в качестве «картечного принца» во время кровавых событий 18 мая 1848 года в Берлине, так и при подавлении революционного движения в Бадене в 1849 г. Он твер­до верил в свое божественное право и в необходимость объединения Герма­нии по руководством Пруссии, обладал достаточным здравым смыслом и верно помогал своим высокоталантливым министрам – Бисмарку, Роону и Мольтке – во всем, чего они добивались. Со своей стороны, он также прояв­лял исключительную деловитость и трудолюбие. Он полагался на них, а они могли положиться на него, как это очень ярко проявилось при умышленном искажении Бисмарком «Эмской депеши», развязавшей франко-прусскую войну.

Каменная болезнь Вильгельма I хорошо документирована Вьеро (Vierordt H.) в 1910 г.

Немного подагрической казуистики.

Достаточно экзотичен подагрический вождь одного из племен северо­американских индейцев,Сидящий Бык (1831–1890), который отчаянно бо­ролся с войсками США в 1864–1868 гг. Он заключил мир с белыми людьми, но в 1876 г., когда его племя решили отправить в резервацию, поднял свой народ на борьбу с правительством. Вначале ему удалось уничтожить весь от­ряд генерала Дж.А.Кастера вместе с командиром. Но затем пришлось отвести свое племя в Канаду. Голод принудил его вернуться на территорию США, и ему пришлось бороться против распродажи отчуждаемых у индейцев земель. Его «превентивно» арестовали и убили в схватке, когда отряд индейцев сиу попытался его освободить.

Эдуар Эррио (1872-1957), почти бессменный мэр города Лиона (с 1905 по 1957 гг.), один из крупнейших политических деятелей Франции в период между обеими мировыми войнами, блестящий оратор, писатель и искусство­вед, также был подагриком. Лидер радикальной партии, министр в 1916–1917 гг., в 1920–30-е годы чрезвычайно активно работал в направлении междуна­родного сотрудничества. Он дальновидно предусмотрел опасность возрожде­ния германской армии, стремился к созданию союза между СССР и Франци­ей. Кратковременный премьер-министр Франции, затем вице-премьер, один из крупнейших политических деятелей этой страны в период 1913–1939 гг., он был арестован в 1942 г. фашистскими оккупантами и заключен в нацист­ский концлагерь.

Среди великих актеров двое –Дейвид Гаррик (1717–1779) иЧарли Чаплин (1889–1977), были подагриками. Причем, Чаплин, выходец из лон­донских трущоб, безгранично энергичный, деятельный, изумительно много­гранный художник, актер, режиссер, композитор, сценарист, писатель, кри­тик, – отличался невероятной работоспособностью и повышенной сексуаль­ностью.

О подагре русского художникаМихаила Васильевича Нестерова (1862– 1942) известно из его собственных писем.

О подагреАлександра Александровича Блока (1880–1921) известно из последних строк его дневника («Кремлевская врачиха…»).

О двукратном президенте СШАГровере Кливленде в работе П.Дейла (Dale P.M., 1952) сказано: «…вследствие повторных приступов подагры он мог только изредка выступать публично; несмотря на неспособность лично вести избирательную кампанию, он был вновь выбран президентом, приняв долж­ность в 1893 г.».

Бернард Барух (1870–1965) по поручению президента Вудро Вильсона возглавил американскую промышленность во время Первой мировой войны и не только взял ее под контроль, но и перевел по окончании войны на мир­ные рельсы без, казалось бы, неизбежных массовых банкротств и массовой безработицы. Б. Барух в совершенстве знал факты, что сделало его доверенным советником пяти президентов США – Вильсона, Гардинга, Кулиджа, Гувера и Рузвельта. Вудро Вильсон прозвал его «доктор Факт». В качестве эксперта по мобилизации экономики он играл большую роль во Второй мировой войне, а затем в области международного контроля над использовани­ем атомной энергии.

ТроеСитуэллов (Эдит, 1887-1964; Осберт, 1892-1969; Сечверелл, 1897–1988) в течение многих десятилетий пользовались чрезвычайным вниманием англо-американских читателей. Второе издание библиографического писания произведений этих трех авторов занимает 432 страницы. Все трое выделялись исключительной энергией, эксцентричностью, упорством, агрессивностью, как и их властный отец – сэр Джордж Ситуэлл. Они гордились своей семейной энергией и наследственной подагрой, роднящих их якобы с Медичи (Sitwells Osbert, Edith and Sacheverell, 1938). Каждый из троих с промежутком в год–полтора выпускал по книге. Эдит Ситуэлл, автор более 20 книг, была «эпицентром штормовой энергии, готовой преодолеть любые пре­пятствия», она была, по свидетельствам знавших ее людей абсолютно неуто­мимой. Фрэнсис-Осберт Ситуэлл, романист, эссеист, поэт и биограф, выпус­тил за 1919–1942 гг. 15 романов и ряд семейных мемуаров. Сечверелл Ситу­элл был известен своими очерками, критическими произведениями, много­численными трудами по истории искусства (южно-европейское барокко, не­мецкое барокко) и биографиями (Моцарт, Лист).

Для упрощения дальнейших исследований и восполнения неизбежных в нашем перечне пробелов, мы считаем, что достаточно небесполезно в кон­це главы о гиперурикемическом механизме стимуляции умственной активно­сти привести как можно более полный список всех известных нам деятелей истории и культуры, обладавших этим механизмом.

2.5. Алфавитный перечень великих деятелей истории и культуры, обладавших гиперурикемическим (подагрическим) фактором

В список вошли как лица, гиперурикемичность (подагричность) кото­рых установлена нами, так и те, о подагричности которых было известно ра­нее. Знаком вопроса в списке отмечены те лица, которые, по нашему мне­нию, являются вероятно подагрическими или подагричность (гиперурикемичность) которых заподозрена нами по родству или психологической характеристике.

1. Август Сильный

2. Агриппа Марк Випсаний

3. Александр Македонский

4. Александр Фарнезе Пармский

5. Алексей I Комнин

6. Алексей III Комнин

7. Альфиери Витторио

8. Амурат II (султан)

9. Барух Бернард

10. Баязид I (султан)

11. Баязид II (султан)

12. Беддес Томас

13. Бернадот Жан Батист

14. Бэкон Генри

15. Бэкон Томас

16. Бэкон Фрэнсис

17. Бернулли Иоганн

18. Бернулли Якоб

19. Бертье Луи Александр

20. Бетховен Людвиг ван

21. Берцелиус Иоганн

22. Берцелиус Яков Клеменс

23. Бивербрук Уильям Максвелл

24. Бисмарк Отто

25. Блок А.А.

26. Бойль Роберт

27. Брентано

28. Бургав Герман

29. Валленштейн Альбрехт

30. Василий Иванович, царь (??)

31. Велш У.Г.

32. Весли Джон

33. Видаль Фернан

34. Вильгельм I (император)

35. Вильгельм III Оранский

36. Вильгельм Оранский Молчаливый (?)

37. Висконти Галеаццо

38. Вольтер

39. Галилео Галилей

40. Гамильтон Александр

41. Гамильтон Уильям Р.

42. Гарвей Уильям

43. Гаррик Дейвид

44. Генрих VII (император Священной Римский империи)

45. Генрих Плантагенет (??)

46. Генрих IV Бурбон

47. Генрих VII Тюдор

48. Генрих VIII Тюдор

49. Генрих Прусский

50. Гете Иоганн Вольфганг

51. Гиббон Эдуард

52. Гиерон Сиракузский

53. Гиз Генрих (??)

54. Гиз Клод

55. Гиз Франциск

56. Гиз – герцог Майеннский

57. Годунов Борис (царь)

58. Гоу Ричард

59. Грей Томас

60. Григорий Великий (папа римский)

61. Д'Аламбер Жан Лерен

62. Дарвин Чарлз

63. Дерби Эдуард Джеффри Смит (лорд Стэнли)

64. Джонсон Бэн

65. Джонсон Сэмюзл

66. Дизраэли Бенджамин

67. Дизельф Рудольф

68. Диккенс Чарлз

69. Драйден Джон

70. Елизавета Тюдор (??)

71. Ермолов А.П.

72. Иннокентий VI (папа римский)

73. Иоанн Безземельный

74. Иван Иванович Молодой (царь)

75. Иван III Васильевич (царь) (?)

76. Иван IV Васильевич Грозный (царь) (??)

77. Кадоган Уильям

78. Кальвин Иоганн

79. Каннинг Джордж

80. Кант Иммануил

81. Кардано Джероламо

82. Карл Великий

83. Карл Мартелл (??)

84. Карл VI Валуа Мудрый

85. Карл XII Ваза (??)

86. Карл V (император)

87. Клайв Роберт

88. Кливленд Стивен Гровер (президент США)

89. Колумб Христофор

90. Кольбер Жан Батист

91. Конгрев Уильям

92. Конде Великий

93. Кромвель Оливер

94. Куллен Уильям

95. Ландор Вальтер Севэдж

96. Лейбниц Готфрид Вильгельм

97. Линней Карл

98. Лойола Игнатий

99. Лоуэлл Джеймс Рассел

100. Людовик XI Валуа

101. Людовик XIV

102. Лютер Мартин

103. Маврикий Тиберий (император)

104. Магомет II (султан)

105. Мазарини Джулио

106. Мальборо Джон Черчилль

107. Мальбранш Никола

108. Мальпиги Марчелло

109. Маргарита Пармская

110. Медичи Козимо

111. Медичи Лоренцо Великолепный

112. Микеланджело Буонарроти

113. Мильтон Джон

114. Монтень Мишель

115. Мопассан Ги де

116. Мор Томас

117. Мориц Саксонский

118. Нестеров М.В.

119. Ньютон Исаак

120. Осман (султан)

121. Пальмерстон Генри Джон Темпл

122. Паре Амбруаз

123. Петр Первый (??)

124. Петрарка Франческо

125. Пипин Геристальский (??)

126. Пипин Короткий (??)

127. Питт Младший Уильям

128. Питт Старший Уильям

129. Пушкин А.С. (?)

130. Рей Джон

131. Рембрандт Харменс ван Рейн

132. Ренуар Огюст

133. Рубенс Питер Пауль

134. Септимий Север

135. Сесил Уильям, лорд Берли

136. Сиденгам

137. Ситуэлл Осберт

138. Ситуэлл Сечверелл

139. Ситуэлл Эдит

140. Смит Сидней

141. Стендаль

142. Стенхоп Эстер

143. Сципион Африканский

144. Тамерлан (??)

145. Темпл Уильям

146. Теннисон Альфред

147. Торстенсон Леннарт

148. Тургенев И.С.

149. Тюренн Анри де ля Тур

150. Тютчев Ф.И.

151. Уланд Людвиг

152. Улугбек

153. Уолпол Гораций

154. Уолпол Роберт

155. Уолси Томас

156. Уолсингем Фрэнсис

157. Филдинг Генри

158. Филипп II Испанский

159. Филипп II Македонский(??)

160. Франклин Бенджамин

161. Фридрих II Прусский

162. Фридрих III Мудрый, курфюрст Саксонский

163. Фридрих Вильгельм, Великий Курфюрст

164. Фридрих Вильгельм I

165. Цинцендорф (кардинал)

166. Хубилай-хан

167. Хантер Джон

168. Христиан Злой

169. Чарли Чаплин

170. Честерфилд (Стенхоп Филип Дормер)

171. Чингисхан (??)

172. Шопенгауэр Артур

173. Штейн Генрих фон

174. Эпикур (??)

175. Эразм Роттердамский

176. Эдуар Эррио

177. Яков I Стюарт

178. Ян Собеский

Нужно отметить, что в наших перечнях подагриков совершенно не представлена Азия, крайне слабо представлена Россия, относительно слаб XX век. Причина – чисто техническая. По деятелям Азии и России почти отсут­ствует справочная литература с указаниями, позволяющими относительно быстро собрать данные о патографии. Мы надеемся, что установление осно­вополагающих принципов поиска побудит специалистов к сбору новых мате­риалов. Что касается XX века, то массовое распространение действенных ле­карственных препаратов низвело подагру до уровня недомоганий, не заслу­живающих специального поминания.

2.6. Анализ возникающих возражений и некоторые итоги

Может возникнуть подозрение, что высокий социальный уровень, достигнутый упоминаемыми гениями, привел к тому, что они могли питаться преимущественно мясной пищей, пить в изобилии вино, и подагра, следова­тельно, была не причиной, а следствием достижения ими заметного положе­ния. Но еще в 1927 г. Г.Эллис отверг эти предположения, ссылаясь на то, что многие подагрики были чрезвычайно воздержанными во всех отношениях, а часть их, кроме того, отличалась исключительной физической подвижностью и работоспособностью. Кроме того, есть наблюдения, показывающие, что мясная пища совсем не обязательно ведет к возникновению подагры – на­пример, гаучо Южной Америки, питающиеся почти исключительно мясом, почти никогда не болеют подагрой.

Многие подагрики заболевают так рано, что излишества не могли бы сказаться. Например, у Питта Старшего, наследственного подагрика, она раз­вилась к шестнадцатилетнему возрасту. Многие заболевали до достижения тридцатилетнего возраста. Как можно подозревать излишества в качестве причины подагры у аскетов? Например, у папы римского Григория Великого, у Кальвина, Лютера… А у великих ученых, безгранично много работавших? У полководцев, деливших со своими войсками все труды и лишения, испыты­вавших тяжелейшие нагрузки в походах и сражениях? Можно перебрать пе­речисленных нами подагриков одного за другим, и обжорство встретится только единично, например, у Карла V, Людовика XIV, Генриха VII, Б.Франклина – впрочем, все у людей величайшей физической активности… Во многих случаях устанавливается, что подагра является наследственной, а не благоприобретенной болезнью, и так как передача по материнской линии не может быть установлена, да и историческая летопись очень неполна, на один установленный наследственный случай приходится, вероятно, 3–4 неус­тановленных.

Может возникнуть вопрос, допустимо ли только на основании струк­турного сходства между кофеином, теобромином и мочевой кислотой делать вывод о сходстве их действия на мозг. Прежде всего следует заметить, что если бы такой вывод был очевиден, то едва ли наше исследование имело смысл, и вряд ли имело бы смысл определение частоты подагриков среди ге­ниев по сравнению со всем населением. Сходство структур в данном случае действительно сопровождается сходным действием; мы уже упоминали о корреляции между уровнем мочевой кислоты в крови и продуктивностью, отдачей у профессуры и менеджеров. Кроме того, вовсе не мы, а Г.Эллис в 1927 г. дал столь четкую характеристику специфических особенностей подаг­рического гения, и она оказалась столь эффективной, что завершая работу, перебирая выдающихся деятелей истории и культуры, мы могли с очень большой точностью выбирать по типологии, по характеру деянии тех, у кото­рых были большие шансы оказаться подагриками. Прицельное изучение биографий показало, повторяем, что мы не ошиблись в случае Людовика XI Валуа, Бориса Годунова, Петра I, Бетховена, маршала Бертье, Пальмерстона, Дизраэли, Бисмарка… Не обнаружилась подагра у Веллингтона и Мольтке, личностей необычайно настойчивых, методичных, упорных, бесконечно тру­долюбивых. Но эти свойства – не монополия подагриков.

Повторим: поскольку эволюционная утрата уриказы и сохранение мо­чевой кислоты на довольно высоком уровне в крови, по-видимому, действи­тельно сыграло роль в появлении сообразительных приматов и в усилении «мозгового» направления эволюции, следует подчеркнуть, что подагричность и предшествующая ей многодесятилетняя гиперурикемия действительно мог­ли оказывать сильнейшее влияние на умственную активность. Но, с другой стороны, то, что подагричность далеко не всегда порождает ум и энергию – вполне закономерно. Эти свойства, конечно, могут быть блокированы бес­численными средовыми факторами, так же как и бесчисленными эндогенны­ми, в том числе и наследственными дефектами, как бы «эпистатичными» по отношению к стимулирующему действию гиперурикемии.

У скептиков могут возникнуть сомнения в правильности старых диаг­нозов. Но дифференциальная диагностика подагры была установлена еще Гиппократом, а методы ее специфического лечения были известны уже в Древнем Египте. Гаррод (Garrod A.D., 1861) приводит статистику поражения частей тела. Только большие пальцы ноги – 941, большой палец и еще ка­кие-либо части тела – 38 случаев, 142 случая подагры без поражения боль­шого пальца. Таким образом, воспаление большого пальца ноги достаточно симптоматично.

Если после всего выше сказанного оглянуть историю, так сказать, с высоты «птичьего полета», то можно заметить далеко не постоянную, но все же четкую закономерность: в периоды относительного покоя, равномерного, плавного развития подагрики, разумеется, тоже имеются, но как-то не осо­бенно выделяются, скорее остаются не очень заметными. Все судьбы четко предопределены социальными, классовыми, кастовыми рамками.

Но возникает кризис – будь то становление или распад этноса, будь то революция, завоевание новых территорий, будь то эпоха Возрождения, Реформация или контрреформация, становление или освободительная борьба нации, возникновение новых наук, создание нового течения в искусстве – и в первых рядах оказываются именно подагрики, с частотой в десятки и даже полсотни раз превышающей их частоту среди населения.

Легендарный героический период Греции – среди первых героев по­дагрики Приам, Ахилл, Улисс, Беллерофонт.

Борьба между Карфагеном и Грецией за Сицилию – и сицилийских греков возглавляет подагрик Гиерон Сиракузский.

Становление македонского царства и завоевание великой персидской империи – во главе этого вероятный подагрик Филипп Македонский и очень рано заболевший подагрой его сын Александр.

Кризис римской республики и становление Римской империи – в числе пяти-шести крупнейших деятелей великий Марк Агриппа.

Становление римско-католической церкви – во главе подагрик папа римский Григорий Великий.

Создание первой империи франков – во главе подагрик Карл Вели­кий.

Кризис становления Османской империи – основал подагрическую династию султан Осман, дело которого продолжили подагрики и ее передат­чики (о султанах-османах мы расскажем в главе о выдающихся династиях). Останавливают нашествие турок на Европу подагрики Карл V и Ян Собеский.

Возрождение – в числе вождей подагрические Медичисы. Величай­ший из великих художников этого времени – подагрический Микеланджело.

Век великих географических открытий – и Америку открывает подаг­рик Колумб.

Кризис гуманизма. Реформация, контрреформация – среди вождей подагрики Томас Мор, Лютер, Кальвин, Эразм Роттердамский…

Тридцатилетняя война – в числе десятка крупнейших деятелей подаг­рики Валленштейн, Торстенсон, Конде Великий, Мазарини. Революцию в Англии возглавляет подагрик Кромвель. Война за испанское наследство – Кольбер, Тюренн, Мориц Саксон­ский, Вильгельм Оранский, Джон Черчилль-Мальборо…

Великая Северная война – «война трех подагриков». Кризис становления Пруссии – «Великий курфюрст». Кризис отпадения американских колоний от Англии – среди четы­рех-пяти главенствующих личностей – Питт Старший и Б.Франклин.

Создание науки Нового времени, становление естествознания, мате­матики, физики, химии – среди крупнейших ученых Галилей, Р.Бэкон, Лейбниц, Ньютон, Гарвей, Якоб и Иоганн Бернулли, Бойль, Берцелиус, Дар­вин.

Среди величайших философов – Монтень, Мадьбранш, Кант, Шо­пенгауэр.

Среди величайших художников, скульпторов, композиторов, поэтов – Мильтон, Гете, Пушкин, Тютчев, Рембрандт, Рубенс, Ренуар, Бетховен, Мо­пассан…

Разумеется, можно было бы назвать еще два десятка кризисов и не менее двухсот неподагрических гениев. Но нельзя объять все, и к сожалению существует роковая неполнота патографий. Кого из биографов часто интере­совало, чем именно переболел описываемый им деятель?

Но ведь вслед за подагрическими гениями сразу выстраивается длин­ный ряд гениев гипоманиакально-депрессивных, группа гениев-талантов с синдромом Марфана, с синдромом Морриса, гении с андрогенной стимуля­цией…

Наш основной вывод – это потенциальное могущество ума человека. И если оно гораздо полнее реализуется при воздействии на мозг биохимиче­ского или гормонального стимула, то это надо понимать прежде всего как доказательство того, что он может совершать чудеса при его полной волевой мобилизации, при оптимизации развития и реализации.

3. Циклотимические гении и таланты.

3.1. Гипоманиакальность («гипертимичность»)

Заболевание маниакально-депрессивным психозом обычно диагности­руется клинически на высоте приступа мании или депрессии. В первом слу­чае по беспорядочной скачке мыслей и бессмысленным, но энергичным дей­ствиям, во втором случае – по необычайно угнетенному, безнадежному на­строению. Но симптоматика не всегда и далеко не у всех больных достигает явно патологического, психотического уровня. Аномалия может сводиться к выраженным сменам периодического резкого подъема или резкого спада на­строения. При этом характерно полное сохранение сознания, без особо гру­бых нарушений мышления. В первом приближении можно сказать, что стра­дает не мышление, а тонус.

Следует отметить существующие довольно резкие различия в диагно­стике маниакально-депрессивного психоза. По одному из стандартных зару­бежных определений маниакально-депрессивных реакций, они объединяют психотические реакции, которые, в основном, характеризуются тяжелыми колебаниями настроения, тенденцией к ремиссиям и рецидивам. К основно­му аффективному изменению могут добавляться различные дополнительные симптомы, такие как иллюзии, делюзии и галлюцинации. По принятым в советской психиатрии принципам, для маниакально–депрессивного психоза (МДП) характерно отсутствие галлюцинаций и иллюзий, наличие которых относит больного к шизофреническому кругу заболеваний. Часть тех боль­ных, которым психиатры западных школ поставили бы диагноз МДП, в СССР были бы отнесены к шизофреникам с периодической формой болезни. Отсюда и резко пониженная статистическая частота МДП в СССР по срав­нению с Западом.

Если основным анатомическим субстратом шизофрении является «мыслящая» часть мозга, основным субстратом МДП и циклотимии – гипо­таламус.

Генетически МДП и шизофрения ничего общего друг с другом не имеют.

Мы не будем рассматривать здесь гормонально-биохимические теории патогенеза МДП, тем более его гипоманиакальных вариантов. Относительно генетики отметим довольно резкий разрыв в конкордантности между одно– и двуяйцевыми партнерами, устанавливающий высокую степень генетической детерминации МДП, а также, что наследуется МДП преимущественно по мономерно-доминантному, неполнопенетрантному, вариабельно-экспрессивному типу. Неполная пенетрантность означает, что из обладателей патологи­ческого генотипа лишь часть реализует его, причем, в случае неполной экс­прессивности – неполным образом.

Иными словами, предрасположение передается по вертикали, от больного родителя половине детей, но с частыми «проскоками», через 1–2 поколения, и проявлением у части больных в форме маниакальной депрес­сии, у малой части в форме мании, у значительной части в форме депрессий.

Если среди здоровых членов семьи больного шизофренией часто встречаются шизоиды, то среди здоровых членов семьи больного МДП встре­чаются циклоиды. То, что биполярный МДП в высокой степени наследст­венно детерминирован, видно, в частности, из изучения безотборных серий близнецов Дании, причем, показано, что у некоторых членов семьи бывают только периодические депрессии без выраженных гипоманиакальных подъе­мов.

Среди многих сотен обследованных пар однояйцевых близнецов, при всей изменчивости и сборности понятий шизофрения и МДП, не было, по-видимому, ни одного случая, когда у одного партнера был бы диагностирован МДП, а у другого шизофрения. Почти столь же четкая закономерность на­блюдается и в подавляющем большинстве родословных: среди родственников больного шизофренией все психически больные – шизофреники, шизоиды или олигофрены. Психически больные родственники больного МДП страда­ют МДП, депрессией, циклотимией, т.е. сменой настроения без нарушения сознания.

Отнюдь не исключено, что так называемая периодическая шизофре­ния (по принятой в СССР классификации) в действительности – только од­на из форм маниакально-депрессивного психоза. Во всяком случае, об этом свидетельствует если не текст, то цифры А.Кунина (1970), показавшего, что в 72 семьях больных периодической шизофренией родственники пробанда го­раздо чаще болеют именно периодической шизофренией, чем любыми дру­гими психическими заболеваниями. В частности, вероятность заболевания сибсов и родителей пробандов именно «периодической шизофренией» со­ставляет 9,7–9,9% случаев. Вследствие этого нами принято относить к МДП случаи с перепадами настроения от депрессий до мании, с включением кли­нически выраженных циклических подъемов и спадов. Галлюцинациям мы придаем второстепенное значение, чтобы примирить обе классификации.

Классическое описание депрессивной фазы у Крепелина: «Наиболее характерна простая задержка психических актов без обманов чувств и выра­женных бредовых идей. Больному трудно мыслить, он не в состоянии что-либо понять, …малейшее умственное напряжение стоит ему невероятных усилий, он совершенно не в силах исполнять даже обычные требования по­вседневной жизни. Настроение печальное, полное отчаяния, ничто не возбу­ждает в больном стойкого интереса, ничто его не радует. Полное отсутствие энергии представляет симптом, особенно бросающийся в глаза. Больной те­ряет всякую бодрость, едва говорит, сидит часто по целым дням, не будучи в состоянии приняться за какое-либо дело. Сон всегда нарушен значительно, больные по целым часам лежат в постели, не смыкая глаз. Выражение лица и осанка безжизненны и вялы».

Гипоманиакальная фаза характеризуется повышенным настроением, быстрой восприимчивостью, энергией, неутомимостью, экспансивностью, возбудимостью, радостным трудолюбием. Но на этом благодатном периоде часто развитие приступа не останавливается, а начинается маниакальная фаза с бурным двигательным и мыслительным возбуждением, скачкой идей, фан­тастическими представлениями о происходящем, а отсюда и фантастически­ми решениями. Рано или поздно, такое состояние либо постепенно угасает до нормы, либо начинается депрессивная фаза.

Н.Н.Баженов (1903): «Между этими двумя актами обычно вставляется антракт в виде периода здорового состояния, так называемого светлого про­межутка. Продолжительность таких антрактов чрезвычайно различна: от не­скольких дней до нескольких лет, причем длительные светлые промежутки наблюдаются обычно в начале болезни, которая чаще всего впервые проявля­ется в очень молодые годы – ранее 20–25 лет, в дальнейшем же течении страдания расстояние между отдельными приступами часто все более и более сокращаются; у одного и того же больного интенсивность отдельных припад­ков может быть очень различна. Амплитуда этих психических колебаний не в каждый припадок достигает одних и тех же степеней, так что больной, пред­ставивший в одном приступе полную картину маниакального возбуждения, даже с многообразным бредом и галлюцинациями, в другом приступе может удержаться на степени относительно легкого экзальтированного состояния».

Общепринятое определение маниакально-депрессивного психоза с его многочисленными синонимами в учебниках: аффективный психоз с полно­стью обратимыми фазами настроения, обычно разделенными периодами пси­хического здоровья. Длительность фаз измеряется днями, неделями, месяца­ми, годами, причем подлинные мании, как и депрессии, конечно совершенно непродуктивны в творческом отношении, тогда как при гипоманиакальности продуктивность может повышаться необычайно сильно.

Замечательная быстрота мышления, в частности, ассоциирования, возбужденность, неутомимость в периоды подъемов или во время перехода через гипоманиакальную стадию именно и порождают поразительно высокий уровень творчества. Но последующая депрессия часто доводит до самоубий­ства, которое среди всех психических болезней наиболее характерно для МДП.

Ю.Каннабих (1914) так описывает «экспансивную» фазу циклотимии:

«В эти периоды счастливой беззаботности и нередко блаженного самочувст­вия больной отмечает приятное ускорение всех своих психических актов, легкость, с какой удаются ему самые трудные умственные процессы: все за­держки отпали, ему легко думать, он ярко и интенсивно чувствует, быстро принимает решения и нередко без всякого труда и лишних раздумий совер­шает поступки, далеко выходящие из круга обыденной повседневности.

Речь его льется легко и плавно, слова приходят сами собой; выплыва­ют разнообразные и интересные воспоминания, живые метафоры и сравне­ния. И сам больной не без удовольствия бегло отмечает про себя несравнен­ное богатство своего внутреннего содержания. Все его интересует, жизнь за­хватывает и пьянит, он усердно принимается за свои дела, поминутно броса­ется на целую массу посторонних занятий, работает много и легко, не чувст­вуя утомления, рано встает, поздно ложится, спит немного, но крепким сном, удивляя окружающих своей разносторонностью и избытком неистощи­мой энергии.

У циклотимиков, отмеченных каким-нибудь талантом, периоды лег­кого маниакального возбуждения почти всегда сопровождаются большой продуктивностью и приливом творческих сил… Будучи социальными в луч­шем смысле слова, принося с собой оживление и смех, они легко становятся на время душой общества и всюду желанные гости».

Как известно, мягкую форму МДП многие авторы называют циклоти­мией. Но этот термин имеет очень разнородное значение, в частности и очень растяжимое, под него подходит очень значительная часть человечества. Поэтому мы все же будем применять термин «гипоманиакальная депрессия», относя к ней те случаи, когда человек на высоте вспышки в направлении ма­ниакальности проявляет не бессмысленную суетливую активность, а наоборот – повышенную работоспособность, продуктивность, а между творческими подъемами у него наступают резкие, иногда многомесячные, а чаще даже многолетние периоды уныния и бездеятельности.

Поскольку у большинства рассматриваемых нами лиц имели место четкие, по существу клинические проявления психического расстройства в фазах депрессии, самоубийства, отказ от пищи, мутизм (отказ от речевого общения), уничтожение готовых произведений, госпитализация, а настоящие мании с бессмысленной гиперактивностью почти отсутствовали, мы будем применять термин «гипоманиакальная депрессия», по смыслу близкий к гипертимической депрессии. Тем самым мы подчеркиваем временно-клинический характер состояния, тем более обоснованно, что в ряде случаев, (пожалуй, в большинстве) можно установить в ближайшем родственном ок­ружении чисто клиническое поражение. Может быть, из осторожности сле­довало бы шире пользоваться вместо термина «гипоманиакальный» менее резким аклиническим термином «гипертимический», как ни к чему не обя­зывающим. Но это смазывало бы существо дела, а именно – наличие четкого психопатологического возбуждения как стимулятора умственной активности в этих относительно немногих, особо выделенных случаях.

«Циклотимия, по-видимому, является такой психической болезнью, когда не поддающиеся исследованию внутренние причины создают в орга­низме условия наибольшего общения бодрственного сознания с подсознани­ем, когда синтетический процесс последнего, оформляясь, выкристаллизовы­вается в потоке бодрственного сознания, сопровождаясь приятными внутрен­ними переживаниями, испытав которые, субъект выявляет очень резкую по­требность в дальнейшем переживании такого порядка.

Это приятное переживание свойственно только первому периоду ин­туитивного процесса, т.е. рождению оформленной идеи в потоке бодрствен­ного сознания, в дальнейшем наступает вторая стадия творческой интуитив­ной работы, заключающаяся в аналитической переработке выкристаллизо­вавшегося готового решения, дающего возможность из законченного синте­тического вывода создавать стройные научные теории, оплодотворяющие жизнь новыми ценностями» (П.И.Карпов, 1926).

И далее, тут же: «Циклотимики в области искусства дали самые высо­кие образцы. Почти все высокие творцы несли отпечаток данного болезнен­ного процесса, что легко выявить из их жизнеописаний». Вот здесь-то и следует напомнить данные А.Юда (Juda A., 1949), по которым циклотимики, составляя 0,4% всего населения, имели среди 200 великих ученых частоту 4% и нулевую среди литераторов (среди них повышенной оказалась шизофренность). Поэтому, цитируя дальше П.И.Карпова, мы предупреждаем, что доля обнаруженной им истины гиперболизирована сверх всякой меры.

«Циркулярный психоз представляется интересным заболеванием с общественной точки зрения. По нашему мнению, главными творцами в жиз­ни и передовыми водителями ее являются больные таким психозом. Этим мы не желаем сказать, что больные, запертые в стенах «желтого дома», являются этими высокими творцами, но огромный материал, собираемый в течение пятнадцати лет, и жизненные наблюдения глубоко убеждают нас в том, что творцами прогресса во всех его проявлениях являются лица, мыслящие и творящие по закону мышления, присущему данным больным. Выше уже бы­ло сказано, что циркулярные больные несут в своих психических особенно­стях симптомы отвлекаемости и заключения по некоторому количеству при­знаков; последний симптом дает возможность данным людям творить высо­кие ценности и оплодотворять жизнь высотой знания, не присущего вполне уравновешенному здоровому типу. Но данные больные за то высокое, творче­ское состояние, которое присуще им в период экзальтации, расплачиваются, переживая состояния депрессии».

Отметим, что автор явно во много раз преувеличивает подлинный удельный вес циркулярных больных среди гениев и выдающихся талантов; добавим, что способность абстрагировать, приходить к неочевидным выводам путем установления неожиданных связей является также и свойством шизоидов, что установлено на большом количестве наблюдений.

Но прежде всего необходимо четко подчеркнуть ошибочность стрем­ления видеть в психозе и психопатии стимул творчества в тех случаях, когда в действительности болезнь творчеству препятствует.

Стародавние и до сих пор господствующие представления о том, что гений почти обязательно психотик или психопат, уже не должно нас удовлетворять, потому что оно выключает изучение гениальности как таковой, отсрочивая его до того времени, когда .будет решена тысячелетняя проблема психопатий и психозов, и кроме того, сама постановка вопроса в корне неверна, потому что гении, при всех своих отличиях от «обыкновенных смертных», не более чем в 3–4% случаев оказываются действительно психически больными, причем само творчество у них происходит вовсе не в состоянии психоза, а в здоровом, приподнятом состоянии.

Мы не будем рассматривать здесь исключительно богатую по фактическим материалам и биографическим данным книгу Ланге-Эйхбаума и Барта {Lange-Eichbaum W., Barth W., 1967), в которой доказывается, что почти всем гениям свойственна «бионегативность», потому что в число 558 рассматриваемых в ней гениев вошло множество просто талантливых людей, а под "бионегативностью" понимается почти любое уклонение от нормы (кроме подагрического, которому авторы не уделили места даже в своем предисловии).

Если не считать деклараций Ломброзо, не выдерживающих ни малейшей критики, хотя бы уже по вознесению им в число гениев довольно заурядных деятелей, если только у них были признаки психоза, то наиболее четко тенденция видеть в гениальности психопатичность выражена у Брейна в работе 1949 года.

Брейн, оправдывая представление о связи гениальности с психозом или психопатией, приводит длинный, хоть и неполный список английских авторов, страдавших циклотимией, шизофренией, навязчивостью, психопати­ей, алкоголизмом или наркоманией. На некоторых из своих героев Брейн останавливается более подробно.

Джон Донн (1572-1631), которому принадлежат знаменитые слова «Не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе», постоянно был одержим думами о смерти. Он потребовал, чтобы его еще при жизни изобра­зили в саване, в гробу, и именно в таком виде его статуя стоит в соборе Свя­того Павла.

Джонатан Свифт (1667–1745) – сатирик, политик и автор обошедших весь мир «Путешествий Гулливера», был остро выраженным женоненавист­ником и мизантропом.

Сэмюэл Джонсон (1709–1784), считавшийся воплощением английского здравого смысла, отличался совершенно бессмысленной жестикуляцией, обу­словленной навязчивостью, страхами, длительными депрессиями, ставшими особенно тяжелыми в возрасте 50–60 лет, тогда как его огромная энергия но­сила четко спорадический характер. Брейн приходит к выводу, что для него бегство в работу было эквивалентом бегства в болезнь. Следовательно, тита­нические труды Джонсона – «Словарь английского языка» и «Жизнь поэтов» – были написаны в периоды гипоманиакального освобождения от депрессии.

О Джемсе Босуэле (1740–1795) сообщается, что он был «циклотимиком, подверженным характерным сменам подъема и депрессии, и несомнен­но, что именно эта психопатическая особенность привела и его брата, и его дочь к подлинному сумасшествию».

Чарлзу Диккенсу Брейн приписывает одновременно и циклотимию, и садомазохизм. Последнее – на основании того, что он в своих романах под­робно и живо описывал убийства и казни. Нам представляется, однако, что литератор, рассчитывающий на массового читателя, может ярко и живо изо­бразить все это совершенно независимо от внутреннего настроя, и садомазо­хизм приписан великому английскому романисту совершенно неоснователь­но. Он добивался и добился своими произведениями устранения многих не­справедливостей, отмены публичных казней и т.д. Что касается гипоманиакальной депрессии, то он не только часто сам писал о своих тяжелых депрес­сиях, разочаровании, бессилии, но и его сын Генри часто упоминал об от­цовских «тяжелых состояниях глубокой депрессии и сильнейшей нервной раздражительности, когда он был молчалив и подавлен».

Таким образом, некоторые из подробнее описанных Брейном психо­патических авторов оказываются гипоманиакально-депрессивными. Необхо­димо сделать одно замечание касательно указанных Брейном алкоголиков и наркоманов: талант и гениальность не ограждают, конечно, от этих уклоне­ний. Но, может быть, правильнее было бы сказать, что творцами эти алкого­лики и наркоманы стали не из-за своих пагубных пристрастий, а вопреки им. Это особенно справедливо в отношении тех гениев и талантов, творческий взлет которых был оборван или снижен психопатией, алкоголем, наркотика­ми, туберкулезом…

Может возникнуть спор о том, у кого из подлежащих рассмотрению выдающихся деятелей был подлинный маниакально-депрессивный психоз, кого гипоманиакальное возбуждение со спадами, у кого гипертимия с периодами меланхолии. Но в любом случае приводимые ниже патографии позволяют нам в достаточной мере четко продемонстрировать, что высокий уровень творческой продуктивности на высоте гипоманиакального подъема позволил большому количеству гениев и в высшей степени талантливых люде оставить заметный след в истории и культуре.

Можно полагать, что в одаренных и материально обеспеченных семьях могли возникать целые династии талантов, реализующих свои возможности благодаря наложению на общую одаренность социальной преемственности, обеспеченности, знатности и гипоманиакальной депрессии.

Периоды ослабления активности, определяемые нами как депрессивные периоды, следующие за гипоманиакальными, могут показаться естественными периодами, необходимыми ученому, писателю, изобретателю для накопления мыслей, идей, знаний, фактов, преодоления противоречий, проверки мощной дедуктивной и индуктивной творческой деятельности, которая подготавливает период лихорадочной организации итогов в какой-то законченный труд, в открытие, в изобретение. Но в действительности, эти периоды – периоды разочарования, неверия в свои силы, в нужность своего дел, периоды отчаяния, инертности, ухода в малопродуктивную (но единственную посильную) деятельность, в отвлечение на малые (но единственно доступны выполнению) дела. Это очень убедительно проявляется при сопоставлении гипоманиакально-депрессивных гениев с непрерывно неутомимыми подагрическими или с гипоманиакально-депрессивными, подкрепляющимися дополнительными механизмами (подагрическим, например). Конечно, никто и них не был гарантирован от поражений по социальным причинам, как никто и был гарантирован от болезней, инвалидизирующих интеллект, но общая закономерность на подавляющем числе случаев проступает достаточно ясно.

3.2. Патографии

Торквато Тассо (1544-1595)

Хотя сведения о душевной болезни Т. Тассо чрезвычайно противоречивы, в том, что его психоз носил периодический характер, нет сомнение как и в том, что он закончил свою творческую деятельность к 30 годам. Его отец, Бернардо Тассо (1493-1569) был талантливым писателем и поэтом, и страдал колебаниями настроения. Семья Тассо была и знатной, и высокоодаренной. Тассо получил прекрасное образование, поражал своими способностями преподавателей, и уже в шестнадцать лет прославился по всей Италии поэмой «Ринальдо» (Dale P.M., 1952).

У Торквато Тассо были периодические приступы тоски, тяжелейшей депрессии, с идеями греховности и манией преследования. С 1579 по 1586 он находился в больнице для душевнобольных, а по выходе из нее оказался уже совершенно неработоспособным, хотя его всюду встречали с величайшим почетом. Вероятность гипоманиакально-депрессивного психоза очень велика, хотя обычно считалось, что он страдал шизофренией.

Джонатан Свифт (1667-1745)

При оценке психики Свифта мы должны игнорировать его раблезиан­ски частые упоминания экскрементов и прочих нечистот. В его эпоху город­ские улицы представляли собой гряды вонючих гниющих свалок, уборные были редки и, мягко говоря, неблагоустроенны. Мы можем считать данью условиям века и злобность его сатир, и презрение его к человечеству. Это было результатом того чудовищного ограбления и угнетения, которым под­вергалась родина Свифта, Ирландия. Это было результатом того состояния, в котором находились его земляки – угнетенные поборами и оскотиненные. Мы должны помнить об этом, но как бы вынести за скобки.

Рассматривая Свифта как личность, описанную его современниками, мы должны исходить из того, что он не только автор «Путешествий Гулливе­ра», которыми зачитывается до сегодняшнего дня стар и млад во всем мире. Он является автором многочисленных взрывных политических памфлетов и сатир.

Его длительные приступы меланхолии происходили и тогда, когда жизнь внешне складывалась благоприятно, когда он был обеспечен и знаме­нит. Даже в такие времена периодически Свифт впадал в длительные состоя­ния полного уныния, тяжелейшей депрессии и бездеятельности. Но во время своих гипоманиакальных периодов, сменявшихся затем очередными депрес­сиями, он проявлял заносчивость, был экзальтирован, экспансивен.

Надо помнить, что периодически Свифт писал необычайно быстро и продуктивно, но именно и только порывами. С 1704 по 1709 гг. он написал несколько памфлетов, забракованных «самоцензурой» и оставшихся нигде не опубликованными. Дни напролет он проводил в приемных министров-вигов, а вечерами сплетничал в обществе друзей. Так продолжалось почти пять лет, после чего последующие два года он провел в полном уединении. С 1714 по 1726 год, в течение двенадцати лет, Свифт не публиковал ничего и жаловался на тяжелую депрессию. Потом появился «Гулливер» (1727), и вслед за ним опять в течение десяти лет Свифт ничего не писал для публикации. Он стал к этому времени человеком, нового слова которого ждала вся Европа, челове­ком, к услугам которого были бесчисленные издательства, он мог публико­ваться хоть анонимно – но хранил неизменное молчание.

По его собственному признанию, «Путешествиями Гулливера» он хо­тел в «аллегорической форме выразить ненависть и презрение, с которыми он лично смотрел на все нации, все занятия, все общество и особенно на чело­века в самом его существе».

Личная жизнь Свифта, его окружение, положение его народа давали для этого достаточные основания. И если вся Англия называла его сума­сшедшим, если за ним тянулся бесконечный хвост обвинений и сплетен, в которых не скоро еще разберутся историки, то ничего иного сам автор свифтовских сатир ждать и не мог. Хотя легче ему от этого не становилось.

Угрюмая меланхолия Свифта засвидетельствована неопровержимо, причем его психоз почти наверняка был наследственным, потому что его дя­дя Годвин умер в состоянии психической болезни. Что касается соматических жалоб Свифта, то они обычны для депрессивной стадии циклоидности. При­знание его сумасшедшим королевской комиссией в 1742 году не имеет отно­шения к делу, так как к этому возрасту уже вступал в права атеросклероз мозга. Существенно, что он не разговаривал последние два года перед смер­тью, а 22 ноября 1742 года хотел вырвать себе глаза, и пять человек силой едва удержали его.

И при всем том Свифт оказался способным на такие творческие взле­ты, которые обессмертили его имя: «Сказка о бочке», «Письма суконщика», «Скромное предложение», «Путешествие Гулливера».

Дейл (Dale P.M., 1952) сообщает по поводу Свифта: «По его собствен­ным наблюдениям, у него были приступы подагры, камней и простуды, но главные жалобы – головокружения и глухота».

Уильям Коупер (1731-1800)

Коупер, юрист по образованию, оставил после себя четырнадцать то­мов произведений. Его сочинения были изданы в 1835–37 гг., переизданы в восьми томах в 1853–1855, поэмы публиковались в 1905, затем выходили по­вторно.

Коупер вел жизнь отшельника, полтора года провел в психиатриче­ской больнице (1764–1765), затем дважды пережил тяжелейшие рецидивы меланхолии. В 1785 году поэмы принесли ему славу, но в 1791 припадки бе­зумия возобновились. В 1796 году он окончательно погрузился в мрачную меланхолию и через несколько лет умер (Dale P.M., 1952). Берне, Вордсворт, Колридж считаются последователями Коупера.

Гебхард Лебрехт Блюхер (1742-1819)

Казалось бы, совершенно невозможно сочетать маниакально-депрессивный психоз с требующей каждодневного острейшего ума деятель­ностью полководца. Но фельдмаршал фон Блюхер сочетал периоды депрес­сий (1808, 1814–1816, в частности, поражение при Лаоне в марте 1814 г. было связано с его депрессией) с приступами гипоманиакальной энергии, в ходе которых проявлял необыкновенную живость и способность увлекать за собой массы (Кацбах, Вартенбург, Ла Ротьер, Ватерлоо). Историк Дельбрюк удосто­веряет временные приступы безумия полководца. Состояние глубокой де­прессии у человека, чья инициатива, решительность, энергия спасли Европу от нового цикла наполеоновских войн – само по себе явление поразитель­ное, тем более, что и в пожилом возрасте он переживал периоды подъема, во время которых он вел себя совершенно по-юношески. Однако в 1819 году в состоянии депрессии он отказался от пищи и умер.

Циклотимия Блюхера имела явно семейный характер. В его семье бы­ло много случаев заболевания маниакально-депрессивным психозом. Психи­ческим заболеванием страдал его сын.

Клод Анри де Лувруа Сен-Симон (1760–1825)

Сен-Симон страдал несомненной циклоидностью, пожалуй даже гипоманиакально-депрессивным синдромом. Вот цитата из его биографии, на­писанной Волынским (1935): «В 1822 году объезжает главные индустриальные центры Франции, чтобы познакомиться с положением в промышленности. Он полон надежд и пишет дочери письма, проникнутые самыми бурными и жизнерадостными настроениями. Но вдруг, на протяжении каких-нибудь трех-четырех месяцев это состояние сменяется глубокой тоской и философ решает покончить с собой».

Тщательно подготовив самоубийство, Сен-Симон стреляется, но пуля, скользнув, вместо мозга попадает в глаз. С вывалившимся глазом, истекая кровью, Сен-Симон идет к соседу-доктору. К обстоятельствам, толкнувшим его на заранее обдуманное самоубийство, добавилась тяжелая рана, потеря глаза, уродство. Но очень скоро «от уныния и подавленности не осталось и следа. Сен-Симон опять полон творческой энергии, как будто стараясь уси­ленной работой искупить минутную слабость» (Dumas G., 1905).

1824 год – год окончательного завершения сен-симоновских теорий и вместе с тем самый счастливый год творческого периода его жизни.

Случай с попыткой самоубийства – это характерный пример резкой смены гипоманиакальной фазы острой депрессией. Такова природа творче­ской активности одного из трех предшественников научного социализма.

Вообще же, не вызванное подлинно безвыходным положением само­убийство или серьезная попытка самоубийства должны в дальнейшем рас­сматриваться нами как веское указание на наличие циклоидности или гипо­маниакальной депрессии.

Роберт Стюарт Кестльри (1769-1822)

Маркиз Лондондерри, владелец обширных поместий в Ирландии, за 60 тысяч фунтов стерлингов добился избрания своего старшего сына, Роберта Стюарта, в парламент. Поддерживая политику Англии, этот сын в 1798 г. стал фактически премьером ирландского правительства, которое чрезвычайно жестоко подавило в этом же году восстание ирландцев. Кестльри считается среди ирландцев вторым (после Кромвеля) главным поработителем их стра­ны. Позднее Кестльри стал лидером тори в английском парламенте и, став в 1812 г. министром иностранных дел, очень деятельно организовывал различ­ные антинаполеоновские коалиции, немало выхватив для Англии на Венском конгрессе. Английский народ его ненавидел, так как он распространил поли­тику репрессий и на Англию. Кестльри отличался невероятной работоспо­собностью, упорством и упрямством, хотя оратором был посредственным.

В последние недели своей жизни он стал проявлять четкие признаки депрессии, мании преследования и чувства неполноценности. Подозревая, что он. может покончить с собой, жена и врач припрятали его пистолеты и бритвы, не оставляли его в одиночестве. Но он отослал служанку за врачом, а когда врач и служанка через пару минут вошли, они увидели, что поднадзор­ный уже вонзил себе в горло припрятанный им карманный нож.

Генри (Henry W.D., 1970) считает, что у Кестльри была инволюционная депрессия. Однако дней за десять до самоубийства он произнес в парламенте большую и интересную речь. Подозрительность и страхи последних недель могли быть следствием циклоидного спада, но пока, до специального историко-психологического анализа, это остается только рабочей гипотезой.

К моменту самоубийства Кестльри был в зените славы, могущества, влияния. Из-за недавней смерти отца он унаследовал новые богатства и титу­лы, политика его казалась в высшей степени успешной и в значительной сте­пени соответствовала духу «Священного союза». Психоз имел несомненно эндогенный характер. Упоминание о его «внутренней подагре» пока ничем не подтверждено.

Сэмюэл Тейлор Колридж (1772-1834)

Известный английский поэт Колридж, глава «озерной школы», стра­дал маниакально–депрессивным психозом и творил преимущественно в со­стоянии гипоманиакальности (Dupouy R.,1910). He лишено занимательности, что поэт с этим механизмом стимуляции умственной деятельности героем своей главной поэмы «Кубла хан» избрал великого подагрика, жившего почти у «антиподов», полутысячелетием ранее.

Франц Грильпарцер (1791-1872)

Франц Грильпарцер почти неизвестен в Советском Союзе, но счита­ется одним из самых крупных драматургов Австрии. Байрон, прочитав траге­дию Грильпарцера «Сафо», записал в своем дневнике: «Я его не знаю, но его будут знать века. Это великий интеллект».

Грильпарцер умер сто лет назад, и будущее подтвердило оценку Бай­рона. Произведения Грильпарцера переведены более чем на два десятка язы­ков, от финского до турецкого, от румынского до японского. Существует да­же процветающее отделение «Грильпарцеровского общества» в Токио. В Анг­лии и США его драмы и новеллы изучаются в школах и университетах.

Сотни тысяч жителей Вены провожали его в могилу – честь, которой до него удостоился только Бетховен. В самой Германии его известности ме­шала антипрусская позиция. В 1904 г. вышел шеститомник, посвященный драматургу: «Беседы Грильпарцера и его личность по характеристикам совре­менников». Двадцатитомное собрание сочинений вышло в 1892 г., но и в 1960 г. его издавали в многотомных собраниях.

У Грильпарцера господствовало депрессивно-ипохондрическое со­стояние, сочетавшееся, однако, с твердой волей. Так, ему удалось справиться со своим заиканием. Его творчество часто прерывалось состояниями край­него истощения. Он перенес тяжелый депрессивный кризис в 1823–1830 гг. Однако депрессии не доходили до крайних состояний. В периоды нормы или подъема он работал чрезвычайно много, судя по рангу и количеству его про­изведений, которые лишь редко и частично переводились на русский язык.

Спады настроения самого поэта можно было бы объяснить устало­стью, изнеможением после периодов умственной творческой работы, но по­добное толкование совершенно исключается наличием тягчайшего, семейного поражения маниакально-депрессивного типа.

Его мать страдала МДП и покончила с собой, один из его братьев – Карл, внезапно появился в Вене и ложно донес на себя, как на убийцу. Вра­чи ему поставили диагноз «меланхолическое сумасшествие» и перевели на половинную пенсию. В дальнейшем у Карла периоды депрессии неоднократ­но повторялись. Сын Карла покончил с собой. Другой брат поэта – Адольф, страдал депрессиями с тяжелейшими самообвинениями и в семнадцатилет­нем возрасте покончил с собой, утопившись в Дунае. Третий брат – Камилл, в 1818 г. сообщил Францу о своей постоянной бессоннице и возвел на себя тягчайшие обвинения (Auemheimer R.,1973).

На основании весьма различных данных Ф.Декуртье (Decurtius F., 1934) приходит к выводу о том, что Грильпарцер бьш депрессивно-сенситивным психопатом, приводя такие доказательства, как места из автобиографии писа­теля, его высказывания о себе, о своей «двойственности» (в нем сочетаются две души: «одна возмущена тем, что другая столь нечувствительна»). В нем действительно сочетался поэт с бьющей через край, неудержимой фантазией, и исключительно холодный и упорнейший, разумный человек. Но все эти доказательства не обладают особой убедительностью, хотя в дневнике Гриль­парцера мы находим следующие слова: «В последние месяцы мое состояние было действительно ужасным. Такое абсолютное, ничем не смягченное убеж­дение, что всякое духовное творчество пришло к концу, что наступило такое иссыхание всех внутренних источников, на меня еще никогда не находило». Это написано в возрасте 35 лет. И еще через семь лет: «Мое состояние ужас­но. Всякая мысль о поэзии исчезла, даже чтение опротивело». В возрасте 31 года он писал, что тяжело болен и скоро должен будет умереть. После этого он прожил еще полвека.

Грильпарцер действительно жил постоянно в страхе, что его поэтиче­ский талант вот-вот иссякнет, что строго соответствует состоянию ипохонд­рии.

Сохранилось описание самим Грильпарцером того, как в 26 лет он написал пьесу «Праматерь». Сначала он записал, не думая о пьесе, 8–10 вступительных строф. Потом провел бессонную ночь, но совсем не возвра­щался в мыслях к пьесе. Утром заметил на столе забытые стихи, «сел и стал писать все дальше и дальше, мысли и стихи приходили сами. Вряд ли я мог бы быстрее списывать, чем писал. На другой день – то же самое явление. За три или четыре дня был готов первый акт, без единого зачеркнутого слова». После 2–3 дней перерыва Грильпарцер закончил драму «с той же быстротой, с какой она была начата», написав все произведение за пятнадцать-шестнадцать дней. Это описание – почти патогномонично для гипоманиакально-депрессивного состояния. Заметим, что пьеса «Праматерь» издана на русском языке сто лет спустя.

Стихи для «Медеи» Грильпарцер писал в приемной президента поли­ции, в ожидании бурной и неприятной аудиенции, хотя в другие периоды его работу легко можно было нарушить малейшей мелочью.

Подагра у Грильпарцера нами не установлена, хотя известно, что он каждые два-три года приезжал на месяц на известный курорт, «прибежище подагриков», Гастейн.

Огюст Конт (1798-1837)

Нельзя сомневаться в наследственной природе маниакально-депрессивного психоза у основателя позитивизма О.Конта. Зафиксированы его очень ранние взрывы феноменальной творческой продуктивности, сопро­вождавшиеся бессонницей (причем, несмотря на недели и месяцы бессонни­цы, он непрерывно работал). Эти вспышки активности сменяли периоды глу­бочайших депрессий. Мать и сестра Конта были душевно больными на кли­ническом уровне (Picketing G.,1974).

Жерар де Нерваль (1808-1855)

Жерар де Нерваль писал свои лучшие стихи в состоянии гипоманиакального возбуждения. За этими периодами следовали периоды депрессий (Marie A., 1911).

Здесь необходимо обратить внимание на то, что в психиатрии частым эквивалентом депрессии оказывается алкоголизм или наркомания. Психоло­гически это понятно – возникает стремление любой ценой, любым способом выйти из доводящей до самоубийства тяжелой депрессии. Широко распро­странено мнение, что алкоголизм и наркомания таких выдающихся творцов, как Эдгар По, Жерар де Нерваль, Бодлер, Верлен, вызваны потребностью возбудить себя водкой, вином, которые помогают придти в творческое со­стояние. Нам представляется, что в ряде случаев имеет место обратное. Вы­ход из гипоманиакального состояния творческого подъема сменяется непере­носимой депрессией, из которой искали любого выхода. Но эта проблема не может быть здесь затронута, так как для ее решения требуются специальные исследования.

Николай Васильевич Гоголь (1809-1852)

Несмотря на бесчисленные толкования причин сожжения второй час­ти «Мертвых душ», странностей характера писателя и особенностей течения последней болезни Гоголя, из его переписки видно, что он сам называл свою болезнь «периодической».

Н.Н.Баженов (1902) приводит выписки из его писем: «… а потом ов­ладела мною моя обыкновенная периодическая болезнь, во время которой я остаюсь почти в неподвижном состоянии в своей комнате, иногда в продол­жении двух-трех недель»; «Молитесь, друг мой, да не оставляет меня Бог в минутах невыносимой скорби и уныния, которые я уже чувствую и которых, может быть, целый ряд предстоит мне впереди в степени сильнейшей».

Известно, что незадолго до своей смерти он отправился на другой ко­нец города к Преображенской больнице, единственной в Москве больнице для душевнобольных, и долго ходил около нее, стоял, а потом уехал обратно.

Его письма полны жалобами на различные телесные болезни, и Баже­нов прямо ставит ему (соответственно терминологии начала века) диагноз «периодический психоз в форме так называемой периодической меланхолии, … которая в науке именуется психозом циркуляционным и характеризуется более или менее правильными сменами маниакального и экзальтационного фазиса болезни, в котором настроение духа повышено, … повышены также самочувствие и наклонность к деятельности, и фазиса меланхолического, де­прессивного…»

Баженов цитирует письмо Гоголя с описанием его приступа меланхо­лии в 1840 г. в Риме. В начале 1848 г. Гоголь также пишет, что переносит «такие тяжкие и болезненные состояния, что повеситься или утопиться ка­жется ему как бы похожим на какое-то лекарство».

Чрезвычайно существенно и патогномонично именно для маниакаль­но-депрессивного психоза то, что Гоголь даже на высоте приступа сохранял ясное сознание и мог ясно разговаривать.

Обратимся к периодам подъема и обратим внимание на то, что в 1829–1830 гг., когда молодой Гоголь «нашел себя», им написаны или напеча­таны рассказы из серии «Вечера на хуторе близ Диканьки», дышащие весель­ем и юмором. В 1835 г. выходят «Арабески» и «Миргород». В начале этого же периода он попадает в общество Жуковского, Пушкина, Россет-Смирновой. Немногим позже сходится с Погодиным, Щепкиным, Аксаковым. Следуют «Шинель», «Портрет», первый набросок «Ревизора», который вышел в свет в 1836 г. Это о «Ревизоре» император Николай I сказал: «Досталось всем, и всех больше мне самому»… В том же 1936 году Гоголь уезжает за границу, работает в Риме над «Мертвыми душами», которые заканчивает в 1841 г.

Таким образом, не считая «Избранных мест из переписки с друзьями», все крупнейшие произведения, созданные Гоголем, написаны за 12 лет. Но и в этом периоде у него были длительные приступы депрессии, первый из ко­торых, по догадке Баженова, перенесен им в 24 года. Действительно, отмеча­ется, что 1833 год был «мертвым» для Гоголя. Далее в 1837 г. у двадцативосьмилетнего Гоголя «был период бездействия, в конце лета 1838 г. снова начи­нается подавленное состояние».

В 1839 г. и в начале 1840 г. он чувствовал себя «прекрасно», но уже с весны 1840 г. (ему всего лишь 31 год) начинается новая депрессия, и только к декабрю он «здоров, благодаря чудной силе Бога, воскресившего меня от бо­лезни». Гоголь пишет Погодину: «Мне теперь все трын-трава. Если только мое свежее состояние продлится до весны или лета, то может быть, мне уда­стся приготовить что-нибудь к печати, кроме первого тома «Мертвых душ». В 1841 г. он здоров, а в самом начале 1842 г у него начинается депрессия, про­ходящая к марту 1842 г. В письмах к Жуковскому в 1843 г. Гоголь жалуется на полную неспособность работать

Таким образом, если из двенадцати творческих лет вычесть эти еже­годные многомесячные депрессии с утратой работоспособности, то просто арифметически ясно, что в периоды подъема Гоголь должен был работать с гипоманиакальной сверхинтенсивностью.

Депрессия летом 1848 г., во второй половине 1849 г., весь 1850 и 1851 гг. Депрессивные обострения не очень резкие, но нет уже и подъемов.

Все данные о галлюцинациях Гоголя исходят из вторых-третьих рук, но они очень сомнительны. Нет и бреда. Осенью и зимой 1851 г состояние Гоголя было так хорошо, «как давно не было», но смерть его очень близкого друга, Е.М.Хомяковой, потрясла писателя. Затем последовала тяжкая для Гоголя беседа с отцом Матвеем, и к 7 февраля 1852 г. Гоголь выглядел совсем больным 12 февраля выяснилось, что он двое суток молился, стоя на коленях, без пищи и питья, а в ночь с 11 на 12 февраля сжег все свои рукописи.

Замечательно, что самые знающие врачи этого времени (Шенлейн, Крукенберг, Карус), несмотря на все жалобы Гоголя на различнейшие недо­могания, не могли найти у него никакого хронического заболевания, кроме «нервов».

Циклотимичность Гоголя становится несомненно доказанной, а все иные версии его болезни мы можем решительно отбросить. Мы совершенно уверенно можем ставить диагноз гипоманиакальной депрессии на основании собственных высказываний Гоголя о периодичности его тяжелых состояний, на основании наблюдений врачей, не находивших у него никаких оснований для тех жалоб, которые, как мы теперь знаем, характерны именно для циклотимиков, на основании достаточно четко зарегистрированных периодов неработоспособности, и наконец, на основании того, что в светлые периоды он действительно работал со сверхчеловеческой продуктивностью в периоды хо­рошего самочувствия.

Разумеется, надо считаться и с тем, что он был религиозен, и в силу этого его депрессии принимали религиозный оттенок. Сожжение же бесцен­ных произведений – проявление той же депрессии, которая так быстро при­вела его к смерти.

В 1911 г. А. Мари (Маriе А.) пишет «Один из самых крупных предста­вителей русской литературы Гоголь тоже был циклотимиком. Он описывает свои депрессивные и гипоманиакальные состояния чрезвычайно точно и вер­но. В его письмах обнаруживается весь циклотимический синдром так, как он изображен в современных научных монографиях В 1840 г. он начинает путешествие за границу в гипоманиакальном состоянии: «Я не знаю, откуда ко мне приходит этот прилив бодрости, энергии и смелости, который я еще никогда не ощущал. Я чувствую идеи, проносящиеся в моей голове, как пче­лы в улье; мое воображение стало крайне острым». Но это не длится долго, все быстро меняется. Нервное возбуждение внезапно сменяется нервной раз­дражительностью: «Эта раздражительность безмерно возросла. К ней присое­динилась тревожность, которую я не могу вам описать. Ни Рим, ни это небо Италии, которые всегда чаровали меня, не производят никакого впечатления. Я их не вижу, я их не чувствую. Ох, как мне мучительно раскрывать тебе мое состояние. Не нужно, чтобы ты знал!.. Разорви мое письмо» (письмо Пого­дину, 1840 г.).

Отец писателя, Василий Афанасьевич, был, по словам Данилевского, человек в высшей степени интересный, бесподобный рассказчик, обладал несомненным эстетическим чутьем и литературным талантом, писал стихи, и ему принадлежит авторство двух комедий, которые Н.В.Гоголь высоко ценил и о которых критика того времени отзывалась следующим образом: «… он из родного быта интересно и умно почерпнул элементы своих комедий».

Баженов пишет о матери писателя: «Мать, М.И.Гоголь, была все-таки женщиной несомненно психопатического темперамента. Близко знавшие ее и всю семью Гоголей прямо-таки считали ее ненормальной («…бывали дни, недели, месяцы, когда впечатлительность М.И.Гоголь доходила до крайних пределов, достигала почти болезненного состояния»). К такому заключению она давала повод своею странной подозрительностью, подчас принимавшей, по рассказам ее родных, характер бредовых, навязчивых идей, своим удиви­тельным легкомыслием в практических делах».

Гоголь пишет своей сестре 12 апреля 1839 г. «Слава Богу, наша ма­менька физически совершенно здорова. Я разумел душевную, умственную болезнь, о ней была речь». Сыну она «приписывала весь новейший техниче­ский прогресс – изобретение телеграфа, железных дорог и т.п., и не было ни­какой возможности разубедить ее; рассказывая об этом, она немало сердила сына».

Можно крайне упрощенно резюмировать: от отца приходит несо­мненный литературный талант, от матери – маниакально-депрессивный пси­хоз, который в гипоманиакальной фазе позволяет Н.В.Гоголю достигать аб­солютно уникальных, непревзойденных высот творчества. Хрестоматийный пример – он обещает Пушкину – дайте сюжет, через два месяца (между де­лом) комедия, и пресмешная, будет готова. И менее чем через два месяца действительно появляется «Ревизор».

Роберт Шуман (1810-1856)

Отец Роберта Шумана, сын пастора, вынужден был заниматься тор­говлей, но всегда стремился к литературной деятельности. Он совместил не­обходимость с призванием, став книготорговцем и издателем, выпустив при этом 17 собственных произведений, в том числе 4-томный «Компендиум для коммерсантов». Затем он принялся за 18-томный «Словарь Саксонии», напе­чатал карманное издание классиков всех наций, переводил на немецкий язык стихи Байрона, отличаясь даже в самых тяжелых условиях неутомимым, беспредельным трудолюбием. Он женился на дочери врача-хирурга. Иоганна-Кристина, мать Роберта Шумана, проявляла некоторые характерологические странности. Из пятерых детей, родившихся в этом браке, дочь Эмилия умерла в 19 лет от психической болезни. Один из двоюродных дядей Роберта Шу­мана по отцу в 1817 г. покончил с собой. Сын Шумана Людвиг в 28 лет по­пал в психиатрическую больницу, в которой и дожил в состоянии психоза до самой смерти спустя 25 лет (Wasiliewski W.J., 1906; Bienenfeld E., 1932).

Роберт Шуман страдал тяжелой депрессией, периодически прерывае­мой ремиссиями. Ему приписывали различные диагнозы, в частности, и ши­зофрению, но в действительности с 23-х до 42-х лет у него были периодиче­ские маниакально-депрессивные кризы. Считается, что всего он перенес шесть приступов меланхолического угнетения, в промежутках между которы­ми были периоды повышенного настроения с большой продуктивностью, ко­торые можно назвать состояниями гипоманиакального возбуждения. «У Шу­мана возможно на основании этого предположить, как это и сделал Груле, маниакально-депрессивный психоз» (О.Фейс, 1911).

В творческие периоды Шуман работал с поразительной интенсивно­стью, напряженностью и продуктивностью. Так, за один только год подъема (1840–1841) он написал более сотни песен, три симфонии и ряд других про­изведений.

27 февраля 1854 г. Шуман бросился с моста в Рейн, но был вытащен и сразу перевезен в психиатрическую больницу. Сохраняя полное критическое понимание окружающего, он периодами занимался композицией, но почти все время находился в состоянии тяжелой депрессии. Сообщения об атрофии мозга, о параличах и т.п. чрезвычайно сомнительны, как сомнительно и по­разительно произвольное описание состояние его мозга при вскрытии, при­ложенное к книге Василевского (Wasiliewski W.J., 1906). С несомненностью можно утверждать, что в семье Шумана наследовалось доминантное, неполнопенетрантное тяжелое психическое предрасположение, вероятно, не про­явившееся у отца (нам не встретилось упоминаний о наличии у него каких-либо депрессивных состояний, хотя общая энергия его почти доходила до уровня гипоманиакальности). Предрасположение это можно было бы счесть претенциозной натяжкой, если бы не было известно о «беспричинном» само­убийстве его двоюродного дяди. В целом же наследственный характер психи­ческого заболевания неопровержимо доказывается психической болезнью са­мого композитора, его сестры и сына. То, что здесь имел место именно ма­ниакально-депрессивный психоз, почти неопровержимо доказывается сменой тяжелейших, доходящих до попыток самоубийства депрессий периодами пре­красного настроения, общительности, дружелюбия и, главное, совершенно фантастической продуктивности.

Роберт Шуман считается композитором не только гениальным , но и исключительно продуктивным. Однако почти все его произведения были соз­даны в общей сложности, менее чем за 8–10 лет гипоманиакальных периодов напряженнейшей работы.

Впрочем, по-видимому, не так уж единичны гипоманиакально-депрессивные великие композиторы. Всю оперу «Севильский цирюльник» Россини написал за 13 дней (точнее, за 13 суток) почти непрерывной работы. Но у Россини были затем и десятилетия творческого бесплодия.

Роберт Майер (1814-1878)

Дед Майера по отцу был пастором, а отец, аптекарь, завел у себя ла­бораторию, собрал богатую минералогическую коллекцию и гербарий. Мать Майера отличалась чрезвычайной аффективностью, как и он сам, и его бра­тья.

Роберт Майер еще в детстве не только познакомился с библиотекой и лабораторией отца, поощрявшего его увлеченность, но и сам начал экспери­ментировать. Подростком он попытался изобрести вечный двигатель – об­стоятельство, небезынтересное для биографии будущего автора закона сохра­нения энергии.

Окончив медицинский факультет, Майер в 1840 г. отправился в Ост-Индию, но прибыв на место, в нарушение договора, тем же кораблем отпра­вился обратно. Видимо, во время путешествия он перенес приступ маниа­кальной депрессии (1841 г.). Во время плавания в Индию он узнал, что вода в море при шторме теплеет, в Батавии был поражен тем, что при кровопус­кании венозная кровь оказалась почти столь же алой, как и артериальная (на жарком юге организму требуется гораздо меньше артериального кислорода, чем на холодном севере). Эти два, казалось бы, совершенно несвязанных ме­жду собой наблюдения и послужили толчком к молниеносно вспыхнувшей у него идее о превращении энергии, в частности, о превращении механической энергии в тепловую. Именно разработке этой идеи он и посвятил всю свою последующую жизнь.

В 1842 г. Майер опубликовал работу об эквивалентности затрачивае­мой работы производимому теплу, а впоследствии рассчитал механический эквивалент тепла. Но его работы были замечены лишь спустя 20 лет!

Психотические приступы у Р. Майера были отмечены еще в студенче­ские годы. С 1841 г. у него начались приступы чрезвычайного возбуждения, а 30 мая 1850 г. он выбросился из окна на мостовую с девятиметровой высоты. К счастью, отделался только тяжелыми ранениями ступней. С осени 1851 г. приступы маниакального возбуждения и аффективности начали возобнов­ляться и ему пришлось несколько раз ложиться в психиатрическую больницу. Мании и гипоманиакальные состояния сменялись тяжелыми депрессиями (Сегалин Г.В., 1928).

Джон Рёскин (1819-1900)

Влияние Джона Рёскина на развитие европейской культуры второй половины XIX века очень велико. Он оставил обширные труды о современ­ных ему художниках (5 томов), об архитектуре, о прерафаэлитах, мемуары и пр. Ему самому посвящена обширная литература, и один из его биографов, Т.Харрисон (Harrison E., 1906) заметил, что Рёскин, вероятно, написал больше книг, чем кто-либо из его современников. Наследие Рёскина составляет 39 томов. При том, до шестидесятилетнего возраста он был неутомимым путешественником.

Дед Рёскина, шотландец Джон Томас Рёскин, был коммерсантом, торговавшим ситцем, но из-за непомерной щедрости и нерасчетливости дед растратил всё состояние. Разорившись, он сошел с ума и покончил с собой. Трудно сказать, было ли разорение причиной сумасшествия, или же наобо­рот. Впредь, до специальных исследований, вопрос остается открытым: нам представляется, что шотландский купец может растранжирить свое состояние только не будучи в здравом уме.

Сын его уже в молодости не смог вынести причуд и странностей отца и уехал в Лондон, а затем вынужден был взять на себя бремя бесчисленных отцовских долгов, но благодаря необычайной деловитости справился с этим грузом и стал членом состоятельной, уважаемой фирмы виноторговцев. Он женился на своей кузине М. Кокс, и от этого брака родился Джон Рёскин.

Мальчик очень рано научился читать, начал изучать латынь в 8 лет, в 10 начал писать стихи, причем отец всячески поощрял его умственное разви­тие.

Хотя его роль сравнительно мало известна в России, здесь мы ограни­чимся лишь справкой о том, что он был, по существу, верховным судьей анг­лийского искусства и литературы на протяжении почти полувека и создате­лем новых направлений, в частности, промышленного дизайна. Мы остано­вимся лишь на его патографии.

Джон Рёскин периодически переходил от состояний возбуждения и подъема к состоянию меланхолии и бездеятельности, оставаясь в рамках ус­ловной нормы. Окружающие на протяжении всей его жизни боялись за его рассудок, однако настоящий приступ мании поразил его лишь в начале 1878 г., и острая фаза длилась около полутора месяцев. Затем последовала фаза депрессии, продолжавшаяся около полугода. Писать он стал только в сентяб­ре, но, по-видимому, депрессия продолжалась и в марте 1879 г.

Следующий приступ депрессии наступил в 1881 г. (март–июнь). Но­вый приступ мании с галлюцинациями произошел весной 1882 г., с депрес­сией, закончившейся к осени, во время путешествия через Францию в Ита­лию: «Ко времени прибытия в Италию его мышление быстро колебалось от депрессии до подъема – каждая фаза длительностью примерно четверо суток. Ему пришлось из-за нового приступа прервать цикл лекций зимой 1885 г., а в июле 1885 г. начался новый сильнейший приступ мании, после которого, как он сам писал, его мышление ослабело. Впрочем, Рёскин уже в пожилом воз­расте утверждал, что его сводит с ума не работа, а чувство, что из нее ничего не выходит. Он испытывал муки человека, одержимого чувством долга, для выполнения которого у него не хватало сил» (Cook E.,1968).

Весной 1886 г. у Рёскина был период спокойной эйфории (в апреле), а в июне-августе – приступ мании, когда он ничего не мог делать. В январе 1887 г. – прилив энергии, растраченный на пустяки. Затем приступ мании (июнь). В начале 1888 г. короткий приступ депрессии с улучшением в февра­ле. С июля 1888 по сентябрь – состоянии эйфории, но осенью он уже не мог работать (Evans J., 1954).

В периоды возбуждения Джон Рёскин терял подчас способность к самоконтролю: в ноябре 1875 г., объясняя во время лекции недостатки музыки Мендельсона, Рёскин стал танцевать с лицом, выражающим крайнюю сте­пень возбуждения. Когда в марте-июне 1881 г. у него был приступ депрес­сии, он стал беспокойным, раздражительным, подозрительным, и у него не­контролируемо менялись настроения и планы. Часто по ночам Рёскина му­чили кошмары, переходившие в галлюцинации. Но по прошествии приступов к нему снова возвращался здравый смысл и работоспособность.

«Последние пять лет жизни Рёскина прошли в мягком сне, смущае­мом лишь иногда кошмарами, переходящими и на дневное время, либо при­ступами депрессии, мрачности и подозрительности».

В 1888 г. в Париже произошел новый приступ депрессии, от которого ему уже не довелось оправиться. Рёскин умер 20 января 1900 года.

Конрад Фердинанд Мейер (1825-1898)

Этот цюрихский классик немецкой литературы «прежде, чем он себя нашел, провел десятилетия во внутренней борьбе за свое призвание, десяти­летия с временным полным неверием в себя». Дядя Мейера и в меньшей ме­ре отец страдали сильной заторможенностью, но несомненно решающую роль в психическом статусе Мейера играло наследование со стороны матери. Она перенесла острый и длительный приступ меланхолии в пятнадцатилетнем возрасте и в дальнейшем проявляла несомненную циклоидность, с приступами депрессии и немотивированных самообвинений. Во время одного из особо тяжелых приступов она была помещена в психиатрическую больницу и покончила с собой, утопившись (1856 г.). Она всегда испытывала сильную тревогу за сына, который очень много лет медлил с определением области деятельности. Семья Мейера принадлежала к цюрихскому патрициату, была достаточно обеспеченной, и самоубийство матери очевидно имело чисто эн­догенную причину.

К.Ф.Мейер с детства проявлял чрезвычайную восприимчивость и был легко ранимым. Он необычайно много читал, очень активно интересовался историей, но остановиться на каком-либо роде занятий не мог, периодически впадая в состояние тоски и угнетения. Однажды его пришлось даже помес­тить в психиатрическую больницу.

После самоубийства матери Мейер отправился в бесцельное путеше­ствие (Париж, Италия), и только в 1864 г., при очень большой поддержке сестры выпустил тоненькую книжку с 20 балладами, а еще через пять лет вторую поэтическую книгу. Лишь в 1871 году, когда Мейеру было 48 лет, вышли «Последние дни Гуттена», доставившие ему некоторую известность. Полное собрание сочинений Мейера составляет 12 томов, отдельные его книги переиздавались десятки раз.

Помимо длительных смен настроения, он переживал периоды тяже­лой депрессии, например, в возрасте 20–27 лет. Несколько раз он лежал в психиатрических больницах, но в периоды между депрессиями (например, в 1858 году) находился в гипоманиакальном состоянии и был очень продукти­вен.

После периодических депрессий и периодов гипоманиакального твор­чества у него в 1887–1888 гг. наступает длительная депрессия. В 1892 г. во время одного из приступов депрессии он сам пошел в психиатрическую больницу и вернулся домой с диагнозом «сенильная меланхолия с остаточ­ным дефектом».

Биографы замечают, что Мейеру «выпало лишь 11–12 лет поздно пришедшего счастья», 11–12 лет, не слишком омраченных болезнями. Из­вестно, что Мейер уничтожил массу разнообразных набросков, а может быть и целые произведения. Но то, что опубликовано (литературно-художественное описание жизни великих деятелей истории, романы-новеллы, лирика, баллады) – все это возвело его в ранг неоспоримых клас­сиков немецкой литературы. Что касается характера его болезни, то едва ли можно сомневаться в том, что он страдал наследственным гипоманиакально-депрессивным психозом.

Глеб Иванович Успенский (1840-1902)

«Десятки лет работал Успенский – работал в настоящем, высоком и вместе тяжелом смысле этого слова, работал под угрозой собственной устало­сти и не менее страшной угрозой появления новых читателей, иными усло­виями воспитанных и потому чуждых ему по духу… Нельзя не пожалеть, что он не давал простора своей огромной художественной способности… Успен­ский есть художник аскет, отвергнувший всякую роскошь, все, не ведущее прямо к намеченной цели… он аскет деятельный!» (Михайловский Н.К., 1957).

В своей автобиографической записке Успенский написал: «Вся моя личная биография примерно до 1871 года решительно должна быть оставлена без всякого внимания, вся она была сплошным затруднением «жить и ду­мать» и поглощала множество сил и времени на ее окончательное забвение… Таким образом, всякая новая биография, после забвения старой, пересказана почти изо дня в день в моих книгах. Больше у меня ничего в жизни личной не было и нет».

С 1888 г. литературная деятельность Г.Успенского стала сильно осла­бевать. В 1891 г. он заболел психически. Ничего больше не писал, и в марте 1902 г. умер.

Творческая жизнь и литературная деятельность Глеба Успенского вме­стилась в двадцатилетний период (от 30 лет до 51 года). За это время написа­но около 30 томов произведений, сжатых до предела, лишенных малейшего украшательства, в том числе даже пейзажей. Это повествования о страшной жизни крестьян, мещан, купцов, чиновничества и дворянства «послекрепостнического» периода (1861–1891 гг.).

Из автобиографической записки Успенского видно, что его детство и молодость прошли в состоянии тяжелой депрессии и ипохондрии: «Вся моя личная жизнь, вся обстановка моей личной жизни лет до двадцати обрекала меня на полное затмение ума, полную гибель, глубочайшую дикость понятий, неразвитость и вообще отделяла от жизни белого света на неизмеримое рас­стояние. Я помню, что я плакал беспрестанно, но не знал, отчего это проис­ходит. Не помню, чтобы до двадцати лет сердце у меня было когда-нибудь на месте».

Дед Успенского был дьяком, отец стал чиновником, старший брат от­ца, Никанор, учившийся в Московской духовной академии, преподавал гре­ческий язык, «жестоко пьянствовал и рано умер». Другой брат отца, Василий, был сельским священником, но сын Василия, известный талантливый бел­летрист Н.В.Успенский, сильно пил и кончил самоубийством. Мать Успен­ского происходила из высококультурной семьи: ее старший брат, Владимир, был живописцем. Второй, Макарий, музыкантом и композитором. Третий, Дмитрий, тоже был музыкант и писатель. «С раннего детства Глеб Иванович был окружен любовью и нежными заботами родителей…, не терпел никаких наказаний. Благодаря своим способностям, а отчасти прилежанию, он был первым учеником и имя его всегда красовалось на так называемой «золотой доске».

Более полные данные о себе Г.И.Успенский сообщал 22 сентября 1892 г., на другой день после поступления в Колмовскую больницу: «Семья отца изобилует сумасшедшими. Один брат отца был архимандритом и умер сумасшедшим. Другой брат отца кончил самоубийством. Вообще с отцовской стороны было много ненормальностей».

Что до самого Успенского, то он лечился три раза: очень недолго у доктора Фрея в Петербурге, потом в Новгородской Колмовской больнице, которой заведовал доктор Синани, и наконец в Новознаменской, находив­шейся под управлением доктора Реформатского.

Очень сочувственно относившийся к нему доктор Синани изложил существо заболевания Успенского в систематизированном (и сокращенном нами) виде следующим образом: Успенский может мыслить только образами, которые врач должен перевести на язык понятий. С самого начала его забо­левания и до сих пор в его сознании идет борьба между двумя началами – началом справедливости, идущем от материнской линии, от отца его матери, Глеба, и вторым, противоположным, идущим от отца, Ивана, и это начало выражено образом свиньи и преступника. Победа «Глеба» под влиянием хо­роших друзей (Короленко и одного очень уважаемого им врача) оказывается недолгой. «Иван» же, победив, убивает своих детей, семью, совершает ряд преступлений, причем это сопровождается галлюцинациями. При этом… в памяти его сохранились все, даже мельчайшие впечатления из внешнего ми­ра, дошедшие тогда до его сознания. Мало этого, он довольно хорошо пом­нит свое поведение и даже слова во время самых острых приступов болезни. Позднее бред Г.И.Успенского принял мистическую форму.

Временами Глебу Ивановичу становилось лучше. В дневнике доктора Синани встречается, например, такая запись: «Продолжает писать, читает, по-видимому, очень толково. Отзывы о писателях отличаются обстоятельно­стью, уверенностью, знанием дела. Вообще производит крайне отрадное впе­чатление. Неужели Глеб Иванович поразит нас настолько, что будет даже пи­сать по-прежнему? Я боюсь даже мечтать об этом».

И еще одна запись от 9 июня 1893 г.: «Состояние его можно характе­ризовать в кратких словах таким образом: сознание ясное, бредовых идей не заметно, насильственные представления, насильственные действия, раздра­жительность, наклонность к аффектам гнева, переходящая сейчас же в неж­ность, ласку, самообвинение, но на очень короткое время».

Перед нами психиатрически неясный случай: само раздвоение лично­сти на «Глеба» и «Ивана», казалось бы, твердо указывает на шизофрению. С другой стороны, сохранение памяти о поведении и словах в самые острые приступы в сочетании с дикими самообвинениями (отравил всю семью, включая детей, стрихнином) скорее указывает на острую фазу депрессии при маниакально-депрессивном психозе. Об этом же объективно говорит и само­убийство дяди, и самоубийство двоюродного брата самого Успенского. О не­обычайно сильной тенденции к самообвинению говорит и то, что в автобио­графическом очерке «На старом пепелище» Успенский с ужасом вспоминает о том, что родители его одаривали учителей и это спасало его в случае пло­хого ответа от «единицы, за которой в субботу следовала порка». Вместо еди­ницы ставили два с минусом и оставляли без обеда до 6 часов. Если принять во внимание, что сам Успенский был необычайно талантлив, трудолюбив и совестлив, его имя не сходило с «золотой доски», то есть, что он учился пре­восходно, то особенно бояться единиц и субботней порки ему, казалось бы, не приходилось. Но удручаться и постоянно плакать из-за несправедливости мог либо подросток, от природы необычайно сильно ранимый, либо «от при­роды» ипохондрический.

На основании всей совокупности данных мы не решаемся оконча­тельно исключить шизофрению, но считаем гораздо более вероятным гипоманиакально-депрессивный психоз, с депрессией, обострившейся в последнее десятилетие его жизни.

Николай Васильевич Успенский (1837-1889)

Николай Успенский вырос в дьяческо-лакейской среде, среде пусто­словия, пошлости, но вместе с тем и в среде крестьянской Поротый бурсак Юродивый и алкоголик восьмидесятых годов Вечный непоседа и скандалист, бесцеремонно сказавший Льву Толстому в глаза, что его, Толстого, считает глупцом и карликом Сначала демократ и радикал, через несколько лет мо­нархист Он был двоюродным братом и ярым ненавистником Глеба Иванови­ча Успенского.

Николай Успенский с год прозанимался в петербургской медико-хирургической академии, затем нахулиганил и ушел из нее. Но когда он пе­редал свои рассказы в «Современник», то сразу встретил самый лучший при­ем у Некрасова, Чернышевского, Добролюбова и кредит на заграничную по­ездку.

Высокий, стройный красавец, пробыв год в Европе, повстречавшись там с Тургеневым и Василием Боткиным, с презрением отнесся к «великой реформе» освобождения крестьян Александром II. В 1861 г. вышел двухтом­ник его мрачных рассказов, вызвавших общее возмущение презрительным изображением народа. Только Чернышевский понял его творчество как ре­шительное осуждение забитого, покорного крестьянства, и увидел в Николае Успенском начинателя реалистического направления, к которому отнес и Глеба Успенского, и Решетникова, и Помяловского. Николай Успенский от­крыл русскому читателю вечно голодное, но мечтающее о сытости и пьянстве крестьянство. Крестьянство, написанное без всякого налета сентиментально­сти. При этом рассказы Николая Успенского были написаны как бы без вся­кой авторской позиции, что создавало эффект абсолютной объективности.

Но Николай Успенский успел разругаться даже с Некрасовым, причем тому в ходе одной из ссор пришлось пододвинуть к себе ружье, чтобы уме­рить страсти писателя, уверившего себя, что его обобрали.

Существенно мнение Льва Толстого: «Я ставлю Николая Успенского много выше другого Успенского, Глеба, у которого нет ни той правды, ни той художественности». Замечательно, что Л.Н.Толстой из двух двоюродных братьев одного, необыкновенно плодовитого и деловитого, поставил ниже мрачного скандалиста.

Оба они были сыновьями священников, оба были реалистами. У обо­их был унаследованный литературный талант, острое чувство справедливости, боевое народничество. Но у одного была многоцветная палитра, а у другого черная, мрачная, безнадежная, может быть – более правдивая.

Источник антагонизма между двоюродными братьями, возможно, кроется в том, что у Глеба было в детстве замечательно благоприятное окру­жение (мать и ее братья), тогда как отцы обоих писателей, по-видимому, бы­ли достаточно оскотинены и Николай Успенский развивался без всякой опо­ры.

Дмитрий Иванович Писарев (1840–1868)

Д.И.Писарев провел детско-подростковый возраст в условиях, исклю­чительно благоприятных для его развития. Его постоянно обучала мать и, как пишет Е.Соловьев (1899), «Писарев в детстве сосредоточил на себе все вни­мание и заботы взрослых. Ребенком он учился целый день – в четыре года бегло читал по-русски, по-французски говорил, как маленький парижанин». С детства из него делали «сплошную правду и искренность». Необычайно благоприятные условия создались для него и в университете.

Писать он начал очень рано, первые успехи его окрылили и, как он писал, «каждый успех мой всегда заставлял меня работать вдвое сильнее и вдвое успешнее прежнего». Этот творческий расцвет приходится на 1860–1861 гг. Тем не менее, у него развилась тяжелая депрессия, «меланхолическая деменция», из-за которой он провел четыре месяца в психиатрической боль­нице, причем всё окружающее он понимал прекрасно. О серьезности болезни свидетельствуют две попытки самоубийства, а об ее эндогенности – тот факт, что попав в заключение (за попытку издать статью в нелегальной печа­ти), Писарев не только не пал духом, но наоборот, стал работать еще более упорно. В течение только 1865 года Писарев написал 50 печатных листов. По существовавшим тогда нравам, заключение не препятствовало публикации статей, которые исправно выходили в «Русском Слове». Писарев пробыл в крепости 4 года и 4,5 месяца, а через полтора года после освобождения уто­нул.

Универсально образованный, первым познакомивший Россию с уче­нием Дарвина («Прогресс в мире животных»), переводчик «Атта Троля», он вместе с тем создал целое направление в критике и целое мировоззрение в русской мысли. При жизни вышло 8 томов полного собрания его сочинений, посмертно – 9-й и 10-й тома.

Бесспорно, что его детско-юношеское развитие шло в самых опти­мальных условиях, неплохи были и возможности реализации (хотя большин­ство людей вряд ли стало бы заниматься творческой работой в заключении). Можно ли предполагать у него гипоманиакально-депрессивный механизм на основании наличия периода сильнейшей эндогенной депрессии – сомни­тельно. То, что он творил в состоянии невероятного интеллектуального воз­буждения, пожалуй, бесспорно, но имела ли место подлинная гипоманиакальность – неизвестно.

Людвиг Больцман (1844-1906)

Людвигу Больцману, происходящему из обеспеченной чиновничьей семьи, которого к тому же поддерживала во всем самоотверженная мать, бы­ла дана возможность целиком отдаваться своим занятиям. В школе он был старательным и честолюбивым учеником. В Венском университете он обучал­ся физике у выдающихся профессоров, окончил университет в 22 года, а в 23 уже был приват-доцентом и ассистентом. В 25 лет Больцман стал профессо­ром математической физики. В 1869 и 1871 гг. он провел несколько месяцев у Бунзена в Гейдельберге, у Кирхгофа и Гельмгольца в Берлине. В 1876 г., ко­гда он перешел с кафедры математики в Венском университете в Грац в каче­стве профессора экспериментальной физики, он был уже настолько известен своими исследованиями, что к нему приезжали учиться такие одаренные мо­лодые люди, как Сванте Аррениус и Вальтер Нернст. Блестящий лектор, универсал, знания которого охватывали не только математику, эксперименталь­ную и теоретическую физику, но и естественные науки, и даже философию естествознания, он был членом многих академий, и почетным доктором Оксфордского университета. Он сочетал с огромными знаниями замечатель­ные педагогические дарования. Его доклады называли кристально-ясными, остроумными, а его курсы (1868–1900) почти ежегодно меняли свое содержа­ние, и он излагал в них различные разделы физики и математики.

Лиза Мейтнер писала впоследствии, что его лекции были самыми лучшими и вдохновляющими из всех, которые ей когда-либо приходилось слышать, причем он явно и сам увлекался темой лекции. Читал он необы­чайно темпераментно, и, благодаря наглядности и предварительной выписке формул на вспомогательных досках, все отлично запоминалось, а самый про­сторный зал бывал забит слушателями (600 человек!) до отказа, хотя Больцман требовал от студентов самого упорного мышления, железного трудолю­бия, неутомимой силы воли.

Вдохновение проявлялось и в его статьях, и в его экспериментах. Больцман был высок, силен, имел могучий череп. Он любил музыку, учился у Брукнера и еженедельно устраивал домашние камерные концерты, участвуя в них пианистом. Его любимцами были Гете, но в особенности Бетховен и Шиллер, а девизом были шиллеровские строки из «Лагеря Валленштейна», песнь всадника: «Не жертвуя жизнью, не выиграть жизнь».

Любимым героем Больцмана был Колумб, которого он ценил не столько за совершенные открытия, сколько за устремленность, трезво добав­ляя при этом: «Кроме размышления и воодушевления, требуется еще нечто, что и Колумбу труднее всего доставалось, – деньги».

Больцман отнюдь не был шизоидным интровертом, как многие другие великие математики, погруженные целиком в себя, в свои отвлеченные идеи. Он, наоборот, был необычайно любезен и дружелюбен, полон сердечнейшей доброты, в частности, к студентам, которых он не только никогда не прова­ливал, но которыми всегда интересовался индивидуально, умея поставить се­бя на их место. Больцман помогал своим ученикам, продумывал с ними вста­вавшие трудности. Он дружил со своим научным и философским противни­ком Вильгельмом Оствальдом, биологом Жаком Лебом и физиком Нернстом, своим учеником.

Больцман обычно вставал очень рано, работал необычайно напряжен­но, часто весь день проводя в институте, но любил лыжи и плавание, а от­пуска проводил в путешествиях. Он побывал в Константинополе, Смирне, Алжире, Лиссабоне, не говоря уже о поездках в Америку. Этот великий уче­ный обладал неизменным и редкостным чувством юмора.

И однако несмотря на восприимчивость к радостям жизни, исключи­тельную успешность своей научной работы, большую семью, Больцман стра­дал депрессиями: «Даже в обществе он погружался в долгое мрачное молча­ние, которое почти нельзя было прервать. Наверное, играло роль в возникно­вении депрессий и то, что он чрезмерным переутомлением повредил своему здоровью и нервной системе, страдал тяжелой астмой и терпел большие му­ки. Он боялся снижения своей духовной творческой силы».

У Больцмана, многостороннего физика, создателя кинетической тео­рии газов, формулы больцмановского распределения, постоянной Больцмана, теории излучения черного тела, – были гипоманиакально-депрессивные смены величайшего творческого подъема глубокими депрессиями. В послед­ние годы жизни Больцман страдал глубокой депрессией. «Человек, который в своей специальности был выше всех по остроумию, глубине и ясности мыс­ли, страшно страдал от неодолимой тревоги, что вдруг среди лекции ум и па­мять могут отказать служить ему» (В. Оствальд, 1910).

В припадке депрессии 6 сентября 1906 года во время пребывания в Дуино, под Триестом, он покончил с собой.

Анализируя природу огромного размаха творческой энергии Больцма­на, жизнерадостность, подъем, юмор, веселость этого «вероятно, самого крупного мыслителя, которого дала миру Австрия», нужно признать, что рез­кие спады настроения, депрессии и в особенности ничем внешним не моти­вированное самоубийство свидетельствуют о наличии у него гипоманиакальной депрессии. Счастливое сочетание благоприятных условий развития, соз­дание стойких ценностных критериев, гигантский талант опирались еще и на гипоманиакальные подъемы работоспособности и продуктивности. Объяс­нить самоубийство Больцмана неуспехом атомной теории или его одиночест­вом на высотах науки, как это делает Е. Брода, очень трудно. К году само­убийства Больцмана атомистика уже опиралась на огромные эксперимен­тальные успехи, сомнения в ее правильности среди ученых исчезли.

Под надгробным бюстом Людвига Больцмана выписана формула:

S = klogW –

формула, связывающая S – величину энтропии, W – вероятность и k – константу Больцмана.

Винсент Ван Гог (1853-1890)

Через три четверти века трудно установить истинную сущность болез­ни Ван Гога. Известно, что поссорившись с обожаемым им Гогеном, он на­бросился на него с бритвой, а затем отрезал себе бритвой одно ухо. Известно, что продолжительность отдельных приступов необычайного возбуждения ко­лебалась у него между недельными сроками и несколькими часами. Извест­но, что при этом Ван Гог сохранял в полной мере критическое отношение к окружающему. Главный врач больницы в Арле удостоверяет, что «Винцент Ван Гог, 35 лет, болел уже на протяжении полугода острой манией с общим делирием. В это время он себе отрезал ухо», «Винцент Ван Гог, 36 лет, уро­женец Голландии, поступивший 8 мая 1889 года, страдавший острой манией со зрительными и слуховыми галлюцинациями, испытал существенное улуч­шение своего состояния…» (Perry I.-H., 1947).

Ван Гог с огромной интенсивностью, напряженностью, фантастически обостренным восприятием красок работал над своими картинами. Продуктивность его была фантастической. «В интервалах между приступами больной совершенно спокоен и страстно предается живописи…» (Morris D., 1962).

16 мая 1890 Ван Гог покончил с собой.

Непризнание, пренебрежение, непонимание – трагичны для гения. Самоубийство (Ван Гог выстрелил себе в живот) почти нормальная реакция в этих условиях для островосприимчивого человека. Тем более, что Ван Гога, человека предельно совестливого, остро удручало то, что он разорил своего брата. Но едва ли можно болезнь Ван Гога диагностировать иначе, чем ма­ниакально-депрессивный психоз.

«Припадки у него носили циклический характер, повторялись каждые три месяца. В гипоманиакальньк фазах Ван Гог снова начинал работать от восхода до заката, писал упоённо и вдохновенно, по две-три картины в день» (Стоун И., 1961). Характерен яростный, раскаленный колорит его живописи. Маки в Арле действительно ярко пылают. Очевидно, что была нужна возбудимость и возбужденность Ван Гога, чтобы их такими увидеть. Но нужно было еще и его гипоманиакально-напряженное творчество, чтобы их такими видели другие. Нужно научить видеть. Андрей Болотов вспоминает о том, что чтение Карамзина научило его наслаждаться и умиляться природой. Его записки об этом трогательны и наивны, но ясно, что он постоянно проходил мимо ярчайших событий и явлений, слыша, но не слушая, видя, но не замечая.

Ван Гог сумел в своих произведениях передать и даже навязать свое видение мира в мощнейших потенциях всей живой и мертвой природы. При жизни его никто не понимал, но затем многие научились видеть мир именно таким, каким его видел Ван Гог.

Эмиль Беринг (1854-1917)

Известно, что Эмиль Беринг, один из самых талантливых, энергичных, деятельных учеников и продолжателей Пастера, своими открытиями и создзданными им антитоксическими сыворотками спас жизнь многим миллионам людей (антидифтерийная и противостолбнячная сыворотки). Великий, неутомимый исследователь, он оказался притом и исключительно талантливым организатором. Нас здесь должна особенно заинтересовать цикличность его деятельности.

Э.Кречмер (Kretschmer E., 1956) пишет о нем: «Например, Эмиль Беринг, с его выраженными циклоидными колебаниями темперамента, ведет сключительно интенсивную, эмоциональную исследовательскую жизнь, одностостороннюю и ограниченную, с напористым, упрямым устремлением, борьбой и столкновениями, привлекая и отталкивая, проявляя безграничную выдержку и целеустремленность в своей деятельности, с крупными ритмичными прибоями волн депрессии и самоутверждающих подъемов; при этом, в ходе гипоманиакальных фаз проявляется выдающаяся организаторская энергия и имеют место совершенно гениальные вспышки. Напряженная динамика, излучаемая его марбургским периодом деятельности, волнообразно распростраяется по всему миру».

Всеволод Михайлович Гаршин (1855–1888)

В.М.Гаршин перенес в 17 лет приступ психоза: он превратил квартиру своего брата в лабораторию и проводил в ней опыты, которым придавал мировое значение. Смена идей, скачки мыслей, напор ассоциаций были столь молниеносны и неконтролируемы, что его пришлось поместить в больницу. После этого маниакального подъема наступила депрессия. Он «представлял собой человека, совершенно разбитого физически и нравственно, какой-то полутруп». Затем – возврат к норме. По формальным сведениям, новых при­ступов, по-настоящему ярких, не было вплоть до весны 1879 г., хотя он стал кипуче веселым, жизнерадостным, суетливо-энергичным. Но осенью 1879 г. у Гаршина развилась меланхолия, мучительная тоска, состояние, «которое впо­следствии находило на него каждое лето и свело его, наконец, в могилу. Де­лать он ничего не мог, он чувствовал страшную апатию и упадок сил. Не только всякая работа бьша ему мучительно тяжела, всякое проявление воли, всякий поступок казался ему тяжелым, мучительным…» (Н.Н.Баженов, 1903). Существенно, что Гаршин хорошо помнил все происходившее и после пе­риодов депрессии, и после периодов возбуждения.

В 1880 г. он побывал в Орловской психиатрической больнице, откуда в чрезвычайно возбужденном состоянии был перевезен на «Сабурову дачу», в известную Харьковскую психиатрическую больницу. Вот, что он пишет о се­бе 13 марта 1880 г., когда создавал рассказ «Денщик и офицер»: «Я никогда за двадцать лет не чувствовал себя так хорошо, как теперь. Работа кипит сво­бодно, легко, без напряжения, без утомления. Я могу всегда начать, всегда остановиться, это для меня просто новость».

К осени 1880 г. он казался здоровым, но был угнетен и не мог рабо­тать. В мае 1882 г. поехал в Петербург, с августа 1883 г. у него началась ханд­ра, «апатия и лень чудовищные. И нет никаких сил сбросить их с себя». Вес­на и лето 1884 г. прошли депрессии, часто именно весной его охватывала тоска и бессонница. Во время приступов апатии он делался беспомощным, как ребенок. Самая простая житейская мелочь становилась для него трудновыполнимой. «Бывали минуты, когда лишь привязанность к жене удерживала его от самоубийства» (Беляев Н., 1938). На его лице лежала такая печать обре­ченности, что именно с него Репин стал рисовать лицо царевича Ивана, смертельно раненого Иваном Грозным. И вместе с тем, в периоды подъема он мог творить чудеса, создавать замечательнейшие произведения, сделавшие его одним из любимейших и знаменитейших писателей страны.

Любопытным доказательством именно душевного подъема, гипоманиакальности в творчестве Гаршина являются воспоминания его дяди: «Как-то раз я, ободренный чудесным ходом излечения Всеволода, упрекнул его в том, что он ничего не пишет, тут он сказал мне, что почти все, что он до сих пор написал, являлось в то время, когда на него «находило». Не знаю, делал ли он кому-нибудь подобное признание, но как он был прав, бедный! Полто­ра года, прожитые в Ермиловке, я считал самым лучшим временем его ду­шевного состояния, между тем за время это он написал только слабейшие из своих рассказов».

Это состояние началось осенью 1884 г. Следующий год прошел, ви­димо, нормально, зимой 1886–1887 гг. он был деятелен и весел вплоть до поздней весны, но с лета 1887 года, когда он в июле сжег рукопись своего так и оставшегося неизвестным рассказа, и по март 1888 г. держалось состояние тоски и угнетения, пока, наконец, уже собравшись ехать на юг, он не покон­чил с собой, бросившись в пролет лестницы, и через три дня, 24 марта 1888 года, умер.

Если Достоевский – поэт психопатии, то Всеволод Гаршин, со своим «красным цветком» – поэт маниакальной фазы маниакально-депрессивного психоза.

Родословную Гаршина, пестрящую заболеваниями маниакально-депрессивного типа, со многими самоубийствами (анонимную, но легко рас­шифровываемую), опубликовал Т.И.Юдин (1928). Пелагея Архиповна, жена Егора Архиповича Гаршина, «считалась странной, страдала циркулярным психозом. В ее роду много страдавших циркулярным психозом. Говорили, что она внесла безумие в род Гаршиных. Первый их сын, Николай, считался здоровым, но его первый сын, Федор, циклоид, покончил с собой, а другой сын, тоже циклоид, за растрату был сослан в Сибирь. Циклоидом был и тре­тий ее сын, Сергей. Дочь Пелагеи Архиповны страдала острой, патологиче­ской псевдологией. И еще один их сын, Михаил, страдал циркулярным пси­хозом, а под конец жизни – умственным расстройством. Один сын Михаила, Георгий, «очень способный, талантливый адвокат, страдал циркулярным пси­хозом, впадал в депрессию: впервые еще гимназистом, затем в 30 лет, а в 50 лет, в состоянии депрессии, застрелился. Другой его сын, Александр, считал­ся психически нормальным. Сын Виктор – циклоид, покончил с собой в 23 года от несчастной любви к публичной женщине. Всеволод, писатель, страдал циркулярным психозом и покончил с собой. Евгений, еще один их брат, «циклоид с колебаниями». Его дочь Наталья, «очень способная, с 14,5 лет страдает циркулярным психозом, несколько раз находилась в психиатриче­ских больницах. Во время психоза наблюдались кататонические явления».

Зигмунд Фрейд (1856-1932)

Мы не считаем целесообразным рассматривать здесь частные идеи 3.Фрейда относительно «эдипова комплекса», подавленных инцестных влече­ний и т.п. Здесь нам достаточно констатации того, что созданные им идеи психоанализа и роли подсознательного получили широчайшее, если не все­общее признание, породили гигантскую литературу, нашли широкое практи­ческое применение. Мы остановимся на исходных фактах и выросших из них обобщениях.

Венскому доктору И.Брейеру пришлось в 1880–1882 гг. лечить девуш­ку с параличом правой руки, плохим зрением, слухом, контрактурой шеи, рецидивирующими трудностями речи и манерой иногда болтать в дремоте нечто мало понятное. Брейер записал ее слова, загипнотизировал, повторил ее же слова, и она рассказала ему содержание своих снов, после чего почув­ствовала себя много лучше. Оказалось, что вся симптоматика появилась у больной, когда она ухаживала за своим отцом во время его мучительной смертельной болезни. Так, когда отец просыпался и спрашивал, который час, ей трудно было увидеть стрелки часов сквозь слезы, и она страшилась, что отец заметит ее отчаяние.

На основании этого и сходных случаев оказалось, что если больной может точно вспомнить обстоятельства возникновения симптома и свободно рассказать о сопровождающих эти обстоятельства эмоциях, то симптом исче­зает.

Сам по себе гипноз оказался не обязательным. Достаточно добиться свободного рассказа больного, врач может сидеть за стенкой, чтобы не сму­щать исповедующегося. Однако многое, в особенности связанное с сексом, больные упорно скрывают (репрессируют). Эти эмоции и переживания, свя­занные с сексуальной стороной жизни, «уходили» в психотравмы, в так назы­ваемые «сексотравмы детства», которые пребывали в подсознании, сохраня­ясь, однако, в виде символов и ассоциаций, проявляясь в снах, необоснован­ных страхах, случайных оговорках.

Адлер в развитие идей психоанализа поставил на первое место вместо секса тайное стремление к господству, торжеству над другими, стремление их унизить; неосуществленное стремление к господству порождало «комплекс неполноценности», бегство в болезнь, вынуждавшее окружающих и родных ухаживать за больным.

Ференчи подчеркнул стремление больных осуществить на деле свои подсознательные импульсы. В настоящее время, на основе данных этологии, мы имеем право предполагать, что многие психоневрозы, в особенности на­следственные, действительно порождены различными импрессингами детст­ва, точно так же, как стойкое заикание может иметь своей основой вовсе не органическое поражение мозга, а, например, испуг. И едва ли можно сомне­ваться в том, что учение Фрейда, лишенное своих крайностей и увлечений, является прочным вкладом в науку.

В том, что Фрейд, как и многие другие крупные ученые и художники, обладал высокой витальностью, трудно сомневаться. После бесчисленных психических травм, после бегства из Вены, он умер в 83 года, притом от ра­ка, после многочисленных операций.

Фрейд пережил в девяностые годы очень ярко выраженную депрес­сию, которая не помешала его повседневной работе и общению с семьей, хо­тя у него были приступы страха смерти и тревожности, сомнения и затормо­женное. В это время он мог заниматься профессиональной работой, но не мог ни писать, ни сосредоточенно мыслить. Он проводил свободное время, угрюмо скучая, ничего не делая, в состоянии плохого физического самочув­ствия. Существенно, что в этом состоянии он, однако, не мог работать твор­чески. У него были и приступы очень большого подъема с переживаемым острым чувством счастья.

Зигмунд Фрейд утверждал, что его творческие подъемы цикличны и интервалы между ними длятся примерно около семи лет, хотя настоящую депрессию он перенес только один раз за всю жизнь. Быть может, падения работоспособности снижали ее у этого сказочно даровитого человека только до нормального уровня. Действительно, выход его основных трудов отделялся во времени примерно шести–семилетними промежутками. Именно с такой периодичностью выходили в свет его книги: «Кокаин», «Афазия», «Толкование снов», «Теория сексуальности», «Тотем и табу», «По ту сторону принципа удовольствия», «Заторможенность», «Симптомы и тревожность», «Новые вводные лекции».

Помимо длительной депрессии девяностых годов он пережил еще многократные состояния крайнего возбуждения с невозможностью творчески работать, а также и тяжелые спады, когда ему удавалась лишь рутинная, но не творческая работа. «Имеются достаточные данные, что в течение около десяти лет, примерно в девяностых годах, он страдал очень значительным психоневрозом» (Pickering G., 1974).

Теодор Рузвельт (1858-1919)

Американские Рузвельты происходят от Клааса Рузвельта, прибывшего в Новый Амстердам (будущий Нью-Йорк) в конце сороковых годов XVII века. Старшая ветвь происходит от его внука Джона (деда прадеда Теодора Рузвельта). Младшая ветвь – от внука Джемса (прапрапрадеда Бенджамина Франклина). Первые поколения Рузвельтов владели большими участками земли на территории Манхэттена, и на протяжении всех девяти-десяти поколений были весьма состоятельными, если не считать «гадкого утенка» Николаса (1767–1854), которого, по-видимому, можно считать «соизобретателем» парохода. Разумеется, на этом изобретении Николас и разорился, но во всяком случае, если Фултоновский пароход прошел по Гудзону в 1807 го­ду, то построенный Николасом Рузвельтом пароход «Нью-Орлеан» через два года прошел по Миссисипи от Питтсбурга до Нью-Орлеана. На борту его на­ходился сам Николас и его беременная жена.

В основном, обе ветви Рузвельтов занимались коммерцией, но среди них были юристы, сенаторы, врачи. Отец Бенджамина Франклина был сель­ским сквайром с состоянием близким к миллионному.

Теодор Рузвельт вырос в весьма состоятельной семье, но был крайне хилым ребенком. Самой тяжелой его болезнью была астма: «Он мог спать только полусидя на постели, или завернутым в одеяло, в большом кресле. Но и при этом приступы продолжались. Держа Теодора на руках, его отец, Тео­дор-старший, проводил длинные ночи, шагая по дому». Из-за болезненности мальчика воспитывали дома. Он жадно набрасывался на книги и необычайно быстро развивался в умственном отношении, отставая в физическом. Однаж­ды произошел эпизод, который изменил всю его жизнь. В тринадцать лет, после особенно тяжелого приступа астмы, он был послан один в место, где ожидалось облегчение благодаря чистому воздуху. По дороге он оказался в дилижансе с двумя мальчиками его возраста. Теодор носил очки, его глаза выглядели сонными, он был бледен и хил. Вдобавок он был скороспелкой и любил заводить разговоры. Мальчикам он не понравился и они начали его дразнить, так что Теодор потерял терпение и полез в драку. Мальчишки, из­деваясь, удерживали его на расстоянии руки. «Я увидел, что любой из них может очень легко, без малейшего труда справиться со мной, а я совершенно беспомощен».

Он начал часами заниматься гимнастикой, брать уроки бокса. К ше­стнадцати годам Теодор поправился и начал больше походить на нормаль­ного ребенка. Постоянная гимнастика, бокс, прогулки, плавание, езда верхом улучшили его здоровье. Взрывчатая энергия, сочетаясь с живым воображени­ем и все возрастающая самоуверенность заставили кузенов и друзей смотреть на него, как на признанного лидера.

В университете Рузвельт занимался очень много и постоянно донимал преподавателей рвущимися из него вопросами и соображениями. Как замеча­ет его биограф, некоторые умы – цистерны, а другие – фонтаны. Умствен­ная энергия Рузвельта фонтанировала.

Он читал столь же энергично, как делал все. Быстрый и жадный чита­тель слов, он стремительно всасывал в себя суть целых страниц, и по отзывам современников, можно было думать, что он прочитал все когда-либо сущест­вовавшие книги, по крайней мере, больше, чем мог бы это сделать любой другой человек.

Обнаружив, что истории морской войны 1812 года не существует, он студентом стал писать ее и закончил книгу еще до окончания Гарварда.

Состоятельный молодой человек из прекрасной семьи, закончивший Гарвард, мог бы заняться политикой, пустив в ход деньги и связи. Но Руз­вельт начал с самого низу. А к двадцати трем годам он был избран в конгресс штата.

Он начал с того, что обвинил магната Джея Гулда в коррупции. Гулд – представитель самого опасного из всех самых опасных классов – состоя­тельного криминального класса. Заговор молчания был сорван: о злоупотреб­лениях монополий и трестов стали не только говорить или писать, в связи с опасностью коррупции стали принимать решения.

В 1895 г. Теодор Рузвельт стал президентом полицейского департамен­та в Нью-Йорке. Он спал только по два часа в сутки и ужаснул своей неверо­ятной энергией и напористостью те правящие группировки, которые подели­ли между собой власть в городе. Причем, он повел решительную борьбу со всеми злоупотреблениями, укоренившимися в Нью-Йорке. Чтобы избавиться от чересчур динамичного реформатора, за невозможностью спихнуть его вниз, его выпихнули наверх, назначив комиссаром гражданской службы в Вашингтоне, где он опять-таки чересчур ретиво принялся за дело. Впрочем, президент Гаррисон сказал о нем: «Единственный недостаток Рузвельта за­ключается в том, что он непременно хочет покончить со всем злом в мире сразу, от восхода солнца до его захода».

Когда началась война с Испанией, Теодору дали кавалерийский полк, который очень отличился во время штурма Сан-Хуана, понеся при этом большие потери.

Выбранный губернатором Нью-Йорка, на вопрос, как он будет губер­наторствовать, Рузвельт ответил: «Намерен быть настолько хорошим губерна­тором, насколько мне это позволят политиканы». Хотя он отнюдь не был особенно радикален: проводя антитрестовские законы, поддерживая идею о восьмичасовом рабочем дне, он приходил в бешенство, когда заходила речь о праве рабочих на забастовки. И все же он приобрел такую популярность, что его выбрали вице-президентом. Убийство президента Мак-Кинли «автоматически» сделало его президентом. Рузвельт развернул на этом посту всю свою энергию. По-видимому, в годы президентства он спал немного. Начинал работать в 7.30 и работал по 18 часов в сутки. Он имел обыкновение проводить вечер и полночи, глотая книги по вопросам, которые должны бы­ли решаться на следующем утреннем заседании, и, обладая необычайно сильной памятью, а также блестящими ораторскими дарованиями, он пора­жал экспертов знаниями по любому вопросу. Однако нередко во время засе­даний Рузвельт срывался в бешенство и нескончаемые словоизлияния.

Теодор Рузвельт застал Америку, начиная свою президентскую дея­тельность в 1901 г., в состоянии духовного застоя, а оставил свое президент­ское кресло, передавая в руки нового президента страну динамичную и быст­ро развивающуюся. Именно при нем Америка стала мировой державой.

На перевыборах 1904 г. Рузвельт получил солидное большинство в 2,5 миллиона голосов. Пробыв в Белом доме 7,5 лет, он, заранее отказавшись баллотироваться на второй срок, в 1908 г. поехал в Африку охотиться. По до­роге в Европе, как он сам писал, ему довелось «обучать этике папу римского и хорошим манерам – императора». Когда по возвращении ему сказали: «Вы, несомненно, первый гражданин страны», Рузвельт ответил: «Я думаю, что американский народ немного устал от меня, чему я полностью симпатизирую».

Вернувшись в США, он принялся писать книгу об охоте в Африке и монографию «Отпугивающая и скрывающая окраска у птиц и млекопитаю­щих». Это было безусловно достойное занятие, но не для человека такой кипучей энергии и масштабов деятельности. Энергия пошла по другим каналам. И в 1912 году он все же выставил свою кандидатуру на пост президента.

В ходе избирательной компании произошел характерный инцидент: в него почти в упор выстрелил из револьвера психотик Д.Шренк. Пуля опро­кинула Т.Рузвельта на спину, пробила стальной футляр для очков, рукопись речи и застряла в груди. Рузвельт откашлялся, увидел, что крови нет и, зна­чит, легкие не задеты, молниеносно вскочил на ноги, прервал начавшееся избиение Шренка, обозвал его ничтожеством и заявил, что во что бы то ни стало скажет хоть самое необходимое. Отбросив рукопись, он говорил 50 ми­нут, причем вокруг стояли друзья, готовые подхватить раненого, если с ним случится обморок. Затем его помчали в госпиталь, где врач заявил: «Это один из самых могучих людей, которых мне когда-либо пришлось видеть на опе­рационном столе. Пуля застряла в массивньк мышцах груди, вместо того, чтобы пробить легкое». Руководствуясь прекрасным физическим состоянием Рузвельта, пулю оставили на месте.

Если период восхождения к президентству и президентство Теодора Рузвельта прошло под знаком гипоманиакальности с решительно всеми её проявлениями, то все же под этим скрывался пласт депрессивности. Он четко выразился в том, с каким страхом Рузвельт относился к трестам и к рабочему движению. В той тревоге, с какой он, безусловно популярнейший лидер, ждал результатов своего переизбрания. В том, что тут же после этих блестя­щих результатов, совершенно некстати объявил, что не выставит свою канди­датуру на следующий срок. И, наконец, в том, что он ее действительно не выставил, несмотря на наилучшие прогнозы, и в расцвете сил, в 59 лет, ушел с поста президента.

Вскоре после начала Первой мировой войны Рузвельт начал бешеную кампанию за вступление США в войну. Но наряду с этим стал добиваться посылки на фронт своего старого кавалерийского полка с ним самим во гла­ве. Рузвельт совершенно покорил Вильсона в их личной беседе, но конница президента «не соблазнила».

Все четыре сына Рузвельта блестяще отличились на войне, но один из них, летчик, погиб. Это событие и вскрывшаяся рана, которую он получил во время охоты в Бразилии, пытаясь спасти из водопада две каноэ, надломили Рузвельта, и вскоре он умер.

Психиатры считают Рузвельта гипоманиакальной личностью. Р. Фьев (Fieve R.R., 1975) с клинической точки зрения, считает его гипоманиаком с периодами депрессий.

Гуго Вольф (1860-1903)

Биограф Ф.Уокер (Walker F., 1951) использовал в своей работе опрос близких родственников и друзей композитора, проведенный на его родине в 1936–1938 гг. основателем граммофонной компании «Гуго Вольф». Отец Г.Вольфа должен был продолжать унаследованное им кожевенное дело, но тайком занимался музыкой и хорошо играл на многих инструментах. Он и его жена смогли дать всем семерым детям хорошее образование, причем всех детей обучал с 4-5 лет музыке сам отец. Однако именно Гуго быстро пошел вперед, обладая абсолютным слухом и замечательной музыкальной памятью. Возник ежевечерний домашний квинтет с единственным приглашаемым уча­стником – пианистом, обучавшим Гуго. По-видимому, в семье царила не только музыкальная атмосфера, но и взаимная любовь.

В 1871 г. Г.Вольф поступил в школу, но продолжал много заниматься музыкой, и в 1875 г. поступил сразу на второй курс Венской консерватории, где уже учились две его кузины. Помимо консерватории и Венской оперы, где он бывал два-три раза в неделю, Вольф получал хорошую порцию музыки и в доме этих кузин, выдающихся исполнительниц. В 1877 г., оставив кон­серваторию, Г.Вольф стал преподавателем музыки и аккомпаниатором. С на­чала 1878 г. у него начался невероятный творческий подъем, кульминация которого пришлась на май и июнь, когда он ежевечерне сочинял музыку к одной, а то и к двум песням на стихи Мерике и Гейне. В августе-сентябре 1878 г. была написана музыка на стихи Фаллерслебена и Гете.

Следующая творческая вспышка пришлась на весну 1881 г., а затем последовала депрессия, хотя ему удалось к этому времени стать капельмей­стером Зальцбургского театра. После полуторагодичной депрессии, в конце 1882 г. он начал работать по 15–16 часов в сутки над оперным либретто, по­сле чего опять наступил 20-месячный спад, в течение которого Вольф не смог ничего написать. Вслед за этим – два-три месяца продуктивной работы: он начал музыкальную обработку «Пентесилеи» Клейста, которую, после оче­редного депрессивного спада, закончил в 1886 г. В 1887 г. наконец началось печатанье двухтомника его песен и сразу вслед за этим последовал огромный творческий подъем. 2 февраля 1888 года он писал: «Я только что написал но­вую песню, говорю вам, божественную песнь… Сегодня я наиграл на пиани­но, по существу, целую оперетту…» В марте 1888 года написано двадцать но­вых песен: «Я работаю непрерывно в тысячу лошадиных сил, с рассвета до поздней ночи».

На 27-м году жизни у него возникает приступ гипоманиакальности и за два года (1888–1890) он пишет музыку примерно 200 песен, испанские песни, итальянские. Вслед за этим – четырехлетняя депрессия, сменившаяся кратким подъемом в марте 1895 г., затем годичный спад, затем за один месяц – двадцать две новых песни.

Спады и подъемы чередовались. В 1895 г. последовал очередной подъ­ем, в результате которого он написал оперу «Коррехидор» не за два с поло­виной года, как предполагал, а за три с половиной месяца. Однако в сентябре 1897 г. он впал в состояние маниакального возбуждения и его пришлось по­местить в психиатрическую больницу, где он пробыл до конца января 1898 г. В начале сентября 1898 г. он попытался покончить с собой, был снова госпи­тализирован, у него были галлюцинации, появились провалы в памяти, нача­лись приступы мании преследования, затем возникли нарушения речи, и 22 февраля 1903 г. изможденный Гуго Вольф скончался.

По-видимому, имел место прогрессивный паралич, поскольку имеют­ся сведения, что в возрасте 17–18 лет Вольф заразился сифилисом.

Однако несомненно, что огромные творческие подъемы с последую­щими резкими упадками творчества происходили у него многократно и за­долго до развития прогрессивного паралича. У нас имеются все основания считать его колоссальную периодическую продуктивность следствием гипо­маниакальной депрессии. Разумеется, эта болезнь не мешает параллельному развитию сифилитического процесса.

Пауль Друде (1863-1906)

Профессор Лейпцигского, Гиссенского и Берлинского университетов, автор теории электронной проводимости металлов, теории поляризации све­та, отраженного от металлической поверхности, теории дисперсности света, член Берлинской академии наук, с 1900 года редактор знаменитого журнала «Анналы физики», автор двух фундаментальных книг по физике, одна из ко­торых, «Оптика», была издана в СССР на русском языке спустя 30 лет после ее выхода в Германии и через 30 лет после смерти самого Друде.

Это был жизнерадостный и веселый ученый, памяти которого сам Макс Планк посвятил большую статью. Друде покончил с собой в припадке меланхолии, для которой внешних причин, видимо, не было (Pickering G., 1974).

Пауль Эренфест (1880-1933)

Несколько слов о Пауле Эренфесте, написанные А.Эйнштейном (1965): «Отказ прожить жизнь до естественного конца вследствие нестерпи­мых внутренних конфликтов – редкое сегодня событие среди людей со здо­ровой психикой; иное дело среди личностей возвышенных и в высшей степе­ни душевно возбудимых. Из-за такого внутреннего конфликта скончался наш друг Пауль Эренфест. Его величие заключалось в чрезвычайно хорошо разви­той способности улавливать самое существо теоретического понятия и на­столько освободить теорию от ее математического наряда, чтобы лежащая в ее основе простая идея проявлялась со всей ясностью. Способности критиче­ские опережали способности конструктивные. Он не чувствовал себя на уров­не той высокой задачи, которую он должен был выполнить».

Ко этому можно лишь добавить, что Пауль Эренфест, который про­ник, хотя бы и еретиком, в глубочайшие тайны материи, мог совершить са­моубийство только в состоянии глубокой депрессии, тогда как высоты, дос­тигнутые им, были возможны только при необычайном духовном подъеме.

Уинстон Черчилль (1874-1964)

Роль Уинстона Черчилля как политического и военного деятеля обеих мировых войн, как одного из четырех вождей антигитлеровской коалиции и как теоретика «холодной войны» с СССР, общеизвестна. Нас здесь должна интересовать его патография, по которой любопытные данные приводятся в биографиях Черчилля, частично основанных на сообщениях его сына – Ран-дольфа Черчилля, а частично на данных его личного врача (Fieve R., 1975; Moron C.W., 1966).

Дальновидность У. Черчилля была поразительной. Он, как и Ллойд-Джордж, энергично призывал в 1938 году к созданию великой антигитлеров­ской коалиции, включавшей Англию, Францию, Чехословакию, Польшу, СССР, три прибалтийские республики – но напрасно.

Известно, что У.Черчилль быстро поднимался вверх по политической лестнице с 1906 г., когда стал помощником министра колоний. К войне 1914–1918 гг. он стал первым лордом адмиралтейства. Необычайно многосто­ронний, даже универсальный, неутомимый в своей деятельности, непрерывно писавший письма, книги и произносивший речи, нетерпеливый, импульсив­ный и раздражительный, необычайно возбудимый, храбрый до неосторожно­сти, беспредельно властный, он мог работать сутки напролет, даже лежа в постели. Чрезвычайно существенно, что по собственным признаниям Чер­чилля, у него в молодости (когда он был членом парламента) был двух-трех­летний период депрессии с мыслями о самоубийстве. Второй период депрес­сии был в возрасте 31–32 лет, и затем период очень сильной депрессии в 45 лет, когда он апатично воздерживался от чтения и от разговоров. Перед нача­лом Второй мировой войны Черчилль пережил еще один период депрессии, может быть, имевший и внешние причины.

После захвата Австрии Гитлером (1938 г.) Уинстон Черчилль сказал в парламенте: «Посмотрите на последние пять лет с тех пор, как Германия на­чала всерьез перевооружаться и открыто стремиться к мести. Изучая историю Рима и Карфагена, мы можем понять, что и почему произошло. Нетрудно составить разумное мнение о трех Пунических войнах. Но если смертельная катастрофа постигнет английскую нацию и Британскую империю, историки и через тысячу лет все еще будут поражаться таинственности наших дел. Они никогда не поймут, как победоносная нация, держа все в своих руках, стер­пела свое падение и бросила все, чего она достигла безмерными жертвами и победами – как все это было развеяно ветром».

Зато в период Второй мировой войны, совмещая должность премьер-министра и министра обороны, он проявлял фантастическую энергию и эн­тузиазм. Даже в возрасте шестидесяти и семидесяти лет он работал большую часть ночи, доводя до истощения секретарей, штат и советников, часто гораз­до более молодых, чем он сам.

«Его витальность была невероятной, он дожил до 90 лет, в восемьдесят лет он перенес сердечный приступ, три пневмонии, два инсульта, две операции. Он слишком много ел, пил и курил».

Нелишне отметить здесь, что в роду Черчиллей пять из семи последних герцогов Мальборо страдали тяжелой меланхолией. Наследственность существенно определяла подъемы и падения настроения этого величайшего английского политика.

Однако Моран (Moran C.W., 1966) приводит мнение психобиографа Черчилля, А.Сторра, который утверждает, что его «агрессивная смелость и властность не имели своим источником наследственность, а были результатом его твердости, решимости и железной воли, и что лихорадочная актив­ность является защитой от погребенной под ней депрессии. Если обстоятель­ства заставляют таких людей остановиться, то на них ложится черная туча». Так большинство объясняют депрессии Черчилля, когда он оставил адмирал­тейство в 1915 г., потерял место в парламенте в 1922 г., когда в 1931 г. он все еще находился вне правительства.

«Не все великие свершители обладают внутренней энергией и устремленностью, и вовсе не все маниакальные личности обладают организацион­ным талантом свершителей. Если обстоятельства, интеллект и множество социальных и культурных факторов совместно работают в маниакально-депрессивном индивиде, то этот индивид может подняться до больших высот, чем другие личности со сходным фоном, но не обладающие внутренней маниакальной устремленностью».

Если приведенные нами свидетельства недостаточно удостоверяют циклотимию Черчилля, приведем справку из Пикеринга (Pickering G., 1974):

«Как упоминалось ранее, колебания настроения от подъема до полного спада нередки и часто замечаются у творческих личностей в любых областях. Хорошо известным примером был Уинстон Черчилль. Гендель представляется другим примером. Но это состояние достаточно далеко от полного маниа­кально-депрессивного психоза».

А.Роуз (Rowse A.L., 1945) пишет: «М-р Черчилль не удивлялся во время мрачного десятилетия, начавшегося в 1931 г., когда все деятели английской политики обманывали и себя и других по поводу событий в Германии. Он знал то, что надо знать – он знал прошлое. Он был почти единственным по­литическим лидером, предупреждавшим страну о предстоящем. Но ведь он был единственным политическим лидером, который был и историком.

Я полагаю исторически достоверным, что среди всех людей, которым нации обязаны многим и за ее безопасность в прошлом, и за руководство во время бедствий – королеве Елизавете, Дрейку, Кромвелю, Мальборо, Питтам, Нельсону, мы всего более должны быть благодарны Черчиллю, потому что никогда опасность для Англии не была так страшна, как это было в 1940 году».

О том, что гипоманиакальная депрессия, по-видимому, не кончилась на У.Черчилле, а имела место и у его сына Рандольфа, видно из следующего описания Э.Рузвельта (сына президента Ф.Рузвельта): «Я уже встречался с Рандольфом. Однако после больших ожиданий меня постигло глубокое раз­очарование. Я убедился в том, что для юного Черчилля разговор – это ис­ключительно односторонний акт.

Теперь, когда я застал молодого мистера Черчилля у моего отца в присутствии его собственного отца, мне не терпелось удостовериться, будет ли он излагать им свои мнения так же безапелляционно, как он преподносил их мне. Признаться, я ожидал, что он будет несколько стесняться. Однако он с исключительной решительностью произносил поразительно многословные речи на любую тему, затрагивавшуюся в течение пятидесяти минут, которые он провел с нами. За это время он растолковал нам все тонкости военного и политического положения на Балканах; указал присутствовавшим государст­венным деятелям на кратчайший путь к сохранению английской гегемонии на Средиземном море, для чего, правда, пришлось бы затянуть мировую вой­ну на несколько лет; вскрыл недостатки плана кампании, разработанного Объединенным советом начальников штабов по поручению английского пре­мьер-министра и американского президента; устранил сомнения премьер-министра и президента по щекотливому вопросу о политике в отношении Франции. Эта замечательная сцена приковала к себе внимание слушателей не только потому, что они устали после пяти дней работы – она их немало по­забавила. (Быть может, мне не следовало бы распространять свое утвержде­ние на отца Рандольфа, но я совершенно точно изложил впечатление, кото­рое эта сцена произвела на меня и на моего отца; последний удерживался от смеха лишь до того момента, как юный Рандольф распростился с нами)» (Рузвельт Э., 1947).

Вирджиния Вулф (1882-1941)

По Британской энциклопедии, Вирджиния Вулф считается крупной писательницей и одним из наиболее выдающихся критиков своего времени. У нее были отмечены клинически выраженные приступы депрессии и тре­вожности в 1895, 1904, 1910 годах. Об этих приступах позднее она с ужасом вспоминала. Во время приступа 1913-1914 гг. она приняла в состоянии пере­хода от возбуждения к депрессии смертельную дозу веронала, но была спасе­на быстрым медицинским вмешательством. К концу 1914 г. наметилось серь­езное улучшение, но уже в марте 1915 г. имел место приступ мании, с бес­связной непрерывной речью.

Поскольку она происходила из весьма знатной и состоятельной семьи, после больничного лечения ее поместили под наблюдение четырех домашних медсестер психиатрического профиля, и к лету 1915 г. стало ясно, что при­ступы у нее могут возобновляться в любое время. Действительно: длительные маниакально-депрессивные приступы проявлялись в 1918, 1921, 1925 и по­следующие годы, покуда в 1941 г. ей не удалось покончить с собой. Положив в карман пальто большой камень, она утопилась в реке.

Тем не менее, характеристика В.Вулф как писателя и критика под­тверждается большим числом написанных и опубликованных ею романов, носивших весьма своеобразный новаторский характер, а также множеством критических статей.

Начиная с первых романов (1915–1919 гг.) она пыталась передать не­прерывность потока событий, неопределимость, неуловимость тайны лично­сти и неоднозначность и прихотливость реакции личности на внешние воз­действия, на происходящие события. Она передавала в них поток сознания, она умела создать облик своих героев, увиденный глазами разных лиц, людей разных возрастов и мировоззрений. Как критик, она завоевала большое признание, пытаясь решить сложнейшие задачи, стоящие перед литературой начала нынешнего века.

Несмотря на признание и успех, в периоды депрессий Вирджиния Вулф остро ощущала свою творческую несостоятельность, испытывала чувство неудачи.

Пример В. Вулф показывает, что даже при таких формах заболевания, при которых имеют место многократные клинические приступы мании, в гипоманиакальном состоянии возможен высокопродуктивный труд.

Джордж Паттон (1885-1945)

В раннем детстве отец читал Дж.Паттону «Илиаду» и «Одиссею» и рассказывал о жизни своего отца, деда Джорджа – командира отряда, прославившегося в Гражданской войне и убитого в бою. Паттон окончил Вирджинский военный институт и затем выдержал конкурсный отбор в военную Академию Вестпойнт (1904 г.).

В 1912 г. лейтенант Паттон принимал участие в Олимпийских играх в Стокгольме и занял четвертое место в соревнованиях по пятиборью. После вступления США в Первую мировую войну он был назначен командующим отрядом Генштаба. Попав в Европу, он за год из лейтенантов поднялся до звания полковника. Паттон первым ввел в армии США использование танков: он открыл танковые школы, организовал танковый корпус, сам водил танки в бой, был ранен, получил три награды. Во время Второй мировой войны он командовал танковыми силами США в Марокко, Тунисе и при освобождении Сицилии.

Отнюдь не расходясь во взглядах с милитаристами всех времен, Джордж Паттон, или, как его называли в армии, «генерал Джордж» утверждал: «Война – это наивысшее испытание человека, в котором он поднимается до высот, не достижимых ни в какой иной области деятельности».

Перед высадкой в Нормандии Третьей танковой армии, которой ко­мандовал Паттон, он достаточно долго «выматывал» немцев, сажая ежедневно всю армию на корабли, выплывая в море и к вечеру возвращаясь и разгружа­ясь, чтобы на другой день повторить все сначала. На это мероприятие требо­валась такая могучая организационная энергия, которая была именно и толь­ко у Паттона. Перед настоящей высадкой в Нормандии Паттон созвал своих офицеров и сказал им: «Джентльмены, момент, для которого мы все так долго работали и тренировались, наконец наступил. Завтра мы отправляемся воевать. Поздравляю вас. И я предсказываю, что ваши имена и имя Третьей армии войдут в историю… Или они войдут в отчеты Бюро регистрации мо­гил. Благодарю вас. Спокойной ночи» (Wallace В. G., 1946).

Феноменальный прорыв Третьей армии через всю Францию, Бельгию, Люксембург, западную и юго-западную части Германии в Австрию и Чехо­словакию описан во всех учебниках Второй мировой войны. Все это было совершено в течение 10 месяцев. Но с 25 сентября 1944 года наступила вы­нужденная пауза – медленное фронтальное продвижение, вызванное как трудностями снабжения, так и резко возросшим сопротивлением противника. Когда армии Рундштедта ринулись внезапно через Арденны, угрожая глубо­ким прорывом, Паттон заявил: «Если фон Рундштедт хочет сунуть свою руку в мясорубку, я буду только очень рад повернуть рукоятку». Паттон за три дня перебросил свою армию с восточного на северное направление, проделав 150 км по скверным зимним дорогам, развернул семь дивизий и резервные диви­зии в новом боевом порядке. Последующий прорыв армии Паттона к Кобленцу отрезал почти полмиллиона немецких солдат от Германии. Линия Зиг­фрида перестала существовать.

Действия Паттона во время Второй мировой войны заставляют видеть в нем полководца, обладающего огромной энергией, напористостью, стреми­тельностью, умением воодушевить войска. Его фантастическая физическая и умственная энергия, готовность делить с войсками все лишения и опасности сделали его исключительно популярным.

Вместе с тем, он был безобразно вспыльчив, терял самообладание по незначительным поводам (что очень ему повредило), и бывал, по-видимому, на грани гипоманиакального и даже маниакального возбуждения. Например, обходя однажды госпиталь, он услышал от солдата, что тот не может более выносить страдание. Паттон ударил солдата перчатками по лицу и пытался выкинуть из палатки на глазах у множества раненых. Выяснилось, что у сол­дата была дизентерия.

Неудержимая экспансивность, дикая энергия, аномальная, ничем не удерживаемая раздражительность и ярость Паттона были хорошо известны в армии США. Эйзенхауэр, отправляя. Паттона в сицилийскую экспедицию, сказал ему: «Ради Бога, Джордж, сосчитайте до десяти, прежде чем что-нибудь сказать».

Позднее, в Германии, раздраженный нападками прессы на медлитель­ность денацификации Баварии, Паттон публично выпалил, что нацисты, по его мнению, ничуть не хуже членов партии, проигравшей в Америке выборы президента. Поскольку сам Паттон не только лично видел несколько нацист­ских лагерей уничтожения, но и настоял на том, чтобы через эти лагеря про­вели под конвоем все взрослое население близлежащих немецких городов, такое заявление нельзя рассматривать иначе, как свидетельство маниакаль­ного состояния. Но Паттона пришлось тут же сместить с поста командую­щего Третьей армией и направить на резервную должность.

9 декабря 1945 г. под Маннгеймом автомашина Паттона, отправив­шегося поохотиться, столкнулась с грузовиком. У Паттона оказался сломан­ным шейный позвонок и возник общий паралич. Через две недели Дордж Паттон умер, и таким образом Америка потеряла своего самого лучшего, притом агрессивнейшего полководца.

Заметим, что история западного мира за последние полвека насчиты­вает много таких «случайностей», конечно гораздо менее сенсационных, не­жели убийство сербского короля Александра, убийство усташами президента Франции Барту или убийство сторонниками «аншлюсса» президента Австрии Дольфуса.

Джеме Форрестол (1892-1949)

Стоит здесь упомянуть о том, что вскоре после гибели Паттона Аме­рика потеряла и своего самого энергичного и агрессивнейшего министра обороны . Джеме Форрестол погиб в результате неожиданного для всех само­убийства, после того, как им овладела мания преследования.

Джеме Форрестол, министр обороны США, испытывал тяжелейшую депрессию, которую его сотрудники предпочитали рассматривать как следст­вие переутомления. Психиатрическая помощь ему была оказана слишком поздно. «Таким образом страна потеряла человека, которого многие считают нашим самым блестящим министром обороны» (Fieve R.R., 1975).

«Люди следуют за гипоманиаком из-за его энергии и энтузиазма. Их привлекает его витальность. Он мыслит масштабно и обычно может побудить других оставить свои консервативные стремления. Джон Браун, американ­ский аболиционист, смог собрать много сторонников именно вследствие грандиозности своих идей. Генерал Джордж Паттон мог совершить блестя­щие военные подвиги, будучи импульсивным и маниакальным. Теодор Руз­вельт помог стране сменить медлительный, занятый собой изоляционизм на маниакальную политику агрессии и экспансии» (Fieve R.R., 1975).

Многие высокопоставленные лица имеют склонность к колебаниям настроения, потому что именно их маниакальная энергия доставляет им пер­венство.

Эрнест Хемингуэй (1899-1961)

В свои ранние парижские годы Э.Хемингуэй был чрезвычайно жизне­радостен, верил в себя, в свои силы, любил охоту на крупных зверей, рыбную ловлю, бокс, бой быков, флирт, литературную работу. И вместе с тем уже тогда он периодически впадал в состояние апатии, уныния, бессилия, депрес­сии. Эти приступы имели место и во время Второй мировой войны, и после нее, постепенно удлиняясь.

Э.Хемингуэй в 1925 г. напряженно работал над романом «Прощай оружие», а в 1926 г. впал в полуторагодичную депрессию. Считая себя в пе­риоды маниакальности бессмертным, он получал бесчисленные травмы в ав­томобильных катастрофах и драках. Вместе с тем, в такие периоды он мог писать по 12 часов в сутки, затем пойти ловить рыбу или охотиться, потом снова садился писать.

Впервые Хемингуэй был госпитализирован в 1960 г., позднее про­шел три курса электрошокового лечения в знаменитой клинике Майо, потом у него развилась мания преследования. В стадии депрессии, считая, что его тело распадается, а налоговая инспекция намерена его разорить, он застрелился.

Л.Н.Толстой свои приступы депрессии называл «арзамасской тос­кой», У.Черчилль – «черным псом», а Э.Хемингуэй – «черным ослом» В наследственном характере депрессий Э.Хемингуэя нет сомнений: его отец покончил с собой.

* * *

Разумеется, невозможно пересмотреть патографии бесчисленных (несколько сотен) высокоодаренных, гениальных и исключительно про­дуктивных людей для выяснения вопроса о том, был ли у них гипоманиакально-депрессивный психоз.

Невозможно, например, поставить точный диагноз периодическому психозу, которым страдал Лукреций Кар, покончивший собой в 44 г.

Нелегко установить, страдал ли О.Бальзак маниакально-депрессивным психозом или циклоидностью, как можно предполагать по некоторым источникам.

Нельзя дать психиатрическую характеристику депрессиям и быст­рым сменам настроения, которыми отличался Гаэтано Доницетти, или объяснить переход Россини от фантастической продуктивности к сорока­летней бездеятельности.

Неясно, были ли у Джека Лондона приступы истинной депрессии, и покончил ли он с собой во время такого приступа, или это произошло из-за смертельной болезни. Его мать самое меньшее, была психопаткой, хотя очень образованной и талантливой, однако у нее не исключен пе­риодический психоз.

Наши краткие очерки преследуют очень ограниченную цель – по­казать, что необычайно высокая частота гипоманиакальной депрессии у признанных мировых гениев человеческой истории и культуры «подпирается» частотой этого же стимулятора умственной активности у людей, которые стоят на грани между гениями и чрезвычайно одаренны­ми.

У целого ряда великих деятелей имеются указания на четкие пси­хопатологии, однако этих указаний недостаточно для того, чтобы без спе­циальных биографически-патографических исследований можно было бы причислить их к категории гипоманиакально-депрессивных и объяснить огромную продуктивность гипоманиакальной стимуляцией. Так, и Авгу­стин, и Декарт в двадцатитрехлетнем возрасте перенесли очень сильные депрессивные кризисы. Декарт пожизненно страдал преувеличенными страхами, а свои «Принципы философии» он решился опубликовать толь­ко к 50-летнему возрасту, притом лишь в очень осторожной форме.

Д.Юм в 18 лет заболел очень тяжелой, много лет продолжавшейся депрессией, а затем всю жизнь проявлял большую боязливость и чрезвы­чайную осторожность, тщательно устраняя из своих книг все, что могло бы навлечь на него неприятности. В частности, он решился на публика­цию своих «Диалогов о естественной религии» только перед самой смер­тью, хотя по собственному его мнению, «трудно представить себе что-то написанное более осторожно и хитроумно».

Локк до 54 лет воздерживался от публикации своих текстов.

Примеры подобного рода почти бесчисленны, но очень трудно правильно решить, имела ли место подлинная депрессивная нерешитель­ность, боязливость, страх или разумная осторожность, в значительной ме­ре обусловленная условиями существования и господствующим мировоз­зрением. Или человек настолько полностью, настолько всепоглощающе предан своему творчеству и только ему, что это приводит к полной неспособности отвлечься на реализацию. Примером такого гения предстает пе­ред нами Шуберт.

За один только 1815 год Шуберт сочинил около 170 песен, много пьес, мессы, сонаты для фортепиано. «Шуберт творил, как все великие умы, для того, чтобы высказаться, без всякой надежды найти издателя для своих сочинений. Когда он умер, была издана только пятая часть его пе­сен. «Меня должно было бы содержать государство, я явился на свет не для чего другого, кроме как для творчества», – говорил он о себе» (Фене О., 1911).

Многие философы древности и последующих времен неизменно отступали, когда наступала пора активных действий. Не менее двух вели­ких философов Древней Эллады отказались от предложенных им царских тронов. Джордано Бруно, человек железной воли, пошедший на костер, задолго до этого переживал такие периоды депрессии, что мечтал о смер­ти. Спиноза оставался анонимом. Сильнейшие затормаживающие процес­сы были характерны для Лейбница, Руссо, Канта. Великие мыслители этого рода предоставляли действовать открыто своим последователям. Од­нако обстоятельства места и времени не позволяют нам наверняка решать, имела ли здесь место именно депрессивная пассивность, сменяемая гипо­маниакальной творческой активностью, или был определенный склад характера, и выбор образа действия соответствовал этому характеру, абсо­лютно независимо от оппозиции «мания – депрессия». Или было четкое осознание проблем лишь в абстрактном, мысленном плане при недоста­точной способности решить их на практике.

Весьма возможно, что многие великие умы, как например, Томас Мор, прекрасно видя идеал, понимали вместе с тем нереальность вопло­щения его в существующих условиях и невозможность даже слабых попы­ток уменьшения существующего зла. Видеть в философах беглецов от жизни, как это делает, например, А.Херцберг (Herzberg A., 1926), не следу­ет. Немало философов сознательно и прямо во имя своих идей шли на верную смерть. Достаточно напомнить о Сократе, о Томасе Море. Другие, при всех предосторожностях, прожили всю жизнь под угрозой костра и топора. Третьи, не без риска, прокладывали дорогу новым великим пере­воротам (Ф.Бэкон). Во всяком случае, догадки о гипоманиакально-депрессивном характере творчества великих философов можно высказы­вать лишь в строго индивидуальном порядке, после тщательного изучения их патографии и социально-политических условий, в которых проходило их творчество.

Может быть следует отметить особое место философии среди всех других областей человеческой деятельности прежде всего потому, что она может иметь большое охранительное значение для уходящей в нее творче­ской личности. Адресуясь обычно к очень узкому кругу лиц, она относи­тельно менее опасна для мыслителей и, главное, освобождает личность от необходимости каких-либо контактов с окружающими людьми, удовле­творяя в то же время потребность в творчестве, в самореализации. Вместе с тем, вместо грубой, зачастую бессмысленной, унижающей и оскорб­ляющей, непобедимой действительности, философия создает собственную среду для абстрактной деятельности. Неудивительно, что тысячелетиями величайшие гении человечества уходили в философию или поэзию, вме­сто того, чтобы предаваться занятиям медициной, механикой, экспери­ментальной физикой, техникой, – областями, в которых реализация ин­теллектуальных достижений в огромной мере зависит от окружающих, от их иногда доброй, а гораздо чаще злой воли.

В заключение следует признать, что наш обзор гипоманиакально-депрессивных гениев и высокоодаренных личностей, на первый взгляд, лишен той статистической убедительности, какой обладает, например, со­поставление частоты подагры среди гениев и среди нормального среднего населения. Нет четкой грани между клинической и гипоманиакальной депрессией и циклотимией как широко распространенным конституцио-нальным вариантом нормы, и нам приходится прибегать к посемейному анализу для установления патологии, а это вызывает законное возраже­ние: жизнь гениев и их родичей известна нам гораздо лучше, чем жизнь «обычного» человека и его семьи. Наконец, в ряде случаев, особенно ко­гда речь идет о давно живших людях, не может быть уверенности в том, что они страдали именно маниакально-депрессивным психозом, а не ши­зофренией (Торкватто Тассо, Свифт и некоторые другие). Однако несо­мненно, что для нас наиболее существенным является само наличие пе­риодов бешеной, неудержимой, сверхчеловеческой творческой активно­сти, сменяемых длительными, многолетними периодами инактивности с тяжелыми депрессиями. Что же до статистической убедительности, то, помимо исследования А.Юда, установившего среди великих ученых деся­тикратное повышение частоты МДП против популяции, мы далее приве­дем данные о том, насколько чаще встречается комбинация МДП с подаг­рой среди гениев по сравнению с обычным населением.

Наш перечень гипоманиакально-депрессивных гениев, конечно, далеко не полон. Он несомненно будет пополняться. В частности, мы не упоминали о А.С.Пушкине, П.Я.Чаадаеве и Л.Н.Толстом, поскольку дан­ные о них удобнее рассмотреть в связи с замечательной родословной Тол­стых-Пушкиных. О многих великих мы не упомянули также потому, что их место – в следующей главе, в которой приведены очерки о гениях, об­ладающих обоими факторами: гиперурикемией и гипоманиакальной де­прессией.

4. Гиперурикемически-циклотимические гении

Приведя патографии трех десятков гениев или замечательно талантли­вых людей, творивших в периоды гипоманиакального подъема, мы все же оказались не в состоянии дать достоверную статистику, убедительно характе­ризующую то, какую долю гении этого типа составляют среди гениев в целом или, иными словами, указать, насколько гипоманиакальная депрессия повы­шает шансы стать гением. По-видимому, такая особенность лежит в основе деятельности у 2–3% гениев, если исходить из данных А.Юда (Juda A., 1949). Роль гипоманиакальной стимуляции очень ярко проявляется при ее наложе­нии на подагрическую. Мы покажем это кратким разбором патографии деся­ти гениев с таким двойным аппаратом: это Мартин Лютер, Карл Линней, Витторио Альфиери, У.Питт Старший, Р.Клайв, Гете, Шопенгауэр, Пушкин, Диккенс, Дизель. Мы упомянем и о Чарлзе Дарвине, у которого депрессию и гипоманиакальность можно только подозревать.

Мартин Лютер (1483-1546)

В.Ланге-Эйхбаум и В.Курт (Lange-Eichbaum W., Kurth W., 1967) харак­теризуют Лютера как циклоидного, бионегативного с безмерной аффективностью в направлении циклофрении и с многими признаками гипоманиакальности. Как мы уже говорили, у Лютера отмечены также почечные камни и подагра. В книге П.Рестера (Pester P.J., 1937) сказано, что время первого про­явления почечно-каменной болезни неизвестно, но кроме нее Лютер страдал и подагрой; приступы почечно-каменной болезни имели место в 1518, 1521, 1525 гг., тяжелейший приступ произошел в 1537 г. Таким образом, двойной механизм активации умственной энергии, по-видимому, несомненен.

В своем трехтомном труде о Лютере Г.Грисар (Grisar H., 1910) отмеча­ет, что у Лютера были сильные колебания настроения с тяжелой депрессией в 1530 году, после предшествовавшего ей подъема настроения. Приступы ипохондрии отмечались у него очень часто в рамках легкой формы цирку­лярного психоза.

Э.Кречмер (Kretschmer E., 1956) пишет в своей книге «Строение тела и характер»: «Лютер страдал тяжелыми и в некоторой мере эндогенными эмо­циональными нарушениями и какими-то приступами меланхолии определен­но патологической природы, с сопровождающими их тяжелыми телесными симптомами». Человек с выраженными циклотимически-гипоманиакальными особенностями, Лютер проявлял «тенденцию к врожденным эмоциональным нарушениям. Величие людей, подобных Лютеру, заключается в их пылкой взрывчатой природе, которая подлинно маниакальным образом сразу воспла­меняет, разрушает, рвется вперед и сметает все на своем пути, оставляя по­строение нового другим». Т.Грэхем (Graham Т.Е.,1968) приводит и другие мнения, акцентирующие факт периодических тяжелых депрессий Лютера, причем списывать это за счет маниакальной депрессии, как считает автор, нельзя, потому что Лютер и в эти периоды проявлял необычайную творче­скую работоспособность.

Мы полагаем, что эта способность к творческой работе даже в состоя­нии глубокой депрессии является одной из характерных особенностей имен­но подагрических циклотимиков.

Карл Линней (1707-1778)

Казалось бы, этот богатый, счастливый, всемирно прославленный ученый, сделавший ботанику самой модной наукой и любимым времяпре­провождением во всех цивилизованных странах в свою эпоху, влюбленный в свое дело и беспредельно увлеченный им, вне своих подагрических присту­пов должен был бы чувствовать постоянно некоторую эйфорию. В действи­тельности же он страдал периодическими приступами меланхолии. Тем, оче­видно, интенсивнее должна была быть его работа в периоды освобождения от меланхолии.

Э.Кречмер (1958) пишет о Линнее: «Его жизнь, внешне озаренная счастьем, богатством, успехом, часто проходит в тени меланхолии, целиком исходящей изнутри. Волны его настроения бурны – быстрая потеря мужест­ва, быстрый подъем. Вскоре после сорока лет наступает клинически пони­маемый внутренний кризис с усталостью, мрачными настроениями и тяжки­ми . мыслями, после которого его темперамент длительно меняется. Часто преобладают депрессивные и параноидные настроения, а в промежутках – импульсивные подъемы с поэтическими настроениями, любезнейшей общи­тельностью, одухотворенной превосходным реализмом и знанием людей».

О подагре Линнея упоминает и Тальботт (Talbott J.H., 1964).

Едва ли целесообразно перечислять огромные заслуги и труды Карла Линнея, начальной буквой фамилии которого до сих пор заканчиваются на­звания многих тысяч видов растений. Он был не только описателем-каталогизатором огромного трудолюбия и продуктивности, но и крупнейшим зорким теоретиком биологии, так как иначе его принципы классификации быстро утратили бы всякое значение. Если Галилей, Коперник, Кеплер «навели порядок» во Вселенной и в механике, то Линней навел порядок в органическом мире. Не обошлось и здесь без социальной преемственности. Отец Карла Линнея, пастор, постоянно выращивал в своем саду самые раз­нообразные редкие растения.

Роберт Клайв (1725-1774)

Роберт Клайв с детства был отчаянным драчуном и храбрецом. Он стал вождем компании хулиганов, и его пришлось переводить из одной шко­лы в другую из-за безделия и упрямства. А затем, когда ему шел восемнадца­тый год, этого никчемника родные с радостью отправили в Индию, на служ­бу в Ост-Индскую компанию, располагавшую территорией в несколько квад­ратных миль, войско которой состояло большей частью из туземцев, воору­женных либо мечами и щитами, либо луками и стрелами.

До Мадраса Клайв добирался более года, истратив в пути все карман­ные деньги. В Индии он быстро завел долги, тосковал по родине, но к сча­стью, имел возможность читать книги из губернаторской библиотеки. По от­ношению к сослуживцам он вел себя так вызывающе, что его хотели выгнать с работы, как ни ценился там каждый «белый человек». Дважды Клайв пы­тался покончить с собой, но оба раза пистолет, приставленный к голове, да­вал осечку. Удостоверившись, что пистолет был действительно заряжен, Клайв решил, что все же к чему-то предназначен (Macauley Т.В., 1961).

Вскоре ему представилась возможность проявить свой военный, ди­пломатический и административный гений.

Поскольку с деятельностью Клайва можно легко ознакомиться по раз­личным источникам, мы ограничимся кратчайшими справками.

Клайв оказался в Мадрасе незадолго до того, как французы, руково­димые талантливейшими и энергичными людьми (де ла Бурдонне и Дюпре, а впоследствии Лалли-Толлендалем), стали фактическими хозяевами в Южной Индии и даже временно отняли у англичан Мадрас. Клайв стал во главе не­большого отряда, захватил и отстоял Аркот, одержал ряд других побед над французами и их индийскими союзниками, установив в этой части Индии господство Англии.

Посланный в Калькутту, он с небольшим отрядом в 2400 человек раз­бил при Пласси 650-тысячную армию бенгальского правителя и поставил на его место свою марионетку, не забыв при этом набить свои карманы пример­но полумиллионом фунтов стерлингов. Как он позднее объяснял, Индия пре­доставляет такие соблазны, перед которыми не устоит никакая плоть. Клайв и стоящая за его спиной Ост-Индская компания быстро стали хозяевами Бенгалии, Ориссы, Ауда с их 50-миллионным населением. Но когда всю эту территорию начали после отъезда Клайва грабить служащие кампании, воз­ник страшный голод, и Клайву снова пришлось приехать в качестве губерна­тора и главнокомандующего. Он провел ряд реформ, прекратил грабеж, но в отместку против него возбудили в Лондоне тягчайший судебный процесс. Этот процесс кончился в парламенте тем, что Клайва морально осудили за злоупотребления, признав в то же время его огромные заслуги. Действитель­но, основоположником английского владычества в Индии является именно Клайв (до него Англия располагала там только несколькими арендованными укрепленными факториями) и выбранный им себе в преемники Уоррен Гас­тингс.

Его юношеские попытки покончить с собой не были бы окончательно убедительным доказательствам гипоманиакальной депрессии, если бы не приступы меланхолии в Англии, уже после окончательно благополучного за­вершения судебного процесса. Эти приступы закончились его самоубийством, хотя он был очень нужен своей стране и с его советами очень считались. Его деятельность как одного из двух главных создателей англо-индийской импе­рии уже освещена выше. Нам, конечно, не столь важен его мрачный облик поработителя, сколько его неукротимая энергия и блестящие дарования.

Маколей (Macaulay T.B., 1961): «С ранней молодости он был подвер­жен приступам этой странной меланхолии, которая радуется, найдя гроб. До конца, однако, его гений блистал временами сквозь мрачность. Говорят, что иногда, после многочасового молчаливого безразличного сидения он подни­мался для обсуждения какого-либо важного вопроса, проявлял в полной мо­щи все таланты воина и государственного деятеля, а затем вновь погружался в свое меланхолическое одиночество. Министерство хотело привлечь его к решению конфликта с американскими колониями, но было слишком поздно. 22 ноября 1774 г. он покончил с собой, дожив только до 49 лет». Оценивая его, Маколей подчеркивает, что Клайв оказался выдающимся командиром в 25 лет. «Действительно, Александр, Конде и Карл XII выиграли крупные сражения еще более молодыми, но эти правители были окружены опытными, умелыми ветеранами, советам которых можно приписать победы при Гранике, Рокруа и Нарве. Клайв, неопытный юноша, был все же опытнее своих подчиненных. Ему надо было самому создать и себя, и своих офицеров, и свою армию».

Необходимо отметить, что Роберт Клайв страдал не только маниа­кально-депрессивным психозом, который в гипоманиакальные периоды по­зволял ему развивать сверхчеловеческую энергию и необычайный ум, но и подагрой, причем уже со средних лет, о чем упоминается в монографии Бенсе-Джонса (Bence-Jones М., 1974).

Еще один отзыв Маколея: «Наш остров, столь богатый героями и го­сударственными деятелями, едва ли когда-либо производил на свет человека, более подлинно великого как на войне, так и в совете».

Витторио Альфиери (1749-1803)

Богатый граф Витторио Альфиери с юношеских лет до двадцатичеты­рехлетнего возраста совершал на первый взгляд бездумное великосветское путешествие по всем странам тогдашней цивилизованной Европы. Он доехал до России включительно. А затем стал одним из самых крупных писателей Италии.

Существенно, что ради свободы творчества он пожертвовал своими крупными имениями в Пьемонте и стал провозвестником объединения Ита­лии. Собрание сочинений Альфиери насчитывает 20 томов, что говорит о его неутомимом трудолюбии.

Первый приступ подагры Альфиери перенес в 35 лет, и затем болезнь часто рецидивировала.

Существенно, что Витторио Альфиери, знатный и все еще богатый, одареннейший, признанный крупнейшим драматургом своей страны, счаст­ливо женатый, красавец даже в пятидесятилетнем возрасте, страдал тяжелыми депрессиями, причем обычно каждую весну, и по крайней мере дважды пы­тался покончить с собой.

Уильям Питт Старший (1708-1778)

Историю Уильяма Питта Старшего надо начинать с его деда по отцу, «бриллиантового» Томаса Питта, прозванного так потому, что он был вла­дельцем одного из самых крупных в мире алмазов, впоследствии проданного им регенту Франции.

Томас Питт происходил из подагрической семьи и сам страдал тяже­лой подагрой. Обладая довольно большим состоянием, он снарядил воору­женную эскадру из трех кораблей и начал крупную морскую торговлю в Бенгальском заливе, нарушая тем самым монополию Ост-Индской компании. Однако он знал, что Ост-Индская компания не пользовалась популярностью ни в лондонском Сити, ни в парламенте, и действительно, никакие судебные иски со стороны компании ему не помешали. Конфликт кончился тем, что Ост-Индской компании пришлось поделиться с ним барышами и назначить его губернатором Мадраса.

Питт купил замок в Англии, где и скончался в мрачном одиночестве, разочарованный в своих сыновьях, ничем особенно себя не проявивших.

Однако старший сын Томаса Питта женился на леди Г.Виллиерс из знаменитого рода Гренвилей, прославившегося в эпоху Елизаветы в битвах с Великой Армадой. По-видимому, и в роду Виллиерсов наследовалась циклоидность или маниакально-депрессивный психоз. Во всяком случае, pодишийся от этого брака Уильям Питт Старший, впоследствии первый граф Чатам, унаследовал от деда тяжелейшую подагру, которой страдал с 16 лет, в 40 лет стал из-за нее инвалидом, а от матери, по-видимому, унаследовал предрасположение к маниакально-депрессивному психозу.

Недовольный сыном, дед сумел передать свой огромный опыт внуку.

Уильям уже в школе проявил большие способности, и его преподаватель в письме отцу, нелестно отозвавшись о старшем брате, по поводу Уиляма написал: «Ваш младший сын со времени приезда сюда сделал большие успехи; в действительности же я никогда не сталкивался со столь даровитым молодым джентльменом, в то же время обладающим столь хорошими cпособностями; несомненно, он оправдает все Ваши надежды». Впоследствии Честерфилд написал: «Возвышением на самые значительные в королевстве посты и приходом к власти м-р Питт был обязан исключительно своим знаниям. Он был младшим сыном в очень незнатной семье и имел всего-навсего сто фунтов годового дохода». Скажем тут, что старший брат Уильямя Томас, унаследовавший большую часть состояния, все быстро растратил.

У. Питт был зачислен в армейский полк корнетом, но, вопреки традиции, по которой молодым офицерам полагалось напиваться или флиртовать по шестнадцать часов в день, он погрузился в изучение военных наук, не только по книгам, но и по рассказам участников боев. Однако вскоре он выступил против Уолпола и был уволен из армии. Семь месяцев он путешествовал по континенту, а когда в 1734 г. вернулся, через год получил место в парламенте «от гнилого местечка» Старый Сарум, с единственного, но важного плацдарма, доставленного ему семьей.

Питт Старший очень рано выделился поразительной работоспособностью, чрезвычайно глубоким изучением всех дел, с которыми ему приходилось сталкиваться, блестящим ораторским талантом, дальновидностью и проницательностью. Он быстро стал руководителем общественного мнения Англии и вождем партии вигов. Чатам чрезвычайно энергично и последовательно поддерживал промышленность, торговлю Англии и политику колониальных захватов. Ведя в Европе войну против Франции войсками субсидируемой им Пруссии, он отнимал у Франции одну колонию за другой, основное внимание уделяя Индии.

Б. Вильямс (Williams В., 1966): «Наивысшей славой великого парламентария является не завоевание империи, а объединение народа. Его понимали и любили англичане, шотландцы, ирландцы, американцы, – потому что он им симпатизировал и возбуждал в них все лучшее и для них, и для тех, им пришлось управлять».

Когда вспыхнула Семилетняя война и Франция, Австрия и Россия объединились против Англии, Ганновера и Пруссии, перевес коалиции на суше, да даже и на море, оказался огромным. Надо было защищать разбросанную, только слагавшуюся колониальную империю. Без могучего, вдохновляющего ума У. Питта Старшего нельзя было обойтись. Но с ним – лишь в качестве премьера. Каждый знал, что ему помогут в борьбе, что все будут награждены по заслугам, что трусость и глупость не пройдут безнаказанно. А Сити поняло, что каждая сиюминутная жертва обернется победой. «Ровно четыре года Питт держал судьбу Англии в своих руках. Другие завоеватели одерживали одерживали более блестящие победы, завладели более обширными террито­риями и живут в веках в большем сиянии славы. Но никто – ни Александр, ни Юлий Цезарь – не превратил национальную угнетенность в такой три­умф за столь короткое время, немногим когда-либо удались завоевания, столь длительно значимые для своей родины».

Биографов всегда можно заподозрить в пристрастии, в преувеличении, в склонности к панегирикам. Поэтому обратимся к фактам. На суше превос­ходящие силы французов угрожали Ганноверу, владению английских коро­лей, их колыбели. Огромные силы трех стран двинулись на хищную Прус­сию. За Атлантикой французы превосходящими силами угрожали 13 колони­ям и с севера, и с юга. В дальней Индии, опираясь на флот и армию, Лалли-Толлендаль готовился восстановить недавно утраченное господство Франции в Южной Индии. Вся морская торговля Англии оказалась в величайшей опасности

Но всюду пробудилась инициатива, решительность и самоотвержен­ность. В Канаде, сражаясь против превосходящих сил, генерал Вольф по­жертвовал своей жизнью, но взял штурмом Квебек. В Индии бывший писарь Ост-Индской кампании Роберт Клайв, «небом рожденный генерал», как его звал Питт, отвоевал Калькутту, отнял Чандернагор у французов, и укрепил английское могущество в Индии.

Везде и всюду английские эскадры стали гоняться за французскими. Один только пример: Хоук при Кибероне, ринувшись вслед за французской эскадрой через непомерные мели, захватил или уничтожил шесть линейных кораблей, а главное, окончательно отнял у французов инициативу. И когда подвели итоги морской войны, оказалось, что французский военный и торго­вый флот разгромлен.

Чатам в октябре 1761 г. в парламенте горячо протестовал против слишком, по его мнению, мягких условий предполагавшегося Парижского мира, указывая, что такой мир приведет к возрождению морской силы Фран­ции. Он и здесь оказался дальновиднее всех. Но парламент держал в руках правительство. Уходя в отставку, Питт согласился принять от правительства ежегодную пенсию в 3 тысячи фунтов стерлингов, и враги тут же обвинили его в продажности, а друзья – в глупости: если бы в Сити узнали, что он, его жена и дети остались без средств, ему бы сразу собрали по подписке полмил­лиона наличными

В 1776 г., приняв предложение сформировать коалиционный кабинет, он из-за приступа депрессии и подагры не смог участвовать в работе этого кабинета, хотя еще ранее, предвидя возможность самьк печальных последст­вий для Англии, пытался найти с Бенджамином Франклином, представите­лем американских колоний, какое-либо компромиссное решение по вопросу о налогах. Уже будучи очень немолодым человеком, Питт всеми силами пы­тался предотвратить отпадение тринадцати американских колоний. Биограф пишет:

«Еще молодой душой, но инвалид телом из-за подагры и беспрестан­ной работы, Питт в пятьдесят лет предпринял самый благородный и тяже­лейший труд своей жизни. До сих пор, воюя с привилегиями, он находил утешение в энтузиазме народа, стоящего за него; но в своей борьбе за обра­щение слепых людей к мудрому управлению континентом, им завоеванным, он был почти одинок и обречен на неудачи. Но он говорил не напрасно для будущих поколений, и никогда не был более великим, чем в одиночестве. Каждое мгновение, свободное от болезни, он посвящал этой борьбе. Сража­ясь за свободу, он тратил свои силы так же щедро, как завоевывая империю; никакая другая задача не пробуждала столь вдохновенного и высокого крас­норечия. Как Мильтон, он очаровывал достоинством и превосходством, по­ражая всех слушающих величием своей речи и личности».

В 1767 году у него начался очередной приступ меланхолии: «Графтон, готовый увидеть тяжело больного, обнаружил, что действительность много хуже. Нервы и настроение Питта были в ужасающем состоянии и вид этого великого ума, ослабленного и столь согнутого болезнью… крайне затруднил беседу. Чатам едва мог понять, в чем дело, или что-либо предложить. В тече­ние всей своей долгой болезни он иногда целыми днями просиживал в ма­ленькой комнате, положив руки на стол и склонив на них голову. Он не мог даже переносить присутствия жены в комнате и почти ни с кем не разговари­вал. Если что-либо требовалось, он стучал своей палкой. Великий оратор стал говорить так редко, что высылал слуг не словами, а жестом. Обед не заноси­ли в его комнату, а оставляли на полочке окошка двери. Длительные присту­пы психической депрессии, которой он часто подвергался, теперь перекрыва­лись приступами возбуждения, граничащими с сумасшествием. Несомненно, что в семье была доля безумия: дед проявлял это в своих неудержимых приступах дикой ярости. Брат Чатама и две его сестры – ненормальными стра­стями или насилием. Чатам, вероятно, уберегся от большинства таких по­ступков исключительным самообладанием и постоянным отказом от вина».

Но приступ депрессии заканчивался, и он начинал работать как одер­жимый: с января 1770 по февраль 1771 г. Чатам «с огромной энергией борол­ся в парламенте».

В 1773 г. он опять серьезно болен. Возвращение на два года всех сим­птомов его предыдущей страшной болезни напомнило ему о его слабости. Он снова не мог ни думать, ни говорить о каком-либо деле…

Еще несколько раз Питт Старший возвращался к работе. 7 апреля 1778 г. он приехал в парламент, произнес пламенную речь, a 11 мая умер.

Как писал Дж.Тревельяр (Trevelyar G.M., 1974), «подагра, с которой он боролся с героическим постоянством все время со своих итонских дней, на­конец преодолела сопротивление всей жизни. Целыми месяцами он лежал в мрачной меланхолии, отказываясь видеть своих смятенных коллег, свирепый и недоступный, как больной лев в своем логове. Его министерство, которое не имело никакого объединяющего начала помимо его руководства, рухнуло в развалинах, унося в бездну последние надежды страны и империи». Чатам был снят с политической сцены подагрой и меланхолией.

Требовалась слепота, чтобы довести американские колонии до отделе­ния от метрополии. Требовалось исключительное стечение обстоятельств, в том числе и инвалидность Уильяма Питта Старшего, чтобы разоренная французская монархия, сама стоящая у порога революции, объединилась с республиканскими Штатами, чтобы 13 американских штатов были потеряны для Англии».

Иоганн Вольфганг Гете (1749-1832)

Э.Кречмер (1958) пишет: «Этот маниакально-депрессивный или цир­кулярный задаток проявляется во всех степенях, от легчайшего, лишь еле за­метного периодического волнообразного колебания настроения у здоровых людей до тяжелой меланхолии и возбуждения. Он проявляется и у гениаль­ных людей, более того, он иногда образует все вновь вспыхивающий через поколения родовой психоз одаренных художественных семей. Это нам легче понять, если учесть, как близок маниакальный симптомокомплекс с его бьющей через край жизнерадостностью, с его мчащейся полнотой мысли и радостью творчества к периодам гениальной продуктивности некоторых ху­дожников и ученых, и как близка, с другой стороны, меланхолическая фаза циркуляционных состояний к духовной опустошенности и бесплодию, чувст­ву робости и отчаяния, которые овладевают столь многими гениями в про­межутках между их периодами творчества.

Эти циклические волны, эту периодичность с точностью и естествен­нонаучной объективностью наблюдал у себя Гете в отношении духовных и общевитальных состояний. Он старательно описал легкие циклоидные вол­ны, а также подчеркнуто обозначил серьезные, уходящие в патологию коле­бания.

Гете описал и свои крупные, длительные циклы, как болезнь, которая всеми симптомами пронизывает его сущность, со стремлением к самоубийст­ву и трудностью в эти периоды уйти от влечения к смерти».

Далее следует описание семилетних циклов подъема творчества и пе­ремежающихся состояний уныния и депрессии Гете. Некоторые исследовате­ли пытаются объяснить, например, период творческого расцвета 1814–1815 гг. появлением красавицы и влюбленностью. Но Кречмер считает это объяс­нение нелепым: «Красивых молодых девушек и женщин вблизи себя Гете имел постоянно, но он влюблялся лишь тогда, когда приходило его время, причем влюбленность носила скорее «групповой», общий, почти безличный характер».

Корнелия Гете, очень похожая на брата, была совершенно патологич­ной душевнобольной, без веры, надежды, любви, в постоянной меланхолии, и умерла в возрасте 27 лет.

П.Мёбиус (Mobius P.J., 1904) упоминает об особенно сильных подагри­ческих приступах у Гете в 1812 г. В.Эбштейн (Ebstein W., 1904) приводит убе­дительные доказательства подагры великого поэта. Мебиус сообщает также о «подагрически-нервозном» страдании внука Гете – Вольфганга Макса.

Как упоминается в главе «Циклотимия» международного трехтомника по психопатологии (Marie A., 1911), «литературный титан Гете был циклотимиком. В его личном дневнике мы часто находим записи такого рода: «Зима проходит, и я не делаю ничего, я ничего не могу, мой ум не способен к уси­лию. Я это состояние переношу терпеливо, я уже много раз проходил через сходные периоды, я привык страдать и примиряться. Я не могу работать, я не могу читать, я не могу даже думать, если не считать кратких моментов ясно­сти» (1803 г.). И в письме Мюллеру 23 ноября того же года: «Какое состоя­ние! Какие муки! Утро или вечер больше для меня не существуют, никакой деятельности, никакой ясной мысли».

В письме Шиллеру (27 апреля 1810 г.):

«Мне совершенно необходимо освободиться от некоторых ипохондрических состояний. Подумайте только, что с некоторого времени меня ничто не раду­ет, кроме писания стихов, которые потом невозможно читать. Это несомнен­но патологическое состояние».

За этими периодами депрессии следовали периоды экзальтации, кото­рые Мебиус – патограф Гете, правильно оценивает как гипоманиакальные. Эти циклотимические колебания настроения не ускользнули и от самого Ге­те. Он говорит таким образом об этом, что не остается никаких сомнений в «его природе, которая колеблется между крайностями бурного веселья и бо­лезненной меланхолии», и приписывает это состояние некоторым ипохонд­рическим чертам, свойственным ему с рождения. Кроме того, он почти готов поставить тот же диагноз, что и мы – он говорит о цикле дней хороших и плохих, которые сменяются в его душе. «Способность изобретать, делать что-то, сам метод работы, так же как настроение, радость, грусть, энергия, сла­бость, инициатива, прострация – все сменяется регулярно циркулярным об­разом».

Артур Шопенгауэр (1788-1860)

У Артура Шопенгауэра были почти идеальные условия детского развития. Он жил в высокоинтеллектуальной семье. Его отец, крупный коммерсант, часто брал сына с собой в путешествия, считая это одним из лучших средств для развития интеллекта. Прожив несколько лет ребенком в Париже, Шопенгауэр усвоил французский язык как родной. Он успел побывать в Англии, Италии, Швейцарии, Австрии, Саксонии. Единственным тяжелым внешним фактором было то, что отец хотел подготовить его к коммерческой деятельности, тогда как сам Артур стремился к писательской.

Но подготовка к коммерческой деятельности продолжалась недолго. Ему было всего 17 лет, когда отец утонул (сын не сомневался в том, что это было самоубийством). Отец оставил Артуру значительное наследство, и юно­ша смог получить очень интенсивное, широкое, серьезное высшее образование. Но наряду с большим состоянием, он унаследовал от отца периодиче­ский «эндогенный пессимизм».

Шопенгауэр относится к мыслителям, у которых действовал двойной аппарат стимуляции умственной активности – подагрический и гипоманиакально-депрессивный. Относительно его подагры мы располагаем упомина­нием Р.Зайтчик (Saitschick R., 1900) о том, что приступ ее он пережил в 1823-1824 гг., то есть в возрасте 35–36 лет, о том же сообщает Эбштейн (Ebstein W., 1904).

Еще в возрасте 25 лет Артур вошел в Веймаре в круг постоянных со­беседников Гете и был, хоть и осторожно, но оценен им. Весной 1819 г. он переселился в Дрезден, и на протяжении четырех с половиной лет всецело предавался самой интенсивной, возбужденной творческой деятельности, излагая свои основоположные философские идеи. Мебиус цитирует Шопенгау­эра: «деятельность высших духовных сил заполняет сознание. В эти времена подлинно приходит сильнейшая, деятельная жизнь В эти часы часто пережи­вается больше, чем за годы тупости. Уже в 1814 г., когда мне шел 27-й год, были установлены все положения моей системы, даже производные».

Чтобы полностью закончить свой труд к началу 1818 г., Шопенгауэр очевидно работал упоенно и фантастически напряженно. Концентрированость и упорность его труда отражены в самом названии книги «Мир как воля и представление». Об этой книге он писал Гете, как об итоговой для всей его жизни, писал, что «он не думает, что когда-либо создаст что-либо лучшее или более содержательное». Однако осторожный Гете не стал брать книгу под свое покровительство. Её выпустил Брокгауз в канун 1819 года, и она прошла незамеченной. Не подозревая этого, Шопенгауэр уезжает в Италию, где на него нападают непреодолимые даже его волей страх, отчаяние и идеи пресле­дования.

Вернувшись в Германию, и, считая себя уже знаменитым, он оказался безвестным. Периодически он испытывал такие приступы меланхолии, что неделями ни с кем не разговаривал. Эти приступы сопровождались рядом, по-видимому, мнимых соматических симптомов, как это часто бывает в фазах депрессии. Например, из письма его матери видно, что Шопенгауэр в конце 1831 г. провел два месяца в своей комнате, никого не видя, ни с кем не раз­говаривая. В том же году у него был приступ страха.

Мебиус пишет о Шопенгауэре: «Состояние страха и длительные, пе­риодически возобновлявшиеся сильные депрессии были самыми броскими явлениями в душевном состоянии великого пессимиста». По Мебиусу, у Шо­пенгауэра особенно сильные приступы депрессии были в 1805, 1813, 1823, 1831-32 гг.

Его страхи носили патологический характер. Если ночью подымался шум, он вставал с постели, хватал шпагу и пистолеты, постоянно заряжен­ные. Все деньги и документы прятал под фиктивными надписями, а с 1836 г., опасаясь пожара, стал жить в подвалах.

Поинтересовавшись только в 1828 г., как идет продажа его книги, Шопенгауэр узнал, что почти весь тираж из-за отсутствия спроса сдан в ма­кулатуру.

Но это скорее подтолкнуло его на новые труды, чем опечалило: он издал книгу об основных проблемах этики, а через четверть века обратился снова к Брокгаузу (называвшего его «цепным псом») с просьбой издать его двухтомник. Издательство пожелало, чтобы Шопенгауэр сначала покрыл стоимость издания, и лишь в 1844 г. издало двухтомник. В 1846 г. Брокгауз пожаловался Шопенгауэру, что и это издание оказалось для него убыточным.

В 1851 году вышел новый двухтомник и с ним, наконец, пришла из­вестность.

С 1842 по 1856 г. он все время пишет о своем хорошем здоровье, только в ноябре 1852 г. у него был «ревматизм» ноги.

Мебиус отмечает: «Мрачность, страх, ипохондрические склонности прежних лет исчезли, кажется даже, что маятник качнулся в другую сторону, потому что акцентирование собственного здоровья носит несколько форси­рованный характер, и все письма Фрауенштедту имеют слегка маниакальный тон». Не исключено, что это – естественный подъем настроения философа, которого 40 лет игнорировали и, наконец, признали. Вероятнее, однако, что это повторение того гипоманиакального подъема, с которым он писал свою основную книгу, и вопреки ее судьбе – вторую.

Психические особенности отца, его деловитость, чрезвычайная энер­гия в сочетании с приступами депрессии, закончившимися самоубийством, почти не оставляют сомнений в наследственном характере гипоманиакально-депрессивного заболевания Шопенгауэра. Впрочем, он писал о себе: «Нетерпение, с которым я переношу физическую или моральную боль – это тоже черта, унаследованная от отца».

Бабушка Шопенгауэра по отцу, как и брат отца, были психически больными. Таким образом, Артур Шопенгауэр имеет за собой еще два поко­ления психопатов. Семья его была несомненно одаренной. Его мать, Иоган­на, писала романы, издававшиеся большими тиражами, она слыла «знаменитой писательницей»; эти романы хвалил Гете, хотя впоследствии они утратили какое-либо значение. Ее дочь Анна, сестра Артура, тоже была талантливой писательницей, автором романа «Анна» и очень интересных пи­сем. Впрочем, она отличалась очень странным поведением, хотя циклоидность, видимо, отсутствовала.

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837)

При оценке психических состояний, да еще по литературным источ­никам прошлого века, можно легко зайти в тупик, произвольно подгоняя факты под свою схему.

Чтобы избежать этого, мы здесь дадим конспект статьи сотрудницы В.А.Гиляровского, Е.Н.Каменевой (1924), которая проанализировала сведе­ния об А.С.Пушкине, частично сообщенные ей некоторыми его потомками. Е.Н.Каменева опровергла попытки изобразить Пушкина как «идеал душев­ного здоровья» и «тип идеально уравновешенной гармонической личности». Если убрать «хрестоматийный глянец», то в действительности А.С.Пушкин, и по собственным признаниям, и по свидетельствам Анненкова, Бартенева, Липранди и многих других, отличался повышенной, аффективной возбуди­мостью, которая вела к резким выходкам, ссорам, дуэлям. Он был также очень сексуален («донжуанский список» – 113 женщин), был навязчиво ревнив, и быстро переходил от взрывчатого веселья к томительной тоске. Но гораздо существеннее этих признаков впечатлительности и живости то, что состояния угнетенности и депрессии у него имели длительный и периодический характер.

Так, в 1821 г. после приезда Пушкина на юг, по Г.Гершензону: «В нем произошла какая-то глубокая перемена, которую он сам не в силах себе уяснить. На протяжении многих месяцев после приезда на юг его стихи и письма говорят об одном: о полной апатии, об омертвелости духа, о недоступности каким бы то ни было впечатлениям». Притом, было потеряно и поэтическое вдохновение.

Позднее он говорит: «С радостью умру; Боже, какая тоска!». А в стихотворении «Дар напрасный, дар случайный» имеется строфа:

Цели нет передо мною.

Пусто сердце, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучной жизни шум.

Из писем и разговоров с сестрой известны его высказывания: «Тоска, одно и то же, писать не хочется, рук не приложишь ни к чему. Если бы ты знала, как часто я бываю подвержен так называемой хандре. В эти минуты зол на целый свет, и никакая поэзия не шевелится в моем сердце». В 1836 году он часто жаловался сестре на «свои мрачные предчувствия, недовольство жизнью, одолевающую его тоску, которая не могла поддаваться ни ласкам сестры, ни вниманию окружающих».

Вместе с тем, ему были свойственны периоды необычайно легкого, стремительного творчества, совсем не связанные с внешними обстоятель­ствами. Например, «Болдинская осень», когда он в состоянии возбужде­ния, «играючи», творил непостижимо много.

Е.Н.Каменева отмечает, что это внутреннее возбуждение «близко подходит к легкому маниакальному состоянию», и в особенностях его психики «можно отметить много других черт, являющихся достоянием гипоманиакальных циклоидов». Этот вывод подкрепляется необычайной подвижностью его психических процессов, стремительными переходами от одной темы к другой, его синтонностью, и тем, что интересы его «почти целиком принадлежат живой реальной жизни». У него отсутствует догматизм, теории, углубление, он конкретен, всем увлекается пылко. Все эти особенности «заставляют отнести его к гипоманиакальным личностям циклоидного склада».

Переходя к генеалогии Пушкина, Е.Н.Каменева рассматривает 43 члена его родословной, о которых известно что-нибудь более определен­ное, чем только факт их существования».

Проблема генетики пушкинской одаренности будет рассмотрена в разделе, посвященном особо одаренным родам. Здесь отметим только, что об убийстве прадедом поэта Александром Петровичем Пушкиным своей жены сообщает С.Б.Веселовский (1969); братья Марии Александровны Пушкиной, по мужу Ганнибал, бабушки поэта по материнской линии – Сергей Пушкин (капитан) и Михаил Пушкин (коллежский советник) были приговорены к смертной казни за попытку подделки ассигнаций. Смертная казнь, после ли­шения всех прав на эшафоте, была заменена одному – пожизненной ссыл­кой в далекие края, другому – пожизненной тюрьмой (Блинов И.,1889). В этом чисто уголовном деле поражают обстоятельства, свидетельствующие о безмерном легкомыслии и аффективности обоих виновников.

Быстрые смены спадов и подъемов настроения у Пушкина были достаточно хорошо известны.

У Майкова в связи с этим собраны любопытные высказывания близ­ких и родственников поэта. Брат, Лев Сергеевич, писал: «Должен заметить, что редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и не­сносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его, но он стано­вился блестяще красноречивым, когда дело шло о чем-нибудь близком его душе. Тогда он становился поэтом и гораздо более вдохновенным, чем во всех своих сочинениях». Это подтверждает и А.П.Керн: «Он был очень неро­вен в обращении: то шумно весел, то дерзок, то нескончаемо любезен, то то­мительно скучен. Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротой и увлекательностью его речи». В этом еще нет никакой «патологии», существеннее иное.

После окончания лицея у Пушкина был период резкой возбужденно­сти, во время которого бешеный вихрь развлечений сочетался с активной, напряженной поэтической деятельностью (1818 г.). В 1819 году – длитель­ный приступ меланхолии, когда он писал друзьям о своей апатии, потере творческих способностей. Но затем последовал период нового возбуждения, с творческим подъемом, притом сочетавшимся с общей гиперактивностью, пограничной с психопатией. Эта гиперактивность вызвала ряд столкновений и, как следствие – административную ссылку в Екатеринослав. Затем последовал полугодовой приступ инертности с глубоким упадком сил и снижением творческих способностей (май-август 1820 г.).

Кишиневский период Пушкина – период поразительного, дейст­вительно гипоманиакального возбуждения, бесконечных скандалов. Та­ков же и одесский период, закончившийся высылкой его из Одессы в Михайловское.

Помимо «полицейского периода», когда ему надо было «пере­беситься», и о нем писали, что он чуть ли не каждый день дерется на дуэли, всерьез он напрашивается на дуэль с одним майором, который сделал ему справедливое замечание в театре.

В 1825 г. приступ глубокой депрессии.

В 1826 г. он вызвал на дуэль графа Федора Толстого «Американца».

Новый приступ депрессии в 1827 г. Все это перемежалось с периодами совершенно небывалой, невиданной чуть ли не во всей истории человечества творческой активностью и продуктивностью.

Вскоре после прибытия в Кишинев Пушкин после хорошей порции пунша вызвал на дуэль сразу двух полковников – Федора Орлова и Алексея Алексеева.

В 1828 г. он вызвал на дуэль графа Сологуба. И это – лишь частичная выборка из его дуэлянтского списка, не менее убедительного, чем список донжуанский.

Если обратиться к свидетельствам современников, то окажется, что в иные периоды его друзья писали о том, что Пушкин создавал многие свои замечательные стихи тогда, когда в периоды необычайного возбуждения, «культа Вакха и Венеры», болезнь отрывала его от наслаждений, приковывала к постели и комнате, и именно тогда его возбуждение обращалось на творче­ство.

Сомнительно, возможно ли было бы творчество Пушкина без «пушкинской» лихорадочной напряженности, без его стремления к совер­шенству, без исключительной восприимчивости, обостренности ощущений.

Депрессии у Пушкина носили частично-сезонный характер: «Весной я болен, кровь бродит, чувства, ум тоскою стеснены».

В феврале 1829 г. Пушкин говорит сестре: «Боже мой, как мне нехо­рошо! Какая тоска. Кажется, совсем здоров, а нигде не нахожу места; кида­юсь и мечусь во все стороны, как угорелая кошка, чувствую: идет весна про­клятая».

Известный пушкинист, профессор Ю.М.Лотман любезно предоставил нам ряд выписок, документирующих сезонную периодичность творческих подъемов А.С.Пушкина.

Из воспоминаний Н.М. Смирнова: «Осенью он обыкновенно удалялся на два или три месяца в деревню, чтобы писать и не быть развлекаемым. В деревне он вел всегда одинаковую жизнь, весь день проводил в постели с ка­рандашом в руках, занимался иногда по 12 часов в день, поутру освежался холодной ванною» (Русский архив, 1882, кн. 1).

Из письма Дельвигу от 31 июля 1827 г. из Михайловского: « Я в дерев­не и надеюсь много писать, в конце осени буду у Вас; вдохновенья еще нет, покамест принялся за прозу».

Письмо А.С.Пушкина Плетневу от 31 августа 1830 г.: «Осень подхо­дит. Это любимое мое время; здоровье мое обыкновенно крепнет, пора литературньк трудов настает».

Письмо Вяземскому от 3 июля 1831 г.: «Не пишу покамест ничего: ожидаю осени».

Вяземский – Жуковскому: «Надеюсь, что Пушкину лучше осени не нужно: смело может приниматься за стихи. У нас такое ненастье, что не при­веди Господи!» (Русский архив, 1900, кн. 1).

Денис Давыдов – братьям Языковым (7 ноября 1833 г.): «Он (Пушкин) запоем пишет только осенью» (Русская старина, 1884, № 7).

Вяземский – А.И.Тургеневу: «Пушкин, сказывают, поехал в деревню; теперь самое время случки его с музою – глубокая осень» (Остафьевский ар­хив, т.III).

Характерная для гипоманиакально-депрессивных и циклоидов осо­бенность – снижение работоспособности весной и летом, осенний подъем – отчетливо прослеживается в творчестве Пушкина.

О том, что именно осенью поэт работал особенно много и плодотвор­но, видно из многих его писем и стихов.

«Погода у нас портится, кажется, осень наступает не на шутку. Авось распишусь». «Эдак я и осень мою прогуляю». «Осень начинается. Авось зася­ду».

В мои осенние досуги,

В те дни, как любо мне писать…

И с каждой осенью я расцветаю вновь;

Здоровью моему полезен русский холод…

И еще об осени:

…Сказать вам откровенно, Из годовых времен я рад лишь ей одной…

Теперь моя пора: я не люблю весны…

Осень 1830 г. он провел в Болдине: «Скажу тебе, что в Болдине писал, как давно уже не писал». «Нынешняя осень была детородна».

Именно тогда написаны две последние главы «Евгения Онегина», «Домик в Коломне», «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Дон Жуан», тридцать стихотворений и «Повести Белкина», «Медный всадник».

Только в 1835 г., в предпоследнюю осень, Пушкин писал трудно:

«Пишу, через пень колоду валяю»; «Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось».

1815 год:

Вот мой камин – под вечер темный,

Осенней бурною порой,

Люблю под сению укромной

Пред ним задумчиво мечтать,

Вольтера, Виланда читать,

Или в минуту вдохновенья

Небрежно стансы намарать…

«Роняет лес багряный свой убор»

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса –

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса…

«Сезонность» приобретает особое значение именно как признак того, что А.С.Пушкина не миновала типичная для циклоидов «сезонная» гипоманиакальность. Что касается характеристики гипоманиакального творческого возбуждения, то:

И пробуждается Поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута – и стихи свободно потекут.

Это называется вдохновением. А в психиатрии это называется аффек­том, и уже с начала века экспериментально установлено, что в гипоманикальном состоянии процесс ассоциирования очень ускоряется. Беда в том, что в маниакальном состоянии вместо ассоциирования идей начинается их скачка.

Был ли Пушкин действительно аффективен? Ответ должен быть без­условно положительным.

Следовательно, можно утверждать, что одной из биологических основ поразительного творчества А.С.Пушкина была волнообразная, сезонно под­нимающаяся и падающая, но, в общем, огромная эмоциональность. Другим источником был, несомненно, глубочайший импрессинг, созданный еще до Лицея отцовским салоном, породивший необычайно острое чувство слова, перечитанная в детстве отцовская библиотека (может быть, отсюда и фанта­стический словарный запас).

В родословной А.С.Пушкина, приведенной в статье Е.Н.Каменевой, имеется еще одно, необычайно важное для нас указание: дядя поэта, отец поэта, сестра его и брат, а также два племянника и оба сына самого Пушкина отмечены символом, означающим «артритизм». В тексте статьи указано опре­деленно, что Сергей Львович (отец ) «страдал подагрой», как и один из пле­мянников. Относительно Василия Львовича (дяди) В.В.Вересаев пишет:

«Порасстроилось и здоровье, он еле двигается от подагры, его мучившей».

Итак, три достоверных подагрика в ближайшем родственном окруже­нии А.С.Пушкина. Поскольку неподагрический «артритизм», то есть ревма­тизм, наследуется очень слабо, полифакториально, а в семье Пушкиных «артритизм» наследовался у 8 членов рода, передаваясь и через самого поэта, мы вправе считать, что А.С.Пушкин почти достоверно был передатчиком по­дагрического предрасположения, т.е. гиперурикемии.

Наши предварительные попытки окончательно уточнить вопрос по литературным данным о потомстве А.С.Пушкина оказались безуспешными; биографы почти ничего не пишут об их болезнях, и мы вынуждены переадре­совать вопрос последующим исследователям.

В заключение все же еще раз повторим, что мы не считаем наш под­ход к поискам стимулирующих творческую активность биологических факто­ров низменным. Это поверка «гармонии алгеброй», которая никак стихи Пушкина умертвить не может.

Чарлз Дарвин (1809-1882)

Врачебное окружение Дарвина считало его ипохондриком, что, по Оксфордскому словарю, означало «заболевание нервной системы, обычно сопровождаемое нарушением пищеварения, но характеризующееся, главным образом, необоснованной верой больного в то, что его организм страдает от какой-то серьезной болезни». Врач А.Кейт, живший в Дауне, считал Дарвина несомненным ипохондриком: «Волевая часть его мозга, по-видимому, слиш­ком легко и свободно поддавалась воздействию его эмоциональной части. В этом, я полагаю, лежит источник всех его болезней». Д.Хаббль (см. Rowse A.L., 1945) тоже на основании частых заболеваний Дарвина, не имевших дос­товерной органической основы, считает Дарвина ипохондриком. Многие психиатры считают его маниакально-депрессивным.

О депрессиях Дарвина существует большая литература, и поскольку до «Бигля» он был выдающимся спортсменом, а во время путешествия проявил замечательную силу и выносливость (болезнь Чагаса у него ничем не под­тверждена, и многими факторами опровергнута), приходится признать, что сочетание ипохондрии, относительно краткой продолжительности рабочего дня за столом с гигантской продуктивностью высшего ранга (имеется доста­точно данных, о том, что Дарвин обладал даром неотрывного размышления, да и сам он об этом писал), не позволяет исключить у него циклотимию того типа, которая, не доводя до острых состояний депрессии, создает периоды гипоманиакального творческого подъема.

Стоит привести здесь рабочее расписание Чарлза Дарвина (как его пе­редает его сын, Фрэнсис): день начинался с полутора часов работы (с 8.00 до 9.30), затем быстро просматривалась почта и прослушивался, лежа, отрывок из романа (до 10.30). Затем он работал до 12.00 или 12.15, после чего отправ­лялся на прогулку, заходя в оранжерею, где, впрочем, он не вел серьезных наблюдений. После ленча он, лежа, читал газеты, затем писал письма, что обычно заканчивалось в 15.00. Затем следовал часовой отдых (до 16.00), полу­часовая прогулка и затем работа (с 16.30 до 17.30). Потом длительный отдых, легкий ужин, и он либо играл в карты, либо, лежа, слушал игру жены на рояле. Обычно он отправлялся спать рано, но в действительности, спал мало, так как его ум обычно работал над какой-либо проблемой.

В 1837 г. Дарвин отказывается от всяческих встреч и бесед, отказался он и от поста секретаря Геологического общества (по совету знаменитого врача д-ра Кларка, который рекомендовал ему поменьше работать).

Родословная Дарвина является примером сплетения исключительного наследственного дарования и мощного влияния социальной преемственно­сти.

Эразм Дарвин (дед Чарлза), живший в XVIII веке, известен в науке как автор поэм «Ботанический сад», «Храм природы» и «Зоономия». Он пе­реписывался с Пристли и Руссо. Это свидетельствует о широте его интересов. Для личностной оценки важно, что он считался одним из лучших врачей сво­его времени.

Отец Чарлза, Роберт Черинг, также был выдающимся врачом. Дарвин писал о нем, что не встречал в жизни более умного человека, а ведь ему пришлось близко знать многих крупнейших ученых и с еще большим числом переписываться.

Все четыре сына Чарлза от его двоюродной сестры Эммы Веджвуд стали выдающимися учеными, может быть потому, что отец уделял много внимания их развитию. Джордж Говард Дарвин (1845–1912) был президентом астрономического королевского общества, профессором астрономии; его ма­тематический анализ приливных циклов считается классическим. Фрэнсис (1848–1925) был ботаником и также членом королевского общества. Леонард (1850–1943) – инженер, экономист и евгенист. Гораций (1851–1943) – член королевского общества, инженер. Двоюродный брат по материнской линии Фрэнсис Гальтон – основатель биометрии и евгеники.

Чарлз Диккенс (1812-1870)

Диккенс столь хорошо известен как писатель, что на его исключи­тельной продуктивности едва ли стоит останавливаться. Менее известно, что в детстве он очень много читал, а бродя по трущобам или навещая отца в долговой тюрьме, все впечатления жадно впитывал в себя.

В пятнадцатилетнем возрасте он стал клерком, а в свободное время изучил стенографию. Он начал работать сначала судебным, а затем и парла­ментским репортером, добившись к двадцати годам довольно приличного оклада. Впоследствии он был блестящим чтецом и неутомимым лектором, когда объездил с выступлениями всю Америку и Англию, несмотря на мучи­тельные приступы подагры. Считая эту болезнь чем-то не вполне достойным (следствием обжорства и излишеств), он, вопреки очевидности, отрицал ее. На самом же деле он страдал сильнейшим наследственным «мочекислым диа­тезом», который проявился у него рано, еще в детстве, в то время, когда его послали мальчиком работать на фабрику. «На перемену своей судьбы маль­чик тут же отреагировал вспышкой старой болезни – спазмами в почках, ко­торые мучили его в раннем детстве, а теперь повторились в сильной форме». У Диккенса была сильнейшая подагра, признаки которой упоминаются Дж.Форстером (Forster J., 1974), и при этом он всегда отличался крайней уме­ренностью в пище и почти не пил вина. Несмотря на все отрицания, его по­дагра абсолютно удостоверена. Но даже после того, как врачи поставили этот неприятный для него диагноз, он утверждал, что у него «только воспаление большого пальца, и это скоро пройдет».

Отец Диккенса, Джон Диккенс, умер после операции по удалению камня из мочевого пузыря. Отец был типичным циклоидом, но несмотря на сочетание мочекислого диатеза и циклоидности, продуктивность его оказа­лась практически нулевой, в то время как Чарлз прошел через всю свою жизнь, как работяга, совершенно беспощадный к себе, хотя последние деся­тилетия был материально вполне независимым и даже богатым человеком. 170 тысяч фунтов стерлингов, оставленных им после смерти, хватило бы на жизнь всей семьи.

О периодических сменах состояний Диккенса упоминает Бэйли (Baily F.T.,1947): «Первые серьезные признаки упадка были замечены у Чарлза вес­ной 1866 г., когда он пожаловался на боли в ноге, и врачи к тому же диагно­стировали болезнь сердца. Хромота едва позволяла ему ходить». «Ранняя смерть Чарлза Диккенса почти наверняка была вызвана болезнью его левой почки. Диккенс был беспокойной душой, одержимой дьяволом, живущей в мире самодраматизации. Когда на него находил «черный пес» депрессии, у него возникало очень скверное состояние, и современные психиатры, веро­ятно, диагностировали бы у него циклотимию. С годами он все больше и больше терял способность стряхнуть с себя беспокойную мрачность между приступами огромной творческой энергии».

«С четырнадцати лет он непрерывно горел всецело объемлющей его энергией. Даже в самом конце, когда ноги уже отказывались носить его, огонь его внутренней воли все еще не ослабевал» (Warren W.L., 1973).

Рудольф Дизель (1858-1913)

На двигателях Дизеля долгое время основывалось все судоходство и тракторостроение. Его изобретение считается эпохальным: оно открыло век Энергии.

Родословная Дизеля прослежена по отцовской линии до 1644 г., и в ней существенно то, что брат прадеда покончил с собой, дед и отец отлича­лись упорством и вместе с тем – психическими странностями (отец Дизеля, к примеру, увлекался спиритизмом).

Рудольф Дизель, родившийся в Париже, обученный матерью англий­скому языку (тогда как дома говорили по-немецки), в школе проявил исклю­чительные способности. В двенадцать лет он был награжден бронзовой меда­лью за успехи.

Дизель был очень красив и высок (взрослым – около 188 см), он слыл мечтателем, и с самого детства проявлял колоссальный интерес к тех­нике. Очень рано он вошел почти на правах приемного сына в семью про­фессора Барникеля в Аугсбурге, где была техническая школа, которую Ру­дольф окончил в 15 лет первым учеником, с прекрасной аттестацией. Он был самым молодым выпускником школы за 10 лет ее существования. В результа­те блестяще сданного дополнительного экзамена Дизель получил от бавар­ского правительства двухлетнюю стипендию в Мюнхенском высшем поли­техническом училище. К счастью, снисходительный врач «обнаружил» у него несуществующую астму, которая освободила талантливого юношу от военной службы.

Двадцатилетний студент, слушая лекции изобретателя профессора Линде, был потрясен, узнав, что паровые машины имеют КПД всего 6–10%. Превосходно сдав выпускные экзамены, он поступил на завод, изготовляю­щий охлаждающие машины, созданные Линде. В сентябре 1881 года двадца­титрехлетний Дизель получил свой первый патент за охлаждающую машину, дающую чистый лед и лед в бутылках.

Вскоре он женился, зарабатывая в Париже как разъездной инженер около 33 тысяч франков в год (что эквивалентно такому же количеству ны­нешних долларов). У него родилось трое детей. До 1890 года его жизнь мож­но описать как жизнь необычайно талантливого, целеустремленного, работо­способного инженера, удачливо пробившегося через ряд досадных неприят­ностей, главной из которых была установившаяся во Франции с 1870 года германофобия, разорившая его отца и помешавшая ему самому.

Но в 1890 году Дизель всерьез задумался над проблемами двигателей внутреннего сгорания. В 1892 и 1893 гг. он получил связанные с этими двига­телями патенты, и в Аугсбурге начали строить его машину, частью законтрак­тованную Круппом. Последовали бесчисленные опыты, исследования и пере­делки. 17 февраля 1894 года первый «дизель» заработал, и компания согласи­лась продлить испытания. 3 июля 1895 г. Дизель пишет жене: «Мой мотор все еще делает большие успехи; я теперь настолько выше всего, что до сих пор было сделано, что могу сказать – в этой первой и благородной области тех­ники, моторостроении, я стою первым на нашем маленьком земном шарике, вождем всей армии по ею и по ту сторону океана». В 1897 году двигатель по­казал баснословно высокий КПД.

Но к этому успеху сам Роберт Дизель пришел с удручающими голов­ными болями и депрессией. Он счел себя конченным человеком, хотя гоно­рары за лицензию доходили до миллионных сумм (разработка изобретения обошлась синдикату в 600 тысяч марок). Однако наряду с блестящим успе­хом, выходом из печати его книг и огромными доходами, Дизеля постигли и многочисленные финансовые неудачи из-за чрезвычайно неудачных капита­ловложений и неоправданных расходов, в результате которых он потерял почти 10 миллионов марок. В этом отношении он явно напоминал Бальзака: того тоже донимали кредиторы и он часто впадал в депрессию, хотя казалось бы, одно его имя «весило гораздо больше», чем миллионные долги. Но раз­очарования, которые вытекали из ошибок, порожденных порывистым темпе­раментом, бьли столь же безмерны у Дизеля, как творческие подъемы

О своем отце Рудольф Дизель пишет, что «его поведение может быть обусловлено душевной болезнью», и что он «сам, кажется, нечто подобное унаследовал». «Я чувствую, – писал он, – в мозгу колебания, очень сильно похожие на безумие». Депрессиями страдал и один из сыновей Дизеля (впоследствии оба сына, несмотря на магическое имя, так ничего существен­ного и не сделали).

Один из источников гениальной творческой силы Дизеля, подагра, хорошо документирована биографами: «Исхудавший и измученный напря­женными нервами и головной болью, к которой теперь добавились боли в ноге (он начал страдать от подагры). Дизель снова послушался советов врачей… Отдых на озере Констанца, вероятно, не очень спокойный, наверняка не принес излечения ни головным болям, ни начинающейся подагре ». Это было в 1899 году, когда Дизелю шел лишь сорок первый год.

«В свои хорошие дни, дни ненарушенного настроения и более слабых, чем обычно, головных и подагрических болей, которые теперь требовали особо устроенного ботинка или комнатной туфли для его правой ноги, Ди­зель старался рассуждать здраво »

В 1912 году он совершал путешествие в США: «Изобретатель прибыл в Итаку с болезненной и сильно распухшей правой ногой. Его подагра «вспыхнула». Во всяком случае, он прибыл с мучительными болями из-за приступа подагрического воспаления. За одну ночь его правая нога распухла до полуторного против нормы размера».

В 1913 году «его мучительные головные боли возобновились. Его по­дагра оставалась хронической Он переживал длительные периоды глубокой депрессии и уныния. Периоды крайней меланхолии Дизеля удлинялись и усиливались. Можно думать, что это было частично наследственным. Его дед и отец, каждый по-своему, ушли от реальности. Его старший сын, в то время живший в Берлине, становился отшельником, хотя был женат и должен был вскоре стать отцом. К испугу и горю отца, Рудольф Дизель-младший не про­явил никакого интереса к машинам, физике или инженерному делу. В ярост­ном стремлении к независимости он ушел из школы, и в 19 лет оставил ро­дительский дом, чтобы жить одиноко в Мюнхене и самому зарабатывать себе на жизнь».

В 1913 году Дизель осуществил заранее намеченное самоубийство, от­части объясняемое долгами, но отчасти и эндогенной депрессией, может быть наследственной. Дизель отправился в путешествие в Антверпен. По до­роге его друг Дж.Карель пытался ободрить изобретателя: «На моторы Дизеля наверняка скоро будет такой спрос, что одно имя будет стоить во много раз больше, чем Дизель теперь должен. Имея в этом уверенность, стоит ли бес­покоиться из-за нескольких миллионов марок?».

Но ночью при переправе через Ла-Манш Дизель исчез. Его пальто и шляпа оказались аккуратно сложенными в укромном месте, постель в каюте – нетронутой. А через пару дней рыбаки заметили в канале труп утопленни­ка, по вещам которого был неоспоримо опознан Рудольф Дизель.

Несомненно, что он покончил с собой. Ясно также, что у него были серьезные основания к этому. Но прежде всего сыграла роль эндогенная де­прессия.

Конечно, требовалась огромная решимость, подъем духа, фантастиче­ская настойчивость, чтобы преодолеть бесчисленные технические трудности, проделать огромное количество экспериментов, чтобы воплотить инженер­ную идею в металле, а затем довести ее до применимости на практике – и именно гипоманиакальность Дизеля, помноженная на гиперурикемический стимул, позволили ему совершить этот путь.

Э.Кречмер (1956) пишет: «У Рудольфа Дизеля, одной из ярчайших личностей периода большого подъема изобретательства на рубеже столетий, уже издали бросается в глаза резкая смена фаз душевной динамики. Время от времени он впадал в меланхолию, и случалось, что он ночью глядел с моста в Сену, подумывая о самоубийстве (это уже с 80-х годов, и дважды он побывал в больнице – в 1898 и 1901), что привело в 1913 г. к трагическому концу».

5. Синдром Марфана. Синдром Морриса. Андрогены

5.1. Синдром Марфана

Синдром Марфана, особая форма диспропорционального гигантизма, порожден системным дефектом соединительной ткани. Этот синдром насле­дуется доминантно, т.е. по вертикальной линии, но с очень варьирующим проявлением. При полном проявлении имеет место триада: высокий рост с относительно коротким туловищем, огромными конечностями, арахнодактилией (длинные «паукообразные» пальцы) и вывихом хрусталика. Кроме край­ней худобы и деформированной грудной клетки, имеется порок сердца и за­частую аневризм аорты. При этом тяжелом, редком заболевании (1 случай заболевания на 50 000 человек в среднем в популяции), существенно сокра­щающем среднюю продолжительность жизни, имеет место очень сильный выброс адреналина, поддерживающий у полуинвалидизированных больных высокий физический и психический статус.

Эта редкая, полулетальная аномалия подарила человечеству по мень­шей мере пятерых поразительных личностей, но мы уверены, что системати­ческие поиски обнаружат еще немало крупных деятелей с этим же синдро­мом. Если считать, что число гениев, признанных всемирно, даже не 400 (как это следует из большинства выборок, составленных самыми разными автора­ми), а в десять-двенадцать раз больше – 5 000, то и при таком занижении критерия, пять обладателей синдрома Марфана означают десятикратно более частое представительство обладателей этой аномалии среди людей, оставив­ших свой след в истории человеческой культуры.

Здесь мы остановимся на пяти замечательных лицах: президенте США Аврааме Линкольне, Гансе Христиане Андерсене, Шарле де Голле, Корнее Ивановиче Чуковском и крупном ученом-ихтиологе, члене-корреспонденте АН СССР Георгии Васильевиче Никольском. Само разнообразие характеров и видов деятельности, в которых реализовался гормональный стимул, доста­точно любопытно.

Нет никаких оснований думать, что мочевая кислота (при подагре), адреналин (при синдроме Марфана), андрогены (о которых речь еще впере­ди) или неизвестные пока инициаторы гипоманиакальности избирательно действуют на какой-либо особый центр, управляющий либо музыкальными, либо литературными, либо художественными, либо полководческими дарова­ниями. Понятно, что какое-то из этих или любых других дарований должно существовать у индивида независимо от биологических стимуляторов, не­удержимо подталкивающих, активизирующих деятельность на достижение поставленной цели.

Едва ли можно сомневаться в специализированной исключительной наследственной одаренности многочисленных вундеркиндов в музыке, искусстве, математике. Едва ли у них отсутствовали благоприятные условия для раннего развития и реализации своего таланта (иначе мы ничего бы про них не знали). Но при отсутствии «рефлекса цели» (эндогенно или экзогненно стимулированного) дарование остается реализованным в весьма умеренном виде.

Нет никаких оснований полагать, что сильный «рефлекс цели» даст что-то особо ценное человеку, в общем бездарному. Возможно, что такой рефлекс породит лишь ничем не оправданное честолюбие и принесет его об­ладателю немало бед. Но при наличии какого-либо дарования могучий реф­лекс цели, учиненный эндогенным стимулом, заставит человека перепробо­вать все возможности до тех пор, покуда он, наконец, не найдет себя.

Авраам Линкольн (1809-1865)

Как выяснилось по отдаленному потомку его деда и изучению родо­словной (Schwartt W., 1964) Авраам Линкольн страдал синдромом Марфана. Об этом свидетельствует и его очень характерная внешность – гигантский рост (193 см), относительно небольшое туловище, огромные ноги, руки, сто­пы и кисти, необычайно длинные, далеко отгибающиеся назад пальцы.

Этот лесоруб, ставший адвокатом, а затем и президентом США, с не­обычайной настойчивостью, энергией, выдержкой, здравым смыслом, храб­ростью и целеустремленностью провел тяжелейшую войну за освобождение негров. При обезображивающей худобе, он обладал огромной физической силой и выносливостью, необычайно деятельным, находчивым умом, бле­стящим талантом оратора-импровизатора. Его речь, экспромтом сказанная на Геттисбургском кладбище, вошла в энциклопедии как образец мудрости и яркости. Хотя среди президентов США было немало исключительных лично­стей, он и поныне считается самым крупным, почитаемым и любимым. Легко ли Аврааму Линкольну дался подъем?

В краткой американской биографии Линкольна (1860) говорится:

«Став членом Конгресса, он стал изучать и почти изучил шесть книг Евкли­да. Желая развить свои способности, в особенности, силу логики и языка, он начал курс жесткой умственной дисциплины (отсюда его любовь к Евклиду, книги которого он возил с собой повсюду до тех пор, пока не смог легко до­казывать все теоремы всех шести книг). Он часто занимался до глубокой но­чи, со свечей около подушки, пока его коллеги-адвокаты, полдюжины в ком­нате, заполняли все пространство бесконечным храпом».

По некоторым сведениям, в молодости Линкольна глубоко потрясло в Нью-Орлеане зрелище аукциона, на котором продавались рабы, и среди них – юная красавица-мулатка. Именно тогда он дал себе «Аннибалову клятву» – отдать все силы борьбе за освобождение негров. Можно ли это назвать ис­тинным импрессингом (поскольку Линкольн был уже подростком), не столь важно. Важно, что борьба за освобождение негров стала общенародным де­лом, и не только из-за героизма Джона Брауна (по Ренану, престиж каждой партии пропорционален доле мучеников в ее рядах), не только из-за книги «Хижина дяди Тома», автору которой, Гарриет Бичер-Стоу, при личном зна­комстве Линкольн сказал: «Так это Вы, такая маленькая женщина, написали книгу, вызвавшую великую войну?»… Важно, что общенародное дело, то, в чем народ уже не надо было убеждать, Линкольн сделал главным свершением своей жизни.

Ганс Христиан Андерсен (1805-1875)

Внук сумасшедшего деда, рано осиротевший сын полунищего сапож­ника и малограмотной матери, этот редкостно нескладный и уродливый мальчик из провинциального городка вовсе не был универсально одарен: не­смотря на великолепную память и постоянные путешествия, он так и не су­мел научиться ни одному иностранному языку, а латынь была истинным кошмаром его школьных дней.

Андерсен начал поздно учиться и по робости чуть не провалился на вступительном экзамене в Копенгагенский университет, когда ему было уже 23 года. А до университета он безуспешно пытался стать сначала танцором, потом певцом, актером, драматургом… В конце концов этот «признанный неудачник» стал сказочником, и остается вот уже полтора века любимым пи­сателем детворы, одним из известнейших писателей всего мира. Его произве­дения знают все, имена созданных им героев вошли в поговорки…

Андерсен был необычайно раним, обидчив, нетерпелив, но при этом еще в школе проявил поразительную работоспособность и необычайно быст­рый ум: он на лету мог выхватить всю суть, все самое нужное из просматри­ваемых книг, прекрасно рисовал, обладал неисчерпаемой фантазией, изуми­тельным, быстрым чувством юмора. Когда прошел юношеский период его попыток «с налету» стать драматургом, он принялся отделывать свои вещи с необычайным упорством. Написав сказку, он принимался обрабатывать ее, взвешивая каждое слово и переписывая ее до тех пор (иногда до десяти раз!), пока ему не удавалось отработать, отшлифовать ее до малейших подробно­стей.

Психопатичность Андерсена несомненна: «Основной чертой, преобла­давшей в настроении Андерсена, была меланхолия и нервная раздражитель­ность. Но в действительности он был человеком, прекрасно знавшим свет и людей, практичным, умным, экономным и предусмотрительным». Конечно, нищета, преследовавшая его до 30 лет, могла привить ему практичность, ум и предусмотрительность, но нас интересует здесь прежде всего сочетание ог­ромной трудоспособности, неистощимой фантазии, исключительного ума и здравого смысла с необычайно высоким, гениальным литературным талантом и энергией.

О внешнем облике сказочника писали, что «один вид этого длинного странного человека с большим носом пугал детей». Андерсен был очень вы­сок, у него были очень длинные руки и ноги, угловатое, уродливое лицо. Че­ловек, увидевший его впервые, так описал свое впечатление: «Меня почти болезненно поразила в первый момент гротескная безобразность его лица, кистей, и его невероятно длинные, машущие руки. Он был высок, худ и крайне оригинален в осанке и движениях. Руки и ноги его были несоразмер­но длинны и тонки, кисти рук широки и плоски, а ступни ног таких огром­ных размеров, что ему, вероятно, никогда не случалось опасаться, чтобы кто-нибудь подменил его калоши. Нос его был так называемой римской формы, но тоже несоразмерно велик и как-то особенно выдавался вперед… Зато очень красив был его высокий открытый лоб и необычайно тонко очерчен­ные губы». «Психическая уравновешенность, в обычном смысле слова, была для Андерсена недостижимой. Несмотря на преданных друзей, хороший доход и заслуженную славу – все, что гарантировало ему лучший конец жизни, чем было ее начало, нервная ранимость, питавшая его талант в молодости, все больше, по мере старения, затрудняла его повседневную жизнь.

Тревога, которая всегда была подспудной, даже в его радостные дни, пробивалась в виде множества фрагментарных и специфических страхов – перед холерой, трихинеллезом, пожаром, кораблекрушением, он боялся опо­здать на поезд, потерять паспорт, вложить письмо не в тот конверт, забыть важные бумаги в книгах, оставить свечу непогашенной, обидеть людей, при­нять не ту дозу лекарства… Однажды молодой друг, с которым он ездил пу­тешествовать, опоздал на полчаса и нашел Андерсена в отчаянии. В течение этого времени тот успел вообразить, что юноша ранен, что он умер от ран… Успел передать это известие пришедшей в смятение семье, организовал в своем воображении похороны, и был почти так же измучен происшедшим, как это было бы с нормальным человеком, если бы все действительно так и произошло. Ему не помогало сознание, что это – болезнь. Он страдал от своего мучительно болезненного воображения с тех пор, как себя помнил. Сегодня мы можем лишь задаться вопросом, не были ли эти приступы отчая­ния и страхов следствием депрессий после творческих подъемов, т.е. резуль­татом циклотимии.

Биограф Андерсена М.Стирлинг (Stirling M., 1965) сообщает, что дед писателя по отцу, в свое время состоятельный фермер, разорился из-за пожа­ра и эпизоотии, и ко времени рождения внука был несомненно сумасшед­шим. Отец завербовался в армию, оставив полученные за это деньги семье, но вскоре вернулся домой больным и умер.

При всем упорстве и энергии Андерсена, можно утверждать, что он не стал бы столь выдающимся творцом, если бы не несколько счастливых об­стоятельств. Так как мальчиком он был очень нервозен и не мог заниматься у местной учительницы, в классе которой его дразнили другие дети, его отдали в школу для бедных еврейских мальчиков, которую устроил в Оденсе почмейстер Феддер Карстенс. Карстенс заинтересовался Андерсеном настолько, что стал давать ему уроки отдельно, брать на прогулки со своими сыновьями, по дороге рассказывал обо всем интересном, что им встречалось на лужайках и в лесах. Впоследствии Ганс Христиан всегда помнил своего учителя, посы­лал ему книги.

Затем последовала дружба и помощь семьи Коллинов, что оказалось, пожалуй, решающим фактором в реализации таланта Андерсена.

Вспомним в связи с Андерсеном еще раз о могучем рефлексе цели, который провел его через массу неудач – к истинной победе. Трудно пред­ставить себе что-либо более нелепое, нежели нескладный гигант Ганс Хри­стиан Андерсен, танцующий сандрильону перед балериной Шарль: без сапог, со шляпой вместо бубна в руке… Но он пробовал и это, и многое другое, прежде чем нашел себя. «Гадкий утенок» не знал, в чем именно он станет лебедем. Но он им стал.

Шарль де Голль (1890-1970)

Шарль де Голль родился в чрезвычайно интеллигентной, одаренной, глубоко религиозной семье. Его отец Анри, тесно связанный с высшей ин­теллигенцией Франции, был ранен в войне 1870–71 гг., и гербом самого Шарля де Голля стал лотарингский крест, символ реванша за поражение в этой войне.

Все четверо братьев де Голлей отличились в Первой мировой войне и бьши награждены орденами. Но Шарль после трех ранений, раненым же по­пал в плен и после многочисленных неудачных побегов бьш отправлен в Ингольштадтский форт для особо опасных беглецов, где познакомился и подружился с другим «опасным беглецом-рецидивистом», молодым русским офицером Михаилом Тухачевским. Они читали друг другу лекции по различ­ным вопросам военного дела и разным видам вооружения. Небезынтересно, что в 1920 г. де Голль сопровождал генерала Вейгана в Польшу, когда Варша­ва вот-вот должна была пасть под ударами Красной армии, руководимой «милым Мишей».

Еще в молодости Шарль де Голль несомненно выделялся не только храбростью, решительностью, знанием дела, но и огромным, деятельным ин­теллектом. Засвидетельствовано, что командующий пехотными силами Маттер в 1927 г., назначая де Голля командиром стрелкового батальона, сказал своему другу: «Я только что дал назначение будущему генералиссимусу фран­цузской армии».

В конце 20-х годов де Голль заметил: «Сила вещей сломит в Европе драгоценные, но условные границы. Нужно понимать, что близится присое­динение Австрии к Германии, затем Германия добром или злом заберет то, что у нее отнято Польшей. После этого у нас заберут Эльзас».

Перед самой капитуляцией Франции де Голль был назначен помощ­ником военного министра: французы наконец-то осознали, что именно он оказался пророком. А еще через несколько дней, когда его призыв перебро­сить правительство за море и оттуда продолжать борьбу остался безрезультат­ным, он сам отправился в Лондон, откуда и обратился со своим знаменитым призывом к французскому народу. Организационная и вдохновляющая роль Шарля де Голля в 1940–45 гг. достаточно общеизвестна и может быть нужно только отметить некоторую особенность его положения, ту, которая навлекла на него бесчисленные упреки в бестактности, упрямстве, самовозвеличива­нии. Поскольку англо-американской авиации приходилось вести бомбежку французских портов и заводов, де Голлю надо было все время следить за тем, чтобы ни немцы, ни коллаборационисты, ни капитулянты не могли изобра­зить его англо-американской марионеткой, не говоря уже о том, что ему надо было обеспечить Франции достаточную, достойную этой страны роль в осво­бождении Европы, в победе над Германией, в установлении законности в по­слевоенной Европе. Но несомненно, во всяком случае, что именно Шарль де Голль все четыре года пребывания Франции под нацистским ярмом вопло­щал в своем лице свободную, сражающуюся Францию.

После освобождения Франции от гитлеровцев он сразу организовал правительство, восстановил порядок, создал сильную армию, провел нацио­нализацию банков, угольной и электрической промышленности. Насколько ему удалась роль лидера своего государства и народа в процессе возрождения послевоенной Франции? По мнению самих французов – эта роль была сыг­рана де Голлем блестяще. Во всяком случае, он десятилетия был и, вероятно, на столетия останется кумиром французов. Если Людовик XIV говорил о себе: «Государство – это я», то С.Кларк (Clark S.) написал в 1960 году книгу о Шарле де Голле, названную «Человек, который и есть Франция».

В 1946 году, когда во Франции была принята новая Конституция, по едкому выражению современников, «одобренная третью голосующих, отверг­нутая другой третью и игнорируемая третьей третью», де Голль отказался от президентства и сел писать военные мемуары.

Но когда после многих лет «отсутствия» он счел нужным вновь пред­ложить свои услуги народу, за него проголосовало 80% избирателей. И еще раз, несмотря на все препятствия, он совершил удивительные преобразова­ния: он действительно создал новую, сильную Францию, освобожденную от войн в Алжире и Индокитае, с дружественными связями с новыми государст­вами в Африке, со сбалансированным импортом и экспортом, устойчивым франком, широкими социальными реформами и, как бы это не казалось нежелательным многим и со многих точек зрения, именно Шарль де Голль ор­ганизовал атомную промышленность, дал Франции атомное оружие и стал вести независимую внешнюю политику.

Де Голль был худощав и, стоя, был очень высок, примерно на голову выше всех окружающих, но сидя он вовсе не казался особенно высоким, что говорит о непропорциональной росту небольшой длине туловища. Он был непропорционально узкоплеч, у него были очень длинные ноги, длинные руки, узкое, вытянутое лицо и резко выступающий вперед нос. Его необыч­ный облик бросается в глаза на многих фотографиях, но особенно бросается в глаза его короткое туловище и огромной длины руки и ноги. Эти признаки хорошо удостоверяют синдром Марфана.

Но и само перенесение им постоянных физических тягот активней­шей военной жизни при столь нескладной конституции говорит о существо­вании какого-то особого источника физической энергии. Его гигантизм от­нюдь не имеет гипофизарного или тиреоидного характера. Это совершенно особая конституция. А на портрете его сына, лейтенанта де Голля можно также ясно видеть, что типичная узкоплечесть, длиннорукость, резко выдви­нутый нос отца перешли по наследству и к сыну. Мы с полным правом мо­жем диагностировать у Шарля де Голля синдром Марфана.

Что касается поведения «человека, который и есть Франция», то оно оказывается удивительно нетрадиционным и нетрафаретным. Проницатель­ность, предусмотрительность и интеллект Шарля де Голля должны быть при­знаны также необычайными. Недаром его считают одним из десяти самых крупных деятелей первой половины XX века, наравне с Уинстоном Черчил­лем.

Остается надеяться, что французские специалисты не обидятся на ди­агнозы, заочно поставленные нами величайшим героям их нации (о Жанне д'Арк речь еще впереди).

Корней Иванович Чуковский (1882-1969)

Мы приносим свою благодарность Д.С.Данину, который прочитав нашу рукопись, указал на то, что внешним и внутренним обликом, соответ­ствующим синдрому Марфана, обладали два выдающихся деятеля литературы и искусства нашей страны – К.И.Чуковский и В.Е.Татлин.

Что касается Чуковского, то его необычайная, почти фантастическая работоспособность прослеживается еще с юности, когда он, работая маляром, находил время готовиться к сдаче особо трудного для экстернов экзамена на аттестат зрелости, невероятно много читал, самоучкой овладевал английским языком. Феноменальная и многосторонняя продуктивность К.И.Чуковского настолько общеизвестна, что на них нечего останавливаться. Поскольку ди­агноз приходится ставить посмертно, необходимо обстоятельно документиро­вать его внешность, физическую силу и выносливость.

Высокий рост, длиннорукость и длинноногость, крупные кисти рук К.И.Чуковского достаточно отчетливо видны на фотографиях в книге воспо­минаний о Корнее Чуковском. Однако, есть еще и «мелочи», которые объе­диняют его с А.Линкольном и Г.Х.Андерсеном. Прежде всего, это удивитель­ное чувство юмора и… крупный, резко выступающий вперед нос. Его внеш­ность была так своеобразна, что ей уделил место почти каждый автор воспо­минаний о Корнее Ивановиче. Во всех рассказах о Чуковском постоянно встречаются такие упоминания: «веселый гигант», «большеносый», «широкий взмах длинных рук», «высокий человек», «прямо под потолок и очень тон­кий», «высокий», «он такой длинный, и нос большой», «вытянул очень длин­ные руки», «его большие ступни», «широко шагающий большими ступнями, очень высокий, тонкий Корней Иванович»… «Уже подходя к даче, мы увида­ли торчавшие в окне первого этажа длинные ноги в пижамных штанах»… «Сильной рукой отстранив нашу дерущуюся кучу, Корней Иванович разлегся посреди кабинета, широко раскинув длинные ноги и руки»… Таких и подоб­ных этим замечаний приводится очень много.

«Он был огромен во всем, начиная с роста. Огромен и всеобъемлющ был интерес к жизни. Огромная, неуемная любознательность и работоспо­собность. Корней Иванович начинал свой рабочий день очень рано. Город спал, еще не зажигался свет в окнах домов, на улицах пустынно, а он уже садился за письменный стол.

От всякого горя он уходил в свои занятия до изнеможения… Весь тот день, когда Корней Иванович узнал о внезапной смерти своего сына Нико­лая Корнеевича, он просидел за столом с Р.Е.Облонской, редактируя перево­ды Уолта Уитмена».

В.Левик озаглавил воспоминания о К.И.Чуковском «И все это сделал один человек».

«Работа в жизни Чуковского занимала главное место. Он трудился ежедневно по много часов, не делая скидок ни на возраст, ни на бессонницу, которой страдал смолоду».

Сам Чуковский писал: «Трудность моей работы заключается в том, что я ни одной строчки не могу написать сразу. Никогда я не наблюдал, чтобы кому-нибудь другому с таким трудом давалась самая техника писания. Я пе­рестраиваю каждую фразу семь или восемь раз, прежде чем она принимает сколько-нибудь приличный вид».

«Если бы вы знали, до чего трудно мне работать. Непрерывная маета над тем, чтобы найти единственно верное слово. Иной раз три часа кряду сидишь за столом – и три фразы родишь. Это все, что осталось от исписан­ной одной-двух страниц.»

В доме К.И.Чуковского гостей встречала надпись: «Прошу даже самых близких друзей приходить только по воскресеньям». И далее: «Дорогие гости, если бы хозяин этого дома даже умолял вас остаться дольше девяти часов вечера – не соглашайтесь!» Ведь ему нужно было работать, ведь он работал по­ражающе много: «Я всю жизнь работаю. Как вол! Как трактор!»

«Прежнее полное собрание сочинений Некрасова включало всего 32314 стихов. Чуковский дал стране более 15000 новых, неизвестных стихов Некрасова. Чуковский нашел и прокомментировал 35 печатных листов новых прозаических текстов».

Чуковский обладал недюжинной физической силой: «Подхватив за ножку стоявший рядом стул, на вытянутой руке пронес его через всю комна­ту». «Он был удивительно крепким, сильным, правда уже не в последние го­ды».

К.И.Чуковский умер в 1969 году в возрасте 87 лет, работая до конца.

Человеку, которому он покажется недостойным звания гения или за­мечательного таланта, надо заглянуть в полную картотеку его произведений. Общий тираж книг – более 150 миллионов. Если и этого окажется недоста­точно, то приведем справку: из русских писателей звания Почетного доктора филологии Оксфордского университета удостоились четверо. Жуковский и Тургенев в прошлом веке, Анна Ахматова и Чуковский – в этом веке.

Может быть, именно колоссальная трудоспособность Некрасова так привлекла Корнея Ивановича. Рассказывая в своей Оксфордской речи о Не­красове, Чуковский продемонстрировал слушателям одно очень плохое сти­хотворение поэта и затем наглядно пояснил, как после многих переработок стихотворение «Буря» через три года превратилось в отличное: «Здесь, в этой переработке неудачных стихов, – говорит Чуковский, – Некрасов явственно для всех обнаружил и великую силу своего мастерства, и непогрешимость своего литературного вкуса, и ту беспощадную суровость к себе, к своему творчеству, к своему дарованию, без которой он не мог бы быть великим по­этом».

Виктор Платонович Некрасов вспоминает: «Чуковскому, когда я с ним встретился, было восемьдесят лет… Ему весело было показывать собран­ные им книги, вышедшие Бог знает на скольких языках мира… Все всё забы­вают – «простите, склероз». Нет, Чуковский пожаловаться на это никак не мог. Он все помнил – и прошлое, далекое и близкое, и сегодняшнее, и вче­рашнее… Он жестикулировал, размахивал длинными… «карикатурными» ру­ками, и глаза его, о чем бы он ни рассказывал, все улыбались, смеялись…

…Он умер. В голове это не укладывалось. Не верилось. При чем тут возраст, восемьдесят семь лет, вероятные болезни – нет, казалось нам, он всех нас переживет»…

По-видимому, ген синдрома Марфана от К.И.Чуковского в семье не передавался ни сыновьям, Николаю и Борису, ни дочери Лидии Корнеевне (очень высокой и худощавой), ни внучке Елене Цезаревне. Замечательная даровитость Николая, Лидии и Елены Цезаревны при отсутствии у них гена синдрома Марфана, может быть понята отчасти как свидетельство важной роли социальной преемственности и того необычайно высокого интеллекту­ального окружения, которое создавалось вокруг отца, и в котором росли дети.

Георгий Васильевич Никольский (1910-1977)

Зоолог Г.В.Никольский, гигант, обладавший множеством признаков синдрома Марфана, превышал ростом 2 метра, был необычайно худ, узко­плеч, длиннорук и длинноног. Его как бы сдавленное с обоих боков узкое лицо не так обращало на себя внимание, как гигантизм. Он и его талантли­вая сестра унаследовали синдром Марфана от своей высокоодаренной матери и, кажется, он передал синдром своей дочери.

Из посвященного Г.В. Никольскому библиографического выпуска (1969) видно, что к окончанию Московского университета (1930) он имел уже пять печатных трудов, а общее число их превышало на 1969 г. 300 наимено­ваний, в том числе десяток книг. А впереди было еще восемь лет творческой работы, свободной от предшествующего примитивного антидарвинизма, ве­роятно ситуационного.

Известно, что Г.В.Никольский обладал удивительно тонким чувством юмора, так же, как и трое других обладателей синдрома Марфана – Лин­кольн, Андерсен и Чуковский.

То, что болезнью, столь резко деформирующей соединительную ткань и обычно почти в 1,5–2 раза снижающей жизнеспособность, обладали перечисленные нами выдающиеся люди, не оставляет сомнения в значении гиперадреналинового стимула для повышения умственной активности.

Вероятно, из этого краткого очерка можно сделать два вывода. Во-первых, необходимо развернуть во всех странах мира поиски выдающихся деятелей истории и культуры, обладавших этим редким синдромом. И, во-вторых, необходимо тщательно регистрировать детей и подростков с этим синдромом и при обнаружении у них даровитости и энергии, избирательно создавать им оптимальнейшие условия развития и реализации.

5.2. Синдром Морриса и Жанна д'Арк

Многочисленными авторами в длинном ряде исследований по­стоянно отмечается исключительная деловитость, физическая и умст­венная энергия женщин с тестикулярной феминизацией, синдромом Морриса – наследственной нечувствительностью периферических тка­ней к маскулинизирующему действию мужского гормона семенников (отсутствует сцепленный с полом тканевой рецептор мужского гормона). В результате этой нечувствительности дородовое и послеродовое разви­тие организма, обладающего мужским набором хромосом (46/XY) и се­менниками, парадоксально идет по женскому направлению. Развивается псевдогермафродит – высокая, стройная, статная, физически сильная женщина без матки, с малым влагалищем, семенниками, конечно не менструирующая и не рожающая, но в остальном способная к сексуаль­ной жизни и нормально влекомая к мужчинам.

В силу бесплодия псевдогермафродитов-носителей мутации, эта аномалия очень редка среди населения (порядка 1:65 000 среди жен­щин). Псевдогермафродитизм должен был бы порождать тягчайшие инвалидизирующие психические травмы, но эмоциональная устойчивость этих больных, их жизнелюбие, многообразная активность, энергия, фи­зическая и умственная, прямо поразительны. Например, по физической силе, быстроте, ловкости они настолько превосходят физиологически нормальных девушек и женщин, что девушки и женщины с синдромом Морриса (легко опознаваемые по отсутствию полового хроматина в маз­ках слизистой рта) подлежат исключению из женских спортивных состя­заний. При редкости синдрома среди населения, он обнаруживается почти у 1% выдающихся спортсменок, то есть в 600 раз чаще, чем ожи­далось бы, если бы он не порождал исключительно высокий уровень физического и психического развития и воли. Еще более ярко проявля­ется превосходство «страдающих», или, быть может, правильнее было бы сказать, «одаренных» синдромом Морриса в интеллектуальной сфере.

Не оставили ли женщины с синдромом Морриса след в истории, подобно мужчинам со столь же редким синдромом Марфана? Гигантизм при синдроме Марфана бросается в глаза и прослеживается в потомстве, тогда как тестикулярная феминизация очень интимна и больные потом­ства, естественно, не оставляют.

Тем удивительнее, что все же в истории есть одна необычайно много свершившая, поразительная девушка-героиня, имевшая этот син­дром. Речь идет о Жанне д'Арк.

Жанна д'Арк (1412–1431), по описаниям, была высокоросла, крепко сложена, исключительно сильна, но стройна и имела тонкую женственную талию. Ее лицо было тоже очень красиво. Общее телосло­жение характеризовалось несколько мужскими пропорциями. Она отли­чалась большой любовью к физическим и военным упражнениям. По­добно многим девушкам с синдромом Морриса, она любила носить мужскую одежду. Но все эти факты имеют второстепенное значение по сравнению с тем обстоятельством, что у нее никогда не было менструа­ций. А это, как мы можем утверждать, прямо патогномонично для в остальном физически исключительно полноценной девушки. Именно это и позволяет нам через пять с половиной веков уверенно ставить Жанне д'Арк диагноз тестикулярной феминизации, то есть синдрома Морриса.

Предельно увлеченная своей борьбой за освобождение Франции, она не жила половой жизнью, может быть дорожа столь важной для нее репутацией неприкосновенности и непорочности, и была сожжена на костре в Руане в девятнадцать с небольшим лет, будучи девственницей.

Энергия, решительность, храбрость, ум Жанны д'Арк, проявив­шиеся в дни пребывания при дворе дофина, во время освобождения Ор­леана, в сражении при Пате, в походе на Реймс, ее находчивость и ге­роизм, логичность, последовательность, упорство и воля, здравый смысл (особенно проявившиеся во время суда) – поразительны. Она нашла в себе мужество взять обратно свое отречение и тем обречь себя на со­жжение живой вместо «обычной» смерти от удавки или, может быть, даже пожизненного тюремного заключения, от которого ее наверняка скоро освободили бы победы Франции.

Энергии Жанны д'Арк, ее решимости, храбрости, здравому смыс­лу, находчивости во время пленения и пятимесячного инквизиционного следствия посвящены тысячи томов. Цвета Жанны д'Арк стали цветами Французского знамени, а ее лотарингский крест – гербом Шарля де Голля. Во всяком случае, во всей истории человечества трудно найти женщину, которая оставила бы более значительный, более вдохновляю­щий след, чем неграмотная деревенская девушка Жанна д'Арк, которой без конца ставили палки в колеса, без конца мешали различные при­дворные клики. Им не только претила мысль о том, что простая кресть­янка способна сделать куда больше, чем громадные массы отборной ры­царской конницы, разбитой при Пуатье, Кресси и Азинкуре, но и соз­нание, что освобождение Франции может совершиться вдохновленным народом без них, оказывающихся ненужными, дорогостоящими парази­тами. Куда проще договориться с английскими феодалами и наемника­ми, чем с собственными героями, как это мимоходом показал Мериме.

Жанна д'Арк «была дана» Франции в очень трудное время. По­ложение в стране немало отягчалось одним, чисто династическим об­стоятельством. Жена французского короля Карла VI, Изабелла Бавар­ская, примкнув к англичанам, утверждала, что «дофин», ее сын, отсижи­вавшийся в своем замке, вовсе не является сыном ее мужа. Она утвер­ждала, что он – внебрачный сын от ее связи с Людовиком, герцогом Орлеанским. Внебрачное происхождение лишало «дофина» всяких прав на престол и, поскольку этот факт удостоверяла его родная мать, ему и в самом деле пришлось пребывать в сомнении. Однако поразительно догадливая Жанна, когда дофин, проверяя ее пророческий дар, спросил, о чем он молился Богу, сказала, что он просил Бога разрешить его со­мнения в законности его происхождения и права на престол. Более того, она категорически назвала его законным наследником. Этот проница­тельный ответ разрешил все сомнения будущего Карла VII как в своем происхождении, так и в том, является ли сама Жанна присланной небом пророчицей.

Тем, кому эта беседа Карла VII и Жанны д'Арк покажется не за­служивающей внимания, следует вспомнить, что все средневековое пра­во (если не считать «права сильного») целиком держалось на праве на­следования и первородства – только законный наследник имел право стать королем, герцогом, князем, графом, бароном, дворянином, владельцем. Внебрачные наследники оказывались отброшенными на не­сколько ступеней ниже. Исключения были единичны и требовали сверх­человеческих талантов и воли, как в случае внебрачного сына Роберта Дьявола – Вильгельма, герцога Нормандского, будущего Вильгельма За­воевателя.

В наше время можно удивляться тому, что для Карла VII вопрос о законности или внебрачности его рождения был вопросом жизни и смерти. Но вспомним страшное восстание, потрясшее Англию, возглав­ленное Перкином Уорбеком, претендовавшим на то, что он-то и есть истинный наследник престола, а в Тауэре живет всего лишь двойник. Вспомним, что Емельяну Пугачеву тоже пришлось объявить себя спас­шимся от Екатерины императором, в силу рождения законным повели­телем страны. Право рождения – вот та ось, на которой единственно держалось право настолько, насколько право вообще существовало.

Конечно, внутренняя сущность Жанны д'Арк не сводится к син­дрому тестикулярной феминизации. В духе времени она была экзальти­рованно-религиозна, над ней довлели импрессинги детства и юности, когда жителям пограничной деревушки Домреми приходилось много раз спасаться от грабительских шаек англичан и бургундцев. Она была пре­исполнена «великой жалости к Франции».

Но можно отбросить все мифы, все экзальтации. Можно усом­ниться в том, были ли у Жанны д'Арк подлинные галлюцинации, вооб­ще-то нередкие в эпоху господства религии. Может быть, она лишь да­вала волю своему очень живому воображению. Несомненно однако, что ее ум, воля, энергия, целенаправленность, мужество, физическое и ду­ховное, были поразительными.

Если есть в истории такой случай, когда одно-единственное лицо круто изменяет ход событий, то это именно появление Жанны д'Арк к концу уже проигранной Столетней войны и, благодаря этому, осознание французами себя как нации.

Лэнери д'Арк (D'Arc P. Lanery, 1894) привел аннотированный спи­сок 2127 крупных исторических трудов и художественных произведений, посвященных Жанне. Среди них было указано 600 поэтических опусов, 16 опер и 200 драм. С тех пор литература о Жанне и в связи с Жанной очень возросла. Тем существеннее, что основная загадка этой величай­шей героини, величайшей гордости Франции, сохранившей человечеству одну из самых сильных наций, разрешается естественнонаучным мето­дом – патографическим генетическим анализом.

Не раз мы уже упоминали о том, что достижения современной науки совершаются в области междисциплинарных исследований, и указывали на необходимость создания и педагогической, и исторической генетики. Обра­тим внимание на следующее. То, что у Жанны д'Арк отсутствовали менст­руации, упоминается даже в словаре Ларусс, таким образом, этот факт был общедоступно известен. Синдром Морриса описан уже много десятилетий назад, но только привлечение медицинской генетики позволило понять диаг­ностическое значение отсутствия менструаций у прекрасно сложенной, силь­ной, красивой, удивительно умной и энергичной девушки.

Жанна д'Арк считалась загадкой, которую произвольно истолковыва­ли и, добавим, совершенно по-разному психиатры, психологи, историки, пи­сатели и драматурги. Поэтому наш диагноз, поставленный через полтысяче­летия, может показаться, в свою очередь, произвольным и требующим еще более развернутого обоснования. Поэтому повторим доказательства.

Первое. Помимо факта отсутствия менструаций у этой физически здоровой девушки известно, что Жанна очень быстро и хорошо научилась владеть оружием, прекрасно держалась в седле, обладала большой физиче­ской силой. Девушки и женщины с синдромом Морриса, повторяем, – пре­красные спортсменки.

Второе. Жанна д'Арк была высокой, стройной, статной девушкой, длиннорукой и длинноногой, с очень привлекательным лицом. Само по себе это явление нередкое, но именно женщины с синдромом Морриса характе­ризуются высоким ростом, длиннорукостью и длинноногостью.

Третье. В эпоху, когда храбрость и героизм редко требовались от женщин, Жанна д'Арк проявила исключительно последовательный и стой­кий героизм. Девушки с синдромом Морриса отличаются исключительной смелостью. Четвертое. В эпоху, когда женщинам грешно и никак не положено было носить мужское платье, Жанна д'Арк очень охотно его носила и очень неохотно, только под большим давлением от него отказалась.

Б.Данэм в своей книге «Герои и еретики» пишет: «Первым слабым местом Жанны было то обстоятельство, что она постоянно носила мужское платье. К вопросу об этом инквизиторы возвращались все снова и снова, как беспрерывно кудахтающие, беспокойные куры. Почему она носила мужское платье? Требовали ли этого от нее святые? Откажется ли она от него? Да, она отказалась бы от мужского платья, если бы судьи отпустили ее на свободу. Нет, святые пока еще не велели ей менять одежду. Она ответит более опреде­ленно на этот вопрос позже. Но она так и не ответила. И ни разу эта удиви­тельно практичная в других отношениях девушка не сказала, со свойственной ей простотой, что мужское платье – это обычный костюм, который все носят на войне. Для Жанны вопрос о мужской одежде был исключительно больным местом, тем единственным пунктом, где она, казалось, испытывала какое-то чувство вины, и причина этого все еще остается тайной, даже спустя пятьсот лет». Но мы знаем, в чем дело: одной из особенностей синдрома Морриса является склонность к трансвестизму.

Пятое. При всей своей экзальтированной религиозности, Жанна д'Арк проявляла в военных, организационных и политических делах удиви­тельный здравый смысл, сообразительность и практицизм. Женщины с син­дромом Морриса характеризуются по учебникам как «исключительно делови­тые».

Шестое. Девушки с синдромом Морриса отличаются сильной волей, живым, стойким и высоким интеллектом. Жанна д'Арк проявила исключи­тельную догадливость и интеллект не только в беседе с дофином, не только заставив англичан снять осаду с Орлеана, не только преследуя и уничтожая англичан, не только проводив дофина на коронование в Реймс. Пожалуй, редчайшую находчивость и интеллект она проявила в заключении, во время руанского суда, когда она своими ответами на изощренные вопросы судей никак не давала им поймать себя в ловушку. А по поводу главного судьи, Кошона, на стенах руанских домов ежедневно появлялись надписи «Кошон (по-французски, «свинья») опять опоросилась».

Кстати, отметим, что Кошон в действительности вовсе не был фана­тичным католиком-папистом, столь непримиримым врагом ереси, каким он хотел казаться, хвастаясь проведенным им процессом. Он просто выслужи­вался перед англичанами, надеясь стать кардиналом. Однако Кошону при­шлось удовлетвориться гораздо меньшим – он выполнял позднее должность епископа в Дьеппе. Как обычно, «фанатизм» процветает тогда, когда это приносит личную выгоду.

Каждая из перечисленных шести физических, психических, психоло­гических, интеллектуальных особенностей Жанны д'Арк, взятая порознь, встречается не так уж и редко, но выраженные в превосходной степени, они довольно редки, а сочетание всех шести в одной девушке того времени – яв­ление совершенно необычайное.

Поэтому-то наличие седьмой особенности – отсутствие менструаций – не столь уж редкой в условиях предельной психической активности, но все же редкой у здоровых девушек той эпохи, когда в 15–16 лет их обычно уже выдавали замуж, только связывает в один узел, объясняет одной причиной шесть перечисленных особенностей, выраженных у Жанны д'Арк в столь четкой форме.

Может возникнуть вопрос, почему девушки и женщины с синдромом Морриса, имеющие семенники, очень часто интеллектуально на одну-две го­ловы превышают мужчин, тоже обладающих семенниками, выделяющими мужской половой гормон. По-видимому, механизм гиперстимуляции интел­лекта при синдроме Морриса заключается в том, что гормон не фиксируется на бесчисленных периферических тканях и клетках-мишенях, и тем сильнее стимулирует именно интеллектуальную сферу (воспринимается нервными клетками).

5.3. Андрогены

Совершенно непреложно продемонстрированной стимулирующее, то­низирующее действие несвязанных тканями-мишенями андрогенов (мужских половых гормонов), так ярко проявившееся у Жанны д'Арк, на множестве менее ярких примеров может быть продемонстрировано в типичных случаях синдрома Морриса. Это заставляет нас обратить внимание на роль андроге­нов (а соответственно и сексуальной активности) в стимуляции умственной активности самых разных исторических лиц, в частности и у великих жен­щин, оставивших свой след в истории.

Парадоксальным образом, именно у выдающихся женщин часто име­ется выраженная мужская характерология. Таковы Елизавета I Тюдор, Хри­стина Шведская (дочь Густава Адольфа), Аврора Дюдеван (Жорж Санд), не­мецкая поэтесса Анетта Дросте-Гюльгоф, теософка Елена Блаватская и мно­гие другие. Причем в большинстве перечисленных случаев синдром Морриса полностью исключен.

В качестве одного из гипотетических механизмов можно предпо­ложить дисбаланс продуцирования гормонов корой надпочечников – повышенное выделение андрогенов. Если выброс андрогенов происходит в критические фазы эмбрио– и фетогенеза мозга, можно представить се­бе переориентацию психики в мужском направлении. Известно, что в отдельных случаях, отнюдь не приводящих ни к уродствам, ни к психи­ческому недоразвитию, гормональное воздействие на плод в ходе доро­дового развития оказывает самое глубокое влияние на будущую лич­ность. Так, Мани и Эрхардт (Money J. Et Ehrhardt A.A., 1968), изучив 22 десяти-двенадцатилетних девочек, матери которых во время беременно­сти подвергались действию андрогенов, выяснили, что это дородовое гормональное воздействие привело к тому, что девочки выросли «сорванцами», драчливыми, предпочитающими мальчишеские игры кук­лам. По другим данным, неправильное дозирование половых гормонов во время беременности приводит к тому, что у родившихся мальчиков развивается наклонность к гомосексуальности.

Несомненно, что оба «гормональных» синдрома (синдром Морриса и синдром Марфана) – исключительны в силу чрезвычайной редкости. Но оба синдрома прокладывают путь к прочим, гораздо более частым, но тоже гор­мональным механизмам стимуляции интеллектуальной активности.

В частности, особое место занимает необычайная энергия и сила во­ли, порождаемая высоким уровнем андрогенов, связанным зачастую либо с аскетическим сексуальным воздержанием, либо проявляемой высокой сексу­альностью индивида.

Сколь ни интимна и малоизвестна сексуальная сторона жизни ве­ликих людей, нельзя не вспомнить, что одного из величайших, многостороннейших деятелей древности, Юлия Цезаря, называли «мужем всех жен и женой всех мужей», а при его триумфальном въезде в Рим, спря­тавшиеся насмешники кричали: «Граждане, прячьте жен! Едет лысый развратник!».

Безудержной сексуальностью отличались не только многие вели­кие правители, но и Байрон, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Анри де Мюссе, Бальзак, Гейне, Мопассан, Есенин, Маяковский, Толстой. У многих повышенная интенсивность сексуальной функции сохранялась до глубокой старости (Гете). И если биографии многих замечательных деятелей свидетельствуют о полной или почти полной сублимации сек­са, о переводе сексуальной энергии в творческую энергию (Кант, Бетхо­вен), то когда-нибудь появится возможность рассмотреть химизм этого возможного источника творческой потенции, столь ярко проявлявшего­ся у аскетов-подвижников, католических священников, монахов. Одним из примеров такой невероятной энергии и целеустремленности является монах Гильдебранд (папа Григорий VII), который довел императора до Каноссы.

Высокая сексуальная потенция явно связана с физическим и ум­ственным подъемом, хотя, разумеется, избыточная для данного индиви­да сексуальная активность приводит к умственной усталости и даже де­градации. Мы избегали до сих пор рассмотрения роли уровня сексуаль­ности в творчестве мужчин. Дело в том, что интенсивность сперматоге­неза и продукции гормонов у млекопитающих вообще характеризуется чрезвычайной индивидуальной вариабельностью. Например, среди бы­ков-производителей, великолепных по экстерьеру, продукция спермато­зоидов варьирует в пределах от 1 до 100 условных единиц. Соответственно, «норма» сексуальной активности мужчин чрезвычайно изменчи­ва. Наличие евнухов с огромной умственной активностью (Нарзес, Абе­ляр, Ака-Хан и многие другие) показывает, что продукция мужского по­лового гормона семенниками не является абсолютно необходимым усло­вием. То, что излишества гасят творческую энергию, вряд ли можно ос­паривать. Стоит вспомнить изречение: «Из уст пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не говорит Бог».

По понятным причинам, об этой стороне жизни великих людей ста­новится известно только в тех случаях, когда они очень часто или скандально меняют своих спутниц. Так что эта проблема до сих пор остается почти не изученным «белым пятном».

6. «Династическая гениальность»

6.1. Гениальные и высокоталантливые роды, созданные наследственными механизмами, социальной преемственностью и брачным подбором

Все доныне рассмотренные факторы гениальности носят в значитель­ной мере наследственный характер. Подагра во многих случаях вызывается независимо тем или иным мономерным фактором, вызывающим клиниче­скую или аклиническую гиперурикемию; синдром Марфана – мономерно-доминантен; синдром Морриса – сцепленный с полом рецессив, наследова­ние которого проследить не удается из-за бесплодия «больной»; маниакаль­но-депрессивные психозы и их варианты обычно наследуются доминантно с неполным, варьирующим проявлением. Этот наследственный характер тех или иных допингов может в некоторых случаях быть причиной существова­ния высокоталантливых династий.

Но еще существеннее то, что «родоначальник» создает нередко опре­деленную социальную преемственность, будь то знатность, знаменитое имя, ранняя приверженность к определенному роду деятельности, рано закреп­ленный интерес к ней, ценностные параметры, благоприятный социум и т.д. В данном разделе мы приведем ряд примеров «династической гениальности», на которых можно проследить значение совокупности наследования биологи­ческих факторов (одного или нескольких) с семейной и социальной преемст­венностью.

Султаны-османы

В условиях загнивания Византийской империи, отражающей удары болгар и других народов с севера, «крестоносцев» и норманнов с запада, ара­бов и турок-сельджуков с юго-востока, начинается быстрое возрастание зна­чения и могущества вначале малочисленного народа турок-османов, назван­ных так по имени своего первого вождя и организатора, подагрика султана Османа. К счастью, известный психиатр Ленель-Лавастин (Laignel-LavastineМ.) в 1937 году, исходя из представления о том, что подагра порождается в первую очередь обжорством и развратом, ничего не подозревая о стимули­рующем действии гиперурикемии на интеллект, дал любопытный очерк о по­дагре в Византии: сначала – у ее христианских монархов, а затем у сменив­ших их подагрических потомков Османа.

Наследование подагры у султанов-османов шло со столь небольшими «проскоками», что мы сочли целесообразным рассмотреть их в разделе, по­священном династическому наследованию факторов, повышающих интен­сивность интеллектуальной деятельности.

Основателем династии султанов-османов, правивших турками с 1299 по 1695 гг. является подагрик Осман, положивший начало военному господ­ству турков-османов в Малой Азии. Его сын Орхан-бей, крупный полководец и организатор, очень расширивший турецкие владения, почти наверняка был гиперурикемиком, потому что его сын Баязид I Молния (султан с 1389 по 1403 гг.) страдал тяжелейшей подагрой.

Баязид завоевал Болгарию, Македонию, Фессалию. Он разгромил при Никополе (1396 г.) венгерско-чешскую армию, подчинил Боснию. Но сам был совершенно разбит при Анкаре Тамерланом, а так как бегству помешала подагра, Баязид был захвачен в плен.

Его сын и преемник Мехмет (Магомет I) гасил следствия этого страшного поражения. Внук, Мурат II, завоевывал остальные Балканы, тогда как правнук, Магомет II Великий, взял Константинополь и завоевал Сербию (1459 г.), завоевал Трапезунд, Лесбос, Валахию, большую часть Боснии, раз­бил персидского шаха, в 1473 г. подчинил Турции крымского хана, захватил острова в Ионическом море. Это был необычайно победоносный, энергич­ный и жестокий правитель.

Подагрик Баязид II (султан с 1481 г.) вел бесконечные войны с Венг­рией, Польшей, Венецией, Египтом, Персией, и значительно усилил могуще­ство османов. Усиливалась империя и при подагрике Амурате IV (султан с 1623 г.).

Вначале дела турецкой империи шли успешно и при Магомете IV (1622–1691). Был завоеван Крит, взят Каменец-Подольск, Подолия, захваче­на часть Украины. Но этот султан передал ведение всех своих дел визирю Кеприли, сын которого, Кара-Мустафа, пожелав создать свое царство в Цен­тральной Европе, возглавил огромную армию. Но последовал страшный раз­гром турецкой армии под Каленбергом, затем ряд других крупных пораже­ний, были утрачены Офен (Будапешт) и Венгрия.

Ленель-Лавастин, проследивший династию османов с 1299 по 1695 гг., утверждает, что шестеро из тринадцати первых султанов были подагриками, причем пятеро – из-за излишеств и разврата. Но мы знаем, что в развитии подагры решающую роль играет все же наследственное предрасположение, обычно передающееся доминантно, по вертикали.

В частности, основатель династии Осман отличался поразительной, почти аскетической воздержанностью, что не помешало ему заболеть подаг­рой. Следовательно, и у его прямых потомков на протяжении столетий по­дагра, скорее всего, была наследственной, а факт передачи ее с отдельными «проскоками» говорит скорее о неполноте той патографической летописи, которая существует, или которую мы смогли использовать, хотя, конечно, очень вероятна передача через неподагрических гиперурикемиков.

Напомним о том, что под деятельнейшим организационным и воен­ным руководством своих султанов турки-османы завоевывают Малую Азию, Аравию, Египет, Алжир и Марокко, все балканские государства, Крым, часть Южного Кавказа, большую часть Венгрии, попеременно подготавливают страшные удары то по Австрии, то по Польше, дважды оказываются с пре­восходящими силами под Веной. Будучи отраженными Карлом V и Яном Собеским, они только благодаря поражению под Лепанто не захватывают окончательно Средиземноморье. Даже в начале XVIII века у них оказывается дос­таточно сил, чтобы полностью окружить армию Петра I, и только цепь счаст­ливых случайностей спасает Петра I от необходимости отказаться от всего завоеванного у Швеции на Балтике до и после Полтавской битвы. Можно резюмировать, что за два с половиной столетия династия за­мечательно энергичных, предприимчивых подагриков на основе совершенно своеобразной организации, превращает небольшое переднеазиатское племя в могущественнейшую империю, сокрушающую Византию, способную выста­вить 250-тысячную армию, одновременно угрожать и Персии, и Германской империи, и Польше. Эта империя затем начинает разваливаться под влияни­ем как внутренних противоречий, так и под ударами технически превосходя­щих европейских армий и флота. В подъеме и падении Турецкой империи, конечно, огромную роль играли социальные факторы, но едва ли можно бы­ло предсказать именно тот ход событий, который свершился, ежели бы во главе империи не стояли султаны, обладавшие вместе с подагрой всей ее ха­рактерологией

Постепенно система организации власти, созданная первыми султа­нами, выродилась. Мы позволим привести краткую характеристику ее к кон­цу XIX века.

Каждый правитель должен был собирать с подчиненных четырехкрат­ную дань: для возмещения суммы, в которую ему обошлась покупка зани­маемого поста; для подкупа вышестоящего начальника; для покупки более высокого поста; для уплаты налога с управляемой территории. Если он не умел это сделать достаточно гладко, без шумных скандалов, то попадал в раз­ряд непригодных. Но если он не умел собрать всю дань для начальника, то тот продавал его пост более умелому выжимателю. Если он не умел отложить дань для подкупа, не только закрывалась возможность подъема, ему пред­стояло встретиться с еще более проворным хищником, сумевшим его обо­гнать по служебной лестнице. Так как такого четырехкратного обложения (а оно происходило во всех частях империи и на юге, и на востоке) не могли выдержать ни земледелие, ни ремесла, ни промышленность, то прогресс ушел на север, в Европу, откуда вернулся с канонерками.

Династия Медичи

Среди бурных событий, происходивших в Италии в конце Средних веков, во Флоренции накапливаются большие богатства в семье Медичи, тра­диционно поддерживающей народ в его борьбе со знатью. В 1366 г. Бартоломео Медичи терпит неудачу при попытке свергнуть власть знати над городом. В 1378 г. его брат Сильвестр Медичи на некоторое время становится гонфалоньером Флоренции, но его изгоняют. Однако в начале XIV века подагрик Джованни Медичи все-таки занял высшие посты во Флоренции.

Четыре первых поколения Медичи – Джованни, его сын Козимо Старый («Отец отечества»), его сын – Пьетро Подагрик, внук Козимо – Лоренцо Великолепный и ряд потомков этого рода, из которого вышло три римских папы, несколько королев, много кардиналов и иных князей церкви, – наследовали подагру, которая считалась особенностью этой семьи. Именно поэтому они рассмотрены здесь, в разделе, посвященном династиям и насле­дованию биологических стимулов повышенной умственной активности.

Козимо Старый (1388–1464), необычайно деятельный и прозорливый коммерсант, быстро создающий огромное состояние, становится приором Флоренции. Дальновидный, продолжая свои коммерческие дела, он создает в городе очень большие запасы зерна, и когда возник голод, даром раздает этот хлеб нуждающимся. Вовсе не ограничиваясь торговыми и банковскими дела­ми, он, постоянно заботясь об украшении и укреплении города, привлекает в него мастеров, архитекторов, скульпторов и художников. Когда Козимо Ста­рый, долго мучимый наследственной подагрой, умирает, то его власть и влияние ненадолго переходят к его совершенно инвалидизированному подаг­рой сыну – Пьетро Подагрику. От Пьетро, уже несколько ослабленная, власть над Флоренцией переходят к сыновьям Пьетро. Один из сыновей гиб­нет от удара кинжалом, а другой, Лоренцо, остается в живьк. Народ уничто­жает заговорщиков, и Лоренцо Великолепный, писатель и поэт, дипломат и меценат, энергичный и талантливый жизнелюб, продолжает дело Козимо Старого и превращает Флоренцию в столицу гуманизма и центр итальянского Возрождения.

Необычайно деятельный, что ему, как подагрику, и подобает, Лорен­цо собирает вокруг себя лучших ученых, лучшие умы, лучших художников Италии. Он их поощряет, тем привлекая во Флоренцию новые силы. Мало кого беспокоит, что Лоренцо Великолепный при этом глубоко запускает руку в городскую казну, а богатство Медичи остается в их семье.

Лоренцо организует Академию, значительно расширяет собранную де­дом библиотеку. Позднее историк напишет, что Флоренция стала маяком Возрождения уже тогда, когда в Риме царило средневековое варварство. Если Козимо Старый насаждал искусство и культуру гуманизма, то Лоренцо Вели­колепный «выхватывал» и воспитывал с ранней юности одаренных художни­ков и давал им все возможности для развития. Так было не только с Рафа­элем, которого Лоренцо выделил и отправил учиться живописи еще мальчи­ком. Так было и с Микеланджело.

Вокруг Лоренцо Медичи сплотился целый синклит выдающихся умов и деятелей, может быть не менее замечательных, чем круг Перикла и Аспазии. Если мы не оперируем богатством дарований флорентийского Возрож­дения для доказательства гигантских скрытых потенций человеческого ума так, как это сделано нами в случае перикловых Афин, то только потому, что для Афин примерно известна численность населения, из которого отбирались гении, а в случае Флоренции Медичисов это сделать почти невозможно: ко двору Медичи собирались таланты и гении почти со всей Италии и числен­ность населения, из которого выделились гении итальянского Возрождения, практически неустановима.

Но все же назовем нескольких его близких друзей: Полициано, трех братьев Пульчи, Пико де ла Мирандолла, К.Ладино, А.Ринучини, Поджо Брачиолини, Бернардо Бонди, Берлингари, Леона Баттиста Альберти, Фи­липпа Брунелески, Паоло Тосканелли.

Лоренцо Великолепный заказал Филиппино Липпи памятник его от­цу, Филиппе Липпи. Гробницу Медичи изваял Микеланджело. Леонардо да Винчи, Гирландайо, Андреа Вероккио, Сандро Ботичелли – все они пользо­вались помощью и покровительством Лоренцо Великолепного, а в 1481 году с его помощью вышло знаменитое издание «Божественной комедии», иллюст­рированное Ботичелли. При дворе Лоренцо жил ученый доминиканец Вес-пуччи, первый учитель Америго.

Чрезвычайно важен и переворот в системе ценностей, произведенный Медичи: отныне ни один император, король, князь, герцог, граф не считался и не считал себя полноценной личностью, если вокруг него не было хоть не­скольких художников, ученых, поэтов, которым он покровительствовал или, на худой конец, которым он бы помогал или дружил с ними. Система ценно­стей была такова, что «бешеный папа» Юлий II терпел бурные выходки Микеланджело. Бенвенутто Челлини сходило с рук то, за что другой немедленно был бы казнен. Нарушая всякий дворцовый этикет, великий император Карл V поднял с полу и подал Тициану оброненную им кисть. Заметим, кстати, что эта традиция сохранялась довольно долго у царствующих особ. Рассказы­вают анекдот, что когда императрица Александра Федоровна, на правах быв­шей художницы, сделала пару замечаний Валентину Серову, писавшему портрет императора Николая II, Серов ответил ей довольно резко. Николай II извинился перед ней за Серова, а перед Серовым – за бестактность импе­ратрицы.

Но дело не только в Возрождении, в развитии искусств и наук. Имен­но с Медичи начинается новая эра в политике Род Медичи, считающий по­дагру своим наследственным уделом, с переменным успехом удерживает власть и дальше.

Сын Лоренцо, Пьеро, вступив в опасный союз с королем Франции Карлом VIII, уступает ему часть владений Флоренции, за что его изгоняют из города. Но в 1512 г. его сын Лоренцо (внук Лоренцо Великолепного) возвра­щает своему роду власть во Флоренции, а в 1513 г. Джованни Медичи стано­вится папой римским – Львом X.

Этот римский Медичи самым щедрым образом тратит папскую казну на празднества, архитектуру, скульптуру, живопись, пополняет казну прода­жей индульгенций, мало беспокоясь о том, что по этому поводу скажет в да­лекой Саксонии какой-то монах Мартин Лютер, не только переводящий на немецкий язык Библию и тем стабилизирующий и создающий общенемецкий язык, но и догадывающийся показать всей германской знати, сколько цер­ковных богатств находится на их землях, и сколько из этих богатств уходит в Рим.

Но это пока не имеет значения для рода Медичи. Медичи уже «традиционно» выдвигаются в кардиналы и папы римские, и племянник Ло­ренцо Великолепного, сын убитого Джулиано Медичи – Джулио-Джулиано – в 1523 г. стал папой Климентом VII, который навлек на Рим разграбления 1527 года, посадил правителем Флоренции своего внебрачного сына Алексан­дре. Александре Медичи правит Флоренцией тиранически, покуда его не убивает казалось бы совсем безопасное ничтожество, его племянник Лорензаччо.

После убийства Александре власть во Флоренции надолго (1537–1574) захватывает Козимо I, дальний потомок первых Медичисов (потомок дочери Лоренцо Великолепного, вышедшей замуж за Джакопо Сальвиати). Козимо, ловкий политик, беспощадный тиран и вымогатель, завоевывает всю Тоска­ну, становится великим герцогом Тосканским и, главное, владельцем огромных богатств. Медичисы стали своеобразными «банкирами», способными дать девушкам из рода Медичи королевское приданое.

Возникает традиция союзов с заранее запланированной изменой, за которую, в конечном счете, расплатился и сам Джангаллеаццо Висконти, о котором мы уже говорили. Вводится обычай, по которому французские коро­ли вступают в брак с итальянскими принцессами, приносящими огромное денежное приданое и систему чисто итальянских интриг, заговоров и убийств. Так именно Екатерина Медичи стала матерью четырех последних Валуа (и одной из организаторов Варфоломеевской ночи). Но несмотря на все зловещее, что связано с именем Екатерины Медичи, тосканское золото перевесило, и Генрих IV, потерявший свою отравленную перед Варфоломеев­ской ночью мать, а во время самой ночи лишившийся адмирала Колиньи и многих лучших друзей, взял себе в жены Марию Медичи, вероятно, догады­ваясь, что тем самым подставляет себя под нож очередного убийцы, который отдаст власть над Францией в руки его вдовы и ее любимчиков. Так и случи­лось: Мария, принесшая мужу и Франции не слишком одаренного наследни­ка Людовика XIII , по-видимому участвовала в убийстве Генриха IV.

Деньги тосканских медичисов-прелатов оказывались достаточным средством и для подкупа кардиналов: еще один Медичи, Александре, стано­вится римским папой Львом XI.

И Козимо I, и его сын Франческо, сначала кардинал, а потом герцог, правивший в 1574–1587 гг., и его брат и преемник Фердинандо Медичи (правивший в 1587–1609 гг.), а затем и Козимо II, продолжали традиции ме­ценатства по отношению к наукам и искусствам. Известно, например, что Медичи покровительствовали Галилею.

Отметим, что о подагре первых трех Медичи (Козимо, Пьетро и Ло­ренцо) упоминает и Г.Гримм (Grimm G., 1941), сообщающий о подагре Микеланджело. О подагре Лоренцо Великолепного упоминается также в книге «Подагра» (Seze S., Ryckwert A.,1963). Подробные сведения о подагре Медичисов имеются в монографии У.Дорини (Dorini U., 1949): «Лоренцо Великолеп­ный много раз переносил приступы мучительной болезни, которая под конец подкосила его физические силы, посреди интенсивной и разнообразной ра­боты его сильного духа. Он страдал той наследственной болезнью своей се­мьи, которая погубила его отца, Пьетро, доставив ему прозвище «Пьетро-Подагрик», прозвище, которым его отличали от других Пьетро в этой семье. Лоренцо с 1477 года не пренебрегал средствами облегчения – источниками, которыми богата Тоскана… Но в январе 1492 года хронический артритизм, который в течение четырех лет давал временные боли, начал давать очень мучительные проявления… С начала апреля его состояние в ночь сильно ухудшилось и почувствовалось приближение смерти, которая наступила 8 числа этого месяца». Лоренцо Великолепному было всего 44 года.

Мы не будем спорить о том, что было «в начале» – слово или дело, скорее все же всемогущее «слово и дело», но рассматривая род Медичи (и все остальные династии, собранные в этом разделе книги), не претендуя на то, что мы можем объяснить, на чем держался род в дальнейшем, потому что на одной социальной преемственности, знатности и даже богатстве «далеко не уедешь», мы можем объявить, хоть и в шутку: в начале была подагра.

Династия Бэконов и Сесилей-Берли

Отец Фрэнсиса и Энтони Бэкона, Николас Бэкон, был сыном сэффолькского фермера, но уже в тринадцатилетнем возрасте смог поступить в Кембриджский университет. Он получил степень бакалавра в возрасте 17 лет, будучи третьим по успехам. В 1537 г. он стал придворным солиситором, т.е.управителем тех поместий, которые перешли к королевскому роду от мона­стырей. В 40 лет, когда он и сам стал владельцем многих поместий, Николас встретился с Энн Кук, сестрой жены Уильяма Сесила, барона Берли, и же­нился на ней. Он достиг должности лорда-хранителя печати, и такой путь для мальчика из крестьянской семьи поразителен, в особенности, если дело идет не о лице духовного звания.

«Лорду-хранителю, – пишет Дю-Морье (Maurier D. du, 1975), – было 65 лет, его жене – 48, когда сэра Николаса начала мучить подагра; а по­скольку он не особенно любил физические упражнения, то он сильно рас­полнел. «Камни» были добавочной неприятностью, терзавшей его время от времени. Он был человеком большой храбрости и редко жаловался…»

Таким образом, исключительно одаренные подагрики Фрэнсис и Эн­тони Бэконы были сыновьями исключительно одаренного подагрика-отца.

Н.Уильямс (Williams N., 1972) описывает ситуацию при дворе Елизаве­ты следующим образом: «В отношении стратегии Эссекс мог теперь рассчи­тывать на братьев Энтони и Фрэнсиса Бэконов, сыновей первого «лорда-хранителя» Елизаветы. Энтони, старший, родился в 1558 г., и вместе с Фрэнсисом посещал Тринити-колледж в Кембридже… Когда умер их отец, то по совету своего дяди лорда Берли, Энтони отправился в долгое заграничное путешествие для сбора политических сведений, преимущественно во Фран­ции. Во время своих путешествий он виделся с Теодором Беза и Монтенем, поддерживал тесные связи с многими агентами секретаря Уолсингема. Но он был хилым, и его мать боялась, что пребывание за границей повредит и его протестантизму, и его здоровью. Наконец, в 1592 г. он вернулся в Англию, ожидая, что дядя предоставит ему должность, но не получил ничего, кроме обещаний, и даже в них не было предложений или обнадеживающих прояв­лений подлинной доброты.

Оставленный Сесилем (лордом Берли), Энтони обратился к Эс­сексу и стал снабжать его зарубежными сведениями, гораздо более точ­ными, чем могли полагать министры королевы. Бэкон сидел в центре паутины – получал донесения от Томаса Бодли из Гааги, от Хоукинса из Венеции и от армии агентов и шпионов по всей Европе. Все они сде­лали из его кабинета в доме Эссекса независимое министерство ино­странных дел. Эссекс надеялся в результате каждый раз бить карты ми­нистра и обещал сообщить королеве, что это Энтони был главной сис­темы, много превосходящей ту, которой располагал старый Уолсингем. Энтони оставался с Эссексом до конца.

Фрэнсис Бэкон, будучи на три года моложе Энтони, собирался следо­вать за своим отцом и заниматься юриспруденцией. Но когда Берли решил, что тот слишком молод для выдвижения, Фрэнсис обратился к политике, си­дя в парламенте и составляя письма-советы для королевы, поскольку для продвижения следовало стать придворным. Он был самым блестящим умом своего поколения. Ему было только семнадцать лет, когда Хиллиард, делая его портрет, поставил под ним подпись: «Если бы можно было только напи­сать его ум…»

Рассматривая политическую сцену, он трезво анализировал структуру власти, развил много оригинальных идей и составил программу реформ. Эс­секс, пораженный широтой его дарований, привлек его к себе на службу, в качестве помощника, для оценки людей и мероприятий, и таким образом, можно сказать, что Фрэнсис Бэкон возглавил самое раннее партийно-политическое исследовательское бюро. Но он не был «серым кардиналом», пишущим речи для лидера. Он непосредственно принимал участие в борьбе. В 1593 г., когда интересы Эссекса достигли предела независимости в Нижней палате, Бэкон представлял Мидлэссекс и одержал тактическую победу над Сесилем, помешав прохождению билля о субсидиях. Эссекс злорадствовал по поводу неудач Сесила, игнорируя то существенное обстоятельство, что сто­ронникам члена совета мешать правительству – бестактно до неправдоподо­бия. Королева не скоро забыла этот инцидент, и он очень отразился на карь­ере Фрэнсиса.

Несмотря на то, что придворные, а затем и государственные дела стояли у Фрэнсиса на первом плане, он стал столь крупным ученым, что об этой стороне незачем писать – она известна. Фрэнсис Бэкон справедливо считается одним из основоположников современного естествознания.

О подагре Уильяма Сесила (1520–1592), первого лорда Берли, и его обоих сыновей – Роберта (графа Солсбери, 1563–1614) и старшего сына То­маса (графа Эксетерского) сообщает в небольшой статье Соретан (1957).

У.Сесил стал государственным секретарем в 1550 г. и с тех пор до са­мой смерти он занимал такое место в делах нации, которого не имел ни один человек в Европе, кроме тех, кто имел титул монарха.

Об Уильяме Сесиле в работе Уильямса (Williams N., 1972) сказано: «Его уэльсский дед сражался за Тюдора при Босворте и служил шерифом своей новой родине в Нортхэмптоншире (Ричард Сесил, отец Уильяма, не выде­лился на службе). После смерти Генриха Уильям Сесил поступил на службу к протектору Сомерсету, стал позднее его секретарем, а его понимание общест­венных дел сделало его необходимым Нортумберленду, назначившему его государственным секретарем. С коронованием Марии он потерял свою долж­ность, но… Но он не эмигрировал, умерил свой протестантизм и отошел от дел, считая царствование Марии лишь временным, промежуточным явлени­ем. Воздерживался он и от заговоров».

Этот осторожный конформизм чрезвычайно много значил, пото­му что Елизавета никогда бы не выбрала главным министром человека, участвовавшего в заговорах против помазанной королевы, а также и че­ловека, ушедшего в изгнание и воспитанного в духе Цюриха и Женевы. В 1550 г. принцесса здраво назначила его инспектором своих поместий и многолетний труд доставил ему ее доверие и привязанность. Он полу­чал от нее указания, как подготавливать передачу короны. Выбор его в качестве секретаря не вызвал удивления, потому что он с честью выпол­нял эту должность при брате и именно с ним она поддерживала сердеч­ные отношения в течение почти десятилетия.

Временно отойдя от дел в 1553 г. из-за подагры, он в 1555 г. от­верг представленный в парламент Билль о конфискации имений тех протестантов, которые бежали от преследований королевы Марии, и вскоре установил тесный контакт с Елизаветой, которой он немало по­мог в достижении престола. Сесил был назначен главным государствен­ным секретарем (что примерно соответствует премьеру), и из-за его по­дагры Елизавета сначала правила страной и принимала официальных лиц в доме «премьера». Сесил успешно боролся и с Филиппом, и с па­пой римским, и с английскими католиками, и с Францией, и с Шотлан­дией. Его частые приступы подагры были общеизвестны, и отовсюду ему слали рецепты лечения.

Подагру отца наследовали сыновья: старший – Томас, вынужденный из-за подагры оставить двор, и младший – Роберт, сыгравший существенную роль в переходе английской короны от Елизаветы к Якову I, тоже, как мы уже знаем, подагрику.

После неудачи мятежа Эссекса у сэра Роберта Сесила (сына Уильяма) не осталось серьезных соперников при дворе. Хотя он стал секретарем отно­сительно поздно, по существу, он всегда был на посту, потому что при прав­лении своего отца приобрел очень большой опыт в управлении, исключи­тельное знание английского государства и способность угадывать, что было на уме у других придворных и у королевы, которой они служили. Как бы он ни старался свалить на Рэли непопулярные действия против Эссекса, обще­ственное мнение полностью выступило против самого Роберта Сесила, и строфа из баллады:

Маленький Сесил бегает вверх и вниз,

Он правит и двором, и короной,

была очень близкой к истине. Она не была, однако, вполне истинной, пото­му что авторитет государственного секретаря, главного министра королевы, несомненно ограничивался самой Елизаветой, которая даже в свои последние годы не стала пассивным правителем».

«За единственным исключением Сесила, новое поколение министров было бледной тенью своих предшественников».

Вскоре после казни Эссекса Энтони Бэкон умер, а его брат Фрэнсис и двоюродный брат Роберт Сесил тайно подготовили переход английской ко­роны к Якову I Стюарту, сыну казненной Марии, наследнику, ненавистному Елизавете, тем более, что он был замешан в мятеже Эссекса. Но речь шла об объединении Англии и Шотландии, превращении вражеской нации в друже­ственную.

При Якове I Роберт Сесил был министром финансов. В 1789 г. Сесили получили титул маркизов Солсбери.

Вильгельм Оранский Молчаливый (1533-1584) и его потомки

Вильгельм Оранский Молчаливый, как пишет Веджвуд (WedgewoodС. V., 1944), был одним из семнадцати не умерших в младен­честве детей графа Нассау-Дилленбург и его жена Юлианы. Для того, чтобы дать детям подходящих товарищей, родители превратили свой за­мок в школу не только для своих отпрысков, но также и для окрестной дворянской молодежи, которая таким образом с детства всосала в себя идеи гуманизма и квинтэссенцию образования своего времени. Принци­пы справедливости, правды, верности преподавались этим молодым членам правящих классов так, что им не приходилось поражаться еже­дневным бытовым противоречиям, с которыми они сталкивались за сте­нами школы.

Гениальность и генетика

Рис.2. Генеалогия Вильгельма I Оранского Молчаливого (по материалам В.П.Эфроимсона)

1. Вильгельм Оранский (1533-1584).

I.

2.

Анна Эгмонт (1533-1558).

5.

Луиза Генриетта.

3.

Анна Заксенская (1544–1577).

6.

Генриетта Катарина.

4.

Шарлотта Бурбон (1546-1582).

IV.

1.

Фридрих Вильгельм «Великий Курфюрст» (1620-1688).

5.

Луиза Колиньи (1555-1620).

2.

София Английская.

II.

1.

Мориц Оранский (1567-1625).

3.

Вильгельм III Оранский (1650-1702).

2.

Луиза Юлиана (1567-1664).

4.

Фридрих I Прусский (1657-1713).

3.

Мария Елизавета (1577-1664).

5.

Леопольд I «Старый Дессауэр» (1693-1747).

4.

Фридрих Генрих (1584-1647).

V.

1.

Георг I, король Англии (1660-1727).

III.

1.

Шарлотта.

2.

Фридрих-Вильгельм I Прусский (1688-1740).

2.

Фридрих Пфальцский.

VI.

1.

Георг II, король Англии (1683-1760).

3.

Маршал Тюренн (1611–1675).

2.

Фридрих II Великий Прусский (1712-1786).

(знаком * отмечена гиперурикемия или подагра).

Но, проходя такое воспитание, подрастающий одиннадцатилетний Вильгельм неожиданно унаследовал по завещанию от графа Генриха Нассау, принца Оранского, французское княжество Оранское, что составляло при­мерно четвертую часть Брабанта, большие области Люксембурга, Фландрии, Франш-Конте и Дофине, а также графство Шароле – с доходом около 1 700 000 ливров в год, не считая права на одно королевство (Арль), одно гер­цогство, три итальянских княжества, 16 графств, двух маркграфств, двух виконств, 50 баронств и около 300 поместий размером и рангом поменьше. Ос­тавив имперские владения Нассау-Делленбург следующему за ним брату Дану «Старому» (1536–1606), Вильгельм отправился ко двору императора Карла V, где уже с ранней молодости должен был принять на себя исполнение очень важных политических, дипломатических и военных поручении.

Он стал одним из богатейших вельмож Европы, обязанным к тому же вести активнейшую придворную жизнь при одном из самых замечательных деятелей европейской истории – императоре Карле V. Вильгельм быстро ос­воился при дворе. Светлый ум и уменье молчать сделали его одним из довереннейших лиц Карла. Впоследствии император, отрекаясь от престола, про­изнесет свою речь, опираясь на плечо Вильгельма Молчаливого.

Молодому человеку пришлось быстро научиться вести приемы ино­странных послов, представителей горожан и дворянства, командовать вой­сками, сохранять во всех обстоятельствах хладнокровие и любезность. Он очаровывал собеседников, был всегда воодушевлен, слыл прекрасным и ост­роумным собеседником.

Можно, пожалуй, назвать и то жизнеопределяющее впечатление (импрессинг?), которое определило его судьбу. После очередной войны с Францией и очередного мира, в 1559 г., когда Вильгельму было 27 лет, он прибыл в Париж в компании с герцогом Альба и другими вельможами. Французский король, полагая, что ближайший помощник Карла V посвящен во все тайны двора, во время охоты разболтал план герцога Альбы, задумав­шего разом, внезапным ударом и резней истребить всех кальвинистов и про­тестантов Франции и Нидерландов. Король не знал, что блестящий вельможа – выходец из протестантской семьи, друг реформации. Вильгельм ничем не выдал своего незнания – ни того, что речь шла о подлом истреблении всех его родных и большинства друзей, ни своего отношения к истреблению мил­лиона людей (девятнадцать нидерландских провинций включали тогда в свои границы Дюнкирхен, Аррас, Намюр на западе, Люксембург на юге, то есть приблизительно нынешний Бенилюкс с трехмиллионным населением и 300 городами, обнесенными стенами). Скрыв свои чувства, он получил потря­сающее предупреждение.

Когда в Нидерландах водворилась инквизиция, Молчаливый не явил­ся на «кровавый суд», бежал в Германию, его огромные владения были кон­фискованы, но он начал войну с могущественной империей Филиппа II. В этой войне он потерял трех братьев, задолжал, вербуя войска, более двух миллионов флоринов, а его голова была оценена в 25 тысяч дукатов. Ему пришлось бороться со считавшимися непобедимыми испанскими войсками, с недальновидным дворянством и горожанами, терпеть бесконечные пораже­ния из-за недостатка средств, и выдержать прославленную в истории войну за освобождение семи северных провинций Нидерландов.

После «Истории» Шиллера, описавшего эту борьбу, после «Тиля Уленшпигеля», после «Эгмонта» – нет нужды останавливаться на рассказе об этом времени и этой войне. Как оказалось, от ее исхода зависели судьбы всего северо-запада Европы: Англии, Франции, Германии, Скандинавии. На­помним лишь, что Молчаливый был тяжело ранен одним из подосланных убийц, а едва поправившись, был убит другим, Бальтазаром Жераром.

Вильгельм Оранский считается крупнейшим государственным, политическим и дипломатическим деятелем своей эпохи, блестящим организато­ром, человеком несгибаемой воли, вынесшим сверхчеловеческие тяготы. Особенности его характера, отразившиеся в прозвище «Молчаливый», поразительный ум, исключительный героизм, стойкость, железная воля, го­товность пойти на любые жертвы и лишения – все это заставляет подозре­вать подагрическую характерологию. Но мы нигде в 15 его биографиях не нашли никаких указаний на подагру и, кроме того, он отличался редкостным великодушием, в принципе подагрикам не свойственным. Однако исключи­тельный интерес представляют данные о его потомстве.

Ф.Харрисон (Harrison F.,1923) замечает, что среди потомков Молчали­вого «на протяжении трех столетий можно насчитать некоторых из самых храбрых воинов и некоторых из самых талантливых вождей, украшавших ис­торию Европы».

Он был женат четыре раза, все четыре раза на женщинах, происхо­дивших из семей интеллектуально удивительно высокого уровня, причем три из них были замечательно одаренными. В потомстве Вильгельма Молчали­вого подагра встречается необычайно часто.

Сын Вильгельма Оранского от первого брака (1551 г.) на Анне Эг­монт, сестре впоследствии казненного герцогом Альбой выдающегося полко­водца Эгмонта, был похищен герцогом Альбой, отвезен в Испанию, где вы­рос в отчуждении от отца и ничем особенным себя не проявил.

Второй брак Молчаливого, на Анне, дочери курфюрста Саксонского Морица, выдающегося полководца, дипломата и государственного деятеля, оказался неудачным. Анна, попав в изгнание, постоянно упрекала мужа за утрату состояния, стала излишествовать, открыто сошлась с Яном Рубенсом (отцом великого художника), едва не подведя его под казнь, а после развода с Молчаливым была отправлена в Саксонию, где и умерла в состоянии безумия в 1577 г.

Однако в этом браке родился Мориц Оранский, великий полководец и государственный деятель, штатгальтер Нидерландцев с 17 лет, подагрик. Чтобы охарактеризовать его, мы отметим лишь то, что Г.Дельбрюк в своей истории военного искусства посвящает Морицу Оранскому целую главу, а также отмечает: «1590 год, когда Мориц, бывший до тех пор только штатгальтером Голландии и Зеландии, сделался также штатгальтером и Гельдерна, и Утрехта, и Обер-Исселя, должен считаться переломным годом в истории пехоты». Следующую главу Г.Дельбрюк начинает такими строками: «Мориц совершенно реорганизовал обучение войск, разработал саперно-инженерно-артиллерийские методы осады крепостей. Он, однако, прославился не только как создатель пехотной тактики, но и осадным искусством – он взял Бреду, Зютерен, Девентер, Неймвеген, Стенвик, Куворден, Гертруденборг, Гронинген, Дельфциль и совершенно разбил испанскую армию при Ньюпорте. При этом его войско не превышало 10 000 человек, зато прекрасно обученных». В третьем браке (1575 г.) женой Молчаливого стала необычайно идейная, инициативная Шарлотта Бурбон (1547–1582). Она была дочерью Людовика II Бурбона, герцога Монпансье. Ставшая тайной протестанткой в монастыре, убежав из него, она вышла замуж за Молчаливого в годы его величайших бедствий. Одна из дочерей от этого брака – блистательная Елизавета Нассау, вышла замуж за герцога Бульонского, маршала Франции. Сын Елизаветы, внук Молчаливого, Тюренн (1611–1675), стал одним из самых выдающихся полководцев своего времени. Он тоже болел подагрой. Тюренн, конечно, мог унаследовать подагру не только от деда, но и от отца, подагри­ческого герцога Бульонского.

От этого же брака Молчаливого и Шарлотты родилась Луиза Юлиана, внук которой (правнук Молчаливого) вошел в историю как «Великий кур­фюрст», первооснователь военно-политического и экономического подъема Бранденбург-Пруссии. Великий курфюрст был подагриком, и его внук Фрид­рих Вильгельм I, также был подагриком да к тому же прадедом подагриков Фридриха, вошедшего в историю под именем Фридрих Великий, его брата принца Генриха Прусского, выдающегося полководца и тоже подагрика.

В четвертый брак Молчаливый вступил после смерти Шарлотты. Его женой стала Луиза де Колиньи, вдова де Телиньи, дочь адмирала Колиньи (ее отец и муж были убиты в Варфоломеевскую ночь). Она стала воспитательни­цей двух принцесс – дочерей Молчаливого от предыдущего брака. У Луизы де Колиньи от Молчаливого родился Фридрих Генрих Оранский (1584–1647), ставший штатгальтером Нидерландов после смерти своего старшего сводного брата Морица.

Фридриха Генриха в своем историческом исследовании Г.Петерсдорф (Petersdorff H., 1939) называет гениальным. Несомненно, что именно при нем Нидерланды стали страной почти поголовной грамотности, самой передовой европейской страной в области промышленности, в морской торговле, сель­ском хозяйстве, в искусстве, науке, технике. В эту энциклопедическую школу (в частности, и школу военного дела) прибыл обучаться сводный племянник Фридриха Генриха, внук и воспитанник Луизы Юлианы, будущий «Великий курфюрст» Фридрих Вильгельм, женившийся на дочери Фридриха Генриха, Луизе Генриетте, приходившейся своему жениху полутеткой, хотя и молодой. Таким образом, Бранденбург-Прусская династия получила дополнительную дозу крови Молчаливого. В результате Фридрих II, его брат и обе сестры яв­ляются потомками Вильгельма Молчаливого по четырем линиям, происходя по одной линии от Луизы Генриетты, дочери Фридриха Генриха, и по трем линиям от Луизы, старшей дочери Молчаливого от Шарлотты Бурбон. От кого конкретно эти Гогенцоллерны унаследовали свою подагру, остается не­известным.

Вдвойне внуком Фридриха Генриха (и правнуком Молчаливого) явля­ется также подагрик Вильгельм III (1650–1702), считающийся одним из вели­чайших королей английской истории. Дело в том, что сын Фридриха Генри­ха, Вильгельм II , принц Оранский, женился на Марии, дочери Якова II. Когда Яков II стал совершенно невыносимым для страны, Вильгельм III и его жена высадились с войсками в Англии и династия Стюартов перестала властвовать. Король-штатгальтер Вильгельм III Оранский мог унаследовать подагру от Стюартов, заполучивших ее от Гизов.

Фридрих Вильгельм, «Великий курфюрст» (1620–1688)

Как уже говорилось, Фридрих Вильгельм, правнук Вильгельма Оран­ского, будущий «Великий курфюрст», обучается в молодости военному делу в Нидерландах у третьего сына Вильгельма Оранского, Фридриха Генриха. Став курфюрстом в возрасте 21 года, он унаследовал Бранденбург-Пруссию в состоянии полного разорения в результате все еще длившейся Тридцатилет­ней войны. У него было около 500–600 тысяч подданных (в Кенигсберге 20 тысяч жителей, в столице Берлине – 8 тысяч), государственные доходы со­ставляли 35 тысяч талеров в год. Армия (6700 солдат) представляла собой скорее скопище полубандитов, чем нечто обороноспособное. Нет никакой возможности перечислить даже величайшие события его правления. Можно указать лишь на то, что он проявил поразительную работоспособность, тру­долюбие, деловитость, не знающую покоя настойчивость.

Обстановка ставила перед ним три задачи. Во-первых, создание силь­ной армии, без которой его владения и подданные остались бы постоянной добычей сильных соседей. Во-вторых, объединение разбросанных владений, хотя бы административное, за невозможностью объединения географическо­го. В-третьих, изгнание шведов из Померании с ее морскими портами.

Мы вынуждены отослать читателей к историческим трудам, где опи­саны его постоянные перемены союзов, то со Швецией против Польши, то против Швеции, то союз с Францией, то война с ней, то удачи, то пораже­ния.

Наиболее существенным его достижением является создание армии в 27 тысяч человек (временами до 45 тысяч). Он победил польскую армию под Варшавой, победил шведские войска под Фербелином, взял Штеттин, погу­бил датско-брандебургский флот в бою со шведами под Штральзундом, за­воевал Померанию и… потерял все завоевания в результате заключения со­юзниками сепаратного мира с Францией.

Он очень заботился о развитии торговли, земледелия, промышленно­сти. Он провел каналы, соединившие Одер и Шпрее.

Его характеризует сочетание большого внутреннего напряжения и рвущейся вперед энергии – с меланхолической напряженностью, грандиоз­ности замыслов – с интуитивным чувством реального. Он сдерживал свойст­венный ему инстинкт властолюбия, понимая границы осуществимого. Для нас существенны некоторые выдержки из работы Г.Петерсдорфа (PetersdorffН.,1939): «К этому времени он был тяжко страдающим человеком, который весной должен был много недель провести в постели… У него появилась почечно-каменная болезнь… Измученный подагрическими болями, Фридрих Вильгельм считал, что лучше погибнуть, чем стать жертвой голода и горя…» Во время похода против шведов, молниеносного, закончившегося их разгро­мом под Фребелином, как пишет Петерсдорф, «войска шли, а их вел тяжко страдавший от подагры курфюрст».

Несмотря на то, что ему пришлось начать почти с нуля, перенести тяжелейшие неудачи, отвечать на коварство коварством, за время своего правления он поднял беспомощную Пруссию до уровня одной из политиче­ски и военно весомых стран Германии, с хорошим войском, дельным прав­лением. Пруссия стала относительно зажиточной, территориально почти не­прикосновенной, что в эпоху опустошительных войн само по себе было ве­ликим достижением.

Вильгельм III Оранский (1650-1702)

Вильгельм III Оранский, правнук Вильгельма Молчаливого и внук принца Фридриха Генриха, штатгальтера Нидерландов, слабый от рождения, но необычайно работоспособный и стойкий, в 1692 г., когда на Нидерланды напали армии Людовика XIV, был избран штатгальтером и главнокомандую­щим. Располагая совершенно недостаточными воинскими силами, он был разбит в 1676 году при Мон-Касселе, но сохранил армию по-прежнему грозной. В 1777 г. он женился на своей двоюродной сестре – Марии, дочери бу­дущего короля Англии Якова II. Ему удалось сохранить в целости земли Ни­дерландской республики и организовать сильную антифранцузскую коали­цию, а затем, когда в Англии началось движение против Якова II, Вильгельм высадился на Альбионе и почти беспрепятственно стал королем Англии. Ко­гда армии Людовика XIV вновь вторглись в Нидерланды, Вильгельм был раз­бит в битве при Стеенкеркхене (1692 г.), при Неервиндене (1693 г.), но после поражений он, по его словам, подобно своему далекому предку Колиньи, ос­тавался столь же опасным для врага, как и до этих поражений. После недол­гого мира началась война с Францией за испанское наследство, и Вильгельм III, организовавший очередную коалицию, поставил во главе англо-­голландской армии Джона Черчилля, хотя сестра Джона была многолетней подругой изгнанного Якова II и матерью крупнейшего якобита герцога Бевикского.

Вильгельму довелось также вести войну в Ирландии, решенную побе­дой при Бойне. На севере Ирландии антиирландски настроенные англичане до сих пор называют себя «оранжистами». Не слишком хорошее наследие, но оно говорит о том, как долго хранится память о Вильгельме III Оранском.

Физически очень слабый, сутулый и худощавый, с ярко сверкающими глазами, Вильгельм прославился своей исключительной выдержкой и абсо­лютной храбростью во всех походах, осадах и сражениях, в которых он участ­вовал. В особую заслугу ему вменяется то, что даже в периоды войн он уси­ливал власть парламента и строго соблюдал свободу печати.

Фридрих Вильгельм I (1688–1740), король Пруссии

Фридрих Вильгельм I, внук «Великого курфюрста», прозванный «Потсдамским фюрером», в книге Р.Эрганга, которая так и называется «Потсдамский фюрер» (Ergang R., 1941), описан следующим образом: «Король Фридрих Вильгельм I, железной рукой правивший Пруссией с 1713 по 1740 год, был первым, решившим, что Пруссия не сможет процветать без наи­лучшей армии в Европе. Именно он возвел государство на высший пьедестал, сделав его источником всей власти. Для этого он ввел и привил своим под­данным идеи долга, повиновения и самопожертвования… Именно он, больше всех других, загрузил немецкий ум идеями дисциплины и порядка. Он сло­мил власть дворянства, загнал его в мундиры и сделал военную касту высшей среди всех.

Он ввел обязательную воинскую повинность, создал военные школы, свел всю Пруссию в огромную военную организацию, так последовательно подчиняя всю экономическую деятельность военным целям, что говорили:

«Пруссия – это не государство, имеющее армию, а армия, имеющая государ­ство».

Он муштровал свою армию до тех пор, пока она не стала лучшей в Европе. Он ввел в употребление железный шомпол, благодаря которому прусские солдаты стали заряжать свои ружья и стрелять быстрее всех. Он из­менил штык так, что солдаты могли стрелять, не снимая его с ружья. Он был так предан своей армии и так любил ее, что не мог рискнуть хоть частью ее в бою. Он имел четырнадцать детей, один из которых, Фридрих Великий, унаследовал эту мощную военную машину, нисколько не страшась ее. Доба­вим, что отец привил своему сыну и многие из собственных идеалов.

Фридрих Вильгельм I вошел в историю как образец солдафонской ту­пости, жестокости и деспотизма. Хотя он и называл себя «первым офицером в армии», в действительности это был необычайно целеустремленный и рабо­тоспособный деятель, руководивший всем в своей стране и твердо осуществ­лявший свою программу действий.

В то время офицерские чины почти во всех странах Европы продава­лись за деньги или раздавались по протекции. Но когда его самый близкий друг, заслуженный полководец Дессауэр попросил сделать своего сына ко­мандиром полка, король ответил: «Пусть сначала докажет, что достоин это­го». Всегда имея наготове армию, король в это беспокойное время сумел убе­речь страну от войн и завещал своему сыну ни в коем случае не затевать несправедливых войн.

Он создал из своего полуфеодального государства нечто целое, управляемое строгим, дисциплинированным, образованным чиновничеством. Пост судьи, например, или юриста, или прокурора можно было получить, только пройдя курс в университете в Пруссии. Но при этом жалованье было столь мизерным, что и до сих пор бесплатная работа часто называется «работой на прусского короля».

Рассказывают о его чудачестве, скорее даже мании. Наводя строгую экономию в личном и общественном масштабах, он совершенно изменялся, когда речь заходила об одной теме – у него была идея создать полк гигантов. Вербовка и похищение гигантов по всем странам обошлись ему в 700 тысяч талеров и вызвала множество скандалов. Только один Петр I прислал ему 230 солдат – русских гигантов.

Вместе с тем, он всячески поощрял иммиграцию, старался развивать промышленность. Только из Зальцбурга переселилось в Пруссию 12 тысяч протестантов. Именно Фридрих Вильгельм прекратил в Пруссии «охоту на ведьм». Он строго следил за тем, чтобы в его королевстве все были заняты делом, и сам он был, при неумеренности в питье и пище (хоть до пьянства дело и не доходило), неутомимым работником, занятым государственными заботами с раннего утра до поздней ночи.

Как сообщается в книге Р.Эрганга, «скверные последствия его неумеренности проявились в виде подагры, а в 1734 г. появились симптомы водян­ки… Но состояние курфюрста существенно улучшилось в 1735 году, и он прожил еще пять лет… Когда страдания короля усиливались, а он часто стра­дал и от подагры, и от водянки, его настроение ухудшалось… Когда подагричный и плохо настроенный монарх уже не мог ходить, он ездил в своем кресле на колесах, колотя направо и налево костылями, если ему что-либо не нравилось».

В свои молодые годы Фридрих Вильгельм проявлял исключительную храбрость, а в предсмертные дни проявил исключительное мужество и дело­витость. Так, расписав процедуру своих будущих похорон, он запретил тра­тить на них более 20 тысяч талеров, добавив, что будет доволен, если обой­дется дешевле.

Фридрих Великий II Прусский (1712-1786)

Сын Фридриха Вильгельма, Фридрих II Прусский, немедленно нару­шил заповедь своего отца о недопустимости несправедливых войн, найдя применение и сбереженным его родителем деньгам, и многочисленной ар­мии, и унаследованной от отца подагрической энергии.

Фридрих был ярчайшим представителем эпохи просвещенного абсо­лютизма, образованнейшим человеком своего времени. Сразу же после смер­ти отца пустив в ход созданную тем великолепно выдрессированную армию для захвата Силезии, затем он отстоял ее в семилетней кровавой борьбе про­тив Англии, Франции и России, проиграл несколько сражений, но одержал множество побед. Фридриху II Прусскому, совершенно бесстрашному, несо­крушимому, волевому и беспощадному, поразительно стойкому, разносто­роннему и неутомимому в своей деятельности, историки единогласно при­своили звание «Великого».

О нем написаны целые библиотеки. Мы же упомянем, что Фридрих заболел подагрой в 28 лет, унаследовав ее от отца.

Как государственный деятель и полководец, Фридрих II Прусский очень многим обязан своему брату и первому помощнику, принцу Генриху Прусскому, которого Вольтер назвал Северным Конде. Сам Фридрих называл брата «безошибочным полководцем». Генрих Прусский тоже страдал подаг­рой, и историки упоминают о том, что оба брата утешали друг друга мыслью, что поскольку их подагра очевидно наследственна, то им следует переносить ее с той твердостью, на которую они только способны.

Из этого обилия великих людей и великих подагриков в потомстве Вильгельма Молчаливого можно было бы сделать вывод о том, что его гени­альность передавалась вместе с подагрой. Но все обстоит гораздо сложней, притом не только потому, что нам не удалось найти в литературе прямого указания на подагричность самого Вильгельма Молчаливого (что вовсе не доказывает ни того, что такие сведения совершенно отсутствуют в литерату­ре, ни того, что он ей не болел вовсе, ни того, что у него не было гиперурикемии).

В том, что среди потомков Молчаливого можно насчитать столько ге­ниев и выдающихся талантов – Морица Оранского, Великого Курфюрста, маршала Тюренна, Лизелотту Пфальцскую (жену герцога Орлеанского), Со­фью Ганноверскую, упрямца Фридриха Вильгельма, Фридриха II, принца Генриха Прусского, наконец, знаменитого генерала Леопольда, «старого Дессауэра», – повинно, вероятно, много обстоятельств: генотип, брачный под­бор, воспитание, семейные традиции и суровые протестантские идеалы борь­бы за свободу совести. Но среди всех правящих династий с 1500 по 1900 год нет ни одной династии, которая хотя бы отдаленно могла сравниться по ода­ренности с потомством Молчаливого.

Во всех этих родственных связях еще можно разобраться по сущест­вующим родословным, но почти невозможно разобраться в том, какую роль в этой династии гениев играла социальная преемственность, созданная Юлианой Нассау-Дилленбург, матерью Молчаливого, какую – брачный подбор (две последние жены Молчаливого сознательно шли на мученическую жизнь), какую роль играли ценностные критерии и координаты, созданные гением и героизмом Вильгельма Оранского, какую роль играла гаметическая наследственность и, в частности, стойкое наследование подагричности, про­слеживаемое на протяжении многих поколений по многим линиям. Мориц Оранский, Тюренн, король Англии Вильгельм III, Великий Курфюрст, ко­роль Пруссии Фридрих Вильгельм I и оба его сына (король Фридрих III и принц Генрих Прусский), их дальний потомок первый император Вильгельм (1797–1888) – все были подагриками, все обладали типично подагрическими особенностями психики, все были непоколебимо упорны в достижении по­ставленной цели, все отличались необычайно высоким интеллектом. Но раз­ложить на слагаемые эту наследственную неукротимую энергию не удается.

Потомству Молчаливого передавались социально-преемственно уста­новки, идеалы и ореол великого предка. Оно, это потомство, в любом случае представляет величайший интерес (полную родословную см. в JapikseН., 1939).

Несколько замечаний о генетике одаренности, бездарности и болезней монархов Европы

Существует представление, что исключительно высокая материальная обеспеченность, хорошее образование и превосходные возможности реализа­ции дарований могут сами по себе обеспечить появление гениев и замеча­тельных талантов. Это заставляет нас обратиться к проявлениям этих особен­ностей в династиях, правивших в Европе с XVI по XX век, тем более, что по этому вопросу имеется материал, без всяких ухищрений собранный Ф.Вудсом (Woods F.A., 1906). Этот автор, видимо, не знал ничего ни о законах Менделя, ни о рецессивности и доминантности, ни о социальной преемственности. Вероятно, ничего не знал он и о марксизме, и исключительно по делам, дос­тижениям, свершениям и неудачам выдавал баллы от 1 (абсолютная бездар­ность) до 9–10 (исключительная даровитость и гениальность) членам правя­щих династий.

При всей генетической упрощенности, Вудс, по-видимому, обладал должной способностью к личностной оценке, так как еще в 1906 г., когда император Вильгельм II только начинал свое опасное позерство, отметил, что Гогенцоллерны перестали давать выдающееся потомство.

Вудс приходит к выводу, что несмотря на знатность и богатство, 3300 членов царских, королевских и императорских династий оказались, в сред­нем, посредственностями по интеллекту, за исключением 16 подлинно вы­дающихся мужчин и примерно такого же числа женщин.

«Что же об остальных 3296? Возможно ли, что живя в высочайших со­циальных условиях, большая часть их не имела достаточных возможностей проявить одаренность, если бы они ею обладали? Что же сказать о наследст­венности? Можно видеть, что по крайней мере семеро из этих шестнадцати принадлежат к главной горной цепи властителей из родов Конде, Колиньи, Монморанси, Оранских, Палатин и Гогенцоллернов… Таким образом, масса посредственностей продуцирует великих людей примерно в том же количест­ве, как и относительно малое число великих людей, производящих себе по­добных. Причина, почему военный и административный гений поддерживается большее число поколений, чем это когда-либо происходило с научным и литературным гением, вероятно, проста. Семьи, ведущие в науке и искусстве, в общем, не так избирательно вступают в браки, как великие правящие се­мьи. В результате в династии Нассау, начиная с Вильгельма Старшего (1487– 1559) до принца Оранского, ставшего королем Уильямом (Вильгельмом) III Английским, проходит четыре поколения, и среди 27 мужчин, достигших зрелого возраста, имеется пять выдающихся полководцев: Вильгельм Молча­ливый (оценка – 10), Мориц Оранского (9), Фридрих Генрих (8), Вильгельм II Оранский, штатгальтер Голландии (8), Вильгельмiii, король Англии (9)».

За взрывом энергии и талантов – Карл V, его сыновья, Александр Фарнезе, Дон Жуан Австрийский – в Испании следует цепь бездарностей, порожденных, по Вудсу, не столько инбридингом, сколько дурным брачным подбором. Изабелла Безумная, Хуан II Кастильский, по прозвищу «Глупый» и далее ряд тупиц – Филипп III, Филипп IV, Карл II. Так, Филипп IV, ле­нивый и слабый, женился на своей родной племяннице Марии Анне Авст­рийской. Одна дочь оказалась тупицей, один сын – дегенератом, другой – столь слабоумным, что не знал даже названий многих испанских городов и провинций.

Среди сотен последующих испано-неаполитанских и австрийских Габсбургов-Бурбонов Вудс находит только трех выдающихся личностей – императрицу Марию Терезию, ее сына Иосифа II и ее внука, эрцгерцога полковника Карла, тогда как все остальные не поднимались выше уровня по­средственности. Относительно России, Вудс дает очень высокую оценку Фе­дору Романову (патриарху Филарету), Софье и Петру I, отмечая, что проис­хождение Павла неизвестно.

Небезынтересно распределение монархов и их родичей первого коле­на по оцененным Вудсом интеллектуальным способностям, которое приво­дится в его работе.

Таблица 3. Распределение интеллектуальных способностей членов правящих династий (Woods P.,1906)

Балл интеллекта

1.      1

2.      2

3.      3

4.      4

5.      5

6.      6

7.      7

8.      8

9.      9

10.  10

Итого

Частота

7

М

7

21

41

49

71

70

68

43

18

7

305

Ж

2

5

10

42

87

51

39

21

12

7

276

Оценка Вудса, в общем, правильна. Так, к женщинам интеллектуаль­но наивысшего ранга (10 баллов) Вудс относит Маргариту Наваррскую Стар­шую (автор «Гептамерона»), Екатерину II, Анну Бурбон, Анну Конде (герцогиню Лонгвиль), Софью Палатинскую, Луизу Ульрику (королеву Шведскую), Изабеллу Кастильскую (покровительницу Колумба).

Из женщин с баллом 9 назовем императрицу Марию Терезию, Амалию ГессенКассельскую, Жанну д'Альбре, королеву Наваррскую (мать Ген­риха IV), Кристину Шведскую (дочь Густава Адольфа), Амалию Прусскую (сестру Фридриха II – напомним о Веймарском периоде немецкой литерату­ры), Софью (русскую царевну).

Но никакая знатность, земные блага, богатства, очень часто совсем не плохое воспитание и воспитатели не смогли восполнить у остальных почти трех тысяч трехсот знатнейших отсутствие талантов и, главное, воли, нужной для их реализации.

Весь материал Вудса, во всей его бесхитростной генетической и соци­альной наивности (в частности, идентификации фенотипа с генотипом) ясно показывает основное – как мало истинно талантливых и гениальных людей дали почти все династии, все те более 3000 человек наивысшей знати, кото­рые сосредоточили в своих руках огромную долю богатств, власти, возможно­стей развития и реализации, имевшихся в Европе XVII-XIX веков.

Поскольку нет-нет, да возрождаются представления о том, что соци­альное выдвижение было связано с талантом, волей и другими положитель­ными качествами, частично наследственными, нелишне конкретизировать, в какой мере такая возможность более чем погашалась другими факторами. В частности, следует показать, насколько сильно и долго среди высшей знати, о которой так много приходилось писать, циркулировали четко отрицательные наследственные особенности.

Так, тяжелейшее доминантное, по вертикали передающееся предрас­положение к порфирии, болезни, сопровождающейся демиелинезацией нерв­ных волокон, и отсюда – сильнейшими болями и клиническим безумием, начиная с Марии Стюарт (1542–1587), страдавшей этой болезнью, через ко­роля Якова I (1565–1625), тоже болевшего, перешло к принцу Уэльскому Генри, через здоровых передатчиков Карла I и Якова II (1633-1701) – коро­леве Анне (1655-1714) и Генриетте Орлеанской. Не исключено, что именно порфирия, а не листериоз привела к семнадцати выкидышам королеву, ли­шила короля Вильгельма Оранского наследников и передала английскую ко­рону Ганноверской династии, в которой через пять поколений после Якова I заболела королева датская Каролина Матильда, английский король Георг III (сошедший из-за порфирии с ума) и его четыре сына, в том числе и король Георг IV (1762-1830).

По другой линии Ганноверского дома порфирия поразила прусского короля Фридриха Вильгельма I (1688–1740) и его сына, короля Фридриха П Прусского (1712–1786), дошла до XIX века через королевские дома, а в XX веке была, наконец, диагностирована у дальних их потомков.

Внучка Георга III, королева Виктория (1819-1901), императрица Ин­дии, оказалась гетерозиготной носительницей сцепленной с полом гемофи­лии, которую она передала прусской, русской и испанской династиям, в ре­зультате чего гемофилией заболели Вольдемар и Генрих Прусские, Фридрих Вильгельм Прусский, наследник Алексей Романов, Леопольд Олбени, Руперт Трематон и три испанских принца.

Как можно видеть, очень высокий социальный уровень не исключает циркуляции тяжелейших наследственных поражений, так же, как он далеко не обеспечивает способности и таланта.

При всей своей «допотопности», исследование Вудса необычайно важно. Оно показывает, что самые богатые и щедрые условия воспитания, высочайшая знатность, превосходные возможности развития и реализации довольно широкого спектра дарований и талантов (административный, орга­низационный, военный и многие другие), в подавляющем большинстве случаев никак не привели к появлению особо дельных, даровитых людей. Ско­рее наоборот. И только в одном, но зато необычайно талантливом роду, с оп­тимизированными детско-подростковыми импрессингами, через века и мно­гие поколения прошла очень высокая степень реализации имевшихся потен­ций.

Небезынтересен неизбежно очень неточный расчет. Сколько же ис­тинных гениев или замечательных талантов породили все эти наиболее знат­ные, царствующие роды Европы с числом членов около ЗЗ00? Они росли в условиях наивысшей материальной обеспеченности. Часть их получила очень хорошее образование под руководством лучших ученых и педагогов своего времени. Общее число выдающихся составит примерно 15–20 человек, кото­рых уже нет нужды называть поименно, ограничившись справкой, что поло­вина из них – потомство Оранских. Это составляет примерно 1% мужчин, тогда как со всякими оговорками, как мы помним, в Афинах эпохи Перикла частота гениев составила, по нашим, разумеется очень приблизительным под­счетам, около 0,02%. Две цифры, разумеется, не опровергают, а подкрепляют друг друга и дают представление о возможном выходе гениев и талантов в условиях оптимизации развития.

Династия Бернулли

Родословная Бернулли, заслуживающая специального монографиче­ского труда, выглядит очень своеобразно, иллюстрируя значение общего на­следственного интеллекта, реализации специальных талантов, социальной преемственности и подагрического механизма стимуляции умственной ак­тивности.

Прославившийся в фландрских войнах конца XV – начала XVI века род «Бернуллай», принял протестантство и впоследствии должен был бежать из Антверпена от преследований герцога Альбы.

Якоб Бернулли, в качестве главы большой группы эмигрировавших протестантов, поселился во Франкфурте-на-Майне. Он вел крупную оптовую торговлю пряностями и колониальными товарами, что доставило ему боль­шие богатства. Известно, что он умер в 1583 г.

Один из его внуков, тоже Якоб (1598–1634), поселился в Базеле и ус­пешно продолжал торговлю пряностями. Его сын, Николай, очень состоя­тельный коммерсант, имел четырех сыновей, с которых, собственно, и начи­нается величие рода.

Штелин сказал в Базельской юбилейной речи о семье Бернулли:

«Она давала нашему городу в течение поколений высокоодаренных естествоиспытателей, теологов, юристов, филологов, фармацевтов, художников, музыкантов, поэтов, архитекторов, инженеров, искусствоведов, но в особенно­сти, ту массу превосходных, даже гениальных математиков, которая ставит интересные проблемы не только перед генеологами. То, что наш университет радостно перенимал долю блеска, излучаемого этой семьей, менее удивитель­но, чем то, что Бернулли, призываемые в Петербург, Берлин, Венецию, Падую и другие большие города, постоянно хранили верность Базелю, хотя наш город часто не скоро и не достаточно широко открывал им дороги для пол­ного развертывания своих талантов».

Старший сын, Якоб I (1655–1705), изучавший по настоянию отца тео­логию, стал однако профессором математики Базельского университета, ве­ликим математиком, как и его брат Иоганн I (1667–1748). Якоб стал осново­положником вариационного исчисления, и вместе с Иоганном ввел диффе­ренциальное исчисление в математику, решив вместе с ним множество важ­нейших задач с помощью дифференциалов и интегралов (само слово «интеграл» принадлежит именно Якобу Бернулли).

Второй сын, Николай (1687–1759), стал профессором математики Падуанского университета, профессором логики и права в Базельском универ­ситете.

Упомянутый третий сын Иоганн, медик и ученик Якоба I, автор ог­ромного количества выдающихся трудов-открытий в математике, был, между прочим, автором первого учебника по дифференциальному исчислению.

Среди гор трудов Якоба и Иоганна Бернулли, среди посвященных им историко-математических исследований только случайно обнаружилась фраза по поводу занятия Якобом кафедры математики: «Последовало 15 лет плодовитейшей деятельности в качестве преподавателя и исследователя, последние годы из которых, правда, были омрачены возрастающей болезненностью и тяжелыми приступами подагры, которая временами его почти парализовыва­ла» (SpiessО., 1948). Также затеряно среди массы материалов такое упомина­ние: «Иоганн Бернулли сам должен был перенести некоторые болезни, а иногда его мучила подагра»…

Если Якоб I Бернулли был учителем и вдохновителем Иоганна I, то именно Иоганн открыл и поощрил гений своего базельского согражданина Леонарда Эйлера (1707–1783).

Эйлер, автор учебников по дифференциальному и интегральному ис­числению, автор основоположных исследований по теории чисел и диффе­ренциальной геометрии, один из основоположников современного математи­ческого анализа, опубликовал так много исследований, что они вместе со­ставляют не менее шестидесяти солидньк томов «ин кварто». Благодаря не­обычайной памяти и дарованиям, он продолжал работать слепым, диктуя свои труды и расчеты. Это уже относится к области развития врожденной ге­ниальности под воздействием социальной преемственности, но, все же, веро­ятно, не без притяжения одного гения к конгениальному другому, если доз­волительно троекратное повторение однокоренных слов в одном предложе­нии.

Вернувшись из Парижа, получив там признание и найдя талантливого и щедрого ученика, маркиза Гийома Лопиталя, Иоганн I Бернулли в свои 27 лет стал уважаемым в Европе ученым. В дальнейшем начались настоящие конкурентные состязания на решение математических задач. В этих состяза­ниях участвовали основоположники принципов дифференциального и инте­грального исчисления Ньютон и Лейбниц, оба Бернулли, и тот же маркиз Лопиталь, немало от Бернулли позаимствовавший и, видимо, единственный неподагрик среди пяти математических лидеров этой эпохи.

Четвертый брат, Иероним (1669–1760), стал аптекарем, как и его внук, тоже Иероним (1748–1852). Кстати, даты рождения и смерти неплохо характеризуют родовую и социально-преемственную витальность Бернулли.

Старший сын Иоганна I, Николай (1695–1726), профессор права в Берне, профессор математики в Петербурге, погиб совсем молодым.

Второй сын, врач Даниил Бернулли (1706–1782), отклонив в возрасте 25 лет лестное предложение стать президентом только что утвержденной Ге­нуэзской Академии наук, стал профессором математики в Петербурге, авто­ром фундаментальной работы по гидродинамике. Затем он занял кафедру фи­зики и анатомии в Базеле.

Третий сын Иоганна I, Иоганн II (1710-1790), базельский профессор «элоквенции» (риторики) и математики, имел трех сыновей: Иоганна III (1744–1807), доктора права и директора Берлинской обсерватории, Даниила (1751–1834), доктора медицины и профессора риторики, и Якова (1759– 1788), петербургского академика.

Бернулли проявляли многосторонность в XIX и XX веке, однако мы должны предоставить будущему историографу составление генеалогического древа и выяснение роли подагры у потомства в первую очередь у Даниила Бернулли, сына и племянника обоих великих подагриков.

Николай I Бернулли (1687–1759), сын живописца и племянник Якоба и Иоганна, был, последовательно, профессором математики, логики и юрис­пруденции; он известен рядом открытий по теории вероятности и интеграль­ному исчислению.

Племянник Даниила, Иоганн III Бернулли, с двадцати двух лет – ко­ролевский астроном в Берлине, автор трехтомного астрономического руково­дства, предпринял большие поездки во Францию, Италию, Петербург и на­писал пятнадцатитомное сочинение о своих путешествиях.

Третий сын Иоганна II, Яков, став известным математиком, был вы­бран членом Петербургской Академии наук, женился на внучке Эйлера, но в тридцать лет утонул в Неве.

Сын Даниила, Кристоф Бернулли (1782–1863), профессор технологии в Базеле, написал большой труд против цеховой организации промышленно­сти, опубликовал также руководства по технологии, паровым машинам, по промышленной физике (инженерии), механике, а также энциклопедию по технологии, выдержавшую десятки изданий и переработанную его сыном Иоганном Густавом (1811-1877). Последний был также автором справочника для механиков, инженеров, технологов, и этот справочник также выдержал десятки изданий.

Иоганн Якоб Бернулли, профессор истории Базельского университета, написал ряд книг по античному искусству (о Лаокооне, о древнегреческих и римских статуях, и, главный свой труд – «Афродита»). Его брат Карл Густав (1834–1878) был врачом, естествоиспытателем, географом и ботаником.

Чтобы продемонстрировать неувядаемость талантов в семье Бернулли, мы предлагаем вниманию читателей только несколько выписок из каталога Ленинской библиотеки:

Жан Бернулли в 1694 г. опубликовал 8 томов путевых записок.

Кри­стоф Бернулли – труды по геологии.

Этот же или другой Кристоф – труды по экономической статистике.

Еще один Кристоф в 1910 г. – книга о паровых машинах системы Бернулли.

К.А-Бернулли в 1908 г. – двухтомник о Ф.Овербеке и Ф.Ницше.

Рудольф Бернулли в первой половине XX века издает фундаменталь­ные труды по искусствоведению.

А.Л.Бернулли – «Физико-химический практикум» (1930).

Г. Бернулли (архитектор и градостроитель) – в 1949 г. выпускает большой труд по архитектуре.

Даниил Бернулли – монография по геологии Монте Дженерозо (1964).

В том же году еще один Кристоф Бернулли выпустил труд о художест­венных сокровищах Швейцарии.

И это все далеко не исчерпывает продукцию прямого мужского по­томства базельских Бернулли, а лишь, пожалуй, документирует слова Штелина о многогранной талантливости рода.

Любопытно замечание Ю.Ф.Виппера (1875): «Из одиннадцати членов этого семейства, занимавших ученые кафедры, восемь приобрели себе из­вестность математическими трудами, и между ними трое считались перво­классными математиками своего времени. Кафедра математики в родном их городе Базеле в течение 105 лет была занята постоянно одним из Бернулли, и вообще с 1686 г. по наше время, следовательно, в течение почти двух веков, мы видим одного из Бернулли профессором в Базельском университете… Преобразованная в 1699 году Парижская Академия наук избрала в числе восьми иностранных членов двух из семейства Бернулли (остальные шесть – Лейбниц, Ньютон, Гирнгауз, Ремер, Гульельмини, Гартсекер), и с тех пор без перерыва в течение столетия один из Бернулли занимал место в Парижской Академии…»

Далее Виппер пишет: «… семейство Бернулли нам не чуждо: пять лиц – Иоганн I, Николай II, Даниил I, Иоганн III и Якоб II – были почетными членами Санкт-Петербургской Академии наук, а трое из них – Николай, Даниил и Якоб – состояли в ней на действительной службе.

Один из членов франкфуртской ветви семейства, Лев Бернулли, со­провождал Адама Олеария в его посольстве в Московское государство и в Персию…»

Последнее упоминание Ю.Ф.Виппера о Льве Бернулли чрезвычайно важно, так как доказывает предприимчивость и энергию представителей и другой, не Базельской, ветви Бернулли.

Династия Питтов-Стенхоп

В разделе, посвященном гипоманиакально-гиперурикемическим дея­телям, мы уже рассказали об Уильяме Питте Старшем, и упомянули о его деде, родоначальнике династии, Томасе Питте (1653–1726). Будучи двадцати одного года от роду, в 1674 г., Томас Питт воспользовавшись тем, что моно­полия торговли с Индией, дарованная Стюартами Ост-Индской компании, не была подтверждена парламентом, и не очень нравилась Сити, отправился в Индию торговать самостоятельно. Через год, вопреки всяким приказам правительства и Ост-Индской компании, он прибыл в Индию с тремя воору­женными кораблями, набрал отряд, и за семь месяцев торговли собрал боль­шие богатства, а по возвращению в Англию отделался ерундовым штрафом. «Контрабандной» торговлей он составил себе за 1674–1681 гг. большое со­стояние и приобрел кредит в Сити.

После свержения Якова Стюарта, покровителя и акционера Ост-Индской компании, Томас Питт получил и право свободной торговли в Ин­дии, и место в парламенте. Он организовал к тому же «Северо-Западную компанию», которая стала успешно конкурировать с компанией Гудзонова залива. Затем в 1693 г. он с двумя кораблями снова отправился в Индию, а вернувшись в 1695 г. в Англию, застал Ост-Индскую компанию в таких кле­щах, что она сочла за благо переманить Томаса Питта на свою сторону, на­значив его губернатором Мадраса, где в европейской части жили 180 англи­чан и англичанок, а во всем городе 300 000 индусов. В качестве губернатора Питт энергично отразил нападение местного владыки на Мадрас, приобрел за 25000 фунтов в 1702 г. знаменитый алмаз (410 каратов до огранки; собствен­но, по поводу этого алмаза и написан роман У.Коллинза «Лунный камень»), и в 1709 г. вернулся в Англию.

Томас Питт оставил Мадрас в цветущем состоянии: в городской гава­ни одновременно находилось 50 крупных и до 200 мелких кораблей.

«Бриллиантовый» Томас Питт, имевший огромные доходы и не­пререкаемый авторитет, характеризуется биографами как «необычайно властный человек, безгранично трудолюбивый в преследовании своих целей, полный взрывчатой энергии. Он слишком хорошо знал людей, чтобы не распознать эти же свойства в своем внуке Уильяме Питте Старшем – свойства, отсутствие которых он болезненно ощущал в сво­их сыновьях. Смягченный душевным родством с внуком, он часто рас­сказывал мальчику истории своей собственной тяжкой борьбы с Ост-Индской компанией, трудности, преодоленные в тревожные дни его гу­бернаторства в Мадрасе. И должно быть, именно от него Уильям унас­ледовал суровый трезвый взгляд на жизнь, любовь к Англии и особую, озаренную пониманием купцов и коммерсантов, симпатию к их целям, симпатию, которая доставила ему дружбу Алленов и Бэкфордов и по­мощь деловых людей Сити, которые тянулись к нему и поддерживали его всякий раз, когда двор или знатные рода вигов пытались его сло­мить. К несчастью, он унаследовал от старика и ту нетерпимость к оп­позиции, которая ему часто мешала, и ту злокачественную форму подаг­ры, которая, во всяком случае однажды, принесла тяжкие несчастья и ему, и его родине.

Невероятная энергия Питта прекрасно демонстрирует и значение, и бессилие личности в истории. Питт Старший сокрушает военно-морское, а отчасти и торговое владычество Франции, при его энергичнейшей поддержке у Франции отнимают и Канаду, и господство в Юж­ной Индии. Но он оказывается неспособным предотвратить заключение мира, который освободил страну от бремени, близорукое правительство – от забот, но вернул Франции все преимущества великой морской державы.

История отпадения американских колоний – еще один необы­чайно поучительный урок. В колониях были слабо развита промышлен­ность, они зависели от Англии, но и кроме этого сотни уз связывали американские земли с метрополией. Значительная часть высшего обще­ства колоний вовсе не хотела отделения от Англии. Конечно, в том, что в конце концов произошло, социальные факторы играли определяющую роль. Но очень важную роль играло и неизбежно развивавшееся чувство собственного достоинства американских колонистов, стремление к спра­ведливости. Именно эти два последних фактора привели голодающие и мерзшие, плохо одетые и мало обученные сколько-нибудь регулярным действиям войска к последним и решающим победам. Высший класс Англии просто не мог вообразить, что какие-то Богом забытые колони­сты обладают достаточным умом, чтобы понять простую истину – их собираются стричь, как овец, ради пропитания верхней десятки тысяч английских аристократов и коммерсантов. Этот класс не в состоянии был даже представить, что в Америке фермеры смогут сопротивляться регулярным войскам. Обычная ошибка, обычная недооценка того, что сообразительными могут быть и люди, не имеющие формального выс­шего образования или состояния.

Уильяма Питта Младшего (1759-1806), второго своего сына (титул и все состояние унаследовал старший брат), Питт Старший с очень молодого возраста стал готовить к парламентским выступлениям и административной деятельности. Не унаследовав от отца маниакально-депрессивного психоза, Питт Младший заполучил отцовскую, дедовскую и прадедовскую подагру. Проявив с детства поразительные способности, он уже в 24 года оказался премьер-министром, притом в исключительно трудный для Англии период борьбы против французской революции и Наполеона. Питт Младший неутомимо сколачивал против Наполеона одну коалицию за другой, был осчастливлен победой при Трафальгаре, но удручен смертью адмирала Нельсона.

Умер Питт Младший вскоре после поражения русско-австрийской армии при Аустерлице. Одной из его крупнейших побед была передача управления Индией под контроль правительства. Он про­вел унию Англии и Ирландии, жестоко подавив перед этим очередное восстание ирландцев.

Но и на нем нельзя закончить историю этой династии. Уильям Питт Мтарший имел дочь Эстер (по мужу Стенхоп), у которой в 1776 году родилась дочь, поразительно красивая и талантливая, тоже Эстер. Она была великолепной наездницей, почти шести футов ростом, куми­ром лондонского общества, почетным полковником двух полков. После смерти в Испании своего друга, полковника Мура, Эстер отправилась в путешествие на Восток и после бесчисленных приключений поселилась в горах Ливана, став первой англичанкой-путешественницей. Ее прозва­ли «Королевой пустыни». Существенно, что от своего деда она унасле­довала подагру, которой, впрочем, заболела уже немолодой (Hughes J.G., 1967).

Династия Фейербахов

Т.Шперри (Spoerri Т.,1952) пишет: «В семье Фейербахов был ряд гени­альных личностей, решающим образом повлиявших в течение трех поколе­ний на культурную жизнь XIX века. В настоящее время больше, чем когда-либо ощущается идейное влияние, которое оказали на последнее столетие криминолог Ансельм Фейербах и его сын, философ Людвиг, как и внук, ху­дожник Ансельм. Так, книги по уголовному праву большинства европейских стран восходят к основоположным работам криминолога. Художник считает­ся одним из величайших представителей романтическо-классического искус­ства, а теории философа, значение которых вновь подчеркивается в послед­нее время, составляют не только философский исходный пункт учения Эн­гельса и Маркса, но и основу развития всей современной атеистической фи­лософии.

Большая отягченность семьи Фейербахов душевными болезнями при­влекает внимание психиатров».

Ансельм Фейербах (1775–1833) так сформулировал свою основную идею в учении об уголовном праве: нужно убрать понятия морального от­мщения и исправления. Наказывается совершенное деяние, независимо от привычек и обычаев. Должен действовать предупреждающий закон, по кото­рому «каждое юридическое наказание является правовым следствием, обос­нованным необходимостью сохранения права; нарушение права карается за­коном». Закон, по Ансельму Фейербаху, оказывает психологическое давле­ние, отпугивая от его нарушения грозящим за это наказанием. Закон стано­вится самоцелью.

Ансельм Фейербах говорил о себе, что он может существовать только с головой, опирающейся на руку, или с пером в руке – то есть либо раз­мышляя, либо записывая продуманное. Помимо быстрых смен настроения в молодости, он в 23–24 года пережил ипохондрический приступ, в 26 лет – гипоманиакальный подъем, затем спад, а в 1806 году в 30 лет у него был но­вый приступ гипоманиакальности, сменившийся в 1807 году ипохондрией. Затем – вновь подъем, и на высоте гипоманиакального состояния ему удает­ся в ходе аудиенции завоевать доверие и поддержку баварского короля. Но в начале 1811 г. наступает период двухлетней депрессии, доходящей до публич­ной попытки заколоться ножницами.

В конце 1813 г. его охватывает гипоманиакальное возбуждение, и он вдохновляет германскую молодежь на борьбу против Наполеона, к большому неудовольствию баварского короля. Затем наступает период депрессии, в но­ябре 1815 г. – переход в гипоманиакальное состояние, он совершает множе­ство нелепостей. С января 1818 г. отдается на три года необычайно энергич­ной борьбе по поводу конкордата. В 1819 г. он доходит до зрительных галлю­цинаций. Осенью 1820 г. начинается депрессия с идеями преследования, за­тем снова наступает гипоманиакальность, длящаяся до конца 1823 г., после чего с начала 1824 г.– депрессия с заторможенностью, страхами и меланхо­лией.

Депрессия в 1825 г. подтверждается июньскими письмами. Она длится до весны 1828 г., и только летом 1828 г. наступает временный подъем. В мар­те 1829 г. Ансельм Фейербах вспыхивает энергией и начинает в самом при­поднятом настроении почти маниакально бессмысленное путешествие во Франкфурт, Висбаден, Кельн, Роттердам, Лейден, Амстердам, Бонн, Майнц, Шпейер, обратно в Ансбах… После этого последнего взрыва энергии в 53-летнем возрасте наступает спад с глубокой меланхолией, длящейся до самой смерти в 1833 году.

В период гипоманиакальности Ансельм Фейербах проявляет стеничность, уверенное превосходство, энергичную властность и размах. В периоды депрессий он подозрителен, раздражителен, нервозен, депрессия сочетается с идеями преследования и чувством неполноценности. В состоянии возбужде­ния он однажды бросился на своих детей с обнаженной шпагой, так что им пришлось удирать через окно.

В двадцать лет он публикует свою первую юридическую работу «Против существования естественного права», через год – «Критику естест­венного права», через год еще – «Анти-Гоббс», и затем выпускает так же ежегодно по новой книге, в том числе «О государственной измене». В 1799– 1800 г. выходят два эпохальных для криминологии тома по истории уголов­ного права. Хотя его литературная деятельность прерывается не только в пе­риоды депрессий, но иногда и в периоды мании, но всегда творчество идет циклично. Его литературная деятельность, хотя и волнообразно, но продол­жается почти до самой смерти и завершается в последние годы книгами о человеческих страстях, о преступных типах и об истории Каспара Гаузера.

От тихо и терпеливо сносившей все его выходки жены у него было три дочери и пятеро сыновей: Ансельм – археолог, Карл – математик, Эду­ард – юрист, Людвиг – философ, Фридрих – индолог.

Ансельм Фейербах (1798-1857) написал книгу «Ватиканский Аполлон», которую специалисты долгое время считали «одной из важ­ных вех в развитии археологии, наподобие «Лаокоона» Лессинга». У Ансельма также наблюдались гипоманиакально-депрессивные приступы. В 1820–1823 гг. в состоянии гипоманиакальности он пишет многочислен­ные стихи, шутки, комедии и сатиры. Но проделав несколько спадов (1823–1825) и подъемов, в 32 года он впадает в двадцатилетнюю мало­продуктивную депрессию. По-видимому, его подавила непомерная аг­рессивность отца.

Карл Фейербах (1800-1834) известен в математике открытием «тетраэдрных координат в пространстве» и так называемого «фейербаховского круга». Он отличался неудержимой импульсивностью. На­пример, своему другу, усомнившемуся в его меткости, он выстрелом прогнал между ногами заряд дроби. Карл наделал немыслимые долги, впал временно в алкоголизм, и врачами считался шизофреником (три рецидивирующих приступа). Однажды он вошел в класс с мечом и объя­вил, что отрубит голову каждому, кто не решит задачу. Но уже в 22 года он опубликовал ценную работу по геометрии, а во время первой шизофоренической вспышки создал другую ценную работу (по координатам тетраэдра), а затем впал в многолетнее безотрадное уныние. Впрочем, умер он в полном и ясном сознании. Ретроспективно трудно пересмат­ривать диагноз, хотя появление больного шизофренией в окружении маниакально-депрессивных родственников – явление необычайно ред­кое.

Эдуард Фейербах (1893–1843), единственный из сыновей Ансельма, тоже избравший своей специальностью право, уже в 25 лет стал профессором юриспруденции в университете в Эрлангере. Он был раздражительным тира­ном, и вместе с тем страдал манией преследования. Ретроспективно можно предполагать у него после вспышки творческой продуктивности глубокую депрессию, не помешавшую, однако, его успешной профессиональной дея­тельности.

Людвиг Фейербах (1804-1872) – философ, которому принадлежат слова: «Моя первая мысль была – Бог, вторая – Разум, третья и последняя – Человек».

Значение и деятельность Л.Фейербаха настолько общеизвестны, что для нас здесь существенны лишь патографические данные: смены периодов полного отвращения к творчеству периодами необычайно ин­тенсивной литературно-философской деятельности. Он бунтует против отца, сменив теологию на философию. Из преданного гегельянца пре­вращается в яростного антигегельянца, ставя учение Гегеля «с головы на ноги». Он бунтует против религии, лишая себя шансов на получение профессуры. Существенно, что основные труды, в том числе и «Сущность христианства» (1840), Л. Фейербах опубликовал до сорока­летнего возраста, а также и то, что с 26 лет у него начинает понижаться настроение, появляется нерешительность, хотя продуктивность достига­ет максимума в 36 лет и дает крупные подъемы в 53 и 64 года. Времена­ми у него появлялась мания величия.

Фридрих Фейербах (1808–1880), индолог, робко-депрессивный чело­век, живет на пенсию в 30 гульденов, положенную в Баварии детям тайного государственного советника. Он сохраняет полвека ровное настроение, явля­ется последователем и популяризатором своего брата Людвига.

Шестой ребенок криминолога Ансельма Фейербаха, Елена, в замуже­стве Добенек, по свидетельству Шперри, «никоим образом не уступает своим гениальным братьям». Рано выйдя замуж за ничем не замечательного челове­ка, она влюбляется в Паганини (сохранились ее любовные письма к нему), и он думает жениться на ней, но она заболевает каким-то «шизофреноподобным» заболеванием. Выздоровев и разойдясь с мужем, становится воспитательницей и путешественницей. В тридцать лет переживает второй приступ «шизофрении» с госпитализацией, а затем уходит в монастырь.

Обе младшие дочери Ансельма Фейербаха – Леонора (1809-1885) и Элиза (1813-1883) – живут тихо, для семьи, оставаясь старыми девами.

Таким образом, возможно с некоторой неточностью сказать, что из восьми детей гипоманиакального криминолога Ансельма Фейербаха, Карл, Эдуард, Людвиг и Елена унаследовали циклотимию.

Эмилия Фейербах (1827–1897), дочь археолога, веселая фантазерка, обожавшая танцы и остроумные игры, хорошая художница, сочиняет сказки, которые выдерживают много изданий, впадает в 43 года в прогрессирующую меланхолию. Ее циклотимический склад несомненен.

Ансельм Фейербах (1829-1880), сын археолога, художник. Оранже­рейные условия родительского дома рано развивают его талант, в семь лет он знакомится с «Илиадой» и «Одиссеей». В основе его характера лежит непо­стоянство настроения, но все же в этих сменах можно видеть шесть основных гипоманиакальных подъемов со спадами вплоть до легкой меланхолии. Про­дуктивность его особенно велика в периоды подъемов настроения.

Несмотря на заболевание сифилисом (1855 г.), Ансельм-художник со­храняет спокойствие, проделывает длительное лечение, весной 1859 г. пере­живает депрессивный сдвиг настроения, но к концу года снова настроен гипоманиакально. В 1862–63 гг. спад настроения до нормы, а весной 1867 г. новый гипоманиакальный подъем. 1880 год – инфаркт, предположительно, сифилитического происхождения. Шперри пишет о его семилетних циклах между подъемами, аналогичных семилетним циклам у Гете.

Таким образом, циклотимия наряду с поразительной продуктивностью и экстравагантностью, подъемами и спадами, прослеживается у Фейербахов в трех поколениях, насчитывающих 6–7 выдающихся людей, в том числе двух истинных гениев.

Династия Толстых-Пушкиных

Петр Андреевич Толстой сначала был ярым противником Петра I, но вовремя перешел на его сторону. Петр I говаривал примерно так: «Имея дело с П.А.Толстым, надо ухо держать востро, а камень за пазу­хой, чтобы череп ему разбить, а то укусит».

В 1697 г. Петр I отправил П.А.Толстого в числе тридцати семи дворян за границу для изучения морского дела. И Петр Андреевич поехал, хотя ему было уже 52 года. Он пробыл в Италии два года и, помимо морского дела, овладел итальянским языком. Петр сделал его дипломатом. Толстой поехал в Константинополь, получив 200 000 червонцев на подкуп чиновников Порты. Часть денег он утаил, а секретаря, который посмел об этой утайке донести, отравил. С 1710 по 1714 г., когда отношения между Россией и Турцией ис­портились, Толстой просидел в подземелье Семибашенного замка в Констан­тинополе. Вернувшись, поднес Меньшикову 20 000 рублей, за что попал в Сенат. Затем выманил по поручению Петра бежавшего царевича Алексея – выманил, поклявшись тому на кресте и Евангелии, что Петр его простит. По легенде, Алексей под пыткой проклял и самого П.А.Толстого, и все его по­томство на 25 поколений вперед. Подпись Петра Андреевича стоит девятой на смертном приговоре Алексею.

От Петра Толстой получил высший орден «Андрея Первозванно­го» и поместья с шестью тысячами крестьянских дворов. Однако Петр все же говорил Толстому: «Голова, голова, как бы не так умна ты была, давно бы отрубить тебя велел».

7 мая 1724 года, при короновании императрицы Екатерины I, П.А.Толстой был произведен в графы Российской империи. Ему было далеко за 80 лет, но сохраняя юношескую голову и живость, он принял участие в заговоре против Меньшикова. За это его и его сына Ивана лишили всех чи­нов и званий, всех поместий и сослали в Соловки, где оба и умерли в тече­ние пяти лет. Графское достоинство было возвращено потомкам Петра Анд­реевича Толстого только в 1780 г. царицей Елизаветой Петровной.

Ум, энергию, витальность П.А.Толстого следует признать совершенно исключительными. Но в каждом поколении его потомства был хотя бы один психически больной, что неизменно приписывали проклятию царевича Алек­сея.

П.А.Толстой являлся дальним предком не только Толстых – Льва Ни­колаевича, Алексея Константиновтича, по одной из линий даже Алексея Ни­колаевича Толстого. Он – предок К.Н.Леонтьева, Одоевских, Чаадаева, а по отцу – и Тютчева (см. родословную, опубликованную Н.К.Кольцовым в 1926 г.). Одна из замечательных особенностей П.А.Толстого и многих его потом­ков – поразительное долголетие, жизненная сила, а у некоторых и огромная физическая сила.

Гениальность и генетика

Гениальность и генетика

М.М.Щербатов (1733-1790)

Род Щербатовых, Рюриковичей, идет от Святого Владимира, князей Черниговских и Оболенских. Они на протяжении всей русской истории были стольниками, стряпчими, сокольничими и приближенными к царям боярами. Князь Меркурий Щербатов отличился в войнах Ивана Грозного. Константин Щербатов – в войне против Стеньки Разина. Юрий Щербатов, дядя историка, был ранен под Нарвой в 1776 г., и ушел в отставку в чине бригадира.

М.Ю.Щербатов получил в Великой Северной войне не менее шести ран, стал генерал-майором и губернатором Москвы (1731 г.), а затем губерна­тором Архангельска.

М.М.Щербатов с детства хорошо знал французский язык и литерату­ру, перевел на русский язык значительную часть семитомной Всеобщей исто­рии, а также ряд других крупных французских трудов. Он принадлежал к Санкт-Петербургской масонской ложе и чрезвычайно много читал. Он был и остался сторонником правления родовой аристократии, стал яростным про­тивником нового служилого дворянства, прав купечества, и тем более – кре­стьянства. Он был блестящим, глубоко эмоциональным оратором и едва не одержал победу в законодательной комиссии 1767 г. благодаря своему крас­норечию и широте знаний. Однако его подвели чрезмерный догматизм и вы­сокомерие. Потерпев поражение в законодательной комиссии, он стал ярост­ным критиком Екатерины II, которая после его смерти приказала конфиско­вать рукописи М.М.Щербатова и доставить лично ей.

Князь М.М.Щербатов был, кроме всего, автором незаконченного со­циального романа («Путешествие в страну Офирску»). Но главное дело его жизни – огромный, многотомный труд по истории России. Из прочих про­изведений Щербатова заслуживает особого внимания труд «О повреждении нравов в России», выдержавший восемь изданий на русском языке в проме­жутке между 1858 и 1908 г., переведенный на немецкий и английский языки.

М.М.Щербатов был сторонником не только доекатерининской, но даже допетровской Руси, и вместе с тем он был необычайно умным, много­сторонним и исключительно работоспособным человеком.

П.Я.Чаадаеву, внуку М.М.Щербатова по материнской линии, приве­лось, следовательно, не только познакомиться с его пятнадцатитысячной библиотекой, но, вероятно, также и унаследовать многие дедовские таланты.

Петр Яковлевич Чаадаев (1793-1856)

Петр Васильевич Чаадаев, генерал-майор, умер в душевной болезни, именуя себя персидским шахом. Предположение, что Петр Васильевич симу­лировал, чтобы уйти от суда за взятки, косвенно опровергается тем, что его сын Яков Петрович застрелился в 37 лет, а внук, Михаил Яковлевич Чаадаев, страдал меланхолией. Следовательно, приступы меланхолии у второго внука, Петра Яковлевича Чаадаева, предшествовавшие и следовавшие за его первым «Философическим письмом», могут быть поняты как проявление циклоти­мии с подъемами в период дружбы с Пушкиным, составления этих самых знаменитых «Писем», и очень тяжелыми, длительными депрессиями.

В судьбе П.Я.Чаадаева можно видеть сочетание оптимального импрессинга и прекрасного образования с блестящими дарованиями, не реализо­вавшимися из-за длительных инактивирующих депрессий. Чаадаев воспиты­вался очень любившей его самоотверженной тетушкой. Петр Яковлевич по­ступил в Московский университет, где тогда преподавала блестящая профес­сура. Петр Яковлевич быстро составил себе прекрасную библиотеку. Оба бра­та Чаадаевы – Михаил и Петр – вступили в гвардию, участвовали в сраже­ниях под Бородино, Тарутине, Малом Ярославце, Бауцене, Пирне, Кульме и Лейпциге. В 1816 г. в Царском селе Чаадаев познакомился с Грибоедовым и лицеистом Пушкиным.

О двадцатидвухлетнем Чаадаеве написано: «Этот красавец гусар резко отличался от своих товарищей… Его бледное, словно выточенное из мрамора лицо с необыкновенно высоким прекрасным лбом было малоподвижно и но­сило отпечаток постоянных и глубоких размышлений. Широта его эрудиции удивляла». Он сделал своим ближайшим другом шестнадцатилетнего Пушки­на, и тот написал «К портрету Чаадаева»…

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарский.

Получив в наследство 450 душ «мужеского пола» и 4000 десятин зем­ли, что означало достаточную обеспеченность, Чаадаев вышел в отставку и отправился путешествовать в Европу.

Перед отъездом он чувствовал себя очень больным и был мрачен. Уе­хал в Англию, путешествовал по ней, в конце года был в Париже, где прожил три сезона, затем – Швейцария и Италия, потом Дрезден, где он оставался до середины 1826 г., и возвращение в Россию.

Все это время его не оставляет состояние угнетенности. В его биогра­фии (М.Гершензон, 1908) написано: «Он все время лечится, и все без успеха. Галль вылечивает его от ипохондрии, но к концу путешествия его состояние ужасно… Его гнетут какие-то мучительные настроения… Попав, наконец, в Англию после опасного морского путешествия, он три недели не может при­нудить себя написать домой первое письмо – вещь совершенно непостижи­мая, потому что он в это время ничем не был развлечен и при этом хорошо знал, как тревожатся о нем тетка и брат, прочитав в газетах о бурях, свиреп­ствовавших на Балтике… Его слова: «Сознаюсь, что я изверг»…

В 1826–1830 гг. «Чаадаев поддался мрачному настроению духа, сделал­ся одиноким, угрюмым, нелюдимым, ему грозили помешательство и маразм. Едва ли это могло быть вызвано обыском, сделанным у него в Брест-Литовске и задержанием на полтора месяца, что, впрочем, не имело послед­ствий».

После возвращения из-за границы он практически бездействует, ста­новясь между тем, в силу своего ума и остроумия, светилом и красой «Английского клуба».

Нас здесь интересует переход от блестящего, пылкого, необычайно активного офицера, проделавшего с блеском кампании 1812–1813 гг., к чело­веку, многие десятилетия бездеятельному; превращение героического офице­ра в человека, который дал надеть на себя намордник (имеется в виду письмо Орлову, о чем см. ниже). Впрочем, это можно было бы объяснить внешними обстоятельствами. Но то, что он и за границей, и по возвращении целиком уходит в уныние, уже патогномонично и вынуждает нас к постановке диагно­за – циклотимия.

Бывало ли у Чаадаева гипоманиакальное состояние с огромным подъ­емом? Вот одно замечание, характеризующее его «Письма»:

«… откуда бы он взял это могучее волнение, чисто личное, неповто­римое, которое проникает всю его доктрину и сообщает такую неотразимую убедительность его слову? … В железной и вместе свободной последователь­ности его умозаключений столько сдержанной страсти, такая чудесная эко­номия сил, что и помимо множества блестящих характеристик и художест­венных эпитетов, за один этот строгий пафос мысли, его «Философические письма» должны быть отнесены к области словесного творчества наравне с Пушкинской элегией или повестью Толстого… Во всемирной литературе немного найдется произведений, где так ясно чувствовалась бы стихийность и вместе гармоничность человеческой логики».

Нет нужды излагать «Философические письма». У них есть автор, комментаторы, критики, наконец, есть история, которая лежит между совре­менностью и тем временем, когда писал Чаадаев. Но он для нас важен втройне – как прообраз Чацкого («Горе от ума»), как одна из самых выдаю­щихся личностей своего времени и, главное, как пусть и не близкий, но все же родич Л.Н.Толстого, А.С.Пушкина и плеяды гениев и талантов россий­ского XIX века. И если М.О.Гершензона можно было бы, допустим, упрек­нуть в свойственной биографам увлеченности, то не забудем, что Герцен от­вел Чаадаеву одно из первых мест в истории русской революционной мысли. Чаадаев вполне допускал, что искомым вариантом объединения человечества будет нечто вроде «той политической религии, что Сен-Симон теперь пропо­ведует в Париже…»

Для того, чтобы написать «Философические письма», нужен был ог­ромный духовный подъем. Достаточно документировав депрессию Чаадаева во время заграничного путешествия, мы документируем его последующую депрессию бесконечными жалобами на несуществующие болезни – нечто очень характерное для депрессивных больных.

М.Гершензон: «По словам Жихарева, Чаадаев донельзя надоел лечив­шему его профессору Альфонскому и так как он, в сущности, был совершен­но здоров, то Альфонский кончил тем, что однажды чуть не насильно свез его в Английский клуб… С этого дня Чаадаев сделался посетителем клуба… и был возвращен обществу». После вькода «Писем», последовавшего в 1836 г., Чаадаев до самой смерти в 1856 г. жил по стереотипу, по трафарету, который установился раз и навсегда, устраивая у себя по понедельникам приемы, на которых была «вся мыслящая Москва».

Были ли у Чаадаева другие признаки депрессивньк фаз, страхи? Не­сомненно. Такова его реакция на пограничный обыск и последовавшую за ним задержку возвращения в Москву. Таково и его «верноподданническое» письмо. История этого письма такова.

Герцен-эмигрант в 1851 г. выпустил за границей брошюру «О разви­тии революционных идей в России», где о Чаадаеве говорилось, как о вид­нейшем революционном мыслителе. Чаадаев написал ему благодарное пись­мо «за известные слова», и, намекая на свою близкую смерть, добавил:

«Может быть, придется Вам скоро сказать еще несколько слов о том же чело­веке». Позднее, узнав от влиятельного в жандармских кругах графа А. Орлова, что тому известны слова Герцена, Чаадаев написал Орлову письмо, в котором возмущался Герценом: «Каждый русский, каждый верноподданный царя, в котором весь мир видит Богом избранного спасителя общественного порядка в Европе, должен гордиться быть орудием, хотя и ничтожным, его великого священного призвания; как же остаться равнодушным, когда наглый беглец, гнусным образом искажая истину, приписывает нам собственные свои чувст­ва и кидает на имя наше собственный свой позор».

Когда племянник Чаадаева, прочитав копию этого письма, удивился, Чаадаев объяснил, что дорожит своей шкурой. Такое двоедушие или малоду­шие в условиях николаевской России было бы не удивительным, если бы речь шла не о великом мыслителе и, притом, человеке, который воевал, многократно проявляя величайшую храбрость. Это письмо Орлову – харак­терное проявление тех страхов, которые владеют личностью в депрессивной фазе.

Но чеканны его слова, оставшиеся в памяти поколений: «Во Франции на что нужна мысль? Чтобы ее высказать. В Англии? Чтобы привести ее в исполнение. В Германии? Чтобы ее обдумать. У нас? Ни на что!»

Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837)

В свете бесспорных данных о существовании у А.С.Пушкина сезонных циклических подъемов и спадов настроения и работоспособности, мало свя­занных с внешними обстоятельствами (см. главу о А.С.Пушкине в разделе «Двойной механизм стимуляции – гиперурикемия-гипоманиакальная де­прессия»), особый интерес приобретает психиатрический анализ пушкин­ского рода (родословной), проведенный Е.Н.Каменевой (1924).

Прадед А.С.Пушкина по отцу, А.П.Пушкин, задушил в припадке сумасшествия свою жену, когда она рожала. Эта жена, урожденная Головина, была сестрой жены прапрадеда Л.Н.Толстого по матери, таким образом, оба гения русской литературы имеют некоторую долю общих генов.

Напомним, что дед Пушкина, Лев Александрович, обнаружив (или заподозрив), что жена изменяет ему с учителем детей, повесил учителя-француза на своем дворе, а жену уморил в заточении. Он вступил во второй брак, от которого и происходит Пушкин. Его вторая жена, урожденная Чиче­рина, является родственницей очень известного в свое время юриста и фило­софа Г.Н.Чичерина, а также его племянника Г.В.Чичерина, поразительно об­разованного, многогранного, ставшего со студенческих лет деятельным рево­люционером, политэмигранта, и вместе с тем – талантливого пианиста, ав­тора книги о Моцарте, а после революции 1917 г. – первого наркома ино­странных дел Советской России.

От брака Льва Александровича с Чичериной происходят отец поэта – Сергей Львович, и дядя – Василий Львович Пушкин, о котором Е.Н.Каменева совсем мимоходом упоминает как о страдавшем подагрой. Ка­менева относит Льва Александровича к шизоидам, а отец его, А.П.Пушкин, проводится ею как «душевно больной», но судя по возвратам к нормальной психике, они оба, вероятно, страдали либо маниакально-депрессивным пси­хозом, либо циклотимией. Общей картины это не изменит, так как выражен­ная циклотимия явно наследовалась в ветви Ганнибала.

Прадед A.C.Пушкина по матери, знаменитый «арап Петра Великого», Абрам Ганнибал, которому Александр Сергеевич посвятил свою незакончен­ную повесть, по-видимому, был очень талантлив, работоспособен, восприим­чив, но страдал сменами настроения, был необычайно вспыльчив и жесток.

Бабушка Пушкина по матери, Мария Александровна Пушкина, про­исходила из другой ветви пушкинского рода. У нее был племянник Пушкин же, профессор математики, который страдал душевным заболеванием с гал­люцинациями и гневливостью. Эта бабка вышла замуж за сына Абрама Ган­нибала – Осипа Абрамовича Ганнибала, который был «сорвиголова и ужас семьи», «беспутный, несдержанный, вспыльчивый». Он, его брат Иван Абра­мович, три сына Ивана Абрамовича и их племянник, по Е.Н.Каменевой, – циклоиды.

О матери Пушкина, Надежде Осиповне, сообщается, что она выделя­лась «порывистым, необузданным, страстным нравом», была деспотичной, капризной женщиной и плохой хозяйкой. «Будучи живой и общительной, отличалась переходами от гнева и взыскательности к полной апатии и равно­душию к окружающим. Любила общество, которое очаровывала умом и ост­роумием». В родословной она обозначена наполовину нормальной, наполо­вину циклоидной. Циклоидом обозначен и сам Пушкин, и один из четверых его детей (Александр Александрович), и один из внуков, «покончивший жизнь самоубийством из-за измены невесты». Циклоидность отмечена у брата Пушкина – Льва Сергеевича, у одной из его дочерей и единственного сына, Андрея Львовича.

Е.Н.Каменева отмечает, что в роду Пушкиных очень часты несчаст­ные браки, в четырех случаях закончившиеся смертельным исходом.

Резюмируя, Е.Н.Каменева демонстрирует комбинаторность дарований А.С.Пушкина и подчеркивает его близость к циклотимной, гипоманиакальной конституции, прослеживаемой у его предков: «По обеим линиям нам бросаются в глаза элементы, входящие в состав маниакально-депрессивного расположения».

Ко времени появления статьи Е.Н.Каменевой проблема гипоманиакального механизма стимуляции умственной активности и не ставилась. Сле­довательно, автора никак нельзя заподозрить в каких-либо натяжках, подво­дящих А.С.Пушкина под заранее выстроенную схему. Тем существеннее ее вывод и родословная, свидетельствующая о мономерно-доминантном неполнопенетрантном наследовании гипертимно-депрессивного или гипоманиакально-депрессивного состояния.

Не менее важно мимоходом упоминаемое наследование «артритизма» с прямым указанием на подагричность отца и племянника великого поэта. Поскольку об этом упоминается лишь мельком, нельзя и помыслить о какой-то предвзятости Е.Н.Каменевой. Но, если понимать под «артритизмом» рев­матизм или полиартрит, то ни та, ни другая болезнь почти не связаны с на­следственным предрасположением, они слабо наследуются, а из всех возмож­ных видов «артритизма» наследственна только подагра (наличие которой у дяди и племянника Пушкина почти не оставляет сомнений), поэтому неиз­бежен вывод, что наследовалась именно подагра, и несомненным передатчи­ком подагрического предрасположения (гиперурикемия) оказывается сам А.С.Пушкин. Тем более, что у Пушкина были периодические «ревматизмы», на которые он жаловался и от которых ездил лечиться на воды.

Александр Иванович Одоевский (1802–1839)

Князь А.И.Одоевский, принадлежавший к одной из знатнейших семей России, очень тщательно воспитывался матерью, до самой ее смерти в 1820 г. Он получил блестящее образование. Унаследовав тысячу душ крепостных, служил в Конногвардейском полку с 1820 г., через три года был произведен в корнеты. Одоевский дружил в Грибоедовым и во время наводнения 1824 г. рисковал жизнью, спасая его.

А.И.Одоевский очень рано стал писать стихи, но не сдавал их в пе­чать, и если бы его друзья их не записывали, то из созданного им ничего бы не сохранилось. За участие в декабрьском восстании он был приговорен к двенадцати годам каторжных работ и отправлен в Сибирь. Впрочем, каторжные работы, если можно верить описаниям, были далеко не страшны и, в сущности, за­нимали мало времени. «Место работы превращается в клуб: кто читает газе­ты, кто играет в шахматы». Заключенные занимались взаимным обучением.

«В долгие зимние вечера, – пишет барон Розен, – для развлечения и поучения несколько товарищей согласились читать лекции: Никита Муравьев – о стратегии и тактике, Ф.Б.Фольф – по химии и физике, П.С.Бобрищев-Пушкин – по прикладной и высшей математике… А.И.Одоевский – по рус­ской словесности». Как выяснилось, А.И.Одоевский весь курс читал по памя­ти.

Гораздо хуже сложилась жизнь Одоевского, когда декабристам, в том числе и ему, убавили несколько лет каторги, двенадцать свели к семи, и он в 1833 г. перешел на положение ссыльного. Он прожил три года в селе Елинском Иркутской губернии. Располагая суммой в 1000 рублей ежегодно, он не нуждался, но очень скучал. В 1836 г. ему разрешили переехать в Ишим, в 1837 г. вступить рядовым в Кавказскую армию. Он встретился в Казани с от­цом и поразил всех: «Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим муж­чиной, каких я когда-либо знал» (воспоминания Н.И.Лорера). В Ставрополе ему удалось встретиться со старыми друзьями. Из действующей армии он по­пал в Тифлис, где ходил на могилу Грибоедова (Грибоедов присьшал ему в крепость письмо). В Пятигорске с ним встретился Н.П.Огарев, ставший как бы его учеником. Веселый и общительный, Одоевский резко изменился, по­лучив в июле 1839 года известие о смерти своего отца, и вскоре умер от ли­хорадки в Лазаревском форту, на берегу Черного моря. Кавказ недаром назы­вали «жаркой Сибирью».

Можно с полным правом сказать, что А.И.Одоевский был выдающей­ся личностью, со значительными, но так и не развернувшимися поэтически­ми дарованиями.

Владимир Федорович Одоевский (1803-1869)

В.Ф.Одоевский кончил университетский пансион в 1821 г. и оказался в кругу самых выдающихся умов своего времени. Получив прекрасное обра­зование, Одоевский вместе с Грибоедовым и Кюхельбекером в 1824-25 гг. издавал альманах «Мнемозина», затем редактировал ряд других журналов, много писал («Русские ночи», фантастические повести, сатирические расска­зы о светской жизни, детские сказки). Очень много сил В.Ф.Одоевский по­святил русской музыке, сблизился с Глинкой. Много занимался он организа­ционно-благотворительной деятельностью (детские приюты и больницы). Он стал одним из учредителей Археологического и Геологического обществ. Круг знакомых В.Ф.Одоевского – А.С.Пушкин, китаист О.Иоакинф, Глинка, Лермонтов, Даргомыжский, Серов. К созданному В.Ф.Одоевским возвраща­ются и по сей день.

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805-1827)

Д.В.Веневитинов умер очень молодым, видимо, отчасти из-за тяже­лого нервного потрясения. Нам не удалось собрать каких-либо данных ни о патографии самого поэта, ни о его ближайших родственниках, и эту задачу, может быть и неблагодарную, мы вынуждены переадресовать последующим исследователям. Известно только, что у него были оптимальнейшие условия развития в детско-подростковом возрасте.

Друзья Веневитинова часто собирались в доме его матери, где, в част­ности, А.С.Пушкин читал «Бориса Годунова». Уже в студенческие годы Вене­витинов, князь В.Одоевский, И.Киреевский организовали кружок по изуче­нию немецкой философии. Часть членов кружка стали «архивными юноша­ми», очень образованными. Кроме того, сочувствуя декабристам, они готови­лись к предстоящим схваткам, ездили в манеж и фехтовальный зал, чтобы быть готовыми к борьбе в случае прихода Южной армии. После восстания декабристов они решили прекратить сборы своего «общества» у Одоевского, сожгли устав и протоколы. Но в дальнейшем произошла роковая случай­ность: Д.В.Веневитинов поехал в Петербург вместе с французом Воше, кото­рый часть пути в Сибирь провожал одну из жен декабристов (урожденную графиню Лаваль). Воше был арестован, а заодно с ним и его попутчик Вене­витинов, который пробыл в Третьем отделении всего двое-трое суток, но так и не смог освободиться от тяжелого впечатления, которое на него произвел допрос. В марте 1827 г. он заболел «тифозной горячкой» и 15 марта скончал­ся.

Можно констатировать, что у него на всем протяжении короткой жизни, с раннего детства, были наиблагоприятнейшие условия для развития литературно-поэтических и иных интеллектуальных способностей, что он с раннего детства попал в общество умнейших и образованнейших людей сво­его времени, что в юности он уже принадлежал к цвету тогдашней гумани­стической интеллигенции и жил в мире поэзии, подобно тому, как дети в музыкальных семьях живут в мире музыки.

Федор Иванович Тютчев (1803-1873)

Пытаясь расчленить гений и удивительный талант на их компоненты у блистательных родственников Л.Н.Толстого и А.С.Пушкина, установив чет­кую гипоманиакально-депрессивную компоненту у обоих, мы не можем обойти Ф.И.Тютчева.

Тютчев получил с детства блестящее образование. Не менее важно, что у него был и совершенно замечательный «дядька», влиянию которого можно приписать значение раннего «импрессинга». И.С.Аксаков пишет об этом «дядьке»: «Николай Афанасьевич вполне напоминает знаменитую няню Пушкина, воспетую самим поэтом, и Дельвигом, и Языковым». Этот дядька сопровождал поэта в заграничных поездках и многолетних службах.

«К чести родителей Тютчева надобно сказать, что они ничего не ща­дили для образования своего сына, и по десятому году, немедленно после французов пригласили к нему воспитателем Семена Егоровича Раича. Выбор был самым удачным», – продолжает Аксаков. Он описывает и самого С.Е.Раича, и его последующую большую литературную и литературно-организационную деятельность, и то, как Раич прививал своему ученику вкус к поэзии и литературе, и то, как созревала у Тютчева под влиянием Раича потребность в поэтическом творчестве и в общении с поэзией. И несомнен­но, все это с лихвой компенсировало то, что «дом Тютчевых… был совершен­но чужд интересам литературы, в особенности русской литературы».

И.Аксаков (1886) пишет о Тютчеве, что он «обладал способностью чи­тать с поразительной быстротой, удерживая прочитанное в памяти до малей­ших подробностей, а потому и начитанность его была изумительная.Тем бо­лее изумительная, что времени для чтения, по-видимому, оставалось у него немного».

Что касается механизмов стимуляции умственной активности, то тут можно вспомнить замечание Аксакова о том, что «Федор Иванович чрезвычайно походил на свою мать, Екатерину Львовну, женщину замечательного ума, сухощавого нервного сложения, с наклонностью к ипохондрии, с фанта­зией, развитой до болезненности». Мать Тютчева – урожденная Толстая. Бы­ла ли у нее циклоидность? Унаследовал ли ее поэт?

Жизнь Тютчева, большей частью проведенная за границей, заслужива­ет специального изучения с этой точки зрения. Но несомненно, что до ста­рости у него были частые и рано начавшиеся приступы подагры: «Обычные осенние припадки подагры сменились головными болями, – пишет Аксаков о здоровье Тютчева в 1872 г.

Тютчев был материально независим, на него никакого давления не оказывал «спрос», и, по свидетельству Аксакова, «если стихи его увидели свет, так только благодаря случайному, постороннему вмешательству. В появ­лении их в печати бывали пропуски и в пять, и в четырнадцать лет, хотя в поэтическом его творчестве и не было перерыва. Самая известность его, как поэта, начинается, собственно, с 1854 года, то есть когда ему пошел уже шес­той десяток лет…»

У Ф.И.Тютчева была и очень странная родословная, и очень странная судьба. А.Горелов (1976) пишет: «Дед поэта, секунд-майор Николай Андрее­вич Тютчев, человек нрава бурного, пребывал любовником знаменитой Салтычихи,… за зверскую жестокость к своим крепостным приговоренной к по­жизненному заключению».

Сам Ф.И.Тютчев полвека пробыл в чиновниках, из них двадцать лет пробыл за границей, дважды был женат и оба раза на иностранках, затем у него был четырнадцатилетний роман с Е.А.Денисьевой, от которой осталось трое признанных им детей. В 1844 г. он выпустил брошюру о необходимости объединения всех славян под скипетром русского царя. Николай I, прочитав ее, сказал, что «нашел в ней все свои мысли». Вместе с тем, среди его изре­чений, впоследствии собранных в «Тютчевиане», читаем: «Русская история до Петра Великого – сплошная панихида, а после Петра – одно уголовное де­ло».

Алексей Константинович Толстой (1817-1875)

Поскольку оба механизма гениальности, подагрический и гипоманиакально-депрессивный, нередко наследуются мономерно-доминантно, пред­ставляются необходимыми поиски этих механизмов у всех представителей той плеяды первоклассных талантов, которые, по родословной, окружает Л.Н.Толстого и А.С.Пушкина. Естественна поэтому наша попытка отыскать какой-либо из этих механизмов у А.К.Толстого, тем более, что версия об его инцестном происхождении от А.А.Перовского оказалась совершенно ложной.

Основываясь на данных Г.И.Стафеева (1973), можно утверждать, что с младенчества жизнь А.К.Толстого проходила в самых оптимальных условиях. Его с раннего детства обучали немецкому и французскому языкам, несколько позднее он изучил английский и итальянский языки, с шести лет зачитывал­ся книгами, причем обладал почти фотографической памятью.

А.К.Толстой был физически необычайно силен (гнул подковы, связы­вал узлом кочерги и т.д.). Он рано стал другом будущего императора Алек­сандра II, так что впоследствии его почти освободили от цензуры. Брат его матери, А.А.Перовский (писавший под псевдонимом «Погорельский») чрез­вычайно много сделал для его умственного и эстетического развития. Заве­щав ему свое огромное состояние, на десятки лет освободил от материальных забот. Еще до окончания университета Алексей Константинович стал одним из тех «архивных юношей», которым не полагалось особенно трудиться, но зато обязательно надо было знать как можно больше обо всем… Над этим не раз подтрунивал Пушкин.

То, что А.К.Толстой естественным образом оказался в высокообразо­ванных аристократических кругах, способных воспринять и оценить его творчество, что конечно, создало почти уникальные возможности для реали­зации его таланта.

А.К.Толстой стал писать стихи в шесть лет. Он обладал фотографиче­ской памятью и мог, прочтя страницу прозы, слово в слово ее повторить. Это означало, что словарный запас Толстого был невероятно огромен, – способ­ность, необычайно важная для поэта. Маяковский, например, на вопрос о том, читает ли он Пушкина, ответил: «Нет, потому что я всего Пушкина знаю наизусть».

Феноменальная память, исключительная физическая сила и редкост­но-оптимальные условия развития, почти идеальные возможности для реали­зации своей творческой энергии, немедленная и высокая оценка созданного, – все это, казалось бы, достаточно объясняет необычайный расцвет его та­ланта.

На стихи А.К.Толстого писали музыку самые крупные русские компо­зиторы – Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Рахманинов, Кюи, Танеев.

Но хотелось бы обратить внимание на генетику А.К.Толстого. Его мать, красавица Анна, была дочерью графа А.К.Разумовского, наследника Кирилла и Алексея Разумовских, двух богатырей, простых казаков, очень по­любившихся «веселой царице Елисавете». Кирилл Григорьевич – гетман Ук­раины, получивший в приданое от Нарышкиной около 40 тысяч крепостных. Граф Алексей Кириллович Разумовский, расставшись с женой, влюбился в красавицу и умницу М.М.Соболевскую, родившую ему девятерых детей, ко­торым Алексей Кириллович всякими правдами и неправдами добился дво­рянского звания «Перовских». Перовские, внуки фаворита царицы Елизаве­ты, были очень деятельны и талантливы.

Мать А.К.Толстого, урожденная Перовская (Разумовская), несомнен­но отличалась патологическими странностями, в частности, она необычайно быстро развелась с мужем, К.П.Толстым, – чуть ли не месяц спустя после свадьбы. Она была необычайно жестока по отношению к крепостным, даже по критериям отнюдь не кротких нравов того времени. Она проявляла не­обычайную властность по отношению к сыну, например, десятилетиями ме­шала ему жениться на любимой женщине. Мать безумно (сверх всяких гра­ниц) тратила деньги, а в своих туалетах намеренно и дерзко копировала им­ператрицу и подражала ей.

Все это заслуживает проверки на наличие у нее маниакально-депрессивного комплекса.

Ее брат, А.А.Перовский, который чрезвычайно тщательно и заботливо воспитывал племянника, был другом Пушкина и Жуковского. Другой брат матери – Василий Алексеевич, стал оренбургским губернатором, начал про­движение России в Среднюю Азию и получил графское достоинство. Трое двоюродных братьев А.К.Толстого, Жемчужниковы, вместе с Алексеем Кон­стантиновичем сотворили Козьму Пруткова. Следовательно, помимо состоя­ния и связей, ими были унаследованы и таланты.

Что касается самого А.К.Толстого, то объем и необычайно высокий уровень созданного им, человеком материально независимым, позволяет предполагать наличие какого-то могучего внутреннего стимула. Постоянные боли в ногах и почти ежегодные поездки на лечение в Карлсбад позволяют заподозрить не исключенную нами подагричность.

Дядя А.К.Толстого по отцу, Федор Петрович Толстой, выдающийся художник, стал академиком, не достигнув еще 24 лет.

Лев Николаевич Толстой (1828-1910)

Анализ биологических факторов могучего творчества Л.Н.Толстого приходится начать с опровержения легенды о его эпилепсии. Хотя и отно­сительно мало распространенная, она была в свое время принята за чистую монету даже таким авторитетным знатоком, как А.В.Луначарский. Так, в предисловии к книге А.М.Евлахова (1930) А.В.Луначарский писал, что в эпилепсии Л.Н.Толстого ни на минуту нельзя сомневаться (как и в эпилеп­сии Ф.М.Достоевского). Между тем, версия об эпилепсии Толстого, разви­тая доктором Сегалиным (1930) и А.М.Евлаховым в эти годы, базировалась целиком на натяжках, на объединении редких, но сильных вспышек бешен­ства у Л.Н.Толстого (например, эпизод, произошедший в 1867 г., с яро­стью, злобой и битьем посуды, подробно описан в письме С.А.Толстой – Т.А. Кузьминской) с потерей сознания и судорогами в последние годы его жизни (1908-1910 гг.).

Между тем известно, что в глубокой старости почти неизбежно насту­пают атеросклеротические изменения сосудов мозга, а также спазмы сосудов, приводящие к обморокам, потере сознания, а иногда и судорогам. Очевидно, однако, что эти явления, если они имеют место действительно в глубокой старости, никак не могут свидетельствовать об эпилептической природе и могут возникать почти у каждого человека, дожившего до восьмидесяти лет.

Не могут рассматриваться как эпилептические и изолированные вспышки бешенства. Насколько натянута версия А.М.Евлахова, видно из то­го, что он в качестве доказательства этой версии привлекает такие факты, как семикратное переписывание Л.Н.Толстым двух тысяч страниц рукописи «Войны и мира» или многократный объезд всего поля Бородинской битвы с картой генерального штаба в руках, а также поездки на очень большие рас­стояния для того, чтобы узнать мелкую деталь у одного из участников Отече­ственной войны 1812 г.

Очевидно, что все это – лишь свидетельство чрезвычайной ответст­венности художника и сознания им того, что он творит не для удовлетворе­ния сиюминутных потребностей читателя, а отдает свое произведение на суд времени и взыскательнейшей критики. Л.Н.Толстому пришлось брать на себя обязанности историка еще и потому, что иначе он оказался бы на поводу у официальных историков – русских «квасных» патриотов, французских бона­партистов и антибонапартистов.

Профессор Евлахов видит доказательство эпилептичности Л.Н.Толстого и в том, что писатель слишком подробно все изучал. Но разберем лишь один пример такой обстоятельности. Общеизвестны споры о том, погубили ли армию Наполеона морозы или морозов в Европейской части России в том году вовсе не было, а Наполеона погубила народная война. О том и другом написано множество книг, горы статей. А вчитывание в несколько строк «Войны и мира» способно дать понимание истинной причины гибели армии Наполеона во время отступления.

«Мороз, зима иль русский Бог…»

Точный во всем, Л.Н.Толстой описывает, как из леса выходят к кост­ру, у которого греются русские солдаты, французский офицер Рамбаль и его денщик Морель.

Денщик затягивает песню… И в этой-то детали мы можем найти ключ к загадке гибели наполеоновской армии: когда ей пришлось уходить по разо­ренной ранее Смоленской дороге, холода загоняли и солдат, и офицеров, всех вповалку, вплотную, на ночь в немногие еще уцелевшие дома и хаты. Армия во время похода на Москву, в самой Москве, особенно горящей, не могла не набраться вшей, притом вшей тифозных, потому что тиф был эндемичен. На обратном пути, когда армия ночевала в такой тесноте, вши от го­рячего тела заболевших обязательно переползали на здоровых (вошь не выно­сит горячечной температуры). Мелкая и точная деталь: денщик в бреду поет… При воспалении легких, при любой другой простуде с высокой температурой не запоешь. А денщик поет – он болен сыпным тифом! Тем именно «сыпняком», который унес столько жертв во время Гражданской войны и во время голода. Сыпной тиф не мог не разгуляться среди французской армии во время ее осенне-зимнего бегства по Смоленской дороге, с которой нельзя было сойти из-за «конвоя» партизан и казаков.

Маленькая, но точная деталь: денщик, поющий песню о короле Ген­рихе, – и раскрывается загадка гибели великой армии. Историки знают, что действительно, наполеоновские солдаты массами гибли во время отступле­ния.

Строками ниже «перемигиваются звезды» о другой великой тайне и загадке – загадке человеческой доброты. Но до нас уже донесена одна прав­да, которую поймут инфекционисты и эпидемиологи, знающие, что такое сыпной тиф. Трудно предполагать, что Л.Н.Толстой мог догадаться о значе­нии пения французского солдата. Ему нужна была только реальная правда, имевшая место деталь, пусть и незначительная на первый взгляд. Но более чем через 150 лет эта правда, эта, такая незаметная деталь раскрывает вели­кую историческую истину.

Гениальность и генетика

Но если представления об эпилепсии Л.Н.Толстого совершенно оши­бочны, то имеются веские доказательства того, что жизнь и творчество Тол­стого характеризовалось чередованием неудержимой гипоманиакальной ак­тивности с периодами творческих спадов. Г.В.Сегалин (1930) показывает на­личие в творчестве Толстого отчетливейших подъемов и спадов, не всегда равных по временным промежуткам.



Первый подъем приходится на возраст от 23 до 29 лет, когда написа­ны «Дневники», «Севастопольские рассказы», «Детство», «Отрочество», «Юность». Затем в возрасте 30–35 лет – снижение творческой активности. В это время написаны «Семейное счастье», «Альберт», «Люцерн», при всем их значении уступающие предшествовавшему и последующему, потому что в между 36 и 41 годами создана «Война и мир», в следующий период подъема (возраст 45–48 лет) – «Анна Каренина». Новый пятилетний спад, и появля­ются «Смерть Ивана Ильича», «Холстомер», «Власть тьмы» (возраст 56–59 лет). Трехлетний спад, и на новом подъеме начато «Воскресение», написаны «Плоды просвещения», «Крейцерова соната». Потом опять спады, двух-­трехлетние, и подъемы, во время которых завершено «Воскресение».

Но может быть, периоды относительно сниженной продуктивности в действительности – лишь передышки и время подготовки, продумывания нового титанического труда? Нет. В письме С.А.Толстой к Т.А.Кузьминской описывается один из таких приступов депрессии: «Завтра месяц как мы тут, и я никому ни слова не писала. Первые две недели я ежедневно плакала, пото­му что Левочка впал не только в уныние, но и в какую-то отчаянную апатию. Он не спал, не ел, сам a la lettre плакал иногда…» Потом Толстой поехал в Тверскую губернию, виделся там со старыми знакомыми Бакуниными (дом либерально-художественно-литературный), «потом ездил также в деревню к какому-то раскольнику-христианину, и когда вернулся, тоска его стала меньше».

Л.Н.Толстой несомненно отличался огромной физической силой. У Т.Л.Сухотиной-Толстой (1976) имеется следующее упоминание о башкирцах: «Способ борьбы их следующий: двое садятся один против другого и упирают­ся подошвами друг в друга. Потом они берут в руки прочную палку и тянутся за нее – кто кого перетянет. В этой борьбе нужно столько же сноровки, сколько и силы. Как только ноги вытянутся, так противник становится стой­мя перед победителем.

Папа принимал тоже участие в борьбе и, к моему большому торжест­ву, не оказывалось ни одного башкирца, который перетянул бы его. Как только он возьмется за палку, так сразу поднимает на ноги сидящего против него башкирца».

Навряд ли Л.Н.Толстой мог проявить особую сноровку в новом для него виде борьбы. Победа этого уже не столь молодого человека явно дости­галась за счет большого превосходства в физической силе. У него самого есть свидетельство (в «Люцерне») о «том злобном подъеме силы», который он так любил в себе:

«Я совсем озлился той кипящей злобой негодования, которую я люб­лю в себе, возбуждаю даже, когда на меня находит, потому что она успокои­тельно действует на меня и дает мне, хоть на короткое время, какую-то не­обыкновенную гибкость, энергию и силу всех физических и моральных спо­собностей»… Это (прокомментируем мы) – способность к выбросу большого количества адреналина, один из компонентов, необходимых для преодоления больших трудностей.

Кроме того, Л.Н.Толстой обладал неимоверной сексуальной энергией. Разумеется, огромная сексуальная и физическая сила – это только факторы, способствующие реализации таланта, так же как и ранне-детский импрессинг, породивший неудержимое стремление к справедливости, к по­ниманию людей. Из несовместимости этих стремлений с действительностью рождается конфликт и… творчество. Но почему у миллионов это решается посредственно, а у Толстого – гениально, это загадка и тайна личности. Го­ворят, что Бальзак создал 2000 персонажей. Л.Н.Толстой создал меньшее число их, но зато каждого – «со своей вселенной».

Подводя итоги рассмотрения всех выдающихся лиц, перечисленных в родословной Толстых-Пушкиных, можно отметить следующее.

Все без исключения выдающиеся люди этой родословной так или иначе получили в детстве и юности блестящее индивидуальное образование, оптимальные импрессинги, оптимальную установку на творческую литера­турную деятельность, и несомненно настрой на очень высокие идеалы. По­мимо очень большого ассортимента дарований литературно-поэтического ха­рактера, несомненно, что у двух величайших (А.С.Пушкин и Л.Н.Толстой) имели место гипоманиакально-циклотимические колебания творческой ак­тивности. У Пушкина, кроме того, была гиперурикемия. Было бы худшим видом лицемерия «не заметить», что у них обоих была резко повышена сексу­альная потенция, и это, вероятно, также неслучайно (андрогены). Следова­тельно, и в этой замечательной родословной, развертывающейся на фоне оп­тимального импрессинга, в условиях, многим из них обеспечивающих опти­мальные возможности реализации, при очень высокой общей одаренности, удается у ряда деятелей (Тютчев, Чаадаев, Л.Н.Толстой, А.С.Пушкин) найти специфические механизмы огромного повышения интеллектуальной активности.

Мы не можем не привести здесь цитату из замечательной работы «Родословная наших выдвиженцев», написанной крупнейшим отечественным ученым, основателем московской генетической школы Николаем Константи­новичем Кольцовым (1926).

Речь идет о только что рассмотренной нами родословной Толстых-Пушкиных.

«Благоприятная внешняя среда, позволявшая генотипам полностью проявляться в фенотипах, обеспечивала этим высокое качество браков, заключавшихся по большей части в собственной среде, нередко с близкими родственниками, благодаря чему мы и находим в этой генеалогии замечательный отбор особенно ценных генов – настоящий пантеон русской поэзии.

Но конечно, совсем иная картина обнаружилась бы, если бы эта исключительная по своей ценности семья развивалась в иной среде, например, если бы родоначальники ее были крепостными и вели тяжелую борьбу за материальное существование. При таких условиях поэтический талант ценился мало, для борьбы за жизнь требовались бы совсем иные способности – физическая сила, здоровье, приспособляемость. Большинство талантливых поэтов оказалось бы плохими земледельцами; они не могли бы развить в полной мере своего поэтического таланта, может быть, остались бы неграмотными и, вероятно, не оставили бы имени потомству. Некоторые оказались бы типичными жизненными неудачниками, не приспособленными к окружающей их среде. Гении, как А.С.Пушкин и Л.Н.Толстой, конечно, выдвинулись бы и при таких условиях и проявили бы огромную мощь своего генотипа, но характер их деятельности и содержание их произведении были бы, конечно, совсем иными. И мы с удивлением спрашивали бы себя, откуда взялись эти гениальные выдвиженцы-самородки».

6.2. Некоторые гениальные или высокоталантливые семьи с нерасшифрованными механизмами могучего творческого стимула или дарования

После того, как у столь значительной доли великих деятелей истории и культуры были расшифрованы генетические, биохимические, гормональ­ные и структурные механизмы их потенциальной гениальности, может соз­даться впечатление, что очень многое в этой области стало ясно. Чтобы раз­веять это совершенно ложное мнение, мы считаем необходимым рассмотреть хоть несколько из множества семей, где наряду с благоприятнейшей биосо­циальной преемственностью и социобиологической возможностью реализа­ции каким-то неведомым образом наследовалась биологически чрезвычайно высокая одаренность, о механизмах которой мы до сих пор не имеем пред­ставления. Необходимо, однако, чтобы читатель мысленно помножил такие семьи с нерасшифрованным механизмом гениальности и замечательного та­ланта на какой-нибудь двузначный коэффициент для того, чтобы истинное соотношение, с одной стороны, частично разгаданного в проблеме интенси­фикации умственной активности и, с другой стороны, совершенно загадоч­ного предстало в правильной перспективе.

Переходя к разбору ряда высокоодаренных семей и лиц с неопреде­ленными механизмами огромной продуктивности, исключительной талантли­вости и гениальности, мы должны предупредить читателя о том, что в этой части, в отличие от предшествующих, мы уходим из области фактов в область очень приблизительных догадок и малообоснованных предположений. Этот раздел следовало бы вовсе опустить, если бы не опасение, что автора либо заподозрят в умышленном сокрытии существования множества гениев с неизвестными механизмами активации напряженнейшей интеллектуальной дея­тельности, либо, что еще хуже, за «деревьями» раскрытых механизмов не за­метят «леса» нераскрытых. Мы заранее самым решительным образом подчер­киваем чрезвычайную гипотетичность идущих далее объяснений, чтобы не напоминать об этом при рассмотрении каждого случая, каждой семьи, каж­дого индивида.

Как часто в поисках механизма гениальности нас постигала неудача. Мы предпринимали попытки изучить ряд разнороднейших гениальных или высокоталантливых семей, но раскрыть механизмы необычайной стимуляции интеллекта или причины сверхактивности нам не удалось.

Сколько мало кому ведомых, чрезвычайно индивидуальных страстей, увлечений, влечений, сколько неизученных воздействий окружения, усилен­ных тысячекратно индивидуальной восприимчивостью или критичностью фазы развития, на которую пало воздействие, определяет мировоззрение, мощь творчества, жизненную направленность, социальную, асоциальную или антисоциальную?

Так, нами была изучена семьяB.A.Моцарта (1756–1791) с его гени­альной сестрой и замечательно талантливым скрипачом отцом. Выход до­вольно скуден: огромная роль социальной преемственности, поразительно благоприятные условия для развития и реализации таланта, ранние жесто­чайшие почечно-каменные приступы у Моцарта, неразгаданные приступы сильнейшей боли в ногах, невероятное, бешеное увлечение работой и гигант­ская продуктивность как результат почти непрерывного творческого состоя­ния. И, конечно, гигантский врожденный, наследственный музыкальный та­лант.

Изучение биографииЛ.Эйлера (1706–1783) показало сильнейшую со­циальную преемственность, идущую от его отца и трех математиков Бернулли, раннюю стимуляцию математических способностей и интересов, пре­красные возможности их реализации, наличие поразительной памяти на чис­ла, а также вычислительных способностей. Но тот внутренний стимул, кото­рый подвиг его на создание 60 томов математических произведений, остался нераскрытым.

А.В.Суворов (1729–1800), внук генерального войскового писаря, спод­вижника и любимца Петра, сын выдающегося организатора, исключительно работоспособного и осведомленного, ставшего в Семилетнюю войну генерал-губернатором завоеванных русских провинций. С детства мальчику привили необычайную страсть к военному делу, усугубленную чтением книг по воен­ной истории из огромной отцовской библиотеки. Мы не смогли проверить, являются ли его слова «о семидесяти подаграх», имеющиеся в одном из пи­сем, просто отпиской, или он и впрямь болел подагрой.

УФрансиско Гойи (1746–1828), помимо необычайной гиперсексуаль­ности можно только подозревать наличие гипоманиакальных приступов творческой активности и депрессивных спадов, так как и «экзогенных» при­чин для депрессий было более чем достаточно (смерть 19 из двадцати рож­денных детей, смерть герцогини Альба). Что до его подагры, то она могла иметь своим источником хроническое отравление свинцовыми белилами, и наступила относительно поздно.

ГерцогА.-У.Веллинггон (1769-1852) имел в юности и в зрелые годы оптимальные возможности развития в силу близости к Питту Младшему, леди Эстер Стенхоп и Непирам. Возможности реализации были блестящими как в Индии, где его брат был всемогущим генерал-губернатором, так и в Португалии и Испании, где французские армии, благодаря постоянным грабежам и насилиям, оказались в истребительном пожаре партизанской войны, в то время как английская армия прекрасно снабжалась и могла выжидать, покуда противник не сделает какую-либо ошибку, использование которой было уже для главнокомандующего делом приложения прекрасно разработанных приемов. Никаких оснований предполагать у Веллингтона подагру или гипоманиакальную депрессию нет. Несомненны непоколебимое мужество и гиперсексуальность.

Гемфри Дэви (1778–1829) с детства развивался исключительно быстро, рано овладел даром молниеносного чтения и реферирования, обладал мол­ниеносной интеллектуальной реакцией, очень рано начал экспериментиро­вать и читать увлекательные лекции. Он был поразительно сообразителен. Помимо химических исследований и трудов, опубликовал книгу о рыбной ловле, а также книгу по истории человечества. Источник его фантастической интеллектуальной активности ждет своего открытия.

Альфред де Мюссе (1810-1857), оставивший после себя 11 томов со­чинений, один из крупнейших поэтов Франции, был резко гиперсексуален, легко переходил от сумасшедшего веселья к глубочайшему отчаянию Воз­можности развития и реализации у Мюссе были исключительно благоприят­ными: он очень рано научился читать, был безотрывным книгочеем, необы­чайно рано кончил школу и попал в среду поэтов-романтиков. Он очень много пьянствовал и в этом состоянии часто творил свои стихотворения, ко­торые прекрасно запоминал. У Мюссе некоторые авторы предполагают цик­лотимию.

Венгерский математикЯнуш Больяй (1802-1860), самостоятельно пришедший к идее неэвклидовой геометрии, с раннего детства демонстриро­вал замечательные математические способности. Сын, тоже одареннейший математик, стал бретером и психопатом. Предполагают семейную психопато­логию шизоидного типа.

Эварист Галуа (1811-1832) считал себя в гораздо большей мере революционером, нежели математиком Он был чрезвычайно отважен. Свое гени­альное математическое произведение он написал ночью, накануне дуэли, на которой был убит. Поскольку его отец, мэр города, любимый населением, покончил с собой из-за травли клерикалами, можно только предполагать на­личие в семье чрезвычайной сверхвозбудимости.

ДляТ.А.Эдисона (1847-1931), выходца из чрезвычайно предприимчи­вой семьи, необычайно смышленого с раннего детства, может быть самым решающим бьыо то, что школьный учитель, выведенный из себя его вопро­сами, назвал его тупицей. Эдисон, расплакавшись, рассказал об этом матери, и та, зная необычайный интеллект сына, забрала его из школы. Будучи про­фессиональной преподавательницей, она стала учить его дома и Эдисон по­лучил возможность пожирать дома самые серьезные книги. Для своих хими­ческих опытов он стал зарабатывать деньги самыми оригинальными способа­ми. После нескольких крупных изобретений он поставил изобретательство на конвейер, увлекая сотрудников своим трудолюбием и силой мысли.

Давид Гильберт (1862-1943), сын тайного советника, кенигсбергского судьи, рано подружился в гимназии с будущим крупным математиком Минковским. В Гетгингенском университете они оба присоединились к А.Гурвицу. Высокая интеллектуальность семьи, раннее увлечение математи­кой, раннее создание особой системы ценностей, наличие исключительных способностей – все это, разумеется, не может объяснить появления величайшего математического гения конца XIX – начала XX века.

Несколько яснее появлениеНорберта Винера (1894-1964), потомка длинного раввинского рода – его дед, Соломон Винер, издавал в Белостоке газету на немецком языке, отец Винера стал профессором филологии, владел десятками языков, и, может быть, главное, – наглядно показал своему сыну, что такое настоящая работа, за два года переведя с русского на английский язык 24 тома полного собрания сочинений Л Н Толстого. Отец даже в большей мере, чем это традиционно принято в еврейских семьях, уделял внима­ние интеллектуальному развитию Норберта. Создатель кибернетики помнил себя с двух с половиной лет, в шесть с половиной развлекался, играючи в подаренные ему наборы обучающих игрушек. Уже в детстве, во время путе­шествия в Европу, побывал в обществе Н.Зангвиля и князя П Кропоткина.

Необычайно раннее умственное развитие Н. Винера, быстрое прохож­дение средней школы, сверхраннее окончание университета позволили ему очень быстро научиться «вынюхивать главное», что очень ценил в себе и Эйнштейн.

Загадочным остается источник гениальностиФ.Д.Рузвельта (1882-1945), который имеет с Т. Рузвельтом общего предка в 9-10 поколении. Однофамильность скорее мешала, нежели помогала Ф.Рузвельту, тем более, что клан Т.Рузвельта на него ополчился. Еще юношей Ф.Рузвельт проявил свою фантастическую работоспособность, энергию и блестящий ораторский та­лант. Ему принадлежит идея создания очень мощного военно-морского аме­риканского флота, полностью оправдавшая себя в Первой мировой войне. Многозначителен тот факт, что когда США никак не могли выбраться из экономической депрессии, именно Ф.Рузвельт (к тому времени уже калека – перенесенный полиомиелит приковал его к креслу) был избран президентом США. Он организовал свой «мозговой трест», собрав в нем самые крупные умы Америки Он ввел в обычай частое непосредственное обращение к наро­ду по радио, и в этих обращениях объяснял и трудности, которые переживала страна, и свои решения. Его роль во Второй мировой войне общеизвестна. Однако раскрыть механизм его фантастической интеллектуальной мощи нам не удалось.

Не удалось раскрыть механизм исключительной умственной активно­стиДжона Д.Рокфеллера, основателя династии. Известно лишь, что он, и его сыновья, и его отец, умерший в возрасте 98 лет, отличались редкостным долгожительством. Известно, что еще школьником Рокфеллер заявил, что будет стоить 100 000 долларов. Известно, что в юности за три года службы, получая 600 долларов в год, он отложил 800 долларов. Но внутренний меха­низм его гигантской инициативности и целеустремленности нам выяснить не удалось.

Поразительное сочетание таланта, социальной преемственности, брачного подбора, стимулирующей среды даетдинастия Серовых, начинаю­щаяся с Н.И.Серова (1790-1856), дослужившегося в министерстве финансов до действительного статского советника. Этот генеральский чин не столь су­щественен, как то, что пишет о нем В.В.Стасов: «Это был один из самых за­мечательных по уму и образованию людей, с которым мне приходилось встречаться». А Стасову было с кем сравнивать.

Сын действительного статского советника А.Н.Серов (1820-1871), ра­но получивший прекрасное образование, дослужившийся в министерстве юс­тиции тоже до чина статского генерала, стал к тому же «двойным генералом от музыки» – и в качестве композитора, и в качестве музыкального критика. Кроме того, он обладал замечательным даром рисовальщика.

А.Н.Серов женился на молодой консерваторке Валентине Бергман, происходившей из семьи крещеных евреев – семьи, несомненно даровитой и редкостно интеллигентной. В.Н.Серова стала первой русской женщиной-композитором, превратила их с мужем дом в место встречи самых выдаю­щихся людей Петербурга. Это она, после смерти мужа показав работы сына скульптору Антокольскому и удостоверившись в даровитости ребенка, занялась развитием его живописного таланта Это она ввела его в «Мекку» рус­ского искусства – в Абрамцево к Мамонтовым, где помимо лучших худож­ников России бывали и такие люди, как Станиславский, Шаляпин и многие другие.

В.С.Серова была моделью для И.Е.Репина, когда тот писал царевну Софью Впоследствии, когда она «работала на голоде» 1891 г, местная поли­ция жаловалась: « женщина умная, хитрая и осторожная, действует так тонко, что пока нельзя уличить ее в чем-то предосудительном»

В.А.Серов (1865-1911), таким образом, имел за собой не только три поколения одареннейших людей по отцовской и материнской линии, но и с детства оптимальнейшие условия для развития своего таланта. Внутренние механизмы необычайной творческой активности Серовых нам раскрыть не удалось.

Чрезвычайный интерес представляет для будущих исследователей не­раскрытые нами механизмы огромной творческой активности четырех поко­ленийсемьи Келдышей. Дед президента АН СССР М.В.Келдыша, М.Ф.Келдыш, был выдающимся врачом, организатором, ученым. Он органи­зовал медико-санитарное обеспечение знаменитого похода генерала Скобеле­ва на Ахал-Теке (1871), описанное им в 1881 г., опубликовал книгу по бакте­риологии (1886), затем «Медицинские беседы» (1890), в 1893 г. описал одно из наследственных заболеваний нервно-мышечной системы (болезнь Томсона).

Его сын, крупнейший фортификатор и специалист по железобетону, автор ряда книг, заслуженный деятель науки, генерал-полковник Всеволод Михайлович Келдыш стал отцом математического гения Мстислава Всеволо­довича Келдыша, который входит в число трех создателей ракетно-ядерного щита СССР (Келдыш, Курчатов, Королев). Математические способности М.В. Келдыш передал своим одареннейшим дочерям. Одна из них, Людмила Всеволодовна, вышла замуж за выдающегося математика академика П.Новикова и стала матерью пятерых высоко одаренных детей. Братья Мсти­слава Келдыша стали учеными один – крупный историк музыки, а второй – талантливый историк, правда, рано погибший. Если не сводить все к окру­жению, определявшему династическую целеустремленность к творчеству, то приходится признать наследование в данной семье какого-то фактора «общего интеллекта».

Рассматривая этих гениев и выдающихся по талантливости людей, мы должны заметить, что почти все они развивались с самого раннего детства или в юности с очень явной направленностью на достижение интеллектуаль­ных успехов, почти все они имели хорошие возможности для реализации Направленность деятельности, также как и общественный «спрос» были чрезвычайно различны. Но при всем том совершенно очевидно, что десятки или сотни тысяч людей имели столь же благоприятные стартовые возможно­сти, столь же благоприятные плацдармы, тот же спрос, и все же реализова­лись в гораздо меньшей степени, либо направили свою деятельность в облас­ти, менее социально значимые. Может быть, у них не хватало исключитель­ной одаренности, всесокрушающей, всепреодолевающей целеустремленной воли?

Надо отметить, что почти все рассмотренные нами личности отлича­ются «пассионарностью» (в смысле определения, данного Л.Н Гумилевым).

«Пассионарность – это характерологическая доминанта, это неподавимое внутреннее устремление (сознательное или, более часто, бессознатель­ное) к достижению цели, чаще всего иллюзорной, но более важной, чем своя собственная жизнь. Пассионарность индивида может сочетаться со всеми ви­дами дарования, большим, умеренным или малым талантом, она не зависит от внешних влияний, она записана в конституциональных особенностях индивида. Она ничего общего не имеет с этическими нормами, может быть ис­точником как героических действий, так и преступлений, созидания и раз­рушения, добра и зла. Она не исключает ничего, кроме безразличия».

Оговорив наше несогласие с фатальностью и независимостью пассионарности от внешних условий, мы полагаем, что Л.Н Гумилевым схвачено основное, и наши работы, проводимые независимо от него, представляют попытку понять биологические источники пассионарности. Мы считаем не­обходимым отмечать громадное значение «импрессингов» и других социаль­ных факторов в формировании «пассионарных» личностей. По нашему мнению, пассионарность обычно все же требует для своего формирования каких-то талантов, ибо без них пассионарность (страстное стремление достичь же­лаемого идеала) либо угаснет, либо не проявится в социально-значимых дей­ствиях.

7. Гигантолобые и высоколобые гении. Историческая портретная галерея

Изучение биографий ряда выдающихся людей, каждого по большому числу источников, позволяет почти достоверно исключить у них наличие ка­кого-либо из перечисленных нами выше механизмов стимуляции интеллекта (например, у Яна Гуса, Бабура, Акбара, Баха, Веллингтона, Шиллера, Пастера, Резерфорда, Шопена, Альфреда де Мюссе, Достоевского), что заставляет предполагать у них какие-то иные механизмы. Не исключено, что в некото­рых случаях высокая сверхэнергия гения проявляется большими, сверкаю­щими глазами, которые, по некоторым, отнюдь не поэтическим, а чисто клиническим данным, являются «окнами», позволяющими заглянуть в мозг (гипертиреодия, в известных пределах ускоряющая умственные процессы). Одним из механизмов может оказаться гормональная стимуляция (высокая сексуальная потенция – Пушкин, Лермонтов, Мюссе, Есенин, Маяковский, Толстой – мы умышленно ограничиваемся немногими гиперсексуалами). Другим может оказаться огромный объем мозга (Кювье, Кант, Тургенев, Че­хов). Последнему моменту мы хотим уделить особое внимание, заранее ого­ворившись, что пока это – лишь констатации и нащупывание каких-то зако­номерностей.

По Тобиас (Tobias Ph V., 1971) объем мозга Australopithecus africanus – 435-540 куб. см., Homo habilis – 633-684, Homo erectus – 750-975, Homo erectus pekiniensis – 915-1225, Homo sapiens – 1000–2000. Количество нейронов возрастало приблизительно следующим образом (коэффициент – 10 в девятой степени): австралопитек – 4,0–4,5; Homo habilis – 5,5; Homo erectus – 8,5; современный человек – 9,0. Направленность эволюции несомненна.

Создавший человечество естественный отбор направлялся на увеличе­ние головы и особенно лобных долей, прикрываемых лбом, и это одно по­зволяет предполагать наличие некоторой, отнюдь не полной корреляции ме­жду размером головы и относительной высотой лба с высоким интеллектом. К счастью, мы располагаем древним «усредненным» каноном: высота головы равна одной седьмой высоты человека, высота лба, также в среднем, состав­ляет треть высоты лица.

Эволюционно человек отличается от своих предков сильным развити­ем лобных долей. Очень высокая голова и высокий лоб издавна считались признаками большого ума и при бесконечном количестве примеров противо­положного, таковой все же оставалась народная мудрость и обычная интуи­ция, опирающаяся, в конечном счете, на какую-то не абсолютную, но стати­стическую закономерность.

Самая мысль о том, что уровень интеллекта может быть как-то связан, пусть косвенно, пусть слабой положительной корреляцией с объемом головы или относительной высотой лба, может показаться тошнотворно-нелепой, упрощенческой, рецидивом учения Галля и худшей формой биологизаторства. Но вопрос начинает выглядеть иначе, если принять во внимание некото­рые данные биохимии и молекулярной биологии.

Издавна физиологов поражало то обстоятельство, что основной об­мен, то есть обмен, идущий у человека в состоянии полного физического по­коя, составляет более двух третей обмена, идущего при нормальной физиче­ской работе. Парадокс получил объяснение, когда выяснилось, что мозг, ве­сящий всего 2–3% веса тела, поглощает почти половину энергии покоя и по­ступающего кислорода. Даже в состоянии покоя нейроны обладают, как этот установлено электрофизиологически, высокой ритмической и спонтанной активностью. Непрерывный, активный процесс представляет собой «синтез и перенос белков структурных компонентов и других молекул через аксон ней­рона» (Omen G.S., Motulsky A.,1972). Не только в сознательном, но и в бессоз­нательном состоянии мозг человека ведет непрерывную работу, несколько уподобляясь в этом отношении сердцу. Мозг человека, углубившегося в ка­кую-либо проблему, нередко продолжает работать над этой проблемой и во сне, как бы бессознательно. При большой напряженности искомое решение приходит подсознательно, но для этого необходим именно такой глубочай­ший уход в проблему, при котором она незримо присутствует в подсознании, приводя к «озарению». Немало примеров такого озарения знает наука и ис­кусство.

Для того, чтобы отдать себе ясный отчет в том, насколько сильно мо­билизован энергетически мозг человека, следует учитывать данные, по кото­рым в большинстве тканей транскрибируется только 3–6% уникальной ДНК, тогда как, например, в тканях мозга мыши транскрибируется 10–13% этой ДНК, а в мозге человека – 20%. Иными словами, именно в мозге человека имеет место активация максимального количества генов и, если позволить себе некоторые упрощения, то можно утверждать, что в тканях мозга, как в никаких других тканях, максимально мобилизуется и используется генотип человека. К этому надо добавить, что та часть мозга человека, деятельность которого управляет физиологической функцией его центральной и перифе­рической нервной системы, составляет около четверти его объема, тогда как приблизительно две трети или три четверти (конечно, очень приблизительно) выполняет функцию мышления. Именно опираясь на эти данные, постанов­ка вопроса о значении объема мозга и высоты лба теряет свою примитив­ность и приобретает законность.

Теперь, когда становится несомненной биосоциологичность проблемы развития и социобиологичность реализации гениев, а главное, когда обнару­жено множество независимых внемозговых аппаратов стимуляции умствен­ной активности, вопрос о связи, подмеченной чисто эмпирически на основа­нии житейских наблюдений, между большелобием и умом, нужно поставить заново, заранее отвергая возможность четкой, тем более линейной корреля­ции. Объем мозга коррелирует положительно с весом мозга, а последний час­то коррелирует с большим умом. Мы, естественно, отвергаем возможность прямой корреляции из-за наличия множества переменных, но самый факт необычайного роста относительных размеров и веса мозга в ходе эволюции предков человека непосредственно свидетельствует о законности поисков связи между размерами человеческого лба и интеллектом индивидуума.

Обратимся к фактам. Изолированные случаи решительно ничего не доказывают, убедительность приобретает только применение хотя бы прими­тивного подсчета частоты гигантолобых, очень высоколобых, высоколобых, «нормальнолобых», низколобых в крупных выборках, в репрезентативных се­риях портретов и фотографий подлинно выдающихся людей. Не прибегая к циркулю, как оказалось, можно легко классифицировать выдающихся людей по выделенным нами пяти классам, причем для тех лиц, у которых в данной серии портретов лоб закрыт, можно пользоваться портретами другого проис­хождения.

Нужно отметить, что приводимые в литературе данные о весе мозга выдающихся людей крайне неточны, потому что в ряде случаев взвешивался мозг обезвоженный или ссохшийся; часто нарушение пропорций возникает оттого, что взвешивался мозг, например, очень старый, с явлениями распада. Но нелишне упомянуть, что мозг И.С.Тургенева и О.Бисмарка весил по 1900 г, мозг О.Кромвеля и Дж.Байрона по 2200 г.

Мы можем и даже должны очень скептически относиться к гигантолобости Перикла, Паскаля, Кювье, Канта, Тургенева, Листа, Бернса, Чехова, Юлия Цезаря, Шекспира, Эйлера, Вольтера, Пуркинье, Наполеона, Гете, Бетховена, Дарвина, Гауптмана, Ибсена, Шоу и множества других гениев. Мы можем скептически относиться к тому, что выдающихся интеллектуалов в Англии и США насмешливо называют высоколобыми. Но мы обязаны внимательно отнестись к портретам выдающихся людей всех эпох и народов. В частности, мы вправе и обязаны были использовать приложенные к книге Э.Кречмера (Kretschmer E., 1958) фотографии 80 гениев и убедиться в том, что средней характеристикой всей группы является превышение высоты лба над канонической третью. Наша проверка показала, что отклонение от «канона» в сторону высоколобия статистически реально, несмотря на существование очень низколобых гениев. Подчеркивая, что гениями бывают и люди низко­лобые, и среднелобые, мы все же должны подчеркнуть, что почти половина гениев из книги Кречмера оказались высоколобыми или гигантолобыми. Де­вятерых персонажей Кречмера мы вовсе исключили из рассмотрения, так как по приведенным портретам из-за прически или головного убора составить представление об относительных размерах лба не представлялось возможным.

Просмотр многих других серий портретов и фотографий подлинно выдающихся людей показывает, что высота лба ниже канонической трети имеет место, но редко. Средние размеры лба встречаются несколько чаще или столь же часто, как высоколобие, но кроме того, очень часто встречается сильное высоколобие и нередко броское гигантолобие.

Известно, что афинские комедиографы насмешливо называли Перикла «цефалогеритом» (многоголовым) из-за огромной величины его головы. Для сокрытия этой диспропорции его изображали обязательно в шлеме. В те времена считали, что органом мышления является сердце, и насмешники не подозревали, что их прозвище через тысячелетия раскроет истинный источ­ник и причину его поразительного ума, убедительности и многосторонности.

В Луврском портрете Микеланджело с повязкой на голове без труда просматривается могучий, необычайно широкий и высокий лоб. Высок лоб Леонардо да Винчи. На портрете Рубенса виден широкий и высокий лоб.

Можно объявлять все попытки установления связи между лицом че­ловека и его внутреннего свойствами «биологизаторством», но это обвинение легко опровергнуть, призвав в свидетели М.В.Нестерова. Он не только подаг­рик, он гигантолоб, непреклонен и целеустремлен, что видно не только в его автопортрете, но и на портрете П.Корина. Нестеров писал гигантолобых В.М.Васнецова, А.Н.Северцова (зоолога-академика), гигантолобого И.П.Павлова. Фанатично целеустремленны и напряжены братья П.Д. и А.Д.Корины, скульптор И.Д.Шадр, необычайно интеллектуальна высоколобая художница Е.С.Кругликова, необычайна воля, интеллектуальная сила и мужественность у скульптора В.Мухиной, громаден лоб у Л.Н.Толстого.

В книге «Давние дни» Нестеров описывает, как он в поезде обратил внимание на пассажира с огромным, прекрасно сформированным лбом, и только приглядевшись, узнал в нем художника В.В.Верещагина. На портретах П.Корина гигантолобы выдающиеся советские полководцы, ученые, артисты. Не исключено, что в некоторых случаях художники для большей выразитель­ности преувеличивают, утрируют высоту лба. Но если так, то, следовательно, связь между высотой лба и умом незаметно впиталась в плоть и кровь нашего подсознательного мышления.

Среди декабристов самым умным, талантливым, последовательным, дальновидным оказался Павел Пестель, гигантолобый, несколько напоми­навший лицом Наполеона и знавший об этом.

Гигантолоб был один из двух гениев Отечественной войны 1812 года Барклай де Толли, сын небогатого пастора, (или офицера), внук рижского бургомистра, выдвинувшийся умом, трудолюбием, энергией, упорством. Он участвовал во взятии Очакова (1788 г.), в войне с Финляндией, в польской кампании (1794 г.) и в войне с Наполеоном. Его огромная работоспособ­ность, предусмотрительность, решимость проявлялась во время отступления 1812 года. По-видимому, он действительно искал смерти в Бородинском сра­жении (под ним было убито пять лошадей). Приняв после смерти Кутузова вновь главнокомандование, он одержал во многих боях победы. Монумент ему воздвигнут рядом с монументом Кутузову около Казанского собора в Ле­нинграде, а память его увековечена в стихотворении Пушкина («высоко лос­нится»).

Высоколоб не только вождь немецких спартаковцев Карл Либкнехт, но и его отец, Вильгельм Либкнехт, о котором Айснер в 1906 году писал:

«Партизан бурных лет, которому грозил эшафот, изменник в 1870 году, кото­рый почти в одиночку противостоял миру взбесившихся, убийца и преступ­ник в 1878 году, подстрекатель и бунтовщик, глупый фантаст и состаривший­ся доктринер, проведший 60 месяцев своей жизни в стенах тюрьмы, все вре­мя пребывавший на грани нищеты, этот сначала осмеянный, а затем ненави­стный газетный писака и агитатор умер как счастливейший и самый люби­мый вождь пролетариата всего культурного мира, одержавший непреходящие успехи».

Перебирая, например, фотографии самых крупных географов России, нетрудно убедиться в гигантолобии или высоколобии П.П.Семенова-Тян-Шанского, Н.Н.Миклухо-Маклая, Ю.М.Шокальского, С.П.Крашенинникова, И.И.Лепехина, А.П.Карпинского, Ф.П.Литке, Л.С.Берга, Н.И.Вавилова. Та­кие случайные выборки малоубедительны, ели они взяты в отдельности. Они лишь свидетельствуют о целесообразности систематических исследований.

Высоколобость не обязательна, но статистически достоверно учащена среди даровитых деятелей в любой сфере. Полной корреляции нет и быть не может. Но если обратиться к математикам, то среднелобьм гениям Резерфорду, Эйнштейну, Нильсу Бору и ряду других противостоят гигантолобые или высоколобые гении – Ньютон, Эйлер, Лейбниц, Гаусс, Максвелл, Лоба­чевский, Чебышев, А.М.Ляпунов, Д.Гильберт При этом отсутствие каких-либо выявленных биологических особенностей у Нильса Бора только иллю­стрирует неполноту наших знаний, потому что брат Н.Бора считается вели­чайшим математиком Дании, и следовательно генетический механизм гени­альности здесь присутствует, но остается пока нераспознанным.

Эти выводы, а также в некоторой мере соображения о роли «общего интеллекта» даже в самых специализированных видах творчества, например композиторском, можно подкрепить рассмотрением лиц выдающихся компо­зиторов, чья средняя характеристика – высоколобие.

В четырехтомнике В.Зайдлица «Портреты знаменитостей всех народов и званий с 1330 г.» (Seidlitz W., 1884–1888) приведено 600 портретов. Выклю­чив вслепую, по оглавлению, коронованных особ и прочих, ничем кроме знатности не замечательных, бракуя затем, уже по портретам, тех, у кого лоб закрыт головным убором, париком или прической, мы смогли выделить 204 портрета выдающихся деятелей, портреты которых доступны классификации. Результаты мы свели в таблицу.

В число 18 гигантолобых попали Мориц Оранский, Карл XII, Амалия Гессен-Кассельская (об уме которой восторженно отзывался Шиллер в «Истории Тридцатилетней войны»), вождь гугенотов Г.Колиньи, повелитель Нидерландов Гранвелла, Гарденберг, Гнейзенау, эрцгерцог Карл Австрийский (достойный противник Наполеона), Меттерних («кучер Европы»), Л.Гольберг (датские саги), В.Альфиери, Сервантес, Кальдерон, Монтень, Вольтер, Дид­ро, Гюго, Бетховен. Вместе с 152 очень высоколобыми и просто высоколобы­ми они составляют 171 из 204 портретов. Разумеется, Зайдлиц почти все внимание уделил Западной Европе и в ней преимущественно Германии, что, од­нако, не компрометирует материал в отношении изучавшегося нами признака.

Повторим: высота лба ни в коем случае не может быть обязательным свидетельством ума и таланта. Только просмотр очень большого числа фото­графий и портретов выявляет основную тенденцию: крайнюю редкость низколобости (Пуанкаре), большую частоту средне– и высоколобых, нередкость гигантолобых со относительной средней величиной приблизительно выше нижней грани высоколобия.

Мы использовали еще несколько источников – «Историческую порт­ретную галерею» (100 портретов), работу Каттеля (1000 портретов), книгу У.Раквица «Помогшие изменить мир» (26 портретов), и по всем работам – та же картина: преобладает высоколобие.

Таблица 4. Распределение по относительной высоте лба 204 подлинно выдающихся личностей (по Seidlitz W.,1884–1888)

Группа гениев (по роду занятий)

Гигантолобые

Очень высоколобые

Высоколобые

Среднелобые

Низколобые

Венценосцы и папы

3

13

11

4

0

Государственные деятели и полководцы

6

14

12

7

0

Поэты и писатели

8

44

24

11

1

Художники

0

15

7

7

0

Композиторы

1

10

2

4

0

Итого

18

96

56

33

1

Было бы верхом наивности думать, что низкий лоб не может скрывать за собой могучий ум, или что за гигантским лбом не может скрываться ум весьма посредственный («высоколобие не избавляет от пустоголовости»). На­конец, всем предыдущим анализом достаточно ясно показано, что решающую роль (в условиях благоприятствующих развитию и реализации) играют не «размерные характеристики» головы (мозга), а способность заставлять голову (мозг) постоянно активно работать. Для нас существенно, что полученная антропометрически и психометрически некоторая корреляция между разме­рами лба и уровнем мышления (коэффициент корреляции достоверно 0,3) подтверждается изучением портретов крупных деятелей.

Существенно, что высоколобость, равно как и подагричность, и гипоманиакальность среди выдающихся талантов и гениев совсем не знает «профессиональных ограничений». В чем проявится имеющий место «генератор ума и энергии», и проявится ли он, зависит от способностей ин­дивида и средовых условий.

В заключение все же следует еще раз повторить: мы лишь констатиру­ем возможные корреляции и ни в коей мере не претендуем на абсолютную статистическую достоверность нашего вывода. Для окончательного суждения прежде всего надо провести анализ частоты встречаемости высоколобия в нормальной выровненной популяции.

Заключение.ИТОГИ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Многочисленность целеустремленных, несокрушимо упорных ге­ниев подагрического типа раскрывает нам значение непрерывной моби­лизации и напряженности мышления. Единичные случаи синдрома Марфана (Линкольн, Андерсен) и синдрома Морриса (Жанна д'Арк) заставляют искать случаи и механизмы гормонально обусловленной ге­ниальности. Обнаружение гипоманиакально-депрессивного типа гени­альности заставляет искать многочисленные случаи необычайно мощной продуктивности, коренящиеся в настроении – приподнятом, эйфорическом и даже экзальтированном.

Подагрические гении – мрачные, невеселые, нежизнерадостные. Их достижения являются результатом жертвенного посвящения себя це­ли. Но подагричность, разумеется, не обязательное свойство мрачных гениев. Гипоманиакально-депрессивный механизм – вовсе не обяза­тельная особенность радостно творящих гениев и талантов. Но сущест­вование этого механизма и его невероятной эффективности в фазе подъ­ема ясно демонстрирует огромное стимулирующее значение подъема ду­ха, состояния окрыляющей радости, счастья, возбуждения. Прежде всего важно констатировать наличие «клавишей», которые позволяют внеш­ними воздействиями повысить продуктивность человеческого интеллек­та – оптимизирующих воздействий.

Среди многочисленных факторов оптимизирующего воздействия мы несколько произвольно рассмотрим только три – творческую свобо­ду,признание и раннее развитие.

Если писатель, художник, скульптор, композитор, ученый, изо­бретатель знает, что успех его произведения зависит только от качества этого произведения – объективной величины, определяемой примерно перемножением напряженности его усилий на уровень таланта – и ни­чем иным, он «ляжет костьми», но сделает. Точно так же, как это сдела­ет и добрая половина людей, работающих в так называемых нетворче­ских профессиях, если им дадут возможность в рамках небольшого кол­лектива полностью распоряжаться рабочим циклом.

Очевидно, что ни один из упомянутых нами наследственных генетотипически обусловленных механизмов и их «фенокопии» не явля­ются достаточным условием творчества. Нелегко будет выяснить оконча­тельно, умер ли Моцарт от неизвестной причины, либо у него был гиперурикемический стимул напряженнейшего творчества. Но совершенно несомненно его необычайная, почти сверхчеловеческая музыкальная одаренность, ее сверхраннее распознание и наиоптимальнейшее разви­тие. Необходимость необычайной наследственной одаренности, ее ран­него распознания и развития для композиторов и виртуозов едва ли тре­бует доказательства. Это почти бесспорно для математиков и шахматистов, вероятно и для множества других специальных видов дарования. Недостаточность одной только наследственной одаренности и ее ран­него распознания демонстрируется последующей посредственностью бесчисленных вундеркиндов, которых не поддерживала беспрерывно не­удержимая внутренняя творческая воля.

Мы, разумеется, далеки от мысли, что историю, культуру, науку делают только подагрические гении и гении, обладающие другими отме­ченными нами механизмами, а не социальные факторы. Мы ограничи­ваемся лишь приведением данных. Повторим еще раз: хотя подагрики составляют лишь 0,6-1-2% среди пожилого мужского населения и при­том физически они не вполне полноценны, среди гениальных или близ­ких к гениальности людей они составляют 15–20–25%, а среди гениев-титанов почти 50%. Само собой разумеется, что кроме высокого уровня мочевой кислоты для гениальности необходимы какие-то комбинации дарований, будь то различные виды памяти, комбинаторных, математи­ческих, художественных, лингвистических, литературных способностей, о генетике которых все еще собираются сведения.

Для того, чтобы увидеть, какими гигантскими потенциальными возможностями обладает человеческий мозг, каковы его резервы, нужно обратить внимание на то, что он может дать при наличии воздействую­щих на него стимулов – гиперурикемических, гормональных, гипоманиакальных. Наша задача – показать, что если подагрический стимул при редкости подагры дает столь поразительный эффект, то только по­тому, что у не-подагриков эти же способности, столь широко распро­страненные, не реализуются из-за отсутствия рефлекса цели или из-за гасящего влияния общества.

С другой стороны, то обстоятельство, что решительно все извест­ные нам в истории человечества гении так или иначе имели или нашли в детстве и юности очень благоприятные условия для развития своего таланта, а затем и для реализации его, ясно показывает, что социальные факторы, формируя личность, осуществляют свое действие, преломляясь через детско-юношеские импрессинги.

Беспомощность многих педагогов и родителей при попытках на­править в желаемое русло развитие личности ребенка и подростка, в не­малой степени обусловлена тем, что каждый ребенок – индивид, чрез­вычайно избирательно, хоть и подсознательно, извлекающий из массы внешних воздействий те, которые для него окажутся импрессингами.

Мы полагаем, что далеко не все выдающиеся лица, обладающие тем или иным эндогенным фактором стимуляции умственной активно­сти, нами описаны. Так, мы упустили ряд подагриков, безусловно та­лантливых, но не считающихся гениями, в отличие от почти всех пере­численных нами великих подагриков. Когда речь идет о синдроме Марфана, мы опустили ряд лиц, у которых его можно с некоторой вероятно­стью предполагать (Татлин, Тесла). Когда речь шла о синдроме Морриса, мы опустили ряд высокоодаренных, энергичных и бездетных жен­щин, у которых он мог быть обнаружен (или исключен?) дальнейшими розысками (Христина Шведская, шевалье д'Эон). Что касается циклоидности или гипоманиакальной депрессии, то почти бесчисленны пере­ходы от истинной патологии к вариантам нормы.

Далее, мы уверены, что охватили далеко не все эндогенные меха­низмы, способные стимулировать интеллектуальную деятельность. Мо­гучая воля аскетов и полуаскетов, творческий стимул, возникающий при влюбленности, иллюстрируемый хотя бы творческой биографией Гете, указывает на стимулирующую роль половых гормонов (андрогенов). Од­нако многочисленность переменных (в частности, огромная межиндиви­дуальная изменчивость гормональной активности, возможность субли­мации и т.д.) пока не дают возможности высказаться более определенно. Намечающаяся корреляция между интеллектом и близорукостью еще очень зыбка и может иметь сложные причинные связи.

Хотя мы и концентрировали все свое внимание на гениях или бесспорно выдающихся талантах (в противном случае рамки исследуе­мого материала стали бы чрезмерно расплывчатыми), многое из сказан­ного относится к проблеме талантов в целом, их развития и реализации. Мы подчеркивали принципиальную разницу между гением и талантом – совершенно безграничную увлеченность гения, его рабство перед воз­никшей сверхзадачей и проистекающее отсюда волевое напряжение.

Замечательный отечественный историк М.И.Ильин пишет о Та­мерлане: «Недолго Тамерлан оставался в своей столице: едва прибыв в нее, 70-летний завоеватель уже начал готовиться к войне с Китаем, и его не остановили ни преклонность лет, ни три тысячи верст трудного степ­ного похода, ни опасность предприятия». Откуда берется эта неукроти­мость, эта энергия? Давление окружающих обстоятельств? Но Тамерлан и ядро его войска, его приближенные уже успели ограбить половину тогдашнего мира. Им, конечно, хотелось покоя, как и солдатам Алек­сандра Македонского, когда они уже перешли Инд.

Каковы были «окружающие обстоятельства» в походе Наполеона на Россию? Ведь задолго до похода на Москву и старая наполеоновская гвардия, и все его сподвижники были измучены непрерывными война­ми. Франция нуждалась в отдыхе! И когда Наполеон перед очередным выступлением упрекнул одного из своих приближенных в том, что ему, дескать, вместо похода хочется гулять по парижским бульварам, тот с горечью ответил: «Да, сир, я ведь так мало гулял по ним». Но не среда, не требование времени, а внутренний зов властелина неумолимо требо­вал действий.

В отличие от гениев, у талантливых людей на первое место, наря­ду с волей и увлеченностью, выступает наличие набора специальных способностей, на наследовании, развитии и реализации которых мы не имели возможности остановиться, так как это тоже привело бы к выходу нашего труда за намеченные рамки. Мы вынуждены отослать читателя к прекрасному критическому обзору Б.Бракена (Bracken В., 1969), ограни­чиваясь здесь указанием на ту жажду самопроявления, которая неумо­лимо гонит гения ко новым поискам и попыткам. Отметим только, что исследования по дифференциации роли наследственности и среды в развитии отдельных способностей еще далеки от завершения. Даже в исследованиях Б.М.Теплова (1947, 1961) критические положения сильнee конструктивных.

Можно видеть, что даже максимально суживая рассмотрение до круга биологических механизмов гениальности, мы постоянно сталкивамся с явлением их значимости, но недостаточности. Вероятность гени­альности существенно повышается при подагричности, синдроме Марфана, Морриса, при гипоманиакальности, но ни один из них, взятый в отдельности или в каком угодно сочетании, ничуть не гарантирует ни наличия высокой одаренности, ни твердой установки на ее реализацию. Рассмотрение любого вида одаренности показывает, что каждая из них состоит из целого ряда независимых друг от друга первичных «элементарных» способностей, вероятно, независимо наследующихся, весьма возможно независимо друг от друга развивающихся. Очевидно, что только на основе какой-либо благоприятной комбинации этих даро­ваний может дать благоприятный результат акцентированная гиперурикемией целеустремленность, гипоманиакальный подъем работоспособ­ности, обострение памяти, ассоциативных возможностей и т.д. Но воле­вой импульс играет необычайно важную роль. Он заставляет личность все вновь и вновь браться за все новые и новые дела, испытывать себя вновь и вновь, покуда не нащупается оптимальное поле деятельности.

Приведем несколько примеров. А.П.Чехов начал свой литератур­ный труд с неудачнейшей «Драмы на охоте», Бальзак и Мольер – с не­изменно проваливающихся драм. Врубель, в детстве и юности много ри­совавший и писавший красками, не устоял против настояний своего от­ца, крупного военного юриста, и вынужден был окончить юридический факультет Петербургского университета, и лишь после этого поступил в Академию художеств. Вересаев и Булгаков стали сначала врачами. Одна­ко сила внутреннего стимула была так велика, что они и им подобные не оставляли попыток прорыва в какую-то область, где они могли бы себя проявить. А сколько талантов такой области не нашли?

Вероятно, бесчисленны дарования, не проявившиеся из-за отсут­ствия достаточно мощного внутреннего стимула. Бесчисленны и облада­тели мощного внутреннего стимула, не имевшие никаких талантов. Бес­численны обладавшие и стимулом и талантом, но лишенные возможно­сти развития дарования. И уж совершенно бесчисленны те, кто имея и стимул и талант, развив его и даже найдя область применения, не смог­ли реализоваться в силу социальных тормозов. Не исключено, что вели­чайшей заслугой Перикла перед всем человечеством окажется вовсе не появление поименованных в начале нашей книге гениев «перикловых Афин», а нагляднейшее доказательство того, как много гениев может выделить даже малочисленная популяция, группа населения, которой даны возможности развития и реализации гениальности.

Приведем слова Рудольфа Дизеля.

«Совершенно ложно утверждать, что гений всегда пробьется сам. Из ста гениев девяносто девять гибнут безвестными. Только пре­одолев несказанные трудности, каждый сотый достигает признания.

Исходя из того, что один преодолел все барьеры, общество при­шло к выводу, что гениальное дарование всегда сочетается с такой же способностью преодолевать трудности. В действительности же между гениальностью и жизненной цепкостью нет ни малейшей связи. Наобо­рот, подлинная гениальность в своей сфере не оставляет места всем ухищрениям, нужным для успешной борьбы за свое существование. Ес­ли гению удается себя проявить, то логически следует, что ему при этом для одного лишь самосохранения пришлось бороться с несравненно большими трудностями, чем любому другому человеку.

Следовательно, если наряду с гениальным дарованием не имеется в порядке исключения и поразительного дара жизненной борьбы или отсутствует мощная поддержка, то шансы на победу ничтожны».

Рассмотренным нами выдающимся деятелям с подагрическим, марфановским, моррисовским и гипоманиакально-депрессивным источ­ником, который привел их к великим свершениям, легко можно проти­вопоставить массу больных подагрой, синдромом Марфана, синдромом Морисса и маниакально-депрессивных или циклоидных личностей, ни­чего особенного не сделавших и даже не особенно что-то вообще сде­лавших. Совершенно очевидно, что подагра и синдром Марфана неред­ко инвалидизируют не только физически, но и умственно. Маниакаль­но-депрессивный психоз – тяжелейшее заболевание, обычно почти на­чисто исключающее творчество. Но тем резче на этом фоне выделяются великие деятели, обремененные этими заболеваниями, но вместе с тем психическая и интеллектуальная деятельность которых поднимается до необычайной высоты действием биохимического, гормонального или структурного фактора.

Список факторов – социальных, социобиологических, биологи­ческих, генетических, способных подавить стимул, потенцию, помешать развитию и реализации, почти бесконечен, и можно только удивляться мощи тех стимуляторов, тех потенций, которые создали определенную «помехоустойчивость», позволяющую, вопреки всему выявить изначаль­ные механизмы.

Мы полагаем, что почти всех читателей книги должно было не­приятно поразить непропорционально большое место, уделяемое нами различным представителям правящих фамилий и лицам, происходящим из творческой суперэлиты. Это не случайно, а совершенно закономерно. Причина – вовсе не та, что лица знатного происхождения генетически превосходят «простонародье». Что это не так, почти полвека назад убе­дительно показали крупнейшие генетики мира, самой своей наукой обя­занные к демократическому мировоззрению. В дальнейшем нам придет­ся опуститься до уровня трафаретного объяснения и воспроизведения соображений, показывающих, почему именно это не так.

Условившись с самого начала, что мы будем рассматривать толь­ко деятелей, реализовавших себя, мы тем самым невольно вынуждены были ограничиться преимущественно теми лицами, которым их прирож­денное социальное положение давало в руки возможность реализации. Впрочем, в разделе «Несколько замечаний о генетике одаренности, без­дарности и болезней монархов Европы» мы уже выяснили, что огромное большинство этих привилегированных лиц вовсе не реализовало воз­можности, доставшиеся им в силу социальной принадлежности. Напомним, что даже по самой мягкой оценке, из 3300 членов знатнейших пра­вящих династий Европы на подлинной умственной высоте оказалось лишь 16. Мало того: лишь верхушка аристократии с детства могла полу­чать наилучшее образование при наличии очень рано предъявляемого социального заказа и внушаемых с детства правил достойного (по уста­новкам эпохи) поведения.

То, что среди «делавших историю» (или «наследивших в исто­рии») оказалось так много знати, лишь доказывает, как много значила в эпохи каст, сословий, классов привилегия средового происхождения и какое огромное количество «простонародья», да и просто недостаточно знатных, не могло из-за отсутствия прежде всего образования и, конеч­но, из-за отсутствия повышенного социального спроса реализовать свои потенциальные способности. Мы не совсем случайно применили слово «спрос». Нам оно нужно, причем в его двояком значении: во-первых, осознанной социальной, «рыночной» потребности и, во-вторых, в смыс­ле требований к индивиду, наложения на него определенной задачи.

Происхождение во все социальные исторические эпохи определя­ло не только будущие возможности, но и сферу детских интересов, стремлений. Происхождение диктовало импрессинги, спрос, установки, доминанты (в смысле Ухтомского).

Придавая огромное значение в реализации дарований таким лич­ным качествам как воля, целеустремленность, дарование, возбужден­ность ума, любознательность, указывая на те биологические (эндокринные, психические) и социально-генетические механизмы, ко­торые играют во всем этом важную роль, мы вынуждены более подробно остановиться на причинах того, почему естественный и социальный от­бор (понимая под социальным отбором подъем вверх по социальной ле­стнице) не смог расчленить человечество на более наследственно даро­витые нации, а нации на более одаренные классы или прослойки.

Социальный отбор, как указали крупнейшие генетики нашего столетия Г.Дж.Меллер, Дж.Б.С.Холден, Р.Фишер, зачастую обусловлен вовсе не более высоким интеллектом и дарованием, а прежде всего хищническими установками, интенсивным стремлением к господству, отсутствием сдерживающей этики, коварством, готовностью ради денег пойти на все. Мы ограничимся в качестве иллюстрации напоминанием о том, что большинство знатных родов Италии – потомки кондотьеров, что в период первоначального накопления капитала морская торговля была почти неотделима от морского разбоя, что существовали государст­ва, целиком жившие разбоем, существовали нации, которые поставляли наемников кому угодно (шотландцы, швейцарцы, туркмены и т.д.). Но, пожалуй, в советской литературе недостаточно отражен еще один, зачас­тую важнейший путь социального подъема – браки на наследницах, ог­раничение деторождения и заключение браков в рамках своего экономического круга. Так, чуть ли не половина браков Ротшильдов заключа­лась последние три четверти века в пределах лишь самого клана Рот­шильдов. Именно династическими браками достигались деньги, влия­ние, поддержка. Династические интересы бесспорно господствовали не только в королевско-императорских семьях, но и среди дворянства, и среди купечества. Более того, и среди сельского населения нашло место четкое внутридеревенское брачное расслоение по имущественному при­знаку, и именно приданое, а также то, на какое количество детей при­дется делить наследство, в первую очередь определяло место на соци­альной лестнице.

По мере роста потребности в образовании и повышения его со­циального значения, социальный подъем и место в социальной пирами­де в эксплуататорском обществе стали все больше зависеть от того, была ли плодовитость ограничена настолько, чтобы суметь всем детям или большинству их дать высшее образование.

Едва ли можно отрицать, что во многих случаях к социальному подъему вели положительные качества – смелость, ум, воля, трудолю­бие и упорство. Но примечательно, что те, у кого эти качества были вы­ражены в чрезвычайной мере – гении – почти не оставляли потомства. Таким образом, те великие свершения, которые выпадали на долю потомства знати, притом некоторой, очень малой ее доли, как показано выше, обусловливалось прежде всего огромными возможностями и бла­гоприятным импрессингом.

Что касается интеллектуальной элиты, то ее потомство с самого детства получало множество преимуществ, не только в виде знания ино­странных языков и литературы или хорошего владения правильной ре­чью. Оно часто с детства воспринимало высокое напряжение мысли и постоянный интеллектуальный труд как нечто само собой разумеющееся, обязательное, а отсутствие творческих влечений воспринималось как некая деградация, недопустимая и нарушающая традиции.

Все эти установки, оценочные параметры, творческие и этиче­ские, падают на потомство интеллектуальной элиты с самого раннего возраста, создавая очень сильную социальную преемственность, порож­дая концентрацию крупных достижений в относительно немногих из­бранных родах и семьях, в то время как потенциальные творческие воз­можности в действительности были во много тысяч раз более распро­страненными.

Длительная относительная редкость талантов среди национальных меньшинств при кажущемся равноправии, при возможности получения высшего образования и открытия путей к творческой реализации, в из­вестной мере объясняется и тем, что эти национальные меньшинства «скопом» отвергают все те приоткрываемые им двери, пройдя через ко­торые они могли бы приобщиться к современной цивилизации и куль­туре. Слишком прочно эти скудные возможности ассоциируются реаль­но или психологически с духовным рабством, с потерей самоидентично­сти, с ассимиляцией и присоединением к «угнетателям».

Точно так же, как нам пришлось непропорционально много места уделять венценосцам и знати, прослойке, узурпировавшей возможности реализации своих дарований, то есть той прослойке, принадлежа к ко­торой, таланты и гении (правда, далеко не всех профессий) могли пол­ностью проявить свои потенции, нам по техническим или, правильнее говоря, методическим причинам пришлось концентрировать свое вни­мание именно на гениях реализовавшихся. Только по признанным гениям имеется достаточное число и разнообразие источников, чтобы шансы на обнаружение патографии хоть в каком-либо из них были бы доста­точно значительными.

По той же причине значительно труднее заниматься талантами – ко­личество первоисточников по каждому из них много меньше, чем по обще­признанным гениям, и ни патографии, ни отсутствие болезней не будут дос­таточно убедительными. Ясно также, что в отношении талантов гораздо труд­нее провести объективную черту, отделяющую их от «обычной нормы», но развившейся в исключительно благоприятных условиях.

Только невозможность объять необъятное заставила нас воздер­жаться от рассмотрения генетики частных способностей (математических музыкальных, лингвистических, литературных, художе­ственных, поэтических) – число их хоть и не легион, но около 120. Полагаем все же, что для развития и реализации их, наряду с социальной преемственностью и социальным заказом, спросом, необычайно важным оказывается наличие очень мощного внутреннего волевого стимула или духовного подъема.

Мы ставили своей основной задачей прорыв существующего в СССР заговора молчания вокруг проблем социобиологии. Мы ставили своей зада­чей показать реальное существование конкретных внутренних механизмов могучего, преимущественно наследственного стимула, ведущего к неудер­жимой творческой деятельности, в чем бы она не выражалась – в прогрес­сивной или реакционной активности военных или политических деятелей, в гуманистической или человеконенавистнической установке, притом в любой сфере деятельности, лишь при соблюдении единственного условия – при наличии таланта и полной самоотдаче.

Если за нашим трудом последуют гораздо более полные, широкие и многогранные исследования факторов повышенной творческой актив­ности, существенно дополняющие и выправляющие наши данные, уточ­няющие и даже опровергающие их, автор будет считать свою задачу вы­полненной.

Проведенный анализ механизмов гениальности легко демагогиче­ски свести к пессимистическому, фаталистическому выводу: только при наличии хоть одного из перечисленных и документированных механиз­мов человек может стать гением. «Рожденный ползать – летать не может». Не спасает от такого вывода и то постоянно подчеркиваемое обстоя­тельство, что примерно у трети гениев мировой истории и культуры ни­каких «биологических механизмов гениальности» нам раскрыть не уда­лось.

Пессимистический вывод можно сделать, только умышленно иг­норируя фундаментальный факт: по сути, и подагрический, и гипоманиакальный, и оба эндокринных механизма действуют через посредство усиления установки, целеустремленности, воли. Отсюда становится яс­ным, что любой из этих биологических механизмов должен иметь свои, так сказать, «псевдофенокопии». Другими словами, прибегая к иной терминологии, можно сказать: должны существовать внешние, средовые, прежде всего образовательно-воспитательные механизмы, способные скомпенсировать нехватку биохимической или эндокринной стимуляции интеллекта. Эти механизмы могут заключаться в ранней прививке увле­ченности, в воспитании рефлекса цели (с целями, совершенно различ­ными для различных индивидуумов), в поддержании детско-подростковой любознательности, в максимально раннем развитии ка­кого-то специфического таланта.

Но в настоящее время вСССР сложилась любопытная ситуация: из страха, что постановка и деловой анализ проблемы гениальности по­служит поводом к обвинению в противопоставлении «гения и толпы», к обвинению в том или ином «уклоне», загибе, перегибе, – сама проблема снята фактически с обсуждения, как если бы гениев, как таковых, не существовало. Между тем, гении реально существуют, и они очень нуж­ны, какие бы определения понятия «гений» ни давались, как бы ни разграничивалось понятие «гений» от понятия «талант».

Интересно, что само слово «гений» выходит из употребления в ту эпоху, когда переплетение проблем социальных, научных и художест­венных становится столь сложным, что именно и в первую очередь ге­ниям доступно их целостное понимание. Парадоксально, что понятие «гений», да и гении как таковые, считаются чуть ли не ненужными, то­гда как любая наука задыхается под грудами необобщенных фактов, ме­дицина уперлась в невозможность продлить осмысленное существование подавляющего большинства людей сверх потолка 70–75 лет, литература и поэзия блекнут под напором сложности социальных проблем, техника не в состоянии освоить малой доли существующих изобретений, и чело­вечество в целом не нашло иного выхода из тупика, как только одним путем: «от каждого по способности».

Но что такое гений? Гений – это личность, решающая огромную социально значимую задачу в результате запредельной пожизненной концентрации своих сил. Гений – это личность, создающая свои особые ценностные координаты и неумолимо следующая мм.

Конечно, это определение пригодно только при условии, что бу­дет признано существование и злых гениев. Что гений и злодейство со­вместимы, показано в нашем веке очень ясно, как и то, что самое круп­номасштабное злодейство никакой гениальности не требует.

Именно в силу всего выше изложенного, описанные нами факты, как нам кажется, в первую очередь должны быть интересны именно для тех, кто вовсе не обладает ни одним из названных «механизмов гениаль­ности» – ни на экстремальном уровне, ни на уровне повышенного ва­рианта нормы. Дело в том, что все эти механизмы (и даже тот, который можно назвать лишь воспитательным, социобиологическим) реализуют свое действие через один общий механизм: целеустремленную мобили­зацию мышления. Это, по сути, включает прежде всего волевой фактор. Следовательно, те, кто могут целеустремленно мобилизовать свою волю, могут стать гениями или приблизиться к ним. Те, кто следует неуклонно завету поэта:

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег.

Тогда – весь мир ты примешь во владенье.

Тогда, мой сын, ты будешь – человек.

Такая мобилизация требует больших сил, и она должна быть дли­тельной. Напомним, что психопатические персонажи Достоевского стремятся ли они стать наполеонами, миллионерами, великими карьери­стами – в действительности очень скоро сворачивают совсем в другую сторону от намеченной цели. Беззаветность, нужная для создания вели­чественных дел, должна быть пожизненной. Это почти всегда означало личное несчастье для общепризнанных гениев, тяжелейшую трагедию для признанных. Было бы нечестно утаивать, что гении, даже добив­шиеся признания, как правило, несчастны. Это нужно осознавать тем, кто истинно хочет (а следовательно, может) стать гением.

Вот слова замечательного писателя Германа Гессе. Почти три­дцать лет назад, отвечая на вопрос, что непонятно обычному человеку в гениальности, Гессе сказал:

«Боготворя своих любимцев из числа бессмертных, например Моцарта, он (обычный человек. – В.Э.), в общем-то, смотрит на него все еще мещанскими глазами и, совсем как школьный наставник, скло­нен объяснять совершенство Моцарта лишь его высокой одаренностью специалиста, а не величием его самоотдачи, не его готовностью к стра­даниям, не его равнодушием к идеалам мещан; не его способностью к тому предельному одиночеству, которое он рождает, превращая в ледя­ной эфир космоса всякую мещанскую атмосферу вокруг того, кто стра­дает и становится человеком, – к одиночеству Гефсиманского сада».

Разложение гениальности на факторы исходных потенциальных возможностей, факторы направления развития, снятие с гениальности покровов непостижимости, мистики, тайны, освобождение гениальности от обреченности на психоз, «бионегативность», раскрытие важных, но не обязательных и недостаточных механизмов гениальности – все это отныне не только позволяет, но и требует естественнонаучного подхода.

Вместе с тем, только показав наличие и значение биологических механизмов гениальности, можно проложить дорогу новым направлени­ям исследований – «историогении» и «гениелогии», которые обнаружат новые, нераскрытые нами механизмы гениальности и детско-подростковых импрессингов, внесут необходимые коррективы в наши построения, а вместе с тем дадут толчок к изучению механизмов талант­ливости и одаренности во всей их неисчерпаемой широте.

Мы рассматриваем свое исследование как развернутое обоснова­ние для последующей разработки двух междисциплинарных областей, одну из которых можно предварительно назвать «гениелогией» или «таланте ведением», наукой о генетических аспектах потенциальной ге­ниальности или таланта, включающую в себя биосоциологическую проблему формирования и развития гениев и талантов и социобиологическую проблему их реализации.

Другую междисциплинарную область можно назвать «историогенией». Эта дисциплина должна на первое время поставить перед собой две задачи: одну – в значительной мере теоретическую, а вторую – прикладную (см. ниже).

Что касается «гениелогии», то это наука, которая может опереть­ся прежде всего на огромный материал, собранный с начала века Л.М.Терманом и его учениками (Terman L.М.), его последователями и противниками (впрочем, в этих исследованиях внимание было сосредо­точено преимущественно на тестировании способностей), материал, по­лученный при использовании близнецового метода для получения дан­ных о наследовании способностей и личностных свойств. Не менее важ­ное значение для «гениелогии» представляют биографические данные о гениях и выдающихся талантах, как бы скупо в них не было представле­но то, что приобретает чрезвычайный интерес – патография.

Становится ясным, что «гениелогия», даже в своих генетических аспектах, не может уже удовлетвориться изучением того, какие именно патологии или личностные особенности имелись у того или иного при­знанного гения. Исследования должны охватить по меньшей мере круг его ближайших родственников и заняться изучением не только самых выдающихся из них, но и «неудачников». Необходимо уделить внимание тем подлинным гениям, титанические усилия которых не увенчались успехом, не реализовались адекватными научными или культурными достижениями. Основная задача этого направления – не столько обна­ружение у них уже описанных выше механизмов гениальности (что, впрочем, тоже необычайно ценно), сколько обнаружение «новых», то есть еще пока не описанных нами механизмов стимуляции интеллекта и источников его «сверхнормальной» мощи. Исходя из того, что социаль­ный подъем, расширение и захват власти очень часто имеет в своей ос­нове негативные особенности, чрезвычайно важно сосредоточить вни­мание на гениях науки, техники, искусства, культуры, то есть тех областей, для успеха в которых хищнические особенности не имеют столь решающего значения.

Как бы внимание исследователей не концентрировалось на изна­чальной, раннедетской по преимуществу активации наследственной по­тенции, исследования этого типа обязательно дадут немало ценного для понимания механизмов развития и реализации гениальности.

На многих примерах нам неоднократно приходилось убеждаться, что в детстве гения присутствовал какой-либо «добрый ангел», заботив­шийся о том, чтобы развитие одаренного ребенка постоянно стимулиро­валось, притом именно в наиболее перспективном, отдаточном направ­лении.

В силу этого «гениелогия» неизбежно станет непрогнозируемым по своему главенствующему содержанию полигибридом истории, психо­логии и педагогики, потому что для гениальности требуется не только огромная наследственная одаренность, но и воспитание в среде, исклю­чительно благоприятной для развития именно данных индивидуальных дарований, и социальный заказ или «спрос» на дарования данного типа, и отсутствие барьеров для их реализации.

Ребенок – это уже индивид, способный извлекать из разнообра­зия окружающей среды именно то, что стимулировало бы его таланты. Юноша уже способен активно избирать свой путь, способен рано созда­вать свои особые, индивидуальные ценностные критерии. Способность неуклонно следовать этим критериям, одержимость, способность к абсо­лютной самоотдаче, к предельному и запредельному напряжению – вот то принципиальное отличие гения от таланта, которое мы считаем нуж­ным еще раз подчеркнуть.

Это вовсе не значит, что потенциальный гений всегда может быть распознан очень рано. Это вовсе не значит, что подающему надежды ребенку надо создавать направленно-оранжерейные условия развития. Это значит лишь, что необходимо радикально, решительно пересмотреть в сторону резкого улучшения те условия, в которых проводит ребенок тот самый возраст, который определяет его будущий потолок интеллек­та. Не исключено, что многие «выдающиеся таланты» – это потенци­альные гении, недоразвившиеся или недореализовавшиеся из-за средовых препятствий или из-за отсутствия внутреннего порыва.

Одна из задач, стоящих перед «историогенией» – теоретический пересмотр с позиции «роли личности в истории» всей человеческой ис­тории и культуры с целью выявления в ней значимых, оказавших ре­шающее влияние на нее действий множества индивидуальных гениаль­ных деятелей, успешных и неуспешных. Этот пересмотр ни в коей мере не должен затрагивать существующие историко-социологические кон­цепции. Он не посягает на то, чтобы свести всю историю лишь к субъ­ективным результатам деятельности той или иной личности. Наоборот, в какой-то мере очень существенна судьба именно тех титанических лич­ностей, которые безуспешно пытались остановить ход истории или, на­оборот, ускорить ее ход, и терпели при этом трагические неудачи, слишком обогнав свое время или отстав от него, чтобы иметь возмож­ность влиять на него.

Углубление в биографии и патографии великих, пусть неудачли­вых личностей мировой истории и культуры, «безыдейных психопатов и параноиков», поможет открыть все новые, еще неизвестные механизмы гениальности. Такие трагические фигуры как Ганнибал, братья Маккавеи, Квинт Серторий, Септимий Север, Юлиан Отступник, Теодорих Остготский, Джироламо Савонарола, Джон Виклиф, Ян Гус, Ян Жижка, Джордано Бруно, патриарх Никон, протопоп Аввакум, генерал Самсо­нов, генерал Брусилов – вот очень немногие из тех обладателей нераз­рушимого внутреннего волевого стержня, природа которого подлежит разгадке.

«Пище богов» Герберта Уэлса суждено остаться сказкой, тогда как раскрытие огромных резервных механизмов таланта и гениальности – совершенная реальность, в той мере, в какой она не будет «снята» социально-политическими неурядицами.

Перед «историогенией» стоит грандиозная задача введения в ра­зумные рамки изначально правильных, но доведенных до абсурда пред­ставлений о детерминированности хода истории социальными фактора­ми и «производственными отношениями». Небезынтересным парадоксом является то, что представление о социальной детерминированности ис­торических событий сильнее всего развивается в СССР, стране, жизнь которой в огромной мере была определена именно личностными свойст­вами ее вождей – Ленина, Сталина, Хрущева, а внутренняя и внешняя политика – не столько внутренней экономической мощью, сколько ус­тановкой на идейную борьбу с капиталистическим миром. Это, вероятно, можно объяснить тем, что если мера детерминированности и предсказуемости действительно столь велика, то едва ли имеет смысл особенно вникать в механизмы гениальности, в барьеры, стоящие на пути ее развития и реализации, едва ли стоит придавать особое значение проблеме активного продвижения гениальных и талант­ливых людей на руководящие посты в тех видах деятельности, в которых они особенно одарены. «Все нужное сделает социум». Было бы, кстати, целесообразно проследить, в какой мере, на основании заданных эко­номических ситуаций удавалось долговременное прогнозирование созда­телям марксизма-ленинизма. В «блистательно оправдавшемся» научном предвидении Маркса-Энгельса-Ленина о неизбежном абсолютном об­нищании пролетариата и о «загнивании» и гибели капитализма все же не была учтена чрезвычайная гибкость этого самого капитализма, позво­лившая ему сквозь все кризисы проходить со все возрастающим повы­шением производительности труда и ростом уровня жизни, в частности, и уровня жизни пролетариата.

В столь же «блестящем» научном предвидении Ленина о слиянии национально-освободительной борьбы с борьбой против мирового капи­тала не было. предусмотрено то, что решительно все освободившиеся ко­лониальные страны немедленно начнут войны гражданские, которые поглотят огромную долю накопленных национальных богатств и сотни миллионов жизней людей, а также войны «освободившихся от ига» мо­лодых государств друг с другом. Не было предусмотрено, что большинст­во этих стран окажется под властью различных диктатур, «горилл» или олигархий, под властью продажного чиновничества, и что конфискация иностранных капиталовложений приведет к тому, что вместо развития собственной промышленности практически всем государствам «третьего мира» придется ввозить готовую продукцию из промышленных стран.

«Историогения» должна показать, насколько широки возможно­сти личности; что конкретные гениальные личности делали; как они решали, определяли в различные эпохи главные вопросы; почему, под давлением каких обстоятельств, каких внутренних факторов, преодоле­вая сопротивление среды или, наоборот, используя ее, они делали именно то, что делали. Как на судьбе, роли, деятельности личности от­ражались различные случайности. Лишь частной задачей явится истори­ческий показ того, как общество обязано ценить гениев и устранять препятствия с их пути, и как остра нужда в гениях – нужда, продикто­ванная кризисами современности.

Историю любого народа, да и человечества в целом, можно рас­сматривать как цепь непрерывно сменяющихся кризисов. Так называе­мые «тихие» эпохи, или эпохи отсутствия видимого прогресса, в дейст­вительности были эпохами жесточайших, разнообразнейших кризисов. Это становится несомненным, если в обычные хронологические таблицы вписать годы неурожаев, доводящих сотни тысяч людей до голодной смерти, годы «моровых язв» и прочих массовых, опустошительных эпи­демий, годы восстаний и гражданских войн. Но каждый кризис может иметь не один, а много исходов, будь то укрепление центральной власти или гражданских свобод, подчинение чужеземцам, проигрыш или выигрыш войны. И во многих кризисах, как мы уже пытались показать на примере истории Европы, тот или иной исход нередко зависит от двух-трех гениев. Точно так же, как в технике известно много случаев изо­бретений, решающим образом подоспевших вовремя (как, например, подоспело вовремя создание низкостебельных сортов злаков для спасе­ния населения многих стран от голода), или запоздавших (пулемет «Максим» для царской армии в Первую мировую войну).

Но если в недавнем прошлом и выход из очередного кризиса и возникновение нового кризиса отражались на судьбе одной-двух стран, то множество современных кризисов носит глобальный характер, поиски оптимальных выходов из них требуют гениально-прозорливых умов, не­обычайно сильных, вооруженных гигантским аппаратом знаний, по­скольку сегодня от того или иного решения и поворота событий зависит судьба уже не миллионов, а десятков, сотен миллионов, даже миллиар­дов людей.

Не следует думать, что речь идет только о гениях науки и техни­ки. Современное человечество больше всего нуждается в сплочении. А сплочение человечества способен дать прежде всего универсальный язык науки, искусства, и та общность идеалов, которые могут дать только этика, философия, гуманитарные науки, науки о человеке. Окажется ли утопией мысль, например, о том, что прохождение радиопередач через все границы и невозможность их глушения приведет к тому, что тотали­тарные правительства потеряют возможность разъединять народы, обма­нывать их и натравливать их друг на друга? Но в любом случае выход из современного кризиса даже в отдельно взятой стране, ее лидерство или отставание, расцвет или прозябание будут в большой мере зависеть от того, в какой мере удастся на службу своему отечеству поставить дости­жения потенциальных гениев и необычайных талантов, которым должна быть предоставлена возможность развития и реализации.

Но если это так, то нет ничего зазорного в наших попытках оты­скать некоторые биологические истоки духовной личности любого твор­ческого деятеля. Сотни или десятки тысячелетий, вплоть до изобретения письменности, весь накапливаемый опыт приходилось запоминать, сравнивать, сопоставлять в уме, и тот род, племя, которое что-то важное в ходе социальной преемственности теряло, уступало место племенам, достаточно памятливым и психически гибким для сохранения своего и обогащения чужим опытом («Только сумасшедшие учатся на своих ошибках, я всегда учился на чужих», – говаривал Бисмарк). Нашему со­временнику, получающему в готовом виде от родителей, учителей, из книг готовые знания, такие, которые и не снились величайшим гениям прошлых веков, нашему современнику, вступающему на заранее прото­ренные дорожки с минимальными, трафаретными требованиями, кото­рые нужно выполнить, чтобы выжить и оставить потомство, очень труд­но представить себе многообразие того опыта и умений, которые нужно было держать в молниеносной готовности к использованию нашим «диким» предкам – погрешность каралась увечьем, смертью, бездетно­стью. Но как бы не ослабевал и не извращался естественный отбор за последние тысячелетия, дела сотен великих людей, гениев и одаренней­ших личностей, обладавших различными внутренними стимулами, внутренними «допингами», активизировавшими их интеллектуальную актив­ность, не оставляют сомнения в том, что мозг человека хранит огромные резервы неиспользованных возможностей, реализуемых иногда лишь под воздействием того или иного стимула. Наблюдения над оптимально раз­виваемыми детьми показывают, что стимулом не обязательно и не фа­тально должен быть лишь биологический «допинг» – гиперурикемия, циклотимия, гиперадреналинемия, гиперандрогения. Этим стимулом могут и должны стать, во-первых, раннее интеллектуальное развитие, а во-вторых, закладывание таких ценностных критериев, которые заставят мышление работать целенаправленно и с полной отдачей.

Мы верим в большие возможности человека и в устранимость нынешних ограничений и жалких фрустраций нашей жизни. Мы верим в то, что человеческая жизнь, знакомая нам по истории – это жалкий суррогат, коренящийся в невежестве. Мы верим в то, что знание и по­нимание может возвысить жизнь настолько же, насколько наше нынеш­нее управление природой превосходит беспомощность наших предков.

Для того, чтобы истинно возвысить жизнь человека, нужно созда­вать более благоприятную социальную среду. Нужно начать с новых предпосылок, например, с того, что красота – радостная и гордая – не­обходима, что радость познания истины может являться самоцелью, что наиболее полное удовлетворение человека своей жизнью, его счастье коренится в глубине и цельности внутренней жизни личности.

Существуют две наивысшие взаимодополняющие части нашего космического долга. Долг по отношению к самому себе, который каж­дый из нас может исполнить, реализуя свои способности. И долг по от­ношению к другим, исполняемый служением обществу на благо челове­чества, на благо всего нашего вида в целом.

Мы заканчиваем книгу словами Джулиано Хаксли (1887–1975), замечательного английского биолога и философа:

«Огромный Новый Свет неоткрытых возможностей ожидает сво­его Колумба. Великие люди прошлого мимолетно раскрыли нам, чем может быть личность, интеллектуальное понимание, духовное достиже­ние, художественное творчество. Но это не более чем мимолетные вспышки. Нам нужно исследовать и нанести на карту весь мир челове­ческих возможностей подобно тому, как была изучена и нанесена на карту вся область физической географии. Как создать новые возможно­сти для обычного существования?.. Развивать природный талант и ин­теллект у подрастающего ребенка, вместо того, чтобы их разрушать или уродовать. Мы уже знаем, что живопись и мышление, музыка и матема­тика, артистизм и наука могут стать чем-то очень значимым для совсем обыкновенных мальчиков и девочек – при одном лишь условии: приме­нении правильных методов развития детских возможностей. Мы начина­ем понимать, что даже самые счастливые люди живут много ниже своих возможностей, и что большинство людей развивают не более ничтожной доли своей потенциальной умственной и духовной мощи. Человечество в действительности окружено обширной областью нереализованных воз­можностей, требующих изучения

Человек, как вид, может превзойти себя – не просто спорадиче­ски, один индивид каким-то образом здесь, другой индивид другим пу­тем, но именно как целое человечество в целом. Если нужно назвать но­вую цель, то может быть, подойдет слово «трансгуманизм», человек ос­танется человеком, но возвысится над собой, реализуя новые возможно­сти своей человеческой природы, ради самой этой природы.

Я верю в трансгуманизм: если однажды появится достаточно много людей, способных устремиться к нему, человеческий вид окажет­ся на пороге нового образа жизни, столь же отличного от нашего, как наш – от образа жизни синантропа. Человек наконец станет сознатель­но осуществлять свое истинное назначение».

Педагогическая генетика

Научно-техническая революция и

биосоциальные проблемы формирования

и развития личности

СОДЕРЖАНИЕ

note 1

I. Введение………………………………………………………………………………………………. 291

II. Принцип неисчерпаемой наследственной гетерогенности человечества.. 298

III. Элементы генетики интеллекта ………………………………………………………….. 307

1. Результаты исследований роли генотипа и среды,

проведенных на близнецах……………………………………………………………………….. 307

1.1. Близнецовый метод……………………………………………………………………………. 307

1.2. Генотип и среда: данные, полученные на близнецах…………………………… 308

1.3. К генетике частных способностей ……………………………………………………… 310

1.4. Задачи и перспективы близнецовых исследований…………………………….. 311

2. Принципы тестирования и коэффициент интеллекта (IQ)……………………… 314

2.1. Общие принципы………………………………………………………………………………. 314

2.2. Некоторые задачи тестирования…………………………………………………………. 316

2.3. Проблемы выявления общих и частных способностей………………………… 319

3. Программа "Merit"…………………………………………………………………………………. 324

4. Основные субпсихопатические характеристики…………………………………….. 326

5. К подростковой преступности………………………………………………………………. 329

IV. Талант. Одаренность. Гениальность……………………………………………………. 334

1. Гениальность как социобиологический феномен…………………………………… 334

2. Раннее проявление одаренности и гениальности…………………………………… 338

3. Витальность…………………………………………………………………………………………. 341

V. Некоторые наследственные механизмы, стимулирующие

интеллектуальную активность………………………………………………………………….. 343

1. Гиперурикемическая (подагрическая) «одержимость» и

потенциальное могущество мозга человека……………………………………………….. 343

2. Синдром Марфана………………………………………………………………………………… 352

3. Синдром Морриса………………………………………………………………………………… 354

VI. Связь между гениальностью и психопатией ……………………………………….. 356

VII. Развитие одаренности……………………………………………………………………….. 365

VIII. Импрессинг………………………………………………………………………………………. 373

1. Общие принципы…………………………………………………………………………………. 373

2. Определение импрессинга……………………………………………………………………. 374

3. Импрессинги как основные детерминанты пожизненных установок …….. 379

IX. Научно-техническая революция и проблемы социобиологии………………. 385

X. Рефлекс цели ………………………………………………………………………………………. 394

XI. Проблема бесчисленности социальных пирамид…………………………………. 403

XII. Проблема скрытого вырождения и резервирование методов

поднятия наследственной одаренности…………………………………………………….. 411

XIII. Заключение. Задачи педагогической генетики…………………………………… 418

I. ВВЕДЕНИЕ

В эпоху, когда научно-технический прогресс во многих странах мира требует от всего работающего населения немалой квалификации, а школьные программы настолько усложнены, что, по зарубежным данным, около 8-9% школьников из-за различных видов умственного недоразвития оказываются неспособными к получению среднего образования, проблема подъема интел­лектуального и образовательного уровня населения приобретает решающее значение. Важность задачи лишь частью объясняется вынужденным удлине­нием и усложнением среднего и высшего образования и увеличением сроков специализации из-за расширения необходимых знаний и умений. Что, может быть, еще важнее, в каждой области науки, техники, искусства стали накап­ливаться горы фактов, необобщенных, не уложенных в простые закономер­ности. Накопление таких фактических данных вызвало информационный кризис, т.е. необходимость тратить уйму времени на изучение уже известно­го, но неудобоваримого. В действительности же информационные кризисы возникали и ранее, в XIX и начале XX века, но периодически разрешались гениальными, универсальными умами, способными на грандиозные обобще­ния казалось бы разрозненных фактов. Информационный кризис, таким об­разом, явление не новое, но в настоящее время неразрешимое – в значитель­ной мере из-за нехватки универсальных мыслителей.

Развитие науки и техники показывает, что основные успехи достига­ются уже не по фронтальным направлениям развития конкретной науки или техники, а, главным образом, в междисциплинарных областях, требуя от уче­ного, инженера, организатора, истинного философа творческого владения не одной, а несколькими специальностями, представители которых уже редко понимают друг друга.

Если в недалеком прошлом могло казаться, что необразованные про­слойки и классы населения таят в себе неисчерпаемые кладези нереализо­ванных талантов и гениев, для проявления которых не хватает только обуче­ния и материальных возможностей, то по мере расширения среднего и выс­шего образования стало ясно, что число гениев и талантов растет далеко не пропорционально числу людей с высшим образованием, казалось бы откры­вающим путь к творческой деятельности. В действительности же, уровень знаний, необходимых для междисциплинарных обобщений, ныне достигается в большинстве случаев по прохождении возрастного оптимума подлинной творческой активности.

В некоторых странах различные формы проявления недовольства сту­денческой молодежи, ее неконформности (достаточно вспомнить волну бес­чинств в университетах и колледжах США и Франции, появление студенче­ской оппозиции по отношению к различнейшим истеблишментам) вызвали тенденцию к удлинению срока между окончанием средней школы и поступ­лением в высшие учебные заведения.

Эта тенденция в разных странах проявилась по-разному, например, в требовании приобретения нескольких лет стажа работы по специальности, предварительному отбыванию воинской повинности, в создании трудных конкурсов при поступлении в вузы, требования участия в производственной или общественной работе и т.д.

Несомненно, что это привело к резкому снижению бунтарских тен­денций молодежи, к существенному «разбавлению» сверхмолодого, «безответ­ственного» студенчества более зрелыми студентами, в частности, уже обза­ведшимися семьей и другими серьезными обязанностями, с уже сформиро­вавшейся конформностью. При всех преимуществах большей стабильности, внесенной в прослойку, наиболее склонную к брожению и критике, эта сис­тема мероприятий, положение, при котором большинство окончивших сред­нюю школу поступают в колледжи и университеты только через 2–3 года (например, в результате повторных провалов на вступительных экзаменах, либо из-за необходимости накопления достаточных средств для окончания колледжа–университета), имеет свои отрицательные стороны. Высшее обра­зование и специализация приходят к людям, у которых уже прошла пора ин­тенсивного междисциплинарного творчества, готовности и возможности по­искового риска, изобретательности, полной самоотдачи.

Не следует думать, что подобное растрачивание потенциальных ресур­сов является монополией немногих стран. Необычайно действенным барье­ром в Англии оказывалось существование средних и высших привилегиро­ванных учебных заведений, в США –существование частных школ, дорогая плата за получение высшего образования, и нам пришлось бы написать це­лую географию барьеров для их перечисления. Упомянем только, что Луи Пастер провалился на экзамене в «Эколь Нормаль», Мендель в результате экзаменационных провалов по биологии так и остался всего лишь со средним образованием, Золя провалился на экзамене по литературе и т.д., и т.п.

Вместе с тем, статистические данные о возрасте решающего открытия, впоследствии удостоенного Нобелевской премии, показывают, что максимум творческого мышления приходится на 25–35 лет. И если медицина успешно снизила детскую и средневозрастную смертность, то она не смогла ни ото­двинуть обычный возрастной барьер значительной утраты умственной рабо­тоспособности, который дано перешагнуть только немногим счастливцам, ни добиться существенного удлинения молодости, то есть самого продуктивного в смысле интеллектуальных достижений возраста.

Эти обстоятельства, а также развитие представлений о разнообразии и характере дарований человека уже привели в ряде стран к революционизиро­ванию образования и системы подбора кадров, к появлению установки на возможно более ранее определение способностей индивида, на раннюю спе­циализацию. Одним из следствий осознания значения выявления и развития индивидуальных способностей явилась проводившаяся в США с 1960 года программа «Merit» («Достоинство») – предоставление наиболее талантливой молодежи «зеленой улицы» для получения высшего образования, для быст­рого занятия ими высших должностей в технике, науке, управлении, что привело к существенному разбавлению плутократии – меритократией, ото­бранной по признакам одаренности. Эти процессы достойны изучения.

С вершины наших сегодняшних знаний можно бесконечно долго изу­чать ошибки человечества. Можно бесконечно долго описывать те искусст­венные препятствия, которые одни или другие социальные слои в разных странах создавали для того, чтобы сохранить свои привилегии, не допустить «низкорожденные» таланты к реализации.

Но та система образования, которая не приводила нашу страну, СССР, к катастрофе полвека и даже четверть века назад (отчасти потому, что в других странах было что-то еще хуже), несомненно приведет к экономиче­ской и научно-технической катастрофе в годы, когда развитие многих стран настолько ускорилось, что даже одно-двухгодичное отставание смерти подоб­но.

Может показаться, что Советский Союз, благодаря гигантскому запасу прочности своей системы, иммунен по отношению к любым кризисам, невзирая на свою стратегию образования. Это не совсем так, и поскольку речь идет о подборе и подготовке кадров, получении ими образования и прививке им подлинной моральной устойчивости, неподкупности по отношению к возможностям быстрой карьеры, занятия высокого положения и благосклон­ности вышестоящих, необходимость радикальной перестройки образования почти неизбежна и в СССР. И в связи с этим так же неизбежно встанет во­прос о раннем определении способностей детей, о различных формах отбора, о создании действенных стимулов для развития воли и приобретения необхо­димых знаний.

Генетика и биология развития могут предложить довольно мощный резерв для перестройки современной педагогики – некую новую область знаний, которую мы назовем «педагогической генетикой». Это новое направ­ление основано на двух фундаментальных явлениях – неисчерпаемой на­следственной гетерогенности человечества и импрессинге. На этих теоретиче­ских основах педагогической генетики может и должна вырасти новая педа­гогика, способная разрешить тот кризис, перед которым оказалась не только наша страна, но и все человечество. Научно-техническая революция несет не только величайшие блага, но и предъявляет человеку огромные требования. Эти требования можно удовлетворить. Наша задача – указать на то, что нужно сделать, и показать, что сделать это необходимо.

Несомненно, что многие высказанные ниже положения могут пока­заться утопическими. Прежде всего утопичным может показаться требование пойти на гигантские вложения материальных средств в педагогику. Эффект этих капиталовложений начнет сказываться через 20–25 лет.

Но научно-техническая революция не может не сопровождаться Рево­люцией Педагогики! И эта педагогическая революция должна основываться на педагогической генетике, на умении использовать неисчерпаемые ресурсы человеческого разума, на понимании роли импрессинга как создателя пожиз­ненных ценностных параметров –творческих и гуманистических.

Мы определяем термином «педагогическая генетика» совокупность сведений, необходимым педагогам любых специальностей для того, чтобы осознать и использовать неизбежность и неизживаемость глубокого разнооб­разия людей, глубокого разнообразия учеников в любом коллективе, с которым им приходится иметь дело. Это понимание имело бы только познава­тельное значение, если бы из него не вытекала необходимость разработки и применения тех гибких, индивидуализированных приемов, которые инициа­тивный педагог должен использовать, чтобы в неизбежно разношерстном коллективе менее даровитые не чувствовали бы себя ущемленно-неполноценными, середняки не обрекались бы фатально на «демоби­лизацию», отказ от усилий, а более подготовленные или одаренные получали бы достаточную нагрузку, не изленивались бы (как это часто происходит с ними в средней школе), а главное – не преисполнялись бы комплексами сверхполноценности, идеологией социал-дарвинизма. Эта идеология закреп­ляется зачастую пожизненно у тех, кому что-то легко дается, в особенности при житейских успехах.

Знакомство с педагогической генетикой может оказаться небесполез­ным и для родителей, не только потому, что она может объяснить им, в част­ности, почему дети так часто не похожи на папу и маму, или подсказать, что нужно делать со своими детьми. Педагогическая генетика демонстрирует зна­чение для развития ребенка мало известного фактора – импрессинга, под­сказывает родителям, как лучше использовать импрессинг, как стимулиро­вать, в согласии с педагогами, развитие собственных детей.

Одной из важнейших проблем педагогической генетики является ран­нее обнаружение, стимуляция и реализация творческих способностей ребен­ка. Сразу же надо отмести ложное мнение, что творческая одаренность – редкое явление.

Нет никакого сомнения в том, что эре Перикла или эпохе Ренессанса вовсе не предшествовал естественный отбор на способных, выдающихся и гениальных людей. Можно утверждать уверенно, что в эти периоды лишь создалась благоприятная социальная среда для реализации тех дарований, которые ценились в Афинах в конце V века до н.э. или в Италии в XIV–XVI веках. В Афинах после победы при Марафоне (480 г. до н.э.) почти буквально «за одним столом» собирались такие гении, помимо самого Перикла, как Кимон, Фукидид, Анаксагор, Зенон, Сократ, Фидий, Софокл, Эврипид. И даже если Аристофана и Эсхила можно считать пришлецами, то число гени­ев, родившихся в одном городе-государстве, в самих Афинах – поражает!

Вспышка гениев – это не продукт отбора, а следствие возможности реализации. Раньше или позднее за пределами Аттики эти дарования не раз­вивались, не стимулировались, не ценились. Общеизвестно, какие препятст­вия, какие классовые, кастовые, сословные барьеры возводились и возводятся на пути развития и реализации талантов.

Общеизвестно, что огромное число детей изобилует творческими спо­собностями, но они у них, как правило, быстро гасятся. Поэтому проблема развития и реализации творческих способностей является поистине массовой. Джулиан Хаксли совершенно обоснованно ожидал наступления «эры сверх­гуманизма», когда реализованная высокая одаренность и гениальность станет обыденным явлением!

В предвидении этого времени, для ускорения наступления «золотого века» мы считаем себя вправе уделить высочайшей творческой одаренности (гениальности) гораздо больше места в нашей книге о педагогической генети­ке, чем это, может быть, следовало бы, исходя из ныне существующих часто­ты высокоодаренных и гениальных личностей. Свое повышенное внимание этому вопросу мы можем мотивировать и той огромной общественной цен­ностью, которую имеет каждый реализованный талант и гений.

В XVIII веке все казалось ясным: воспитание, среда, условия. Дидро: «Гений падает с неба, и на один раз, когда он встречает ворота дворца, приходится сто тысяч случаев, когда он падает мимо». Сто тысяч гениев! Не хватает только дворцов?

Быть может, как-то незамеченным остался тот факт, что сотни мил­лионов детей получили условия, довольно благоприятные для развития, во всяком случае доступные два века назад только единицам. Многие десятки миллионов почти в обязательном порядке получили среднее образование, а десятки миллионов получили высшее образование в объеме, недоступном никому в XIX веке. Число же гениев возросло не особенно. Между тем, необ­ходимость их не падает, а резко возрастает, несмотря на рост коллективности научных исследований. Не счесть количества нереализовавшихся не только гениев, но и талантов, дарований.

Положение начинает меняться, и за рубежом начались поиски талан­тов, в первую очередь творческих. Да и в СССР прекрасно осознали необхо­димость раннего отбора и специализации спортсменов, музыкантов, танцо­ров, шахматистов и математиков. Но это только начало предвидимого буду­щего.

Проблема выявления и развития творческих способностей имеет, по меньшей мере, пять аспектов.

Первым аспектом является роль наследственности, отчетливо пока­занная исследованиями на близнецах – однояйцовых (монозиготных и гене­тически идентичных), двуяйцевых (дизиготных, имеющих только половину общих генов) и, главное, однояйцовых близнецах, воспитывавшихся врозь, в разных условиях, друг с другом не контактировавших, но тем не менее ока­зывавшихся чрезвычайно схожими по характеру, уровню интеллекта, способ­ностям, если только условия воспитания не были контрастными.

Второй аспект не менее важен. Б.Блум (Bloom В., 1964), установив, что около половины общего интеллекта человека достигается к четырем годам и около половины нормальных школьных знаний добывается к девяти годам, показал, насколько важна ранняя обеспеченность детей условиями макси­мального благоприятствования интеллектуального развития.

Исключительно важное значение имеет и третий аспект – формиро­вание ценностных критериев, интересов, устремлений по механизму импрес­синга (запечатлевания). Хорошо известна необычайная, пожизненная яркость детских впечатлений, запечатлевание в детском сознании событий, надолго определяющих вкусы, направленность, цели, ценностные критерии, идеалы человека. Существенно, что мы здесь сталкиваемся с пока практически не изученными явлениями, результат которых очень трудно, почти невозможно предсказать: один и тот же поступок может привлекать или отталкивать, на­жим может давать желательный или обратный эффект, мелкое событие может стать решающим в жизни, запустить психологический процесс с включением систем тысячекратного усиления. При этом импрессинг неизбежно будет но­сить чрезвычайно индивидуальный характер: четко и сильно действуя на од­ного ребенка, он оставит совершенно незатронутым другого. Такие избитые и опошленные понятия как «индивидуальный подход», «педагогический и ро­дительский такт» теряют свою банальность в свете значения импрессинга

Четвертый аспект. При существовании около 40 000 различных про­фессий, в которых нуждается современное общество, для подавляющего большинства людей, обладающих нормальным интеллектом (IQ = 100), мож­но было бы подобрать ту область деятельности, на которой меньше всего от­ражалась бы слабость некоторых его способностей и оптимально проявлялись бы его частные или общие дарования Это делает исключительно важным раннее определение профиля способностей и раннюю прививку любви и вку­са именно к той сфере деятельности, в которой индивид сможет найти мак­симальное удовлетворение и стать максимально отдаточным.

Наконец, пятая сторона, до сих пор не в полную меру оцененная. Как будет показано далее, в объеме личностной отдачи важную, а. может быть, и решающую роль играет не только наличие наследственной одаренности, не только оптимизация эмоционально-интеллектуальных условий младенческо­го, детского, отроческого и юношеского развития, не только правильный вы­бор направления воспитания и обучения, но и интенсивность мотивации – целеустремленность, без которой все потенции могут оказаться нереализо­ванными или реализованными крайне недостаточно

Интенсивность мотивации имеет ряд физиологических и социальных предпосылок, но она в значительной мере определяется оптимальной сово­купностью, констелляцией всех четырех ранее перечисленных факторов Подкрепленные интенсивной мотивацией или же обусловленные ею назван­ные четыре фактора могут в результате создать то, что мы называем не только большой одаренностью и продуктивностью, но и высокой талантливостью, а может быть и гениальностью

Но существует еще и шестая, этическая сторона.

Как сформулировал Ф. Баррон (Barron F.,1970), созидательная деятель­ность индивида, индивидуальное творчество усиливает в человеке стремление сохранить результаты конструктивной деятельности человечества. Творческая личность уважает творческую искру у других творческих личностей и у всех людей. Это одна из причин, которая делает столь важным и необходимым поощрение и обучение творчеству. Творчество – это энергия, направленная в конструктивное русло. Юношеская энергия, инициатива, смелость, самостоя­тельность, не найдя творческого выхода, не так уж редко устремляется по пу­ти молодечества, самоутверждения за счет других, со всеми дальнейшими от­рицательными последствиями.

Формулируя проблемы педагогической генетики конкретно, надо учи­тывать длительное действие и последействие определенных установок, суще­ствующих в обществе, исторически объяснимых, но давно не соответствую­щих задачам, поставленным жизнью. Поэтому нам надо заранее определить рамки нашей работы.

Все последующее не является покушением на общепризнанный и об­щеизвестный примат социально-воспитательного начала в формировании личности. Мы лишь переносим возраст максимального воздействия на гораз­до более ранний возраст.

Мы не призываем подменить педагогику – генетикой, а педагогов – генетиками. Все это, разумеется, недопустимо, причем даже не из-за «идеологической ошибочности» (такие ошибки на уровне наших представле­ний просто смехотворны), а хотя бы в силу элементарного, естественного не­знакомства лабораторного генетика с педагогикой.

Но на чем мы настаиваем, так это прежде всего на необходимости знакомства педагогов и родителей с фактами, представляющими для них ин­терес. Творческое использование данных биологии и генетики человека – вот задача педагогов с их богатством профессиональных приемов. Мы не пе­реносим биологические закономерности на социальные процессы, не подме­няем биологией педагогику. Задачи нашей работы достаточно узки, но все же значительны. Этих задач (главных) – шесть

1. Познакомить читателя с радикальной переменой представлений о генетической структуре человечества, а именно – с принципом неисчерпае­мой наследственной гетерогенности.

2. Познакомить с материалами, установившими высокую роль наслед­ственности в определении способностей, дарований, интеллекта (при усло­вии, что средовые, воспитательные условия близки к норме).

3. Развеять имеющие глубокие исторические причины предрассудки, по которым принцип гетерогенности и высокая роль наследственности в оп­ределении способностей считаются антидемократическими. Показать, что антидемократичность первых двух принципов – кажущаяся, мнимая. Пока­зать это чрезвычайно важно, и этому придется уделить особое внимание. Впереди – процесс перестройки сознания, мышления, и это потребует де­сятков и книг и десятков лет.

4. Показать громадную роль раннего импрессинга в стимулировании дарований и создании ценностных параметров.

5. Рассмотреть с точки зрения принципа гетерогенности и ранней де­терминации психических потенций существующую систему воспитания и об­разования, с выводом, что при кажущейся практичности, экономичности и устойчивости эта система в действительности приводит к убыткам стратеги­ческого масштаба.

6. Предложить вниманию некоторые проблемы, стоящие перед педа­гогической генетикой и наметить некоторые общие программы.

Не надо быть особо проницательным футурологом, чтобы представить себе ближайшие следствия современного развития общества, вызванные на­учно-техническим прогрессом. Вот ряд вариантов:

Снижение численности населения до нескольких сот миллионов, ори­ентированных на подчинение технократическому или идеократическому пра­вительству

или

Многомиллиардное население, большая часть которого удовлетворена пищей (за счет планктона, микробиологической промышленности, перера­ботки минеральных ресурсов) и зрелищами (телевизорами, кино, спортом), а меньшая часть которого не только имеет доступ к дарам культуры, не только способна воспринять их, но и вести ее дальше.

Заметим, что оба варианта могут удовлетворить требованиям макси­мального счастья для максимального числа людей. Если же такой идеал не удовлетворяет, если надо почти все человечество приобщить не только к благам цивилизации, но и к высотам культуры, если стремиться к макси­мальному развитию творческого потенциала человечества, то необходимо бы­стро и последовательно менять всю систему воспитания и образования.

Если нас не удовлетворяют описанные выше варианты – ни первый, ни второй – то следует понимать научно-техническую революцию не только как революцию в технике, а прежде всего как революцию в педагогике, так как иначе неосуществим ни научно-технический прогресс, ни его использо­вание на благо народа, иначе возможно только благоденствие так называемой «элиты», пока подбирающейся преимущественно по негативным признакам.

II. ПРИНЦИП НЕИСЧЕРПАЕМОЙ НАСЛЕДСТВЕННОЙ ГЕТЕРОГЕННОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Предоставим слово Видкунду Ленцу (Lenz W., 1971): «Сравнивая друг с другом знакомых нам людей, оглядывая любое собрание, каждый раз мы обнаруживаем одно и то же: ни один не похож на другого. Люди, если не считать однояйцевых близнецов, являются индивидами, которых не спутаешь ни по их внешнему виду, ни по движениям, ни по образу речи, ни по типу восприятия и мышления. Сделать людей одинаковыми давлением извне можно только наружно. Даже если они по прическе, бороде, одежде, религии и политической идеологии конформно следуют моде, решающие различия не стираются.

Что же делает нас индивидами? Является ли это лишь отпечатком личного опыта7 Дети тех же самых родителей, в одной и той же детской вырастают в личностей с совершенно разными характерами. Родители не в состоянии сформировать детей по своей воле. Повседневный опыт в своей собственной семье, у друзей и соседей показывает нам, что инди­видуальность личности имеет наследственно обусловленную, врожден­ную основу. Систематическое сравнение наследственно-тождественных однояйцовых близнецов с наследственно-разными двуяйцовыми близне­цами дает этому научное подтверждение».

Можно добавить, что, например, в Советском Союзе с его уни­фицированной системой общественного воспитания и образования, с очень выравнивающими условиями ясель, детских садов и даже школ, с обязательным общим десятилетним или профессионально-техническим образованием – сложившиеся индивиды предельно разнообразны реши­тельно по всем параметрам: жизненные установки, темперамент, склонности, внутренние интересы, система ценностей, реальная трудоспособ­ность, талант, дарования, отдача семье и обществу.

Откуда же берется это безмерное разнообразие человечества?

Мы можем сходу отбросить межрасово-межнациональные разли­чия. В той мере, в какой они порождены традициями, воспитанием, и не наследственны, они нас пока не интересуют Кстати, выраженные количественно (для этого существуют объективные методы), межнацио­нальные различия, как правило, не составляют и 5–10% показателей из­менчивости внутринациональной. Эти различия при сравнении разных рас практически неуловимы при изучении психических характеристик и признаков. Вероятно, никто не станет утверждать, что из 70 наций и на­родностей Советского Союза и сотен наций мира одна нация по сущест­венным психическим признакам наследственно, биологически выше или ниже другой. Напротив, вопреки всей социально-экономической, культуральной, биографической и педагогической стандартизации, внутри одной и той же нации обнаруживаются глубочайшие различия (даже в рамках нормы).

Попробуем, разумеется, не экспериментально, а мысленно рас­классифицировать, распределить по группам какую-то более или менее очерчиваемую часть популяции. Например, мы можем распределить в группы, сходные по социальному происхождению, экономическому по­ложению, семейно-бытовым условиям, по тем условиям, в которых проходило их младенчество, по ясельно-детсадовским и школьным услови­ям, по полу, по типу среднего и высшего образования выборку москви­чей 25–45-летнего возраста. Проделав такой мысленный эксперимент, мы несомненно обнаружили бы в каждой из тысяч предельно схожих по своей социальной предыстории групп, людей, полярно противополож­ных друг другу, и гигантское внутригрупповое различие по множеству личностных характеристик.

Общепринято все различия валить на микросредовые различия (например, «пережитки капитализма» в сознании трудящихся – спустя почти шестьдесят лет после революции), на семью, двор, улицу, педа­гогические ошибки.

При этом игнорируется, что подросток – это уже существо с интеллектом почти взрослого типа, способный достаточно активно выбирать для себя наиболее подходящую среду, выбирать дру­зей, книги, спорт, личное хобби, занятия школьными предметами или чем-то, что выходит за пределы школьной программы. Подросток сам формирует для себя круг авторитетов, старших по возрасту людей, кото­рым он доверяет, идеалы, шкалу ценностей. Он является существом, способным отчаянно сопротивляться воздействию семьи, одноклассни­ков, педагогов.

Как только речь заходит об индивидуальных психических особен­ностях, обсуждение неизменно упирается в тупик: роль наследственно­сти и среды. При этом 99% спорящих обычно говорят о всемогущей ро­ли среды, отводя наследственности место на уровне «весь в отца», или «весь в мать», если это слишком уж бросается в глаза (что бывает очень редко).

Эта убежденность во всемогуществе среды неверна, но в очень значительной мере понятна. Изменился мир, изменилась среда – и на­родности со средневековым уровнем развития (а некоторые – почти первобытным) за одно-два поколения «врастают» в 70-е годы XX века, причем оказываются «вполне на уровне». Ибо все развитие культуры и цивилизации покоится на социальной преемственности. Так значит, все-таки целиком среда?

Положительный ответ представляется вполне удовлетворительным большинству социологов, педагогов, психологов, философов, которые привыкли заниматься средой и только средой. Именно такой ответ дали бы и многие нейрофизиологи, так как им прекрасно известно: помести­те младенца в превосходные алиментарно-гигиенические условия, но лишите его речевого общения – он вырастет идиотом; лишите его ласки – и через несколько лет неотвратимо предопределится, что он станет бессердечным эгоистом. Настоящие, а не литературные Маугли и Тарза­ны через несколько лет после рождения, даже в наилучших условиях пи­тания приобрели бы необратимое слабоумие. Более того, воздействие среды выявляется резче, становится еще очевиднее в эксперименте: не­доразвитие зрительного нерва у котят, помещенных с рождения в темно­ту, оказывается настолько значительным, что оно через некоторое время оказывается необратимым, и т.д.

Эти банальные констатации – лишь введение к фундаментально­му генетическому факту, к одному из важнейших биологических прин­ципов существования любых видов высших животных, в том числе и че­ловека: к принципу максимальной наследственной гетерогенности.

В начале века Карл Ландштейнер установил, что люди отличают­ся друг от друга по группам крови системы АВО. В 1930 году этот круп­нейший американский исследователь получил за свое открытие Нобе­левскую премию в области медицины. В дальнейшем выяснилось, что установленные Ландштейнером различия – наследственны, что в рамках этой системы можно выделить еще и подгруппы. Постепенно обнаружи­лось, что независимо от генов системы АВО люди разнятся по множест­ву независимых друг от друга систем антигенов эритроцитов, лейкоци­тов, белков плазмы крови, ферментам. Эта гетерогенность распростра­няется не только на сотню уже открытых систем, но и на тысячи других, которые несомненно существуют и будут открыты в ближайшие десяти­летия.

Фактическая сторона выглядит так: среди русских (можно взять любую нацию) частота гена Jo = 0,54, Ja = 0,25, Jb = 0,19. По системе MN известно 15 разных генов, по системе Резус – 30, по Лютеран – 3, по Келл – 4, по Льюис ~ 2, по Даффи – 3, по кислой фосфатазе эрит­роцитов – 3, по аденилаткилазе – 2, по фосфоглюкомутазе – 2 и т.д. По белкам плазмы крови наследственный полиморфизм (данные на 1967 г.) охватывал 30 участков генов и т.д. При этом имеются в виду лишь такие формы полиморфизма, при которых «нормальный» ген и его мутантный вариант почти одинаково часты среди населения.

Г.Гаррис, изучая только 10 ферментов, установил, что вероят­ность сходства двух случайных лиц по всем 10 ферментам составляет 0,5%.

Ясно, что при учете тысяч реально существующих, выявленных различий, в среднем, любой индивид отличается от другого по многим сотням таких наследственных биохимических особенностей (См. Эфроимсон В.П., 1971,Lewontin R.C., 1974}.

Чтобы не отвлекать внимания от самого факта неисчерпаемости этих межиндивидуальных наследственных биохимических различий, лишь очень бегло коснемся их происхождения.

Человек (как и все его предки – позвоночные) окружен беско­нечным разнообразием микробных паразитов, постоянно попадающих сквозь кожу и слизистые во внутреннюю среду макроорганизма. Адаптировавшись, эти грибки, бактерии, вирусы и пр. становятся опаснейшими паразитами. Основной путь защиты от них – генетическая дифферен­циация хозяина. Так, поскольку малярийный плазмодий адаптировался к эритроциту человека, в зоне тропической малярии в человеческих по­пуляциях широко распространились – в результате отбора на устойчи­вость к малярии – различнейшие биохимические мутации эритроцитов, зачастую неблагоприятные для человека, но зато лишающие паразитов привычной среды, привычного субстрата. Механизм этой формы имму­нитета описан нами в книге «Иммуногенетика» (1971), и новая, совре­менная литература чрезвычайно богата подтверждениями правильности открытого нами явления.

Касательно биологической значимости описываемого нами явле­ния, ограничимся тремя примерами.

Лица группы крови 0 на 40% чаще других заболевают язвой же­лудка и двенадцатиперстной кишки.

Лица группы крови А на 20% чаще, чем лица групп крови 0 и В, заболевают «главными» формами рака.

Лица группы крови 0, по-видимому, более восприимчивы к чуме и холере.

Такие и подобные примеры можно приводить без конца. Но для нас важно прежде всего констатировать то, что наследственная гетеро­генность любого вида животных неисчерпаема, и что она является одним из основных фактов существования (иммунитета!) человека.

Следует добавить, что помимо этого, почти каждый человек несет в себе груз других, случайных мутаций, накопленных за 20–30 поколе­ний. Известно, что каждый зародыш «отягощен», в среднем, 35 новыми мутациями, возникшими в гаметах (половых клетках), из слияния кото­рых зародыш образовался. Это значит, что помимо той системы наслед­ственной гетерогенности, о которой уже было сказано, существует еще генетический груз – около 500-1000 новых мутаций на индивид. Естественно, в связи с этим возникает ряд вопросов. Касается ли эта наследственная гетерогенность только таких без­различных педагогике свойств, как слияние эритроцитов, или электрофоретическое расслоение белков на бумажке, или же она касается и бо­лее глубоких особенностей?

Имеется ли среди человечества настолько же значительная на­следственная изменчивость таких признаков как, например, агрессив­ность, социальность, напряженность интеллектуальных интересов и пр.? Мы ведь не можем выяснить определяемую наследственной компонен­той долю этих свойств у наших предков. О ней можно судить по ны­нешней компоненте наследуемости этих свойств.

Касается ли наследственная гетерогенность лишь таких характе­ристик психики, как психические дефекты (вроде врожденного слабо­умия, при котором человек прежде всего должен «проходить» по ведом­ству министерства социального обеспечения, а не министерства просве­щения)? Или неисчислимое наследственное разнообразие затрагивает также все варианты нормы?

Можно полагать, что вся эта созданная и поддерживаемая естест­венным отбором система максимальной наследственной гетерогенности не имела бы особенного значения для педагогики, если бы она не рас­пространялась как на умственные способности и интеллект, так и на конституциональные особенности человека.

Находясь в плену представлений о том, что весь эмоционально-поведенческий облик человека определяется средой, воспитанием в са­мом широком смысле слова, полагая, что все интимные особенности личности порождены неконтролируемым разнообразием внешних влия­ний на плод, на младенца, ребенка, подростка, мы упускаем из вида то, что для оценки роли наследственности в детерминации почти всех пси­хических свойств существует могучий близнецовый метод, почти безу­пречный, если изучаются не только однояйцовые и двуяйцовые близне­цы, выросшие вместе, но и однояйцовые близнецы, выросшие врозь.

Далее нами будет показано, что человечество в высокой степени наследственно гетерогенно по уровню интеллекта. При этом имеется в виду вовсе не существование значительного числа лиц, умственно отста­лых в силу хромосомного дефекта (хотя достаточно наглядно о частоте этого типа наследственной патологии свидетельствует то, что около 0,15% детей рождаются слабоумными из-за болезни Дауна – наличия лишней хромосомы 21). И тем более не имеется в виду умственная от­сталость, вызванная травмами, инфекциями, алиментарной (пищевой) недостаточностью, или проще говоря – голодом или недоеданием .

Что касается обучаемых форм слабоумия, то тут не «малонадежные» генеалогические исследования, а хорошие близнецовые показывают, что около 60% обучаемых форм слабоумия наследственно обусловлено (не считая хромосомной болезни Дауна).

Имеется в виду существование наследственных различий именно в общем интеллекте в рамках «нормы» и наличие наследственных разли­чий в отдельных способностях.

Будет показано также, что принцип наследственной гетерогенно­сти распространяется не только на интеллект как таковой, но и на мно­жество конституциональных особенностей психики. Нелишним и в дос­таточной степени убедительным доказательством колоссального влияния генетически обусловленных индивидуальных (зачастую наследуемых) особенностей на высшую психическую, творческую, интеллектуальную деятельность человека является описанный нами механизм резкого по­вышения умственной активности под влиянием конкретных генетически обусловленных биохимико-гормональных факторов.

Взгляды на возможности воспитания и образования варьировали беспредельно.

Гельвеций: «Образование может сделать все».

Джемc Милль: «Если образование не может сделать все, то вряд ли существует что-либо такое, что оно не смогло бы сделать».

К.Пирсон: «Трущобы не столько порождают тупиц, сколько ту­пицы спускаются в трущобы».

Уотсон: «Дайте мне дюжину здоровых детей и мой собственный мир для их воспитания, и я гарантирую вам, что сделаю любого кого угодно – врачом, юристом, художником, коммерсантом, попрошайкой или вором».

Норвудский комитет (1944) исходил из положения, что дети го­раздо сильнее отличаются по качеству способностей, чем по их количе­ству. На основании этого было предложено три подразделения: литера­турно-абстрактный тип, подлежащий обучению в классической школе; механико-технический тип для технической школы; конкретно – практический тип, для обучения в школе без древних языков. Д.Уолфл (Wolfle D., 1960) охарактеризовал положение в США на 1960 год следующим образом: высшее образование должны получать 30% подростков, то есть одна треть всех подростков, наиболее способная. Но из этих 30% кончает колледж только 45%, из 55% остальных пятая часть не кончает даже среднюю школу, две пятых кончают ее, но не идут в колледж, а еще две пятых поступают в колледж, но не заканчивают его (он считал только мужчин). При таких условиях резервуар талантов, по­лучивших высшее образование, в США близок к исчерпанию. Он под­черкивает, насколько важно своевременно распознать талант и оказать ему моральную поддержку. Среди многих примеров автор упоминает о Дж.Бидле, лауреате Нобелевской премии 1958 года в области физиоло­гии и медицины, изучавшем химические реакции в живых клетках. Бидль поступил в колледж только последовав совету одного из своих преподавателей. Чрезвычайно важную роль в развитии таланта, на чем останавливается Д.Уолфл, играют социальные факторы, в частности, господствующие ценностные параметры социального окружения и отношение этого окружения к высшему образованию и творческой деятельности.

Уже в 1960 году Д.Уолфл настаивал на создании специальной тактики и стратегии развития талантов, которых надо и своевременно находить, и правильно направлять. Он особенно подчеркивал значение разнообразия и культивирования этого разнообразия. В частности, он поддерживал идею о необходимости тестов на специальные способно­сти, потому что с их применением высокие дарования будут выявлены не на 10% (высокий IQ), а на 20-25% (имеющие частные способности). Д.Уолфл уже тогда указывал, что данные об общих и частных способно­стях индивида должны вводиться в компьютер, запрограммированный на то, чтобы массово выдавать обоснованную консультацию относительно оптимальных возможностей использования каждого индивида.

Какое значение за рубежом придается творческим способностям, видно из того, что Дж.Б.Гилфорд (Guilford J.В., 1967) в своем прощаль­ном обращении в качестве президента Американской ассоциации психо­логов в 1950 году упомянул, что из 121 тысячи работ, отмеченных в Psychological Abstracts, только 186 относились к творческому воображе­нию. К 1962 году к ним добавилось еще около 400, а в 1965 г их стало 44176. Исследования творческого мышления ведутся во многих амери­канских университетах, читается большое количество спецкурсов, и на них посылают своих сотрудников такие крупнейшие корпорации как General Electric, General Motors, Westinghouse, Bell, United Still и многие другие. Очень большое внимание курсам по проблемам развития творче­ских способностей уделяет министерство обороны США и т.д. С 1967 года начал выходить Journal of Creative Behavior, у которого сразу оказа­лось 5000 подписчиков.

Однако при обилии тестов интеллекта специальные, предназна­ченные для определения творческих способностей тесты к концу пер­вой половины XX века почти отсутствовали, хотя психологи США ясно ощущали острую нужду в тестах на гибкость, инициативу, изобретатель­ность, адаптируемость, оригинальность, находчивость, быстроту реак­ции

Группа исследователей в 1967 году, изучая большое число ученых, преимущественно из национального управления авиационных и косми­ческих исследований (НАСА) создали схематический портрет ученого творческого типа.

Такой ученый уверен в своих профессиональных знаниях и в спо­собности работать на очень высоком уровне. Нередко эта уверенность в своих силах распространяется и на другие области деятельности. Ученые творческого типа чрезвычайно независимы – это качество, обнаружи­вающееся почти в каждом исследовании творческих людей. Они считают себя способными к правильной самооценке и не склоняются перед об­щественным мнением. Они, как и можно было бы ожидать, рано ориен­тированы в интеллектуальном направлении. Наиболее успешные ученые в высокой степени преданы своему делу, часто они отказываются даже от других интересов, не имеют никаких посторонних увлечений, зачас­тую снижена их семейная активность. У них очень высокий уровень стремлений, притязаний и задач, которые они намерены осуществить в будущем. С высоким уровнем реализованной творческой активности очень сильно скоррелировано (прямая зависимость) раннее окончание школы. В среднем – 15-16 лет, при этом они обычно по успехам обго­няют и своих одноклассников и однокурсников в университетах. Позд­нее окончание школы с творческим дарованием скоррелировано отрица­тельно

Небезынтересно, что разработанные авторами этого исследования критерии для предсказания творческой продуктивности очень хорошо оправдали себя в дальнейшем при изучении персонала крупной фарма­цевтической фирмы. Таким образом удалось показать, что эти критерии носят весьма универсальный характер.

Нетрудно сделать вывод, что большинство подлинно творческих ученых можно охарактеризовать как «одержимых», во всяком случае, с обывательской точки зрения. Но в эпохи, когда творческая научная дея­тельность не пользовалась общественным признанием, люди, подобные великому английскому астроному Уильяму Гершелю-старшему, который не мог прекратить шлифовку свих зеркал, так что его сестра кормила его, вкладывая кусочки пищи в раскрытый рот, редко пользовались осо­бым авторитетом у окружающих. Заслуги Гершеля – открытие планеты Уран, двойных звезд, обнаружение инфракрасного солнечного излуче­ния. Очень славная женщина, десятки лет заботившаяся о Д' Aлaмбepe, постоянно жалела его как неудачника, а он в это время писал Энцикло­педию вместе с Дидро, обосновывал теорию возмущения планет, созда­вал труды по теории дифференциальных уравнении, теории рядов.

Однако известно и другое: множество великих, крупных и сред­него ранга творцов нашли себя вне своей прямой специальности. Может быть, она им в чем-то даже и помогла. Но все-таки растраты, трагедии, возникающие из-за того, что человек, подобно одноклеточной инфузо­рии, ищет свой путь методом проб и ошибок, необъятны. Поэтому помощь в отыскании истинного призвания, помощь в прививке вкуса к нему должна быть оказана как можно раньше.

Но как узнать, кто к чему способен? Необходимо не только ран­нее тестирование способностей, но и знание того, что и в какой мере докомпенсируемо и доразвиваемо, когда какие способности оценивать, как профилировать, когда начинать профилировать, как прививать ин­терес к той именно области, в которой есть способности, но еще нет влечения. Опасение, что раннее профилирование приведет к ограничен­ности, кастовости и т.д., вероятно, преувеличены. Наоборот, успешный специалист обычно характеризуется широтой кругозора и интересов, не­достижимых для специалиста заурядного. Причина проста: занятия де­лом любимым, соответствующим дару, а потому успешным, стимулиру­ют всю творческую активность.

Конечно, по вопросу о неисчерпаемой наследственной неодинаково­сти людей нужно высказаться более обстоятельно, потому что вокруг этого факта очень легко развести всяческую демагогию и справа, и слева.

Идея о глубочайшей наследственной неоднородности людей, их не только внешней, но и психической наследственной несхожести с порога представляется совершенно несовместимой с основоположной, этически, по­литически и педагогически необходимой идеей всеобщего равенства. Но не укладывающаяся ни в какие «прокрустовы ложа» неодинаковость людей есть факт, и никакими обрубаниями конечностей на «прокрустовой ложе» или растягиванием их – делу не поможешь. Нужна перестройка сознания, кото­рая, кстати, не требует никаких идейных жертв. Мы – разные. Но человече­ству нужны именно разные люди и совершенно нелепо представлять себе че­ловечество в виде иерархической пирамиды, в которой оптимальные возмож­ности реализации, почёт, блага, уважение достаются немногочисленной вер­хушке за счет обездоленных.

В Американском словаре профессий (1965) имеется 35,5 тысяч про­фессий, разделенных на 114 групп в 22 областях деятельности. При подборе конкретного кандидата на то или иное место руководствуются пятью харак­теристиками:

1.    Длительность необходимой общеобразовательной и профессиональ­ной подготовки (8 градаций);

2.    2 Способности, оцениваемые в рамках 11 факторов с 5 степенями сложности в каждой, 753 наиболее распространенных профессии объединены в 36 групп, составленных по принципу большего сходства уровня различных способностей в пределах группы;

3. Склонности, сюда относится любовь к физическому труду (моно­тонному или разнообразному), контактность, стремление к престижу, тяга к абстрактному мышлению или же стремление к конкретности результатов. Всего имеется 10 групп;

4. Требуемое нервное напряжение, в частности при микросоциальньк контактах, при руководстве людьми и т.д. Имеется 12 градаций;

5. Физическое и сенсорное напряжение – 6 градаций.

Все сказанное относится к американской, абсолютно деловой профессиограмме.

Можно, конечно, отвергнуть ее с порога, признав, что она составля­лась не на основе «демократических» установок всеобщего равенства-одинаковости. Можно, конечно, деловой подход назвать «деляческим».

Но в любом случае ясно, что 35,5 тысяч профессий (теперь их уже 40 тысяч) с 114 группами, каждая из которых требует невероятного разнообразия личностных свойств, ни в какую пирамиду не уложишь.

Есть, конечно, люди, которые одновременно обладают массой совер­шенно разных способностей, и всеми на очень высоком уровне. Ещё до Пер­вой мировой войны один зоркий деятель сказал об императоре Вильгельме II, что тот «хотел бы быть невестой на каждой свадьбе, покойником на всех по­хоронах, первым любовником в каждом театральном спектакле и главным оратором на всех сборищах». Но такие многогранные стремления сравни­тельно редки. Добавим тут, что они иногда могут быть и социально опасны, но лишь в том случае, если носители их пребывают в ранге императора, ко­роля, президента, рейхсканцлера, каннибалиссимуса.

Говоря о том, что человечеству нужны тысячи разных дарований, де­сятки тысяч разных профилей или сочетаний одаренности, вероятно, уместно напомнить о третьем законе Менделя – о независимом друг от друга насле­довании разных признаков, о том, что, следовательно, и дарования должны рекомбинироваться в потомстве независимо друг от друга. Напомним, и о первом законе Менделя – о доминантности и рецессивности – о том, что как бы мы ни упрощали или усложняли свои представления о наследовании таланта, он может появиться в потомстве совершенно «бездарных» родителей. Об этом упоминается вскользь для того, чтобы не взяли верх перестраховоч­ные настроения, ведь если мы признаем, что люди рождаются с неодинако­выми способностями, да еще в силу неодинаковой наследственности, то нас сразу осудят.

Естественно, возникает сомнение, можно ли считать хоть малую долю этих 40 тысяч профессий хоть сколько-нибудь творческими, тем более в пе­риод расцвета конвейеров, поточного производства и автоматических систем управления. Практика, однако, показывает, что с развитием техники появля­ется потребность во все большем числе индивидуально мыслящих, творче­ских специалистов. Организация труда, при которой рабочий становится без­думным придатком к конвейеру, вероятно, начинает себя изживать.

III. ЭЛЕМЕНТЫ ГЕНЕТИКИ ИНТЕЛЛЕКТА

1. Результаты исследований роли генотипа и среды, проведенных на близнецах

1.1. Близнецовый метод

Можно составить длинные перечни династий выдающихся музыкан­тов, артистов, математиков, физиков, инженеров, писателей, но останется неизвестным, унаследованы ли таланты, или сыграли свою роль традиция, усиленная с детства окружающей профессиональной средой и направленно­стью интересов, несравненно большая легкость восхождения по уже прото­ренной дорожке и т.д. Соотносительную роль наследственности и среды у человека нелегко проследить в отношении множества количественных разли­чий, в большой мере зависящих от среды. Поэтому в генетике психических свойств человека был рано взят на вооружение близнецовый метод.

Мы должны опираться на материал, методически почти безупречный, на сопоставление сходства между генетически идентичными однояйцовыми близнецами-партнерами (ОБ) и двояким контролем к ним – двуяйцовыми близнецами (ДБ), а также ОБ-партнерами, рано разделенными

Близнецовый метод базируется на том, что однояйцовые близнецы ге­нетически совершенно идентичны, и все внутрипарные различия вызваны воздействиями внешней среды. Изменение этих различий позволяет измерить роль среды. Двуяйцовые близнецы, генетически сходные не больше, чем бра­тья или сестры, в отношении воздействий среды отличаются друг от друга не более, чем однояйцовые партнеры, но, кроме того, отличаются и наследствен­но. Средняя разница между большим числом однояйцовых пар, отнесенная к средней разнице между большим числом двуяйцовых пар, позволяет количе­ственно измерить относительную роль наследственности и среды в изменчи­вости любой особенности, в том числе психической, а объективное тестиро­вание какой-либо особой способности, будь то какой-либо вид памяти, ско­рость реакции, комбинаторика и т.д, позволяет спустить изучение любого «Божьего дара» на землю. Мы не будем рассматривать здесь многочисленные западни близнецового метода, например, ошибки, в которые можно впасть в результате неправильного подбора близнецов Мы не будем описывать мето­ды математической обработки и другие технические вопросы, которым по­свящаются целые тома исследований. Ограничимся лишь четырьмя справка­ми.

Первое. Поскольку пара ОБ образует более тесное сообщество, чем пара ДБ, и чаще последних попадает в одинаковое микросоциальное окруже­ние, уже почти полвека назад все данные, относящиеся к генетике психических особенностей, начали проверять на ОБ, выросших раздельно, без кон­такта друг с другом.

Второе. Список литературы (неполный) по изучению близнецов в книге на 1953 год превышал 7000 названий. С тех пор количество исследова­ний и число публикаций увеличились во много раз.

Третье. На 1970 год список работ по генетике нормальных психиче­ских особенностей в сводке Г. Браккена (Bracken H., 1969) превышал тысячу названий.

Четвертое. Хотя для установления одно– или двуяйцовости близнецо­вой пары существует множество сложных методов, уже вопрос к родителям или близнецам-подросткам, путали ли когда-либо партнеров их родственни­ки или близкие друзья, с точностью 95% решает вопрос, однояйцовые ли они (если путали за неразличимостью') или двуяйцовые (не путали) Кроме того, существует способ сопоставления по множеству наследственных особенно­стей (полисимптоматический), с достоверностью 99,5-100%.

Мы не будем здесь останавливаться на критике близнецового метода, поскольку этому посвящены книги и статьи, занявшие бы несколько шкафов, но не опровергнувшие принцип близнецового анализа, а лишь ограничившие его неправильное использование.

К сожалению, близнецовые исследования в СССР, когда-то лидера в этом направлении (благодаря работам Медико-генетического института, воз­главлявшегося расстрелянным в 1937 году Соломоном Григорьевичем Леви­том) пока единичны.

Для характеристики настороженного отношения к этой тематике в СССР приведем следующую справку В 1969 году итоги исследований по ге­нетике психологических особенностей были опубликованы за рубежом (Bracken H.); первый обзор этого труда дал лишь Бюллетень Московского общества испытателей природы (1970, № 4). Журнал «Вопросы психологии» дерзнул на это только в 1972 году (№ 2), причем в очень короткой форме. Любые исследования в области генетики человека, а тем более по генетике психологических особенностей, генетике интеллекта и высших психических функций находятся в СССР «под подозрением» практически до сих пор.

1.2. Генотип и среда: данные, полученные на близнецах

Каковы же основные результаты в большинстве случаев объективно проведенных близнецовых исследований? Каково соотношение роли наслед­ственности и среды в уровне различнейших способностей и в особенностях нормальной психики?

Предельно кратко они резюмируются следующим образом. Изучая объективными количественными тестами множество психиче­ских особенностей одного из однояйцевых близнецов, можно с почти полной точностью предсказать психические свойства его партнера, совместно с ним воспитывавшегося – они почти совпадают. Если же изучается один из парт­неров двуяйцовой пары, мальчиков или девочек, то психические особенности другого партнера оказываются, как правило, достаточно отличными, и разни­ца между двуяйцовыми партнерами, воспитанными в одинаковых условиях, оказывается примерно такой же, как и между однояйцовыми близнецами, рано разлученными и воспитанными в разных условиях, иногда даже контра­стных.

Так, по суммарному коэффициенту интеллекта (IQ) корреляция между родителями и детьми, братьями и сестрами составляет около 0,50; между двуяйцовыми близнецами около 0,60 (отражая и значительное сходство среды, и большое сходство наследственное), тогда как у однояйцовых близнецов, вы­росших раздельно, средняя корреляция около 0,70, выросших вместе – около 0,90. Любой наблюдатель заметит не только физическую идентичность близ­нецов, но также сходство их темперамента, мимики, вкусов, уровня энергии или пассивности.

У ОБ, воспитывавшихся врозь, корреляция по IQ составляет в сред­нем не 0,90-0,95, а лишь около 0,75, причем значительная доля снижения корреляции обусловлена теми немногими парами, которые воспитывались не только врозь, но и в прямо контрастных общеобразовательных условиях. Со­всем неродственные дети, воспитывавшиеся вместе, коррелируют друг с дру­гом на уровне 0,25 – гораздо больше, чем неродственные дети, воспитывав­шиеся врозь. Таким образом, при самой примитивной оценке, в современных культурных условиях школьного воспитания не более 25% различий в IQ вы­звано средой, а 75% – наследственностью

Но если при данном, «нормальном» уровне изменчивости средовых условий (а для нас пока более важна именно нормальная рамка, а не резко констрастные экстремальные различия) генотип играет такую роль, то, следо­вательно, те глубочайшие психические различия, которые обнаруживаются не только между людьми одной социальной прослойки, одного класса, одной нации, но и между братьями и сестрами, между двуяцевыми близнецами, имеют не только внешнесредовую природу (которую можно вывести за скоб­ки), но и глубокую внутреннюю, эндогенную, врожденную, унаследованную и наследственно детерминированную.

Существует одна характерная ошибка: совершенно очевидно, что и характер информации, воспринимаемой извне, и ее переработка, и реагиро­вание на нее с годами меняется. Нередко думают, что наследственно лишь врожденное, а с годами это врожденное размывается и снимается социаль­ным окружением, которое и определяет смену программ восприятия, перера­ботки и реагирования. На самом же деле врожденное очень часто вовсе не наследственное, тогда как смена программ и характер программ восприятия, переработки и реагирования в высокой мере наследственно детерминировано. Так, в ходе эмбрионального и постэмбрионального развития одни гемоглобины сменяются другими. Но и строение этих сменяемых гемоглобинов, и программа их смены генетически детерминированы. И если в ходе развития младенца, ребенка, подростка происходит перераспределение роли осязательного, слухового, зрительного восприятия, – то это означает лишь разверты­вание генетически заложенных потенций. Это не голословное утверждение, оно базируется на том, что однояйцовые близнецы, резко меняясь психиче­ски с возрастом, продолжают сохранять психическое сходство друг с другом.

Конечно, с общенаучной точки зрения представляет большой интерес вопрос о том, насколько расходятся психически однояйцовые близнецы, по­павшие с детства в совершенно разные, контрастные условия (например, в условия, стимулирующие или, напротив, гасящие развитие интеллекта). От­вет четок: расходятся очень сильно. Близнец, воспитывавшийся в неблаго­приятных условиях, по коэффициенту интеллекта резко отстает от партнера. Но с практической точки зрения важнее вопрос, насколько велики средние интеллектуальные различия между раздельно воспитывавшимися как однояйцовыми партнерами, так и между двуяйцовыми партнерами, если и в том, и в другом случае развитие шло в рамках, так сказать, «нормальных», обычных условий. Оказывается, что росшие врозь однояйцовые близнецы были почти тождественны как в школьном, так и в студенческом и, наконец, в зрелом возрасте, тогда как между двуяйцовыми близнецами-партнерами, выросшими врозь, обнаруживаются обычно большие различия.

1.3. К генетике частных способностей

Итак, генотип оказывает мощное влияние на формирование личности. Этот тезис настолько противоречит широко распространенному убеждению в обратном, что необходимо сразу на конкретных примерах раскрыть, каким же образом генотип может определять высшие психические функции человека, его интеллектуальный, творческий уровень.

Надо отметить, что совокупный (интегральный) коэффициент интел­лекта (IQ) – лишь итог. В действительности же тестирование производится по множеству способностей – вербальным, мануальным, по кратковремен­ной и длительной памяти, по комбинаторным и вычислительным способно­стям, даже по художественной восприимчивости.

Уже к 1963 г. изучение генетики коэффициента интеллекта было про­ведено в столь многочисленных исследованиях, что дальнейшие работы были нацелены на изучение отдельных способностей – вербальных, пространст­венных, речевых. Объем этих исследований характеризуется, например, тем, что Р.Каттель (Cattell R.B., 1967) обследовал 104 пары ОБ, 30 пар ДБ, 164 пары совместно воспитывавшихся братьев и сестер. Конечный вывод – очень большое влияние наследственности.

Приведем основные результаты тестирования интеллекта, демонстри­рующие, что в однородных условиях среды почти все межиндивидуальные различия в тестируемой части интеллекта в основном определяются наследст­венностью.

Д.Оуэн и Дж.Сайнес (Owen D.R.&Sines J.0., 1970) на 42 парах одно­полых близнецов получили корреляцию по коэффициенту интеллекта 0,77, заторможенности – 0,58, зрелости мышления 0,66, т.е. установили очень значительную роль наследственности в этих свойствах.

Чрезвычайно интересные, хотя и недостаточные данные получены по роли наследственности в адаптивной гибкости путем параллельного исследо­вания неотобранной группы близнецов во Флоренции и в Риме. Материал составлял 39 пар однополых близнецов 16–18 лет, 15 пар юношей и 15 пар девушек – ОБ, 14 пар юношей и 15 пар девушек – ДБ. Средний возраст – 17 лет, все – ученики старших классов школы. Было применено два теста.

В тесте Готтштальда («адаптивная гибкость»), заключавшемся в обна­ружении более простой фигуры в сложном рисунке, предлагалось 15 разных рисунков. Результаты колебались от 0 до 15 со средней – 7. По данным опы­та корреляция внутри ОБ составила 0,86, внутри ДБ 0,35, что, по Хольцингеру, дает коэффициент наследования 0,78 (коэффициент наследования – доля изменчивости, вызванная наследственностью).

Тестирование по шкале Баррон-Уэлша (эстетическая оценка, пра­вильность суждения об эстетической ценности картины, отклонения от ее оценки группой экспертов). Тестируемым предлагается серия рисунков, гра­дуированных по художественному уровню (экспертные оценки). Коэффици­ент корреляции у ОБ составил 0,53, у ДБ – 0,07. Разница статистически дос­товерна и указывает на большую роль наследственности, с коэффициентом наследуемости Хольцингера 0,55. Следовательно, можно сказать, что художе­ственная восприимчивость в значительной мере наследственно детерминиро­вана, хотя, конечно, сравнивать можно лишь лиц, не имеющих специальной подготовки (таковая может оказать мощное «перекрывающее» влияние). Лю­бопытно, что в этом тесте итальянцы явно превзошли американцев!

Интерес представляют также результаты изучения близнецов, участво­вавших в конкурсе на получение стипендии по программе «Merit» (Nichols R.C.,1965). О самой программе мы расскажем далее, а сейчас приведем лишь данные, относящиеся к близнецам. Среди 600 000 школьников США, у кото­рых для назначения стипендии проверялось богатство словарного запаса, знание математики и ряд других параметров, оказалось почти 700 пар ОБ и почти 500 пар ДБ. Средняя роль наследственности в изменчивости даже сре­ди этой экзаменуемой «элиты» оказалась равной 0,74, хотя из близнецовых пар шли на конкурс оба лишь в том случае, если они оба могли рассчитывать на успех.

В этот тест входило пять субтестов: владение английским языком, ма­тематикой, компетентность в общественных и естественных науках, владение словарем при употреблении слов. Факторный анализ показал, что каждый субтест измерял общий фактор интеллекта и какую-либо специальную спо­собность. И в том, и в другом отношении у ОБ выявилось значительно боль­шее сходство, чем у ДБ.

Р. Николе на основании этих тестов пришел к выводу, что наследст­венность обуславливает около 70% изменчивости как в отношении общей одаренности, так и одаренности специальной. Так как он имел дело с мате­риалом, в котором были представлены преимущественно более одаренные и знающие пары ОБ и ДБ, его выводы имеют хоть и ограниченное значение, но очень важное.

1.4. Задачи и перспективы близнецовых исследований

В заключение этого раздела, намечая перспективы дальнейших иссле­дований, вероятно, следует остановиться на некоторых, гораздо более эле­ментарных, но весьма насущных задачах педагогической генетики. Если угодно – задачах гораздо более элементарных, нежели те, о которых диску­тируют сегодня американские ученые, задачах сиюминутных и разрешимых. Ограничимся несколькими возможностями, тем более, что педагоги наверняка имеют богатейший запас собственных задач, которые они могли бы раз­решить собственными методами

Одним из интереснейших вопросов является вопрос о корреляции между генотипом и школьной успеваемостью Как его можно решить? Преж­де всего, следует повторить и воспроизвести на советских школьниках выяс­нение средней разницы между ОБ и ДБ-партнерами по успеваемости. Пред­ставим себе, в порядке чистого вымысла, что по математике ОБ-партнеры дают гораздо более схожие оценки, чем ДБ. Причем и те ОБ-партнеры, кото­рые воспитываются раздельно друг от друга. По русскому языку и литературе средние отметки ОБ разнятся гораздо больше, почти так же, как и у ДБ. Предварительный вывод – математические успехи гораздо больше зависят от генотипа, чем языково-литературные.

Разумеется, этот вопрос надо изучить по всему спектру школьных предметов, и тогда встанет вопрос о корреляциях.

Опять вымышленный пример: успехи ОБ-партнеров по предметам А и Б коррелируют гораздо сильнее, чем по В и Г, тогда как у ДБ корреляции гораздо слабее Возникает сразу вопрос об общей наследственной компоненте успехов по А и Б, отсутствии ее по В и Г, и так по паре десятков школьно-вузовских предметов.

Методически правильный подход: выбор из архивов ЗАГСов рядом записанных однофамильцев со сходным отчеством за полтора десятка лет, получение их нынешних адресов, посещение на дому, вопрос к родителям, путают ли они своих близнецов или нет и почему. Следующий этап – посе­щение школы, выписка отметок близнецовой пары за ряд лет, вызов их, фо­тографирование, в случае сомнения в характере близнецовости – снятие от­печатков ладоней.

Почему следует исходить из записей ЗАГСов и от адресного стола, а не от конкретных близнецов? Огромный методический опыт изучения близ­нецов показывает, что при более легком, естественном подходе (от близнецов в школе) упускается из исследования масса близнецов, учащихся в разных школах, или разных классах (это преимущественно двуяйцовые близнецы, разнящиеся по развитию) Сама же выборка в ЗАГСах и получение адресов малотрудоемки и требуют малых расходов. Но исследовательская группа должна иметь в своем распоряжении автомашину, фотоаппарат, опросно-регистрационные бланки, разрешение вызывать близнецов на 10 минут с урока, иметь возможность проследить последующее развитие близнецов в ди­намике.

Скорее к области педагогики, чем собственно генетики, следует отне­сти еще, кажется, нигде не начатые эксперименты по проверке на близнецах сравнительной эффективности разных программ и методов обучения.

Нетрудно предвидеть то недалекое будущее, когда будут рядом попарно создаваться классы и даже школы для близнецов, несколько привилегированного типа, но с тем, чтобы один партнер посещал одну школу, а другой – школу рядом. Конечно, из-за большого разброса мест жительства пар близнецов придется обеспечивать их доставку в школу и отправление домой специальными автобусами. Конечно, надо будет соз­дать некоторые льготы, иначе родители неохотно пойдут на осложнения, связанные с разделением близнецов на время пребывания в школе. Ко­нечно, встанет вопрос о разделении детских садов для близнецов-партнеров (ОБ и ДБ). Встанет вопрос, какие же периоды воспитания, преподавания и т.д. заслуживают сопоставления (одновременное исполь­зование в школах с разделением однояйцовых и двуяйцевых близнецов специальных программ обучения) Программы педагогических исследо­ваний такого типа подлежат продумыванию, но они относятся к области чисто педагогического исследования.

Еще один конкретный пример. Рано протестированные однояйцовые близнецы обнаруживают неплохие лингвистические способности. Педагогический эксперимент, при котором одному будут созданы наиоптимальнейшие условия развития именно этих способностей, а другой будет оставлен в «нормальных», обычных условиях, раскроет нам на сотне рано градуированных пар потолки достижения при данном гено­типе

Разумеется, такой же эксперимент нужно произвести в отноше­нии сотни видов дарований, и в любом опыте такого рода наблюдения над парой ОБ считаются эквивалентными наблюдениям над двадцатью парами «неблизнецовых» сверстников. На какие виды способностей – математических, графических, художественных, скульптурных, литера­турных, поэтических, технических, комбинаторных, на какие виды па­мяти и в какой очередности надо в первую очередь нацелить экспери­ментальные разделы педагогической генетики – это, по-видимому, нужно решать отдельно, но с учетом одного специфического фактора. В первую очередь надо изучать потолки развития тех одаренностей, кото­рые имеют высокую долю наследственной детерминации, поддаются раннему тестированию, не могут не раскрыться в обычных домашне-школьных условиях

Все это лишено какой-либо оригинальности, уже проводилось в зарубежных странах, но в нашей стране можно ожидать существенно иных результатов. Предлагаемая тематика, разумеется, лишь элементар­но-начальная, и естественно ее расширение, вычленение ряда тем. Не­обходимость решения гораздо более серьезных задач станет очевидной из последующего изложения.

Но под силу ли это даже такой мощной организации как Акаде­мия педагогических наук, даже при частичном согласии с теми принци­пами, которые здесь излагаются?

По-видимому, лучше разрабатывать все эти проблемы в союзе с рядом организаций. Когда речь идет о психике, генетики не верят ге­неалогиям, они верят близнецовым данным. Но не только генетики ну­ждаются в близнецовых исследованиях. В близнецовых данных о роли наследственного предрасположения к массовым болезням, о физиоло­гии, неврологии, о высшей нервной деятельности нуждаются и физио­логи, и психологи, и антропологи, и университеты, и Академия наук.

Изучение близнецов окупается только при комплексности. По­нимание этого вывело СССР на первое место в изучении генетики чело­века еще в 1930-х годах. Надо это место вновь отвоевать, иначе в век научно-технической революции наша страна отстанет из-за слабого, не­прицельного использования одаренностей.

2. Принципы тестирования и коэффициент интеллекта(IQ)

2.1. Общие принципы

Как разобраться в бесконечном разнообразии индивидуальных свойств, бесконечном разнообразии типов, бесконечном разнообразии ком­бинаций способностей, присущих человечеству в целом? Как определить в каждом конкретном случае, каков тот или иной ребенок.

Не кажущаяся, а реальная сложность этой проблемы всегда осознава­лась теми, кто пытался проникнуть в загадки психической деятельности че­ловека, в загадки интеллекта, мышления, творчества. Существует бесконеч­ное разнообразие индивидуальностей, и это –непосредственный результат бесконечного разнообразия типов конституций, уровня восприимчивости, темпов созревания, скорости протекания физиологических процессов, быст­роты и глубины понимания, степени стандартности мышления, чувствитель­ности к звукам, ритмам, краскам. Существует в итоге бесконечное разнообра­зие сочетаний этих свойств совокупного интеллекта.

Для того чтобы понять, к какому конкретному типу из всего этого бесконечного разнообразия принадлежит данный, живой, настоящий, сидя­щий перед нами или бегающий около нас ребенок, необходимо уметь опре­делить степень развития у него если не всех, то хотя бы основных, наиваж­нейших, ключевых психологических, психических, физиологических особен­ностей. Необходимо определить его интеллектуальные особенности, наличие каких-то особо развитых свойств его интеллекта, тех свойств, которые «не дотягивают» до верхней планки или даже до нормы, выявить отдельные спо­собности или отсутствие каких-то из них.

Уже к концу XIX века выяснилась настоятельная необходимость раз­работки методов количественной оценки различных способностей и дарова­ний индивида. Довольно быстро стало понятно, что методы количественной оценки (а они-то и называются собственно тестированием) можно применять для сравнения способностей только в рамках групп населения, примерно од­нородных по образовательному цензу, сфере интересов, преимущественных навыков. Причем требовалось раздельное определение большого числа спо­собностей зрительной памяти, слуховой, механической, ассоциативной; умение различать смысл близких по звучанию слов и объединять осмысленно разные предметы в однородные группы, отделять главные признаки от несу­щественных, устанавливать причинно-следственные связи, оперировать циф­рами, формами, цветами, различать высоту и силу звуков, яркость цвета и массу прочих отдельных и не связанных друг с другом свойств.

Изучая отдельные способности и особенности, оценивая их, можно было в ряде тестов прийти к оценке «суммарного интеллекта», или суммар­ной оценке одаренности. Эта суммарная оценка получила название «Ай-Кью» по первым буквам английских слов Intelligence Quotient IQ. Среднее зна­чение IQ, выведенное в итоге тестирования огромного количества людей, бы­ло принято за 100. 100 – это норма. Максимальные значения не могут пре­вышать 200, обычно предельными являются 160-180. Ниже 80 – это уже ум­ственная отсталость разных степеней. 80 – нижняя граница нормы. За ис­текшее столетие было разработано бесконечное число тестов, используемых в разных целях.

Для того, чтобы не возникало в последующем никаких недоразуме­ний, сразу оговоримся: анализировать тесты должны лишь грамотные, специ­ально обученные психологи или специалисты, так как только подробный анализ результатов всех частных заданий теста и сравнение их между собой может послужить основой для окончательного вывода о тех или иных спо­собностях или особенностях индивида.

Как мы уже сказали, тесты могут довольно точно подсказать, где, в какой области можно реализовать себя максимально. Но, кроме того, тести­рование, если его проводить во всех слоях общества, может даже из довольно неблагополучных в социальном плане прослоек выделить не слишком обде­ленную в детстве и подростковом возрасте молодежь, действительно дарови­тую.

Работы по тестированию способностей в СССР начали развиваться в двадцатых начале тридцатых годов. Но они были прекращены в результате «постановления о педологии», которое предшествовало ударам по генетике. Это постановление принесло, пожалуй, не меньше вреда, чем разгром гене­тики: не было ничего проще, чем изобразить и тестирование, и генетику че­ловека как нечто антидемократическое и антипедагогическое. Исторически это совершенно понятно и даже закономерно.

Почему методы тестирования долгое время в нашей стране были под большим подозрением и даже под запретом? Вопрос не праздный, так как у большой массы людей упоминание о тестах очень часто вызывает отрица­тельные эмоции. С тестами часто связывают какие-то почти не осознанные опасения, страхи и прочее. Вероятно, объективные результаты тестов, не принимающие во внимание ни социальный ранг родителей, ни их положение в иерархии, ни их материальный достаток, делали тесты методом объектив­ной оценки и указывали на необходимость уничтожения некоторых абсолют­но несправедливых способов социального подъема.

Если бы объективные оценки тестов лежали в основе восхождения на высшие ступеньки в административном, управленческом аппарате, в получе­нии преимущественных позиций в науке, изобретательстве и прочем, то про­текционизм, а попросту «блат», кумовство, взяточничество и прочие способы делания карьеры, наряду с отбором на послушание и лакейство, не помогали бы занимать не соответствующие места людям, не обладающим для этого нужными качествами.

Дидро как-то сказал (по Willard N., 1963, c.53): «Гении, вынужденные чувствовать и решать по своему вкусу, по своему отвращению, отвлекаемые тысячью вещей, очень догадливые, мало предвидящие, доводящие до изли­шеств свои желания, свои надежды, беспрерывно отходящие и возвращаю­щиеся к реальности бытия, представляются мне более подходящими для оп­рокидывания или создания государств, нежели для их поддержания, более подходящими для установления порядка, нежели для следования ему». Это, пожалуй, можно отнести и к «пассионарным» личностям в смысле Л.Н.Гумилева и Н.В.Тимофеева-Ресовского.

Поэтому, к сожалению, мы вынуждены в дальнейшем изложении опираться целиком на зарубежные данные. Мы не будем заниматься здесь критикой теорий расовых различий, якобы обнаруживаемых при тестирова­нии интеллекта, поскольку это в достаточно разгромной форме проделал журнал American Journal of Human Genetics (1976, 28, №1, с.9296), а также ряд других зарубежных журналов.

Практически общепризнанно, что необходимо раннее (по американ­ским данным к 10 годам) тестирование способностей с тем, чтобы доста­точно рано ориентироваться в возможностях подростка и ориентировать его самого. От вопроса о нежелательности однобокого развития можно просто отмахнуться: человек, развивающийся в оптимальном соответствии со своими личными дарованиями, несомненно получит больше свободного времени для общего развития, нежели человек, вынужденный обучаться тому, к чему он не особенно способен.

Тезис Бингхема «Гораздо выгоднее выявлять талантливых и дарови­тых, и помогать им, чем выявлять и заботиться о тупых и дефективных» нужно считать антигуманным, социал-дарвинистическим и жестоким. Но его порочность не в неправильности экономического расчета. Экономически те­зис можно было бы обосновать достаточно «легко», точно так же, как и принцип эвтаназии (умерщвления) безнадежно больных. Но кладя на весы сумму страданий нереализовавшихся талантов с их повышенной восприимчи­востью, и сумму страданий «тупиц и дефективных», трудно определить зара­нее результат, так как пренебрегая «тупыми и дефективными», общество не­минуемо растеряет огромные моральные ценности, а не дав развиться и реа­лизоваться талантам, общество неминуемо обречет себя на бесчисленные ту­пики и неразрешимые проблемы, из которых, как показывает история, имен­но таланты и гениальные личности помогали человечеству всегда и отовсюду выпутываться. Не экономический расчет, а прежде всего общественная, со­циальная, моральная необходимость в условиях научно-технической револю­ции заставляет радикально пересмотреть педагогические принципы, в том числе принципы тестирования, определения интеллектуальных показателей.

2.2. Некоторые задачи тестирования

Группа американских психологов и педагогов (Wolfle D. et al.) в 1969 году, изучая причины, определяющие выбор занятия и специальности стар­шеклассниками висконсинских школ, пришли к выводам, неопределенность которых упоминается здесь лишь для иллюстрации сложности и неизученно­сти проблемы. Семья, наследственность, условия раннего развития, образова­тельные планы и успехи, предварительный выбор занятий, достижения в этих занятиях, достижения в образовании ко всем этим факторам нужно приба­вить влияние мощных неизвестных факторов. Например, раннее развитие ребенка и его успехи после поступления в школу, особенности его семьи, до­машних условий определяют то, чего от него ожидают «значимые лица» (родители, учителя, одноклассники или другие люди, играющие важную роль в его жизни). Причем в оригинале компоненты схемы, которой можно пред­ставить обилие всех известных и неизвестных факторов, развертываются в статье на трех страницах с ссылками на неуказанные другие переменные. Но некоторые выводы данной работы небезынтересны.

Уровень образования родителей меньше влияет на коэффициент ин­теллекта ребенка, нежели его поведение.

Не так важен социоэкономический статус сам по себе, как стимул и возможности, которые получает ребенок для изучения, поиска самостоятель­ных решений, для исследований новых ситуаций; социоэкономический ста­тус влияет преимущественно через эти факторы, опосредованно. От способ­ности подростка из состоятельной семьи все окружающие ожидают (в США!), что он поступит в колледж, и если он даже протестует, то в 9 случаях из 10 все же поступает в вуз. Способному подростку из малообеспеченной семьи приходится, наоборот, преодолевать существенное сопротивление среды.

Обширные опыты тестирования показали, что вовлечение широких слоев населения в отбор привело к повышению способностей поступающих студентов. Именно увеличение численности студентов в высших учебных за­ведениях, по мнению специалистов, привело к тому, что в среднем, нынеш­ние студенты способнее прежних. Старые принципы отбора немногих оказа­лись ложными. Хотя индекс отбора или отбраковки среди старшеклассников неизменно повышался: 1920 – 0,44; 1930 – 0,53; 1950 – 0,64; 1960 – 0,79. Речь идет о том, что принимались в колледжи и университеты все более спо­собные, дельные школьники. Менее способные старшеклассники стали за эти 35 лет реже поступать в колледжи, усилилась конкуренция. Однако наме­тилась тенденция принимать в лучшие колледжи преимущественно наиболее даровитых. Д.Уолфл предсказывает для США усиление интеллектуальной стратификации, поскольку юноши с высшим образованием обычно женятся на девушках, тоже имеющих высшее образование, и эти семьи будут прикла­дывать все усилия для того, чтобы их дети также приобрели высшее образо­вание.

Видимо, не стоит опасаться возвращения к существовавшей в про­шлом системе создания лицееподобных высших учебных заведений для по­томства «знати», которая уже продемонстрировала губительность внеконкурс­ного, династического обеспечения карьеры. Привилегированные английские университеты Оксфорд и Кембридж, возведение в самоцель классическое об­разование, создание множества ритуалов и особенностей языка, позволявших молниеносно, безошибочно отличить «своих от плебса»; американские Амхерст и Вест-Пойнт, французские Эколь-Нормаль, Сен-Сир и Сорбонна, советские институты Международных отношений и Иностранных языков в Москве – все это служило не столько средством приобретения знаний, сколько способом создания бесчисленных клик. Почти все старшее и верхов­ное командование английской армии на протяжении столетий комплектова­лось из лиц, закончивших Итон и Сандхерст, и германский офицер, попав­ший в плен, небезосновательно заявил английскому офицеру, что для него, англичанина, война это вид спорта, а не единственно важное дело, и что поэтому они, немцы, всегда били и будут бить англичан. Эти слова и проро­чества оказались неправильными только постольку, поскольку победа во Вто­рой мировой войне была достигнута из-за всеобщего озлобления, вызванного коварством и зверствами нацистов, и в результате огромного численного и технического превосходства союзников.

Уолфл рассмотрел также проблему «неиспользования» одаренных под­ростков с невысоким социоэкономическим уровнем семьи и попытался под­считать число пострадавших. Висконсинское исследование 1967 г. показало, что в 1957 г. при хороших способностях (верхние 25% по данным тестирова­ния) 80-90% молодых людей с высоким социоэкономическим уровнем по­ступали в колледжи, а при невысоких (низшие 25%) – 50%. При низком социоэкономическом статусе и хороших способностях в колледжи поступало 40%, тогда как при невысоких – только 5%. Иными словами, малоспособные молодые люди из состоятельных семей имели большие шансы поступить в колледж, чем одаренные из необеспеченных семей. Понятно, что при тести­ровании способностей высокий социоэкономический уровень семьи, способ­ствующий общему развитию, приводит при прочих равных условиях к полу­чению более высоких оценок. Уолфл считает, что при устранении социоэкономических барьеров (в том числе и психологических) поступление юношей в колледжи увеличилось бы в 1-1,5 раза, а девушек почти удвоилось бы, и степень бакалавра в 1970 г. получило бы не 750 тысяч, а 1,1 миллион человек.

Чрезвычайно существенно, что в США начинает ощущаться острая необходимость открытия широкого доступа к высшему образованию, ломаю­щая всяческие классовые устои.

Но как бы ни пытались тестологи освободить результаты своих мето­дов от воздействия предшествующих условий воспитания, оно продолжает сказываться на результатах, и тесты выявляют наследственные различия (причем далеко не все) только при условии применения их к относительно гомогенной социоэкономической и образовательной прослойке, имеющей сходный круг интересов. Например, в очень обстоятельно раскритикованной американскими исследователями книге A. Shuey (1966), сводившей воедино материалы по тестированию белых и негров в США, выяснилось, что даже при выравнивании сопоставленных групп по имущественному и образова­тельному цензу негры давали примерно на 15 единиц более низкие результа­ты, чем белые. Американские же ученые в разгромном стиле опровергли ав­тора, справедливо возразив, в частности, что тесты, рассчитанные на круг ин­тересов негров США, выявили бы применительно к белым такую же, а может быть и более значительную сниженность интеллекта именно у белых.

К.Барт (BurtС., 1961), проводя тестирование в трущобных районах лондонского Истэнда, обнаружил, что в них частота достоверно дефективных была втрое большей, частота отстающих школьников в восемь раз большей, а добывающих своими результатами стипендии в десять раз меньшей, чем в зажиточных районах Лондона. Это говорит о невероятной растрате потенци­альных талантов, загубленных социальным неравенством. К.Барт констатиро­вал, что приблизительно 40% лиц, врожденные способности которых отвеча­ют университетским требованиям, не доходят до университета. Даже среднее образование оказывалось недостаточно доступным. Что касается соотноси­тельного значения наследственности и среды в умственных способностях, то почти 70% вариансы обусловлено наследственностью, 18% – избирательностью браков и немного более 12% – средой (данные К.Барта).

«Слишком много детей рождается в семьях, которые дают им слиш­ком слабый интеллектуальный стимул, в семьях, в которых их потенциальные способности не могут созреть, в которых обычаи и поведение столь жестки, что оригинальность и творчество не могут расцвести, а особенности и спо­собности, нужные для эффективного участия в сложном технологическом обществе, имеют лишь малые шансы на развитие» (Wolfle D.,1960).

2.3. Проблемы выявления общих и частных способностей

Невежественные, необразованные и малоспособные не могут найти работу в технологически передовом обществе, причем грань малой пригод­ности повышается с усложнением жизни. Считалось, что гранью, отделяю­щей умственно отсталых от нормальных, является IQ = 70. Несколько лет назад Национальная ассоциация по борьбе с умственной отсталостью подня­ла грань до IQ. = 85. Люди с коэффициентом интеллекта в пределах 70-85 могли относительно неплохо действовать в несложном вчерашнем мире, но не в сегодняшнем.

Д.Уолфл (1960) привел небезынтересные данные о среднем коэффи­циенте интеллекта у студентов и докторов философии по разным специаль­ностям. Средний IQ для студентов и окончивших колледж – около 124, но для психологов (не потому ли, что они отлично знакомы с тестами?) – около 132, для физиков – 131, гуманитариев – 130, химиков и лингвистов (английский язык) 128, для агрономов и медиков – 127, филологов, инже­неров и биологов –127, экономистов 125, геологов, историков, социоло­гов – 125, педагогов – 123, стоматологов, менеджеров и коммерсантов – 122, спортсменов –115.

Для докторов философии средний уровень – 133, для физиков – 138, психологов – 137 (тот же фактор знакомства с тестами?), химиков – 135, геологов – 134, инженеров – 133, а биологов – 129. Д.Дж.Паттерсон еще в первую мировую войну с группой сотрудников разработал тесты для оптими­зации использования призывников в армии под лозунгом «надлежащий чело­век на надлежащем месте», а после войны продолжал исследования для про­мышленности и министерства образования. Его работы по тестированию школьников и студентов охватывали целые штаты США. Во время и после Второй мировой войны работы были очень расширены, хотя их эффектив­ность весьма снижалась разными формами дискриминации, а также традици­онным честолюбием. Например, оказалось, что старшеклассники с IQ менее 100 почти всегда стремились к наиболее престижным должностям, независи­мо от того, имелись ли у них способности и интерес к делу. Но уже через 4 года все они оказывались на неквалифицированном или полуквалифициро­ванном уровне деятельности.

Особое стремление малоодаренных с IQ в пределах 80 – 100 занять наиболее престижное положение обнаруживается почти во всех аналогичных исследованиях. Можно полагать, что интеллектуальная ограниченность по­всюду порождает стремление к престижному положению, и очень существен­но, насколько этому способствует государственная система выдвижения. Кстати, для одаренной молодежи престижность имеет весьма второстепенное значение.

При осторожном, тактичном, так сказать, «ловушечном» обследовании выдающихся американских писателей и поэтов, резко разнившихся по своим доходам, довольно четко выяснилось, что заработок, как для низкооплачи­ваемых, так и для очень высокооплачиваемых, имеет совершенно второсте­пенное значение по сравнению с рангом того, что им удается создать.

Общий армейский квалификационный тест, разработанный Бингхеймом, был применен к многим миллионам призывников. В итоге тестирова­ния Вернон (Vernon P.E., 1969) четко противопоставляет подростков, вырос­ших в «честолюбивых» семьях, где заботились о школьных успехах, в кото­рых имелись культурные и интеллектуальные интересы, была готовность по­могать ребенку думать, обогащаться впечатлениями, учиться, и подростков из семей, где это отсутствует. Напомним, что Б.Блум пришел к выводу: внешние условия первых лет детства, даже в рамках «нормы» могут снизить или повысить будущий коэффициент интеллекта на 10 единиц.

Что касается компонентов этого коэффициента, то по данному вопро­су долго существовали противоположные точки зрения. По Торндайку и его последователям, не существует общего фактора даровитости, а лишь набор независимых способностей. Из этого следовало, что перекрестные корреля­ции между разными способностями должны почти отсутствовать, тогда как в действительности они оказались весьма значительными. Наоборот, если прав Спирмен, и специальных способностей нет, то показатели тестов на разные способности должны строго коррелировать, чего в действительности не ока­залось. В конечном счете, большинство исследователей пришло к выводу, что общий фактор «g» отвечает примерно за 50% вариансы интеллекта, тогда как каждый «минорный» фактор за 10% и менее.

Высокий интеллект и творческие способности, прекрасная память и изобретательность – явления связанные, но вовсе не совпадающие, потому что существует два полярных типа мышления. Один, конформный, стремится изучить и запомнить уже известное и все, из него непосредственно вытекаю­щее, другой же тип, критичный, стремится к пересмотру общепринятого, к конструированию нового, необычного, неожиданного. Существуя в каждом индивиде в разных пропорциях, оба они несут в себе положительное, но обычный тест на коэффициент интеллекта высоко оценивает преимущест­венно первый тип, поэтому некоторые исследователи (Getzels J.W., JacksonР.W.,1962) занимались разработкой методов выявления и оценки второго ти­па.

Они подвергли особому тестированию длительностью по 20 часов 1513 старшеклассников привилегированной частной школы в состоятельном рай­оне в Чикаго (средний IQ = 132).

Тест на творческий потенциал устанавливал способность изобрета­тельно оперировать с вербальными и числовыми системами символов, с от­ношениями «объект – пространство». Положительно оценивалась не простая правильность ответа, а число, новизна и разнообразие годных ответов.

Например, в одном из тестов следовало перечислить вербальные ассо­циации с предлагаемым словом. В другом тесте измерялась способность вос­полнить или исправить незаконченный либо искаженный зрительный сигнал.

Третий тест определял способность увидеть многообразие задач, возникаю­щих при предъявлении ряда цифр. Еще один тест требовал опосредованных умных или оригинальных ответов на предъявляемую сложную вербальную ситуацию.

В тесте на вербальные ассоциации требовалось максимальное число определений значений слов «bolt», «bark» и др. Если слово «bolt» определяли лишь словами «скрепить, закрыть дверь, укрепить», то следовал низкий балл. Высокий балл давал ответ: «скрепить, быстро удрать, быстро подсчитать, пач­ка одежды, поднявшаяся на дыбы лошадь, удар молнии».

Тест на применение предмета (в данном тесте – кирпича). Банальный ответ («кирпич применяется для строительства») получал низкую оценку. От­вет, что кроме того, кирпичом можно придержать дверь, он годен как ору­жие, как пресс-папье, нагретый кирпич годен в качестве грелки, выдолблен­ный как пепельница и т.д., получал высокую оценку.

Еще один тест: предъявлялось 18 простых геометрических фигур, к каждой из которых прилагалось по 4 сложных. Требовалось найти простую геометрическую фигуру в сложной.

Предлагалось четыре басни с отсутствующими последними строчками и требовалось каждую закончить тремя вариантами: моральным, юмористиче­ским и грустным.

Предлагалось 4 параграфа с цифровыми данными и требовалось не решение задачи, а формулировка максимального числа задач, решающихся данными цифровыми примерами.

Оказалось, что индивидуальный коэффициент интеллекта очень слабо связан со способностью решать такие задания. Высокий IQ значительно кор­релировал со школьными отметками, и группа с наилучшими школьными отметками оказалась по этой новой группе тестов существенно выше сред­ней; но рекордистами по новому тесту оказались те, у кого IQ было на 27 единиц ниже группы с наивысшим IQ (113 против 150). Таким образом, результаты специального тестирования на творческие способности далеко не совпали с результатами тестирования на IQ.

Общий вывод зарубежных исследователей сводится к недостаточности обычных методов тестирования для оценки специально творческих способно­стей, которые требуют особых методов развития.

Методы развития творческих способностей сведены в следующие де­сять заповедей:

Школьники должны знать, что от них ожидают творчества и что твор­чество ценят.

Преподаватели должны возбуждать у школьников инициативу, любо­пытство и поощрять задавание вопросов.

Преподаватели должны побуждать учеников к самостоятельному уче­нию и самостоятельной работе, помогая им.

Преподаватели должны возлагать больше ответственности на школь­ников и устранять изоляцию творчески одаренных учеников.

Воспитание как дома, так и в школе должно вестись антиавторитарно, то есть свободно. Преподаватели должны показывать школьникам ступени творческого процесса, поощрять у них творческую продукцию и обучать осуществлению творческих проектов.

Преподаватели должны побуждать учеников к необычным, нестан­дартным и экстравагантным решениям.

Нужно развивать у школьников воображение и стремление к играм.

Педагоги должны знать, что творческие способности могут развивать­ся и усиливаться направленными процессами обучения.

Общество должно знать, что творчество, как и все другие положи­тельные проявления, в своей элементарной структуре строится преимущест­венно в дошкольном и школьном возрасте, в результате воздействия много­сторонних впечатлений, получаемых от окружающего мира, а также благода­ря игроподобным ситуациям, создаваемым в ходе обучения и приобретения навыков.

В высшей степени одаренных и гениальных людей можно разделить на две основных группы. Первая – люди, имеющие специфический, рано проявившийся талант. Сюда относятся, как правило, многие математики, ху­дожественные гении и изобретатели. Вторая –люди, имеющие многосто­ронний, сложный, универсальный талант (наиболее яркие представители этой группы – Аристотель, Леонардо, Лейбниц, Гете).

Является ли математический талант, согласно Колмогорову, разложи­мым на ряд необходимых компонентов, или, как считал Пуанкаре, математи­ки одарены одним из двух типов способностей: аналитически-логических или геометрических, руководствующихся интуицией, решить пока трудно. Оп­ределенным образом доказано, что вычислительные способности резко отли­чаются от собственно математических, и базируются на прекрасной цифровой памяти и односторонней заинтересованности именно цифрами. Известный вычислитель доктор Рюкле мог правильно повторить после однократного произнесения 25 пятизначных цифр, а при вычислении применял вспомога­тельные меры, например, разлагая число на сумму или разницу двух цифр, либо множители, что позволяло, например, за 40 секунд правильно перемно­жить в уме две пятизначные цифры (Rivisz G., 1952). Но крупные математики могут вовсе не обладать вычислительными способностями и даже затруднять­ся в вычислениях. С другой стороны, вычислительные способности могут со­четаться с крайне низким общим интеллектуальным уровнем, что явствует из существования имбецилов с большим вычислительным талантом.

В музыке четко различают продуктивно-композиторский и виртуозно-исполнительский талант, в свою очередь разделяемый на исполнительский и дирижерский. Лишь немногие могли сочетать в себе виртуозно-дирижерский и композиторский талант (Вивальди, Малер, Лист). Гораздо чаще гениальные композиторы прекрасно владеют инструментом (Бах, Моцарт, Бетховен, Шу­ман, Мендельсон, Шопен, Брамс, Барток).

Возможно, является артефактом связь между математической и музы­кальной одаренностью. По-видимому, дело объясняется сенсацией, которую вызывает вечно занятый математик, проявляющий активный интерес к музы­ке.

Литературные дарования, по-видимому, едины, а выбор сферы прояв­ления этого дарования зависит скорее от личной направленности (многие классики равно владели всеми видами литературного таланта лирическим, драматическим, эпическим, поэтическим).

Что касается художников, то и здесь, по-видимому, дарование едино, что следует из многосторонности художников Ренессанса, сочетавших даро­вания живописца, скульптора, архитектора. Современная специализация ско­рее определяется односторонностью образования и постановкой задач.

Шахматное дарование связано прежде всего с овладением широкой системой методов мышления и игры, а также с усвоением опыта. Необходи­мо развитие невербального типа мышления. Математики стремятся к реше­нию проблемы, шахматисты – к победе. Математик стремится к познанию, и у него отсутствует характерная для шахматистов агрессивность. То, что в шахматном таланте огромную роль играет врожденная, скажем прямо, на­следственная одаренность, видно из того, что она может проявляться необы­чайно рано. Более того, именно раннему проявлению и стимулированию та­лантов Советский Союз обязан своим лидерством в шахматах. Вместе с тем, среди крупнейших шахматистов, чемпионов мира, необычайно часта психотичность. И если у Стейница психоз был порожден прогрессивным парали­чом, то у чемпионов мира Мерфи и Пилсбери, по-видимому, – шизофрени­ей. Алехин был алкоголиком.

Естественнонаучное дарование требует строгой и точной наблюда­тельности, способности к эмпирическому, дедуктивному мышлению и осо­бому интересу к явлениям природы. Но химия и физика требуют вдобавок и математического таланта.

Историческое дарование требует фантазии, визионерства, способности вживаться в эпоху, в ее деятелей. Оно родственно писательскому таланту. Недаром Геродот, Тацит, Ренан, Маколей, Дюма, А.Франс, Сигрид Унсет, А.Н.Толстой обладали в равной мере как способностью понимать эпоху, так и.литературным талантом.

Психологический дар связан прежде всего с необычайной способно­стью к вживанию и сопереживанию, в противном случае клиент или пациент не раскроется полностью, отсюда и родство между психологическим и лите­ратурным талантом.

Изобретательский дар, по-видимому, един и своеобразен, весьма спе­цифичен, проявляется очень рано, не удовлетворяется материальными выго­дами, направлен лишь на осуществление цели. О роли наследственности здесь могла бы свидетельствовать семья Сименсов (шесть изобретателей!), но при этом мы понимаем, что роль социальной преемственности здесь могла быть тоже очень велика. Техническое дарование связано с особым уровнем технической проницательности, оригинальной творческой фантазией, очень ярко выраженной зрительной памятью, наглядной способностью к аналоги­ям, с пространственным воображением, с высоким комбинаторным дарова­нием, способностью использовать все уже сделанное (даже сделанное для других целей), заимствовать «узлы» и принципы.

А.Г.Белл так описывает свое изобретение телефона: «Меня поразило, что кости человеческого уха были действительно чрезвычайно массивны по сравнению с тонкими мембранами, которые двигали их, и возникала мысль, что если такая тонкая мембрана могла двигать относительно столь массивные кости, то почему бы более толстый и прочный кусок мембраны не мог бы двигать мой кусок стали, и телефон был придуман». Мы бы теперь назвали это бионикой.

Развитие талантов (по стратегии, принятой в США) идет в настоящее время в двух направлениях: первое – стремление принять в колледжи как можно больше студентов из национальных меньшинств и проблемных групп населения, несмотря на высокий риск неокончания ими колледжа, и в связи с этим на создание подготовительных отделений и курсов. Второе – приме­нение общенациональных и проводимых в каждом штате тестов для выявле­ния способных старшеклассников, нуждающихся в поддержке для получения высшего образования. Понимая, что тестирование на общий коэффициент интеллекта может «оставить за бортом» юношей и девушек с музыкальными и художественными способностями, что «эффективное выявление и использо­вание таланта качественно страдает из-за слишком узкого определения харак­тера талантов, которые мы хотим распознавать, стимулировать и образовы­вать», американцы во все большем масштабе проводят работы по совершен­ствованию и увеличению разнообразия тестов.

3. Программа«Merit»

Американский ученый Дж.Сталнакер (Stalnaker J., 1969), уже в конце 60-х годов пишет, подводя итоги проведения проекта «Мерит»: «Многие школьники, преимущественно девушки, происходят из малообеспеченньк слоев и из районов, в которых поступление в колледж является чем-то необычным. Помимо материальной нужды, основной причиной их непоступле­ния в колледж является отсутствие мотивации. Если мы хотим предотвратить эту утрату талантов, а предотвратить ее мы должны, то надо выявлять этих школьников в седьмом-восьмом классах, а может быть и раньше.

Этих талантливых подростков уже в начале жизни нужно вводить в мир идей, книг, научных лабораторий, научить радостям учения. Если в старших классах им предоставляется преимущество, то их надо вести дорогой трудной интеллектуальной активности. Только это создаст им и мотивацию, и подготовку к соревнованию в старших классах, только таким путем они смогут получить свою долю финансовой помощи для прохождения колледжа.

Из многих вещей, которым мы научились в ходе пятилетнего прове­дения проекта «Merit», самой важной является понимание того, как мало нам известно о выявлении творческого таланта и насколько менее мы знаем о его надлежащем развитии».

Что же такое проект «Merit»?

Ежегодно около 35 000 человек, т.е. наиболее успевающие старше­классники из всех, заканчивающих школу (около 3%) проходят специальное тестирование. Тест объемом в 44 страницы выполняется в течение 3-х часов. Он составлен таким образом, что быстрая предварительная подготовка ничего не дает.

Интерес могут представить даже негативные результаты теста, потому что они облегчают будущую профессиональную ориентацию молодого чело­века. Выдержавшие этот первый тест приглашаются к прохождению второго теста, ориентированного на определение специальных способностей. Соби­раются также их биографические данные, и сведения об отметках. Если ре­зультаты второго тура подтверждают данные первого, то участники програм­мы обеспечиваются стипендией, размер которой зависит от материального положения семьи. Избранный участником программы университет или кол­ледж получает грант. Из 35 000 участников отбираются таким образом около 10 000 финалистов, тогда как не прошедшие в финал получают рекоменда­тельные грамоты, поощряющие их к получению высшего образования.

Сталнакер отмечает, что по данным «катамнеза», большинство выдержавших тест «Merit» становятся лучшими, лидирующими студентами своего курса, а около 80% заканчивают колледж или университет с какой-либо на­градой.

Разумеется, программа «Merit» ни в коем случае не снимает проблему социального неравенства и не является панацеей. В частности, можно пола­гать, что она оставляет за бортом значительную часть той молодежи, которая из-за трущобной жизни и нищеты семьи не смогла достаточно полно раз­виться к возрасту первого тестирования. Но программа во всяком случае по­зволяет давать «зеленую улицу» в руководящую элиту (научную, инженерную, менеджерскую, военную) наиболее одаренным из всех юношей и девушек, заканчивающих среднюю школу. Начало мощного притока этих талантов можно датировать 1967 годом, когда лица, выдержавшие в 1960 году конкурс «Merit», должны были, окончив среднюю школу и получив высшее образова­ние, потратив 12 года на дополнительную специализацию, вступить на от­крытый для них путь к любого рода творческой деятельности. Следует иметь в виду, что при существующей системе избирательного кредитования подаю­щих надежды студентов, значительно облегчено получение высшего образо­вания и специализации также и для «второго эшелона», для тех 25 000 стар­шеклассников, которые не получили стипендию «Merit», но дали хорошие результаты при первом тестировании.

Следует отметить, что прохождение теста, кроме привилегий, позво­ляет тестируемому выяснить, в каких именно областях он может рассчиты­вать на максимально доступный ему успех. Налицо, таким образом, возмож­ность получения в высшей степени обоснованной профессиональной ориен­тации. Впрочем, не забудем, с чего мы начали нашу главу о тестах: считается, что от человека можно ожидать максимальной отдачи тогда, когда он протес­тирован и профессионально сориентирован уже в возрасте 10 лет.

В результате проведения программы «Merit» США располагает к на­стоящему времени фондом порядка 50 000 первоклассных протестированных молодых талантов, имеющих высшее образование с гарантированно блестя­щими перспективами на будущее, и примерно 300 тысяч просто талантливых молодых людей с высшим образованием, имеющих очень хорошие перспек­тивы. Можно полагать, что значительная часть их и без этого проекта полу­чила бы высшее образование, но во всяком случае, с гораздо большими труд­ностями, в значительно худших колледжах, с гораздо менее благоприятными перспективами.

Этот приток высших талантов, очевидно, будет продолжаться, созда­вая совершенно новый мир «меритократии».

4. Основ