Book: Подножье тьмы



Подножье тьмы

Геннадий Прашкевич

ПОДНОЖЬЕ ТЬМЫ

Купить книгу "Подножье тьмы" Прашкевич Геннадий

Прекрасное – это та часть ужасного, которую мы можем вместить.

Р.-М.Рильке

Глава I

«ХОРОШИЙ СПУТНИК ПОМОЖЕТ ИЗБЕЖАТЬ СЛУЧАЙНЫХ СВЯЗЕЙ…»

7 июля 1994 года

1

– Ты чего, теть Зин? – Шурик наклонился над балконными перилами. – Только семь стукнуло, а ты ругаешься. Рано. Соседей разбудишь.

– Будто они спят!

– А что делают?

– Водку пьют.

– С утра? – Шурик, не веря, взглянул на часы, точно семь. – Они что, еще не ложились?

– Ляжешь тут!

– Да что случилось, теть Зин? – рассердился Шурик.

– А то! – тетя Зина укоряюще, даже неодобрительно глянула снизу вверх на Шурика и уголком подола, она была в фартуке, вытерла заплаканные глаза. – Ты бы тоже пил с утра, случись такое!..

– Такое! Сякое! Ты толком говори! – окончательно рассердился Шурик. – Я три дня дома не был. Командировка. Что там у соседей случилось?

– Мишка нашелся!

– Мишка? Он что, терялся?

– Дурак ты бесчувственный! – тетя Зина снова промокнула уголком подола заплаканные сверкающие глаза. – Ты Леньку, Мишкиного отца, знаешь, внизу, во второй квартире живет. Вчера, значит, пошел турецкий хлеб покупать. Сам знаешь, турецкий дешевле. А привозят его с утра. А сам до хлеба не дошел, дошел до пивнушки. А Мишка с ним был. Он мальчишку, значит, пристроил в тени, а сам забеседовался. Там его приятелей-алкашей как мух. Сплошное жужжанье. Кружку поставь, все обсудят. Особенно то, чего не знают, – соседка вдруг мстительно сжала губы. – Вот и добеседовался Ленька! Кликнул парнишку, а парнишки нет. Три года парнишке, пошел четвертый. Разговаривает во всю, развитый, такого жалко терять. Ленька и туда, и сюда – в магазины, в ларьки, весь хмель из него вынесло, потом жалел, сколько денег зря угробил на пиво, а парнишки нигде. Домой прибежал, за три квартала, будто Мишка трехлетний мог сам вернуться домой. Машка, жена, сам знаешь, женщина серьезная. Она сперва сразу Леньку убить хотела, потом так сказала: сына не найдем, тебя убью и сама повешусь. А ей, Машке, можно верить. Я к ней прибежала, говорю: Маша! Мишке уже почти четыре, он свой адрес должен помнить, дом хотя бы, милиция его найдет, по радио уже объявили, ты, главное, не торопись в решениях, он найдется – Мишка-то! А Машка в рев: не знаешь, что ли? В Городе банда орудует. Бандиты вот таких мальчишечек завлекают, а потом продают специальным людям. Ну, тем, у которых деньги есть, а здоровье ни к черту! Я даже испугалась, глядя на Машку. Она весь квартал, она все три квартала вокруг той пивной обыскала, заглянула в каждый люк, в каждый колодец, в подвалах пообмела всю пыль, вот и пьет сейчас. Ты же знаешь, Машка к водке не тянется, она если и выпивает, то только из презрения к Леньке и только по праздникам, а сейчас сама в киоск сбегала. А Ленька, наоборот, не пьет. Ленька рядом с Мишкой сидит и за руку парнишку держит. На работу, говорит, не пойду сегодня. Ну, Евсеевы зашли к ним, Сапожникова. Меня Машка посылала в милицию, я милиционерам сказала – нашелся парнишечка, а милиционеры как стали меня допрашивать! – да тот ли, дескать? да не чужой ли? да где нашли? Ну и все такое! Еле-еле от них отбилась. Искать не ищут, а поговорить мастаки! А парнишечку, засранца Мишку, так, по его словам, его тетка какая-то привела. А где был все время? Да, говорит, у тетки вот был, вроде как в гостях. Он у нее даже спал. У нее игрушек много. А потом, когда поспал, они чай пили. А потом гулять пошли. А потом, говорит, я потерял тетку. А как тетку звать? А, говорит, не знаю. А где дом, где ты спал? А, говорит, не знаю. Мишка, он же весь в Леньку – придурошный. Его бы пороть почаще, так Ленька и без того его бьет. Вот нагулялся. Машка уже из-за него пьет!

– Ну и дура, – сказал Шурик. – Чего пить? Радоваться надо, нашелся!

– А с радости не пьют? – возразила тетя Зина, теперь уже откровенно недоброжелательно снизу озирая Шурика. – Спустился бы да слово доброе сказал соседям.

– Сделаю, – пообещал Шурик.

– Живешь, ничего тебе не интересно. – пожаловалась тетя Зина, ей явно хотелось поговорить. – Жизнь соседей тебе не интересна. Не зря Лерка от тебя ушла. Погоди, припечет еще!

– Да меня, теть Зин, и так припекает.

– Вот я и говорю, не зря Лерка от тебя ушла!

– Точно! – развеселился Шурик. – Зачем ей жить с таким?

И спросил:

– А как Мишка попал домой? Кто его нашел?

– А сам пришел! В шесть утра Машка, как почувствовала, к окну подошла. Светло уже – лето. А парнишка, засранец, сопит себе во дворе. И в дом не идет, в песочнице возится. Нравится ему – рано, никого вокруг нет. Ну, Машка в рев – нашелся! И тоже, как ты – кто, дескать, тебя привел? А мы, говорит, с теткой сперва на машине ехали. Ничего толком не поймешь! Наверное, нашлась душа добрая, подобрала ребенка. А, может, из соседей кто помог, довел парнишку до дома. Выспросил, что да где, вот и привел. Другой бы какой денег слупил с родителей, а тут с пониманием – довели парнишку чуть ли не до дверей и оставили. Бог таких любит, – перекрестилась тетя Зина. – Дай Бог им здоровья!

– И сколько не было дома Мишки?

– Почитай сутки.

– Ну и дела…

– А ты думал!

Тетя Зина вдруг таинственно поманила Шурика рукой, будто он мог прямо с балкона спуститься к ней.

– Слышь, Шурик?… – Было видно, сама она тоже приложилась к рюмочке, душа у нее горела. – В городе, говорят, банда действует! Отлавливают детей, особенно молодых парнишек, а потом продают всякой сволочи. Знаешь ведь сам, деньги у сволочи всегда есть, а здоровье не всегда хорошее. Вот они и лечатся за чужой счет, обновляют себя, органы всякие заменяют! Детишек как сырье закупают – одних целиком, других частями.

– Как это частями?

– Ну как! Одному почки, другому селезенка, третьему, скажем, глаз, а?… – тетя Зина испытующе всматривалась в Шурика, сочувствует он или нет? – Все аккуратно, значит, пакетов, сам знаешь, хватает…

– А Мишка как? – не поверил Шурик. – Мишку же, сами говорите, целым вернули! А он и не пучеглаз, и почки у него крепкие! Чего ж такого вернули. Ленька вон говорит, Мишка никогда в постели не писался.

– Ну, Ленька! – пренебрежительно махнула рукой тетя Зина. – По пьяни он такое и про Машку говорит… Не он ведь привел парнишку. Он его только потерял. – Она вдруг растерянно развнла руками. – Добрался вот Мишка как-то. Никто и не знает – как. А добрался, добрался. Оставил бандитов с носом. Не попользуются им теперь сволочи!..

Она вдруг обеспокоилась:

– Слышь, Шурик! А, может, Мишка не так уж здоров, а? Отец – алкаш, мамаша опять же… Может, Мишку там, в банде, осмотрели, обследовали, нашли что-то такое, ну и подкинули обратно – забирайте, мол, своего урода! Ленька ведь его только так и зовет. Может, Мишку надо на обследование вести?…

Было видно, тетя Зина незамедлительно, прямо сейчас бросится к счастливым соседям.

Шурик усмехнулся:

– Вы, тетя Зина, больше не пейте. Если потеряете Мишку вы, Машка вас точно убьет.

2

– Садись, – сказал грубый Роальд. – Видел газеты?

– Нет еще.

– Астрологический гороскоп. Читаю. «Партнер может неожиданно изменить свои планы на эту неделю, а причины вряд ли покажутся вам убедительными». Ну, как?

– Это тебе?

– Ну нет. Я не телец. – Роальд с холодным удовлетворением добавил: – Тебе, айс вайс! – И добавил холодно: – Айс вайс. Кажется, капердуфен!

– Ты пюс пропустил.

– Какой пюс?

– Ну, Леня Врач говорит! Айс вайс пюс, говорит. Потом только капердуфен. Я точно помню – там пюс! А у тебя без этого слова.

– Садись, – Роальд ухмыльнулся. – У нас полчаса, может, и меньше. Садись, молчи и внимательно слушай.

– Сейчас придет наш новый клиент, – объяснил Роальд, холодно гипнотизируя Шурика. – Наш новый, наш серьезный клиент. С этого часа ты работаешь только на него. Нашему клиенту не нравится поведение его жены. Его жена работает в крупной фирме. Название, как всегда, нелепое – «Делон». Подозреваю, что Ален Делон тут не при чем. Более того, подозреваю, что указанная фирма значительно мощней и крупней, чем можно думать, изучая ее финансовые отчеты…

– Ну, помнишь, – вдруг ухмыльнулся Роальд. – Как айсберг, у которого над водой торчит лишь какая-то его часть.

Роальд буквально гипнотизировал Шурика:

– Продолжаю. Нашему клиенту не нравится поведение его жены. Время от времени жена появляется дома поздно. Иногда под самое утро. От нее не пахнет вином или мужским одеколоном, однако объяснения кажутся нашему клиенту неубедительными, слишком ординарными. Они его не устраивают. Внеплановые совещания, внезапные деловые встречи – слишком обычный набор. Он предпочел бы услышать от жены нечто более убедительное. Он хочет знать, чем на самом деле занимается его жена, якобы или действительно находясь в три часа ночи на своем рабочем месте. Особенно его удручает эта подмеченная им действительно необычная деталь: от его загульной жены никогда не пахнет вином или мужским одеколоном. Заниматься развратом, оставаясь трезвым! – это сводит его с ума. Он дошел уже до того, что в самое неподходящее время звонил по всем рабочим телефонам, которые мог найти в записных книжках жены. Почти всегда отвечали чужие мужские голоса, однако трубку тотчас брала жена. Занимайся она любовью, ей просто не проделать бы такое, да и голос у нее не звучал бы так ровно. И все же… Наш клиент, скажем так, обеспокоен. Если даже в постели любовника голос его жены остается столь ровным, значит, она упала на самое дно, она чуть ли не вошла в ряды профессионалок. Так он сам выразился. Мне такое не придумать… А еще, – недоуменно добавил Роальд, – наш клиент в неурочное время пытался войти в один из филиалов фирмы «Делон». Как ты, надеюсь, догадываешься, его попросту выбросили за дверь. Он якобы требовал вызвать его жену, но его требований не слушали. Ему чуть не сломали руку. На другой день жена объяснила столь жестокое поведение своих коллег вполне законным правом защищать коммерческую тайну. Как ты, надеюсь, догадываешься, нашего клиента и такое объяснение не удовлетворило. Он не желает мириться с тем, что его жена медленно и верно для него самого становится коммерческой тайной. Я женился на женщине, а не на коммерческой тайне, – так говорит он, – назидательно произнес Роальд. Я хочу спать с женщиной, а не с коммерческой тайной, так говорит он. И не тогда, когда это удобно фирме «Делон», а когда мне этого хочется! – Роальд холодно усмехнулся. – Боюсь, он прав, наш клиент. У любой женщины может быть личная жизнь, но не столь поздно и не столь часто. Наш клиент желает, чтобы на него честно и хорошо поработали. Добавлю от себя, он щедр.

– Рогоносец, – без тени сочувствия кивнул Шурик. – Вольно ему платить за шалости деловой жены. Чего ему не хватает?

И подвел итог:

– Самый обыкновенный бытовой рогоносец. Только самые обыкновенные бытовые рогоносцы готовы платить за подтверждение того, что они действительно являются рогоносцами.

– Не рогоносец, клиент, – холодно поправил Роальд. – Не надо быть таким умным.

– Я и говорю, рогоносец, – согласился Шурик. – Сколько дней он дает нам на улаживание?

– Три дня.

– Фотографии, привязки?

– Возьми.

Роальд протянул Шурику конверт:

– Учти, клиент не скупится. Отнесись к нему с уважением. Платит он баксами, что само по себе неплохо. Сегодня же сядешь даме на хвост. В конверте адреса – квартира, фирма, филиалы фирмы, адреса и телефоны близких друзей, места встреч, места развлечений. Похоже, – усмехнулся он, – среди последних существуют такие, куда путь ее супругу категорически заказан.

Роальд наклонил голову и задумчиво посмотрел на Шурика.

Волосы на висках Роальда казались совсем седыми, но это ничего не значило. Меньше всего хотелось бы Шурику попасть по случаю под его удары, что левой, что правой. Еще меньше Шурику хотелось бы попасть в сферу внимания Роальда, имей он за собой какие-нибудь делишки.

– Потолкуй с людьми, знающими жену клиента, с ее соседями. Глаза у тебя располагающие, как у всякого профессионального лгуна. Таким, как ты, верят. Лгунам вообще почему-то верят. – Роальд задумчиво разглядывал Шурика. – Тебе, например, даже идет вранье. Оно у тебя естественное.

– А как с законностью? – ответил Шурик на выпад. – Как со статьей седьмой Закона РФ о деятельности частных детективов? У меня память хорошая, Роальд, я не Иван Лигуша. Как быть с запретом всех видов аудио– и видеозаписи, а также с запретом на сбор любых сведений о личной жизни, о религиозных и политических убеждениях российских граждан? А? Что ты напишешь в контракте?

– Конфиденциальные поручения, – ухмыльнулся Роальд. – Я всегда так пишу. Даже тебя такая формулировка должна устраивать. Наш клиент готов платить за выполнение конфиденциальных поручений. Другое дело, если тебе это не по душе. У меня скопилась масса бумажной работы. Могу усадить на неделю за пишущую машинку. Перепишешь отчеты начисто, приведешь в порядок статистику. Занудное занятие, сам знаешь, но усидчивый молодой человек с хорошей памятью с ним справится.

Повелительные наклонения всегда давались Роальду хорошо:

– Садись за машинку. Я освобожу тебе угол. Бумаги на столе. Это действительно ненадолго. Дней на пять, может, на шесть. В любом случае, не на месяц.

Шурик ужаснулся:

– Дней на пять! Копаться в бумагах! Оставь! Я пошутил. Конечно, конфиденциальные поручения!

Роальд удовлетворенно кивнул:

– Правильно мыслишь.

И добавил:

– К тому же, речь о любви.

– О любви? – удивился Шурик.

– Человек хочет все знать досконально о любимом существе. Разве это не любовь?

Почему-то Шурик вспомнил о Симе.

Как всегда, в неожиданных возвращениях к Симе было что-то тревожащее. Как заглянуть в омут, достаточно глубокий, чтобы не видеть его дна, и в то же время не столь глубокий, чтобы каким-то вторым зрением не прозревать его таинственную глубинную придонную жизнь, к которой ты, в сущности, не имеешь никакого отношения…

– Я буду работать один?

– Да.

– «Хороший спутник поможет избежать случайных связей…»

Роальд удивился:

– Это цитата?

– Заголовок из газеты. Она прямо перед тобой лежит. Видишь заголовок? «Хороший спутник поможет избежать случайных связей»… Держу пари, это что-нибудь о спутниковой связи…

И на всякий случай уставился в фотографии, вынутые из конверта.

Женщина на фотографии ему понравилась.

Лет тридцать, но такие женщины и в шестьдесят остаются женщинами.

Открытое взгляд, внимательные глаза, минимум теней. Брови, конечно подведены, но на это только он, Шурик, увидел. Волевое начало – в линиях подбородка, во взгляде. Причем волевое начало именно женское – таких женщин обычно побаиваются, к таким женщинам прислушиваются. И отнюдь не только в постели. Напрасно этот рогоносец тратит такие деньги на слежку, лучше бы ему мирно жить рядом с такой привлекательной женщиной. Какая разница, где она проводит часть ночи. Основное время она все равно рядом. Она, конечно, наставляет мужу рога, но вовсе не из-за вредности. На ее отношениях с мужем это не должно сказываться. Она знает себе цену. К тому же она явно не из тех, кто сознается в содеянном. А это ли не лучшая гарантия семейного счастья?

– Чем она занимается?

– Все вопросы к клиенту.

Роальд взглянул на часы:

– Если не ошибаюсь, это его шаги. Я исчезну на время, поговорите наедине.

И холодно глянул на Шурика:

– Будь повежливей. Это хороший, то богатый клиент, а хорошие клиенты часто бывают обидчивыми. Мы должны помочь клиенту. В таких делах, – Роальд выпятил нижнюю челюсть, – виноваты обычно жены.

– Не уверен… – начал было Шурик, но в дверь постучали.



3

Он знал, что ошибется.

Редко когда истинное представление о человеке, которого ты никогда не видел, совпадает с тем, которое ты успел о нем создать.

Кандидат в рогоносцы, решил про себя Шурик, должен иметь широкую блуждающую по губам улыбку, виноватые глаза и некую нервность движений, костюм, конечно, помят, речь быстрая и невнятная… Но в контору вошел человек в прекрасно пошитом сером костюме, уверенный и с тростью в руке. Пожатие его руки оказалось крепким, взгляд не блуждал. Уверенный, знающий себя человек. И галстук подобран со вкусом.

«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…»

Кажется, Сима недавно такое цитировала.

Судя по хорошо поставленной улыбке, новый клиент умел держаться с людьми. Скорее всего, он часто с людьми общался. В его несколько повыцветших глазах Шурик не усмотрел ни отчаяния, ни растерянности.

Оглядевшись, клиент безошибочно понял, что единственное в конторе кресло предназначено для таких, как он, и, не спрашивая разрешения, легко опустился в кресло, зажав трость между ног, сложив на ней руки.

– Я в ярости, – произнес он достаточно хладнокровно. И Шурик сразу вспомнил, где видел этого уверенного человека, утверждающего, что он в ярости.

Зимой, в закрытом зале Дворца спорта сотрудники МВД встречались с прессой. Не на пресс-конференции, а на футбольном поле. Как ни странно, журналисты тогда крепко побили милиционеров, и, кажется, именно этот человек лихо носился по правому краю, даже забил гол.

Пресса…

Наверное, болтун, подумал Шурик. Самоуверенный, все и всех знающий болтун. В прессе таких много… "Хороший спутник позволит избежать случайных связей…" Насколько хорошим спутником для жены был этот человек?

– Вы журналист?

Клиент улыбнулся. Он не был болтуном. Он спросил:

– Это имеет отношение к делу?

– Пока не знаю, – пожал Шурик плечами.

– Тогда начнем с того, что имеет отношение к делу.

Шурик кивнул:

– Конечно.

– Я в ярости, – повторил клиент.

– С этого и начните.

– Моя жена работает в крупной фирме. Наверное, слышали – «Делон». Связи с Францией, Швейцарией, Канадой. – Было видно, что клиент хорошо обдумал разговор. – С некоторых пор она стала приносить мало денег. Мы собираемся покупать более современную квартиру. Моя жена утверждает, что у фирмы сейчас период реконструкции, все средства уходят на создание новых филиалов. Правда, она не объясняет, почему создание новых филиалов должно бить именно по ее карману.

Шурик понимающе кивнул.

– Я в ярости, – повторил клиент. – Я знаю, что дела фирмы «Делон» идут весьма и весьма неплохо, и знаю, что раньше моя жена не любила сорить деньгами. Простой логический вывод: с нею что-то происходит. Может, она проводит много времени в дорогих закрытых заведениях. Ну, знаете… – он на секунду замялся, – таких сейчас много… Или снимает отдельную квартиру. Скажем так, для отдыха… Такое тоже случается. Вам я даже подскажу. Одна квартирка на Ленина… Как там у классика? Подозрительная… Нет, нехорошая квартирка… Я вычислил ее по телефону… Вот там якобы проводятся внеплановые спонтанные совещания… Я пытался туда попасть. Меня, скажем так… не пустили… Я в ярости… Я объяснял – здесь работает моя жена! А меня попросту спустили с лестницы.

Он быстро спросил:

– Может, там бордель?

Шурик неопределенно пожал плечами.

Клиент помолчал, потом сказал строго:

– Я хочу, чтобы вы представили мне подробный отчет. С кем встречается моя жена? Когда? Где? Чем она занимается на таких встречах? Факты, факты и факты. Разумеется, подтвержденные.

– Вы собираетесь развестись?

– Это мои проблемы.

Шурик кивнул.

Что-то в новом клиенте его настораживало.

Он обрушил на него град вопросов.

Клиент не финтил, не пытался выкручиваться. Если он что-то знал, даже неприятное для него, то не скрывал этого, если чего-то не знал, не пытался строить догадки.

Значит, фирма. Крупная фирма. Связана с зарубежьем. Есть какая-то информация о финансовых нарушениях в ее деятельности? Совсем ничего? Ах, почти ничего! Это не одно и то же. Связано с выплатой налогов? Нет? Ладно. Хотел бы я видеть фирму, ни разу не нарушившую налогового законодательства? Вы такую видели? – удивился Шурик. Ладно. Указанная фирма имеет широкие международные связи. Ах, ваша жена именно ими и занимается! Она часто выезжает в командировки? Довольно часто. Куда? В Марсель, дважды в Торонто. Бывала, естественно, и в Швейцарии. Она ездит одна? С делегацией? Есть кто-то, с кем она ездит в командировки чаще, чем с кем-либо другим? Вы затрудняетесь сказать? Учтите, если вы не будете откровенны, я не смогу по-настоящему вам помочь.

– Я в ярости, – хмуро повторил клиент. Ему не нравились вопросы Шурика.

– И еше. На ваш взгляд. Вы мужчина, вы ее муж, вы знаете ее привычки. В ее общении с вами появилось что-то незнакомое? Может, она не так вас целует, ну, мало ли… Вы меня понимаете?

Клиент задумался. Потом поднял голову:

– Она изменилась. Она стала скрытной. Она ссылается на коммерческие тайны фирмы. Она, как бы это сказать…

– Говорите так, как думаете.

– Она изменилась… Она, кажется, действительно изменилась… Даже когда мы вместе… Ну, вы должны такое знать… Мне все время кажется. что она, даже когда мы вместе, думает о чем-то своем…

– Вместе? Я правильно вас понял?

– Откуда я знаю? – впервые рассердился клиент. – В вашу голову мне не заглянуть.

– У вас есть дети?

– Нет.

– Это ваш первый брак?

– Да, мы живем вместе уже десять лет.

– И у нее это первый брак?

– Да.

– У нее есть привычки, которые вам не нравятся?

Клиент усмехнулся:

– Когда живешь с человеком десять лет, такие привычек накапливается достаточно.

– А конкретно?

– Ну, я уже говорил. Она стала скрытной.

– Сначала это было не так?

– Когда она только начинала работать в фирме «Делон», она делилась со мной всеми новостями. С некоторых пор о работе она предпочитает не говорить.

– Возможно, вы случайно стали виновником утечки какой-то важной информации? Такое бывает.

– Не думаю. Мне просто не нравится ее новый стиль.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, хотя бы эти ее возвращения под утро.

– Она как-то объясняет это?

– Лучше бы не объясняла! Много работы! Она говорит, у нее сейчас много работы. Она настаивает на том, что ее ночные отлучки связаны только с работой.

– У нее есть машина?

– «Тойёта». Служебная.

– Вы можете подсказать, где ее можно видеть чаще всего? Даже, может быть, с кем?

– Это вы должны установить.

– Но у вас есть какие-то предположения?

Клиент усмехнулся:

– Я хочу сверить их с вашими.

– Ладно. – Шурик поднялся. – Но какие-то детали… Кто-то вам намекал?… Или все, о чем вы рассказали, только ваши предположения?

– Вам мало моих предположений?

Шурик пожал плечами:

– Мне кажется, вы умеете держать себя в руках. Вас, наверное, не легко сбить с толку. Но вас разозлили, это чувствуется. Значит, есть что-то еще кроме ваших предположений.

Клиент побагровел:

– Несколько раз за последние две недели мне подбрасывали в почтовый ящик презерватив. Не просто так, а использованный!

– Это могут быть мальчишки. Для них сейчас это не проблема.

– А звонки?

– Какие звонки?

– Телефонные!

– Что же вам говорили?

– Ничего! На том конце провода молчат. Упорно молчат. Иногда за вечер бывает до двадцати звонков.

– А когда жена дома, это случается?

– Никогда.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Ладно, – сказал Шурик. – Будем и впредь откровенны. Как мне связаться с вами при необходимости?

– Вот моя визитка. Предпочтительнее связываться по домашнему телефону. По крайней мере не все звонки будут наполнены гнусным молчанием.

Шурик взглянул на визитку.

Он не ошибся.

Он имел дело с газетчиком. На визитке так и значилось: газета «Шанс-2», Сергей Иванович Иваньков, главный редактор.

4

– Ну? – спросил Роальд. – Он тебе понравился? Правда, парень не промах?

Роальда тоже что-то смущало. Обычно он не хвалил клиентов.

– По-моему, он рогоносец, – сказал Шурик. – Не люблю я этого.

– А по-моему, – нахмурился Роальд, – он твой клиент, и это главное. Кем бы он ни был, хоть трижды рогоносцем, с этого момента ты работаешь на него. Он готов заплатить хорошую сумму и мы должны ее отработать.

– Виновному воздастся, – добавил он.

– Ты хотел сказать – виновной?

– Неважно, – отрезал Роальд. – Проступок, как правило, связан не только с тем, кто его совершает.

И добавил:

– Если Иваньков показался тебе человеком тихим и скромным…

– Он мне таким не показался.

– …то не верь первому впечатлению. Как говорится, не путай опыт с поношенностью. По сведениям газеты «Вместе», Иваньков, возможно, замешан в нескольких крупных аферах. Та же газета утверждает, что наш клиент пьет и ведет безнравственный образ жизни. Она так же утверждает, что Иваньков пьет на деньги поверивших ему избирателей, и, наверное, будет пить еще больше. Ты ведь уже знаешь, кто он?

– Главный редактор газеты «Шанс-2».

– Вот именно. Дерзкая газетенка, – сказал грубый Роальд. – Зубастая. И богатая. В отличие от упомянутой мною «Вместе», как ни странно, еще и полезная. Будоражит умы. Нечто вроде мусорной свалки, дымящей прямо за твоим окном. А на свалке, если хорошо покопаться, всегда можно наткнуться на что-нибудь интересное. Почти всегда. К тому же людям нравится копаться в мусоре. Вот, возьми пару номеров… – Роальд вытащил из пачки несколько газет. – А еще возьми «Вместе». Видишь девиз? – «Россия вспрянет ото сна!» – Не просто так, да? Издается уже два года. Издатель называет ее независимой. Вот, в этой газетке ты и найдешь кое-что о нашем клиенте. Они друг с друга глаз ни на секунду не спускают – «Шанс-2» и «Вместе». Я всегда внимательно их просматриваю. Почему и говорю – этот Иваньков, он парень не промах. Сам убедишься. Работать на такого одно удовольствие – он с тебя просто так не слезет. Выборы покажут, кем ему быть. Не исключено, что уже осенью он может оказаться депутатом, большим депутатом. По крайней мере так утверждают члены его избиркома. А если этого не произойдет, депутатом станет, скорее всего, сотрудник газеты «Вместе» – некто Неелов Александр Яковлевич. Понял ситуацию? Не знаю, хранятся ли у этого Неелова старые армейские сапоги, но он из тех, кто не отказался бы омыть эти сапоги в каком-нибудь близлежащем океане. Предпочтительнее в теплом.

– Романтик?

– Еще бы! Ты видел таких на площади. Носят костюмы полувоенного фасона и требуют везде навести порядок. Среди них даже поэты есть. Вот послушай.

Роальд развернул газетку:

– «Россия сеяла, роняла черный пот на пашни, но плодов не пожинала: ее до самой нитки обирала орава расплодившихся господ…» Сильно, да? Вот так и далее. На все двести строк. Как говорил когда-то небезызвестный вождь: эта штука посильнее «Фауста» Гете… Нет, погоди. Ты тугодум. Чтобы до тебя дошло, еще несколько строчек.

Достаточно умело, наверное подражая Лене Врачу, Роальд зачитал:

– «Народ, окстись! Не то твои кумиры Россию хуже липки оберут, лаптей понаплетут, распродадут любителям старья на сувениры. Правителям на все и вся плевать, им кушается всласть и мягко спится. А лучше бы лаптями подавиться, чем Родиной задаром торговать!»

– Ну и голос у тебя, – сказал Шурик.

– Дело не в голосе. Поэт зависит не от голоса.

– А от чего?

– От глотки.

– Сильно сказано, – искренне признал Шурик.

– Неелов так говорит. Его людей и считают сильными. Они сами считают себя сильными. Они уже сейчас готовы взять на себя, ну, скажем, круглосуточное патрулирование улиц. Они утверждают, если им это позволят, они за неделю наведут в городе порядок, избавят горожан от преступников. По крайней мере, так утверждает Неелов. И люди, окружающие его. Я именно о них говорю.

– А «Шанс-2»? У них есть поэты?

– Есть. Но не такие сильные.

– А ну-ка?

Роальд вытащил номер «Шанс-2»:

– Это, конечно, не крик души, но все же…

И процитировал с чувством:

– «Подумаешь, провинность, лежал возле ларька, – ты попроси, подвинусь, Россия велика… Ведь я не алкоголик, не специально пью, а только пью от боли за Родину свою…»

– Это Иваньков пьет от боли за Родину?

– По крайней мере, его поэты.

– А на какие деньги издается «Вместе»?

– На деньги партии, которая Неелова поддерживает. Точнее, которую газета поддерживают.

– У этой партии много денег?

– Много, – грубо сказал Роальд. – Но это уже политика. Нас политика не интересует. Поэтому забирай газеты и отваливай.

– Кстати, – вдруг поднял он внимательные глаза. – Тебе знаком такой вот женский квакающий голос?

– Обычно квакающие голоса бывают у лягушек.

– Значит, тебе звонила лягушка.

– Ладно. Учту. – Шурик знал, Роальд говорит о Симе. – Я начну с фирмы «Делон». Прямо с обеда начну. Интересно, у них своя столовая или обед они заказывают в ресторане?

– Вот и выясни.

Шурик встал.

– Знаешь, – сухо сказал Роальд, уставясь на него серыми неулыбчивыми глазами. – Может, это и не мое дело, но твоя Рипсимия…

– Сима, – терпеливо подсказал Шурик. – У нее есть имя. Ты его знаешь. Правильно оно звучит именно так – Сима. Легко запомнить.

– Сима? – холодно заинтересовался Роальд. – Я и говорю – Рипсимия. Или Максима. Я даже в словарь смотрел.

– Просто Сима, – терпеливо повторил Шурик.

– Ты что, не знаешь, как ее имя произносится полностью?

– Тебе-то что?

– Дурак всегда вызывает жалость.

– Не надо меня жалеть. Перебьюсь.

– Возможно, – Роальд как бы соглашался с Шуриком, но это вовсе не значило, что он разделяет его мнение. – До встречи с Рипсимией ты, берясь за дело, сразу говорил: Роальд, я уже в работе! А сейчас сидишь и несешь чепуху. «С обеда начну»! Я считаю, это следствием твоего общения с…

– С Симой, – предупредил Роальда Шурик.

– Ну да. Хотя ты даже ее полного имени не знаешь, – ухмыльнулся Роальд. – И зрение тебе изменяет. Оно у тебя стало выборочным. Любой человек на твоем месте увидел бы – у твоей Симы остались только ноги, потому она их и не прячет. Ей, наверное, за тридцать, а?

– Заткнись!

Роальд ухмыльнулся еще наглее:

– А если однажды к тебе заявится ее муж? Это что ж, скажет он, не завелись ли у Рипсимии коммерческие тайны? А если однажды этот муж явится в наше бюро и попросит меня пройти по следам ее исчезающей время от времени супруги? Если он захочет узнать, не спит ли его Максима с каким-нибудь олухом? Учти, я на такое дело поставлю Ежова. Он парень въедливый.

– Да уж знаю, – хмуро согласился Шурик.

И, выходя, хлопнул дверью.

Рипсимия… Максима… А, может быть, Серафима!.. Ему-то какое дело?… Тоже мне, «одни ноги остались»!..

Глава II

«А КОЖА У МЕНЯ ШЕЛКОВИСТАЯ-ШЕЛКОВИСТАЯ…»

3 июля 1994 года

1

Роальд, конечно, ошибался.

Кроме ног у Симы осталось еще кое что.

Когда Шурик вошел, Сима лежала на диване. На диван она набросила чистую простыню. Проблема для Шурика. Сима никогда не валялась на одной и той же простыне дважды.

Даная…

Было жарко, Сима подложила под голову подушку. Коричневые соски вызывающе темнели на мраморном, почти незагорелом теле. Сима не любила загорать, по крайней мере, так она говорила, и загорелой Шурик ее не видел. Мягкий овал плеча, бедро, губы, чуть припухшие, как от обиды. Услышав Шурика, Сима испуганно подняла руку, и изгибу ее руки тоже позавидовала бы не одна женщина.

А кожа у меня шелковистая-шелковистая…

Так она сама говорила.

Шурик испытывал нелепую гордость от того, что Сима так вызывающе привлекательна, что у нее есть ключ от его квартиры, что она сама приходит к нему… Сама! Сама! – повторил он про себя, как бы утверждаясь в столь приятной мысли. Ее сюда не на аркане тащат…

Но она держала его на аркане.

Она приходит, когда ей самой этого хочется, – честно сказал он себе, сдирая через голову пропотевшую рубаху. И не так часто, как бы ему хотелось. И никогда не говорит, когда появится в следующий раз. И никогда не угадаешь, в каком настроении она придет.

Однажды она рассказала ему про шефа.

Несколько лет назад она работала в каком-то засекреченном заведении. Когда понадобилось писать отчет, а секретарша заболела, за машинку посадили Симу. Последствия не замедлили. Собравшись в Болгарию, Сима с удивлением узнала, что она, как и большинство сотрудников, лишена права на выезд. «Я же все равно ничего в этих делах не понимаю». – сказала она шефу. – «Да это не важно», – ответил шеф. – «Может, мне теперь и в постель только с нашими сотрудниками ложиться?» – спросила Сима. – «Это только на пять лет, – ответил шеф, облизнувшись. – А мысль интересная». – «Насчет постели? – удивилась Сима. – Я этого не нахожу». – «Я пользуюсь большим доверием…» – загадочно намекнул шеф, распуская перья. – «Не моим, – ответила Сима. – К тому же, чтобы лечь с кем-то в постель, надо чувствовать к нему нечто большее, чем доверие».

Нечто большее…

Стаскивая рубашку, Шурик еще не знал – пустит ли его Сима к себе? Умереть с нею, умереть над нею, умереть под нею, как он вычитал в какой-то газете (не в «Шанс-2», конечно, и даже не в «Вместе») – это всегда зависело только от нее. Как ни странно, он и это в ней принял сразу и никогда не пытался настоять на своем.



Может, потому она и приходит…

Наблюдая за Шуриком, не пряча себя, Сима медлительно улыбнулась.

– Ты думаешь обо мне, – негромко, чуть хрипловато сказала она, будто прислушиваясь к собственным словам, будто припоминая что-то. – Мне кажется, ты думаешь обо мне плохо.

Он покраснел:

– Что за денек? Одни укоры? Ты бы могла быть добрее.

– Добрее? – она медлительно повернулась к нему.

Он не любил ее такой.

В такой в ней просыпалось странное бесстыдство. В ней сразу смешивалось все – и плохое, и хорошее. Никто уже не различал граней, и меньше всего она сама. Неясное, ничем конкретно не выражаемое, но легко чувствующееся, тревожащее бесстыдство. Но он принимал ее и такой.

– Тебя долго не было, – сказал он. – Я уезжал всего на три дня, но ты и до того неделю не заходила.

Она не ответила.

Ее взгляд вдруг потух.

Так с нею тоже бывало. Могла исчезнуть на неделю, на месяц. За полгода, которые он ее знал, так случалось не раз. И он вынужден был ждать ее. Она не говорила, где живет. Он не знал номера ее телефона. Кстати говоря, Роальд был прав – он даже не знал, как правильно пишется ее полное имя… Сима и Сима… Серафима, наверное… Или впрямь какая-нибудь Рипсимия?…

Взгляд ее потух, став темным, тяжелым. Она сумрачно и притягивающе разглядывала его, рукою медленно водя по длинной, мраморно и упруго отливающей ноге. Он знал, что сейчас будет. Он успел изучить этот ее взгляд, он уже понимал значение этого ее темного взгляда. Она измучает его и не даст ему ничего. Она все заберет себе. Он будет задыхаться, целуя ее всю – от коричневых сосков до щиколоток, он будет, задыхаясь, шептать ей о ее потрясающей географии, им еще по-настоящему не изученной, он будет вышептывать географию ее тела, и все равно все достанется только ей.

Ему – ничего.

Иногда он думал, что так и должно быть.

– Кофе… Может быть, кофе? – она и впрямь к чему-то прислушивалась. – Ты сваришь кофе?…

Он кивнул.

Накинув халат на голое тело, он долго возился на кухне, злясь, что кофе не был помолот, а молоко в холодильнике стояло уже два дня.

Но и злясь, он не забывал о тонкой руке Симы, о ее ноге…

К черту!

Он спросил, не выходя из кухни:

– Ты когда-нибудь пригласишь меня в гости?

– В гости? Зачем?

Он вернулся в комнату с чашками и с кофейником.

Поза Симы не изменилась, просто она раскинулась еще свободнее.

Он подал ей чашку. Она взяла ее одной рукой. Он старался не видеть того, чем занимается другая. Он горел от ее запрокинутого лица, от ее внезапно севшего голоса.

– Я хочу… – сказал он, пытаясь объяснить свое и впрямь несколько необычное желание. – Я хочу увидеть, в каком доме ты живешь, какой посудой пользуешься… Может, у тебя живет злобный пес, из тех, что приравниваются к холодному оружию… Я хочу знать, какие занавески висят у тебя на окнах, на каких простынях ты спишь, в каком халате выходишь из ванной, какие книги стоят на полках…

– У меня мало книг…

– А чего у тебя много?

– Наверное, ковров.

– Как выглядит твоя кухня?

– Не знаю… Наверное, скучно…

– Черт возьми… – сказал он, разозлившись, но, поставив чашку, она узкой ладонью прикрыла ему рот. От ладони сладко пахнуло потом и еще каким-то, неопределенным, неопределимым, но странно волнующим ароматом.

– Ты изменял жене? – медленно спросила она. Взгляд ее оставался безучастным. Он не смог бы поручиться. что она слышит его.

Он простонал:

– Зачем тебе?

– Сколько лет ты прожил с женой?

– Почти шесть.

– Она тебя бросила?

– Она от меня ушла.

– Значит, бросила. Ты изменял ей?

Ее рука не успокаивалась.

Шурик страдал.

– Я изменяла всегда… – ее голые ноги вытянулись по дивану, грудь и живот напряглись. – Даже в периоды ренессанса… И такое было, мы вдруг становились близкими… Тебе не представить, как я плакала, когда мне становилась хорошо… Я очень долго шла к тому, что многие знают от рождения: чем больше равенства, тем меньше свободы… Я инстинктивно рушила равенство… Я изменила ему почти сразу после свадьбы… В женской консультации… Молодой врач заставил меня раздеться… Наверное, он сразу вычислил меня… По глазам… Я краснела и умирала со стыда, но мне нравилось, как он гладил меня и убеждал не думать… Не думай головой, повторял он, как будто в такие минуты можно хоть чем-то думать… Он первый научил меня этому – никогда не думать в постели…

– Зачем ты это рассказываешь?

– Не знаю, – она закусила губу. – Наверное, я испорченная… Когда это случилось впервые, я испугалась, а потом сказала себе – теперь так будет часто…

– А муж?

– Он занят делами… У него много дел… – У нее снова сел голос. Она задыхалась. – Ему никого, кроме меня не нужно… Он одно умеет: повторять – Сима, Симуля, Симочка… Он только одно знает повторять – Симора, Симуля, Симчик… Если бы ты знал, как это скушно… Симулька, Симорка, Симура… Я кричу в его руках… От наслаждения… Уж он-то знает меня!.. А на самом деле я кричу от тоски…

Сима недобро усмехнулась, но губы ее вспухли, она задыхалась. В этом было что-то нереальное, завораживающее Шурика.

– Со мной он умеет все… Зачем ему еще кто-то?… Во мне для него нет тайн… Ему никого больше не надо… Единственное, чего в нем нет – неожиданности…

И повторила, как эхо:

– Неожиданности…

– А во мне?

– В тебе?… – почти прошептала Сима, еще сильней закусив губу, вдруг рассматривая его как совсем незнакомого человека. – Не все ли равно?…

Она, наконец, притянула его к себе.

Ее руки, наконец, вспомнили и о нем.

И погибая в буре, выдыхая изо рта пряди ее волос, чувствуя языком и губами каждый миллиметр ее действительно шелковистой кожи, он все равно не мог избавиться от жуткого чувства – ей, Симе, именно сейчас, именно сейчас, именно в эти секунды, абсолютно все равно, кто помогает ей умирать…

Правда, помогал ей он.

Но это не утешало.

2

Фирма «Делон» занимала два этажа девятиэтажки, недавно поднявшейся за театром. Это о многом говорило. Аренда в центре города не каждому по зубам. По логике вещей сотрудница столь явно преуспевающей фирмы не должна была бедствовать.

Приткнув «москвичонка», на сутки отданного ему Роальдом, под аркой хозяйственного магазина, Шурик поначалу устроился в магазине, окна которого выходили прямо на окна фирмы, закрытые частыми жалюзи, но наблюдать мешали прохожие.

Вздохнув, он перешел на солнцепек, к коммерческим ларькам, ларькам, занявшим чуть ли не всю правую часть улицы.

Здесь Шурика ожидала удача.

Кто-то из предприимчивых коммерсантов выставил в тень тополей несколько пластмассовых столиков. Можно было спокойно присесть и, не торопясь, поглядывая в газетку, выпить банку пива и съесть сосиску, сунутую в батон, облитую кетчупом, а потому обозванную хот-догом. Время от времени на территорию импровизированного кафе заглядывали и настоящие доги. В смысле, собаки. Их никто не гнал, но они сами знали свое место.

Внимательно присматривая за входом в фирму «Делон», Шурик развернул «Шанс-2».

Мир оставался миром.

На площади у аэропорта Толмачево патрульные милиционеры отобрали у заезжего якута неприлично большое количество марихуаны. Ну, травка понятно, но почему у якута? Откуда он прилетел? Неужели якуты научились выращивать травку?…

А днем раньше у некоей технички вполне скромного учреждения было отобрано при обыске пятнадцать граммов ханки и почти десять граммов ацетилированного опия. Кажется, вспомнил Шурик, эта штука зовется химкой. Раньше так называли химическую завивку, да и сейчас, наверное, называют, но вот все же – химка химке рознь…

На остановке Звездная обнаружен обезображенный труп высокого блондина. О красном ботинке в газете ничего не говорилось, зато подробно описывалась перестрелка в подъезде дома по улице Ударной. Два трупа и сто семьдесят миллионов наличными… Недурной улов, если, конечно, отвлечься от трупов…

В незапертой квартире на улице Кропоткина найден еще один блондин с татуировкой «Коля» на правом запястье, а симметрично на левом – «Нина»…

Обыденная серая жизнь, со зловещей необратимостью заполняемая трупами высоких блондинов, разложившихся шатенов, инструментами для их истребления, и прочим, и прочим.

В пашинском озере под названием «Арсенал», прочел Шурик, найден брезентовый мешок с руками и ногами – долгожданный сюрприз для милиции, десятью днями раньше наткнувшейся недалеко от этих же мест на обезглавленный, лишенный рук и ног труп…

Пропустим.

В одном из институтов академгородка у некоего кандидата физ. – мат. наук отобран старенький АКМ – родом из пятидесятых, но в прекрасном рабочем состоянии. Этот же хозяйственный кандидат держал в рабочем столе наган Токарева, стреляющий патронами от пистолета Макарова – работа местного мастера, оставшегося, к сожалению, неизвестным, и банку из-под импортного пива, плотно, под самый край, набитую тротилом…

У них, у ученых, подумал Шурик, наверное, свои представления о жизни… Тротил, наганы, патроны… У них и параллельные линии сходятся в пространстве… А он, Шурик, к счастью, человек трезвый. В самом деле, какого черта линиям сходиться, если они параллельны?…

По какой-то странной ассоциации он вспомнил о длинных ногах Симы… Она, наверное, уснула… Отоспится, уйдет… Как всегда… Не дождавшись его… Не оставив записки… Не намекнув, когда появится снова…

Я изменяла всегда…

Дура! – подумал он с нежностью. Язык бы тебе отрезать!

Ладно, не будем.

Он пробежался по плотным колонкам текста и неожиданно выловил знакомое имя.

Тетя Зина, оказывается, не преувеличивала – соседский Мишка попал в историю. Во всех смыслах.


"Город встревожен слухами о похитителях детей. Утверждают, что дети похищаются для неких богатых людей, страдающих определенными заболеваниями и срочно нуждающихся в пересадке некоторых органов. Утверждают также, что детей воруют и для продажи за границу – чаще всего мальчиков в возрасте от трех до четырех лет.

В феврале этого года в Кировском районе пропал Сережа К., на которого уже глубокой ночью совершенно случайно натолкнулся дежурный милиционер. Несмотря на сильный мороз, мальчик шел без шапки, правда, на голову ему кто-то повязал женский платок. Возможно, появление милиционера спугнуло похитителя или похитительницу – бросив ребенка, преступник убежал. Скорее всего, преступница, ибо мальчик говорил о какой-то женщине, которая его не обижала, более того, пыталась дыханием отогревать ему руки, когда он замерз и стал плакать. Картина похищения остается неясной. Может быть, мальчик просто заблудился, хотя трудно представить, чтобы те восемнадцать часов, которые мальчик отсутствовал, он провел один на зимней холодной улице. Столь же нелепо предполагать, что случайная женщина отогрела ему руки, повязала платок вместо утерянной шапки и, не выспросив ничего, не отведя ни в детский дом, ни в милицию, снова оставила на улице.

В апреле этого года исчезал на сутки еще один Сережа – трехлетний Сережа Ш. из Толмачево. Буквально на минуту мать оставила его на крыльце продуктового магазина и мальчик исчез. Его поисками занималась милиция и множество добровольцев. К вечеру следующего дня счастливая мать Сережи (мальчик растет без отца) вновь обрела сына. Его нашли в центре города – в Первомайском сквере. В руках у мальчика была булка. Мальчик не был испуган и даже рассказал, что был в гостях у какой-то тети, показавшей ему много игрушек. К сожалению, никаких деталей, могущих вывести милицию на след неизвестной преступницы или преступников, мальчик сообщить не смог.

Сегодня найден потерявшийся сутки назад трехлетний мальчик Миша У. Скорее всего, и на этот раз похитителям не повезло – их спугнули. К сожалению, прокомментировать данный случай сотрудники милиции отказались. А отец Миши У. сказал так: «Не знаю, что за баба там ходила, я бы ей ноги повыдергивал. А если эти бандиты поймаются, их надо судить своим судом, потому что иначе они откупятся. У них, ясное дело, деньги есть. Пей, гуляй. А вот детей, – добавил он, – нет. Потому и шалят, паскуды».

На вопрос, что чувствовал бы он, увези похитители его ребенка в какую-нибудь чужую страну, отец Миши У. с присущей ему непосредственностью ответил: «Я, блин, на танке бы к ним поехал! Я, блин, сержант запаса. Я бы в этой стране такого шороху навел, что ни один там, блин, ООН не справился бы!»

Возможно, следственные органы в ближайшее время приоткроют завесу над загадочными исчезновениями, судя по всему, лишь случайно не закончившимися трагично."

3

Шурик внимательно следил за входом в офис.

Странные похитители, подумал он. Трижды упустить добычу… Что там трижды могло не сработать?…

Трижды!

Что в подобных случаях говорил Джеймс Бонд?

Если что-то случилось один раз – ищи случайность. Если что-то случилось два раза – ищи совпадение. Но если что-то случилось три раза подряд – тут уж ищи врага!

Чего-то газетчики не договаривают или не знают, решил Шурик, а милиция, понятно, помалкивает.

Интересно, отметила ли странные похищения газета «Вместе»?

Он перелистал полосы «Вместе», сладко пахнущие свежей типографской краской, и удивился однообразию информации.

Посвящался номер в основном предстоящим выборам. Сильно хвалили А.Я. Неелова – независимого кандидата. Оказывается, еще молодым человеком он ясно и судьбоносно (именно так было сказано) осознал, что России не хватает только одного – порядка. Ум есть, честь имеется, с совестью всегда был как бы даже некоторый перебор, а вот с порядком проблемы.

В речи, планируемой как будущее большое выступление на митинге, независимый кандидат А.Я. Неелов просто и ясно утверждал три пункта.

Первый.

Коль уж он, независимый кандидат А.Я. Неелов, знает, что такое порядок, да к тому же прекрасно знает, как и каким способом его наводить, именно ему, независимому кандидату А.Я. Неелову, личности сильной и последовательной, и следует заняться этим вопросом. Для начала в родном городе. Потом в области. А если попросит народ, то, понятно, во всей России.

Второй пункт.

Имея твердые убеждения и железную волю, никогда в жизни ни разу никому не солгав, он, независимый кандидат А.Я. Неелов, клятвенно обещает народу никогда не останавливаться на достигнутом. Поскольку порядок внизу надо наводить одновременно с наведением порядка наверху, он, независимый кандидат А.Я. Неелов неустанно будет бороться с любыми извращениями на местах, поскольку многочисленные верящие в него избиратели не раз уже высказывались в том смысле, что если уж ему, независимому кандидату А.Я. Неелову, пришлось начинать всю эту кампанию, то именно он и должен доводить ее до победного конца. Люди ждут моих действий, отмечал независимый кандидат А.Я. Неелов, дело только за широчайшей поддержкой масс.

И третий пункт.

В любом деле, тем более в политике, есть конкуренты. Как правило, это слабые, неумные, но хитрые и лукавые люди, весьма мало ориентирующийся в текущем моменте, мелкие, жадные, гребущие только под себя, а потому трусливые и скрытные. Вместо того, чтобы страдать вместе с народом, отыскивая при этом реальные пути к стабилизации, к наведению всеобщего порядка, они заняты только мелочными склоками, интригами, болтовней и всякими паскудными делишками, не имеющими никакого отношения к избирателям.

Как типичный представитель мелкого и злобного племени конкурентов указывался главный редактор газеты «Шанс-2» некто господин С.И. Иваньков.

На чем всегда выезжала газета господина С.И. Иванькова? – четко спрашивала газета «Вместе». И так же четко отвечала: на рекламе и платных объявлениях. На рекламе заранее обреченных банков, плохой продукции, неверной подачи неверных сведений. Вся эта реклама, все эти лживые обещания никогда никем не контролировались, не выполнялись и никогда не будут контролироваться и выполняться – опять же из-за отсутствия порядка. Всем известно, утверждала газета «Вместе», что несколько десятков давно разорившихся компаний и банков весьма не мало платили господину С.И. Иванькову за наглую рекламу, за откровенное вранье, размещаемое господином С.И. Иваньковым на страницах его мерзкой газетки. Собственно, даже не сами банки, даже не сами черные дельцы виноваты в горьких слезах миллионов обманутых и обесчещенных граждан. Это, собственно, не они, а лично господин С.И. Иваньков, купленный и перекупленный темными дельцами, толкал заблудших овец к пропасти. Если вы увидите на улицах города нищего ребенка, утверждала газета «Вместе», если вы увидите ночующую на вокзале бездомную семью, если вы услышите о спившемся от горя безработном участковом враче или об учителе чистописания, уже шесть месяцев не получающем нищенскую зарплату, знайте – это дело грязных рук лично господина С.И. Иванькова, распродавшего по частям уже не малую часть России, а теперь пытающегося проникнуть в коридоры Большой Власти, чтобы окончательно разложить ее изнутри.

Независимый кандидат А.Я. Неелов обещал народу разобраться с человеком, обманувшим миллионы людей, сделавшим себе состояние на слезах людей, живущих на сто тысяч в месяц или того хуже, на нищенскую пенсию.

В самом деле, спрашивал независимый кандидат А.Я. Неелов, на какие такие деньги господин С.И.Иваньков закатывает чудовищные оргии в самых дорогих ресторанах, подкатывая туда на белом мерседесе в окружении тупых низколобых существ, умеющих лишь пить, орать, бить посуду, выбрасывать в окно официантов и на корню покупать продажную и разложившуюся милицию? Разве не господин С.И. Иваньков пять раз подряд вызывался в милицию и пять раз подряд отпущен только потому. что являлся в милицию пьяным? Не пора ли разобраться, почему именно к господину С.И. Иванькову милиция проявляет такое терпение? И какими, собственно, деньгами оплачивает господин С.И. Иваньков разбитую мебель в ресторанах и ссадины официантов? Вот лично он, независимый кандидат А.Я. Неелов, живет на свои честные триста тысяч в месяц. Это мало, чтобы кормить семью, но он ее кормит, потому что хочет жить и всегда жил так, как жили и живут миллионы бывших советских людей, превращенных сейчас в замученное тупое стадо.

Понятно, писала газета «Вместе», господин С.И. Иваньков будет оспаривать сказанное, но факты есть факты и в ближайшее время он, независимый кандидат А.Я. Неелов, надеется представить своим избирателям голые факты. Он, независимый кандидат А.Я. Неелов, никогда не бросал слов на ветер. Зло должно быть наказано. Особенно зло, рвущееся к власти. Ведь если зло вовремя не остановить, в правительство может придти еще один алкаш!

Заодно господин А.Я. Неелов обещал навести порядок в городе. Успокоить бизнесменов, деловых людей, матерей, школьников, простых производителей материальных ценностей. При нем, при Неелове, рэкетиры не посмеют заниматься своим паскудным ремеслом, карманники сменят свою паскудную профессию, а что касается похитители детей, все они, в самом лучшем случае, получат пожизненное.

Сильно, решил Шурик. Этот Неелов не дурак. И энергии у него на трех Иваньковых. Он точно готовит что-то. Несчастному демократу господину С.И. Иванькову не сдобровать. Не пройдет алкаш, рогоносец и прочее!..

Только что это за оргии, о которых писала газета «Вместе»?…

Шурик спрятал газеты.

В дверях офиса появилась высокая женщина в ослепительно белой кофте, в столь же ослепительно белой короткой юбке, с сумочкой в руках, напоминающей корзиночку на ремешке. Лицо ее лучилось улыбками – тысячи улыбок в одно мгновение. Было видно, ей нравится жить. Было видно, ей по душе залитая солнцем улица, ревущая волна автомобилей, мигающие светофоры, толпы людей на перекрестках. Это был ее мир, она в нем жила. Шурику и на фотографию смотреть не пришлось, он сразу узнал Светлану Павловну Иванькову.

И невольно сравнил ее с Симой.

Черт знает, никого ни с кем не надо, наверное, сравнивать.

Да их и нельзя было сравнивать.

Светлана Павловна Иванькова относилась к тем женщинам, один вид которых вгонял Шурика в дрожь – своей недоступностью. Он знал, что никогда в жизни не сможет познакомиться с женщиной, похожей на Иванькову. Реалист, теперь-то он совсем уж точно знал – что бы там ни говорили ученые, двум параллельным линиям в пространстве никогда не сойтись. На то они и параллельные. И еще теперь он знал, увидев С.П. Иванькову, что такая женщина просто не могла не наставить рогов господину С.И. Иванькову, демократу и пьянице, обманывающему русский народ и закатывающему дикие оргии в дорогих ресторанах, подкатывая к ним на белом мерседесе в обществе низколобых тупых тварей, умеющих лишь пить да гулять, да гонять по залу официантов…

Впрочем, не без зависти подумал он, даже и это было для господина С.И. Иванькова честью. Он мог носить свои рога как корону. В конце концов, его рога означали совершенно очевидную вещь – он был допущен!

Небрежно оглядевшись, С.П. Иванькова прошла к стоявшей прямо у подъезда «тойёте» и неторопливо выкатила на проспект.

Шурик поспешно бросился к своему «москвичонку».

Глава III

«ЭТУ НОЧЬ ТЫ ПРОВЕДЕШЬ ИНАЧЕ…»

3 июля 1994 года

1

На этот раз Шурик поставил «москвич» Роальда совсем недалеко от «тойёты» Иваньковой.

Светлана Павловна, не оглядываясь, захлопнула дверцу и легко взбежала по ступенькам кирпичного крыльца, подпирающего глухие деревянные двери, над которыми не было никакой вывески. Было видно, что крыльцо пристроили совсем недавно, да и дверь в стене пробита не год назад, кому-то сильно хотелось иметь отдельный вход в квартиру.

Шурик не торопясь выкурил сигарету, опустив в салоне стекло. Он видел, как Иванькова, на секунду оглянувшись, нажала на кнопку звонка – дверь перед нею раскрылась, впустила Иванькову и сразу за ней захлопнулась.

Шурик не торопился.

То, что Иванькова сидела за рулем, и сидела одна, без попутчиков, еще ни о чем не говорило. Машина принадлежит фирме. Вполне возможно, С.П.Иванькова всегда водит машину сама. Вполне возможно, она просто любит водить, а потому не нуждается в водителе. Вполне возможно, что ей просто нравится одиночество. А может, подумал Шурик, она ненавидит одиночество и бросилась сюда только потому, что здесь ее ждет…

Не будем гадать, сказал себе Шурик. Человек много в чем нуждается, человеку много чего хочется…

Выбросив сигарету и заперев машину, он решительно поднялся на крыльцо.

Дверь была заперта.

Он нажал на кнопку звонка. Странно было видеть одинокую кнопку электрического звонка на голой каменной стене. Ни вывески, ни указателя. Попробуй пойми, кому звонишь.

Дверь открыла девица лет семнадцати, простоволосая, рослая, в светло-коричневом хитром халате – явно рабочий, но и смотрится, наверное, сама тот халат и сочинила. Подозрительно поведя веснушчатым носом, прищурив синие глаза, девица недружелюбно спросила:

– Чего?

– Светлана Павловна уже здесь?

Глаза девицы несколько подобрели:

– А чё так рано сегодня? Перед митингом, что ли?

– Ага, – сказал Шурик спокойно осматриваясь.

Лестничная площадка выглядела обжитой. Фанерный стенд на стене, украшенный крупной аббревиатурой ППГВ, две двери. Входную, пропустившую Шурика, было видно, действительно пробили недавно. Специально, чтобы отделить вход от общего подъезда. Теперь сюда можно было входить, не рискуя натолкнуться на незнакомого человека, зная, что вся площадка принадлежит…

Кому принадлежит?… Таинственному ППГВ?… Что это такое – ППГВ?…

Чувствуя на себе суровый взгляд вновь посуровевшей юной синеглазой технички, Шурик остановился перед стендом. Аккуратная работа. Когда-то такие стенды можно было увидеть в красном уголке любого предприятия, теперь их забыли. И вот он, стенд, перед ним!

Выигрывая время, Шурик уставился в пришпиленные к стенду листки и нисколько не был разочарован.

Прежде всего газетный лист.

Крупный заголовок гласил: «Никакой пощады!»


"Мы, активные участники митинга, собравшиеся обсудить насущные проблемы нашей трудной и непредсказуемой жизни, выражаем полное одобрение независимому кандидату А.Я.Неелову и полностью поддерживаем намеченные им начинания.

Простые люди требуют выявления и наказания расхитителей созданной народным трудом собственности, привлечения к строгой ответственности перед законом всех взяточников, уличенных в коррупции госчиновников, владельцев баснословных состояний, нажитых за счет обмана и ограбления собственного народа. Можете не сомневаться, независимый кандидат товарищ А.Я.Неелов, вы получите наше всеобщее одобрение, нашу стопроцентную поддержку!

Никакой пощады, никакой снисходительности к погрязшим в преступных махинациях мафиозным дельцам и оказавшихся в сговоре с ними должностным лицам!"


Читать дальше Шурик не стал. Он уже начитался газеты «Вместе». Но длинный бумажный рулон, украшавший тот же стенд и развернутый чуть не на метр, просмотрел внимательно.

Личные подписи участников недавнего митинга. Как ни странно, подавляющее большинство подписей принадлежало женщинам.

Впрочем, странным было не это.

Странными Шурику показались жирные карандашные птички-пометки, четко проставленные против некоторых фамилий.

Коршакова С.И.

Гунеева Л.– бл.

Сухарева Н.Т.

Щукина Л.П. – бл.

Суханова Г.С. – бл.

Шадрина У.Ф.

Тихменева Л.С.

Уварова Б.Л.

Ложкина Е.Ф.

Ладыгина Н. – бл.

Хлопышева С.Т. – бл.

Злопушина С.Н.

И так далее.

Похоже на списки ударниц борделя, ошеломленно подумал Шурик. Первопроходниц и пионерок. Павших принцесс и ночных бабочек. А может, хулиганство… Может, кто-то посторонний, вот как он, Шурик, без официального дозволения проник в помещение и пометил специальными знаками не понравившиеся ему фамилии…

– Послушайте, – окликнул он возившуюся с тряпкой синеглазую техничку, время от времени подозрительно поглядывавшую на него. – Это что ж такое получается? Сплошные бл.! Бл. на бл.! И кто, посмотрите!.. И Ладыгина, и Ложкина, и даже Суханова! Даже и непонятно, почему не отмечены Злопушина или Тихменева?…

– Мало старались, дуры, – неласково хмыкнула юная техничка, протирая тряпкой лестничные перила.

– В каком смысле?

– А в таком! – девица опять подозрительно оглядела Шурика. Он, наверное, не первый останавливался у стенда, она к этому привыкла, но, похоже, и на душе у нее накипело. – Я, к примеру, Коршакова, так я просто на митинге не была. Ну, не успела! Ну, не было меня в городе! Мало ли, что я записывалась? Не было меня в городе, и все! Будь в городе, конечно, пошла бы, что бы мне не погонять инородцев, так ведь не было меня! Не было!..

Да уж, подумал Шурик, ты бы точно пошла. Приставка бл. тебя бы украсила…

Редкостная откровенность, оценил он материалы стенда. Не знаю, что такое ППГВ, но за дисциплиною тут следят…

– Всегда так, – занудно вела, протирая перила, синеглазая техничка. – То Александр Яковлевич, то Светлана Павловна! То тебе благодарность, то тебе втык!..

– А-а-а… – понял Шурик. – Бл. – это благодарность!

– А вы чего подумали? – строго спросила техничка.

– Да так, ничего… Хулиганство, подумал… А, может, не хулиганство… Чем сейчас кого удивишь?…

– То-то гляжу, незнакомые… – еще подозрительней присмотрелась к нему девица. – Вы точно к Светлане Павловне?… Чё-то уж очень рано. Они в это время совсем одни… Вы случаем не из газеты?… Смотрите! У нас тут строго. Только крикну, вас ногами вперед выбросят, пикнуть не успеете!

– Да ну! Газет мне только не хватало! – отмахнулся Шурик, увидев на той же доске не такой уж коротенький список жертвователей.


«Руководство ППГВ и редакция газеты „Вместе“ выражают сердечную благодарность организациям и частным лицам, оказавшим бескорыстную помощь…»


Какое отношение к газете «Вместе» может иметь жена главного редактора газеты «Шанс-2»? – удивился Шурик. – ППГВ – черт с ним! Но газета «Вместе»… Газета, в которой господина С.И.Иванькова травят беспощадно, без снисхождения… Странно, странно…

И объяснил техничке:

– Я ведь не просто так. Я занятость уважаю. Специально зашел. Слышал – ППГВ, почему не помочь? Пожертвования хороши к месту, правда? Вот я и приглядываюсь. Это ведь тоже ума требует.

И сунул техничке пятитысячную бумажку.

– Ну вот… – скривилась техничка, но от бумажки не отказалась. – Вам тогда в главный корпус. Пожертвования – это не здесь.

– Да я и сам вижу, – Шурик, наконец, изучил площадку. – Так и подумал, зайду, поговорю с умными людьми, посоветуюсь. Денежек у меня немного, терять не хочется…

– С этими не потеряешь, – несколько двусмысленно, но уже доверительно откликнулась техничка. – Эти, погодите, наведут порядок.

И сплюнула, тут же подтерев тряпкой свой плевок:

– Давно пора!

– Вот я и говорю. Денежки в ППГВ вложить это вложить те денежки в будущее.

– Во-во! – кивнула техничка. – И Сашка так говорит.

– Какой Сашка?

– Ну как? – удивилась синеглазая. – Известно, какой! Неелов, конечно! Он, Неелов, у нас один. Он порядок наведет, дай время.

– А что? Он тоже сейчас здесь? – обрадовался Шурик.

– А где ж им еще встречаться?

– Со Светланой Павловной? – быстро спросил Шурик.

– И со Светланой Павловной, – ответила техничка. – И с Виталием Иванычем. И с Юрием Прокофьевичем. Где ж им еще встречаться?

– Гуляют? – хитро подмигнул Шурик, суя техничке еще одну пятерку.

– Вы чего? – неожиданно обиделась техничка, от пожертвований, впрочем, не отказываясь. – Здесь не гуляют, здесь о будущем думают, – она явно повторяла чьи-то слова. – Вы сами-то кто? Сперва благодарность с блядями путаете, потом о гулянке! Да гуляй они, я бы на одних бутылках жила как на пенсии. Вон Хохлова в «Корвете», знаете, сколько на одних бутылках имеет!? А наши… Им бы поговорить, помитинговать… Если не на улице, так здесь… Запираются и говорят, говорят… Токуют как тетерева, дым столбом… Ну, минеральной воды попьют, кофе…

Синеглазая сурово нахмурила брови:

– Крысы!

– Как крысы? – удивился Шурик. – И Светлана Павловна?

– Светлана Павловна? Не-е-ет, – протянула синеглазая. – Светлана Павловна особенная крыса.

– Как особенная?

– Ну как, – объяснила техничка. – Крысы они ведь тоже разные. А Светлана Павловна вообще особенная… До того иногда наговорятся, что сил никаких нет. Лица багровые, глаза сверкают!

И грозно взмахнула тряпкой:

– Погодите! Они наведут порядок!

Они…

– А может, все же… того?… – подмигнул Шурик. – Просто от разговора не сильно-то раскраснеешься…

– Маньяк прямо! – озаботилась синеглазая техничка. – Ему о том, ему и о том, а он все на свое сворачивает! Говорю же вам, люди здесь дело делают.

– Допоздна?

– Еще как допоздна!

– И никаких бутылок? Ничего такого?

– Ну точно, маньяк! – убедилась техничка. – Они строгие! Встанут к рулю, вам за эти мысли влетит!

Она вздохнула. Видимо, ее тоже беспокоили некоторые мысли:

– Они всех к ногтю прижмут. Начнут с убийц, закончат карманниками. Никого не пропустят, все получат свое! Зато ночью можно будет гулять! Детей на улицу выпускать свободно!

– Каких детей? – не понял Шурик.

– Ну да, не слышали! – не поверила техничка. – Весь город о том только и говорит!

– О чем?

– О детишках! О детях! Детей в городе воруют! Не что-нибудь там, а детей! Видно, все в России разворовали, только дети остались. Вот и за них взялись.

И подозрительно осмотрела Шурика:

– А вы что стоите, если вы к Светлане Павловне?

– Да раздумал я, – ухмыльнулся Шурик. – Вот страшно стало. Я ведь думал, пожертвую на доброе дело, с хорошими людьми посижу. Я ведь пьющий, – доверительно подмигнул он техничке. – А вы меня запугали. Это что же за люди, если совсем никогда ни капли? Разве можно таким власть доверить? Будут, значит, разговаривать да курить. А курить, к тому ж, на мои кровные. Да еще, небось, иностранное курят! Это выходит, начну я поддерживать все иностранное…

– Тогда вали, алкаш! – сурово приказала техничка, поднимая влажную тряпку. – Пьющих здесь нет. Сама не люблю пьющих.

– Вот погоди, – погрозила она вслед, – к власти придем, всех алкашей в Магадан вышлем.

– Своих там мало?

– Не знаю, как со своими, а наших всех в Магадан!

2

Ухмыляясь, Шурик вышел на улицу.

Он не торопился.

Он был уверен, Иванькова проведет в таинственной квартире все обеденное время. Можно подумать. Таинственная аббревиатура ППГВ… Какие-то митинги… Благодарности и пожертвования… Наконец, А.Я.Неелов («Сашка порядок наведет, дай время…»), газета «Вместе»… Да еще и бандиты, ворующие и продающие за границу детей… Действительно пора наводить порядок, в этом синеглазая техничка права… Но что, черт возьми, делает в царстве Неелова жена его заклятого врага?…

Одно ясно – здесь не бордель. Где не пьют, там не спят обычно.

Конечно, в хорошем офисе всегда найдется уютный уголок, где два горячих сердца могут на час, на полчаса уединиться, отдохнуть от надоевших дел, от ревущего, кипящего вокруг серого, как цемент, будничного глухого мира.

Все равно, вряд ли.

Штаб-квартира.

Это точней.

Штаб-квартира таинственной ППГВ… Некоей партии… Неофициальное место встреч сторонников независимого кандидата А.Я. Неелова…

Но госпожа С.П. Иванькова!.. Что делает среди приверженников независимого кандидата А.Я. Неелова госпожа С.П. Иванькова?…

А разве жена обязательно должна разделять идеи мужа? Почему, собственно, она обязана их разделять? Может, Иваньковой пришлись по душе именно идеи Неелова? Отсюда и скрытность, отсюда и отчуждение. Не обязательно за всем искать что-то такое… по трафарету…

А использованный презерватив в почтовом ящике? А тоскливые ночные звонки? А сомнения Иванькова?…

Ладно уж… Иваньков!.. У Иванькова у самого рыло в пуху. Об Иванькове пишут как об алкаше. Если у Неелова не пьют, даже это могло привлечь Иванькову…

Из будки телефона-автомата Шурик дозвонился до Роальда.

– Оргии? – Роальд сперва ничего не понял. – Какие оргии? А-а-а, ты про Иванькова. Вранье, наверное. Они с Нееловым конкуренты, им грязи друг для друга не жалко. Вспомни своего клиента. Сколько такой может выпить? Ну, стакан… Другому, правда, и этого хватит. Но чтобы посуду бил!.. Нет, Неелову я не верю.

Шурик прикинул: да, Иваньков не походил на громилу. Даже «я в ярости» он произносил ровно. Такой вряд ли станет бить посуду в дорогом ресторане. Такой, несомненно, прежде просчитает последствия.

Шурик огляделся.

Всю противоположную сторону улицы занимали коммерческие ларьки. Строили их по идиотскому шаблону – все пестрые, со вздернутыми козырьками, с некрашеными опускающимися решетками. Один ларек недавно сожгли – в пестром ряду мрачно, как дыра в зубе, чернел провал.

Обычное дело.

Если мне повезет, сказал себе Шурик, где-то здесь, в одной из этих клеток должен сидеть Симон.

Вообще-то Симона звали Семеном, но он терпеть не мог свое имя. Дружки тоже звали его Симон. Один только Шурик пользовался королевским правом говорить в лицо Симону – Семен. Ни у кого другого такое бы не прошло, но Шурик дважды вытаскивали Симона-Семена из неприятных историй, в которые тот попадал вовсе не по глупости и не по природной доброте, так что Симону приходилось терпеть приятельскую фамильярность Шурика.

Шурик неторопливо прошелся вдоль ларьков, не забывая оглядываться на дверь, надежно прикрытую за ним синеглазой техничкой.

Семена он нашел в пятом ларьке от края.

– Пива? – без суеты спросил Семен, узнав Шурика. – У меня холодное. Прямо из холодильника. Рекомендую.

– Ага, жарко, – согласился Шурик. – Дай банку датского.

Семен покрутил коротко стриженной головой, толстые губы сложились в подобие улыбки, но узкие глаза смотрели настороженно:

– Да брось ты – датского! Тоже – король! Возьми нормального, жигулевского. В банках одни консерванты.

– На консервантах дольше живут.

– Коровы, – кивнул умный Семен и небрежно отодвинул брошенные на прилавок бумажки. – Пей. Угощаю.

– Да уж не надо. Угощай приятелей.

– Как хочешь, – Семен столь же небрежно смел бумажки ладонью в ящик. – Я не откажусь, не миллионер, мне каждый рубль пригодится. – И посмотрел на Шурика: – Ты ведь кормить меня не будешь.

– Вот уж это точно! У меня есть только один способ тебя прокормить – посадить в камеру.

– Знаю, – недружелюбно буркнул Семен. – Только у меня чисто. Я сам не люблю бандитов.

– Не платят?

– Ну, почему? Они ж тоже понимают, – уклончиво ответил Семен. – Правда, всякое бывает. Бандиты ведь тоже разные. Не понравится, скажем, жвачка или мультивитамин не пукнет при вскрытии, сразу в обиду. Вчера один такой обидчивый полчаса уламывал кореша: дай вот Вовочка ему гранату, дай и все! Даже слово пожалуйста произносил. Я, говорит, Вовочка, быстро. Я, говорит, только суну гранату вон в тот ларек, и отбегу. Что-то не понравилось ему в том ларьке. Слава богу, Вовочка умный оказался, не дал гранату.

– Вообще-то, – сказал Семен задумчиво, – без этих придурков даже как-то скучно. Когда долго не приходят, начинаешь нервничать, ждать неприятностей. А придут, чувствуешь – все правильно, все нормалёк. Сперва сделаешь вид будто и не признал, потом всплеснешь руками – где ж, мол, были так долго?

– И как выкручиваешься?

– Ну как… – ухмыльнулся Семен. – Слово шепнешь, фотку покажешь. Так и проносит.

– Какую фотоку?

– Да есть одна у меня. В обнимку стоим. Лопушастый такой паренек, его все бандиты боятся как личной смерти.

– Не любишь, гляжу, клиентов.

– Ты что! – Семен даже обиделся. – Как я без клиентов? Клиент мне друг, даже если он с гранатой. Вот Сашка к власти придет, мы все дерьмо опять в нужники спустим.

– О чем это ты?

– Да так… – Семен нехорошо ухмыльнулся: – Не о клиентах. Клиент мне любой угоден. Даже иностранец. Ты не поверишь, я иностранца, как бабу, всей кожей чувствую. Ну, прямо легкость какая-то в теле при появлении иностранца. Плиз, всегда говорю, херр! Доверительно, с уважением. Они уважение, как никто, чувствуют. И бес, будто бес за язык тянет. Приценились, значит, к бутылке тысяч там в двадцать, а язык сам собой, без моей на то воли, доверительно выговаривает: для вас… только для вас, май херр… твенти, мол… твенти файф… Того и гляди, с испугу добавишь – долларс!

– Хороший ты парень, Семен.

Семен принял слова Шурика всерьез:

– Я знаю.

– Только в скушном месте работаешь.

– Почему в скушном? Две гостиницы рядом, улица проходная, опять же кинотеатр.

– Все равно как бы на отшибе. Слева стена, справа стена. Не каждый к тебе, наверное, заворачивает.

– А я на каждого не рассчитываю. Мне каждый не нужен. Мне нужен тот, который купит. И вовсе тут не глухой угол, просто суеты нет. Зато время есть разобраться с клиентами.

– В чем?

– Ну, как… Один канючит – болен, умираю, беженец, есть нечего. Другой – лекарство необходимо, вот умираю. Стою, присматриваюсь. Если рожа нормальная, если просит не на бронепоезд, не на мировую революцию, кидаю малость… Есть, правда, артисты! – ухмыльнулся Семен. – Например, Я-Не-Алкоголик. Знаешь такого?

– Нет.

– Ну и не надо. С ним смеху не оберешься. Бомж. Все собирается в Вену слетать. Я, говорит, в Вене ни разу не был, а там опера. Я правда, говорит, и в нашей опере ни разу не был, но если уж начинать, то сразу с венской. И объясняет. Он, дескать, все пропил – ковер, занавески, телевизор, холодильник, линолеум с пола, саму квартиру. В принципе, говорит, жену и детей я тоже пропил. Теперь ничего нет, можно слетать в Вену. У меня, говорит, уже пятьдесят баксов есть, еще накоплю немного. И показывает зеленую пятерку, на которой пятерка исправлена на полтинник, а под портретом Линкольна химическим карандашом для достоверности подписано – президент Грант.

Семен восхищенно хмыкнул:

– А ты говоришь! Нормальные клиенты, грех жаловаться. Это менты да пожарники совсем оборзели. Заглядывают в палатку, рожи как у ханов: сертификат качества есть? Еще бы, говорю! – говорю. – На все есть! Самый надежный! – Ну? – не верят, – На все? – и сапогом в мусорное ведро тычут. Я говорю: это ж мусорное ведро! – а они меня вроде как и не слышат, друг с другом переговариваются. Вот, дескать, на мусорное ведро нет у него сертификата, и ценники какие-то странные, и разрешение на торговлю пожухло, выцвело! Понятно, что там к чему. Вот и сунешь что-нибудь. А если ассигнациями, так они любят, чтобы ассигнации были и не совсем новые и не совсем мятые. Правда, если таких нет, то любыми берут, терпят.

Семен вздохнул:

– То же – пожарники. Как зашли, так пошли ныть: и проводка, мол, у тебя хреновая, и счетчик не такой, и выключатели нестандартные. Потом санэпидемстанция. Вон, дескать, развел тараканов! Тараканы у тебя, мол, бразильские! Да ну, говорю, бразильские! Откуда у меня бразильские тараканы? А с товаром, отвечают, завез. Будто я сам завожу товары.

– А ты брось это дело, – спокойно посоветовал Шурик. – Пока не поздно, брось. Ты ведь не дурак, найдешь работенку.

– В инженеры пойти?

– А и инженеры живут.

– На сто пятьдесят-то? Я на завтрак столько съедаю.

– Там, что ли? – кивнул Шурик на неприветливое здание с пристроенным недавно кирпичным крыльцом.

– Почему там? – насторожился Семен.

– Ну как почему? Сашке-то вот сочувствуешь, – он подмигнул Семену, – а это его контора.

– А-а-а… – неуверенно протянул Семен. – То-то я гляжу, ты сам от Неелова вывалился…

– Бываешь там?

– Кто меня пустит?

– Ты же сочувствующий.

– Ну и что? Таких много. А там борцы собираются. Идейные, настоящие. Когда, например, митинг, знаешь, сколько отсюда машин уходит? Туда-сюда! Сюда-туда! Сосчитать не успеешь.

– А это? – спросил Шурик, неторопливо разглядывая спускающуюся с крылечка госпожу С.П.Иванькову. – Это тоже борец? Настоящий, идейный?

– А ты у нее спроси, – посоветовал умный Семен.

– Да уж придется, – сказал, вставая, Шурик. – У тебя, дурака, не сильно наспрашиваешься.

3

В таинственную штаб-квартиру С.П. Иванькова приезжала с некоей сумочкой-корзиночкой на ремешке, а вышла с тугим тючком, скорее всего, с бумагами. Оставив тючок в офисе фирмы «Делон», Иванькова пообедала в Доме актеров.

Там же пообедал и Шурик.

Это оказалось дорогим удовольствием.

За столиком с Иваньковой сидели две молодые женщины и лысый откровенно нервничающий мужчина.

Женщины повергли Шурика в трепет. Он закомплексовал. Да чего ж это ему встречаются сегодня только такие женщины, которые его к себе и на выстрел не подпустят?…

А вот лысого подпустили, ревниво отметил он.

О чем говорили Иванькова, ее приятельницы и неизвестный, Шурик не слышал, мешала музыка, но лысый явно нервничал, в чем-то горячо убеждая Иванькову.

Может, родился таким, меланхолично подумал Шурик.

После обеда Иванькова вернулась в офис.

Закурив, Шурик с тоской представил, как проведет в машине весь вечер и всю ночь, если Иванькова впрямь занимается чем-то таким в офисе… Он, Шурик, тоже мог бы заняться чем-то таким в машине, но ни Иванькова, ни Сима в машину не придут… Сима способна на все, но этого не сделает… Она, наверное, и сейчас валяется на диване…

– К черту! – сказал он вслух. – Работай!

Как ни неприятен был ему Иваньков, работал он на него, и в данном случае рогоносец обязан был получить достоверную и исчерпывающую информацию о личной жизни своей жены.

А Сима на диване, подумал он.

Мысль о Симе тревожила.

Сима могла прожить у него пару дней, потом исчезнуть на две недели. Ее отношения с мужем и сыном оставались для Шурика загадкой.

С такими тревожащими мыслями о Симе Шурик жил уже полгода.

Когда Лерка ушла, он долго не чувствовал ничего, кроме обиды и пустоты. Потом случилось дело Лигуши, он отвлекся, но возвращаться пришлось в пустую квартиру и, кроме обиды, он испытал еще что-то похожее на скуку. А потом – раздражение. Он был уверен, Лерка вернется. Она не звонила ему, он тоже не искал встреч, но был уверен – Лерка вернется. Войдет, бросит на пол чемодан, обязательно обругает его за немытые чашки, за паутину под потолком… Когда Шурику рассказали, что Лерка вроде бы сошлась с каким-то чиновником Агробанка, он не поверил.

Потом поверил.

А, поверив, позвал Сашку Скокова в ресторан.

Рассудительный Скоков сказал:

– Напьешься.

– Ага.

Они сидели в «Центральном».

Непонятно почему Шурик выбрал именно «Центральный». В любом случае не из-за манекенщиц агентства «Magic» и не из-за балета «Black Snow», он просто не знал, что они тут бывают. Но Скокову скоро и манекенщицы надоели.

– Что за рыла, – сказал он, пытаясь пробиться взглядом сквозь плотную вопящую толпу танцующих. – Любой из них может стать нашим клиентом. Это в лучшем случае.

– А в худшем? – скушно спросил Шурик.

– В худшем кто-то из них пальнет в нас.

И предложил:

– Сваливаем отсюда.

– Оставь. Нормальные рыла. Где ты видел лучше? – сказал Шурик, оставаясь за столиком.

Он смотрел на девицу, уже полчаса строившую ему глазки.

Даже не на девицу он смотрел, а на ее ноги. Дважды девица, будто специально, поднималась и шла к стойке, предоставляя Шурику возможность любоваться ее невероятными ногами.

– Ты действительно наберешься, – сказал Скоков.

– Ага, – сказал Шурик. – Я этого хочу.

– Идем ко мне. Бутылка водки всегда найдется. Здесь сидеть – разорение.

– Плевать.

– Пошли. Я сделаю тебе такой коктейль, после которого ты неделю даже на воду смотреть не будешь.

– Нет, – сказал Шурик. – Что хорошего? Мы придем, а твоя Леська через каждые пять минут будет выглядывать из спальни и шипеть, что вот Лерка от меня ушла, а теперь, значит, она, Леська, от тебя уйдет.

– Да ну, – сказал Скоков, впрочем, без особой уверенности.

В итоге Шурик остался один.

Махнув рюмашку, он поискал глазами длинноногую.

Она сидела за тем же столиком, но уже одна. Ее приятельница слиняла. За то время, которое Шурик ее не видел, ноги соседки не стали короче. Перехватив взгляд Шурика, она улыбнулась.

Он кивнул – давай, мол, сюда. Он был уже пьян, но понимал, что ничего такого не будет. Мужики в подобном состоянии представляют интерес только для шлюх.

К его изумлению девица пересела за его столик.

– У тебя еще хватит денег заказать бутылку шампанского?

Шурик кивнул.

– Тогда закажи.

Она опустила голову на руки, оперлась подбородком на расставленные ладони и он увидел тоненькие, почти незаметные морщинки под ее глазами. На губах лежал слой помады, чуть выпирали скулы, крупные глаза были серого необычного оттенка – с какой-то глубоко упрятанной в них темнинкой, с какой-то тенью в глубине – отпугивающей странной тенью.

Проститутка, подумал Шурик.

В этом не было ничего обидного, он просто пытался определить ее истинную профессию.

Чуть выпятив губы, девица спросила:

– Ты когда-нибудь изменял жене?

Он удивился. Тогда он услышал этот вопрос впервые. Он ответил:

– Еще бы! Только почему в прошедшем времени?

Она засмеялась и ему сразу стало легче:

– А ты?

– Я все время изменяю.

– Почему? – спросил он глупо.

– Скучно, – сказала она. – Не могу больше. Если я смеюсь остротам мужа, значит, к нам пришли гости. Если у него сидит приятель, значит, алкаш. Если я задержалась в конторе, значит, шлюха. И так далее.

Откинувшись на спинку стула, Шурик с изумлением рассматривал неожиданную приятельницу.

– Ненавижу, – сказала она. – Ненавижу спать с человеком, с которым тебя уже давно и ничто не объединяет. Ненавижу спать со скотами, которых уже никогда не назову ни мужьями, ни друзьями, ни даже любовниками.

– Почему бы тебе какое-то время не поспать одной?

Она не ответила на вопрос. Она сказала:.

– Женщина вообще не должна жить с одним мужчиной более пяти лет. Это максимум.

Он подумал о Лерке. Как раз пять лет… Говорливая длинноногая Даная действовала ему на нервы. Но его тянуло к ней. Он сказал:

– Попробуй переспать со мной.

Она усмехнулась:

– Разве не для этого я весь вечер на тебя пялюсь?

Правда, в ту ночь он так и не переспал с нею.

Он уложил ее на диване.

Он протрезвел.

Он приготовил кофе, хотя сам никогда не пил кофе ночью.

Выйдя из кухни, он впервые увидел ее лежащей в позе Данаи. С дивана она его просто спихнула. Не надо. Потом. Я не ленинские зачеты пришла сдавать. Ошарашенный. он не спорил – лег на полу, подстелив что-то из одежонки. Кажется, она проговорила всю ночь. Он то просыпался, то вновь проваливался во тьму. Но не злился, чувствовал – ей надо выговориться. Может, утром…

– С кем ты разговариваешь? – спросил он.

– Мне кажется, с тобой.

– Нет, – сказал он сквозь сон. – Ты сама с собой разговариваешь.

Утром она сказала:

– Дай мне ключ. Я буду к тебе приходить.

Так длилось уже полгода. Что-то в этом его тревожило. Может то, что время от времени, будто очнувшись, она набрасывалась на него и, восхищенный, измученный, он не знал, с чем это можно сравнить.

С опустошением.

Скорее всего, с опустошением.

Но – со сладким, счастливым опустошением.

4

В восемь часов Шурик позвонил Роальду из автомата.

– Я про эту квартиру на Ленина. Похоже, у них там что-то вроде штаба. Кстати, как расшифровывается ППГВ?

– Партия поддержки Гражданской войны, – незамедлительно ответил Роальд.

– Что это значит?

– А то и значит, что слышишь, – ответил грубый Роальд. – Давай по делу.

– Моя подопечная не похожа ни на шлюху, ни на влюбленную.

– Ты уже ухватываешь отличия? – с намеком спросил Роальд.

– В меру, – скромно признал Шурик.

И сам спросил:

– Может, мне попробовать попасть в этот штаб?

– Как?

– Что-нибудь придумаю.

– Не надо. Не лезь туда. И вообще… Эту ночь ты проведешь иначе.

– Ну? – заинтересовался Шурик, втайне надеясь, что Роальд решил его заменить Вельшем или Скоковым.

– Пойдем в одно злачное место. Выпивка за мой счет. Пить можно, но в меру. Именно, в меру, знаю я твои аппетиты. А это такое место, где аппетит никогда не пропадает, только усиливается.

– Что за местечко?

– Кафе без вывески. На Депутатской.

– У тебя день рождения?

– Нет, – отрезал Роальд. – Считай это поощрением твоему таланту ничего не делать, даже что-то делая. Надеюсь, нам там понравится.

– Нам? Почему – нам? Кого ты имеешь в виду?

– К примеру, твою…

– Симу? – быстро подсказал Шурик. Он знал, что ошибается, но ему хотелось так думать. И искать бы Симу не пришлось – он-то знал, она все еще валяется на его диване. Надо только заставить ее одеться.

– Ее, ее. Рипсимию, Максиму, Серафиму.

– Ты же считаешь ее курвой.

– А в такие места только курвы и ходят.

– Надеюсь, ты не хочешь ее использовать как приманку?

– Не хочу, – ответил грубый Роальд. – Приманкой у нас будет курва более профессиональная.

– Подскажешь, кто?

– Твоя подопечная. Думаешь, я просто так сижу? Вчера у нее был день рождения, сегодня она пригласила подружек провести вместе вечер.

– И рогоносец придет?

– Рогоносцы в такие места не ходят, – наставительно заметил Роальд.

И спросил:

– Ты найдешь свою…

– Симу, – быстро подсказал Шурик.

– Вот именно.

– Найду.

– Она согласится? Ей ничто не помешает? Она ведь, кажется, замужем? Муж не придет топором махаться?

– Ты же сам сказал, что место уютное…

– Что есть, то есть. К одиннадцати подходи к кафе. Машину оставь у конторы. Столик заказан на мое имя. Вам все укажут.

И вдруг хмыкнул:

– Все-таки… От какого имени уменьшительное твоей?…

– Симы? – быстро подсказал Шурик. – Наверное, от Серафимы. Я в ее паспорт не заглядывал.

– А напрасно. Кроме того, Серафима не единственное имя, от которого производится Сима.

– Да?

– Конечно. Я ведь говорил, есть такие имена – Рипсимия, Максима.

– Никогда не слышал. Что может означать имя Рипсимия?

Похоже на том конце провода листали книгу. Потом Роальд зачитал:

– «Рипсимия – старинное, редкое. Производные: Рипся, Сима, Рима. Предположительно от греческого рипсис – бросание, метание, миа – одна».

Роальд с удовлетворением заключил:

– Она тебя скоро бросит. Она тебя метнет в сторону. Ей суждено остаться одной, без тебя. Ты этого заслуживаешь.

И добавил грубо:

– Папася, мамася!

Глава IV

«ЗАКАЗ ПОВТОРЯТЬ БУДЕТЕ?…»

3-4 июля 1994 года

1

– Она придет?

– Она так сказала…

Шурик ни в чем не был уверен.

Ему не нравился загадочный полумрак, в котором они тонули. Окажись Сима рядом, он, наверное, вообще не заметил бы раздражающих его деталей или оценил бы их иначе – и зеркальные стены, непомерно увеличивавшие небольшой зал, и столики, искусно упрятанные за легкие деревянные решетки, обвитые вьюнком, и длинную, во всю стену, змеей извивающуюся стойку, за которой стоял бармен и человек из охраны – коренастый крепыш в официальной майке с надписью «Слава». Наверное, так называлось ночное кафе, хотя никакой вывески над входом Шурик не видел. Все тут было продумано: ты мог видеть многое, тебя практически не видели. А столик Роальд выбрал в самом углу.

Дансинг находился внизу. Гигантский подвал, принадлежащий когда-то купеческому дому, переделали под танцевальный зал. Вниз вела витая лестница. Музыка и голос певицы прорывались в зал только когда внизу хлопали створки навесной двойной двери.

Посетителей в кафе было немного. Пара девиц у длинной, круто изгибающейся стойки, несколько человек за столиками. Это были свои, знающие кафе люди. К ним и относились соответственно. Стоило кому-то поднять голову, как рядом оказывался официант.

Будь Сима рядом, Шурик и думать бы забыл о каких-то там проблемах. Он любил новые места, а это было место, куда он сам вряд бы попал. Скажем так, дорогое место.

И он боялся, что Сима не придет. Он знал, такое может случиться.

Он застал ее дома.

Набросив на ноги халат, она лежала на диване, по привычке закрыв глаза, но каким-то образом видя, чувствуя Шурика. В пепельнице лежали окурки. Поскольку следов губной помады на окурках не наблюдалось, Шурик понял – из дома Сима не выходила.

Он присел рядом. Она рассеянно улыбнулась, не повернув к нему головы. Правда, ей и не надо было поворачивать голову, она и не глядя видела его насквозь.

– Что-то придумал?

– Да так… – пожал он плечами.

– Хочешь куда-то пойти? – она, наконец, перевела на него взгляд, в ее темных глазах вспыхнула искорка интереса.

– Вместе… – сказал он и искорка заметно потускнела.

– Мы сто лет не выходили из дома, – сказал он. – Вспомнить нечего.

И спросил:

– Знаешь кафе на Депутатской?…

– Там только вход – твоя месячная зарплата, – рассеянно ответила Сима…

– Нас пригласили… – почему-то ответ Симы неприятно поразил его. Он думал, ему придется объяснять, что это за кафе.

– Ты бывала там?

Сима неопределенно пожала плечами.

– Нас пригласил Роальд.

Сима кивнула.

Роальд ей не нравился. Они познакомились случайно. Однажды на улице Шурик и Сима в упор столкнулись с Роальдом. Сима и Роальд сразу и активно не понравились друг другу. Мне кажется, он считает меня шлюхой, сказала Сима Шурику. По-моему, она у тебя дура, сказал Роальд Шурику.

Шурик засмеялся.

Сима рассеянно кивнула:

– Я приду.

Шурик растерялся. Он уже решил, что Сима не пойдет с ним. Но она согласилась!

– Почему – приду? Пойдем вместе.

Она рассеянно покачала головой:

– Я приду позже. Мне надо переодеться.

– Одеться… – сказал Шурик.

Он сидел рядом. Ему нравилось на нее смотреть. Пальцем он незаметно сдвинул полу халата – так нога Симы смотрелась еще удивительней.

Она почувствовала прикосновение и улыбнулась. Все так же странно – опять не поворачивая к нему головы. Но он привык к ее странностям.

Он ждал – сейчас она притянет его к себе. Он загорелся. Это всегда случалось с ним сразу. Но Сима отчужденно покачала головой:

– Потом. Ладно? Я знаю это кафе. Меня туда водили друзья. Я приду, но немного позже. Мне надо переодеться.

Он кивнул.

– Твой Роальд, выпив, делается добрее? – рассеянно спросила она. – Он мне не понравился. Он напоминает мне статую. Каменный гость. От него несет холодом. Я видела его только раз, он показался мне ледяным. Он нехорошо думает обо мне. Я это чувствую. Так что я приду чуть позже, когда вы малость подобреете.

И спросила:

– Этот твой Роальд… У него есть подружка?

– Представления не имею.

– Ты же его друг.

Это прозвучало как утверждение и Шурик пожал плечами.

Он не знал, как ей объяснить. Роальду не нужны друзья, ему нужны люди, на которых можно полностью положиться. Например, оба Сашки – холодный Вельш и неторопливый Скоков. Где раньше работал Скоков – никто не знал, но все в общем догадывались. Роальда это устраивало. Как устраивала внешняя ординарность Вельша. На улице, в трамвае, в столовой Вельша если и замечали, то в самую последнюю очередь, когда заметить человека уже невозможно. Никто не обращал на Вельша внимания, неважно, сидел он в переполненном ресторане или на скамье в пустом парке. Это Роальда тоже устраивало. На Вельша и на Скокова Роальд мог положиться стопроцентно. Как, впрочем, и на Шурика. Как, впрочем, и на Колю Ежова, который не Абакумов.

Черт его знает, подумал про себя Шурик, в глазах Роальда я, может быть, менее всех надежен. Но он держит меня!

Шурик всегда тянулся к Роальду, как тянулся в армии к сержанту Инфантьеву, пообещавшему сделать из него человека. Роальд всегда был крупней Шурика – и по мыслям, и по поступкам. Он мог грубо оборвать Шурика, но вообще-то Шурик понимал: это не грубость, это характер. Тем более, Шурик в долгу не оставался и Роальд это терпел. Они могли поругаться. Шурик считал – это нормально. В то же время он мог поделиться с Роальдом чем-то глубоко личным – тоже нормально. Когда Роальд корил Шурика за уход Лерки, это тоже был характер. Он так и сказал Шурику: не ной, Лерка правильно сделала. Ты еще дурак. Ты еще трава. Ты еще не научился жить. А Лерка уже живет. Живет по-настоящему. Ты ей даже ребенка не сделал. Правильно, что она бросила тебя. Ей бы лучше вообще не встречать тебя. Ей бы лучше, если б тебя впрямь подстрелили.

И добавил грубо:

– …только я этого не допущу.

Такие дела.

– Что мы, собственно, делаем? – спросил Шурик.

– Взгляни направо, в самый угол… Только не суетись… Обернись как бы случайно, скучая…

Шурик небрежно оглянулся.

В самом углу, за столиком, уже сервированным, рассеянно освещенном зеленоватым бра, сидели две женщины в белом. Столик был накрыт на восемь персон, собственно, это были два столика – их сдвинули. Сквозь решетки, обвитые густым вьюнком, женщины смотрелись как ангелицы. Перехватив как бы случайный взгляд Шурика, ангелицы улыбнулись. Узколицые, темноглазые, длинноногие, они привыкли к подобным взглядам – все в этих женщинах было на месте, над ними густо стояло облако обаяния.

– Думаешь, я зря тратился на это кафе? – усмехнулся Роальд. – Здесь, как в кино, много чего можно увидеть. Но эта твоя…

– Сима, – терпеливо подсказал Шурик.

– Ну да, Сима. Где она?

– Придет, – терпеливо повторил Шурик.

Он не был уверен, но надеялся.

Симу он никогда не понимал, она гипнотизировала его, сбивала с толку. Или валялась на диване, или исчезала надолго. Понятно, в свой дом, в свой, свой, абсолютно нереальный для Шурика, далекий, не существующий, как, скажем, Париж, дом. Может, он где-то и существует… Как Париж… Может быть… Призрак, фантом, воздушное наваждение, киношный вариант жизни – какое тебе дело до того, что, собственно, там происходит – в Париже или в дому, в котором ты никогда не был?…

Он старался не думать о ее доме. Там муж, там сын, там свой диван, там свои книги. Там совсем другие привычки, совсем другие слова. Правда, на последнем Шурик не стал бы настаивать. Степень сексуального эгоизма Симы нестолько превышала допустимую, что она вполне могла шептать и мужу, и ему, Шурику, одни и те же слова…

И не только им, подумал он вдруг. И еще кому-то, о ком ни он, Шурик, ни ее муж никогда и не подозревали…

Сима, кажется, ценила его терпение.

А, может, как в известном анекдоте, просто не умела иначе.

Он не знал ее телефона, не знал, где она живет, не знал, когда она у него в очередной раз появится. Он не знал, часы или дни она проведет в его квартире, когда появится. Переспит с ним, появившись, или столкнет с дивана, указав пальцем на пол. Тем не менее, он отдал ей ключ при первой же встрече и уже никогда не задавал вопросов, потянувших бы за собой другие. Кто не любит спрашивать, тому и не солгут…

Но мучило, мучило, тянуло как больной зуб – муж… сын…

Он злился.

Иногда Сима вела себя так, будто у нее вообще никого не было. Иногда она вела себя так, будто нигде в мире, даже в не существующем Париже, нет квартиры, в которой ждут Симу, догадываясь или не догадываясь о ее тайной жизни, некий муж, тоже не существующий, как Париж, и сын, тоже не существующий, как совсем уже туманные пригороды Парижа…

Черт побери!

Иногда Сима вела себя, как шлюха. Иногда она вела себя так, будто он только что подцепил ее на улице или еще только пытается подцепить. Нечто лживо невинное проскальзывало в ее улыбке, с ума сводя Шурика. Она здорово умела показаться совсем невинной, но и в невинной в ней шипела змея. И она умела отдаваться. Тогда он забывал обо всем – о не существующем Париже, о своих обидах, о дожде за окном, о Роальде, ждущем в конторе… Запах скользкого тела, запах духов, смешанный с запахом пота, похотливые пальцы…

Задыхаясь, он шел губами от родинки к родинке, шел темным млечным путем, рассыпавшимся по левому предплечью до вдруг набухшей груди, к коричневому вызывающему соску, – он старался не думать, сколько губ к этому соску припадало… Он бы сошел с ума, если бы стал об этом думать…

И когда, задыхаясь, она сама шептала ему в ухо невнятные истории, полные страсти и ужаса, он сам задыхался, понимая, понимая, понимая, что все ее истории – о Париже…. О несуществующем, но Париже… Тебя кто-нибудь так трогал? – задыхался он… Это же Париж, он никогда не будет в Париже… Разве я похожа на тех, кого никогда так не трогают?… Париж оказывался мучительно близок, раскрытый дивана тонул в запахах гвоздик и бензина… И так трогали?… Нет, молчи!.. Париж огромен, толпы туристов… Он губами закрывал ее губы… Молчи! Молчи!.. Разве каждому туристу не досталось своего Парижа?… Париж огромен, всем хватит… Губы не стираются… Лучше вообще об этом не думать… Они задыхались… Почему я должна быть только твоей?.. Молчи!.. Никто никого вообще заменить не может…

Он задыхался.

Но Парижа ведь нет, Парижа не существует.

– Если твоя…

– Сима, – быстро напомнил он.

– Ну да, Сима. Если она не придет, мы будем выглядеть глупо.

– Проблем нет, Шурик любую бабу снимет, – довольно хмыкнул Скоков.

Роальд рассмеялся. С ним это случалось редко.

– Ладно, – сказал он Шурику, осторожно поглядывая на белых ангелиц за столиком в углу. – Некогда обижаться. Сегодня я надеюсь вас удивить.

И щелкнул пальцем:

– Такое место!

2

…с изумлением разглядывал Симу.

Она появилась в темном проеме дверей, рассеянно уставившись в полумрак. Шурик вскочил, но Роальд остановил его:

– Тут свои правила.

Действительно, длинный официант с той же «Славой» на груди фирменного пиджака, белого, как снег, неторопливо провел Симу к столику.

– Вы похожи на заговорщиков, – сказала Сима без улыбки и что-то в ее тоне Шурику не понравилось.

– Заговорщики так выглядят? – удивился Роальд.

Сима промолчала.

Зато Скоков широко ухмыльнулся.

Ему, Скокову, было все равно, на кого он похож. Жизнь предоставила ему возможность отдохнуть, выпить, вкусно поесть, при этом не на свои деньги, он с удовольствием с этим согласился, а на ангелиц в углу можно было смотреть бесплатно. Чего еще?

А Шурик смотрел на Симу.

В ее одежде ничего не изменилось, она, наверное, и не заезжала домой. Та же белая кофта, белая юбка. Все легкое и летящее, будто на самом деле на Симе ничего и не было…

Кроме невероятных предчувствий…

Ангелицы в белом не шли ни в какое сравнение с Симой.

Да, конечно, они были моложе, их кожа поблескивала и лоснилась. Но поведи Сима плечом, все мужики, как крысы, последовали бы за ней, а не за ангелицами. Протруби Иерихонские трубы, ни один мужик бы не обернулся, не оглянулся на ангелиц – они бы пошли за Симой.

Грех, темный грех облаком окружал Симу. Ангелицы рядом с ней казались школьницами. Абсолютными школьницами, только-только приобщающимися к известной басне про капусту и про то, что иногда в капусте находят.

– Си-и-има… – неопределенно протянул Роальд. – Это Серафима или как-то иначе? Я имею в виду запись в паспорте.

Сима нехорошо усмехнулась:

– Не проще ли показать паспорт?

– Ну что вы, – извинился Роальд. – Просто редкое имя.

– Оно не кажется мне уменьшительным.

Сима казалась спокойной, но Шурик знал ее.

Темный взгляд Симы то вспыхивал, пугая Шурика (что она собирается отчудить?), то гас, гас, будто теряя силу и этим еще сильнее пугая Шурика – не впадет ли Сима в тяжелый знакомый транс? Какого черта понадобилось Роальду приглашать ее в кафе… А кожа у меня шелковистая-шелковистая… Это так… Даже за столом Сима умудрилась сесть чуть развернувшись, чтобы не скрывать ног, открытых гораздо выше колен.

К белым ангелицам подошел официант.

Наверное, ангелицам надоело ждать.

Они заказали бутылку шампанского и официант, похожий на кудрявого задумчивого барашка, весь в светлых кудряшках, как будто его специально завивали, бережно пронес к длинному столику запотевшую, уютно укутанную в салфетку бутылку.

– Откройте, – кивнула одна из ангелиц. Вряд ли они были сестрами, но перепутать их можно было не только в постели. – Вы новенький? Раньше я вас здесь не видела.

Барашек заискивающе кивнул.

Для новичка он действовал достаточно расторопно.

Пробка хлопнула, взлетев над столиком. Белая пенящаяся струя ударила в белые костюмы ангелиц. Кудрявый барашек застыл в отчаянии, сжимая в руках уже пустую бутылку.

Разговоры за столиками, и до того негромкие, смолкли. Внизу хлопнула дверь, прорвался голос певицы:

А мне мама запрещает встречаться с тобой,

говорит, что я мало обеспеченный бой…

Барашек, бой, без всякого сомнения малообеспеченный, наверное, много сил приложил, чтобы устроиться в такое кафе. Работать в таком кафе – большая удача, а большая удача стоит больших денег.

Несмотря на отчаяние барашек, бой малообеспеченный, сдаваться не собирался.

Бороться с судьбой можно только двумя способами – или стремглав бежать от нее или мужественно с нею сражаться.

Барашек избрал второе. Он не хотел терять место, добытое с таким трудом. С наглым отчаянием оглядев облитых шампанским ангелиц, он отчетливо произнес:

– Заказ повторять будете?

Ангелицы потрясенно уставились на мужественного барашка.

– Заказ? Конечно!

– Но, – добавила старшая ангелица, – открывать мы будем сами. Придурок!

Это прозвучало как прощение.

Счастливый барашек улетел за полотенцами и за шампанским. Он был воскрешен, он мог жить. Он надеялся теперь взлететь высоко. Его карьера складывалась удачно. Наверное, он уже мечтал записать в счет ангелиц пролитую им бутылку. А ангелиц, наконец, окружили запоздавшие гости, удивительно на них похожие. Возглавляла их виновница торжества – С.П. Иванькова.

В каком инкубаторе их растили? – удивленно подумал Шурик.

Восемь женщин в белых костюмах. Восемь ангелиц в белом. В каждой было что-то, делающее их похожими одна на другую. Так бывает с родными сестрами – все разные, но встанут рядом и ясно видно, как тот или иной признак переходит с одного лица на другое, с одной фигуры на другую – то пропадая, то вновь отчетливо вспыхивая.

– Девишник, – завистливо произнес Скоков, закусывая губу. – Наверное, хорошо девочки зарабатывают.

Напрасно он сказал это.

– У них лица умные, – негромко, чуть с хрипотцой произнесла Сима и голос ее подозрительно дрогнул. Впрочем, заметил это только Шурик. Скоков и Роальд обернулись к Симе. – У них лица умные. Видите, какие у них лица умные? Такие, что на их ноги никто и не посмотрит.

– Это так важно? – благодушно спросил Скоков.

Этого тоже не надо было говорить.

Сима рассеянно улыбнулась, но она была себе на уме.

– Зарабатывать надо тем, что лучше всего к этому приспособлено. Вы, наверное, зарабатываете мышцами. Я не ошиблась? Если так, вы сделали верный выбор. А они… – она говорила об ангелицах, – …они пытаются зарабатывать мозгами, хотя это не тот орган, который дан им для выживания.

Шурик ошеломленно молчал – такой он Симу еще не видел. Она явно кипела, ей было не по себе.

– Вы их знаете? – спросил Роальд.

– Впервые вижу.

– Они похожи на куклу Барби.

– Лучше бы они походили на матрешек.

– Почему? – удивился Роальд.

– Пройдет время, все встанет на свои места. А они уже привыкли к вниманию.

– Похоже на правду, – с уважением подтвердил Роальд. Кажется, Сима, ему, понравилась.

Он явно хотел переменить тему. Как и Шурик он чувствовал – Сима что-то не нравилось.

– Виски? Бренди? Коньяк? Джин? Шнапс? – за плечом Роальда возник кудрявый счастливый барашек. Он был преисполнен важности. – Мы представляем весь мир. Путешествуйте с нами.

– Нигерийской чачи, – хмуро буркнул Шурик.

– Будет-с… – Барашек что-то черкнул в блокнотике.

– Не надо, – хмыкнул Роальд и быстро взглянул на Симу. – Минеральной воды…

Барашек презрительно ухмыльнулся.

– …и побольше финской водки и мяса.

– Будет-с… – барашек кинулся к буфету. Видимо, до него дошло, что он опять сорвался.

– Надо бы его выгнать, – негромко сказала Сима, нехорошо играя глазами. – Он тоже не на своем месте. Когда вы получите счет, в нем так и будет написано – много водки.

– Проверим.

Роальд улыбнулся и уставился на Симу.

Шурик ощутил укол ревности. К черту! Шлюха! Зачем он ее подобрал? В конце концов…

С тяжелым сердцем он незаметно поглядывал на компанию, вовсю веселившуюся за соседним столом.

Кто-то там за стеной вьюнков говорил тост, Иванькова млела.

Все больны, всех лечить надо, вспомнил Шурик. Кажется, так говорил Леня Врач.

3

…каждый день в течение двадцати с лишним лет, нищий, сидя на одном и том же углу, получал от одного и того же человека двадцать копеек. И вдруг этот человек подал нищему только десять.

Роальд рассказывал анекдот. Оказывается, он умел рассказывать анекдоты.

– Почему десять? – спросил строго нищий. Я привык к двадцати. Семья, честно объяснил человек. Изменились обстоятельства, я женился, подрос сын. Ну так что же, возразил нищий, я теперь должен кормить вашу семью?

Засмеялся только Скоков.

– Сима, – спросил Роальд. – Вы любите игрушки?

– Игрушки? – удивилась она. – Какие игрушки?

– Детские.

Она пожала плечами.

– Как вы думаете, Сима, – Шурик никогда не видел Роальда таким разговорчивым. – Что должен делать человек, если ему грозит опасность?

– Смываться.

Сима была в ярости.

Никто бы этого не сказал, произносила слова она даже медленнее, чем обычно, но Шурик знал, шестым чувством угадывал – Сима в ярости. И разъярил ее Роальд.

– Смываться, – повторила она.

– Неправильный ответ, – Роальд наслаждался затеянной им игрой. При этом он не забывал поглядывать на ангелиц. – Подумайте еще.

– Смываться, – упрямо повторила Сима. – И хватит об этом. Давайте путешествовать по миру. Если честно, я путешествовала по нему только на карусели.

Голосом кудрявого барашка она протянула:

– Виски, джин…

– Это поддельный мир, – сказал Роальд с неожиданным разочарованием в голосе. – Сами знаете.

– С чего вы взяли, что я знаю?

– У вас такой вид. Опытный.

– Я не девочка, – довольно мрачно заметила Сима, тоже поглядывая на ангелиц.

Может быть, она смотрела на них только потому, что перехватила взгляд Шурика. Черт знает, что она могла подумать. Ангелицы явно не пришлись ей по душе. Она поглядывала на них исподлобья, коротко. Странно, и это Симу не портило. В конце концов, в грозовой черной туче, чудовищно заполняющей голубое небо, тоже есть своя прелесть. Рядом с Симой у Шурика разыгрывалось воображение. Чем ее зацепил Роальд?…

Сима вдруг поднялась, повесив сумочку на плечо.

Шурик вопросительно поднял голову, Сима успокаивающе кивнула.

– Менять воду в аквариуме полезно, – удовлетворенно заметил Роальд, проводив Симу взглядом.

– Она не в туалет. Она не вернется, – покачал головой Шурик, даже не пытаясь встать. Он знал, если Сима что-то решила, ее не остановить. Она всегда играла только в свою игру. – Ты, Роальд, чем-то ее задел.

– Да ну? – без удивления возразил Роальд. – Чем?

– Откуда я знаю?

Скоков хмыкнул:

– Ну и баба. Брось ее, Шурик. Однажды она тебя зарежет.

– Ладно, – Роальд снова стал похож на себя. – Свое дело Сима сделала. – Он не стал объяснять, что это за дело. – Думаю, со стороны мы выглядим более или менее естественно…

– Я так не думаю, – начал Шурик, но Скоков мотнул головой:

– Они уходят.

Ангелицы уходили.

Они были довольны коротким вечером. Даже те, что были обильно окроплены шампанским, смеялись. Их улыбки сверкали в полутьме зала как блицы. Иванькова не была среди них худшей, отнюдь нет, и было заметно, с каким подчеркнутым дружелюбием обращаются к ней ангелицы. Среди женщин такое бывает нечасто.

Шурик взглянул на Роальда:

– Ты обещал нас удивить…

– А ты потерпи. – Роальд взглянул на часы. – Еще нет и часа.

И налил всем водки.

4

Где-то во втором часу ночи, когда практически все посетители сползли вниз, в дансинг, в кафе шумно ввалились три человека.

Двое, крепкие ребята в вечерних костюмах, с двух сторон прижали охранника к стойке. Он пытался что-то сказать, ему не дали. На бармена тоже прикрикнули и он застыл с полотенцем в руках, отчаянно поглядывая на двух оказавшихся рядом официантов – на длинного, и на барашка в кудряшках.

Длинный попытался поднять трубку телефону, стоявшего на стойке. Атлет в вечернем костюме весело оттеснил героя в сторону. Второй, такой же здоровый, горбоносый, весело ударил барашка подносом по кудрявой голове.

Барашек упал.

Первый его выход на хорошо оплачиваемую работу ознаменовался многими триумфами, но надо признать, ухмыльнулся про себя Шурик, барашку шла пруха. Другого давно бы убили или уволили.

Повезло и ангелицам. Они вовремя ушли.

Третий, самый пьяный и самый агрессивный, шел вдоль решеток, обрывая плети вьюнков и тяжелой тростью круша посуду на столиках. Похоже, это была не просто деревянная трость, – под ее ударом обломился даже угол деревянного столика. Капля соуса попала ему на щеку и пылала как родимое пятно.

– Иваньков! – удивился Шурик.

Газета «Вместе» не соврала.

Демократ и пьяница господин С.И.Иваньков шел по кафе, сокрушая посуду и хрипло, каким-то не своим голосом, ревел:

– Где эта шлюха? Где эта блядь с бантиками? Сто баксов тому, кто укажет лежбище шлюхи!

– Разве Иванькова была в бантиках? – удивился Скоков.

А Шурик сказал:

– Хочу сто баксов.

– У тебя хорошие шансы, – кивнул Роальд. – Если ты знаешь тайное лежбище.

И сам в свою очередь удивился:

– Я считал, газета «Вместе» врет всегда. С Иваньковым они просчитались. Он, правда в загуле.

– Подойти? – спросил Шурик

– Зачем? – пожал плечами Роальд. – Он тебя не узнает. В этой стадии опьянения все люди как китайцы, все на одно лицо.

– Сто баксов!.. – ревел, сокрушая посуду, господин С.И.Иваньков, плюясь и ругаясь. – Сто баксов за лежбище тощей шлюхи!..

Скоков, Роальд и Шурик с интересом наблюдали за Иваньковым.

Главный редактор газеты «Шанс-2» был в превосходном сером костюме, явно не из магазина, но галстук сбился, а на рукаве поблескивало жирное зеленоватое пятно. Правда, из нагрудного кармашка все еще аккуратно выглядывал уголок белого платка.

Звенели осколки.

Танцующие внизу ничего не видели и не слышали. А мне мама запрещает встречаться с тобой… Длинный и барашек изумленно следили за судьбоносной тростью Иванькова. Говорит, что я малообеспеченный бой… Кажется, они смирились с судьбой. Один из атлетов, продолжая придерживать охранника, вылил на голову барашка бутылку минеральной воды. Барашек затравленно озирался.

– Вот увидите, – сказал Шурик, – этот парень не промах. Он и эту бутылку запишет на наш счет.

– Никто и не спорит, – сказал Скоков недовольно. И вопросительно глянул на Роальда: – Может, заняться господином редактором?

Роальд взглядом указал на атлетов. Они-то не пьяные, прочитал Скоков в его взгляде. Кроме того, драка не входила в планы Роальда.

– Займемся, если он подойдет.

Но Иваньков не подошел.

Замахнувшись в очередной раз, господин главный редактор газеты «Шанс-2» вдруг шумно упал грудью на столик. Никто и слова не успел сказать, как телохранители выволокли Иванькова наружу.

– Часто он к вам наведывается? – спросил Роальд длинного официанта, пославшего барашка за тряпками и совками.

– Второй раз… – хмуро ответил официант. – И время выбирают как специально. Ребята в это время в отлучке.

– На чем они приехали?

– Прошлый раз на мерсе.

Роальд восхищенно поднял брови. Выходило, что газета «Вместе» не только не врет, но даже иногда говорит правду.

– Знаете, кто это?

– Еще бы! Они большой человек. – Длинный уныло оглядел раззор, учиненный Иваньковым. – Они уже оплачивали счет.

– По суду?

– Куда же им в суд! Они добровольно.

Судя по всему, официант говорил только об Иванькове. Телохранителей. возможно, он и не заметил.

– А милиция?

– Милицию вызывать накладно. Да и мало ли… Может, они скоро и милицией управлять будут.

– А прошлый раз, – добавил официант, – они лиф порвали на дамочке. Знаете, носят. Не платье, не кофта, что-то такое среднее. Но и не сарафан. Так они, лиф порвав, лаяли, как собака, даже на четвереньки встали.

– А на четвереньки зачем?

– Так лаять удобнее. О нас даже в газете писали, – официант горделиво расправил плечи. – Вот де, писали, опять они, Иваньков, учинили большой скандал. И нас поминали, как простых работников. Если в газете «Вместе» снова напишут, на них, на Иванькова, к нам станут ходить как на Никулина. Люди любят, когда что-нибудь происходит.

– Весело у вас, – сказал Роальд, вставая. Он явно был удовлетворен увиденным.

Уже на улице Шурик спросил:

– А зачем мы, собственно, приходили?

– А ты пораскинь мозгами, – грубо предложил Роальд. – Вон сколько знакомых лиц.

– Роальд, я домой, – ухмыльнулся Скоков. – У меня завтра дела. Хорошо бы, Ежов подошел.

– Ежов не подойдет. Ежов в Омске.

Никто не спросил, что Ежов делает в Омске. Просто и Шурик, и Скоков приняли это к сведенью.

Глава V

«ОНА ПЛАКАЛА И СМОТРЕЛА НА МЕНЯ…»

4-5 июля 1994 года

1

До обеда Шурик переговорил со множеством людей.

С бабками во дворе дома, где жили Иваньковы.

«Да они, Иваньковы, редко бывают. Мы чаще Сергея Иваныча видим. Иваньковы недавно в нашем доме квартиру купили, а мы-то друг друга знаем по многу лет. Светлана у Иваньковых гордая, с нами не сильно разговаривает, а Сергей Иваныч ничего. Он и посидеть на скамеечке может, вот как ты. А Светлана гордая. Раньше такие были как бы повыше всех.»

«А сейчас не так?»

«Сейчас не так. Сейчас, кто богат, тот гордый. Такую, как у Иваньковых, квартиру купить, надо много денег. У нас таких денег нет. Нам квартиры государство давало. За труд. А Иваньковы – заплатили. Но со стороны ничего, люди спокойные.»

«А в газете писали – пьет ваш Иваньков. Ему будущие избиратели пока верят, а он пьет. Пьет и жену гоняет, скандалит по кабакам. А? Откуда у алкаша деньги?»

«А кто не пьет? Кто не ругается? Они ж еще молодые. Для таких пока все хорошо. И никакой не алкаш он – Сергей Иваныч. Вот какую квартиру купил! Вот в каком доме!.. Они, правда, Иваньковы, и при прежней власти пробились бы. Грамотные. Это нам как прожить на пенсию?… Настасья вот не прожила… Квартиру Иваньковы у Настасьи купили. Там Настасья жила, вдова самого Вереса. А Верес доктор был, член-корреспондент, к нему заказ продуктовый привозили каждый день, кому пятерка нужна была до получки, все к Вересам шли. Настасья всем давала. А последний год мы сами ей несли, кто пирожок, кто молока. Она на пенсию жила в сто тысяч, спала на старых простынях. А тут Иваньковы. Она и продала квартиру – четыре комнаты, два балкона. Она уж год как квартплату не платила. Из чего платить?… А Иваньковы Настасье однокомнатную купили. Правда, далеко. В нашем возрасте не навестишь. Да одна ли Настасья? Вывозят старух из центра, как тех детей…»

«Каких еще детей?»

«Ну, милок! – дружно закивали бабка. – Неужто не слышал? Банда в городе. Родители где зазевались, ребенка за руку и в машину. За руку и в машину, только здоровых детей крадут. Больные кому нужны? В дома входят, родителей связывают, у пьянчужек откупают детей. Пьянчужкам что? Они под это дело других наделают. А у других в наглую отбирают. Мы во дворе сидим постоянно. Как сторожа. Матери-то детей во двор отпускать боятся!»

«Да кто ж ворует детей?»

«Если бы мы знали! – ощетинились бабки. – Руки им поотрубать, поганцам. Еще ж неизвестно, что они проделывают с детьми! Вешать прямо на площади. – Бабка переглянулись. – Было время. Тогда б повесили!»

«А Иваньковы чего ж редко бывают? Гуляют, что ли? Богатые?»

«Богатые, верно. А гулять чтобы, такое редко. Ссорились пару раз, было, все слышали. А так редко появляются, и поздно. Подкатит машина, вышел, поднялся. Подкатит вторая, вышла, поднялась. Светлана может и под утро подъехать. Но чтобы пьяная – этого нет. Ни-ни! Никто не скажет. А Сергей Иваныч… Так, мужик ведь… Подъезжает иногда и хорошенький, но в меру, в меру, никто другого не скажет, грех наговаривать на таких людей.»

«А вчера Иваньков появился поздно?»

«Сама видела, – сказала одна из бабок. – В первом часу ночи подъехал, я ночью почти не сплю. Подъехал, шуметь не стал, машину поставил. Не в гараж, а во дворе. Вон туда поставил, – указала бабка. – Красивая машина.»

«А почему не в гараж?»

«Не будет он ночью громыхать железными дверями. Он же знает, в доме старые люди. Сам дом старый. Мы вселялись еще до войны. Сильно постарел дом. Сергей Иваныч, он к людям с уважением.»

«Трезв был?»

«Я ж говорю, сам приехал, сам машину поставил. Как стеклышко!»

Это Шурика удивило.

Он сам видел вчера бушующего Иванькова. После такого загула за неделю не отлежишься. Может, здоровье особенное? Все равно. Он, Шурик, за неделю бы не поднялся… А машина… Подумаешь!.. Машина не проблема, машину те двое могли вести… «Сам приехал… Как стеклышко…»

Не меньше удивил Шурика и старый приятель из Архитектурного – Климов. Он все еще работал там же, правда, сам институт перебрался в центр города. Новый кабинет Климова украшала колонна, наверное, на кабинеты разгородили большой зал. С полок на Шурика печально глядели гипсовые богини, мутно поблескивало стекло. Рулоны ватмана, кипы фотографий, у окна мольберт… Пыль вечности… Вечность руин… Мертвая тишина…

Шурик бы часа не высидел в таком кабинете.

«Слышь, Клим, – сказал Шурик, брезгливо рисуя вензеля на запыленном стекле. – Ты же почти доктор наук. Какого черта пыль везде?»

«Технички нет.»

«Куда делась?»

«Фонд зарплаты экономим.»

«Ради этого учился? Ради этого годы жил на оклад в сотню рублей?»

«Большинство так жили.»

«Ну да, большинство! Вспомни Жукова. Он всю вашу общагу кормил. Сам рассказывал.»

«У Жукова папа сидел в обкоме. Мой в Карлаге, а его – в обкоме. Он и сейчас не бедствует.»

«Все равно… А эта… Как ее?… Ну, ты с нею учился… Она теперь жена какого-то редактора…»

«Иванькова? – удивился Климов. – Тогда она Долговой была. Ее-то чего вспоминать?»

«Ну как? Сам рассказывал, ее на всех курсах знали.»

«Путаешь что-то, – усомнился Климов, почесывая седеющую бороду. Очки у него сползли на нос, он вскинул серые глаза на Шурика. – Не мог я тебе рассказывать про Долгову. Я и она, это два мира. Я весь в хвостах, она отличница. Я по бабам, она, наверное, и сейчас девственница.»

«У нее муж есть.»

«Ну, муж. Подумаешь. У нее красный диплом, я два года просидел лишних. Тоже, вспомнил! Долгова и я!»

«Активная была?»

«Еще бы!»

«Танцульки, вечеринки, мальчики? Как она умудрилась красный диплом заполучить?»

«Танцульки? Вечеринки? Ты это о ком?»

«Как это, о ком? Об Иваньковой. Ну, которая Долговой была.»

«Нет, – сказал Климов. – О Светке плохого не помню. Комсомолка – да, но не зануда. На танцах я ее видел, вроде бы видел, но это ей не мешало. Выпивох терпеть не могла, но по делу – любому могла помочь. Уверен, она и замуж шла девственницей.»

«Иванькова?»

«Ну да. Тогда, правда, Долгова.»

«И так всю жизнь?»

«А ты думаешь, если женщина хороша, ее судьба непременно быть шлюхой?»

«С чего ты взял?»

«Вопросы у тебя странные. Далась тебе Иванькова.»

«Ты мне о ней рассказывал.»

«Может быть, – задумчиво протянул Климов. – Такие, как Светка, благоденствуют при всех режимах. И при всех режимах остаются чистенькими. Знаешь, за счет чего?»

«Не знаю.»

«А за счет собственного здорового эгоизма. Они для себя живут. Но так, чтобы другим не было хуже. Они не обманывают, не воруют. Их ни в чем нельзя упрекнуть. Они не виноваты ни в каких бунтах, ни в каких социальных потрясениях. Более того, они всегда за стабильность. За стабильность любыми средствами. Ради стабильности, ради того, чтобы такие, как мы с тобой, Шурик, нормально жили, друг друга не резали, такие, как Светка, могут пойти на самые крутые меры. Но опять же, заметь, ради нас, ради нашего спокойствия. Очень ответственная баба, скажу тебе. О-о-очень! А ты – танцульки! Уверен, она и сейчас, когда все с ног на голову встало, ни с кем, кроме своего придурка, не спит. Характер!»

Шурик спорить не стал.

Через знакомых, знавших Иванькову по институту и по работе в КБ, он уже знал – к Иваньковой ни с какой стороны не подкопаешься. Это Иванькова могла ткнуть в Шурика пальцем – с чужой женой спишь!

2

Улучая момент, Шурик трижды забегал домой. Надеялся, Сима там. Но диван был прибран, кофейник пуст. На столе валялась открытая книга.

Он взглянул. Какой-то абзац был отчеркнут карандашом.


«И ради нее он принял крест и отправился за море. И на корабле почувствовал он сильную болезнь, так, что те, которые были с ним, полагали, что он уже скончался; и, как мертвого, доставили его в Триполи, в странноприимный дом. И сказали о том графине. И она пришла к нему, к его ложу, и обняла его своими руками. И он узнал, что то была графиня, и вернулось к нему зрение, слух и обоняние, и мог он ее увидеть; и так он умер на руках у донны…»


Шурик взглянул на переплет.

Джауфре Рюдель.

Никогда он такого имени не слышал. И так он умер на руках у донны… Стоило возвращать зрение, слух и обоняние человеку…

Со вчерашнего вечера Симы в квартире не было.

Он знал – Сима вернется.

Она уже не раз исчезала внезапно, ох, далеко не раз… Правда, сейчас что-то темное туманилось в голове, какие-то неясности всплывали, туманности, ощущалась какая-то неловкость. Шурик никак не мог понять, на что, собственно, Сима так взъярилась в кафе? Роальд не пришелся ей по душе, его дурацкие вопросы? Так, черт возьми, ведь знала, что они будут не вдвоем. Проще было не приходить, чем уйти вот так, ни с кем не простившись.

Он хотел, чтобы Сима вернулась.

Забегая домой, он сразу садился за телефон.

Но звонил, конечно, не Симе.

Он не знал ее телефона, не знал, где она живет, не знал, где она работает, и работает ли вообще? Скорее всего, Сима не работала, иначе, где бы ей взять столько свободного времени? И с семьей у нее, наверное, были сложности. Когда жена не является домой в течение нескольких дней и ночей, это как-то надо объяснять мужу и сыну!

Наверное, объясняла.

Он старался об этом не думать.

Звонил он по номерам. полученным от Роальда. И начал с фирмы «Делон». Знал, что Иваньковой нет, потому и начал с ее фирмы.

«Светланы Павловны нет, – ответил свежий девичий голос. Может, одной из вчерашних ангелиц. – Говорите, я записываю».

Изначально предполагалось, что Светлане Павловне звонят только по делу.

«На среду на утро Светлана Павловна заказывала сауну на троих, – соврал он, нисколько не боясь, что такое сообщение навредит Иваньковой. – Хочу узнать, остается ли заказ в силе?»

Он ждал любой реакции, даже растерянности. Но секретаршу Иваньковой трудно было смутить:

«Перезвоните через десять минут, к этому времени я вполне смогу подтвердить или отменить заказ.»

Отлично, подумал Шурик, вешая трубку. Через десять минут. Значит, Иванькова всегда на связи. Прекрасная деловитость. Непонятно, зачем хотел Иваньков тратиться на баксы, бушуя в кафе. Если у его жены и есть лежбище, оно вовсе не ординарно. Не кушеточки-горочки, даже не «людовик» на половину спальни.

Интересная пара…

Ладно, сказал он себе. Пока без выводов.

Он обзвонил нескольких филиалов фирмы «Делон». Он был сама любезность. Есть дубленки монгольские специальной выделки, только что получили, Светлана Ивановна интересовалась… Монгольские? – удивились в фирме. У нас еще канадские не реализованы. Вы, наверное, что-то перепутали. Светлана Павловна не занимается дубленками… Ну, как же, возразил он. Вот у меня телефон. Светлана Павловна Носова…

Трубку повесили.

Шурик и раньше не сомневался, что Иваньковы не бедны, что в жизни города их имена кое-что значат, но что-то в его представлении об Иваньковых не сходилось.

Дело второе, что Иваньков ему не понравился. Это его, Шурика, проблема. К самому Иванькову, к делу, порученному Роальдом, это никакого отношения не имеет и не может иметь. Но вот дебош в кафе… Не первый, похоже, дебош… И какой-то он странный был, Иваньков… Впрочем, кто пьяный не странен?… И опять же – бабки… «Сам приехал… Как огурчик…» Но не мог он приехать сам! Не мог выглядеть как огурчик!.. Светлана Павловна, наконец… Муж кричит – блядь в бантиках, а друзья утверждают – она и сейчас, мол, спит только с мужем. Если, конечно, спит… Эти бл. против женских фамилий – дело тоже не совсем обычное… А Партия поддержки Гражданской войны? Кто, где, в кои веки поддерживал гражданскую войну?…

Он позвонил в кассу аэропорта: не снят ли заказ на имя Иваньковой в Марсель. Нет такого заказа? Ох, извините, напутал. Не в Марсель, в Женеву, день сегодня такой суматошный. Ах, и такого заказа нет? Вообще на Иванькову заказа нет? Большое спасибо.

В далекие страны, как выяснилось, Иванькова в ближайшее время не собиралась…

Здоровый эгоизм! – разозлился Шурик. Чтобы такие, как мы друг друга не резали. Лучше бы она наставляла рога господину Иванькову за кордоном. И господину Иванькову не так обидно, и сыщика не наймешь. На французского или швейцарского частного детектива Иваньков, наверное, не потянул бы…

Вспомнив о газетах, он купил «Новости» и дежурный криминальный листок, дешевый даже по виду. В перерывах между звонками внимательно просмотрел хронику.


"Зам главного прокурора, – сразу наткнулся он в «Новостях»– ответил на вопросы нашего корреспондента, обратившего его внимание на многочисленные слухи о похищениях детей в Кировском, в Железнодорожном и в Октябрьском районах.

Слухи не соответствуют действительности, ответил зам главного прокурора. Речь может идти только о случаях, когда дети сами отбивались от родителей, но помнили приметы своих домов, и оставшиеся неизвестными добрые люди возвращали их родителям. Два случая, впрочем, можно расценивать как возможную попытку похищения. Некая неизвестная завлекла детей далеко от их домов, но в обоих случаях возможной похитительнице что-то помешало.

Не вижу никаких оснований для паники, заявил зам главного прокурора. В городе идет плановая работа по стабилизации криминогенной обстановки. Фоторобот подозреваемой, составленный по описаниям свидетелей, разослан по отделениям.

У меня, добавил интервьюированный, есть своя версия, реально объясняющая все случаи пропажи детей.

Какая?

В интересах следствия обнародовать эту версию пока рано. Но работа ведется, уголовное дело заведено. Виновные будут наказаны".


Невнятно, подумал Шурик. Сказано для успокоения. Но дым идет, идет дым…

Забегая второй раз домой, и не найдя Симы, он увидел во дворе соседского Мишку. Тот катал мяч, давно забыв о своем приключении.

– Мишка, – строго спросил Шурик. – Ты где болтался целые сутки?

– А жвачка у тебя есть?

– Держи. Так где, говорю, болтался?

– С тетей гулял.

– Подожди, – поймал его за руку Шурик. – Правда, с тетей?

– Ага.

– Что за тетя такая?

– Печальная, – довольно ответил Мишка, обдирая обертку с жевательной резинки.

– Как печальная? – удивился Шурик взрослому слову. – Почему печальная?

– Она плакала.

– Как плакала?

– Так. Слезами.

– Ты ее обидел?

– Я ел мороженное.

– Какое?

– С шоколадом. Я такое никогда не ел. Мне мамка не покупает.

– А печальная тетя купила?

– Ага. Я ей честно сказал, такое не бери, оно дорогое. А она купила.

– Потому, наверное, и заплакала? Жалко стало?

– Ты чё! Она сама по себе плакала. Я ел мороженное, а она плакала. Говорит, ешь, Олежка. Я говорю, я – Мишка. А она все свое, ешь, Олежка. Я и стал откликаться. А то бы ведь не купила.

– Ты хитрый, смотрю.

– Ага.

– Почему все же тетя плакала?

Мишка пожал узкими плечами:

– Смотрела на меня и плакала. Мама говорит, что я урод. Может, она тоже так подумала.

– Она не обижала тебя, эта тетя?

– Ты чё!

– Она что-нибудь говорила?

Мишка пожал плечами.

– Или она молчала?

Мишка снова пожал плечами.

– Как она выглядит, эта тетя?

Мишка пожал плечами.

– Не будь уродом. Она высокая?

– Высокая.

– Как я?

– Выше.

– Подумай. Как выше? Я высокий. Она, правда, выше меня?

Мишка твердо стоял на своем:

– Выше.

– А волосы? Светлые? Черные?

Мишка пожал плечами.

Ничего толкового от Мишки Шурик не добился. Урод, а не мальчишка. Высокая и красивая – это для словесного портрета мало. Печальная. Часто плачет. Женщину с такими приметами мудрено найти. Но высокая. Впрочем, мышонку и кролик кажется высоким. Урод Мишка. По его словам получалось, его целые сутки кормили мороженным и целые сутки высокая тетя плакала.

Заплачешь, глядя на такого урода.

– А ночевал ты где?

– У тети.

– Дом не запомнил?

– А зачем?

– Как ты домой попал?

– Мы с ней гуляли, я свой дом увидел.

– И убежал?

Мишка пожал плечами.

– Она сама тебя привела к дому?

Мишка пожал плечами.

Точно, урод!

3

Иванькова, по наблюдениям Шурика, тоже была уродкой.

Трезвая деловая женщина. Если такая с кем-то спит, то всего лишь в целях здоровья. Где-нибудь в хорошей сауне. Целоваться в машине и ночевать в офисе такая не станет. И снимать ради случайного партнера квартиру или даже номер в гостинице – тоже не станет. По крайней мере, все, с кем в тот день общался Шурик, утверждали так. А что вечерами задерживается – так это ж не госслужба, где твои нищенские деньги рано или поздно (обычно очень даже поздно), но выдадут, это работа, которую ты делаешь для себя. Почему бы не прихватить для такой работы лишний час? Кстати, тут и расслабиться полезно. С тем же одноразовым партнером, в котором абсолютно уверен. И ночная банька, она создана не обязательно для порока…

Собеседники Шурика сладко жмурились.

Они-то в первую очередь думали о пороке.

Сима…

К черту!

Чем Шурик ни занимался, Сима всплывала в памяти. Куда ни ткнись, везде она. Могла и не убегать из кафе. Могла позвонить. Могла вообще в кафе не появляться. Могла полгода назад не пересесть за его столик. Любой вариант был приемлемее настоящего, в котором наблюдалось громадное количество звонков, которые могли прозвучать, встреч, которые могли состояться, ожиданий, которых могло не быть…

Утром следующего дня Шурик позвонил Роальду.

– Результат скорее отрицательный, – сказал он, имея в виду Иванькову.

– Заходи, – коротко сказал Роальд. – Мы тебя ждем.

– Мы?

– Вот именно.

И повесил трубку.

Опять – мы.

Может, теперь Иванькова пришла жаловаться на мужа? – внезапно развеселился Шурик. Пьянки, оскорбления, скандалы в дорогих заведениях. Ей есть на что жаловаться. И этим тихим мордоворотам, что следовали за Иваньковым, Иваньков, наверное, платит. И он немало платит за это частное расследование. Честно говоря, у этого Иванькова слишком много расходов…

Денежные клиенты. Выгодные клиенты. Правда, Роальд из чисто этических соображений не возьмется работать сразу на того и на другого.

Он забежал домой, выпил кофе, тоскливо прислушиваясь – не зазвонит ли телефон? Какая-то мысль его мучила. Не мысль, конечно, тень мысли. Что-то все время заставляло его возвращаться к разговору с Мишкой. Что-то там такое мелькнуло, но что, что? Он никак не мог вцепиться в кончик пресловутой нити. Если бы не Сима…

Когда забегал домой несколько раз звонил телефон.

Гудки были похожи, наверное, звонили из какого-то одного определенного места. Шурик поднимал трубку, в трубке молчали. Он тоже молчал. Он не стал бы, конечно, утверждать, но чувствовал – звонила не Сима. Надо будет разорить Роальда на телефон с определителем номеров, подумал он.

Ладно.

В конце концов, Сима ничего ему не обещала. Он тоже ничего ей не обещал. Мы странно встретились и странно разойдемся… Вот именно… Тебе не представить, как я плакала, когда мне становилась хорошо… Дура. Набитая дура. Ему никого, кроме меня не нужно. Я кричу в его руках. От наслаждения… Ну конечно…

Он забыл: Сима добавляла – на самом деле я от тоски кричу. Нельзя путать тоску с наслаждением.

А опыт с поношенностью, хмыкнул он.

Он перебрал все обидные варианты, даже те, которые предлагал грубый Роальд. И сказал себе: ничего не произошло. И сказал себе: ничего и не должно было произойти. Кто он для Симы?

И выбросил ее из головы.

Точнее, сказал себе так – выбрось!

Это как при зубной боли.

Все! – говоришь себе, глотая таблетки. Все, нет больше боли! И правда, боли вроде бы нет, боль уходит, нет ее, рвущей нервы на части, есть только некое скрытое, почти незаметное, лишь неясно чувствуемое томление. Ведь боли не может не быть! Ее нет!

Но она в тебе, она растворена в тебе. Что бы ты ни делал, что бы ни замышлял, ты не можешь ее из себя вытравить.

4

У Роальда сидел Иваньков.

На главном редакторе газеты «Шанс-2» был знакомый Шурику строгий серый костюм, нигде, кстати, не заляпанный пятнами соуса. Тяжелую деревянную трость Иваньков, как обычно, поставил между колен, положив на нее руки, и даже галстук был на нем вчерашний – в легкую крапинку, строгий, наверное, не дешевый, наверное, дорогой галстук. С не меньшим удивлением Шурик глянул в глаза Иванькова – в чистые утренние глаза человека, успевшего выспаться, но, к сожалению, успевшего и с кем-то поцапаться.

Вовсе не глаза алкоголика.

– Я в ярости, – сказал Иваньков, увидев Шурика.

Щеки Иванькова горели. Похоже, он действительно успел с кем-то крупно поговорить. Скорее всего, с Роальдом.

– Ну? – спросил он, сверля Шурика пронзительными глазами. – Вы узнали что-нибудь?

– Ничего такого, что могло бы вас расстроить.

– Откуда вы знаете, что именно может меня расстроить?

– Надеюсь, мы с вами правильно определили цель работ, – пожалуй, несколько холодней, чем следовало бы, ответил Шурик.

– С кем вы встречались?

Шурик вопросительно глянул на Роальда. Тот кивнул.

– С некоторыми сотрудниками фирмы «Делон», с коллегами вашей жены, с ее старыми и новыми приятелями, с соседями по дому.

– С соседями? – усомнился Иваньков. – Как вас понять? Вы что, давили кнопку звонка и спрашивали первого вышедшего: не шлюха ли моя жена? – Иваньков впрямь был в ярости. – Я правильно вас понял?

– Нет, неправильно, – терпеливо, но холодно объяснил Шурик. – Думаю, ни одному из тех, с кем я общался, в голову не придет связать наши беседы с вашими переживаниями. Мы задаем вопросы исподволь, интересуемся неназойливо. И если честно, – еще холоднее закончил Шурик, – вред от наших вопросов неизмеримо меньше, чем вред от ваших ночных похождений.

Иваньков вздрогнул.

– И вы туда же?!

– Что значит – и вы?

– А то, что я уже наслушался чепухи от вашего коллеги! Откровенной и невежественной чепухи! Вы что, сговорились?

– Нет. Мы просто сидели за столиком, когда вы ворвались в кафе со своими дружками.

Иваньков стукнул тростью об пол:

– Прекратите!

– Роальд, у тебя есть сегодняшний номер «Вместе»? Или «Вечерка»?

– Я уже показывал газеты нашему клиенту.

– Перестаньте называть меня клиентом! – взорвался Иваньков. – У меня есть имя, я его от вас не скрываю. За те деньги, что я вам плачу, вполне можно называть человека по имени-отчеству.

– Разумеется, Сергей Иванович, – кивнул Роальд. – Но мы вас действительно видели. Мы судим не с чужих слов, даже не по газете. Мы сами все видели! Согласитесь, это меняет дело.

Иваньков сжал кулаки, в его глаза и тени похмелья не было.

– Я сам делаю газету! – взорвался он. – К газетной информации надо относится здраво, особенно к информации, выдаваемой такими людьми, как Неелов и его компания. Сплошное вранье! Все сплошь вранье! «Ночной дебош под голос Вилли Токарева!» – процитировал он на память. – «Избранник народа показывает на что он способен!». «Тренировка зубов и мускулов!» Сплошное вранье! От первого до последнего слова!

– Отвлечемся от газет, Сергей Иванович, – предложил Шурик. – Достаточно того, что мы вас видели, а галлюцинациями мы не страдаем, и в кафе пришли не затем, чтобы надраться. У нас были свои дела в кафе. А вы в полный голос поносили жену и обещали сто баксов человеку, способному указать ее тайное лежбище.

Иваньков застонал, сжав виски ладонями.

– Я весь вечер провел у приятеля. Это легко проверить. Мы весь вечер играли в шахматы, а перед этим я поссорился с женой. И я почти ничего не пил, кроме пива, а от друга поехал домой. Пустой предутренний кошмарный дом. Какая-то старуха с первого этажа видела, как я ставил машину. Я был трезв. Я не заезжал в кафе. Я не хожу по таким заведениям. Меня там душат дым и пошлость. Я не был ни в каких кафе и не устраивал никаких скандалов!

Роальд задумчиво рассматривал Иванькова.

– Вы вошли туда поздно, – сказал он задумчиво. – Обычно в такое время людей в кафе минимум. И охрана дремлет. Нас вы не узнали, это понятно. Но на вас был этот костюм и он был здорово уляпан какой-то жирной гадостью… У вас два таких костюма?

– Нет, – Иваньков слегка успокоился. – У меня один такой костюм. Мне его шили по заказу.

– Вы были именно в этом костюме… – вспомнил Роальд. – Вас поддерживали два здоровенных типа. Они не выглядели агрессивными, однако официантов поставили на место.

– Каким образом? – с отвращением спросил Иваньков.

– С помощью подноса.

– Вздор! Вздор!

– Вы шли, громя тростью посуду, – задумчиво вспоминал Роальд. – Нас вы не узнали и к нам не подошли. Голос у вас был сиплый от перепоя. Вы курите?

– Нет.

– Любите выпить?

– В меру и изредка.

– Какая у вас мера?

– Не лошадиная, черт побери! Мера нормального, следящего за собой человека.

– Вы знали, что Светлана Павловна будет в кафе?

– Нет. Она была там? Она меня видела?

– Она ушла до вашего появления.

– Что она там делала?

– Встречалась с подругами. Ее приятельницы по фирме и по институту.

– А-а-а… – сказал Иваньков. – Такие же шлюхи.

– Вчера вы были еще грубей. Зачем вы искали Светлану Павловну в таком состоянии?

– Я никого не искал. Я играл в шахматы и жаловался на жизнь. Вам всегда подтвердят, можете позвонить по этому телефону, – он записал номер на листке бумаги и передал его Роальду. – Я ничего вчера не пил, кроме пива, и никуда не ходил. Разве я похож на человека, который, как вы утверждаете, совсем недавно был столь ужасно пьян?

– Хороший массаж, специальные средства… – начал было Роальд и вдруг удивился: – Позвольте, Сергей Иванович, у вас лицо должно быть порезанным. По крайней мере, поцарапанным. Вы вчера упали лицом в битую посуду. Даже пьяный не может избежать царапин, упав лицом в битую посуду… – Он недоуменно выпятил губы. – Ничего не понимаю… И голос у вас вовсе не сиплый… И глаза не похмельные… Цвет глаз-то уж никак не подделаешь…

– Хватит, – сказал Иваньков. – Соберитесь с мыслями. Тоже мне, детективы! Трудно сообразить, что речь идет не обо мне? Мало ли людей ходит в таких костюмах, как мой? Не думаю, что только я в городе сшил такой костюм. Внешность у меня вполне стандартная. Если ночной дебошир походил на меня, вам не трудно было запутаться. – Иваньков часто дышал. Ни Роальд, ни Шурик не старались ему помочь. Он сам искал спасительный брод. – Я хожу с тростью. Ничего удивительного. В детстве я ломал ногу. А разве я один ломал в детстве ногу? Разве один я прихрамываю в городе, где живет более двух миллионов человек? И вы говорите – голос. Кто у меня слышал сиплый голос? Я не курю, я общаюсь с большим количеством людей, вы не найдете никого, кто бы сказал: у Сергея Ивановича Иванькова сиплый от курения и пьянки голос. Какого черта! Я будто оправдываюсь. Нанять телохранителей, которые водили бы меня по ресторанам! Я похож на самоубийцу?

Роальд и Шурик промолчали.

– Уверен, это шуточки Неелова, – мрачно заключил Иваньков. – Человек, создавший Партию поддержки Гражданской войны, не может шутить иначе.

– Вы действительно допускаете такое?

– А почему нет?

Шурик пожал плечами.

– Почему нет? – повторил Иваньков. – Этот Неелов ненавидит меня. Не конкретно – меня, Иванькова, человека, а политического конкурента! Человек, создавший такую партию и не должен поступать как-то иначе. Смешать с грязью, растрясти на людях грязное белье – неважно, твое оно или чужое. Главное, люди запомнят: а-а-а… это тот Иваньков!.. у которого жена шлюха!.. который спивается!.. Это же просто делается! Стоит лишь соответствующим образом одеть похожего на меня человека. Нет! – стукнул он тростью об пол. – Я подам в суд на газету Неелова. Именно она раздувает все это!

– И проиграете, – бесстрастно сказал Роальд. – Можете проиграть. Вас видели многие. Всегда надо поступать как лучше.

– А как лучше?

– Да как выгоднее, – грубо пояснил Роальд. – Никогда не соглашайтесь на другое.

– А я соглашаюсь?

– Пока нет, – одобрительно кивнул Роальд. – И правильно.

– Если вы ищете сумасшедших, – угрюмо сказал Иваньков, – ищите их в другом месте. В той же газете «Вместе». Среди многих людей всегда найдется один такой, что все лучше всех знает, поскольку не догадывается о том, что быть самым умным просто опасно.

Роальд кивнул:

– Возможно. Вы нас извините, Сергей Иванович. Мы обязаны проверить все.

– И проверьте! – быстро сказал Иваньков. – Меня подставляют. Даже вы знаете, кому выгодно меня подставить. Взгляните на меня. Я достаточно ординарен, трудно ли подобрать похожего человека, одеть его соответственно, обучить каким-то характерным жестам? Вот и все! Зато отсюда слухи, раздуваемые прессой: Иваньков – алкаш! За такую придумку денег не жалко! Да и сколько там будет стоить двойник? Костюм, трость, гонорар, бесплатная пьянка. Ну, отмазка милиции и хозяевам пострадавшим кафе. Не большие деньги, а результат существенный. Вы меня понимаете?

Иваньков оживился:

– Где у вас телефон? Подскажите мне номер… Ну, этого кафе, где якобы некий Иваньков устроил погром…

Пока Иваньков накручивал диск, Роальд и Шурик молча за ним следили.

– Алло! Абонирует пресса… Да, да, по поводу вчерашнего скандала… Конечно, интересуемся… Конечно, подонок… Извинения прислал? Оплатил убытки!..

Лицо Иванькова вытянулось, так сыграть было невозможно.

– Как? Сам заходил? Наличными!.. Лицо в порезах?… Не один?…

И заорал в трубку:

– Ублюдки!

И орал, пока Роальд не отнял у него трубку.

– Этот тип уже за все рассчитался! Наличкой! – ошеломленно сообщил Иваньков. – Извинился за содеянное, ссылаясь на страшную усталость, от которой в газете «Шанс-2» страдают все! Угостил официантов коньяком. Ублюдки! Все ублюдки! Ублюдок на ублюдке! Что за мир?

– Не говорите таких слов своим избирателям. Наша страна и без того предоставляет гражданам самый широкий спектр причин не любить ее. Не стоит раздувать подобные чувства.

– Я в ярости, – несколько успокоившись сообщил Иваньков. – Я хочу, чтобы вы поймали этого типа!

– Вы хотите, чтобы мы действительно занялись этим? – бесстрастно спросил Роальд.

– Да! – заорал Иваньков.

– За отдельную плату?

– Конечно!

– Это обойдется вам примерно в те же деньги.

– Черт с ними!

– Вы не жалеете денег…

– К черту! Речь идет о деле более серьезном, чем деньги. Я хочу, чтобы вы мне верили. Я не пью, я не устраиваю погромов, я не хожу по ночным ресторанам. Я хочу, чтобы вы поймали этого человека. Я хочу, чтобы он публично объявил, кто и зачем его нанял? Я устрою пресс-конференцию, пусть он сам все расскажет представителям прессы. Вы ведь заставите его говорить?

– В рамках законности.

– Хорошо, – выдохнул Иваньков. – Вот аванс, – он брезгливо бросил на стол стодолларовую бумажку. – Надеюсь, вы не разорите меня. В отличие от лже-Иванькова я достаточно бережлив. И плачу своими.

– Мы постараемся.

– А вы… – Иваньков обернулся к Шурику. – Я вам так скажу… У вас лисье лицо, у вас хитрое лицо, вас, наверное, опасаются, но вам верят. Что-то такое есть в вашем лице. Поговорите с приятельницами моей жены, они, наверное, толкутся в офисе на улице Ленина, если это, конечно, офис, а не бордель. Впрочем, если и бордель, какая разница? Все равно поговорите. Я чувствую, вокруг моей жены много нечистого, она обманывает меня. Я хочу знать, чем они там занимаются на самом деле.

– Вы, наверное, хотите сказать – чем она там занимается?

– Какая разница? Все вокруг нее – одна шайка.

– Разница есть, – сухо объяснил Роальд. – Мы не занимаемся политикой. Если мы убедимся, что речь идет не о бытовых правонарушениях, мы немедленно прекратим работу и вернем вам ту часть гонорара, которая не будет к тому времени отработана.

Иваньков хмуро посмотрел на Роальда. Потом кивнул:

– Извините. Я несколько напряжен.

– Мы вам поможем.

– Вы уверены?

– Мы вам поможем, – повторил Роальд, указывая на вешалку, рогатую, как Иваньков. – Мы сделаем все, чтобы вам помочь.

5

– Партия поддержки Гражданской войны! – ухмыльнулся Роальд. – Хорошенькая партия! Насмотрелись путчей, Неелов так объяснял. Если верить его газетке, он пришел к мысли о создании такой партии, следя за штурмом Белого дома. Он якобы понял, что гражданская война неминуема. А раз гражданская война неминуема, надо ее ускорить, ибо только так раз и навсегда можно избавиться от политических противников. Члены его партии, утверждает Неелов, могут придерживаться каких угодно взглядов, главное, прекратить бардак. Коммунист ты по убеждениям или демократ, какая разница? Главное, прекратить бардак, навести порядок. Гражданская война, начавшаяся после Октябрьского переворота, была благим делом – она позволила кучке сильных людей навести в бардаке порядок. В стране должна быть одна власть, одна партия. Лучше своей Неелов ничего не видит.

– А Иваньков?

– Не думаю, что у него есть шансы. Неелов мобильнее и сильнее. И у него нет совести. Как ни странно, отсутствие или присутствие совести все еще что-то значит.

Роальд положил перед Шуриком тоненькую папку.

– Это тебе, – сказал он.

– Что в ней?

– Бумаги, – сказал Роальд. – Сегодня у меня были представители некоего районного комитета. Редчайший случай в наши дни: целый городской район бьет тревогу. На самом деле, конечно, тревогу бьет весь город, просто эти люди сумели сорганизоваться. В течение двух месяцев в районе произошло пять попыток похищения детей. Все они, к счастью, закончились без трагедий, дети возвращены родителям, но, в отличие от многих и многих, сразу выбрасывающих из памяти подобное, жители этого района ничего не забыли. И не хотят забывать. Они хотят, чтобы преступники были пойманы. Они убеждены, что преступников двое, они знают даже их некоторые приметы – со слов детей. Все это несколько неопределенно, но, в общем, они правы – город не может спать спокойно, пока по его улицам ходят преступники. А опасность, мне кажется, действительно существует. И именно для детей. Члены этого комитета не верят ни милиции, ни прокуратуре. И милиция и прокуратура пять раз отказались завести уголовное дело, поскольку все держится только на показаниях детей. А кто видел детей в компании с преступниками? Кого, собственно, искать? Может, дети сами заблудились или сбежали, а потом, боясь родительского гнева, придумали все эти приключения! Вот почему представители районного общественного комитета и пришли к нам. Среди них есть люди, так или иначе связанные с прессой. Они собрали кое-какие материалы, но для городских властей материалы не выглядят убедительными. Городские власти считают, что врут и преувеличивают даже их собственные газеты. Но опасность, Шурик, кажется, впрямь существует, это надо признать. Так что, почитай, посмотри. Порой твоя голова более или менее работает.

В устах Роальда это звучало как похвала. Шурик усмехнулся:

– Чего конкретно они хотят?

– Комитетчики? Да всего лишь безопасности для детей. Своих и чужих. Еще они хотят, чтобы преступник или преступники были схвачены.

Он поднял на Шурика свои пронзительные глаза:

– Постарайся просмотреть бумаги к утру.

– Почему к утру?

– Потому что завтра утром приезжает Леня Врач. Тот, что лечит сильными средствами. Он будет в городе несколько часов, у него есть что сказать нам.

– О чем?

– Об этих похитителях. Я выслал ему кое-какие материалы. Ну, вырезки из газет, собственные наблюдения… – Роальд замялся. – Короче, Врач в курсе. У него есть идеи. Он обещал составить некий психологический портрет преступников. В самом деле, – сказал Роальд, внимательно разглядывая Шурика, – город полон самых идиотских слухов. Пора с этим кончать.

– Это точно. У нас сын соседки терялся.

– Ну? – удивился Роальд. – Из твоего дома?

– Да.

На какую-то долю секунды в глазах Роальда промелькнула тень жестокого разочарования. А может Шурику показалось.

Он спросил:

– У этого комитета есть хоть какие-то деньги? Работу надо оплачивать.

– Не знаю, – коротко ответил Роальд. – К тому же, я не уверен в успехе. Но если бы нам удалось найти преступника или преступников, этот комитет создал бы нам неплохую рекламу. У них там куча серьезных людей – журналисты, чиновники из мэрии, художники, есть даже писатель. Они устроили бы большой шум, приятный для нас. Нам это не помешало бы.

– Хорошо, – сказал Шурик, забирая папку. – Я просмотрю ее.

– А твоя… – начал Роальд.

– Сима…

– Ну да… Роксима… Или Максима… Она всегда такая нервная?… – Роальд явно имел в виду поспешный уход Симы из кафе.

– Когда ее дразнят.

– А я ее дразнил? – удивился Роальд.

– Не знаю. Надеюсь, над этим мне всю ночь думать не надо?

– Это уж твое дело. Добровольное, – пробормотал Роальд. – Только я от твоей Роксимы не в восторге. Ничего хорошего от нее не жди. Это я, конечно, так, к слову. Ноги у нее очень даже ничего, можно сказать, роскошные ноги, но, опять же между нами, лучше бы ты оставался при Лерке. Когда ты жил при Лерке, ты в течение рабочего дня домой по десять раз не заглядывал.

– Откуда ты знаешь?

Роальд самодовольно усмехнулся:

– А телефон? Я звонил тебе. Когда ты брал трубку, я трубку вешал. Чтобы подбодрить тебя. Мои звонки, надеюсь, тебя подбодрили?

– Еще бы! – обиделся Шурик.

– Ну вот видишь! – обрадовался Роальд. – Я тебе как отец родной. Папася, мамася! Покрути еще с Иваньковой. Сам вижу, не то. Но Иваньков нравится мне еще меньше. Чего-то там у них понапутано. «Не называйте меня клиентом»! А как еще называть? Кстати, если случайно в одном из злачных мест засечешь лже-Иванькова, незамедлительно звони мне. Только мне, никому больше. И не вздумай сам его задержать.

Роальд недоуменно выпятил губу:

– Если это правда двойник, совсем любопытно будет заглянуть ему в глаза. Должно же в его глазах что-то отражаться.

Шурик пожал плечами:

– Вряд ли. Наемный алкаш. Наверное, провалы в памяти. Сперва будет хамить, потом уснет, а утром вообще ничего не вспомнит.

– Не знаю. Не похож Иваньков на алкаша.

– Я думал, ты об его двойнике.

– Ладно, – усмехнулся Роальд. – Забирай папку и проваливай. У меня и без тебя голова идет кругом.

Глава VI

«НЕ ХОЧУ ДОМОЙ, ХОЧУ МОРОЖЕННОГО…»

6 июля 1994 года

1

Он закончил просмотр папки где-то к часу ночи.

Странное впечатление.


"Зам главного прокурора, – сразу наткнулся он на вырезку уже известной ему заметки в «Новостях» – ответил на вопросы нашего корреспондента, обратившего его внимание на многочисленные слухи о похищениях детей в Кировском, в Железнодорожном и в Октябрьском районах.

Слухи не соответствуют действительности, ответил зам главного прокурора. Речь может идти только о случаях, когда дети сами отбивались от родителей, но помнили приметы своих домов, и оставшиеся неизвестными добрые люди возвращали их родителям. Два случая, впрочем, можно расценивать как возможную попытку похищения. Некая неизвестная завлекла детей далеко от их домов, но в обоих случаях возможной похитительнице что-то помешало…"


И дальше тоже уже знакомое. Нет никаких оснований для паники. Ведется плановая работа по стабилизации криминогенной обстановки в городе. Фоторобот подозреваемых разослан по отделениям милиции. Ну, а у самого зама имелась, естественно, своя версия событий. Правда, в интересах следствия он не хотел ею делиться.

Фоторобот подозреваемых лежал в папке.

Женоподобный мужчина с довольно длинными волосами, ничем не примечательный – скушный жалкий портрет, созданный ограниченным воображением милиционеров, наслушавшихся детской болтовни, и портрет женщины, столь же стандартный и скушный, похожий на все женские лица.

И масса недоговоренностей.

Зам главного прокурора уверенно говорил только о двух возможных попытках похищения детей.

На самом деле таких попыток было гораздо больше.

Шурик насчитал двадцать две. К тому же он знал, что далеко не каждая такая история попадает в газеты.

Все попытки походили одна на другую.

Неизвестная женщина (возможно, мужчина – нечто женоподобное фигурировало в рассказах некоторых детей) подходила к отставшему от родителей ребенку, уводила его, проводила с ним какое-то время, а затем оставляла ребенка на улице, на площади, в сквере – там, где ее, видимо, спугнули, или она сама по неизвестным причинам отказывалась вдруг от задуманного. В нескольких случаях неизвестная (тут определенно была женщина, не мужчина) приводила ребенка домой. Как утверждали дети, в доме было много игрушек. Неизвестная ни разу не пыталась увезти детей из города, кажется, никогда не обижала их. И важная деталь, на которую Шурик сразу обратил внимание – никогда рядом с неизвестной не было никаких других людей. Даже когда дети находились в доме, к женщине никто не приходил.

Как-то это все не укладывалось в схему обычного похищения. Да и женщина не укладывалась в схему обычной преступницы.

Шурик внимательно изучил портреты подозреваемых.

Женоподобное существо вызвало у него усмешку. Но в жизни кого только не встретишь. Черные волосы по плечи… А вот женщина, видимо, была шатенкой, хотя некоторые дети говорили о темных волосах. У детей хорошее воображение, но у них мало точных слов, подумал Шурик. Каждая третья женщина на улице вполне подходила под описание предполагаемых преступников. Здесь не за что было ухватиться.

На вопрос старая была тетя или молодая, большинство детей уверенно отвечали – старая и высокая. Но что такое старый и высокий человек для трехлетнего ребенка?

Не меньше удивил Шурика разброс мнений, напечатанный в небезызвестной газете Иванькова «Шанс-2».


"Как вы относитесь к слухам о похищении детей? – такой вопрос корреспондент задал на улице самым разным людям. -Что бы вы сами сделали, окажись рядом с преступником (с преступницей)?

Владимир, 24 года:

– Понятия не имею. У меня детей нет. Наверное, вмешался бы. Хотя как понять, чужой это для нее ребенок или свой? Я в газетах читал, что детям преступники ничего плохого не делали.

Антон, 22 года, художник:

– Сюжет для Гойи. Вообще-то я не люблю Гойю. У него все придумано, а я люблю ясность, люблю, чтобы за линией ясный смысл угадывался. А тут что? Одни слухи. Говорят, будто какие-то дети исчезли, а потом нашлись. Ну и что? Сплошное приключение для пацанов. И родителям нечего волосы на себе рвать, ведь дети вернулись. Подумаешь, сутки их дома не было! Я в детстве на поезде в Омск уезжал зайцем. Ну, выдрали меня. А чтобы в дороге кто приставал, не было такого. И вообще, если у какой-то тетки есть время и деньги, почему ей не угостить чужого ребенка мороженным?

Василий Тимофеевич, 42 года, водитель:

– Задавить дуру! А если это не дура, а какой-то извращенец, тем более задавить. А еще лучше отдать народу. Народ разберется. В милицию я бы такого не повел. Чужой ребенок? Что значит чужой? Все дети наши. Поймал суку и по морде, по морде, чтобы не портила людям кровь. Для нее что ли растили? Где власть? Где власть, спрашиваю? Куда власть смотрит? Тут уже сам идешь со смены, если вечером, не успеваешь оглядываться – как бы не увели! Ну, шучу, конечно. Я не ребенок, с каждой первой бы не пошел. И если уж на полном серьезе, если правда кто-то ворует детей, давить таких надо. Пусть другие на ус мотают.

Игорь, 33 года, музыкант:

– Я газет не читаю. Что-то такое слышал. Утка, наверное.

Виктор Сергеевич, 36 лет, энергетик:

– Я за смертную казнь. Когда в стране нет порядка, нужна сила. У меня у самого дочка. Ей двенадцать лет. Если бы ее кто-то увел, я бы весь район на уши поднял. Я бы на барахолке пушку купил. Ковры бы продал, холодильник, а пушку бы купил. Зачем мне милиция? Я в милицию не пошел бы. Чем они помогут? Только скажут, чтобы отвязаться – сам, дескать, виноват, не отпускай детей от себя.

Женя, 21 год, студентка:

– Ой, я слышала! Такую информацию надо широко распространять, чтобы все люди знали. Передать по радио и по телику, чтобы все, кто дома, разом бы выглянули в окна и засекли преступника. Можно ведь так? И в тюрьму посадить… Ой, даже не знаю!.. Когда у меня дочь будет, я ни на шаг ее не отпущу от себя!..

Варвара Сергеевна, 60 лет, домохозяйка:

– Да чего? У меня у самой мальчишка терялся. Пристала тут одна, пошли, мол, со мной, Олежка. А он у меня хоть дурак, но твердый. Далеко не пошел. Я его тогда как козла выпорола. Драть детей надо почаще, тогда и бегать не будут.

Екатерина Павловна, 76 лет:

– А всякое бывает. Кому привиделось, кому показалось. Тут ведь главное, какая мать. Одна умрет с горя, другая заболеет. Ну чё это вы! Ребенок есть ребенок! Хочешь мороженным его угостить, угости. А зачем уводить куда-то? И говорить не о чем. Это просто распустились люди. Точно говорю, распустились. Построже бы с ними надо."


Интересно, что бы Сима сказала?

Потребовала смертной казни? Рассмеялась? Не обратила внимания? Чужая беда, что там ни говори, чаще всего не наша.

К черту!

Он не хотел думать о Симе.

Изгоняя Симу из памяти, перелистал оставшиеся вырезки.

Далеко не все соответствовали главной теме, но вряд ли Роальд вложил вырезки в папку случайно.

Чем больше вчитывался Шурик, тем беспросветнее обрисовывался огромный мир, лежащий где-то там, за окнами его ночной квартиры – вопящий, летящий, орущий, кипящий как котел с дурацким варевом. А ведь многие читатели газет дальше криминальной хроники и не идут, подумал Шурик, им вполне хватает криминальной хроники, ничего другого они не читают.

Перед Шуриком медленно открывалась тайная жуткая жизнь города. Жизнь, о которой узнаешь, лишь вплотную с нею соприкоснувшись. Жизнь, которая даже на страницах газет выглядит пугает.

У гражданина из Киргизии изъят на железнодорожном вокзале обрез шестнадцатого калибра. Хулиганов боюсь, объяснил вооруженный киргиз. Везде хулиганы. В поезде хулиганы, в автобусе хулиганы, на улице хулиганы. Никуда не денешься от хулиганов, хочешь не хочешь, надо вооружаться…

Паренек четырнадцати лет в компании с неизвестным мужчиной ограбил жителя с улицы Дачной. Угрожали дачнику ножницами. Больше всего усердствовал мальчишка. Боясь потерять глаза, несчастный расстался с золотыми часами и с тощим, но своим кошельком. Хоть чугунные часы заказывай, пожаловался он милиционерам. За год уже двое часов отобрали. И получку впервые за три месяца получил…

В облбольницу привезли молодого человека – колотая рана горла. Медсестры и врачи сбились с ног, пытаясь облегчить участь пострадавшего. К счастью, операция прошла успешно, хирург постарался – к утру израненный пришел в сознание. Правда, в тот же день выяснилось, что до того как стать жертвой этот самый молодой человек сам жестоко избил и изнасиловал в подвале жилого дома девятнадцатилетнюю медсестру… той же самой облбольницы!..

Гражданин Монголии, назвавшийся лирическим именем Долгорсурен, слушатель курсов повышения квалификации учителей, в своем студенческом общежитии поссорился с земляком, носившим не менее лирическое имя – Эрденгулапакувсандент. В драке участвовал еще один человек, имени которого граждане Монголии не знали. Просто познакомились на улице, выпили водочки, зашли в общежитие. А дальше ран…

В Кировском районе всю ночь разбойничали трое, причем лихой тройкой руководила дама. Сперва они подсели в «восьмерку» и, грозя ножом, отняли у водителя аж двадцать тысяч рублей, потом, рассерженные бедностью водителей, ограбили таксиста. Этот погорел на сто двадцать тысяч…

Некая дама пришла в Сибирский торговый банк и удачно купила две с половиной тысячи долларов. Правда, из некоторых соображений купила она их не в банке, а у частного лица, с рук. К сожалению, покупка оказалась не совсем удачной – даме подсунули ксерокопии…

На Октябрьском рынке за дерзкое хулиганство задержан тринадцатилетний подросток. На вопрос, почему он кинулся с ножом на пожилую женщину? – подросток рассерженно ответил: старуха сама приставала! На вопрос, в чем, собственно, заключались приставания «старухи», подросток ответил так. Стою, значит, балдею. Прицениваюсь, чего спереть. А старуха пристала и пристала. Прочти, пристала, афишку. Афишка там на стене висит. На афишке крупно написано: ОЧКИ – ЗА ЧАС! Зачем такой очки, если она и такие крупные буквы разобрать не может. Ну я и сказал ей, чтобы больше не приставала: ПО ОЧКАМ – ЗА МИНУТУ! А старуха взбесилась, пришлось отверткой ее кольнуть…

На улице классика максизма-ленинизма обнаружен небольшой, но серьезный арсенал: две сотни патронов калибра 5.45, столько же – калибра 5.6, четырнадцать гранат РГД-5, столько же запалов к ним, три противопехотные мины, стволы «Ягуар-2-РТ» и «Вальтер-Р-6800». Заведовала арсеналом некто Яфасова, жительница Ташкента, наезжающая в город к родственникам. А откуда я знаю, чего это? – объяснила Яфасова. На пустыре нашла. Чего пропадать? Перетаскала в хозяйственной сумке…

А на площади перед зданием администрации прошли пикеты под лозунгом «Разрешили воровать – отвечайте!» На шумном митинге особенно выделялись ветераны войны. Особых бесчинств, правда, не наблюдалось, однако принятая резолюция состояла из трех пунктов и отличалась не малой строгостью. Первый пункт гласил: немедленно добиваться выдвижения в депутаты настоящих честных людей, то есть, прежде всего ветеранов четырех последних войн, или таких серьезных людей, как независимый кандидат А.Я.Неелов; пункт второй: немедленно и всерьез разобраться с руководством тех коммерческих банков, которые не выполняют своих обязательств перед вкладчиками; наконец, третий: потребовать у властей немедленного разрешения на патрулирование улиц и площадей города ребятами из специальных спортивных команд, курируемых независимым кандидатом А.Я. Нееловым. В случае явного непонимания властей, вывести указанные команды на улицы города своим собственным общим волевым решением, ибо всем давно надоело дрожать перед убийцами, грабителями и ворами…

Звучало привлекательно, но Шурик не обманывался. Он уже не раз видел требующую толпу. Зрелище не приятных… Но ведь и горожан можно понять – воры, грабители, наркоманы, проститутки, убийцы… Да сколько ж можно?!

В одном из новых домов на Шлюзе неизвестные позвонили в дверь. Оказавшаяся дома девушка девятнадцати лет дверь открыла. В квартиру ворвались три человека, оглушили девушку электрошоком и, поставив ей два укола наркотика, ушли, ничего не взяв. Мотивы поведения нападавших выясняются…

На крутом повороте улицы Портовой перевернулся частный «запорожец». Из перевернувшейся машины выскочил перепуганный водитель и немедленно скрылся. Перевернутая машина валялась на обочине пока ее не забрала ГАИ. Владелец «запорожца» до сих пор не объявился, что по отношению к нему вызывает у городской милиции вполне оправданные нехорошие подозрения и все возрастающий интерес…

Странный, жуткий, призрачный мир, наполненный раскачивающимися тенями…

Ага, снова дети!


«В прошлом номере мы писали о терявшемся, но счастливо найденном мальчике Мише У. Наш корреспондент побывал у родителей мальчика и поговорил с самим Мишей. Мальчик выглядит нормально, с удовольствием берет жевательную резинку и без стеснения отвечает на вопросы…»


Интересно, подумал Шурик, что Мишка ответил корреспонденту?


"На вопрос корреспондента, сколько времени отсутствовал мальчик, родители ответили – почти сутки. На вопрос, где он находился все это время, сам трехлетний Миша ответил просто – гулял. – Один гулял? – С тетей. – Точно с тетей? – Конечно, с тетей, у нее голос добрый. – Ну и что – голос? С чего ты взял, что она добрая? – Так она мне мороженное купила. Самое дорогое. Я сказал, что можно другое купить, а она купила самое дорогое. Тогда я ей больше ничего не стал говорить. Она даже заплакала. – Почему заплакала? – Так я же я урод. – Как урод? Кто тебе такое сказал? – Мамка. (Дурак ты, а не урод, Мишка, – вмешался в беседу отец ребенка).

На вопрос корреспондента: узнал бы ты сейчас эту тетю, Миша? – мальчик ответил: – Не знаю. – Ты что, совсем ее не запомнил? – Запомнил. – А если запомнил, значит, мог бы узнать? – Не знаю. – Ну, какая-то особая примета у нее есть. Вот что ты лучше всего запомнил? – Она плачет часто. – Плачет? – Ага. – А почему? – Не знаю. Может, из-за меня. Посмотрит и плачет. Я же урод. Подошла, спрашивает: – Хочешь домой? – а сама плачет. Я говорю: не хочу домой, хочу мороженного. А она все равно плачет. Говорит, ешь, Олежка. Я говорю, я – Мишка. А она все равно говорит: ешь, Олежка. Я и ел. – Почему она тебя назвала Олежкой? – Не знаю. – А как ее звать, эту тетю? – Не знаю. – А она старая? – Не знаю. – Может, она молодая, как твоя мама? – Мама у меня старая, я знаю сколько ей лет. – Сколько? – Много. – Ну ладно, будь здоров, не теряйся больше!.."


Ничего особо нового из беседы корреспондента с малолетним Мишей У. Шурик не извлек, однако интервью с Мишкиным отцом его развеселило.


«Идем, значитца, вчера с Мишкой, рассказал нам отец мальчика. Я, значитца, с пивом, Мишка налегке. Стеклянную банку прижал к груди, держу крепко. И Мишку держу – за руку, еще крепче. Сын ведь! Родной. Его потерять – баба меня убьет! А Мишка дергается, как волчонок, и вдруг прямо обмирает: „Те-е-етя!“ Я сначала-то не понял, Мишка-то аж растаял весь: „Те-е-етя!“ Я, значитца, крепче его за плечо, банку с пивом к груди, кричу Мишке – чего, значитца, какая тетя? А у него глаза по семь копеек, будто стакашек завалил, а за угол баба заворачивает. Вся в красно-белом, как знамя, ну еще ноги голые. Так нынче у всех ноги голые. Ору Мишке: „Что за тетя такая, змей?!“ А он, знаете, так вот плечиком повел: „Да так. Дура одна!“ Во, парень! Я его от души выдрал! Пиво поставил на травку, ремень стянул и, значитца, при всем честном народе и врезал Мишке. Бабы, понятно, дуры, только детям их не пристало так называть. Вырастет, возьмет свое, а пока – рано!»

2

Вырезки были разных лет, из разных газет, но в основном все же отвечали текущему году. Самая давняя датировалась летом 1991 года. Она же была самая лаконичная. По узкому полю рукой Ежова было помечено: «Омский рабочий. 9.VIII.91».

Ну да, Ежов недавно уезжал в Омск.

Не справившись с управлением, разбился в «жигуленке» некий Абалаков Георгий Иванович, 1959 года рождения, водитель ПАТП-5, мастер спорта по лыжам. С Абалаковым погибла семья – жена и, по всей вероятности, сын. Есть подозрение, что погибший находился под воздействием алкоголя. Есть и другое подозрение – погибший, возможно, имел какое-то отношение к подпольным криминальным структурам…

Ага, опять дети!

В начале мая на остановке «Универмаг» нашлись сразу два светловолосых мальчика. Один называл себя Сережей, утверждая, что ему четыре годика, другой – Андреем. Андрею стукнуло три. У Сережи под левым глазом темнел синяк. Где живут – не помнят. На вопрос – как попали на остановку, ответили: незнакомый дядя привел. Такой худой, с длинными волосами. Говорит, я до остановки вас доведу. Они думали, что он тетя, у него длинные волосы, а он обиделся и Сереже синяк наставил…

На вырезке рукой Роальда было помечено: «Возвращены родителям».

На взгляд Шурика, кое-какие вырезки можно было просто выбросить – к делу о похитителях детей они никакого отношения не имели. С другой стороны, Шурик не нашел в газетных сообщениях никаких упоминания о мальчике, в свое время нелепо погибшем под колесами автомобиля, и о другом, поиски которого ничего не дали…

Почему?

Шурик все еще чего-то не понимал, чего-то не улавливал, но чувствовал – в бумагах, собранных Роальдом, что-то такое есть, что-то такое прячется, какая-то тревожащая деталь, какая-то важная деталь, которой прежде он не придавал значения. Надо лишь выделить ее, понять, ухватить! Причем, кажется, он, Шурик, и раньше натыкался на эту деталь. И не только в газетах. Кто-то что-то произносил такое… Ну же!.. – мучительно вспоминал он… Ну!..

Но вспомнит не мог. Ничего не получалось… Крутился вокруг да около.

Ладно, наконец плюнул он. Отложим до утра.

Но и проснулся Шурик со странным, ничуть не ослабевшим чувством того, что ходит где-то рядом с важной деталью. Рядом с деталью неожиданной, смущающей даже его, и рядом! рядом!.. Ухватить бы кончик… Ведь он уже точно натыкался на эту деталь, с кем-то ее если не обсуждал, то хотя бы обговаривал… Правда, с кем?… С Роальдом?… С Симой?… Со Скоковым?… С тем же маленьким соседом Мишкой?…

Стоп!

Маленький сосед Мишка! Кажется, он первый подтолкнул Шурика к этой детали!

Что он там говорил?…

Ну да, с тетей гулял… Тетя такая добрая, что даже плакала… Купит мороженое и в слезы… А почему?… Да, может, потому, что я, урод… Мамка так говорит: урод ты, Мишка!..

Не урод ты, Мишка! – облегченно подумал Шурик. Умный ты парень, Мишка, только глупый.

И тут же выхватил из папки нужную газетную вырезку.


«Она плачет часто. – Плачет? – Ага. – А почему? – Не знаю. Может, из-за меня. Посмотрит и плачет. Я же урод. Подошла себе, спрашивает: – Хочешь домой? – а сама плачет. Я говорю: не хочу домой, хочу мороженного. А она все равно плачет. Говорит, ешь, Олежка. Я говорю, я – Мишка. А она все равно говорит: ешь, Олежка. Я и ел. – Почему она тебя назвала Олежкой? – Не знаю. – А как ее звать, эту тетю? – Не знаю. – А она старая? – Не знаю…»


Все ты знаешь! Все ты знаешь, Мишка-Олежка!

И сразу нашел вторую вырезку.


"Варвара Сергеевна, 60 лет, домохозяйка:

– Да чего? У меня у самой мальчишка терялся. Пристала тут одна, пошли, мол, со мной, Олежка. А он у меня хоть дурак, но твердый. Далеко не пошел. Я его тогда как козла выпорола. Драть детей надо почаще, тогда и бегать не будут."


Шурик жадно перелистывал папку.

Теперь он знал, он не ошибся.

По крайней мере, пять свидетелей утверждали, что неизвестная похитительница (или похититель) чаще всего обращалась к детям именно так – Олежка.

Глава VII

«ЧТОБЫ СОЙТИ С УМА, НАДО ЕГО ИМЕТЬ…»

6 июля 1994 года

1

Шурик чуть запоздал.

Впрочем, он был уверен – явись в гостиницу на час раньше назначенного срока, все равно бы застал Леню Врача говорящим. Просто на этот раз Врачу внимали детективы, а Шурик чуть запоздал.

Роальд грубо кивнул на пустое кресло у окна. Врач, увидев Шурика, жадно обрадовался.

– Последней хринцессы радио-телеграф! – глаза Врача заволоклись не столь уж давними воспоминаниями: – Упустить такое большое существо как Лигуша!

Он все еще был полон сожалений по этому поводу.

Если номер был снят Роальдом не по случаю, не потому, что ничего дешевле в гостинице не нашлось, значит, его уважение к Лене Врачу за последний год нисколько не уменьшилось – двухкомнатный просторный номер, светлый и чистый, одну стену гостиной занимала замечательная стенка-буфет со встроенным холодильником, другую дикий пейзаж, написанный местным художником. В лесной заснеженной чаще по колено в снегу стоял мужик в зипуне, с топором в опущенной правой руке. Он напряженно вслушивался. Нельзя было понять. что именно его беспокоит. Скорее всего, волки, потому что на мороз мужик не обращал внимания – шапку сбросил, ладонь левой руки приложил к уху… Волки были недалеко, мужику шла непруха…

Хорошо густо пахло кофе.

Кофейник и сахарница стояли на столе. Скоков уверенно сжимал в громадной ладони чашку. На краешке широкого, как парник, дивана, пристроился белобрысый Вельш. Его сонный взгляд, как всегда, ничего не выражал, но в ладони, почти не уступающей ладони Скокова, тоже поблескивала кофейная чашка

Пустая.

Вельш кофе не пил.

Наконец, на том же диване сидел Коля Ежов, тот самый, который не Абакумов.

Глаза Коли смеялись, он не спускал глаз с Врача.

Врач, выпятив губы, часто помаргивая, вглядываясь в каждого влажными темными глазами, в давнем сером демократичном костюме – без галстука, то вскакивал, подбегая к окну, будто черпая в душном зное, густо, как битум, залившем город, некую невидимую мощную поддержку, то, как штатный лектор, расхаживал по вытертому ковру, с непонятной важностью и значительностью произнося какие-то восторженные малопонятные слова. До Шурика даже не сразу дошло, о чем, собственно, говорит Врач.

Потом он вслушался, продрался сквозь нелепые сочетания самых немыслимых оборотов и до него дошло – Леня Врач говорит о гениальности.

О гениальности в самом высоком смысле.

Не о той расхожей гениальности, которая дается свыше, как некий небесный дар, как высокий, как божественный дар, воспетый поэтами… В сарафане красном Хатарина… Не о той обрыдшей всем гениальности, которую можно пропить и проесть, продать, прокутить, растерять, размазать, зарыть в землю… Зубайте все! Без передышки! Глотайте улицей и переулками до сонного отвала… А о той редкостной, но истинной, может, не очень благопристойно выглядящей, зато настоящей, неподдельной гениальности… Она окунулась, чуть взвизгнув… О той, которая одна только и является совершенно естественным проявлением неких неожиданных внутренних отклонений сложной работы живого организма, отклонений от нормы или от того, что обычно считают нормой… От них смерть. У нас слова летают!..

– Гениальность – не чудо, – уверенно поставил точку Врач, опять подбегая к окну и жадно вдыхая горячий дрожащий воздух. – Гениальность всего лишь формула доктора Эфраимсона!

И резко обернулся:

– Надеюсь, вы слышали о его работах?

– Наверное, – так же уверенно ответил Ежов. – Как его звали?

– Владимир Павлович. – Врач благосклонно кивнул Ежову. Интерес Ежова, несомненно, льстил Врачу. – Доктор биологических наук. Не хрен собачий. Генетик.

Ежов разочарованно пожал плечами. Имя и отчество не помогли ему вспомнить работы доктора Эфраимсона.

– Сажал я одного Владимира Павловича… – начал он было, но Врач оборвал его:

– Владимира Павловича сажали при Лысенко, не при тебе. Ты такой статьи даже не знаешь. Владимира Павловича дважды при Лысенко сажали, мог бы и помолчать…

Последнее было обращено к Ежову.

Врач, кстати, так и сказал – при Лысенко. Не при Сталине, не при Берии, а именно при Лысенко. Впрочем, даже это не помогло Коле Ежову вспомнить Эфраимсона, доктора биологических наук, генетика.

– Владимир Павлович вычислил примерное количество гениев, веками создававших общепринятый образ человека, – как бы укорил Врач Ежова. Но тут же взвился: – Их очень немного, гениев. За всю историю – порядка четырех сотен. Зато вспыхивали они в истории звездами, целыми созвездиями, наверное, в этом проявлялась некая скрытая воля судьбы, выполняющей конкретный социальный заказ. За столом Перикла, к примеру, собирались Фидий, Софокл, Сократ, Протагор…

Влажные темные глаза Врача пытливо, но и печально прошлись по сыщикам. Похоже, перечисленные имена ничего особенного им не говорили. Впрочем, Ежов вспомнил:

– Они цикуту пили.

Врач восхитился:

– О-ра-а-ва га! Совсем даже наоборот. Цикуту пьют в одиночестве. Афины нуждалось не в алкашах и горшечниках, а в настоящих ораторах, философах, полководцах. Вот они и появились. Как позже, в эпоху Возрождения, появились Микельанджело и Леонардо.

– Сажал я одного Леонардо… – начал Ежов, но теперь его остановил Роальд:

– Помолчи.

Ежов согласно кивнул.

О чем это Врач? – недоуменно подумал Шурик. – Что это? Ликбез? Новейшая политграмота? Философский семинар для частных детективов?

Он предпочел бы услышать хрипловатый завораживающий голос Симы.

Он вовсе не думал, что Сима – гений, ему такое в голову не приходило. Но ведь конец двадцатого века… Наверное, в таких вот Симах люди нуждаются… Кое-что такие Симы точно украшают…

2

Врач умел говорить.

Минут через десять до Шурика дошло, что, несмотря на гонения академика Лысенко, именно доктор Эфраимсон первым пришел к выводу о существовании неких биологических факторов гениальности. Сабель атласных клац… Вот почему, сказал Врач, в упор разглядывая Колю Ежова, некоторые наследственные болезни чаще всего распространены именно среди гениев.

Доктор Эфраимсон разработал пять стигм гениальности.

К первой стигме, утверждал доктор, следует относить подагру, вызываемую повышенным уровнем мочевой кислоты в крови, что, несомненно, действует на организм не менее возбуждающе, чем, скажем, кофеин или теобромин, содержащиеся в кофе и чае. Отпусти ломилицу мне для здоровья… Подагрой страдали Христофор Колумб и Томас Мор, Мартин Лютер и Борис Годунов, Иван Тургенев и Людвиг Бетховен, не мало мучила указанная болезнь Монтеня, Бэкона, Микельанджело, Ренуара…

– Они все гении? – удивился Ежов. – И Борис Годунов? Он же маленького царя убил!

В отличие от нашего, объяснил Врач, мозг гениев работает немного не так. Чтоб я зычно трепещал и дальш не знал беляжьего звона!.. Даже во злодействе гений остается гением. У тебя, Ежов, например, мозг невелик и примитивен. Только молчи! Это не должно тебя огорчать. Ты не Монтень и не Тургенев, зато тебя обошла такая болезнь, как синдром Марфана, который иногда называют синдромом Авраама Линкольна. В обычной популяции этот синдром встречается раз на сто тысяч, а то и реже, но среди гениев заметно распространен. Типичное проявление – длинные, тонкие конечности при относительно коротком, но худощавом теле, длинные, тонкие пальцы рук и усиленный выброс в кровь адреналина, являющегося мощным стимулятором интеллектуальной и физической деятельности. Последнее тебе тоже не грозит, Ежов. А вот такие люди, как сказочник Андерсен, генерал Шарль де Голль, Вильгельм Кюхельбекер – типичное проявление синдрома Марфана.

– Андерсена я читал, – сказал нетерпеливый Ежов. – Он написал, что в Китае все жители китайцы, и даже сам император китаец. – А этот Кюхельбреккер… Он кто? Полководец?

– Декабрист.

Врач погрозил Ежову длинным пальцем.

При относительно коротком, но худощавом теле верхние конечности Врача показались Шурику на удивление длинными. Лицо Врача заметно порозовело, видимо, от усиленного выброса адреналина в кровь.

– Ко второй стигме гениальности доктор Эфраимсон отнес синдром Морриса. У него есть и другое название – синдром Жанны Д`Арк, поскольку чаще всего он проявляется у красивых и стройных женщин, как правило, бесплодных, но отличающихся мощной умственной и физической энергией. Повышенное содержание половых гормонов, андрогенов, часто порождает безудержную сексуальность…

– Прямо вот так? – озаботился Ежов. Кажется он не воспринимал лекцию Врача всерьез. – Все гении в этом смысле чемпионы?

– Хотелось бы думать, но некоторые примеры настораживают, – расстроился Врач. – Кант, Бетховен, Ньютон… Их сексуальная энергия, по всей видимости, преобразовывалась в творческую… Зато Эйнштейн! Зато Рафаэль! Зато Гете – вот они настоящие чемпионы секса!

– С ума сойти, – пробормотал Ежов.

– Чтобы сойти с ума, его надо иметь. Ты крепкий парень, Ежов. Задумайся теперь над третьей стигмой. Многих гениев отличал маниакально-депрессивный психоз, чередование резких фаз настроения. Их работоспособность заметно падала весной, но возрастала к осени. Лев Толстой, например, всю жизнь страдал приступами отчаяния, Гоголь с двадцати лет был подвержен тяжелейшим депрессиям, к циклотимичному гипоманиакальному типу уверенно можно отнести Фрейда…

– Короче, Леонид, – грубо подсказал Роальд. – Все собрались. Можно переходить к делу.

Врача это не смутило.

– Ницше последние десять лет провел в сумасшедшем доме. В желтом доме покончил с собой Врубель. Явным психопатом был Леромнтов. Но как знать? Может, именно скрытые и явные болезни и стимулировали работу их мозга!

Врач с явным состраданием глянул на Вельша и Скокова:

– Обычный человек, это доказано, обычно не использует и сотой доли своих интеллектуальных возможностей.

И перешел к делу:

– Следующая стигма – высокий лоб. Имеется в виду не размер лба, а те, пока еще неясные процессы, что приводят к увеличению лобных долей мозга. Гиганты лба – Бетховен, Лист, Наполеон, Шекспир, Вольтер, Гете, Рубинштейн, Кант, Дарвин, Гюго, Сервантес, Монтень…

– А длинный нос? – спросил неугомонный Ежов. – Я читал, американские ученые открыли, что у лжецов всегда длинный нос. После каждого лживого слова нос лжеца удлиняется самое меньшее на две десятитысячные сантиметра.

– У тебя еще есть запас, – благосклонно оценил Врач нос Ежова… – Послушай о синдроме Туре. Тебе должно быть интересно. Самый яркий пример синдрома Туре – Моцарт. Гиперактивность, судорожность жестов, страсть к некоей эксцентричности, даже запах изо рта – все это показатели названного синдрома. А еще необузданная страсть к вульгарным выражениям.

Врач внимательно посмотрел на Скокова и Вельша, хотя именно они сидели молча, не проявляя ни гиперактивности, ни хотя бы судорожности движений.

– Современники Моцарта отмечали резкую насыщенность его речи вульгаризмами, но оправдывали ее – Моцарт, видите ли, родился и вырос в захолустном Зальцбурге, в городке типа наших Кочек или Ояша. «Я исполнял партию третьего голоса, – на память процитировал Врач отрывок из письма Моцарта. – Ах, папаша Эмилиан, ах ты, старый идиот, поцелуй меня в задницу, умоляю тебя…» И так далее. Могу заверить, что это еще просто невинные вульгаризмы. Впрочем, – щедро заявил Врач, – это нисколько не умаляет гениальности Моцарта, только подчеркивает ужасную зависимость гения от некоторых болезней.

Наклонив голову, Врач с некоторым удивлением закончил:

– Только исходя из сказанного, можно правильно оценить роль среды, в которой растет гений. Не уверен, что легче всего гениям приходится в Кочках или в Ояше. Чрезвычайно важно, чтобы рядом с гением как можно раньше оказалась умная женщина. Да, да, именно женщина.

Он обернулся и кивнул Роальду:

– Вот мы и перешли к конкретному делу. Приведу только еще одну цитату. Она важна для понимания идей, которые я собираюсь изложить…

Наклонив голову и полузакрыв глаза, он процитировал негромко:

– «Цивилизация создана влиянием хорошеньких женщин».

И закончил торжествующе:

– Ральф Эмерсон.

– Ну? – удивился Ежов. – А я считал, что влияние плохих женщин существеннее. Сажал я однажды…

– Заткнись, – коротко сказал Ежову Роальд.

Ежов заткнулся.

Врач радостно потер руки:

– Всех не пересажаешь, Ежов.

И кивнул Роальду:

– Начнем.

3

…давай и твои соображения.

Коля Ежов пригладил рукой короткие волосы:

– Я не Врач. Тянуть не буду. Хотя если о гениях, сажал я однажды…

– Это потом, – сухо сказал Роальд, ничего кроме льда в его голосе не было.

– Тогда, значит, так. По тем материалам, что собраны, более или менее уверенно можно говорить о двадцати двух случаях похищений детей. Естественно, за текущий год. Хотя, думаю, и в текущем году таких случаев было больше…

Ежов глянул на Роальда, что-то поймал в его ответном взгляде и сразу осмелел:

– Уверен, гораздо больше. Просто мы ничего о них не знаем, поскольку родители ни о чем таком не заявляли, будучи счастливыми уже от того, что нашли своих потерянных детей.

Ежов снова пригладил короткие волосы:

– Я мог что-то недооценить, времени мне не хватило, но, думаю, предлагаемая выборка фактов была сделана оптимально. Отобранные случаи наиболее подозрительны. Что можно сказать наверняка? Ну, действует женщина. В некоторых заявлениях говорится о мужчине с длинными волосами, но думаю – и это женщина. Манера поведения у преступника женская. Не отмечено случаев насилия, грубости, слухи по этому поводу сильно преувеличены. К отставшему от родителей или отбившемуся в сторону ребенку, в основном к мальчикам примерно трех-четырех лет, подходила высокая, не первой молодости женщина и предлагала погулять, или там попробовать мороженое, или прокатится на карусели. Свои обещания преступница всегда выполняла, хотя дети и без того относились к ней с доверием. В материалах, подвергнутых анализу, нет примеров настороженного отношения детей к похитительнице. Думаю, сказывается ее опыт. К тому же, она невероятно осторожна. При первом признаке опасности, она оставляет детей и уходит. Вот почему дети оказываются брошенными на улице.

– А трагедии? – сухо спросил Роальд. – Как ты объясняешь трагедии?

– Ты о потерявшемся ребенке? И о том, который попал под машину?

– Да.

– Ну-у… – протянул Ежов. – Конечно, я знаю об этих случаях. Но нет уверенности, что они связаны с похитительницей. До сих пор не найден трехлетний ребенок, потерявшийся в июле прошлого года. Его якобы видели идущим рядом с высокой женщиной. Но никакой другой информации просто нет. А другой ребенок погиб весной, перебегая в незнакомом месте улицу. Он попал под машину. Кстати, свидетели утверждают – ребенок был один. Рядом с ним никого не было.

– А родители? – спросил Роальд.

– Родители потеряли ребенка на автобусной остановке и искали его совсем в другом месте.

– Где именно?

– У нового моста. А ребенок погиб у Октябрьского.

– Не близко… – покачал головой Врач. – Мог ребенок сам добраться от нового моста до Октябрьского?

– Ну… При некотором стечении обстоятельств… Нет, сомневаюсь… Могу допустить, но сомневаюсь… Человечку четыре года… К тому же, нет прямого маршрута, которым ребенок случайно попал бы сразу к месту происшествия…

– Ему могли помочь случайные люди.

– Возможно. Но никаких данных у нас нет. На просьбу милиции откликнуться всем, кто мог видеть в тот день трехлетнего ребенка в транспорте, идущем по таким-то маршрутам, никто не откликнулся. Или откликнулись те, кто видел совсем другого ребенка.

– А на месте происшествия? Никто не заинтересовался, что делает такой малыш на шумной улице? Никто не подошел к нему? Никто его не остановил?

– Такое бывает, – сказал Ежов.

И добавил:

– Мальчишка мог испугаться чего-то. Именно испуг мог заставить его побежать через дорогу. Он мог увидеть что-то такое, что показалось ему страшнее рычащих грузовиков. Или он увидел знакомого человека. Он же нервничал. Он устал. К моменту происшествия он уже почти семь часов бродил по городу один. Огромный срок для ребенка. А, может, его кто-то позвал. Может, он услышал знакомый голос. Но это всего лишь предположения.

– Без галош тяжело ж… – непонятно прокомментировал Врач.

И спросил:

– Каково среднее время пребывания похищенных детей в руках похитителей?

– От трех часов до двух суток.

– Отлично, – Врач что-то пометил в крошечном, извлеченном из нагрудного кармашка блокноте. – А самочувствие детишек? Они на что-нибудь жаловались?

– Никогда, – заявил Ежов. – Я сам удивлен этим. Дети не были даже напуганы. Если они чего-то боялись, то, скорее всего, родителей. Они боялись, что дома их будут ругать. А похитительницу вспоминали без страха.

– В основном терялись мальчики? Я правильно понял?

– Правильно, – кивнул Ежов. – Одно время я считал, что в городе действует некий маньяк. Маньяк-неудачник, которому фатально не везет. Но не в двадцати же двух случаях! К тому же, маньяк не сильно бы церемонился.

Врач хмыкнул:

– Мальчики… В основном, мальчики… Почти все нашлись… Никто не боится похитительницы… Сама доброта…

– Ну, не совсем так, – нерешительно напомнил Скоков. – Один ребенок все же погиб, другой потерялся.

– У тебя есть факты, подтверждающие связь случившегося с делом неизвестной похитительницы?

– Нет у меня фактов, – помрачнел Скоков.

– А что у тебя есть?

– Собственные мысли, – еще более помрачнел Скоков.

– Не может быть! – не поверил Врач. – Собственные?

Скоков обиделся. Но Врач уже забыл о нем.

– Ежов, – спросил он. – Ты упорно говоришь только о мальчиках. Что, среди похищенных действительно не оказалось ни одной девочки?

– Оказались, – кивнул Ежов. Было видно, это сильно ему мешает. – Два случая. И оба зимой. И оба счастливые.

– В каком смысле счастливые?

– Девочки были найдены буквально в считанные часы. Одна пропадала около трех часов, другую привела знакомая, встретив ее в квартале от дома.

– Как ты это объясняешь?

– Зима, – пожал плечами Ежов. – Детей водят гулять одетыми. Попробуй угадать, кто там под стандартным комбинезоном? Схватил, оттащил, а под комбинезоном девочка. Вполне возможно, обе девочки были уведены по ошибке.

– Это чем-нибудь подтверждается?

– Да хотя бы тем, что похитительница быстро распознавала ошибку. Первую девочку нашли уже через три часа недалеко от ее собственного дома, на вторую наткнулись в конце квартала. Обе девочки жаловалась, что тетя, с которой они гуляли, ушла от них, узнав, что их зовут не Олежками, а Олей и Светой.

Опять Олежек, машинально отметил Шурик.

И подумал: почти у каждой женщины есть какое-то любимое детское имя. Его соседка по коммуналке, вспомнил он, всех мальчишек называла Мишками.

– Леня, – сказал Роальд. – Слухи в большом городе – страшное дело. Два миллиона жителей толкуют о банде, отлавливающей их чад. Скоро бабы начнут бить милицию, поскольку больше бить некого. Ты понял, к чему я?

– Любохари, любуйцы, – Врач сверкнул очками. – За глаза красотки девы жизнью жертвует всяк смело, как за рай! – Видимо, ему не хотелось заканчивать теоретическую часть. – Наверное, хочешь знать состав банды?

– Еще бы!

Врач выдержал паузу:

– Никакой банды нет.

– Это мы понимаем. Но попробуй объяснить это потерпевшим. Речь, конечно, об одиночке. Что за странный маньяк?

Врач снова выдержал паузу. Скептические взгляды сыщиков его не смущали.

– Никакого маньяка нет.

– Кто же есть? – спросил Роальд уже с раздражением.

Врач ухмыльнулся. Он с торжеством поднял голову. Он был готов произнести истину.

– «Эта трубка не простая, а отнюдь клистирная!..»

– Сами подозреваем, – сухо заметил Роальд, пряча лицо в тени,

– Тогда к делу!

4

У Врача было воображение.

Он долго разъяснял, что такое слухи.

Слухи, разъяснил он, это те вести, слышать которые страшно до дрожи, но столь же приятно. Ужасные, жуткие, совершенно невозможные вещи. И чем они страшней, тем привлекательнее. А если слух густо обагрен кровью и начинен трупами, он становится вообще неотразим. В конце концов, именно жуткий слух дает возможность даже самому распоследнему неудачнику убедиться в том, что вот ему, бедняку-неудачнику Ивану Иванычу, лично живется пока что не хуже, а лучше, чем какому-то там счастливчику Петру Афанасьевичу, выигравшему в лотерею миллион долларов и двухнедельную поездку в Канаду. Слышали? Слышали? Этот Петр Афанасьевич купил «мерседес» и разбился в нем вместе с любовницей, причем два билета в Канаду уже лежали в его кармане.

– Насмерть, что ли, разбился? – недовольно удивился Ежов.

– Ну, скажем так, присоединился к молчаливому большинству, – разъяснил свою мысль Врач. – Не слабое поле для слухов. Нет выхода из бревен водяного плена!

– Ладно, слухи… – протянул Ежов. – Известное дело, один сболтнул, другой разнес. Это все правильно. Как нам преступницу накрыть?

Не спуская с Ежова влажных и темных глаз, Врач сказал:

– Я еще не закончил. До слухов особенно падки женщины. Чем противнее слух, тем больше он греет душу. Готов допустить, что сознание определенной категории женщин вообще находится на уровне слухов. Мир для таких женщин как бы заволочен туманом. Как пар над кастрюлей, в которой что-то кипит и варится. Таким женщинам важнее всего миф. Если подумать, так женщины даже и влюбляются в миф. Не в какого-то там конкретного мужчину, – выпятил он толстые губы, – а именно в миф, в иллюзию, в порождение собственных фантазий. Вот Ежову, например, кажется, что парень он хоть куда, что стоит ему только подмигнуть хитрым выцветшим глазом, как самые красивые женщины начнут срывать с себя платья, чтобы, значит, этот хитрый выцветший глаз Ежова порыскал по их божественным очертаниям. Ему, Ежову, кажется, что любая женщина готова влюбиться именно в него – в его сиплый, как у ежа, насквозь прокуренный голос, в его подпрыгивающую походку, в его восхитительно низкий лоб, в чудесные выпадающие волосы. Ему, Ежову, кажется, что все женщины подряд мечтают влюбиться в его плоские нездорового цвета скулы, ему кажется, что все женщины всего только курочки-рябы, а он один – здоровенный бойцовый петух со шпорами, с гребнем, с хвостом, расписанным в сотню радуг. Но на самом деле, Ежов, женщины влюбляются в свое представление о человеке.

– Оставь Ежова, – поморщился Роальд.

– Ладно, – согласился Врач.

Скоков негромко хихикнул.

– Как вы понимаете, я тоже просмотрел материалы, с которыми работал Ежов. Начну с необычного самочувствия детей. Подходит чужая тетя, спрашивает: шоколад любишь? сникерс слопаешь? как там, кстати, насчет бананов? Райское наслаждение! Тетя эта не бомж, не побирушка, она, наверное, достаточно привлекательна, у нее есть деньги. Короче, чужая тетя вызывает доверие. Ребенок ведь как думает? Если человек, предлагающий такое, не таскает тебя за волосы, не кричит – а вот я тебя ремешком! – не грозит немедленно отвести к родителям, значит, не стоит отказываться от интересного предложения. Налопавшись, всегда можно вернуться к маме. А до того, как вернуться, можно слопать еще и вон ту толстую шоколадку с орехами. Если добрая тетя не поскупилась на бананы и сникерс, разве она поскупится на шоколадку? Мама ведь где-то рядом, мама вечна, как мир, мама никуда не денется.

– Если ребенок не кретин, – моргнул убежденно Врач, – он примерно так и думает. И соответственно поступает. Заметьте, двадцать два случая и ни одного перепуганного ребенка! Даже те два малыша, что пребывали в гостях у доброй тети более суток, не плакали, не рыдали, не возмущались, что тетя их обидела.

– Дети забывчивы, – неуверенно заметил Скоков.

– Не настолько, чтобы забыть чужую бабу, если она орала на них и куда-то силком тащила.

5

Изучив материалы, присланные ему Роальдом, Врач пришел к совершенно определенным выводам.

Никакой банды в городе нет. Это Врач утверждал. Беспочвенные слухи – чухня, ничем конкретным не подтверждаемая. Все дети, ставшие жертвой неизвестных похитителей, живы и здоровы, это факт, никого не продали в рабство, не зарезали и не съели. Более того, никто из детей не был травмирован неожиданным приключением, страдали за них в основном родители. Понятно, он, Врач, не говорит о мальчике, погибшем под машиной, и о мальчике, не найденном до сих пор. Скорее всего, эти случаи не связаны с рассматриваемым делом.

Короче, никакой банды не существует. Что это за банда такая, если в двадцати с лишним случаях ей только однажды что-то удалось?

Значит, сказал Врач, искать надо одиночку.

Этот предполагаемый одиночка не маньяк. Чертами маньяка его наградило извращенное обывательское воображение. Нет крови, нет насилия, нет инструментов пыток или убийства, нет трупов, в конце концов. Никто из малолетних не утверждал, что таинственный похититель размахивал перед ним ножом или склонял к каким-нибудь непристойным действиям, если, конечно, не считать таким действием поедание сникерсов и мороженого. Но и тут не проходит. Ни одного из мальчишек похититель даже не драл ремнем, чтобы они, значит, поедали мороженое с большим аппетитом.

– Женщина! – поднял палец Врач. Очки его вновь пустили радугу.

Он уверен, он знает – женщина.

Если вы не придурки, сказал он сыщикам, вы должны понимать, что речь может идти только о женщине. Кто-то из пострадавших говорил о женоподобном длинноволосом мужчине, но это обычное наложение. Дело происходило зимой, легко ли трехлетнему пацану определить мужчина перед ним или женщина, если и те и другие часто ходят в одинаковых шапках, брюках, дубленках? Глуховатый голос, иногда слышавшийся, тоже ни о чем не говорит. Почему глуховатый голос обязательно должен принадлежать мужчине? А, может, женщина простужена? Может, она много курит? Может, у нее от рождения такой голос? И заметьте, поднял Врач длинный палец, ни один ребенок, рассказывая о своем приключении, не назвал странного похитителя или похитительницу злым.

Я категорически утверждаю, заявил Врач, искать надо женщину. И снова льются Хатарины приглашальные слова. Я даже знаю, как эта женщина выглядит. Мой чуда, мой мосторг! Точнее, как она должна выглядеть. Милицейские фотороботы не имеет ничего общего с действительностью. Эти фотороботы составлены тупицами. Если бы похитительница на самом деле выглядела так, как ее увидели милиционеры, ей и шагу больше некуда было бы ступить. Выгляди она так, как ее увидели милиционеры, она давно была бы найдена где-нибудь среди бомжей и нищих. Но эта женщина не может быть нищей. Эта женщина не может жить на ординарную зарплату. Невозможно представить человека, который с трудом тянет до очередной получки, а, дотянув, все заработанное спускает на мороженое для чужих детей. Известно, добрая тетя угощала детей не молочным мороженым за полторы тысячи. Она позволяла детям выбирать самим, и они выбирали, конечно, не молочное за восемьсот рублей. Папася, мамася.

Дальше.

В неизвестной похитительнице должно быть некое обаяние, нечто притягивающее, привлекающее детей. Дети, как правило, не любят и боятся нищих, бомжей, уродов. Они боятся пьяных и грубых. Значит, похитительница не урод, вполне терпимо одета, помните, кто-то из свидетелей вспоминал сочетание алого и белого? Возможно, она когда-то работала в детском саду, может, она и сейчас там работает, об этом он, Врач, не может говорить уверенно. И есть такая деталь: неизвестная похитительница – человек не жадный. На просьбу детей купить дорогое мороженное, мамы обычно отвечают – у нас еще молоко не куплено, мы еще хлеб не взяли… А добрая тетя все предлагала сама, никто ее за язык не тянул. Она без раздумий проявляла щедрость.

Дальше.

Женщина, которую мы ищем, скорее всего, шатенка. О черных или светлых волосах вспоминают немногие. И она не стара. Это подтверждается ее длинными ногами. Что такое для ребенка длинные ноги? Да, конечно, мало покрытые. Добрая тетя носит короткую юбку. Наверное, в этом все дело. Ноги могли быть и не длинными, но они были достаточно обнажены, а отсюда впечатление – длинные.

– Так длинные или короткие? – удивился Ежов.

– Обнаженные. Так вернее, – сказал, подумав, Врач. – Отсюда вывод – она не стара. Пожилая женщина, тем более старуха, не натянет на себя короткую юбку.

– Сажал я одну… – начал было Ежов, но его оборвали.

Врач ухмыльнулся:

– Невозможно не заметить ноги, если они обнажены. Еще труднее обрядить в мини старуху. Женщина, женщина… – несколько раз повторил он, впадая в задумчивость. – Целует пурпур крыл… Зрелая женщина… Не старуха, не пожилая, но и не пигалица… Не хулиганствующая девчонка пятнадцати лет… Нет, нет… Зрелая женщина… Папся, мамася… Она понимает детей… Она может любоваться ими… Она готова проводить с ними день-деньской. Хотите на чертово колесо? Пожалуйста. Хотите в парк? Пожалуйста! Любой девчонке надоело бы день-деньской шляться по паркам, а старухе просто не хватило бы сил… А ей хватает… Иногда она перемещается в пространстве даже слишком стремительно – трое детей найдены совсем в других районах, на большом расстоянии от дома…

Врач вдруг пробормотал, уставившись на Роальда:

– В этом деле, Роальд, есть только одна загадка.

– Ну?

Все молча смотрели на Врача.

– Шатенка. Носит коробкие юбки. Зимой брюки и шапку. Нормального роста, средних лет, в границах тридцати. Привлекательна. Достаточно обеспечена. Имеет массу свободного времени, поскольку совершала свои подвиги среди бела дня и в самых разных районах города. Проделывает свои дела обычно в те часы, когда людям не до прогулок. Терпелива и вынослива. Ей хватает сил и терпения часами бродить с чужим ребенком по паркам и улицам. У нее ровный характер, она не накричала ни на одного ребенка. Наверное, она любит детей…

– Любит? – удивился Ежов.

– Несомненно… – Врач задумчиво смотрел в окно. – Наверное, она очень любит детей. А если быть совсем точным, она любит какого-то одного, совершенно конкретного ребенка…

– Олежку, – подсказал Шурик.

Никто на него не взглянул, все смотрели на Врача.

– Правильно. Она ищет некоего Олежку. Она ищет совершенно конкретного мальчишку. Возможно, она сама его потеряла. Отсюда еще один вывод – она живет одна. У нее нет семьи. Она одинока. Невозможно представить, чтобы люди, живущие с ней, не заметили бы ее странных прогулок или чужих детей, время от времени появляющихся в квартире…

Врач замолчал.

– Это все? – спросил Роальд.

– Нет, не все… – подумав, добавил Врач. Он не походил на себя. Даже движения его сейчас выглядели замедленными. – Я уже сказал, в этом деле существует всего одна загадка…

Он выдержал паузу, но, пожалуй, без умысла, просто ему еще надо было подумать.

– Какая именно? – спросил Роальд.

– Почему, найдя детей, она их бросает?

6

– Как почему? – удивился Ежов. – Поматросила и бросила. О чем тут спрашивать? Дура есть дура.

– Спугнули ее, вот и сбежала, – подтвердил Скоков.

Вельш и Шурик промолчали. Роальд грубо сказал:

– Дуй дальше!

– Напомню историю маркизы де Дампьер…

– Она тоже проходит по этому делу?

– Угадал, Ежов. По этому делу проходят многие. Маркиза де Дампьер тоже. Ей было двадцать лет, она была прекрасно воспитана, но время от времени ее будто дергало током. Она вздрагивала, мышцы лица на мгновение искажались. Воспитанная, любезная, всегда с нежностью и с мягкостью взирающая на мир, юная маркиза ни с того ни с сего начинала вдруг выкрикивать грязные ругательства. Она ругалась, как извозчик, она ругалась похлеще извозчика. А придя в себя после приступа, ничего не помнила и смертельно обижалась на родителей, пытавшихся пересказать ей то, что она совершала в беспамятстве. Это очень грубые слова, я вообще не знаю таких слов, утверждала она. И была права, потому что ее устами грязные ругательства выкрикивала ее болезнь. Да, да, опять болезнь. Невропатолог Жорж Жиль де ля Туре, я уже упоминал сегодня синдром Туре, говоря о Моцарте, назвал вновь открытую болезнь болезнью «генерализованных тиков». При некоторых проявлениях этой болезни человек, не сознавая того, может совершать поступки, которые сам не в состоянии понять.

– А мне кажется, – прервал Врача Ежов, – все эти лекции надо кончать. Вопросов задавать можно много. Ты предложил свой, почему, дескать, эта баба бросает детей, а я предлагаю свой. Я, конечно, не психолог, хотя к людям присматриваюсь. Я сыщик, это прежде всего. Как нормального сыщика меня тоже интересует главный вопрос. Но для меня он звучит несколько по-другому. Не почему она бросает детей. а почему она их ворует? Зачем они ей?

– Ага, – торжествующе выкинул перед собой палец Врач. – Хочешь спросить, почему, украв детей, она их бросает?

Ежов дернулся, он не хотел идти на поводу у Врача, но вдруг рассмеялся:

– А ведь точно. Сдаюсь.

Даже Роальд улыбнулся. По его лицу было видно – он захвачен словами Врача.

– Ты считаешь, у нее это что-то вроде болезни? Она может совершать свои поступки как бы в беспамятстве, а потом даже и не помнить о них?

Врач кивнул:

– Такая гипотеза многое объясняет.

– Но, черт возьми, – сказал Ежов, – это делает ее еще опаснее.

– Почему? – спросил Скоков.

– Если она ничего не помнит, если она действует как во сне, рано или поздно она опять кого-нибудь загубит.

– Подожди, Коля, – сказал Роальд. – Ты, Леня, правда считаешь ее больной?

– Предполагаю, – ответил Врач.

– Все равно она преступница, – сказал Ежов, заглядывая в пустую кофейную чашку. – С любой точки зрения она нарушает законы.

– На это можно взглянуть иначе, – возразил Врач. – Скорее всего, она сама жертва. Думаю, когда-то с нею случилось несчастье. Она ищет конкретного ребенка с совершенно конкретным именем. Я думаю, это может происходить так. Она идет по улице, ни о чем таком не думая. Ее мозг находится как бы в тени, все ее прошлые неприятности загнаны в глубину подсознания, она крайне редко к ним возвращается. Она ведет совершенно обычную, совершенно ординарную жизнь. Но вот она идет по улице и ее вдруг что-то пронзает. Она чувствует что-то вроде электрического удара. Какой-то ребенок, идущий рядом с мамашей, напоминает ей того, которого она ищет. Она вся дрожит. Внешне это, наверное, никак не проявляется. Она продолжает идти, как шла, но ее мозг уже переключился, в нем одна доминанта, одна мысль: ребенок впереди – это тот ребенок, которого она ищет! Этот ребенок должен быть с нею! Незаметно, но упорно она следует за ребенком, привлекшим ее внимание Так же незаметно она приходит к мысли, что это ее ребенок. И если предоставляется возможность, она уводит его. Иногда ее приступы могут тянуться долго – до двух суток. Как вы помните, некоторые дети даже побывали в ее квартире. У нее много игрушек. Дети вспоминали о ней с восхищением. Они же не видят и не понимают того, что происходит с доброю тетей. Им это так же недоступно, как понимание того, что мороженое, брикет которого стоит десять тысяч, вредно не потому, что, съев его, можно простудиться, а потому, что оно стоит именно десять тысяч. Какое-то время похитительница счастлива, ее мозг работает только на находку. Ведь она вернула потерянное! Но затем вновь что-то происходит. Папася, мамася. Приступ кончается, она начинает мыслить, как ординарный человек, при этом она ничего о случившемся не помнит. Она видит рядом с собой чужого ребенка, она пугается. Ею овладевают страх и растерянность. Испуганная, ничего не понимающая, она просто бежит. Она не слышит слов малыша. Она их уже не может слышать. Она ведь ничего не помнит из совершенного. Это ее спасает. Какое-то время нервное напряжение еще держит ее, но потом и оно проходит. Остается непонятное томление. Неясное, мучительное. Эта женщина все время должна бояться…

– Кого? – быстро спросил Роальд.

– Себя, – ответил Врач.

– И правильно, – сказал Ежов. – Чего-то же должен преступник бояться. Если на него ничто не действует, пусть боится хотя бы себя.

– Я не уверен, что она преступница.

– Да ну! – сказал Ежов. – Так не бывает. Где преступление, там и преступник.

– С точки зрения человека, не желающего ломать голову над загадками природы…

– Брек! – поднял руку Роальд. – Брек! Договорим внизу.

– А что там внизу? – удивился Врач.

– Кафе. Надо же пообедать.

– С этими придурками?

– Они не самые худшие. На них мир стоит.

– Я с вами? – почему-то спросил Ежов.

– Нет. Ты знаешь, куда тебе надо.

Ежов кивнул.

Похоже, зависти он не испытывал.

Глава VIII

«ТАКОЙ ПОПАДИ В НОГИ…»

6 июля 1994 года

1

Угощал Роальд.

Кафе находилось на первом этаже, все боковые двери были раскрыты, сухой жаркий воздух густо дрожал над стойкой. Народу в кафе оказалось мало, но все-таки несколько столиков было занято.

Рули домой,

ведь ты не мой герой…

Да не с своей женой…

Давай, рули домой…

Репертуар тоже был тем еще. К счастью, играл не оркестр. Две колонки торчали над баром. Как только герой зарулил домой, из колонок понеслось еще более увлекательное:

Сим-Сим, откройся,

Сим-Сим, отдайся,

да ты не бойся

и не стесняйся!..

Тоже сильная песня, подумал Шурик. Народ такое быстро запоет. Народ любит простые вещи.

– Глиняный век. Мамася, папася, – Врач с удовольствием озирался. – Погуще нажимайте на мещерявый мешуй. Здесь всегда так пусто? Только днем? Конечно, ночью свободней дышится. Вообще, нет ничего скучней времен покоя. Остроту жизни придает смута.

– Чепуха, – ответил грубо Роальд. – Смута притупляет чувства. Хорошая смута отупляет. Затянувшаяся смута делает человека идиотом. И насчет глиняного века ты не прав. Скорее, чугунный. Полистай уголовную хронику. Девяносто процентов бытовых преступлений происходит на кухне. Чугунная сковорода – главный калибр в наборе бытового оружия.

И хмыкнул, недоброжелательно разглядывая двинувшегося в их сторону официанта:

– Вот тебе типичный пример времен смуты. Это существо совсем недавно занималось общественно полезным делом. Оно работал в каком-нибудь КБ. Оно чертило какие-то схемы, что-то придумывало, может, даже полезное. А теперь, во времена смуты, оно разносит пиво и закуски. Почуяв смуту, это существо нырнуло прямо в омут. Если его не съедят хищниками, оно само скоро станет хищником.

– Все больны, всех лечить надо, – согласился Врач.

– Это вы мне? – удивился плечистый официант, останавливаясь за плечом Роальда и оглядывая Врача влажными нагловатыми глазами.

– Если вы не исключение.

Все с интересом уставились на официанта.

Официант нервно повел плечом. Сим-Сим, откройся…Возражать он не решался. Он еще не понял возможности клиентов. Он пытался анализировать, это было видно по его улыбающемуся, но несколько напряженному лицу. Сим-сим, отдайся… Оценив, наконец, возможности клиентов, официант ухмыльнулся:

– Клиент всегда прав.

– Будютька… мамудя… – восхищенно прошептал Врач, уставясь на замершего официанта влажными темными глазами. – Меж глыб эфира… И юрких птиц оркестр по стеклам неба… Как шулугун… Будютька… В ревущий чор… В хупайской ванне…

– Клиент всегда прав, – смутно тоскуя повторил официант.

– Как рококовый рококуй… – Врач не мог остановиться. – Сошлися черное шоссе с асфальтом неба… Какого черта?…

Официант вздрогнул.

– Какого черта? – повторил Врач, с восхищением прислушиваясь к вновь загремевшему в колонках Сим-симу. – Кто этот Сим-Сим? Араб? Почему он должен отдаться? Он представляет половые нацменшинства?

– Клиент всегда прав, – в третий раз повторил официант. – Они, Сим-Сим, торжествуют свободу. – Вряд ли официант понимал смысл собственных слов. Впрочем, смысла в них никто и не искал. Сим-Сим звучало ничем не хуже рококового рококуя или будютьки. – Они, Сим-Сим, выбирают свободу. Она уже рядом.

– Поздравляю, – обрадовался Врач. – Берите кузовом! Закусывайте зеленой пяточкой морского водоглаза!..

Официант слинял.

– Совсем больной, – важно сказал Врач, проводив официанта взглядом. – Но толк из него будет. Он попытается нас обуть процентов на сорок.

– На все пятьдесят, – хмыкнул Роальд. – Такие быстро входят во вкус. Через некоторое время он перестанет приносить домой те деньги, что приносит сейчас. У него появится левая квартира. левая машина, левая женщина.

И вдруг сам спросил:

– Он, правда, так плох?

– Еще хуже, чем ты думаешь, – важно кивнул Врач.

– Кстати о больных, – грубо сказал Роальд, заглушая Сим-Сима. – Как-то прошлой осенью сижу в конторе. На улице дождь, у меня насморк, батарея течет. Битва народов, кровь и склоки. Все гнусно и серо, так иногда бывает. Сижу и думаю – надо пойти домой и лечь в постель, завалив полный стакан перцовки. Вдруг звонок. Беру трубку. Слышу: «Это бюро?» – «Ага, – говорю. – Похоронное». – «Вы шутите?» – Я говорю: – «Ага.» – «Значит, – радуется голос в трубке, – это бюро!» – «Ага», – говорю я. – «Сыскное?» – «Ага.» – «Частное?» – «Ага». – «Вас-то нам и надо!». – «А сколько вас?» – спрашиваю. – «Мужчина и женщина.» – «Это значит двое?» – Мне отвечают: – «Ага». – «Чего хотите?» – «Срочно увидеть вас.» – «Если речь только об этом, – говорю, – то вчера в „Вечерке“ была моя фотография. Не думаю, что газету уже раскупили.» – «Нам нужно видеть вас лично!» – «Я не могу. Мне плохо.» – «Ага! – обрадовались на том конце провода. – Прижало вас, наконец!» – «Ага, – говорю, – прижало.» – «Сильно прижало?» – переспрашивают. – «Сильно, – говорю. – Сам такого не ожидал», – и шмыгаю мокрым носом. – «Ну так вот, – говорят мне торжествующе. – Не стоит отчаиваться. Мы знаем, что надо делать. От нашего разговора зависят десятки судеб». – «А, может, завтра встретимся? Когда речь о десятках судеб, надо хорошо подготовиться к разговору». – «Завтра будет поздно. В таких делах важна каждая секунда.» – «Но я плохо чувствую себя». – «Еще бы! – отвечают. – С чего бы вам хорошо себя чувствовать? Что вы сделали для того, чтобы чувствовать себя хорошо? Мы поднимаемся!» И повесили трубку.

Роальд изумленно моргнул:

– Я подняться не успел, стучат. Впускаю, шмыгаю носом. Два разнополых существа. И у нее, и у него торсы мощные, ноги коротенькие. Синдром Марфана явно их не коснулся, обошел стороной. Крепкие такие здоровячки. Сели на диван, ноги до полу не достают. Сидят, болтают ногами, темные глазенки поблескивают, руками, как дети, сцепились. Я говорю: «Пять минут, ни минуты больше. Сразу выкладывайте все, что знаете. Если речь о судьбе города, пяти минут должно хватить. Известно ведь, чем крупней проблема, тем проще ее решение». Ну, то существо, которое самец, говорит значительно: «Вы правда так думаете?» – Я говорю: – «Конечно.» – Тогда они переглянулись и, ухнув, как в воду прыгнули: – «Вот, дескать, мы вас искали. Именно вас искали. Нам говорили именно про вас, мы и решили искать вас. И нашли! – А глазенки у них при этом блестят, как зимние звезды в сильный мороз. Нехорошо блестят, я это сразу увидел. – Мы никуда не хотели идти, ни в органы, ни в милицию. Мы когда про вас услыхали, сразу поняли – именно вы нам нужны. Вы и ваше бюро. Все вместе. Вот и пришли к вам.» – «А где это вам про меня говорили?» – «На барахолке. Два кавказца вас сильно ругали.»

Роальд перевел дыхание.

– И начали они излагать дело. Самец одно слово скажет, самка – другое. Руки сплели, друг на друга смотрят, глазами блещут – контролируют друг друга. Так получается, объясняют, что в самом центре двухмиллионного города стали пропадать однокомнатные квартиры. Так они выразились. Я поправил. Наверное, поправил, не квартиры, а жильцы этих квартир. Им, по-видимому. такое в голову не приходило, но, подумав, они со мной согласились. Ага, говорят. Не зря мы именно к вам пришли. Вы смысл слов с ходу сечете! И так далее. Как только, объясняют, одинокий несемейный человек покупает в центре однокомнатную квартиру, так в одночасье – раз! – нет этого человека. Исчез, испарился. Присоединился к молчаливому большинству. А на его законном месте суетятся совсем другие, весело делят не принадлежащее им имущество. Уже сто пятнадцать таких квартир, то есть, в точном пересчете, сто пятнадцать исчезнувших душ! Объяснив такое, – сказал Роальд, – нежданные гости снова крепко сплели руки и начали болтать свешивающимися с дивана ножками. Ох, дескать, срочно надо спасать людей!

– Ну, я прикинул, сколько в нашем районе однокомнатных квартир. Много. Приуныл, на гостей смотрю По блеску глаз вижу, с кем дело имею. Спрашиваю: – «Могу помочь?» – «А то! – говорят гордо. Уже на ты переходят. – Еще как можешь!» – «Ладно, – говорю. – Чё делать? Кто виноват? Сколько забили?» – Они смотрят на меня как на дурака: – «Говорят же тебе, сто пятнадцать! Ты только представь себе – сто пятнадцать трупов, сто пятнадцать однокомнатных квартир! Куда ж такое годится?» – Я рукой замахал: – «Верю! Чё делать? Говорите скорей!» Они присмирели, переглянулись и выложили. Значит так, мужик! К десяти вечера, а по-настоящему хорошо бы и к девяти, непременно надо, значит, взять кучу преступников. Внезапно и сразу. Последняя формулировка им так понравилась, что они сами себе в ладошки похлопали. Внезапно и сразу! Я, понятно, сказал: – «Нет проблем. Накроем. Может даже к девяти. Внезапно и сразу. У меня правда грипп, но, думаю, к девяти возьмем. Если надо, то чё не взять? Ведь не игрушки, я понимаю. Вы в правильное место пришли.» А они радуются. Вот точно, говорят, как кавказцы начали тебя ругать, нас как ударило. Сразу поняли – к тебе надо идти, ни к кому другому. Это точно, поддакиваю, не прогадали. Называйте имена, адреса, явки. Всех брать будем. Они и назвали!

Роальд удивленно пожал плечами:

– Оказывается, к десяти вечера, а лучше к девяти, взять надо было мэра, жену мэра, подруг жены мэра и всех мужей всех подруг жены мэра. Ни хрена, говорю, это ж сколько возиться придется!? Гости сразу посмурнели, нахмурились, глазами по мне бегают, ощупывают. Ладно, ладно, иду на попятный, подруг мэра не жалко. Всех возьмем. И мэра возьмем. Только вот… Но они и слышать не хотят никаких рассуждений, расцепились, ручками замахали: – «Немедленно начинай! Ты чё? Самое позднее, к десяти!» И сурово так улыбаются. А мне, конечно, не хватало еще при насморке двух карликов по бюро гонять. Я на них смотрю и тоже как можно суровей спрашиваю: – «Это хорошо, что вы ко мне пришли. Это хорошо, что вы меня выбрали. Я борюсь с нарушениями законности беспощадно. Мне все одно – бомж или мэр, и тому и другому дам по рогам, коли решили не уважать законность. А тут, сами ведь говорите, сто пятнадцать нарушений! Да мы только за одно всех подруг пересажаем, но нужен нам хоть один…» – Они так и уставились на меня: – «Чё? Чё?…» – «Как, говорю, чё? Нужен хоть один труп! Хоть один из ста пятнадцати!»

– Новость эта их сразила, – сказал Роальд, – наповал сразила. Они все обдумали, кроме такого пустяка. Подумаешь, сто пятнадцать трупов! Ну, я на эту слабинку и стал давить. Вот, говорю, здорово, что вы именно ко мне пришли. Я вас сейчас запишу в особую тетрадку, а потом, может, получите орден. Будете по очереди носить. За борьбу с мафией! Если одного из вас мафия уничтожит, тогда второй может носить тот орден постоянно. И проблем никаких, говорю, сейчас позвоню сотрудникам – всех подруг возьмем. Только труп, говорю, труп нужен! – «А будет труп, – говорит один из гостей, самка, кажется. И задумчиво на меня смотрит. – Будет, будет тебе труп!» Я, понятно, снова в обход. Забыл, говорю, забыл про одну новую поправку к законам. Вышла, объясняю, одна новая поправка к законам. Госдума ж у нас не зря, Госдума у нас сильно работает. Нынче всех можно брать, ежели кто крупное замышляет. Если, скажем, трупов насчитывается сто пятнадцать, а в наличии нет ни одного, все равно подлых убийц можно брать сразу, потому что сто пятнадцать трупов это дело большое, а за большое, известно, можно и без трупов брать. Конечно, эффектней было бы взять каждую подругу с ножом в руке, но зачем? Не таскать же нам самим трупы? У меня так, например, даже грипп. Хорошо я так сказал, самому понравилось. И гостям понравилось. Опять сцепились короткими ручками, короткими ножками болтают. Я на них глянул, посуровел, сурово говорю: все, хватит! Убедили меня, дело серьезное. Будем брать сук и бандитов, плевать, чьи они друзья и подруги. Прямо сейчас брать будем. Даже прикрикнул на гостей – подтянитесь! Прямо сейчас брать пойдете. Вызову охранение, с ним и пойдете по адресам. Адресами-то запаслись? – Гости мне счастливо покивали. Понятно, я поднял трубку и звоню своему приятелю – главному психиатру области. Привет, дескать, старик! Имя не называю, все по дружески, все на короткой ноге. Старик, говорю, ты дома? Вот хорошо! Сейчас к тебе ребята подойдут, двое хороших ребят. У них интересные идеи, это по твоей части. И дело важное. Ты же знаешь, сказал я ему, я бы не послал к тебе людей, не будь столь важного дела. Это для меня, старик! Лично для меня. И, не мешкая, повесил трубку.

– А через час… – серые ледяные глаза Роальда пронзительно вспыхнули, Шурик редко видел его таким. – А через час у меня завизжал звонок. Именно завизжал. Аппарат запрыгал от визга. Твою мать! – стал орать на меня психиатр. Что ты сделал с моими любимыми пациентами? Несколько лет я лепил из них нормальных людей. Вот вылепил, отпустил на свободу, а они… Как они к тебе попали? Что ты им обещал?

Роальд тяжело вздохнул.

– Я ему ответил: смирись, гордый человек! Где-то ты просчитался.

Врач благосклонно кивнул:

– Кажется, ты не кончишь в психушке, Роальд. Главное для человека, вовремя выговориться. Сегодня ты выговорился на год вперед.

– Я сам так чувствую.

– Так вот, Роальд… Много ли на твоей памяти преступлений, тщательно обдуманных и совершенных женщинами?

– На моей памяти? Честно говоря, сразу ничего такого в голову не приходит.

– И не придет. Женщины совершают преступления только в шоке. За редчайшими исключениями. А если женщины убивают, то, как правило. только своих мужей. И ничего с этим не поделать. По самой своей природе женщина чисто психологически способна лишь на одно преступление – на проституцию. Если, конечно, считать проституцию преступлением.

Он торжествующе ткнул длинным пальцем в грудь Роальда:

– Для женщины важнее всего мотив. Главный мотив для нее – акт отчаяния, крайняя мера протеста после долгих, действительно долгих унижений. Понятно, что чаще всего под рукой в такие минуты оказывается муж.

Он задумался.

– Я это к тому, Роальд, что даже отчаявшаяся женщина не поднимет руку на ребенка, даже на чужого. Готов держать пари, если погибший на улице пацан и второй, потерявшийся, как-то связаны с цепочкой похищений, то косвенно, по касательной. Скорее всего, в тот момент дети находились уже вне внимания похитительницы.

Роальд не успел ответить.

Ударом ноги отворив дверь, в уютный сумеречный зал гостиничного кафе ввалился главный редактор газеты «Шанс-2» – господин демократ Иваньков, по имени Сергей Иваныч.

2

Он не ввалился.

Он впал в зал.

Если бы не приятели-телохранители, поддерживающие Иванькова сразу с двух сторон, он непременно упал бы. Но его удержали и, вскинув голову, Иваньков неожиданно ровным, хотя и пропитым голосом, прохрипел:

– Не вижу…

– Так не сразу же! – убеждали приятели-телохранители. – Надо глаза раскрыть. Ты глаза раскрой.

Кажется, на сей раз они тоже поддали.

Широко распахнув полы костюма – благородно-стальной цвет с чуть проглядывающей, почти незаметной вертикальной полоской – Иваньков громко икнул.

– Пьян? В такое время? – удивился Врач, прищуриваясь. – Кажется, это Иваньков? Никогда не видел его в таком состоянии. И не хромает! Это что ж у него с ногами?

– А что у него с ногами?

– Да он же шел не хромая!

– Он разве шел?

– Водкой хромоту не излечишь, – отрезал Врач. – Опять же, чего он такой тихий? Я с ним выпивал. Он тихим не может быть, у него мозг так построен.

– Не гони лошадей, – сказал Роальд. – Он еще о себе заявит.

– Ты его знаешь?

– Еще бы! Он мой клиент.

– Не наблюдаю с его стороны никаких признаков уважения.

– Не спорю.

– С чем связаны его дела?

– С рогами, – грубо ответил Роальд.

– Работаешь на рогоносцев?

– Разве они не люди? Ты ведь лечишь рогоносцев.

– Я лечу всех! – Врач удовлетворенно ухмыльнулся. Он был доволен собой. – Могу признаться, научиться этому было нелегко. Я тоже был женат, может, ты слышал? Впрочем, вряд ли. Мы в то время друг друга не знали. Я жил здесь, в Кировке. Сумасшедший район. Изучал психологию нищеты. Сутками не бывал дома. Ты же знаешь меня, Роальд. Притоны, лачужки, вокзальные скамьи, тихие скверы. Я присматривался к людям, Роальд. Несчастья у всех примерно одни и те же, но переносят их люди по разному. Даже очень похожие люди переносят несчастья по разному. Я пытался делиться своими наблюдениями с женой, но ей не нравилось, когда я появлялся под утро грязный и потный, неизвестно откуда, с запахом алкоголя и прокуренный, и начинал говорить о несчастьях. Мне хотелось удивить ее. Помнишь я говорил о терпении и об акте отчаяния, как о главном мотиве преступлений, совершаемых женщинами? Однажды я вернулся домой под утро. Я был грязен и непричесан. Меня сопровождал толстяк в шубе и в сапогах – магаданец, пропивавший свои отпускные. Две девицы пристали к нам еще ночью, но мы их толком и рассмотреть не успели. Они сказали, что обожают шампанское и магаданец купил сразу ящик, который девицы и несли. Я очень хотел удивить жену. Магаданец подарил мне роскошные оленьи рога, я таких никогда не видел. Рога я торжественно нес перед собой, как корону, за мной в шубе и в сапогах шагал потный бородатый магаданец с двумя откупоренными бутылками шампанского, к которым он время от времени прикладывался, а уже за магаданцем тащили ящик девицы, веселенькие и растрепанные. Мне и сейчас наша процессия кажется веселой и дружелюбной, но первый, на кого мы наткнулись в подъезде, был наш сосед по лестничной площадке – отставной майор безопасности, чучело в галифе. «Кому несешь?» – спросил он неприветливо, указывая на рога. И в этот момент моя жена открыла дверь – она собиралась вынести мусор. Я торжествующе завопил: – «Это я!» – Она странным голосом ответила: – «Вижу». При этом смотрела она на девиц. Я хотел, чтобы она мягко произнесла: – «Входите!» и широко распахнула дверь. Я был полон самых благородных чувств. Меня переполняли восторг и восхищение. Я любил свою жену. Я хотел познакомить ее с магаданцем и шлюхами. Знаешь, такие зрелища иногда поддерживают. Но жена сказала: – «Боже мой!» и вывернула на меня ведро с мусором. Не знаю, что ее больше потрясло: магаданец в шубе, наброшенной почти на голое тело, шлюхи с шампанским, или оленьи рога, которые я нес перед собой, как букет цветов или корону. Пришлось уехать в Т., о чем я никогда не жалел… Благодарный простой народ… – забормотал Врач. – Доброжелательное отношение к серьезным исследователям…

– Эта история пошла тебе на пользу, – сказал Роальд.

– Я знаю.

Все это время Шурик молчал.

Акт отчаяния…

Ему было не по себе.

Он думал о Симе.

Если бы у Симы не было мужа и сына… Да черт с ними, дело не в них… Почему она ушла?… Когда ее ждать?…

Он злился, думая о Симе, и не мог о ней не думать.

Попади такой в руки.

Он усмехнулся. Не так. Когда говоришь о Симе, надо не так Когда говоришь о Симе, точней будет – попади такой в ноги…

Он вздрогнул.

Чудовищным ударом тяжелой трости, осколками разлетающейся посуды Иваньков дал миру знать, что возвращается в активное состояние.

Шурик с отвращением издали взглянул на Иванькова:

– Он опять нас не узнает, Роальд.

Убеждаясь в своей правоте, Шурик помахал Иванькову рукой.

Скорчив злобную гримасу, Иваньков сплюнул. Рядом с ним, убеждая его в чем-то, сидел один из телохранителей. Второй отошел к стойке. Слушая телохранителя, Иваньков багровел и морщился. Он на глазах распухал. Обида и другие сильные чувства буквально переполняли его. Он распухал. Он готов был взорваться.

– Наша гордость, наш кандидат, наша надежда, – со лживой гордостью перечислил Роальд. – Демократ до кончиков ногтей. Умеет поставить себя. Умеет постоять за правду.

И быстро спросил:

– Что ты скажешь о нашем выборе?

– Динамичная структура, – подтвердил Врач. – Но зависимая.

– Почему ты так думаешь?

Врач не ответил. Он внимательно приглядывался к Иванькову, сидевшему к ним вполоборота.

– Эти двое водят его, – сказал Роальд, тоже приглядываясь. – И заметь, не только за нос. Зато к утру Иваньков будет снова трезв, как стеклышко. Наверное, они экспериментируют с каким-то новым антиалкогольным препаратом, – усмехнувшись предположил он. – Вообще это странно. Я Иванькова более или менее знаю. Когда прогорела газета «Шанс», он сумел подняться. Алкашу такое не по силам. Больше того, он помог подняться другим. Я это точно знаю. За Иваньковым числится не одно доброе дело. А сейчас…

– Ты что-то путаешь, – удивился Врач. – Существо, так лихо орудующее тростью, не может совершать добрых дел. По крайней мере, сознательно. К тому же это существо патологически трусливо, оно боится собственных мордоворотов. А Иваньков не такой. Я не видел Иванькова год, если не больше, но даже за год невозможно так измениться.

– Папася, мамася! – добавил он и глянул на Роальда: – Хочешь пари?

– По какому поводу?

– Как, по-твоему, отреагирует данное существо на мое появление перед ним?

– Думаю, оно вмажет тебе тростью по лбу.

– А если нет?

– Даю пять баксов.

Роальд толкнул локтем Шурика:

– Смотри, как будут учить гения.

Шурик неодобрительно усмехнулся.

Но Роальд, похоже, был готов к таким действиям. Не окажись рядом Врач, он подошел бы к Иванькову сам.

3

Глядя на Врача, раскланивающегося с Иваньковым, Шурик буркнул:

– Он его приделает, этот Иваньков. Он сумасшедший.

Скоков тоже солидно кивнул:

– Приделает.

Роальд возразил, не спуская глаз с Иванькова:

– Не торопись. Не тот Леня человек, чтобы его делали.

Они смотрели и слушали.

Они нисколько не скрывали своего интереса.

В конце концов, Иваньков был их клиентом, он компрометировал их, они имели право знать, чем Иваньков занимается на досуге.

То, что они видели, им не нравилось. Увиденное не говорило в пользу Иванькова. Увиденное подтверждало, что Иваньков дерьмо. По крайней мере, пьяный Иваньков. Врача он встретил дерьмово – нагло откинулся на спинку стула, нагло рыгнул, хрипло и нагло спросил сидящего рядом мордоворота:

– Эт-та хто?…

– Это я, козел! – весело объявил Врач. – Помнишь лихую юность? Сколько глупостей понаделали!

Иваньков ошалело воззрился на Врача:

– Не п-п-омню…

– А ты всмотрись, – Врач никакого внимания не обращал на остолбеневшего мордоворота. – Всмотрись, не строй дуру.

– А ты, – сказал он мордовороту (второй, тот, что стоял у стойки, уже спешил к столику), – пошел бы да покурил. Морда у тебя какая-то постная.

– Не сметь! – хрипло заорал Иваньков ухмыльнувшемуся мордовороту, подтверждая приказ ударом тяжелой трости. – Ты ч-что? Хочешь меня б-бросить с ним?

– Я же твой приятель, козел, – заверил Врач. – Не верещи. Ребята не дураки, все понимают. Я не ссориться подошел, ты мне ничего не должен.

– Не д-должен – отваливай, – Иваньков быстро трезвел.

– А моим дружкам? – кивнул Врач на Шурика, Скокова и Роальда, которые перехватив его взгляд, согласно и дружно кивнули.

– К-кто такие?

– Не знаешь? – изумился Врач.

– Не знаю… Не видел… – пытался припомнить Иваньков. – Может, в кино?…

– Они не ходят в кино. С первого года перестройки не ходят.

Врач доверительно подмигнул мордоворотам:

– Сваливайте. Нам пяти минут хватит. Не съем я это чучело.

Мордовороты удовлетворенно кивнули. Похоже, Иванюков им смертельно надоел, а Врач действительно не походил на человека, способного съесть известного скандалиста за какие-то пять минут.

– Мы у стойки посидим, – все же сказал один из мордоворотов, видимо старший. – Все на глазах, ну и…

Он неопределенно повел рукой.

– Нормально, – согласился Врач. – Через пять минут тело будет ваше.

Телохранители ухмыльнулись, Иваньков подозрительно прищурился:

– П-почему тело?

– Разве у тебя есть душа, козел?

Роальд толкнул Шурика локтем:

– Идем!

И встал.

Похоже, он действительно что-то такое планировал, по крайней мере надеялся, потому что в его ладони был зажат крошечный диктофон.

– Саша, – приказал он Скокову. – Контролируй мужиков.

Они дружно уселись перед оторопевшим Иваньковым.

Впрочем, в упор Иваньков не так уж и выглядел Иваньковым. Безумно похож, это да. Но не так, чтобы стопроцентно. Костюм, впрочем, копия – благородно-стальной цвет с чуть проглядывающей, почти незаметной вертикальной полоской. Легкая седина, торчащие скулы здорово подчеркивали сходство лже-Иванькова с настоящим Иваньковым, но глаза, пожалуй, были круглей, губы тоньше.

Официанты с интересом наблюдали за ними со стороны. Неизвестно, что им наговорили телохранители лже-Иванькова, но милицию никто не вызвал. Наверное, проще брать за битье наличкой, подумал Шурик.

– Ты кто? – спросил Роальд грубо.

Лже-Иваньков ухватился за трость и снизу вверх уставился на Роальда:

– Эт-т-то как?

Похоже, Врач был прав, лже-Иваньков не был героем.

– Я же знал! Я же говорил! – торжествовал Врач. – Погуще нажимайте на мещерявый мешуй! Раскатай его, Роальд! Он мне не нравится.

– Ты кто? – переспросил Роальд еще грубее.

– Я?… Иваньков – я!..

Роальд нехорошо рассмеялся:

– А потом? Ну, потом, когда ты снимаешь этот костюм? Ты ведь привык к костюмам попроще. Вот когда ты, скажем, остаешься в собственных трусах, которые тебе никто в ателье не заказывал, вот тогда, ты кто?

– А т-тебе зачем?

Коротко полыхнула вспышка. Лже-Иваньков попытался прикрыть лицо локтем, но не успел. Проходя к стойке, Сашка Скоков с приветливой улыбкой спрятал «кодак» в карман.

– Может, еще? – спросил он.

– Хватит, – сказал Роальд и кивнул поднявшимся было мордоворотам: – Вы не в кадре. Возьмите пива. Этот, – указал он на лже-Иванькова, – заплатит.

– У него деньги кончаются.

– Найдет, – отрезал Роальд.

И резко наклонился к ошеломленному лже-Иванькову:

– Ну? Кто заказал костюм? На чьи шиши напиваешься? Это же не дешево, так набираться каждый день, да и костюм у тебя не первый. Ты уже два костюма испортил.

– Ч-чего? – бессмысленно повторял лже-Иваньков. – Ч-чего?

– Тебе, наверное, и за фотогеничность платят, – сказал Роальд. – Хрен с тобой, не хочешь говорить, не надо. Мы сейчас уйдем, а ты здорово влипнешь. Если мы сейчас уйдем, тобой займутся другие. – Он сунул под нос лже-Иванькова удостоверение. – Одна твоя фотография потянет на шантаж. Ты же умный, вспомни статью. К ней еще много чего добавится.

И грубо спросил:

– Устраивает?

– Н-нет, – выдавил лже-Иваньков. Его лоб покрылся мелкими частыми капельками испарины. Иногда он оглядывался на телохранителей, но они мирно пили пиво со Скоковым. – Н-не устраивает.

– Тогда колись, козел, – влез в разговор Врач.

– А если я н-не скажу?

– Вот! – обрадовался Врач. – Это уже другое дело! Это уже по-мужски. Не скажешь, сразу обещаю лечение. Эффективное, и в развернутом виде.

– От чего? – испугался лже-Иваньков.

– От всего сразу. В комплексе. Из психушки выйдешь совсем смирный. У меня есть такая возможность. Курс лечения начнем прямо сегодня.

И пнул под столом лже-Иванькова:

– Колись!

Лже-Иваньков потрясенно молчал. Явное предательство мордоворотов его подкосило. А они и не оглядывались на него. Тянули пиво, думать забыв про подопечного. Скорее всего, Скоков доходчиво объяснил им ситуацию. Что, значит, к чему. Обычно Скокову верили.

– Ладно, – сказал Роальд. – Длинные фразы тебе не по сердцу. Можешь отвечать коротко, чужих никого нет. – Он обвел рукой почти пустой зал. – Народ начнет собираться позже. Вот тогда мы тебя и возьмем, при всех. А для эффекта пригласим журналистов. Вроде как на опознание. А угощаться будем на твой гонорар.

– З-зачем?

– Как зачем? Я же сказал. Я хочу знать, кто тебе платит. Одно словечко и мы уйдем. Одно словечко и ты свободен как ветер. Можешь крушить посуду, можешь бить официантов. Это ведь тоже кто-то оплатит? Кто?

Лже-Иваньков угрюмо молчал. Все же он был пьян.

– Вот видишь, – с грубоватым сочувствием заметил Роальд. – А ты думал, что ты опустился. Ты еще ничего. Ты еще свое возьмешь. Но сперва помоги нам. Без нас у тебя ничего не получится. Одна маета. Ты же видишь, мы пока дружески.

– Брось, Роальд, – ухмыльнулся Врач. – Папася, мамася! Парень нуждается в срочном лечении. Сегодня и начнем. С клизмы и с рвотного.

Лже-Иваньков позеленел. Заикаясь он выдавил:

– Я к-к-кашляю.

– А мы тебе слабительного. Стакан. С верхом.

– З-з-зачем стакан?

– Чтоб кашлять боялся.

Лже-Иваньков напрягся, но голос его дрогнул:

– Я ж без работы… Ч-чего?… А мне говорят, живи весело…

– Кто говорит?

– Н-ну, как… Я в кафе «Веснушка» сидел… Ко мне под-дошли, налили. Ну, говорят, хорош. В-вылитый наш кореш. Нам, говорят, надо кореша подкузьмить. Он шутку любит и песни… Я говорю, я не знаю песен. Помню од-дну, в школьном хоре пел, но она ид-деологически не подойдет. «Дни и ноч-чи, дни и ноч-чи, дни и ноч-чи напролет ход-дит спутник по вселенной, совершая свой полет». Может, правда, и под-дойдет идеологически, только я петь не умею… Да и н-не надо, мне говорят, не пой. Нам шутки нужны. Веселые шутки, прибаутки и розыгрыши. Не за бесплатно, мы ж понимаем. И, значит, наличными в руки!.. Я т-таких денег в жизнь не видал!.. И баба там, значит. Всех-то трое было. Смазливая, смеется. Я таких баб только во сне виж-жу, и то, когда им самим присниться з-захочется. Смеется, присматривается. Деловито так. Здесь, там, везде потрогала, я и дышать боюсь Спрашиваю, а ч-чего шутить? А баба смеется. По ресторанам, говорит, походи. Выпей, закуси сколько влезет. Я говорю, в меня м-много влезет. Она смеется, вот и хорошо! И пусть много! Мы тебе костюмчик хороший справим, чтоб ты мог в самые шикарные кабаки заходить. И трость д-дадим. Что или кто не понравится, сразу этой тростью!.. Ну д-да, говорю. Я, значит, тростью, а меня в вытрезвитель… С тобой наши люди будут, смеется баба, они тебя в обиду не дадут, а з-за разбитое мы заплатим. Официанты любят, когда наличкой. Они к тебе привыкнут, бесплатно будут поить. Кричать мы тебя научим, правильные слова кричать научим, ты их кричи. Если и впрямь по глупости загремишь в вытрезвитель – вытащим. Ну, посидишь часик-другой, т-тебе не прив-выкать! И смеется… Я тоже смеюсь. Говорю, боязно мне, я, в общем, смирный. Не сог-глашусь, наверное… Тогда один, зубы торчком, резко так: эт-то хорошо, что не согласишься, эт-то хорошо, что смирный… П-почему? – спрашиваю. А мы тебя на Кавказ продадим, тебя и трех овчарок, будешь овец пасти… Н-нельзя, говорю, меня п-продавать, я человек живой… А кавказцы, смеются, мертвых не покупают. С-сильно так сказали, я хвост прижал. Чего, говорю, делать? Чего, спрашиваю, шутить? А баба опять за меня. Смотрит как на портрет. Здесь, гов-ворит, подпудрить, тут подмазать. Сходство, гов-ворит, ужасное!.. – он опять обернулся к стойке, где телохранители мирно пили пиво со Скоковым: – В-вот и водят меня, а я шучу… Приодели, знач-чит, а и шучу… Что порвется, заменят…

– Не отвлекайся, – сказал Роальд. – Чего шутишь-то?

– Да ч-чего сказ-зали, то и ш-шучу.

– А чего сказали?

– Да т-так. Недельку д-де погуляй. По дорогим ресторанам, по тихим кафе. Где публика поинтеллигентней. Как вроде с деньгами, а огорчен. С-сильно огорчен, не просто пьешь, бабу ищешь. Собственную, не чужую. Она т-тебе вроде рога приделала, вот ты и сердишься, ищешь, хочешь, как человек известный, женщину укорить. Так и ори, где, з-значит, та блядь в бантиках? Где, значит, та баба неверная! Ну и проч-чая, сам придумаешь… Я и ору… – Лже-Иваньков клятвенно прижал руки к груди. – М-мужики, ч-честно ору!..

– Верим. Сами видели, – оборвал испуганного лже-Иванькова Роальд. – Ты о деле давай. Детали баба обсказывала?

– Баба. Смазливая. Мне т-такие только снятся.

– Сны цветные? – быстро спросил Врач.

– А я п-помню?

Лже-Иваньков опять обернулся.

Мордовороты у стойки, наконец, отставили пустые кружки. Один, перехватив взгляд Роальда, выразительно постучал пальцем по часам. Роальд понимающе кивнул.

– Бабу как звать?

– Так чего ж… К-какой сек-крет… Известная баба… Шутка ведь… Раз мужик скурвился, надо ж прищемить мужика… Она так сама сказала… С-скурвился, мол, может, еще спасем…

– Имя выкладывай.

Лже-Иваньков как-то и не понял сразу:

– К-какое имя?

– Бабы, которая шутить наняла.

– Ч-чего ж неясно-то? Если я Иваньков…

Роальд и Шурик переглянулись:

– Врешь!

– Ч-чего ж врать?… Если я Иваньков, не П-петрову, не Иванову же мне кричать…

– Ну?

– Д-да Иванькова! Ч-чего ж тут?

– Иванькова. – Роальд выпятил нижнюю губу и выключил диктофон. – Все. Свободен, овощ!

И встал, уступая место мордоворотам.

– С-слышь, м-мужики, – спросил вдруг лже-Иваньков, глядя то на Врача, то на Роальда и от волнения заикаясь еще сильней. – Я т-теперь как?… Я т-теперь еще ходить буду?

– Будешь, – ответил за Роальда Врач. – Но только под себя.

Мордовороты заржали.

Глава IX

«ДАЙ ЕМУ ПО РОГАМ, РОАЛЬД!..»

7 июля 1994 года

1


– Садись, – сказал Роальд. – Сейчас появится Иваньков. В разговор не вмешивайся.

Роальд что-то обдумывал. Его мысли заполнял явно не один только Иваньков. Почему-то он спросил:

– Помнишь Лигушу?

– Еще бы! Тот еще монстр!

– Ты еще не видал настоящих монстров.

– Может быть.

– Я сейчас не об Иванькове… И даже не о Лигуше. – Роальд усмехнулся. – Я о похитительнице… Она мне покоя не дает, торчит в памяти, как кость в глотке. Врач подлил масла. Не поверишь, глаза закрою – ее вижу. Какой Врач описал, такой вижу. До самой последней детали. Хоть портреты развешивай.

Он нервно побарабанил пальцами по краю стола:

– И все равно… Все равно…

В дверь постучали.

– Войдите.

– Ну? – спросил Иваньков с порога.

Он даже не поздоровался.

Это был настоящий Иваньков. Он поразительно походил на лже-Иванькова, и костюм на нем был тот же – благородно-стальной с чуть более темной, почти незаметной вертикальной полоской.

Сунув трость под мышку, Иваньков мрачно подошел к столу. Почему-то он не замечал Шурика, не хотел его замечать.

Шурик отвернулся.

Пустовато, – подумал он, оглядывая бюро.

Почему-то ему хотелось, чтобы Иваньков пошире раскрыл злые глаза и увидел, как он, тяжелый письменный стол, широкий подоконник, на котором Шурик устроился, вызывающе торчащую в углу рогатую вешалку. И газеты на столе, и простые стулья, купленные по дешевке у разорившегося СП «Альт», и простой деревянный диван времен давно отшумевшей хрущевской оттепели. И полки со справочниками. И сейф, черт возьми! Примитивный стальной куб, вряд ли способный устоять перед опытным медвежатником…

Пустовато.

Шурик посмотрел на Роальда.

Солнце, врывающееся в окно, било в щеку Роальда, мешало ему, но он не менял позы, внимательно разглядывая Иванькова серыми, пронзительными, холодными как лед глазами.

И молчал.

Неподвижный, как манекен, обряженный в рабочий костюм.

– Ну? – повторил Иваньков. Он был не в духе. – Я давал вам несколько дней. Срок достаточный, чтобы установить, где бывает по ночам замужняя женщина.

– Черт побери! – выругался он. – Она дорого мне обходится.

– Жена всегда обходится дорого.

– Избавьте меня от ваших сыщицких сентенций! – взорвался Иваньков. – Я плачу вам за информацию. Философствуйте в кругу друзей. Меня интересуют конкретные вопросы – где? с кем? когда? Вот что меня интересует!

– Понимаю, – сухо кивнул Роальд. – Мы навели справки.

Иваньков неожиданно покраснел. Наверное, он сам этого не ожидал, Шурик даже удивился. В чем, в чем, а в излишней чувствительности он Иванькова не подозревал.

– Мы навели справки. – Роальд поморщился и потер пальцем переносицу. – На данный момент никаких случайных или долговременных связей у вашей жены нет.

– А ночные прогулки? – закричал Иваньков, крепко сжав в руке трость. – Я вам не верю! Она приходит домой под утро. Она стала курить, как сапожник. Она ничего мне не говорит. Она вообще перестала говорить о своей работе! А ночные телефонные звонки?!

– Они продолжаются?

– Еще бы! Вчера меня активно поздравляли с почетным членством клуба анонимных рогоносцев!

– Это они от зависти, – сухо сказал Роальд. – Хулиганство, оно как грипп. Им многие сейчас болеют.

Иваньков снова взорвался:

– Я вас уже просил оставить при себе свои дурацкие сыщицкие сентенции! Я не верю вам! Моя жена слишком много времени проводит в подозрительных местах. Например, та квартира с отдельным входом, на Ленина… Чем она может там занимается?

– Вы ведь вечерами задерживаетесь в редакции?

– У меня дел по горло.

– То же самое говорит ваша жена. Почему вы ей не верите?

– Я не могу верить шлюхе.

– Почему вы считаете ее шлюхой?

– Потому что она не приходит домой вовремя.

– Круг замкнулся, – сухо сказал Роальд. – Чтобы до вас дошло, повторю. Ваша жена увлечена делами. Только делами. По настоящему увлечена. Хорошо это или плохо, не знаю. Мое дело выдать вам беспристрастные факты. Так вот, на сегодня они таковы: у вашей жены больше дел, чем вы думаете. Она всерьез увлечена идеями независимого кандидата Неелова. Похоже, они кажутся ей более реальными, чем ваши. Женщины, как правило, реалистки, Неелов знает, чем привлекать сторонников. Но дело не в Неелове, я это подчеркиваю, дело в его идеях. Кое-кого они завораживают. Так было всегда, так будет. Ваша жена не первая, кого гипнотизируют красивые слова. Сейчас она уже глубоко увязла. Думаю, в основном она занята неформальной подготовкой к будущей избирательной компании. К счастью, нас это не интересует… – Роальд сухо улыбнулся. – Мы не занимаемся политикой. Там, где кончается криминал, кончается частный детектив. Так что, могу только повторить: на сегодня ваша жена не имеет никаких связей, которые порочили бы лично вас и ее женскую честь. Просто она и вправду занятой человек.

– Погодите, погодите, – раздраженно возразил Иваньков. Похоже, его не так уж и удивили выводы Роальда, а его удовлетворения он вовсе не разделял. – Вы, правда, там что-то вынюхали? Эта квартира на Ленина, там действительно что-то вроде штаба ППГВ?

Роальд равнодушно пожал плечами.

– Нет, погодите, – щеки Иванькова раскраснелись. – Всем известно, что официальная штаб-квартира ППГВ находится не на Ленина…

– Разве я говорил что-то об официальной штаб-квартире? Просто уютный уголок, где можно собраться, подискутировать. Полагаю, такой уголок имеется у каждой партии, не только у ППГВ. Журналистов и конкурентов в такие места не пускают, но это ваша проблема, мы ничем таким не занимаемся. Вы с женой оказались в разных лагерях, это бывает, сейчас это не редкость. Ваша партия обещает людям землю и возможность вволю ее пахать, а партия вашей жены обещает искоренить смуту и перенести границы страны к берегам теплых морей. Заманчивая перспектива, правда? Пахать хлопотно. Пахать – это получается не у каждого. А тут – дальние страны. Помните, как у Гайдара? Мировая революция, новые территории, возрождение нации, и так далее. Думаю, растолковывать ни к чему, вы в этих делах мыслите шире, глубже. Скорее всего, на выборах я проголосую за пахоту, но ваша жена сделала другой выбор.

Роальд откинулся на спинку стула:

– Собственно, это все. Вы удовлетворены? Надеюсь, вы не считаете, что напрасно потратили деньги?

– Погодите, погодите, – Иваньков плохо слушал Роальда, что-то вдруг пришло ему в голову. Он заторопился: – Никаких претензий. Я удовлетворен. Но эта квартира на Ленина…

– О квартире я все сказал.

– Нет, не все! – Иваньков рассвирепел. – Теперь я кое-что понял. Теперь я знаю, что кое-что недооценивал. Уверен, ряженого готовили в той квартире. Я с этим разберусь. Какая нелепость!

– Не такая уж и нелепость, – усмехнулся Роальд. – Многие читают газету «Вместе». Многие вообще никаких других газет не читают. Политических взглядов у них нет, одна политическая мешанина, но этого вполне достаточно, они ведь читают газету «Вместе». А раз так, то впечатление и конкретно о вас, о кандидате Иванькове, они черпают из газеты Неелова. Ничего хорошего про вас в газете Неелова не скажут. Да и что хорошего можно сказать о человеке, прожигающем за ночь немалые суммы, устраивающем дебоши и скандалы? Это при том, что преобладающая масса ваших потенциальных избирателей живет за порогом бедности, чуть ли не в нищете. Нет уж! Не спорьте. Ваш двойник сделал свое дело.

– Возможно, – нетерпеливо согласился Иваньков. Его глаза поблескивали от нетерпения. – Возможно. Но уже неважно. Если моя жена…

Он заставил себя замолчать, но Роальд и Шурик поняли, о чем он подумал. Если его жена действительно так глубоко внедрилась в ППГВ, не пора ли попытаться ее переориентировать?…

Нетерпение читалось в глазах Иванькова. Он враз забыл обо всех своих личных подозрениях. Сейчас в кресле сидел почуявший наживу профессионал. Если Роальд его не остановит, подумал Шурик, для Иваньковых все это закончится катастрофой.

Иваньков вскочил.

– Одну минуту, – сухо сказал Роальд. – Сядьте. Я вижу, вы не совсем правильно поняли предоставленную вам информацию. Мы не хотим, чтобы добытая нами информация кому-то вредила, тем более вам. Чувствуется, вы настроены решительно. Но прежде чем выходить на откровенный разговор с женой, прослушайте одну запись.

– Зачем? – Иваньков откровенно торопился.

– Вы поймете.

Роальд вынул из стола крошечный диктофон.

Иваньков замер.


«…Я в кафе „Веснушка“ сидел. Ко мне под-дошли, налили. Ну, говорят, хорош… Нам, говорят, надо кореша подкузьмить. Он шутку любит и песни… Я говорю, я не знаю песен… Я петь не умею… Да и н-не надо, мне говорят, не пой. Нам шутки нужны. Веселые шутки, прибаутки и розыгрыши. Не за бесплатно, мы ж понимаем. И, значит, наличными в руки!.. Я т-таких денег в жизнь не видал!.. И баба там, значит. Всех-то трое было. Смазливая, смеется. Я таких баб только во сне виж-жу, и то, когда им самим присниться з-захочется. Смеется, присматривается. Деловито… Здесь, там, везде потрогала, я и дышать боюсь Спрашиваю, а ч-чего шутить? А баба смеется. По ресторанам, говорит, походи. Выпей, закуси сколько влезет. Я говорю, в меня м-много влезет. Она смеется, вот и хорошо! И пусть много! Мы тебе костюмчик хороший справим, чтоб ты мог в самые шикарные кабаки заходить. И трость д-дадим. Что или кто не понравится, сразу этой тростью!.. Недельку погуляй… По дорогим ресторанам, по тихим кафе. Где публика поинтеллигентней. Как вроде с деньгами, а огорчен. С-сильно огорчен, не просто пьешь, бабу ищешь. Собственную, не чужую. Она т-тебе вроде рога приделала, вот ты и сердишься, ищешь, хочешь, как человек известный, женщину укорить. Так и ори, где, з-значит, та блядь в бантиках? Где, значит, та баба неверная! Ну и проч-чая, сам придумаешь… Я и ору… М-мужики, ч-честно ору!..»


Иваньков сидел вполоборота к Шурику. Шурик видел, как его щека медленно багровела. Правда, наконец, дошла до него. Он сразу погрузнел, плечи опустились. Лучше бы Иванькова переспала с кем, – подумал Шурик, чувствуя угрызения совести.


"…Верим. Сами видели… Ты о деле давай. Детали баба обсказывала?… Бабу как звать?

– Так чего ж… К-какой сек-крет… Известная баба… Шутка ведь… Раз мужик скурвился, надо ж прищемить мужика… Она так сама сказала… С-скурвился, мол, может, еще спасем…

– Имя выкладывай.

– К-какое имя?

– Бабы, которая шутить наняла.

– Ч-чего ж неясно-то? Если я Иваньков… Не П-петрову, не Иванову же мне кричать…

– Ну?

– Д-да Иванькова! Ч-чего ж тут?…"


Роальд выключил диктофон.

Шурик с сочувствием следил за Иваньковым.

Иваньков держался здорово.

Он только кивнул, но в глазах его опять что-то горело. Расплачется, решил Шурик. Сломался мужик.

– Послушайте, – быстро сказал Иваньков и быстро и деловито оглянулся на Шурика. – Я вам заплачу. Я вам хорошо заплачу. Мне немедленно нужна эта пленка. Я хочу забрать ее прямо сейчас. Я прямо сейчас позвоню, чтобы привезли деньги. Наличкой. Без всяких бумаг. Назовите сумму и она ваша. Контора у вас, – кивнул Иваньков, – бедно обставлена.

Он не расстроен, удивился Шурик. Он нисколько не расстроен, ему плевать на жену. Ему теперь пленка понадобилась. Даже на контору обратил внимание.

Так же, наверное, подумал и Роальд.

– Я не могу продать пленку.

– Почему?

– Это политика. Это выходит за наши рамки. Нас интересует криминал. Продай я вам эту пленку, вы же первый мне это припомните, если дорветесь до власти. И будете правы, ведь мы этим самым влезли в политику. А мы в нее не хотим влезать. Единственное, что обещаю, пленка будет уничтожена.

– Но ведь это на руку Неелову! Вы сами говорили, что готовы проголосовать за меня.

– Я говорил, что готов проголосовать за пахоту. – грубо возразил Роальд. – К данной проблеме это никакого отношения не имеет. Мы политикой не занимаемся.

2

Козлы!

Никаких других слов у Шурика не было.

Ну, не козлы? Муж и жена! Что делить мужу и жене? Один пашет, другая валяется на теплом берегу. Зачем копать друг под друга, загонять в угол? Что там такое, в грядущей власти, наконец, в самом этом будущем, определяемом такими способами?…

Ответить на это Шурик не мог, да и не сильно хотел. Роальд приказал ему выспаться, но Шурик лучше знал, как использовать свободный день, выпавший будто в лотерее. Во-первых, пиво! Расслабиться… Во-вторых, спать…

Он заглянул домой и сварил кофе, стараясь не глядеть на бумажку, булавкой пришпиленную к ковру.

Значит, заходила…

Он был удивлен: на сердце не потеплело… Могла дождаться… Не дождалась…

Ну и что? – спросил он себя. Сима и раньше так делала. Заглянула, ушла. Хуже, когда она приходит и за весь день не произносит ни слова. Такое тоже бывало.

Если оставила записку…

Но раньше она никогда не оставляла записок. Он даже не знал, какой у нее почерк. Он вообще о Симе ничего не знал, кроме того, что для него ее появление что-то меняло в мире. И, судя по всему, существенно.

Сыщик! – усмехнулся он. Тоже мне проблема – выяснить номер телефона!..

Но он хотел, чтобы она сама сказала ему свой номер…

Шурик медленно успокаивался.

Иваньковы – козлы. Иваньковым так им и надо. Они за власть дерутся. А я?… Я за что дерусь?…

Глядя, как над кофейником поднимается коричневая шапка пены, Шурик бессмысленно улыбнулся.

Просто так… Хотя нет… Мелькнуло в голове какое-то воспоминание… Что-то смешное, давнее…

Он вспомнил.

Как-то в день солнечный, жаркий, он шел по скверу и вдруг увидел на асфальте стрелу. Начертанная мелом, она указывала в густые заросли сирени. У наконечника четко прочитывались слова: «Там хорошо». Вот он и отвел ветки в сторону, чтобы посмотреть, где это так хорошо, что хорошего ни для кого уже и не жалеют?

Он увидел тенистую полянку, в траве спал самый обыкновенный бомж. На его груди лежала картонка с надписью: «Разбудить без четверти три».

Бомж был рыжий, рыхлый, даже во сне он выглядел замотанным, часто лез рукой в запущенную бороду, чесался. Взглянув на часы, Шурик ногой толкнул мужика: «Вставай. Уже четыре».

Бомж вытаращил злые глаза:

«Ты хто?»

«Я прохожий».

«Не мент?»

«Нет».

«Тогда отвали. Выспаться не дают. Ты сегодня уже четвертый».

«А какого черта записку оставил?»

«Записку? – бомж с отвращением сорвал с груди картонку. – Это Анька, сука. Не нравится ей, ее место занял».

Тоже борьба.

Сварив кофе, он сделал несколько глотков, блаженно закурил и, наконец, дотянулся до записки.

Округлый почерк, типично женский, летящий, но со странными спадами – вдруг запятая оказывалась гораздо ниже того места, где ей полагалось находиться, вдруг заглавные буквы выглядели искривленными.

Ничего не понимая, он прочел.

Воздай, о, Господи, зверю,

тоскующему в окне,

по той неизменной вере,

какую питает ко мне…

Стихи? Он, правда, ничего не понимал.

Единственным занят делом —

быть рядом – мой брат меньшой,

доверившийся всем телом,

прижавшийся всей душой.

Весь мир его – до порога,

весь свет для него – окно,

бескрайней идеи Бога

постичь ему не дано.

У зверя – малая мера.

Но молча, день изо дня,

он верит. И эта вера

спасет его и меня.

Шурик чуть не заплакал.

Он, правда, не понял ни единого слова.

Я, наверное, дурак, сказал он себе. Это же по-русски, а я ничего не понял. Какой зверь? Почему надо дивиться тому, что до зверя не доходит некая идея? Что зверю до человеческих идей? Разве я сам что-нибудь в этом смыслю? Зачем вообще этот стишок? Зачем Сима стишок к ковру приткнула?

Он мучительно пытался вникнуть в содержание. Дурацкая жара. Ни единое слово до него не доходило. Это Врач, наверное, понял бы. Или Роальд. А до него, до Шурика, ничего не доходит. Какая вера? Зачем?

– Ладно, – сказал он вслух, откладывая записку. – Что-то я не в себе.

И позвонил Лерке.

Он этого давно не делал, Сейчас тоже не надо было звонить. Но что-то толкнуло его к телефону.

Трубку долго не брали, потом Лерка сказала:

– Слушаю.

Голос звучал нетерпеливо, может, она куда-то торопилась.

Он спросил:

– Как ты там?

Лерка сразу обиделась:

– Не звони мне больше.

– Ты не одна?

Лерка обиделась еще больше:

– Не звони мне больше. Лови преступников.

– Каких преступников? – не понял он.

– Ты не знаешь? – Лерка злилась по-настоящему. – Весь город только и говорит, что дети теряются. Вот и лови преступников!

И добавила:

– А мне не звони.

И повесила трубку.

Шурик подумал без удивления: я, кажется, и в Леркиных словах ни хрена не понял. Что это со мной?

Он допил кофе, выкурил сигарету, и одним глазом посматривая на диван, будто на нем вот-вот материализуется его Даная, вышел на улицу.

Дойду до парка… Возьму пива, свиной шашлык… Какие, собственно, поводы для тоски?… Не Иваньковых же мне жалеть…

3

Он нашел хорошее местечко.

Пустая скамья… Облетающая сирень… Пусто, жарко… Прошла ленивая парочка, снова пусто… Вдалеке голоногая мамаша с ребенком…

Город как вымер

С пронзительной ясностью без всякой на то причины Шурик вдруг вспомнил странный февральский день.

Он шел из конторы.

Серые сугробы по обочинам проспекта потемнели, странно набухли. Прохожие, горбясь, отворачивая лица от вырывающегося из переулков ветра, перебегали проспект, торопясь к автобусной остановке. Стеклянный куб кинотеатра странно светился изнутри. Шурик сразу ответил это свечение. Как гигантская лампа, опущенная в омут. Или аквариум.

Почему-то Шурик вспомнил все это необыкновенно отчетливо.

Печалящая февральская пронзительность, лежалые, темные, набухшие сугробы, светящийся изнутри куб кинотеатра, и щемящее неожиданное ощущение одиночества.

Один в мире…

Но вдруг пошел снег.

Вот только что мир был серым, сырым, просвистанным насквозь, вот только что его распирало печалью, и вдруг пошел снег.

Разумеется, это никак не было связано с появлением Симы.

Может, и не Сима это была. Просто женщина, отдаленно напомнившая ее. Шапка, короткая дубленка, высокие сапоги. Она не бежала, как все, не прятала лицо в воротник, просто вышла из-за поворота.

И сразу пошел снег.

Снег был огромен, пушист, он падал медленно, бесконечно. Он взвихривался, взрывался чудовищными белыми столбами. В его бесконечном движении даже свет изменил окраску, стал призрачным, налился изнутри, как куб кинотеатра, странным свечением. И все волшебно поплыло вокруг – несоразмерно увеличенное, крупное.

Замерев, Шурик, как сквозь гигантское увеличительное стекло, видел сугробы, выгнутые дома, какую-то рекламу, пульсирующую над крышами, и Симу, медленно уходящую за поворот.

А, может, это не Сима была.

Он не успел ее ни окликнуть, ни догнать.

Она пересекла проспект и бесшумно исчезла за поворотом, сразу унеся с собой волшебный свет, маяту снега, внезапно наступившую тишину и еще что-то, чему и определения не было…

Снег и Сима.

А, может, это и не она была…

Шурик пил пиво и прислушивался.

Он сам не понимал, что с ним происходит. Не Иваньковы же испортили ему настроение?

Наверное, Сима… Наверное, ее исчезновение… Наверное, непонятная ее записка…

Но почему? Она ведь и раньше исчезала надолго. Муж… Семья… Какого черта! Она никогда не обещала ему быть рядом!.. Муж, семья… Какого черта! Что, собственно, происходит?…

Такой попади в ноги…

Муж, семья… Каждому свое… От него, от Шурика, ушла Лерка… Сима убегала от своей семьи…

Только убегала, сказал он себе. Всего лишь убегала. Не надо ничего придумывать. Тебе хотелось с ней переспать, ты свое получил. Чего тебе еще?… Я изменяла ему всегда… Ее речи всегда были бесстыдны… Я краснела, а он гладил меня… Не надо головой думать… Ее, наверное, многие учили не головой думать… Чем угодно, только не головой… Губы не стираются… А можно ли головой думать в постели?…

Почему в постели?… Что, она всю жизнь провела в постели?… Что странного в том, что она почти не говорила о семье?… У каждого свои сложности…

Шурик допил банку и поискал взглядом урну. Пей он бутылочное, бомжи, как птицы, сидели бы сейчас метрах в пяти, ждали бы – когда он покончит с пивом, чтобы забрать бутылку. Но он пил баночное, а потому нисколько не интересовал бомжей. А урны рядом не оказалось.

Он глянул на скамью напротив, но не на ней, а на дальней, стоявшей к кустам торцом, увидел Колю Ежова. Естественно, того, который не Абакумов. И Коля тоже пил пиво, и тоже баночное, и при этом задумчиво изучал прогуливающуюся за сиренью мамашу с ребенком.

Шурик обрадовался.

В конце концов, что им делить? Они делают общее дело. Ну, бывало, спорили. С Роальдом, например, Шурик, спорил крупнее. Нечего делить, повеселев решил Шурик, и уж в любом случае пить вдвоем интереснее.

Он крикнул, помахав зажатой в руке банкой:

– Коля!

Он хотел добавить: вали сюда! Здесь удобнее! Здесь даже бомжей нет! – хотя и рядом с Колей бомжей не было. Он хотел крикнуть: вали ко мне, у меня еще пара! – но, не оглядываясь, не откликаясь, Ежов досадливо отмахнулся. Иди, мол!..

Шурик так и понял.

И так же ясно понял – Коля на него обижается. А чего, собственно, обижаться? За что?

Вот мы сейчас и решим, сказал себе Шурик. Пусть поупирается, все равно выпьет! И крикнул:

– Коля!

Ежов внезапно вскочил.

Он не смотрел на Шурика. Он следил за чем-то, что было скрыто от Шурика кустами сирени. То, что он видел, Ежову явно не нравилось. Он даже отбросил банку в сторону и бросился через кусты.

Только теперь Шурик увидел женщину.

Собственно, он увидел только метнувшийся силуэт.

Метнувшийся силуэт, полуприкрытый осыпающимися кустами.

Силуэт был в движении – как в кино. Сперва Шурик увидел длинную ногу, все тело женщины в движении как бы вытянулось, потом увидел короткую юбку, красную, как флаг, поразительно короткую на такой длинной ноге. Одной рукой женщина еще цеплялась за руку растерянного ребенка, как будто это могло ее спасти, но рука разжалась.

И почти сразу Шурик увидел другую женщину. Размазывая по щекам слезы, она бежала по аллее, пристанывая, повторяя одно лишь слово:

– Валя!.. Валя!..

– Мама!

Из-за кустов, со стороны матерящегося Ежова, выскочил пацан. Он держал в руках весело поблескивающий пакетик.

– Мама! – кричал он. – Чупа! Мне тетя сказала – чупа! Хочешь попробовать? Это чупа!

4

– Ты ее упустил, – сказал Роальд.

Расстроенным он не выглядел. Напротив, говорил с усмешкой. Он даже подмигнул разозленному Ежову и Ежов, не поняв его, глупо хмыкнул.

Ежова интересовало, зачем Роальд послал в парк придурка?

– Кого ты имеешь в виду?

Ежов яростно указал на Шурика.

Роальд почесал мощный подбородок:

– В самом деле, Шурик, что ты там делал?

– Пил пиво, – честно ответил Шурик.

– Вот видишь, он пил пиво, – перевел Ежову Роальд. – Но, в принципе ты должен был спать, Шурик. В любой момент ты можешь понадобиться.

– Не спится.

– Ты что-то не в себе последнее время, – Роальд пальцем почесал мощный подбородок. – Что-то ты добреть стал. Обычное дело. Стал добрее, сразу руки в крови по локоть.

– Ты это о чем?

– А подумай.

И спросил:

– Сбежавшую бабу видел?

– Как сказать… Мелькнула перед глазами… Но далеко, и солнце в глаза…

– Солнце в глаза тебе не могло бить… – яростно начал Ежов, но Роальд остановил его:

– Баба действительно убегала?

– Как лань, – Шурик пытался припомнить детали, но, честно говоря, в данный момент на детали ему было наплевать.

Сколько же банок пива я успел выпить?… Кажется, шесть…

– Ее что-то испугало? – Роальд неторопливо передвигал перед собой какие-то бумажки. То ли протоколы, то ли листки допросов. Но вопросы задавал совсем не впустую. – Боялась она чего-нибудь?

Шурик пожал плечами:

– Наверное, Ежова увидела. А, может, мамашу услышала. «Валя! Валя!» Детей, Роальд, надо драть! Не видел этот Валя какой-то чупы!..

– Я спрашиваю о бабе.

– Да не увидел я ничего! Говорю, силуэт. Что разглядишь на фоне солнца? Ну, мелькнуло что-то. Юбка красная. И тут же мамаша. Ей бы орать от счастья, а она слезами исходит.

Роальд чуть наклонил голову:

– Сколько ты выпил?

– А я считал?

– В следующий раз считай. Хочу сделать выводы. Табличку на стене вывешу. Кто сколько пьет. Еженедельный график.

– Зачем тебе негативный опыт?

– Айс вайс пюс капердуфен! – удивился Роальд. – Ишь как он говорит! Тянет на полдюжины банок.

И нахмурился:

– Негативный опыт – самое важное. Запомни. Все великие теории построены на негативном опыте.

– Роальд, – взмолился Ежов, жадно закуривая. – Может, не будем крутить? Дай ему по мозгам!

Шурик усмехнулся.

Ежов злорадно уставился на него:

– Роальд, дай ему по мозгам! Какого черта его жалеть? Ему сейчас нужен именно негативный опыт! – Ежов ногтем чиркнул себя по горлу. – Вмажь ему, Роальд. Сколько можно?

Шурик согласно кивнул.

Вмажьте, подумал он. Я пиво пил в свободное от работы время. Это Ежову надо задуматься. Не моя вина, что Ежов работает с клиентами в моем любимом парке. Мог найти не такое бойкое место.

Какое уж бойкое… – вспомнил он. Тишина… Кустики опадающие…

Ладно, вмажьте, подумал он. Подумаешь, Ежов подопечную упустил. Надо быстрее бегать. Или шевелить мозгами. У меня выходной. Пил пиво. Ежову бы, придурку, знак подать, а он начал отмахиваться.

И подумал, гордясь собственной объективностью: вообще-то Ежов прав. Спугни кто-нибудь мою подопечную, я бы тоже злился.

Это общечеловеческое, подумал он благородно.

И не видел он ни хрена. Так… Тень… Силуэт летящий…

Как в кино.

Вот оно! – вспомнил он.

Давным-давно, в детстве, Шурику лет семь было, с оравой таких же пацанов, как сам, он прорвался в кинотеатр. Понятно, прорвался без билета. И был изловлен, и был позорно, за руку, выведен из зала.

Но, выводимый, Шурик все время выворачивал шею, оглядывался на экран, навсегда, на всю жизнь запоминая уносящуюся от него легковую машину. Он до этого не видал таких машин. Она была черная, длинная… Где же машина та штабная, что мчится всем наперерез… Потрясающая машина… Всегда сверкающая лаком, с гудком певучим, полным баком… Он был зачарован машиной, несущейся по экрану.

Она прошла крутым виражем, кренясь и шинами визжа…

Но, если честно, даже не машина зачаровала его.

Сквозь темное заднее стекло машины вслед выводимому из зала Шурику все время оглядывалась женшина, как облаком обвитая белыми разлетающимися волосами. Не седыми, а именно белыми. Она оборачивалась, смотрела жадно, будто пыталась навсегда запомнить выводимого из зала Шурика. И он, не вырываясь из рук контролерши, тоже пытался запомнить женщину. Вдруг это зачем-то надо?…

Но что запомнишь?

Темное стекло машины… Мерцающий экран… Облако разлетающихся белых волос…

Может, та женщина чем-то напоминала ему Симу?

Он невольно усмехнулся.

– Улыбаешься?… – сразу вскипел Ежов, но Роальд снова остановил его:

– Что это ты пьешь один?

Спрашивал он Шурика.

– А с кем я должен пить?

– Ну как. У тебя есть эта… Проксима… – Он снова стал забывать имя. – Или Рипсимия… Ну…

– Сима, – сухо поправил Шурик.

– Ну да… Максима… Это неважно… И вообще, гляжу, ходишь смурной…

– Мое дело!

– Не спорю. Но Коле ты помешал. Сильно помешал Коле.

– Кто ж знал? Бывает.

– Нет, ты смотри! – опять взорвался Ежов. – Ему хоть в лоб, хоть по лбу. Ничто до него не доходит!

И взмолился:

– Вмажь ему по рогам, Роальд! Сколько можно?

5

И Роальд вмазал.

– Посмотри, – подтолкнул он бумажку.

Бумажка как бумажка. Выписка из какого-то протокола. Обычные общие сведения о пострадавших.


Абалакова Вера Ивановна, инженер-технолог, 1961 года рождения, временно не работает. Пенсия по инвалидности – после травм, полученных в Омске при автомобильной аварии 27.IV.91.

Абалаков Георгий Иванович, водитель ПАТП-5, мастер спорта по лыжам, 1960 года рождения. Погиб в автомобильной аварии 27.IV.91. В момент гибели сидел за рулем. Предполагаемая причина аварии: уснул за рулем.

Абалаков Олег Георгиевич, 1989 года рождения. Предполагается: погиб в указанной выше автомобильной аварии.


Олег Георгиевич…

Восемьдесят четвертого года рождения…

Какой к черту Олег Георгиевич! Просто Олег. Олежка!

– Предполагается? – спросил Шурик. – Что это значит?

– Тело ребенка не было найдено.

– Сгорел в машине?

– Машина не взорвалась.

– Тогда где он? Может, его не было с родителями?

– Исключено. Абалаковы возвращались из отпуска. Каждое лето вместе с сыном они ездили на Алтай. Свидетели утверждают, из Барнаула Абалаковы выехали втроем.

– А мать?

– Провалялась три месяца в реанимации. Провалы в памяти, Врач был прав. Знает столько же, сколько мы.

– Это что? – спросил Шурик, несколько трезвея. – Это наша новая клиентка? Мы собираемся ребенка найти?

– В некотором смысле, – уклончиво ответил Роальд.

В комнате зависла напряженная тишина. Даже Ежов перестал дышать, внимательно присматриваясь к Шурику. В его глазах читалось восторженное: дай ему, Роальд! Вмажь ему!

– Тут такое дело, Шурик, – теперь уже сухо сказал Роальд. – Абалакова Вера Ивановна, шестьдесят первого года рождения, инженер-технолог, ныне нигде не работающая пенсионерка, подозревается нами в хищении чужих детей. Точнее – подозревалась. Сейчас мы в ее деяниях убеждены. Коля вышел на нее. Есть фотографии. Вся ее последняя неделя расписана у нас по часам, если не по минутам. Сегодня была возможность взять ее с поличным, но…

– А-а-а, – протянул Шурик. – Я спугнул похитительницу?

– Вот именно! – не выдержал Ежов, вскакивая. – Он издевается, Роальд! Ты же видишь, он издевается!

Шурик удивленно взглянул на Ежова.

Он никогда не видел Колю таким.

Губы Ежова дергались, он побледнел. Синдром Туре, вспомнил Шурик, сейчас он должен выматериться. Это входит в синдром Туре. Без него синдром неполный.

Но Роальд не дал Ежову высказать переполнявшие его чувства.

– Знаешь, – сказал он сухо. – Ты, Коля, иди. Задание прежнее. Иди.

Ежов встал и пошел к двери. В дверях, обернувшись, вместо прощания, он буркнул:

– Наручники не забудь, Роальд.

– Что это с ним? – спросил Шурик, проследив, как Ежов хлопнул дверью.

Роальд пожал плечами:

– Настроение. Забудь. Не в нем дело.

– А в ком?

– Не знаю. Вместе подумаем.

И предложил:

– Садись.

– Я уже сижу, собственно.

– Садись удобнее.

– Я удобно сижу. Что у тебя за новости? Я могу свалиться со стула?

Роальд скептически поджал губы, но промолчал.

Свет города, его смутные блики бегали по потолку, иногда пробивался в раскрытую форточку тревожный вскрик неосторожного автомобиля.

Вечер… Сумерки скоро… Тревожное, опасное время сумерки…

Почему он молчит? – думал Шурик, глядя на Роальда. В его поведении проглядывало что-то незнакомое. Шурик вдруг, как бы со стороны, увидел заострившиеся за неделю скулы Роальда.

Роальд явно находился в раздумье. Или еще не пришел к определенному выводу.

Шурик не выдержал:

– Что за суета, собственно? Если Ежов ее вычислил, почему не взять? Я говорю об этой Абалаковой.

– Мы хотим ее взять с поличным. А дома она почти не бывает.

– Мало ли. Почти… Все равно ведь бывает.

– Последний раз ее видели дома неделю назад. Она пробыла там часа три, вышла с небольшим свертком. Наверное, у нее есть друзья, где она может отлежаться. Наверное, она не любит оставаться одна. Она переехала к нам из Омска, несколько лет назад. После аварии она… Как бы это сказать… Ну, Врач был прав. Слетела с нарезки. Такое бывает. Время для нее остановилось. Уже несколько лет она занята одним делом – поисками сына. Правда, как бы это сказать… Ее поиски выглядят странно… Тут Врач тоже оказался прав… Ты понимаешь?

– Что я должен понимать?

– Ладно, – сказал Роальд.

Видимо, он принял решение. Неуверенности в нем больше не было. Он посмотрел на Шурика остро и сухо.

– Коля вышел на Абалакову случайно. Но вышел. Вчера мы были с ним в ее квартире. Скажем так, зашли в гости. Хозяйки, правда, дома не оказалось, но мы этого и не ждали. Мы хотели увидеть ее квартиру. И ты знаешь, Шурик, – Роальд недоуменно выпятил нижнюю губу, – Врач опять оказался прав. Мы увидели абсолютно то, что и думали увидеть. Довольно запущенная двухкомнатная квартира. Лоджия. Электропечь. Кухня просторная, но хозяйской руки не чувствуется, краны текут. Я их закрутил на всякий случай. Абалакова все равно не поймет, зато соседи снизу застрахованы от потопа. Замок в дверях обычный, ей нечего прятать от воров. Кроме, пожалуй, игрушек.

– Игрушек?

– Ты удивлен или разочарован?

– Скорее, удивлен. Продолжай.

– У нее много детских игрушек. Она их до сих пор покупает. Там склад игрушек.

– Может, она их коллекционирует? Знаешь, есть разные хобби.

– Не тот случай. Я проверил. Она их держит для сына. Она, Шурик, считает, что сыну все еще три года. Я же говорил, она малость слетела с нарезки. Наверное, надеется, сын вернется.

– Это исключено?

– Кто знает? – Роальд пожал мощными плечами. – Все, что нам известно – он пропал. Все, что нам известно, ни его тело, ни он сам не были найдены на месте аварии. Когда туда подъехали милиция и скорая, не было там никакого ребенка. Да никто и не знал, что там должен быть ребенок. Его и не искали, пока через несколько дней о нем не спросила родственница Абалаковых, приехавшая из Барнаула на похороны. Вполне возможно, ребенка подобрал кто-то сразу после аварии. Пожалел трехлетнего перепуганного, а может и оглушенного пацана, но встревать в историю не захотел. Такое случается. Люди разные. Остается надеяться, что пацан попал в хорошие руки. Поиски ничего не дали. Его могли увезти в другой город, он мог не помнить свою фамилию, его могли незаконно усыновить, продать профессиональным нищим. Вариантов много, не стоит гадать. Милиция действительно сделала все, вплоть до мощных облав на нищих. Были изучены все детские дома, больниц, морги. Ничего!

– А мать? – Шурик окончательно протрезвел.

Роальд поднял голову:

– Вера Ивановна вышла из больницы инвалидом. Врач был прав, утверждая, что с предполагаемой преступницей что-то не так. Временами Абакумова теряет ясность ума. Может, она слышит голос. Может, это голос сына. Неважно. Услышав голос, Абакумова забывает обо всем и бежит искать сына. Прошло несколько лет, она все его ищет. Судя по игрушкам в квартире, она все еще считает его трехлетним. Ей в голову не приходит, что он уже может ходить в школу. Впрочем, приходя в себя, Абалакова ведет себя вполне ординарно. Она одна из многих, у нее свои бытовые проблемы, она живет как всякий обыкновенный человек, здесь Врачу не повезло – он искал гения. Но однажды, чаще весной или летом, с нею что-то случается. Щелкает в голове какой-то переключатель. И Абалакова срывается с места. Она вспоминает сына, она его ищет. Вне приступов она не помнит о сыне, но когда память возвращается, на час, на сутки, она сходит с ума. Если переключатель в ее голове щелкнул, она бросает все и бежит на улицу – искать сына. Трехлетнего. Такого, каким он был в день аварии.

Роальд покачал головой:

– Я не знаю, как это происходит. Наверное, она идет по улицам, присматривается к детям. Наверное, внешне она ничем не отличается от других прохожих. Но сама-то она помнит! – у нее есть сын! наверное, он где-то здесь! Она жадно ищет его глазами и вдруг… натыкается на него. Конечно, это не ее ребенок. Но он напоминает ей сына и она идет за ребенком, привлекшим ее внимание. Ежов дважды шел по ее следам. Он утверждает, что ни один психолог не сумел бы понять, что у нее на уме. Элегантная привлекательная женщина, она никогда не торопится, не делает нервных движений, она идет по следам показавшегося ей ребенка, терпеливо ожидая, когда он останется один. А такое случается довольно часто. В магазинах, на детских площадках, просто в парках. Вот тогда вступает в силу что-то. Сама болезнь, видимо, придает Абалаковой странное обаяние. Ей ничего не стоит увлечь за собой ребенка. Некий жест, некие слова, и ребенок послушно и с интересом идет за ней. Он идет, подпрыгивая и веселясь, Ежов это сам видел. Она не внушает ребенку никакой тревоги, рядом с нею ребенок чувствует себя так же свободно, как рядом с матерью. Понимаешь теперь, что имел в виду Врач, утверждая, что мы имеем дело с преступлением, но не с преступником?

– Какого черта? Она покушается на не принадлежащее ей!

– На это толкает ее болезнь. После приступа она ничего не помнит. Ее даже совесть не может мучить. Она не отдает отчета в своих поступках. Ее приступы тянутся от нескольких часов до двух суток – по крайней мере, именно такие цифры зафиксированы в милицейских отчетах. А потом ее или спугивают, как случилось сегодня, или она приходит в себя. Вот только что она улыбалась ребенку, что-то рассказывала ему, целиком владела его вниманием, и вдруг все – мир перед нею переворачивается. Она на скамье, рядом чужой ребенок. Что она здесь делает? Она встает и уходит. Даже оклик оставляемого ребенка не может ее остановить. Она же не знает уже этого ребенка, она никогда раньше его не видела! Поэтому так трудно было ее засечь. Ни одна обыкновенная преступница не может сыграть для ребенка настоящую мать.

Он вздохнул:

– Приступ кончается и Абалакова возвращается в мир, где у нее нет ни мужа, ни сына. Только запущенная квартира, набитая игрушками. Вот только что она была счастлива. Она нашла, нашла! Ее сын был с нею! Рядом с чужим ребенком Абалакова смотрелась, как его собственная мать. Она выглядела убедительнее настоящей матери, потому что она нашла! И нашла своего ребенка! Никто не сомневался, видя Абалакову рядом с ребенком, что это ее сын. Она ведь счастлива! Она дарит найденному сыну все, что он пожелает!..

Роальд на все сто процентов воспользовался консультациями Врача. Он даже говорил чуть ли не его словами.

– Отсюда и шоколад, отсюда и райское наслаждение, – сказал он. – Но вдруг переключатель в ее мозгу срабатывает и праздник кончается. Она одна. Она видит реальный мир. Она в ужасе бежит от чужого ребенка, почти сразу забывая случившееся. Дома или у друзей она появляется уже обычной, привычной всем женщиной. Она в реальном мире, она не питает никаких особых иллюзий. Правда, в обычной жизни она, наверное, несколько задумчива. Мир как мир. Жизнь как жизнь. Только где-то в подсознании тлеет неопределенная надежа. Не может не тлеть… Ведь дома есть фотографии… И она бежит из дома… У друзей легче… Тем более, что никто и не подозревает о ее тайной жизни… Собственно, и она сама о своей тайной жизни не подозревает. Ведь если человек не помнит своих поступков, он не может их осмыслить.

– Глубокая мысль, – пробормотал Шурик.

– Глубже, чем ты думаешь, – отрезал Роальд.

И добавил негромко:

– Теперь у нас есть ее фотографии. Теперь у нас есть фотографии ее погибшего мужа и потерявшегося сына. Мы знаем ее квартиру, знаем номер ее телефона. Но, понимаешь, ее необходимо взять с поличным. Город должен знать, что он обезопасен… Ты понимаешь?

Шурик кивнул:

– Что тут не понимать?

– Вот фотографии, – сказал Роальд. – Присмотрись. Может, ты сам видел эту женщину…

Он даже хмыкнул при этом.

И протянул Шурику две фотографии.

Прежде чем на них взглянуть, Шурик спросил:

– А ее муж… Этот шофер-спортсмен… Я помню вырезку из газеты… Там что-то упоминалось о его связях с криминальными структурами… Чем он занимался?

– Торговал глобусами Кемеровской области. Не все теперь равно? – хмыкнул Роальд

Верхняя фотография была явно любительской, но четкой, хорошо пропечатанной. На коленях крепкого человека, одетого в кожаную куртку, сидел парнишка лет трех. Он смеялся, открывая щербатые зубы. Он заразительно и уверенно смеялся. Он ведь знал: отец никогда не выпустит его из рук! Он вон какой крепкий – его отец! Если даже он и впрямь торгует глобусами Кемеровской области – это неважно! Сына-то он не даст в обиду!

На другой фотографии была мать.

Она тоже смеялась. Такая веселая оказалась семья.

Но улыбка матери была еще шире, еще увереннее. Потому что она-то уж совсем точно знала – у кого, у кого, а у нее впереди вечность! И она проживет эту вечность рядом с надежным мужем и рядом с сыном. Муж потихоньку будет стареть, сын потихоньку будет взрослеть, но главное – они всегда будут вместе!

Черт побери! Хорошо надеяться на мужские руки! Вот они рядом – муж и сын. Есть на кого положиться.

Счастливое, полное жизни и света лицо.

Такие лица не забываются.

Шурик полностью протрезвел

С фотографии, смеясь, смотрела на него Сима.

Глава X

«ЕЙ ВСЕ РАВНО НЕКУДА ДЕТЬСЯ…»

7 июля 1994 года

1

– Погоди, – сказал Шурик. Его пробило потом. – Я что-то не понимаю. Ты не перепутал фотографии?

– Не перепутал, – грубо отрезал Роальд. – Не строй иллюзий. Абалакова не Иваньков. Ради ее фантазий никто двойника не наймет.

– Погоди. Ведь у Симы муж. Меня всегда это злило. Она приходит, когда муж в отъезде. И сын. Почему-то он всегда берет сына с собой. А Сима приходит, когда он в отъезде. Он часто уезжает. Сима так говорит. А тут…

Роальд нехотя глянул в мелко исписанный листок, лежащий перед ним на столе:

– Последний раз он уезжал… Черт! Последний раз это было четвертого и семнадцатого?

Шурик кивнул.

Действительно, он хорошо помнил: с четвертого по шестое Сима безотлучно была у него. Три хороших, долгих, никак не кончающихся дня… И семнадцатого она была у него, но вечером. И они поссорились. Она никуда не хотела идти. Он взял билеты на какое-то шоу, а она отказалась. Она просто лежала на диване и не отвечала ни на какие вопросы. А утром ушла. Надолго. До последнего появления.

– Видишь, – удовлетворенно кивнул Роальд, – даты сходятся.

– У меня тут много чего выписано, – сказал он, показывая листки. Каждая дата выверена. Ежов, сам знаешь, горяч, но если берется за дело, штопает самую крошечную дырку. Ты на него не злись. Ему хотелось сделать работу с блеском. И он сделал. И себя не кори. Готов спорить, что дни, которые… ну, эта… Сима… проводила у тебя, оказывались для города самыми спокойными.

– Погоди.

Фотография убивала Шурика – он никогда не видел Симу такой счастливой.

При этом сердце его разрывалось от жалости, потому что, даже еще ничего не поняв, он все равно уже чувствовал гибельный холодок чего-то неотвратимого, чего-то такого, после чего жизнь уже никогда не будет прежней. Какой угодно, только не прежней. Что-то рухнуло в один миг, в одно ничтожное мгновение и ничего сделать с этим было нельзя.

Совсем нельзя.

– Погоди, – повторил он. – При чем тут Сима? Ты же про Абалакову…

Он ухватился, наконец, за какую-то зацепку и не собирался ее терять.

– В этой выписке речь о какой-то Абалаковой… Ну да, о Вере Ивановне Абалаковой… Не о Серафиме…

– Брось, – грубо сказал Роальд. – При чем тут это? Зачем тебе лишние объяснения. Разве ты смотрел у Симы паспорт?

– Нет.

– Знал ее полное имя?

– Нет.

– Знал имя ее мужа и сына?

– Нет.

– Ну вот. Это и есть реальность. Она назвалась Симой, тебе этого хватило. Бывает.

– Погоди, – отмахнулся Шурик. Он вел свое. – Зачем ей было врать? Если у нее нет мужа, нет сына, зачем ей было врать? Всегда проще говорить правду… Почему она выбрала вранье? Тут что-то не так, Роальд.

– Она не совсем обычный человек, Шурик, – осторожно заметил Роальд.

– Хочешь сказать, сумасшедшая?

– Тебе видней, – разозлился Роальд. – Ты, а не я, вляпался в эту историю. Имей мужество на все смотреть трезво. И помоги нам. Я намерен нырнуть сразу до дна, меня это профессионально заедает.

Шурик мрачно поднял глаза.

– Врач сказал – нет преступника… Он ведь так сказал?

– Именно так, но – нам, и – Врач! – грубо отрезал Роальд. – Хотел бы я видеть, как то же самое скажешь ты. И не нам, а тем мамашам, которые сутки, а то и двое бегали по загаженным пустырям, задыхаясь, заглядывали в каждый канализационный колодец, лезли на самые темные чердаки и спускались в самые дерьмовые подвалы… Хотел бы я видеть, как то же самое скажешь ты, но, опять же, не нам, а тем мамашам, что схватили инфаркт, потеряв своих детей или найдя их. – Роальд хлопнул ладонью по столу. – Может, ты знаешь почему один из этих мальчишек попал под машину?! Может, ты знаешь, где находится тот, второй, которого так и не смогли отыскать?! И не говори мне, что эти случаи могут не иметь отношения к Абалаковой! Могут!

Зазвонил телефон.

Роальд поднял трубку.

– Да… Оставайся… Конечно, звони… Ну, раз в полчаса… Какое мне дело до твоих жетонов? Найди!.. Да, в контору… Куда я денусь?…

И добавил зло:

– Откуда я знаю?… Может, всю ночь буду сидеть!..

И повесил трубку.

Они долго молчали.

Первым заговорил Шурик.

– Она ушла. Я о Симе… Она всегда исчезала сразу, но мне и в голову не приходило… Я никогда не спрашивал, где она живет… Точнее, спрашивал, но она твердила одно – зачем тебе?… Я и не настаивал… А потом спрашивать было уже неловко…

– Наверное, она что-то почувствовала, – предположил он, подняв глаза на молчащего Роальда. – Она очень остро чувствует все, что связано с ней. Я это знаю. Стоит мне подумать о ней, как она ладонью зажимает мне рот… Она мои мысли читает… Ве-е-ера Абала-а-акова… – протянул Шурик, как бы привыкая к новому имени. – Почему Вера?…

И сказал:

– Ее, наверное, надо искать дома или у друзей. Если у нее, конечно, есть друзья.

– Нет нужды ее искать, – сухо произнес Роальд. – Она и не думала прятаться. Она вообще никогда не пряталась. Я же говорил, она не помнит того, что с нею происходит. Потому никуда и не бежит. А сейчас она у тебя. В твоей квартире горит свет.

– Я мог оставить его включенным, – с надеждой ответил Шурик.

– Свет включили десять минут назад.

– Ежов звонил?

Роальд молча кивнул.

– Как он вышел на Симу?

– На Веру? – Роальд усмехнулся. Он как бы предлагал Шурику привыкать к новому имени. – Почти случайно. Об этом потом.

– Что ты намерен делать?

– Вообще-то я хотел взять ее с поличным. Не повезло. Ты помешал. Ежов считае, ты специально помешал.

– Роальд!

– Ничего не говори. Я тебе верю, – сказал Роальд сухо. – Просто ты не можешь не возникать в этой истории. Ежов на тебя не зря злится. Следующий приступ у Абалаковой может случиться через месяц или через год, а мы хотели погасить слухи. Сам знаешь, что это такое – слухи в большом городе.

Помолчав, он добавил:

– Правда, есть еще один вариант.

– Какой?

– Не привлекая внимания поместить Симу в лечебницу. Врач обещал помочь. Он сказал, что будет следить за ней. А слухи стихнут сами собой. Нет происшествий, нет и слухов. Правда, мы окажемся как бы не при чем. Никто и знать не будет, от чего мы избавили город.

– Что для этого надо?

– Поговорить с ней.

– Тебе ее не жалко?

– Нет, – сухо отрезал Роальд. – Мне жалко детей и мамаш. Они ведь тоже имеют право на жалость. С Абалаковой надо поговорить, – он впервые произнес фамилию Симы официально, как бы окончательно отрезая ее от Шурика. – Просто поговорить, без нажима. Упомянуть то и это. Проверить реакцию на ключевые факты. Проанализировать ответы. Что-то же в ней должно дрогнуть. Помнишь в кафе? До нее ведь что-то дошло, когда я спросил об игрушках. Она встревожилась. Значит, в ее памяти умерло не все. Значит, до ее памяти можно достучаться. Это небольшой шанс, но, в свое время, мы имели дело и с меньшими… Да, – утвердился он в своем решении. – С Абалаковой надо поговорить.

– Может, лучше сперва… поговорить… с Симой?…

– Не дури! С этой минуты Шурик, я не позволяю тебе дурить.

– Хочешь придти ко мне с диктофоном?

– Зачем? Я тебе верю, – сухо сказал Роальд, выкладывая на стол диктофон. – Сима может исчезнуть только если ей кто-то подскажет это. Сам понимаешь, какие возникнут проблемы там, где она будет жить. А здесь она теперь на глазах, возможно, мы ей поможем. По крайней мере попробуем.

– А диктофон возьми, – сухо добавил он. – Диктофон тебе пригодится.

2

– Помнишь Сашкиного бульдога? – спросил Роальд, подходя к сейфу. – Помнишь, у Скокова был бульдог?

– Еще бы.

– Помнишь, как он помер?

– Еще бы.

– Скоков убил его пробкой от шампанского. Совершенно случайно. Открывал шампанское, пробка выскочила и убила бульдога. Кто в такое поверит? А ведь случилось.

– К чему ты это?

– Ты сейчас напоминаешь мне Скокова. В тот вечер я был у него. У него лицо было такое же.

И выругался, открывая сейф:

– Какого черта! Каждый день, каждый час, каждую минуту я твержу вам – воспринимайте мир таким, какой он есть. Сам знаешь, собаку трудно убить. Но, оказывается, иногда ее можно убить пробкой от шампанского. Важно, куда попадет пробка. Ты понимаешь?

– Нет.

Как ни странно, Роальд вынул из сейфа початую бутылку коньяка.

– Хочешь?

– Нет.

– И правильно. А я выпью.

Он глотнул прямо из горлышка.

– Может, и правда. Может, лучше всего поговорить с нею тебе. Только не строй иллюзий. Она больна, ты должен это понимать.

– А если я не смогу?

Роальд пожал плечами:

– Тогда с ней придется говорить другим. Для нее это хуже. Но спокойствие города стоит этого.

– Она может отказаться от разговора. Она это умеет. Простой встанет и уйдет, такое уже бывало.

– Ничего страшного. Я же сказал, она не отдает отчета в своих поступках. Зато теперь она у нас на виду.

Он в упор глянул на Шурика:

– Понимаешь?

Шурик пожал плечами.

Счастливая улыбка Симы на фотографии убивала его. Он чувствовал разрывающую сердце жалость. К Симе? К себе? К неизвестной ему Вере Абалаковой? Почему, подумал он, в этой жизни никогда не бывает чистой радости? Почему любая радость всегда отравлена нищетой соседа, завистью коллег, случайностями, одиночеством, суетой? Почему человек одинаково несчастлив, как в переполненном людьми аэропорту, так и на необитаемом острове?

– Глотни, – предложил Роальд. – Ты ведь все равно напьешься.

– С чего ты взял?

– Сердце подсказывает.

– Сердце?

– А ты думаешь… – начал Роальд.

Но не закончил начатой фразы. Махнул рукой. Лицо его, как всегда, никаких особенных чувств не выражало.

Глава ХI

ПОДНОЖЬЕ ТЬМЫ

7 июля 1994 года

1

Шурик неслышно открыл дверь и остановился на пороге.

Он еще не переварил случившееся.

Пусть фотографии, пусть слежка Ежова, пусть справки и протоколы, полученные из тех мест, где знают правду или находятся близко к ней, – все равно мир полон случайностей. Мир полон невыразимых ужасных совпадений. Почему такое выпало на него, на Шурика? Мало ему истории с Леркой?

Он хотел увидеть Симу.

Взглянуть в глаза…

Ее глаза, подумал он, будут, как всегда, рассеяны…

Вот-вот, рассеяны… Еще утром он не нашел бы в этом ничего особенного…

Но ведь – рассеяны!

Почему?

Если я войду и мрачно уставлюсь на Симу, она тоже будет молчать. Так всегда случалось. Почему сегодня должно быть по другому? Она не нуждается в каком-то постоянном внимании…

Почему?

Я сейчас любую деталь могу безбожно преувеличить, сказал он себе. Плюнь, веди себя, как обычно.

А как это – как обычно? – спросил он себя.

Коньяку он выпил глоток-два, совсем чуть-чуть. Коньяк был не при чем, просто в голове смута. Самая настоящая смута… Олежек… Вот что его по-настоящему мучило… Олежек… И некий Абалаков, возможно, торговавший глобусами Кемеровской области, а потом не вовремя уснувший за рулем машины…

В комнате горел свет.

Шурик сбросил сандалии, носки и сразу прошел в ванную. Честно говоря, он еще не знал, как себя вести. Сказать – привет? Пройти на кухню, поставить кофейник на плитку? Сесть рядом с Симой, спросить… Что спросить?…

Ну, о тех стихах, сказал он себе.

Олежек…

Когда он пропал, Олег, Олежек, Олег Георгиевич, Олег Георгиевич Абалаков, ему было всего-то три года. Сейчас семь… Есть разница… Сима продолжает искать трехлетнего… Время для нее остановилось…

Войдя в комнату, он спросил:

– В отъезде?…

Сима рассеянно кивнула.

Она знала, он говорит о ее муже.

Шурик удивился.

Сима была одета.

Обычно, приходя, она все мгновенно с себя сбрасывала… Кожа у меня шелковистая-шелковистая… Обычно она накидывала халат или валялась на диване вообще раздетая… Губы не стираются… Ее привычки Шурику не мешали… Париж, Париж… Разве это не в порядке вещей – войти и раздеться?…

На Симе была белая кофточка, очень открытая, и красная, как флаг, короткая юбка. Это резнуло его по сердцу – та убегающая женщина… Та юбка, красная, как флаг…

Кофточка и юбка поразили его больше, чем нагота.

Он устало опустился в кресло.

– Душно… – сказала Сима рассеянно. Ровно и без улыбки.

– Куда он уехал? – спросил Шурик. Она ведь знала, о ком он спрашивает.

– Он часто уезжает… – Сима неопределенно повела плечом. Она почти не загорела за лето

– Я знаю… Куда?

Она опять повела плечом. Может быть, слишком неопределенно. Раньше он просто не обращал внимания на ее жесты, сейчас отмечал каждый. Чисто автоматически. В каждом движении он угадывал, пытался угадывать некий тайный смысл.

– Может, в Кемерово… Я не спрашивала…

Никто еще не называл Кемеровым тот свет, подумал Шурик.

– Что ему делать в Кемерово?

– Оставь, – голос Симы звучал ровно, она была погружена в себя, он ее отвлекал. Она даже рукой повела, как бы отмахиваясь: – Не все ли тебе равно?

– А сын?

– Они всегда ездят вместе.

В этом ты ошибаешься, подумал он. Они уже давно не ездят вместе.

Он чувствовал себя отвратительно. Он не понимал, зачем она лжет. Он не понимал ее действий, ее мыслей, ее слов. Ему вдруг показалось, она намеренно ведет какую-то игру, но вряд ли это было так. Она просто отвечала на его вопросы, ни им, ни своим ответам не придавая никакого значения.

За три года работы в бюро Шурик насмотрелся всякого.

Он научился отличать лживые слезы от слез, текущих вне воли человека, его не сбивали с толку ругань, вранье, клятвы. Каким-то шестым чувством он научился определять, когда человек лжет просто так, без причины, и когда он вынужден лгать, когда он будет лгать, не взирая ни на что.

Но сейчас происходило что-то другое.

Он спросил:

– Как зовут твоего сына?

– Олежек… – медленно произнесла она, как бы вслушиваясь в каждый звук этого имени.

И повторила:

– Олежек…

Странно, его это не потрясло. Он спросил:

– Ты что-нибудь ела?

Она беспомощно кивнула. Она явно пыталась что-то вспомнить.

Все его существо пронзила острая жалость.

– Почему он так часто уезжает?

Он опять спрашивал о ее муже.

– У него дела.

– Он тебе нужен?

– Не знаю.

– Почему ты не уйдешь от него?

– Не знаю.

– Ты его любишь?

Она долго думала, катая пальцем по столу карандаш.

– Любовь это как билет на елку, – наконец медленно сказала она. – Уже на второй раз ты знаешь, что игрушки будут стеклянные, а Дед-Мороз не настоящий, а снег под елкой из ваты, все равно сердце будет биться неровно. И на третий, и на четвертый раз ты будешь это все определеннее знать. Больше того, ты будешь знать, что праздник всегда кончается кульком с леденцами. Не все ли равно?…

– Что – не все равно? – не понял он.

– Не все ли равно? – медленно повторила она. – Все равно кулек с леденцами.

Видимо, это был ответ на его слова.

Не такая уж она дура, подумал он, вспомнив стихи.

– Почему ты не бросишь его? – спросил он, презирая себя за эту нелепую и жестокую игру.

– Я же не Мавроди, – ответила она ровно. – Я не могу взять что-то в долг и не вернуть.

Он растерялся:

– Хочешь поесть? В холодильнике есть сосиски.

– Свари, – сказала она. – Я принесла пиво.

Это тоже было в первый раз.

Обычно она ничего у него не просила, но и с собой не приносила ничего. Он думал, у нее просто нет денег. Не тащить же ей из семьи… А теперь…

Если она, правда, тратится на игрушки, откуда у нее деньги?

– Я сейчас, – сказал он поднимаясь. – Я сейчас.

2

Поставив на плиту воду, он подошел к окну.

Смеркалось.

Вполне возможно, что там внизу, в сгущающихся сумерках, курят Роальд с Ежовым. С них станется… Какого решения ждет от него Роальд?

Он вдруг почувствовал, что никогда больше не сможет остаться с Симой наедине… Кулек с леденцами… Я уже получил свой кулек… Что-то в Шурике сломалось… Существуют ситуации, подумал он, резко меняющие человека… Кажется, я попал в такую.

А он этого не хотел.

Он ничего не хотел менять. Он предпочел бы нормальное привычное течение событий, пусть все катится потихоньку, как раньше. Пусть бы Сима, как всегда, приходила к нему и, поскидав одежду, падала на диван, а ее муж, черт с ним, пусть бы катался в Кемерово…

К черту мужа!

Он вдруг понял, что случившиеся изменения ему придется принять. Без этого он просто не сможет сделать ни шагу. Ведь в его квартире сейчас сидит совсем другая женщина. У нее даже имя другое.

Кулек с леденцами…

Ну да, праздник кончился.

Когда-то в коммуналке, куда они вселились с Леркой, жила тетя Нина, бывшая швея, неряшливая пожилая пьющая баба, ненавидящая ребенка соседей, который. на ее взгляд, слишком шумно носился по общему коридору и слишком часто забывал выключить свет в ванной или закрыть краны.

Вообще-то тетя Нина ненавидела всех соседей, и соседи отвечали ей вполне понятной взаимностью.

Как-то утром, когда тетя Нина хмуро допивала припрятанный с вечера портвейн, в кухню влетел пятилетний соседский Ленька – объект ее постоянных преследований. Мама буквально на минуту упустила его, и он ворвался на кухню, сияя невероятной, на всю кухню, улыбкой, безмерно радуясь чему-то такому, что знал пока только он, что он услышал во дворе только что и впервые, и чем он всею огромною детской душой желал поделиться с другими. Даже с тетей Ниной.

– Тетя Нина! – закричал он с порога. – Тетя Нина!

И столько радости, открытой, сияющей, праздничной радости было в его детском крике, что сердце старой алкашки вздрогнуло.

Все еще хмурясь, все еще с брезгливостью глядя на белый свет, тетя Нина вздрогнула и потянулась к ребенку. В ней внезапно проснулось все, что она потеряла, погасила, убила в себе. Может быть впервые за последние десять лет она потянулась к чужому ребенку. Она же видела – он нес ей свою радость! И нес именно ей! Ей, а не кому-то другому. Он был переполнен каким-то открытием, он прибежал к ней – поделиться открытием!

Уже волнуясь, уже забыв бесконечные и жалкие коммунальные дрязги, тетя Нина спросила:

– Ну что?

И маленький Ленька выпалил:

– Тетя Нина, ты – блядь!

Это слово было его открытием.

Он только что услышал его внизу, во дворе, от более взрослых мальчишек, он еще не знал, что оно означает, но бессознательно почувствовав силу нового слова, радостно делился им с тетей Ниной.

Что ж, тетя Нина подвернулась первой…

Судьба.

А любовь… – подумал Шурик. Откуда мне знать?… Может, Сима права… Может любовь, правда, существует лишь на путях друг к другу, только до первой встречи, когда люди соединяются… Может, это соединение и является концом любви, поскольку любовь всегда строго направлена… Только вперед! Только навстречу человеку, вызывающему в тебе чувство!.. А дальше, после первой встречи, каждый идет своим путем, продолжает свой путь все в том же выбранном направлении, но уже расходясь, расходясь, навсегда расходясь друг с другом…

Он ни разу не заглянул в комнату.

Сима сидела не шевелясь, он ее не слышал, это помогало ему.

Когда она исчезала? – пытался припомнить он. Ну да, в апреле… У Скокова был день рождения, он хотел ее пригласить, но она исчезла… Ее тогда не было несколько дней… Роальд и Ежов сопоставят все эти факты… А потом она вновь пришла. Успокоенная, негромкая. Он целовал ее, она благодарно прижималась.

Шурик попытался представить: это у него увели ребенка… Вот он шел, держал ребенка за руку, потом на мгновение отвернулся, закурил или просто поздоровался с кем-то, а ребенок исчез!..

Что значит ребенок для матери? Свой ребенок!.. Что это вообще значит – свой? Каково ощущать, что часть тебя, часть твоей жизни, утеряна, потеряна, затеряна в чудовищном огромном враждебном мире и уже не надеется на твою помощь? А ты ничего не можешь.

Ты ничего не можешь! Ваши жизни оторваны одна от другой!

Я бы запил, подумал Шурик. И сам усмехнулся нелепости и мелкости пришедшей в голову меры.

Алкаши, профессиональные нищие, давка на привокзальных трамваях, рычащие газующие грузовики, пыльные замусоренные дворы, пропахшие дымом смрадные городские свалки… Куда судьба может закинуть потерянного ребенка? Разве детей воруют для того, чтобы сделать их счастливыми? Я бы ей руки поотрывал!

К черту!

Он вернулся в комнату и сел в кресло напротив Симы.

За эти полчаса она даже не изменила позы. С некоторым недоумением она разглядывала лежащий на столе листок со стихами. Что-то новое появилось в ее глазах. Может, она опять что-то вспоминала.

Глаза Симы погасли.

Она не вспомнила.

Воздай, о, Господи, зверю,

тоскующему в окне,

по той неизменной вере,

какую питает ко мне…

Он посмотрел на нее:

– Ты не помнишь?

Единственным занят делом —

быть рядом – мой брат меньшой,

доверившийся всем телом,

прижавшийся всей душой…

Она отрицательно покачала головой.

– Ты была здесь сегодня?

– Не помню.

– Чем ты вообще занималась сегодня?

– Не помню.

– Может, ходила в кино? Или провожала мужа?

Сима обрадовалась.

Ее глаза вспыхнули.

Она без раздумий ухватилась за спасительную нить. Она ходила в кино. Она уже лет пять не была в кино. Телевизор ей надоел. Она пошла в «Победу», мура какая-то. Душно. А потом… Ее голос сник. Потом у нее заболела голова. Когда муж уезжает, у нее всегда болит голова… А потом она просто гуляла. Ну да, гуляла… Ей понравилось. В сквере тихо… А в кино ей мешал проектор. Она сидела в заднем ряду. Проектор жужжит, он всегда мешает.

– Я ходила в кино, – утвердилась она в своей мысли.

Скажи она это вчера, Шурику бы и в голову не пришло сомневаться. Но сейчас его коробило от столь откровенной лжи.

– Зачем ты отпускаешь с ним сына?

Лицо Симы страдальчески искривилась:

– У меня болит голова.

– Дать тебе анальгин?

– Дать.

И вдруг улыбнулась, слишком быстро для того, чтобы улыбка была естественной:

– У тебя такой вид был позавчера в кафе…

И спросила:

– Ты хотел со мной поссориться?

Он покачал головой.

Он не хотел с ней ссориться.

Даже сейчас поссориться с нею хотел кто-то другой в нем, не он сам. Какое-то другое существо, которое, конечно, было им самим, но в то же время существовало от него как бы отдельно.

Он подумал: лучше бы она ушла…

И сразу вспомнил: внизу могут ждать Роальд и Ежов.

Вряд ли они там ждали, но он так подумал.

– Что ты смотрела в кино?

– В кино? В «Победе»?… Кажется, это… Ну… Я не помню названия… Какая-то мура… Опять кулек с леденцами…

Было видно, что она врет. Без хитрости, без лукавства, без особого вдохновения. Скорее, даже не врет, а произносит вслух первые пришедшие в голову слова. В них, собственно, и смысла не было. Так… Отсутствие противовеса, который хоть как-то уравновесил бы ложь.

– Почему бы тебе не завести еще одного ребенка? – спросил Шурик.

– От тебя?

Его передернуло.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она беспомощно ответила:

– Не знаю.

3

Зазвонил телефона.

Шурик облегченно вздохнул. Он боялся, что начнет орать на Симу. Ее беспомощность странным образом раздражала его. И еще он знал: чем больше она наврет, тем сложней будет во всем этом разобраться.

Он взял трубку.

Звонил Роальд.

– Хочешь, я зайду к тебе? – спросил Роальд.

– Не хочу, – сухо ответил Шурик и бросил трубку.

Выложив на тарелки сосиски, он принес из холодильника пару помидоров и огурец.

Есть не хотелось.

Он тянул пиво и смотрел, как Сима жадно ест. Так едят после голодовки, наверное.

Потом Сима подняла голову.

– Иногда мне кажется, – рассеянно сказала она, – что я несчастна. Знаю, что все не так, сама себе говорю – не так, а ощущение не проходит.

Шурик не выдержал. В нем все кипело:

– А с чего ты взяла, что должна быть счастливой? Кто тебе такое сказал? Доктор из консультации?

И заорал:

– Головой надо думать!

– Головой? – удивленно переспросила она.

Его крик сбивал ее, она никак не могла собраться.

– Зачем ты все время врешь! – он со стуком поставил стакан на стол. – Нельзя же все время врать. Почему тебе хотя бы раз не сказать правду? Мне! Хотя бы мне!

– Подожди, – сказала она. – Я не понимаю. Почему – тебе?

По ее глазам было видно: она действительно не понимает. Но Шурик уже не мог остановиться.

Могла бы не врать!.. Он задыхался… Кожа у меня шелковистая-шелковистая… Зачем тебе столько врать?… А сам задыхался от ледяного предчувствия – все! это все!.. Это же Париж, это совсем далекий Париж, он удаляется от Парижа, он уже никогда никогда не будет в Париже…

Он задыхался.

Париж, как всегда, находился на расстоянии вытянутой руки… Почему, черт побери, ты не думаешь головой?… Париж один, туристов миллионы… Шурик знал, чего он боится по-настоящему… У каждого свой Париж… Париж огромен, его хватит на всех… Он хотел зарыться в нее, спрятаться в этом загадочном, ускользающем от него Париже… Разве каждому не досталось своего Парижа?… Губы не стираются… Ты вообще говоришь правду?…

– Да, – растерянно ответила Сима и Шурик чуть не заплакал, так беспомощно это прозвучало.

Но остановиться не мог.

Он уже сам не понимал своих слов. Они были злыми. Он был уверен – другие до нее попросту не дойдут. Но почему должны были дойти эти?

Все же он заставил себя замолчать.

Сима сидела в той же позе – положив руки на стол. Потом подняла на него глаза. Ее взгляд странно потух, став темным и долгим. Она сумрачно и притягивающе разглядывала его, рукою медленно водя по столу.

Шурик остолбенел. Он не думал, что так захочет ее. Он слишком хорошо знал этот темный взгляд. Он знал, что сейчас будет. Она измучает его, и не даст ему ничего. Она все заберет себе. Он будет задыхаться, целуя ее, он будет умирать с нею, и все равно все достанется только ей.

– Можно, я разденусь? – спросила она шепотом.

И он ответил:

– Нет.

Она покраснела:

– Ты не так меня понял.

Шурик покачал головой.

Что значит не так? Он просто перестал ее понимать. Никогда прежде она не вела себя так странно. Может быть, подумал он, сегодня она пришла ко мне слишком рано. Может, она все еще находится в своеобразном трансе? Мало ли, что она отвечает на его вопросы… Может, это отвечает не она. Это что-то в ней, чего она сама боится. Она еще не отошла от своих прогулок в аллеях. В ее голове, наверное, все перепуталось.

Но она приходит в себя, решил он, иначе бы не захотела раздеться.

Прости всех…

Это Роальд ему советовал. А Роальду, конечно, Врач. Но я сейчас никого не могу простить. Даже себя. Я сам сейчас как в тумане.

– Ты любишь игрушки? – спросил он.

– Игрушки?

– Ну да. Разве я неясно спрашиваю? Обыкновенные игрушки. Детские.

Она пожала плечами:

– Как это – любить игрушки?

И вдруг сразу, быстро, с каким-то глубоко упрятанным, почти не читаемым подозрением спросила:

– Зачем тебе это?

– Я знаю одну квартиру. Там много игрушек.

– Там много детей? – спросила она уже с любопытством.

– Там нет детей, – ответил он хмуро. – Но там был ребенок.

– Был… – повторил он.

Сима не изменила позы. Но она подняла голову и с той же едва уловимой подозрительностью и тревогой спросила:

– Почему ты так говоришь?

– Потому, черт возьми, что, как ни крути, бороться с судьбой можно только двумя способами, – он повторял слова Роальда. – Можно спорить с нею, а можно от нее бежать.

– Я не понимаю…

– Ладно, помолчи. Я попробую объяснить, – сказал он почти спокойно. – Мне будет нелегко, но я попробую.

– Зачем?

– Я сказал – помолчи!

Сима смотрела на него в каком-то мучительном сомнении, но на глазах у нее не было слез. Наверное, она действительно не понимала.

Или мы все ошиблись… – подумал Шурик с коротким обжигающим облегчением.

Но облегчение тотчас ушло. Он знал: Роальд практически не ошибается.

Практически… В этом тоже была зацепка. Говорят же о человеке – практически здоров… Это, конечно, не гарантия, что такого человека не хватит удар при первых клонящихся к тому обстоятельствах…

– Послушай, – сказал он негромко. – Ты, наверное, слышала про эти дела с уводом детей. Какая-то женщина уводит чужих детей. Она, похоже, не причиняет им зла. Даже наоборот, она старается порадовать их, в меру своего понимания, конечно. Только ведь с детьми, как с любовью. Все не разрешенное приносит боль. Или вызывает лавину вранья. Или обдает человека дерьмом. То есть, в конечном счете, все равно приносит боль. Можно увести чужого ребенка, накупить ему игрушек, прокатить на карусели, угостить самым вкусным мороженым, и ребенок, конечно, будет смеяться, будет радоваться, будет благодарно хватать ручонками добрую тетю. Ребенок ведь не думает о том, что вокруг света не путешествуют на карусели. Поедая мороженое, он ведь не думает о потерявших его родителях, об их отчаянии. Ему это просто в голову не приходит. Добрая тетя угощает его сливочным или шоколадным мороженым. Откуда ему знать, что чужая доброта всегда кончается…

– О чем ты?

– О добре и зле, – зло усмехнулся Шурик. – С доброй тетей все происходит как бы помимо ее воли, ей почти все всегда удается, но ведь ничто не тянется вечно. Так не бывает. И что это за доброта, черт возьми, если ее результатом являются то инфаркт у одной мамаша, то инсульт у другой? А те, с кем это, по счастью, не случилось, готовы схватиться за топоры. Они уже на всю жизнь поверили – любому преступнику надо рубить голову! Любому! Ты понимаешь? Любому! Украл – повесить! Ограбил – расстрелять! Погулял с чужим ребенком – зарезать! И таких мамаш становиться все больше. И их можно понять, правда? Ведь речь идет о детях. О живых, самых обыкновенных детях. Как там ни крути, дети ведь не могут постоять за себя, значит, прогулки с ними – акт насилия. Я говорю о прогулках, которые никак не разрешены родителями, и никак не могут быть ими разрешены.

Взгляд Симы не изменился, но ее руки, лежащие на столе, дрогнули. Она сильно прижала ладони к скатерти. Пальцы у нее были длинные. Совсем недавно Шурик целовал их. Сперва она кормила мороженым уведенного ею ребенка, потом он целовал ее пальцы…

– Хочешь кофе? – спросил он.

– Нет.

– Налить тебе еще пива?

– Нет.

Она опять что-то пыталась вспомнить. Ее брови сошлись, ладони еще сильней прижались к скатерти.

– О чем это ты?… – его слова, по-видимому, продолжали для нее звучать. Она как бы вслушивалась в слова, продолжающие, как паутинки, падать на нее. Она даже попыталась убрать с глаз паутинку.

– О доброй тете, – он все еще злился.

– Она живет одна?

– Конечно, одна. – подтвердил он. – С кем ей еще жить? Это она все врет, что у нее есть муж, что ее муж часто куда-то ездит.

– А сын? – быстро спросила Сима.

– Она всем врет, что ее муж берет сына с собой.

– Они что?… Они и сейчас… в отъезде?…

Он чувствовал – эту пытку нельзя продолжать, но против воли хмыкнул:

– В отъезде…

– В Кемерово? – спросила она с какой-то странной, с какой-то нездоровой настойчивостью. – Они уехали в Кемерово?

– Если этим словом называют вечность, то можно сказать и так. Они уехали в Кемерово.

– Они вернутся, – сказала она подумав.

Она произнесла эти слова негромко, но с такой невероятной, с такой не поддающейся никакому объяснению убежденностью, что Шурика обдало холодом. С этим нельзя было бороться. Даже взгляд Симы изменился. Она смотрела на него оценивающе, как бы издалека. Так она смотрела на него в кафе на Депутатской, и он хорошо помнил, чем это кончилось. Она, как машина, прикидывала, чем он ей опасен. Она чувствовала опасность. Она еще не понимала ее, но определенно чувствовала.

– Они не вернутся, – безнадежно произнес Шурик.

Сима не ответила.

– Хочешь знать, как зовут добрую тетю?

Сима заколебалась:

– Зачем?

– Ее имя – Вера. Совсем не похоже на твое, правда? А фамилия – Абалакова. Когда-нибудь слышала эту фамилию?

Сима беспомощно кивнула.

– Может быть, ты даже знаешь добрую тетю?

Сима беспомощно кивнула:

– Наверное, это я.

4

Только теперь Шурик понял: все, что в последние дни произошло, все это произошло с ним. Не с кем-то другим, не с каким-то абстрактным или даже конкретным человеком, даже не с Роальдом или там Скоковым – все это произошло с ним! За столом перед ним сидела женщина, которая оказалась другой, совсем другой, не той, которую он знал, и сейчас его и эту женщину разделяли вовсе не только имя и фамилия.

Прости всех.

Легко сказать.

Шурик стоял у окна и смотрел в темноту.

Огни фонарей тускло просвечивали сквозь листву. Мир казался пустым. Впрочем, где-то там внизу могли молча курить Ежов и Роальд. Их дело – дождаться. Если Сима выйдет одна – это будет знак его полного поражения. Если она выйдет одна – они поймут его. И с этого момента каждый шаг Симы будет контролироваться, рано или поздно ее возьмут с поличным.

А если он выйдет вместе с ней?…

Даже не оборачиваясь, он видел в стекле отражение Симы. Про себя он по прежнему называл ее Симой. Она сидела в той же позе, положив руки на стол ладонями вниз. Нормальный человек не смог бы высидеть в такой позе так долго.

Нормальный… Что такое нормальный?… – подумал Шурик. Разве ненормальными были ребята с улицы Богаткова, забравшиеся ночью в мастерскую старого скульптора М.? Со смехом и визгом они крушили скульптуры, побывавшие до того во Франции, в Испании, в Германии. Со смехом и визгом они громили гипс и глину, пытались крушить камень. Этих ребят нельзя ведь было назвать ненормальными…

А насильники, двое суток мучившие в загородном рабочем вагончике пятнадцатилетнюю девчонку, они что, катались по городу со справкой из желтого дома? Или стояли на каком-то специальном учете? Или от рождения были ублюдками?… Да нет. Один из них был вполне успевающим студентом университета, другой вырос в семье художника.

К черту!

Шурик даже обрадовался звонку, резко разорвавшему тишину.

Сима так и сидела, положив руки на стол. Ничего в ней, кроме поражающей Шурика ровности, не ощущалось. Но это и выдавало ее отчаянье.

– Роальд? Ты?

– Ну кто же еще, – сказал Роальд грубо.

– Чего ты хочешь?

– Хочу чтобы ты выспался. Ты мне завтра будешь нужен с утра.

– Откуда ты звонишь?

– Из конторы, – ответил Роальд. И грубо спросил: – Ты ей объяснил хоть что-нибудь?

– Да… Ты думаешь, это правильно?

– Ты бы не спрашивал, если бы так не думал. И учти, ты мне завтра действительно понадобишься прямо с утра.

– Зачем?

– Врач звонил.

– Разве он не уехал?

– Другой врач. Хирург. Настоящий хирург. Из клиники. Возможно, ты его знаешь. Леша Новиков. Он Вельшу челюсть вправлял, когда Вельша выбросили из электрички.

– Помню.

– Три часа назад в его отделение доставили человека со стреляной раной. Он жив, но без сознания. А Новикову уже позвонили: если к утру подстреленный не помрет, свернут шею уже ему – Новикову.

– Понятно.

– Ты не дергайся, – грубо сказал Роальд. – Раз ты ее не выгнал… – он, конечно, имел в виду Симу, – значит, работы тебе хватит.

И честно добавил:

– Я тебе не завидую.

И добавил грубо и хвастливо:

– Ориентируйся на меня. Я – реалист.

– Роальд, – спросил Шурик, нисколько не таясь от Симы. – Кроме папочки, которую ты мне показывал, у тебя есть еще что-нибудь?

– Ты по ребенку? – неохотно откликнулся Роальд. – Его искали. Кое-что у меня, конечно, есть, но учти, это дело дохлое. Найти пацана через четыре года после исчезновения… Он уже и сам, наверное, не помнить прежней жизни… Что ты! Что ты!.. Нет никаких привязок. А те, что есть – ненадежны.

– Может, попробовать?

– Брось, – грубо сказал Роальд. – Пока ты будешь пробовать, похитят других. Это же не твое дело.

И быстро добавил:

– Я никому не мешаю пробовать. Можешь пробовать. Только знай – дело это дохлое. Это я тебе говорю.

И повесил трубку.

Сима подняла голову:

– Ты обо мне…

Она не спрашивала. Она утверждала.

Потом спросила:

– Ты меня отпустишь?

Он промолчал.

Не стоило все начинать вновь. Если она снова начнет врать, ей путь один – в психушку. Пусть помолчит.

И вдруг до него дошло.

Она спросила – Ты меня отпустишь? – значит, она понимала, о чем идет речь?

– Конечно, отпущу, – ответил он негромко, боясь чем-нибудь отпугнуть ее.

– Почему? – спросила она, как во сне.

Он усмехнулся.

– Почему? – повторила она. – Ты, наверное, только говоришь… А я хочу домой…

– Можешь идти хоть сейчас.

– Правда?

– Правда, – сказал он.

Он был уверен, Роальд убрал с дежурства Ежова.

– Какая-то тьма… У меня в голове тьма… – по-детски пожаловалась Сима. – Я все забываю… Вот мы говорим, говорим, а я слушаю, говорю, и все опять забываю… А иногда перестаю понимать… Тьма… У меня в голове тьма…

– Это еще не тьма, – пробормотал Шурик.

– Как это? – по-детски спросила Сима.

– Это еще не тьма, – повторил он без всякой уверенности, что она поймет. – Это еще не тьма. Это только ее подножье.

– Я не понимаю, – сказала она.

– И не надо, – сказал он. – Молчи. Хочешь уйти – дверь вон.

И добавил непроизвольно:

– Но надолго не исчезай.

Сима кивнула.

Она колебалась.

Она убрала руки со стола.

Кожа у меня шелковистая-шелковистая… Кончно, она могла сказать такое и сыну… Париж, Париж… Париж живет не только туристами… Она действительно еще не понимала, что это не истинная тьма… Истинная тьма там, дальше… Она пока только у ее подножья… Губы не стираются… А что ей делать, если вокруг тьма?… Если она может искать только наощупь… Она ведь верит, что и во тьме ее пальцы однажды наткнутся на сына… Должны же они наткнуться!.. Она же чувствует, ее сын где-то там, во тьме… Кто сказал, что его нет?… Он просто уехал в Кемерово…

Шурик безнадежно махнул рукой.

В его голове тоже клубилась тьма. Смутная, темная.

Единственное, что он знал – не надо ей поддаваться. В конце концов, даже и это еще не тьма. Это только ее подножье.


Купить книгу "Подножье тьмы" Прашкевич Геннадий

home | my bookshelf | | Подножье тьмы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу