Book: Сын королевы Виктории



Сын королевы Виктории

Уильям Плоумер

Сын королевы Виктории

I

В фордике, тарахтевшем по залитой ослепительным солнцем ухабистой дороге Лембулевда, ехали двое. Трудно было найти людей, менее похожих друг на друга: один – владелец лавки Мак-Гэвин, угрюмый краснолицый человек лет тридцати трех – тридцати четырех, выходец из Шотландии, огрубевший от жизни в колониях, другой – только что окончивший школу молодой англичанин Фрэнт. Неловкое создалось положение. Они не знали, о чем говорить. Мак-Гэвин полагал, что спутник презирает его – просто так, за то, что он такой, какой есть. Л Фрэнт, глядя на этого загорелого, видавшего виды человека и чувствуя себя по сравнению с ним глупым и беспомощным, прилагал все усилия, чтобы держаться непринужденно, и с интересом посматривал вокруг. Дорога вилась, поднимаясь всё выше среди поросших травой холмов с темнеющими там и сям в ложбинах островками девственного леса. Гранитные пролысины сменялись красными пятнами вспаханной земли. Кое-где лепились на склонах конусообразные хижины. И куда ни глянь – туземцы, пасущие стада тощих коров и косматых овец. Даже поверхностному наблюдателю сразу бросалось в глаза, что этот живописный уголок населен слишком густо и что белые, заняв низины для разведения сахарного тростника, постепенно оттеснили коренных жителей в предгорья, где почва бедна, пастбища скудны и местность слишком изрезанна, чтобы можно было как следует заняться земледелием.

Фрэнт поглядывал на туземцев с понятным любопытством. Какие они, когда узнаешь их поближе? И что бы такое сказать о них Мак-Гэвину?

Наконец он произнес:

– А жаль, право, что у туземцев такой низкий уровень жизни: на них не очень-то разбогатеешь.

Мак-Гэвин взглянул на него с тем угрюмым недоумением, которое нередко можно подметить на лицах невежественных людей, когда они сталкиваются с идеей для них новой, сложной и, по-видимому, сумасбродной.

– Черномазые ублюдки! – воскликнул он. – Ни черта на них не разбогатеешь, сами скоро увидите.

И он рывком переключил скорость. Машина стала медленно одолевать крутой подъем, и Фрэнт, подпрыгивая на сиденье рядом с Мак-Гэвином, был рад, что шум мотора избавил их от неловкого молчания.

Сыновья «новоиспеченных бедняков» послевоенного времени, уволенные государственные служащие и смещенные с должности офицеры индийских колониальных войск, юнцы, спустившие свое состояние, и другие горемыки, сбившиеся с пути истинного, – все они отправлялись сюда, за тридевять земель, чтобы начать новую жизнь. Увы, она кончалась иной раз самоубийством: ведь не каждому под силу столь резкая перемена обстановки или мучительное одиночество среди великолепной природы. С одобрения здравомыслящих, казалось бы, людей, Фрэнт, соблазненный рекламой и побуждаемый духом предприимчивости, прямо со школьной скамьи тоже отправился сюда в поисках счастья.

Деловая основа его взаимоотношений с Мак-Гэвином не облегчала Фрэнту эти первые минуты их знакомства. Фрэнт приехал к нему не как компаньон, и не как слуга, и не как гость и не вносил ему ни пенса за обучение. Опекунский совет в Лондоне направил его к Мак-Гэвину, как к лицу, изъявившему желание предоставить молодому англичанину бесплатный стол и кров и обучать его в течение двух-трех лет искусству торговли с неграми из племени лембу, не требуя взамен ничего, кроме «услуг» этого молодого человека. Мак-Гэвину отнюдь нельзя было отказать в практической сметке, и возможность заполучить толкового и к тому же бесплатного белого помощника казалась ему весьма заманчивой. Фрэнт по воспитанию был человеком деликатным и обязательным. Вот так они и познакомились.

Фрэнт был молод – до того молод, что, отважно въезжая по неровной дороге в самое сердце Лембуленда, не мог не думать о своих школьных товарищах и о том, как бы они ему позавидовали, если бы увидели его сейчас. Его снедало пагубное нетерпение. Как это свойственно юности, он вступал в единоборство с судьбой, исполненный самых благородных стремлений. Для некоторых из нас в молодости куда важнее найти самое себя, чем преуспеть в житейском смысле этого слова и наслаждаться комфортом и деньгами. Мы хотим раскрыться до конца, с наибольшей полнотой выразить свое истинное «я». Это сложный процесс, и обусловлен он, по-видимому, и нашим отношением к делу, которым мы хотим или должны заниматься в жизни, и тем, как наша наследственность и воспитание заставляют нас реагировать на внешнюю среду, и особенно нашей взаимосвязью с другими людьми. В конечном счете это возмужание, превращение в настоящего человека (так как суть именно в этом) для большинства из нас приходит с опытом сердца. Сейчас много рассуждают о проблеме пола: вполне возможно, что иногда важность ее переоценивают, – ведь есть люди, которые придают этому вопросу очень мало значения и всё-таки добиваются успеха, как сэр Исаак Ньютон, для которого он вообще не существовал. Но Фрэнт вышел из семьи, склонной к увлечениям. Он прибыл в Лембуленд со здоровым аппетитом к жизни и мало представлял, на что он себя обрекает.

2

Фактория в Мадумби была расположена на вершине холма, недалеко от дороги, вернее проселка, и состояла из лавки, жилого дома шагах в пятидесяти от нее, и нескольких кое-как сколоченных надворных строений.

Перед домом когда-то, видно, пытались развести сад, но из попытки этой мало что вышло, – здесь вечно бродили коровы и куры, а время от времени сюда вторгались обезьяны. Позади был поросший колючей травой выгон и небольшой лесок.

Эти постройки, – воплощение уродства! – сбитые из сосновых досок и обшитые снаружи рифленым железом, выкрашенным в защитный цвет, взирали на покатые склоны, украшенные купами деревьев, ручейками и лужайками, как в хорошо распланированном парке. Но когда мистер и миссис Мак-Гэвин обосновывались в Мадумби, они меньше всего думали о пейзаже.

Свет в лавку проникал через два маленьких окошка и открытую дверь, и тому, кто входил туда с улицы, залитой ярким южным солнцем, сперва трудно было что-нибудь разглядеть. Лавка была так завалена товаром, что напоминала пещеру, где хранится награбленное добро. Ударившись головой о свисающую откуда-то цепь для волов или фонарь «летучая мышь», посетитель поднимал глаза и обнаруживал, что потолок почти скрыт гирляндами котелков и корзин, мотками тонкой цветной шерсти, огромными связками платков всех цветов и размеров, штабелями рубах и штанов, вперемешку с лифчиками, сковородками, венками из искусственных незабудок, топориками, ножами, бусами и лемехами для плугов. Полки были доверху набиты разнообразными товарами, для производства которых на четырех континентах дымили и грохотали сотни фабрик. Дешевая одежда, кричащие ткани, непрочные скобяные и фарфоровые изделия, самые никчемные патентованные лекарства, самые безвкусные поддельные драгоценности, самая низкосортная бакалея, Библии, иголки, трубки, целлулоидные воротнички, суповые миски, помада для волос, тетради, печенье и кружевные занавески – ярус за ярусом товары всевозможных образцов.

Несколько полок занимал хлам, оставшийся после войны, – серые бумажные носки, связанные в Чикаго для американских волонтеров, так и не вступивших в армию, куртки и бриджи цвета хаки, обмотки, каски и прочая заваль, всё уродливое, хотя и отвечающее своему назначению, созданное машинами и машинами доставленное к театру военных действий, чтоб поддержать эту всемирную бойню; всё, произведенное в излишке, по контракту, а не из необходимости и, наконец, закончившее свой путь здесь, чтобы можно было извлечь выгоду из того удовольствия, которое Эти вещи доставляли неграм своей необычностью. Весь мир как будто сговорился извлечь для себя выгоду на этом уединенном холме Лембуленда.

Двери в глубине лавки вели в два других помещения. Одно, побольше, служило складом для громоздких товаров – мешков с солью, сахаром и зерном, скобяных изделий, ящиков со сластями и мылом; кроме того, там лежали кипы табачных листьев не менее двух футов длиной, которые изредка обрызгивали водой, чтобы они не утратили аромата. Существовал обычай: каждому взрослому покупателю давать в придачу парочку таких листьев, а каждому малышу – горсть грошовых леденцов; их ядовитый розовый и зеленый цвет и парфюмерный запах сулили быструю гибель крепким белым зубам. Другой, меньшей, комнатой пользовались в качестве конторы; в ней стояли стол, стул, сейф и грудами лежали документы. Окно, куда проникало послеполуденное солнце, не открывалось, и о стекло вечно с жужжанием бились мухи и шершни в разной стадии изнеможения. В углу, на куче неоплаченных счетов, обычно спал искусанный блохами пес, в чернильнице, часами стоявшей на солнцепеке, постоянно высыхали чернила, и, если нужно было сделать какую-нибудь запись, приходилось пользоваться карандашом.

Но всё это было лишь фоном. В помещении перед прилавком обычно толпились лембу всех возрастов и обоих полов. Шум стоял невообразимый. Все говорили разом, – кто смеялся, кто ссорился, кто сплетничал, кто торговался, и тут же из невероятно хриплого граммофона вырывались голоса Карузо и Клары Батт. Иногда какая-нибудь старая негритянка, почти слепая и почти голая, – остатки ее когда-то черных, как перец, волос пересыпала соль седины, а отвисшие сухие груди вполне можно было бы засунуть ей за пояс, – первый раз в жизни услышавшая граммофон, склонив голову набок, то и дело недоверчиво восклицала: «Abantu! Inkosi yami!»[1]' – и, хлопая себя по тощим ляжкам, спрашивала, кто это поет – уж не дух ли?

Единственный свободный угол комнаты занимало трюмо, перед которым, восторженно взвизгивая, компания весьма пышных девушек обычно сравнивала свои прелести. Больше всего им хотелось увидеть отражение собственных задов, отчасти просто из любопытства, отчасти чтобы привлечь внимание присутствующих мужчин. Среди взрослых всегда толкалось несколько ребятишек, которые, зажав в кулачке свои три пенса, терпеливо ждали, когда наконец дойдет черед и до них. Кое-кто приносил для обмена яйца или фрукты, держа их на голове в похожих на чаши корзинках, женщины иногда являлись с курицами, зажатыми под мышкой, а мальчуганы порой притаскивали огромные пунцовые лилии с листьями и корнями.

Мало сказать, что всё здесь казалось Фрэнту необычным. Перед ним открылся совершенно новый мир. Он вдруг нырнул в атмосферу экзотики; здесь он должен был работать, всё это он должен был постичь. Так называемая приспособляемость есть по сути свежесть восприятия, интерес к новому и готовность учиться; и Фрэнт, который с детства был приучен к исполнительности, сперва очень охотно следовал указаниям Мак-Гэвина, не отступая от них ни на шаг. Мак-Гэвин ему не нравился, и было ясно, что никогда не понравится, но не менее ясно было и то, что Мак-Гэвин знал свое дело, а ведь Фрэнт приехал сюда – в теории, во всяком случае, – из деловых побуждений. Поэтому он вставал рано, ложился поздно и с усердием и выдумкой, никогда не падая духом и не теряя терпения, работал столько часов подряд, что этого не одобрил бы ни один профессиональный союз. Он боролся с трудностями незнакомого языка, вел конторские книги, следил, чтобы его не обсчитали, стараясь и сам никого не обсчитать (он был воспитан в правилах честности), и трудился от зари до зари без спешки, без отдыха, ни на миг не подвергая сомнению то, что полагал своим долгом. И Мак-Гэвин, убедившись, что имеет дело с честным, понятливым и достойным доверия человеком, признался жене, что успех его плана превзошел все ожидания. Пожалуй, он скоро сможет полностью оставлять на Фрэнта лавку и заниматься коммерческими операциями, требующими разъездов. Миссис Мак-Гэвин тоже была довольна, так как теперь ей реже приходилось стоять за прилавком и она могла больше времени проводить дома. Хотя, видит бог, в лавке было куда приятнее.

В день приезда Фрэнта чай был подан на веранде, так как миссис Мак-Гэвин не терпелось посмотреть, что собой представляет новый помощник, но потом ему всегда присылали чай в лавку. В доме он ел, спал и проводил часть свободного времени по воскресеньям. Дом состоял всего из четырех комнат. В комнате Фрэнта (девять футов на семь) было угнетающе душно, ее никогда как следует не убирали, и там дурно пахло. Гостиная, и без того небольшая, так была набита мебелью, что в ней и одному было трудно повернуться, а между тем там должны были есть и отдыхать три человека. Кроме того, в доме не было ни прихожей, ни коридора, и комната служила и тем и другим. Поэтому узор на линолеуме местами совсем стерся, а за входной дверью стояла вешалка, где горой громоздились пальто, макинтоши и шляпы, издававшие кислый запах застарелого пота, резины и плесени. Середину комнаты занимал большой стол, покрытый шерстяной скатертью защитного цвета, с бахромой, а на столе возвышалась керосиновая лампа под абажуром из розовой гофрированной бумаги. Буфет был заставлен дешевыми безделушками, а на стенах висели пожелтевшие свадебные фотографии в бамбуковых рамках, запыленные бумажные веера, часы с кукушкой и на резных полочках – позолоченные вазы с бессмертниками, рассыпающимися от старости. Почти невозможно было пробраться к маленькому книжному шкафу, над которым красовалась репродукция с «проблемной» картины под названием «Исповедь», где женщина в вечернем туалете моды 1907 года стояла на коленях перед мужчиной в смокинге; обоих озаряло ярко-красное и на вид жаркое пламя камина, помещенного на заднем плане. В шкафу, среди прочих книг, было несколько романов Марии Корелли,[2]брошюра о заболеваниях крупного рогатого скота и девичий альбом миссис Мак-Гэвин со стишками и не очень искусными рисуночками, которыми ее подруги в шутливой или комплиментарной форме отдавали дань владелице альбома. Будь он немного более пошлым, он мог бы служить некоторым развлечением, но банальности юных обитательниц колоний второго десятилетия нашего века не представляли даже мимолетного интереса. Следует, правда, признать, что кто-то из ее друзей внес туда следующий остроумный и весьма близкий к истине вклад:

Розы пунцовы и белы лилеи,

Пикули кислы, но вы их кислее.

– Любите читать? – спросил как-то, разговорившись, Мак-Гэвин. – У меня на это не хватает времени.

– И да и нет, – ответил Фрэнт, который, стараясь восполнить пробелы своего образования, хранил в спальне том «Братьев Карамазовых». – Всё зависит от того, какая книга.

Со стола этой парадной комнаты почти никогда не исчезал натюрморт из чайника и нескольких грязных чашек, над которыми вились тучи мух; миссис Мак-Гэвин семь раз на дню пила очень крепкий чай, – привычка эта до некоторой степени объясняла цвет ее лица. Но весь день и почти весь вечер двустворчатые двери на веранду были раскрыты настежь, и можно было любоваться прекрасным видом. Так как фактория, окруженная рощами мимозы, находилась на вершине холма, панорама была великолепна: в каждой лощине змеился ручей или темнел лесок, а на каждом пригорке под каждой купой деревьев прятался крааль – конусообразные хижины с небольшими полями и огородами. Повсюду паслись стада, а вдали цепь за цепью поднимались голубые горы. С первого взгляда пейзаж этот, подобно многим пейзажам Африки, казался счастливым сочетанием пасторальной простоты и величия, но с течением времени теми, кто жил там, овладевали тревога и грусть, и то, что вначале казалось величественным, становилось безжизненным, а то, что вначале представлялось безмятежным, приобретало какую-то мрачную значимость. Словно тишина и покой скрывали в себе зловещие силы, как грозовые тучи, часто нависавшие над горизонтом после полудня. Словно на этих залитых солнцем холмах царил злой дух, затаивший обиду.



3

Характер и воспитание Фрэнта и помогали и мешали его сближению с туземцами. Как человек вежливый, он обращался с ними с добродушной предупредительностью, что было для них в диковинку. Ах эти белые, чего от них ждать? Достаточно посмотреть хотя бы, как они ведут себя друг с другом. Свойственные Фрэнту отзывчивость и сердечность сразу же привлекли туземцев, которые на редкость быстро распознают человека, но в то же время они натолкнулись в нем на некоторую сдержанность. Не то чтобы он подчеркивал свое превосходство над ними, – просто он был чересчур добросовестным. В голове у него носились туманные идеи о престиже белых, и это заставляло его держаться осмотрительно. Он считал, что, дав себе волю, он может повредить положению Мак-Гэвина, а Мак-Гэвин, обучая Фрэнта торговому делу, естественно, старался внушить ему, что туземцев надо держать в ежовых рукавицах. К чести Мак-Гэвина следует добавить, что он требовал, чтобы с туземцами торговали по возможности без обмана, хотя для него Это скорее являлось вопросом выгоды, чем принципа. Да и не к чему было говорить об этом Фрэнту, – честность его не вызывала сомнений. Он был несколько педантичен – это верно, но педантизм его легко объяснить. В какой-то степени он был присущ его натуре, но, главное, ему с детства твердили, что он должен стать истинным английским джентльменом, вести игру по правилам и так далее и тому подобное, и до сих пор он не имел повода подвергать эти принципы сомнению. Внезапно очутившись в совершенно новой обстановке, вдали от близких ему людей и привычной среды, где он, естественно, принимал эти правила на веру, вступив в тесное общение с мистером и миссис Мак-Гэвин, Фрэнт не только не усомнился в этих принципах, но еще тверже стал верить в их непогрешимость. А быть предоставленным самому себе и считать себя непогрешимым – весьма опасно, особенно если по природе своей человек честен и не вступает в сделки с совестью. Довольно скоро Фрэнт завел привычку выслушивать мнение мистера и миссис Мак-Гэвин в молчании, куда более выразительном, чем даже произнесенное со спокойной улыбкой: «О, боюсь, я с вами не вполне согласен», – фраза, к которой ему часто приходилось прибегать в разговоре с ними.

– Он всегда считает, что он прав, – заметил Мак-Гэвин жене, – но это не важно. Гораздо важнее, что черномазые его любят. В этом месяце мы выручили больше, чем в прошлом. Этим, возможно, мы отчасти обязаны ему. В основном он делает то, что ему говорят, и, надо думать, станет хорошим продавцом, когда будет лучше понимать язык.

Овладеть языком лембу не представляет большого труда, и просто удивительно, как легко объясняться, когда приобретешь небольшой рабочий запас слов и несколько разговорных оборотов. Фрэнту доставляло удовольствие разговаривать на лембу: это один из тех языков банту, говорить на которых надо со смаком, и тогда он будет звучным и изящным. Успехи Фрэнта в языке, естественно, облегчили его работу и сделали ее приятнее, но это привело и к другим результатам: сблизило его с лембу и показало ему, как неприязненно они относятся к белым. Он обнаружил, что, в сущности, остатки престижа белых поддерживаются страхом, а не любовью или уважением, – страхом перед деньгами белых, перед их техническими способностями, перед их неукротимой и чаще всего безрадостной энергией. А поскольку у самого Фрэнта было очень мало денег и он не мог похвалиться способностями к технике и отличался врожденной жизнерадостностью, он пришел к выводу, что в нем есть что-то «не совсем белое». Открытие Фрэнта задело его гордость и привело к решению обращаться с туземцами с такой добротой, держаться с ними с таким чувством собственного достоинства, какие только были совместимы с его своеобразным положением (господствующая раса за прилавком!). Он словно хотел показать, что есть еще белые, для которых гуманность – не пустое слово. Теперь Фрэнт смотрел свысока на Мак-Гэвина и прочих немногочисленных белых, с которыми он сталкивался, и это, так сказать, заперло его в одиночной камере, забранной частой решеткой высоких принципов.

Он не скрывал от себя, что лембу – отнюдь не образцы добродетели. Уже самый факт, что в качестве покупателей они имели право командовать продавцами, которые, считалось, стоят «выше» их, вводил кое-кого в соблазн быть надоедливым, дерзким и даже наглым; отчасти поэтому, имея с ними дело, необходимо было запастись терпением. Когда туземцы убедились, что Фрэнт терпелив и весел, он стал пользоваться у них доброй славой. Они привыкли иметь дело с Мак-Гэвином, которого считали жестоким, хотя и справедливым, и, когда увидели, что Фрэнт справедлив, хотя и не жесток, и к тому же молод и внешне привлекателен, они, естественно, стали куда более частыми посетителями Мадумби.

Вначале Фрэнта поразила крайняя недоверчивость и настороженность туземцев. Они никогда не входили в лавку с тем радостным ожиданием, которое, в мечтах хороших торговцев, непременно написано на лицах покупателей. Напротив, обычно казалось, что они идут сюда с самыми дурными предчувствиями. Какая-нибудь старуха дикарка в звериной шкуре вместо юбки, намазанная салом и охрой и обвешанная амулетами (на шее – рыбий пузырь или рог антилопы, волосы зачесаны наверх и утыканы костяными украшениями, у пояса – табакерка), являлась в лавку, имея при себе два-три фунта, которые намеревалась истратить до последнего пенса, но, остановившись в дверях, окидывала всё беглым взглядом с видом крайнего разочарования и презрения, будто попала сюда случайно, помимо своей воли. Потоптавшись у порога, она выпивала чашку воды из стоявшего у дверей бака, затем, усевшись в тени, торжественно и неторопливо закладывала в нос огромную понюшку табаку, а на лице ее, казалось, было написано: «Ну вот, я пришла, и наплевать мне на всех. Я не зря столько лет прожила на белом свете. Опыт научил меня ожидать самого худшего от любых обстоятельств и любого человека, особенно от белого. Если я снизойду до того, что куплю у вас что-нибудь, я намерена пересмотреть всё, что здесь есть, и получить именно то, что мне нужно, а иначе – ничего не возьму. Не воображайте, что можете меня надуть, это не пройдет. Однако действовать я буду, исходя из предположения, что вы всё же попытаетесь меня провести, что все ваши товары подпорчены, что вы ловкий мошенник и полагаете, будто напали на дуру». И когда, наконец, она всё же милостиво входила в лавку, то вела себя в ней именно так.

Но не одни старухи держались настороже. Почти все покупатели проявляли те же признаки глубокого и откровенного недоверия и появлялись в лавке с таким видом, словно кругом были расставлены для них западни. Даже дети, невинно повторяя последние родительские наставления и тщательно пересчитывая сдачу с шести пенсов, ясно показывали, что им велено глядеть в оба. И виноват в этом был не Мак-Гэвин, а та репутация, которую белые повелители Лембуленда умудрились заслужить за последние десятилетия.

Эти малоприятные взаимоотношения между двумя расами были одним из самых первых и надолго запомнившихся впечатлений Фрэнта, но еще сильнее ошеломило его поначалу непосредственное общение с лембу. Такое множество более или менее обнаженных мужчин и женщин, с гладкой кожей теплого коричневого тона, белозубых, по большей части грациозных, с гордой осанкой и непринужденными манерами, не может оставить человека вполне равнодушным, особенно если он молод и впечатлителен, да еще непривычен к этому зрелищу.

– Не смущайтесь их запахом, – сказал Мак-Гэвин. – Вы скоро привыкнете.

Запах? Белые всегда говорят, что от черных дурно пахнет. Ну, а здесь, в Мадумби, хотя стояли жаркие, почти безветренные дни и тесная лавка обычно бывала битком набита туземцами, их запах вовсе не казался Фрэнту противным, разве что непривычным; он пьянил Фрэнта, как аромат самой жизни, волнуя предвкушением неизведанных радостей. Здоровый запах людей, живущих на вольном воздухе, может казаться неприятным только человеку с больными нервами. Полуобнаженные или совсем обнаженные тела лембу постоянно подвергаются действию солнца, воздуха и воды, к тому же они почти такие же вегетарианцы, как их коровы и овцы. Правда, некоторые старухи были склонны накладывать на себя несколько слоев охры и сала для смягчения кожи, но это компенсировалось их непринужденностью: они очень забавляли Фрэнта своими повадками и разговором. В Мадумби был запах, куда более неприятный, – смешанный душок шлихты, придававшей ситцам из Осаки и Манчестера обманчивую плотность, и плохо рафинированного сахара.

4

Даже в многолюдных городах, даже в тех кругах, где дни проходят в пустой праздности, где месяцы растрачиваются по мелочам, время не кажется таким врагом и вором, как в местах, подобных Мадумби. Здесь, в предгорьях, смена времен года менее заметна, чем в горной части Лембуленда, и жизнь в Мадумби шла раз навсегда заведенным порядком, уплотненная до предела. Работа начиналась в половине шестого – в шесть утра; усталость часто притупляла мысль, и утомленные глаза не успевали обратиться к часам или календарю, как их смежал сон. Иногда Фрэнт утрачивал всякое ощущение хронологической последовательности событий, иногда ему казалось, что время чуть ли не катится вспять. Случалось, он вдруг с изумлением осознавал, как много недель или месяцев пролетело после того или иного пустячного происшествия. Но он не жаловался, его привлекала работа, и даже не столько сама работа, сколько возможность ближе познакомиться, благодаря ей, с некоторыми сторонами человеческой природы.

Были в лавке товары, которые Фрэнт не мог продавать без улыбки. Иногда к ним заходил кто-нибудь из молодых лембу и спрашивал, понизив голос: «Amafuta wemvubu ako-na na?» – то есть: «Есть у вас гиппопотамий жир?» Фрэнт шел к маленькой витрине, где они держали лекарства, и доставал пузырек с этикеткой, на которой стояла надпись на языке лембу, а ниже очень мелкими буквами значилось: «Натуральный гиппопотамий жир Педерсона». Снадобье это, по виду обыкновенный лярд, – возможно, оно и было обыкновенным лярдом, – расфасовывалось аптекарем норвежцем в Данспорте и продавалось по шиллингу за склянку. Его применяли в качестве приворотного зелья, и оно давало аптекарю возможность содержать сына в богословской семинарии в Осло. Но были и другие «статьи», куда более прибыльные, чем гиппопотамий жир. Любовным зельем, в конце концов, интересовались только люди молодые и романтически настроенные, а без «Голубых чудес Педерсона», как торжественно гласила другая этикетка, не могли обойтись ни молодые, ни старые. И, конечно, на них всегда был большой спрос. Эти пилюли, величиной с горошину, цвета бронзы, служили верным и сильным стимулятором. Если лекарства эти случалось продавать Мак-Гэвину, он неизменно отпускал в придачу какую-нибудь грубую шуточку, в результате чего продажа гиппопотамьего жира сильно сократилась, так как молодых туземцев, пусть нравственность их – с точки зрения белых – и оставляла желать многого, Эти остроты оскорбляли в лучших чувствах. Однако неуместный юмор Мак-Гэвина не влиял на сбыт «Голубых чудес», пользовавшихся спросом у покупателей более грубого склада. В часы особенно оживленной торговли в лавку приходила помогать сама миссис Мак-Гэвин, и, если у нее спрашивали одно из этих изделий Педерсона, она отпускала его с каменным лицом; выражение его могло бы послужить сюжетом для аллегорической картины: «Жадность, побеждающая целомудрие».

И всё же был в лавке среди всякой всячины один предмет, который миссис Мак-Гэвин не желала ни покупать, ни продавать. У мужской половины населения тех мест существовал обычай носить особого рода cache sexe,[3] сплетенные из листьев дикого банана. В Мадумби эти предметы туалета всех видов и размеров мастерил и продавал Мак-Гэвину по оптовой цене старый бродяга туземец. Он приходил в факторию, когда там не было никого из покупателей, – в жаркий полдень, или сразу же после закрытия лавки, или на рассвете, или когда поднималась луна. Если он заставал одного Мак-Гэвина, дело слаживалось быстро. Если он наталкивался на миссис Мак-Гэвин, то обычно взмахивал своей связкой «невыразимых» перед самым ее носом, салютуя ей свободной рукой, и рассыпался в преувеличенных, явно иронических любезностях, а затем начинал громко расхваливать свой товар. Ничто так не раздражало ее, и он это прекрасно знал. Она всегда грубо приказывала ему подождать мужа.

Но если ему случалось встретить Фрэнта, он неизменно говорил с истинной учтивостью: «Sa ubona, umtwana ka Kwini Victoli!» – что означало: «Приветствую тебя, сын королевы Виктории!» Позднее это приветствие сократилось до «сын королевы Виктории» и, наконец, стало просто «сын». В первый раз, встретив Фрэнта, он сказал: «А, я вижу, вы настоящий англичанин, из-за моря!» – и поскольку Англия для него олицетворялась прежде всего в образе королевы Виктории, нетрудно было объяснить этот лестный титул. Фрэнт обычно дарил ему несколько больших листьев табака, и старик неизменно говорил в ответ, что буры – «нехорошие», отчасти выражая свое истинное мнение, отчасти в виде косвенного комплимента Фрэнту; но, поскольку Фрэнт не имел никакого дела с голландцами, лесть старика не очень-то достигала своей цели.

– Как вы разрешаете этой грязной черной свинье называть вас «сын»? – воскликнул Мак-Гэвин, услышав как-то их разговор.

– Отчего же нет? Ведь он так стар, что мне в деды годится, – возразил Фрэнт.

Эта точка зрения показалась Мак-Гэвину настолько чудовищной, что у него вырвался короткий неприятный смешок.

– Мой вам совет – не позволяйте этим черномазым дерзить.

– А он не дерзит мне, – сказал Фрэнт. – Он просто хочет выразить свое расположение.

Мак-Гэвин раздраженно проворчал что-то, и разговор на этом закончился. Приходилось только поражаться тому, как этот торговец начинен предрассудками. Когда речь шла о туземцах, он очень любил делать обобщения, которые абсолютно не соответствовали действительности, – например, что они на редкость неблагодарны (словно им было за что благодарить!). Казалось, этим человеком владела навязчивая идея, будто каждый чернокожий готов на всё, только бы взять верх над белым. И если иной раз туземец вежливо обращался к нему по-английски, Мак-Гэвин приходил в такую ярость, что переставал владеть собой, видя в этом дерзкий намек на возможность равенства между расами.

Мак-Гэвины удивлялись успехам Фрэнта, но, хотя они приветствовали его популярность среди туземцев, поскольку она шла на пользу торговле, их немного задевало, что чужак и к тому нее rooinek[4] побил их в их собственной игре. О том, что происходит в душе Фрэнта, они не знали и не желали знать. Они не знали и не желали знать, что временами, несмотря на работу и усталость, его терзает гнетущее одшю чество, томительная жажда изведать радость жизни. Его молодость, климат и дразнящее великолепие окружающей природы обостряли эту жажду, а непреодолимые обстоятельства мешали ее удовлетворить, – во всяком случае так казалось Фрэнту. Завоевав уважение туземцев, он слишком высоко ценил его, чтоб им рисковать, к тому же в глубине души, несмотря на Мак-Гэвинов, а возможно, благодаря им, он всё еще не избавился от этого тиранического призрака – «престижа белого человека». Вот что значит быть в прошлом старостой класса английской закрытой школы!

5

Рано или поздно внимание Фрэнта неизбежно должно было остановиться на ком-нибудь одном из множества тех, с кем ему приходилось сталкиваться в течение недели. Как-то в дремотный послеполуденный час, когда он праздно стоял за прилавком и в помещении оставались только две кумушки и ребенок, в лавку не совсем уверенно вошла молодая женщина и стала у двери, не решаясь заговорить. Фрэнт не мог как следует разглядеть ее, потому что она стояла против света; он осведомился, что ей нужно, и она купила какую-то мелочь.

– Ты помнишь меня? – тихим голосом вдруг спросила девушка, серьезно глядя на него.

Фрэнт был удивлен. Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше видел ее, но, не желая обидеть девушку, сказал слегка иронически:

– Если я хоть раз увижу человека, один-единственный раз, я уже не забываю его.

– Да? – воскликнула она и звонко рассмеялась.

Ее удивил его находчивый ответ – как все лембу, она обладала чувством юмора – и позабавило его «белое» произношение; к тому же она была рада, что он так непринужденно разговаривает с ней. Но тут же она застыдилась и опустила глаза, преисполненная ни с чем не сравнимого очарования молодой женщины, у которой скромность – врожденное свойство, а не ухищрение кокетства. По ее лицу пробежала тень печали, так как она сразу же поняла, что он ее не помнит; а какой девушке приятно быть забытой молодым человеком? Сделав несколько шагов, она остановилась против открытой двери, и рассеянный свет, отраженный выжженной солнцем вершиной, залил ее с ног до головы. Волосы ее, уложенные на макушке круглой башенкой, были окрашены красной охрой и заколоты длинной костяной шпилькой с мелким резным узором; на девушке почти не было украшений – только ожерелье из мелких и плоских голубых бусинок и несколько тонких браслетов из серебряной и медной проволоки на руках и ногах. Тело ее облекал кусок темно-красной ткани, туго охватывающей упругую молодую грудь и закрепленной под мышками; прямыми классическими складками ткань ниспадала почти до пят, а по бокам немного расходилась, открывая нежные бедра. С детства привыкнув носить тяжести на голове, она держалась очень прямо, была стройна, и сознание грациозной женственности придавало каждому ее движению прелесть безыскусственности, умело подчеркнутой искусством. Благородством внешности она была, возможно, обязана каким-нибудь далеким предкам арабам, так как черты ее, несомненно негритянские, всё же были не особенно типичны. Ее нос, например, хотя и с широковатыми ноздрями, был скорее орлиным, кожа – необычайно светлого тона, а линии щек и лба каждый назвал бы изысканными. Рот говорил о мягком нраве, глаза блестели, а шрам на щеке только оттенял ее красоту.



– Ты редко сюда приходишь? – спросил Фрэнт, облокотившись на прилавок, так как не хотел, чтобы разговор их слышали, а также потому, что его вдруг перестали держать ноги. Его охватила непривычная робость, он чувствовал себя неуверенно и был так взволнован, что сердце гулко билось у него в груди.

– Да, – сказала она, избегая его взгляда. – Я живу не так близко.

– Где?

– Там внизу… в долине, – сказала она, протягивая точеную руку и задумчиво глядя в открытую дверь. Фрэнт заметил, какие светлые у нее ладони. – У реки.

– Это не очень далеко.

– Значит, ты бывал там? – спросила она. – Ты знаешь это место?

– Нет, мне просто кажется, что это не очень далеко.

– Гора высокая и крутая.

У Фрэнта вдруг всплыли в памяти две строчки из стихотворения:

Дороги вьется всё вверх по горе?

Да, и так до вершины.

– Я не знаю твоего имени, – сказал он.

Она метнула на него быстрый взгляд, и у нее вырвался удивленный возглас.

– В чем дело?

– Зачем тебе знать мое имя? – спросила она с беспокойством, потому что у лембу имя человека – основа всех колдовских заговоров.

– Я просто спросил. Мне хочется знать, как тебя зовут.

– Меня зовут Серафина, – сказала она со скромным и в то же время кокетливым видом.

– Как?!

– Серафина.

– Откуда у тебя такое имя? У лембу таких имен не бывает. Ведь не крестили же тебя?

Она залилась смехом, словно даже мысль о том, что она может быть христианкой, показалась ей нелепой… Впрочем, так оно и было в действительности.

– Нет, – сказала она. – Меня назвал так миссионер, когда я была маленькой. Он побрызгал на меня волшебной водой и сказал, что Христос хочет дать мне это имя.

Теперь уже Фрэнт рассмеялся.

– Христос неплохо придумал, – заметил он. – Но ведь в твоей семье нет христиан, правда?

– Нет. Я тебе рассказала, как это было.

Он снова засмеялся.

– А вот моего имени ты не знаешь?

– Нет, знаю, – возразила она и произнесла: – Фрэнт, – и они оба засмеялись.

В эту минуту в лавку с шумом вошли несколько покупателей, и Фрэнту пришлось заняться ими. Неожиданно расхрабрившись, он сказал:

– До свидания, иди с миром! И, пожалуйста, приходи снова. Мне приятно разговаривать с тобой.

Он ни за что не осмелился бы так прямо заговорить о своих чувствах по-английски, но на языке лембу это было как-то проще. К тому же он еще никогда в жизни не ощущал такого волнения.

– До свидания, – сказала она, улыбаясь, – оставайся с миром.

Она повернулась к двери, похожая на деву со старинного фриза, посылающую прощальный привет жизни. А Фрэнт… У Фрэнта дрожали руки, и сердце переполняла исступленная радость.

6

Теперь-то и начались его муки. Во сне и наяву его преследовал образ черной девушки, дразнящий, но бесконечно далекий. И чем желаннее становилась она для него, тем несбыточнее казалось сближение с ней. Он почти ничего не знал о Серафине и ровно ничего – о ее общественном положении. Он плохо владел ее языком. Он так старательно изучал, как извлекать из туземцев прибыль, что ему почти не представлялось случая изучить их жизнь, обычаи и мысли. Предположим, думал он, раздираемый внутренними противоречиями, предположим, я захотел бы сделать ее своей любовницей. Прежде всего, возможно ли это? Я уверен, что она в какой-то степени отвечает на мои чувства, но в какой? Чего она ждет от меня? Как отнеслась бы к этому ее семья?… И как всё это устроить?… Как мне с ней увидеться? И затем Мак-Гэвин… Вероятно, его успехи в торговле до некоторой степени объясняются тем, что он не из того сорта белых, которые путаются с туземками. Став любовником Серафи-пы, я, может быть, подорву этим его торговлю, не говоря уже о том, что погублю себя. И ведь всё сразу станет известным. А как мы сможем встречаться друг с другом – тайком в лесу? Да имею ли я право взять эту черную девушку? Не могу же я притворяться перед самим собой, что люблю ее? Ведь мне просто хочется обладать ею, целовать ее, обнимать, ласкать… Он не находил ответа на свои вопросы, но уже то, что он задавал их себе, было весьма знаменательно. Его одиночество и затруднительное положение, в котором он оказался, научили его тому, чему противодействовало всё его воспитание, – углублению в себя, самоанализу. Обстоятельства гамлетизировали его.

Из всех бесчисленных мук, которые провидение изобрело для своих детищ, немногое может сравниться с тягостным состоянием ума и тела человека молодого, по природе чувственного и вынужденного подавлять свои желания, человека, который, вместо того чтобы уступить сладострастному зову африканской земли, пытается заклинать его, призвав на помощь дух английской закрытой школы. Там, где надо бы действовать смело, он проявлял нерешительность, был полон сомнений, терзался угрызениями совести, не говоря уж об обычных страхах влюбленного. Фрэнту не к кому было обратиться за советом, не было рядом никого, кто сказал бы ему слова, в которых он так нуждался: «Не бойся, бери эту женщину. Тебя ждет наслаждение, ее – тоже. И вы оба станете немного умнее, а может быть, и счастливее. Ты будешь с ней добр, потому что это свойственно твоему характеру. И тебе не грозит опасность „отуземиться“, ты не из тех людей, с которыми это может случиться. А что касается Мак-Гэвинов, неужели ты воображаешь, что их волнуют твои дела? Да они и не подумают вмешиваться, пока ты загребаешь для них монету. Будь мужчиной! Сагре diem!»[5] И так далее. Но поскольку у Фрэнта не было такого советчика, он продолжал терзаться.

Каждое утро он просыпался с мыслью о Серафине. День шел за днем, а Серафина не появлялась. Тем временем Африка раскрывала перед ним всё свое великолепие и всю свою жестокость. Одно время года без спора уступало место другому. Вот кончились дожди, вот появились почки на боярышнике, и вы чувствовали, безошибочно чувствовали, что Это весна, пора душевного смятения. Пьянящие соки бродили в деревьях, и травах, и в сердцах людей. Мимозы в Мадумби покрылись пушистым облаком весеннего цвета, пенящегося при легком ветерке на фоне кобальта утреннего неба. На деревьях гнездились черные глянцевитые туканы с алыми клювами; стремительно падая и взмывая среди ветвей, они призывали друг друга нежными и страстными криками. Под коралловым деревом совершали лучезарный обряд светлячки; хохлатые удоды, в оперении цвета корицы, прихотливо прочерчивали зеленоватую прозрачность рассвета; в долгие знойные послеполуденные часы компания австралийских дроф, важных и ворчливых, как сенаторы, шествовала по травянистому плато, старательно разыскивая змей и убивая их одним ударом клюва; дождевые капли стучали по огромным, как столы, листьям с красными прожилками; и в сухие, спокойные, еще короткие дни, когда вдали звенел чей-то одинокий голос и в воздухе носилось благовоние горящих душистых трав, всё это – ясный свет, и пение, и аромат – будоражило нервы и пробуждало невыразимо щемящее и сладостное чувство.

В свободные часы Фрэнту невмоготу стало сидеть дома, но и бродя по окрестностям, что вошло у него теперь в привычку, он по-прежнему оставался узником. Скованный по рукам и ногам колебаниями, пораженный каким-то моральным бессилием, он блуждал по прекрасному миру, отгороженный от него почти так же прочно, как если бы действительно был заперт в стальной клетке на колесах. Он обращал встревоженный взор к окружающей его природе, но и в ней не находил покоя и, возможно, погрузился бы в еще большее уныние, если бы не ряд неожиданных событий.

Надо сказать, что прибытие Фрэнта в Мадумби нарушило некоторые привычки Мак-Гэвина. Раньше, оставаясь в лавке один, когда жена была занята по дому, а торговля шла вяло, – после полудня, например, в жаркую или дождливую погоду, – шотландец был не прочь немного поразвлечься с менее взыскательными из девушек, приходивших к нему за покупками. Он поддразнивал их, пока выжидательное хихиканье не переходило в необузданные взрывы смеха, и, в поисках их расположения, иногда даже позволял себе ущипнуть их за грудь или хлопнуть по заду. Более смелые стали пользоваться этой слабостью, чтобы получить от него подарок, ничего не давая взамен, и, указывая на тот или иной предмет, кричали, подобно дочерям Ненасытности:[6] «Дай, дай!» Если Мак-Гэвин настолько забывал свои коммерческие принципы, что дарил им бусы или испорченную губную гармонику, они тут же просили что-нибудь еще, преисполненные решимости выманить у него всё, что удастся. Он отказывал им, но они не уходили и, облокотившись на прилавок, канючили до тех пор, пока он не начинал опасаться, что в лавку войдет жена. Тогда он внезапно впадал в страшную ярость. Побагровев, дрожа от бешенства, он принимался молотить кулаками по прилавку, изрыгая угрозы и оскорбления, а если и это не действовало, просто выталкивал женщин за дверь. Две из них особенно часто доводили ею до исступления, а затем с визгом и смехом спасались бегством; их большие голые груди колыхались из стороны в сторону, из глаз текли слезы. Но Мак-Гэвину это надоело, и еще до приезда Фрэнта он почти прекратил свои забавы. Когда появился Фрэнт, Мак-Гэвин твердо решил вести себя прилично, по крайней мере в присутствии помощника; он хотел, чтобы молодой человек с первого дня отдавал всё внимание работе, а не возился с черными женщинами. Но теперь, убедившись в том, что Фрэнт, как выражался Мак-Гэвин, человек «стойкий», он снова готов был приняться за старое, тем более что его жена, эта веснушчатая карга, у которой и пищеварение и характер день ото дня становились хуже, никак не могла служить для него достаточным тормозом.

Фрэнт был потрясен до глубины души, когда впервые на его глазах Мак-Гэвин начал бесцеремонно тискать толстую девушку негритянку. Не то чтобы по природе он был не в меру стыдлив, просто он не привык к таким вещам, к тому же открытие, что у Мак-Гэвина слова не всегда сходятся с делом, казалось, отчасти оправдывало и его, Фрэнта, намерения. А тут еще ему пришло в голову, что Мак-Гэвин может оскорбить скромность Серафины; мысль о том, что налитые кровью, слегка навыкате глаза торговца вдруг остановятся на ней, привлеченные ее врожденной грацией, вызвала в нем яростный протест. Но Фрэнт не промолвил ни слова. После того как девица Мак-Гэвина удалилась, тот подошел к Фрэнту и сказал:

– Не сердитесь, Фрэнт, что я об этом спрашиваю, – но разве вам время от времени не нужна женщина?

Реакция, которую это замечание вызвало у Фрэнта, была более чем неожиданная.

– Нужна, – спокойно ответил он, – но не черная.

И он разразился потоком оскорблений по адресу туземцев. Он говорил, что скорее возьмет в руки жабу, чем коснется черной женщины; говорил, что они грязные, что от них дурно пахнет, что они не лучше животных; говорил, что белые и черные, по его мнению, стоят на противоположных полюсах и ни в коем случае им не следует смешиваться; говорил, что белые должны требовать от черных уважения, а это возможно лишь в том случае, если они будут обращаться с черными, как с существами, стоящими ниже их, неизмеримо ниже. Он даже побледнел, – с таким гневным пылом он произносил свою обвинительную речь. Слова прямо-таки душили его.

Мак-Гэвин был поражен. Он не знал, рассматривать ли это как выпад против него или считать, что Фрэнт немного рехнулся.

– Ну и удивили вы меня, – саркастически заметил он. – Мне всегда казалось, что вы, пожалуй, даже слишком любите черномазых и обращаетесь с ними, словно они на самом деле люди.

– Иногда я просто видеть их не могу, – уже гораздо спокойнее сказал Фрэнт, отнюдь этого не думая и, по правде, вряд ли сознавая, что говорит. Затем он отвернулся, и инцидент был исчерпан. Только Мак-Гэвин заметил потом жене, что Фрэнт, кажется, стал несколько беспокойным и, возможно, нуждается в перемене обстановки или отдыхе.

– Придется ему подождать до рождества, – оскорбленным шепотом отозвалась миссис Мак-Гэвин, – стены в доме были тонкие. – Тогда мы уедем на денек-другой и возьмем его с собой. Но если хочешь знать мое мнение, он просто угрюмый и неприятный человек.

– Не забудь, что выручка за последний месяц снова увеличилась, – настаивал Мак-Гэвин.

– Потому-то я и не хочу его сейчас отпускать, – сказала она.

Стояла великолепная лунная ночь, спокойная, как смерть, и Фрэнт в своей конурке спрашивал себя, какого черта он наговорил всё это, – ведь он так вовсе не думает, – какого черта он до такой степени потерял самообладание. Он чувствовал, что дошел до предела, что не в состоянии больше выносить эту немыслимую жизнь, что ему придется уехать. Голова у него пылала, он не мог уснуть и беспокойно ворочался на постели. Вдруг где-то на дереве пронзительно закричал лемур. Его вопли наполнили пустынный воздух и тяжелую африканскую тишину. Прячась среди залитых лунным светом ветвей, пугливый, пушистый, большеглазый зверек испускал вопль за воплем, словно предвещая беспредельные, несказанные, сверхъестественные ужасы. Фрэнт встал с постели и поднял штору; перед ним открылся мир, белый, как обсыпанное мукой лицо Пьеро, мир молчаливый и бессердечный. Охваченный трепетом, чуть не безумием, Фрэнт быстро опустил штору.

А на следующий день пришла Серафина.

7

Она стояла, держа на голове легкий узел, перевязанный сплетенной из травы веревкой. Руки свободно висели вдоль тела, и, когда она повернула голову, в этом движении слились достоинство и смирение, нежность и терпеливая твердость.

В ней сочетаются в одном начале

Печальная краса и красота печали.

До того как появились белые, лембу жили по раз навсегда установленным строгим канонам, что, однако, не мешало им находить лазейки для удовлетворения своих страстей. Эти каноны основывались на той истине, что, чем труднее достижимы дары жизни, тем больше они ценятся.

В ту пору лембу все были воинами, и правил ими облеченный неограниченной властью сумасбродный деспот, который полагал, что слишком большая доступность плотских радостей может повредить нравственности и мощи его войска. Он ограничил своих подданных сотнями табу, запрещал ранние браки, а прелюбодеев приказывал сбрасывать в пропасть с двух разных утесов. Что касается девушек и женщин, то жизнь их была строго регламентирована и для каждого ее этапа существовали свои суровые правила. В дальнейшем, когда родовая этика, взамен которой белые могли предложить разве что миткалевые кальсоны и псалмы А. и М.,[7] стала менее жесткой, нравственные устои племени быстро расшатались. Но и ныне жизнь лембу не всегда была лишена порядка и пристойности. До сих пор встречались семьи «старой закалки», которые, благодаря наследственности или воспитанию, ухитрялись вести себя согласно обычаям и верованиям предков. Такой была семья Серафины. Ее древнее величие и нынешняя скромная судьба воплотилась в чертах девушки, в ее живости и силе.

Они были в лавке одни.

– Приветствую тебя, Серафина.

– Приветствую тебя, мой белый друг.

У Фрэнта перехватило горло от волнения. Сердце его так колотилось, что, казалось, заполняло всю грудную клетку, и когда он заговорил, то еле узнал собственный голос.

– Почему ты так долго не приходила? – спросил он.

– Как мне знать? – промолвила она. – Может быть, я боялась.

У нее были основания бояться – сплетен, семьи, себя самой, Фрэнта, последствий. Неторопливым движением она сняла с головы узел и опустила на пол, не согнув колен. Затем развязала веревки и принялась разворачивать платок.

– Змеиная кожа! – воскликнул Фрэнт.

Это была огромная змеиная кожа, она жестко потрескивала, в то время как Фрэнт ее раскатывал. Серафина наступила ногой на хвост, чтобы Фрэнту было удобней. Змея – это был питон – оказалась не менее шестнадцати футов длиной, ширина ее доходила до двух футов. Посредине чернели две рваные дыры, словно от копья. Туземцы не часто продавали такие вещи.

– Сколько ты за нее хочешь? – спросил Фрэнт с нежностью, совершенно неуместной при коммерческих сделках.

– Я не продаю ее, – сказала Серафина, не глядя на него. – Я ее дарю.

– Даришь? Мне?

– Тебе.

– Я благодарю тебя от всего сердца, – сказал он. На языке лембу одно и то же слово означает «благодарить» и «восхвалять».

Они помолчали, потом он сказал:

– Откуда она? Кто ее убил?

– Я мотыжила землю на маисовом поле у реки, и змея мне мешала. К тому же со мной было двое детей. Вот я и убила ее.

– Чем?

– Мотыгой.

Когда Фрэнт пришел в себя от удивления, он сказал – и лицо его светилось восторгом:

– Но я не возьму ее даром. Я должен дать тебе за нее деньги.

– Я не хочу денег, – сказала она и посмотрела на него огорченно, почти сердито.

– Благодарю тебя, – повторил он со смирением, и гордостью влюбленного и, вряд ли сознавая, что делает, обнял ее и поцеловал в губы.

Она вскрикнула от неожиданности и отскочила в сторону. Она просто не поняла, что это значит, и испугалась. (Туземцы выражают свою любовь не так, как мы.) У нее вырвался взволнованный смешок.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Не бойся, – сказал Фрэнт, снова подходя к ней. – Я не причиню тебе зла.

– Почем мне знать? – промолвила она.

И он ответил бы: «Потому что я тебя люблю!» (что было бы так трудно произнести по-английски и так просто на лембу), если бы в этот миг им не помешали.

– Приходи скорее снова, – торопливо проговорил Фрэнт. – Я хочу тебя видеть.

Он наклонился, чтобы свернуть змеиную кожу. А когда выпрямился, девушки уже не было.

Вечером он прибил змеиную кожу в своей спальне. Змея была такая длинная, что заняла две стены. Поздно ночью, прежде чем потушить свет, он, лежа в постели, глядел на нее. Она висела здесь, как знамя, как символ его безграничного счастья, она висела, как трофей: кожа дракона – его страдания, убитого Серафиной, когда она мотыжила маисовое поле отца.

На следующий день миссис Мак-Гэвин сказала:

– Ох, мистер Фрэнт, эта змея у вас в комнате… она меня до смерти напугала, когда я вошла к вам утром.

– Правда, она красавица? Я надеюсь, вы не возражаете против того, что я повесил ее у себя?

– Я-то не возражаю, но сама ни за что на свете не повесила бы такой штуки над своей кроватью. Больше всего на свете я не выношу змей – всё равно, живые они или мертвые.

Приближалось рождество, и Мак-Гэвины сообщили Фрэнту, что, по их мнению, ему не мешает встряхнуться и они возьмут его с собой в город. Они запрут дом и лавку на трое суток, под присмотром слуг с факторией ничего не случится. Супруги были крайне удивлены, когда Фрэнт отказался – не потому, что хотел охранять их имущество, а потому, что соседний город, с которым он уже мельком познакомился, ничем его не привлекал. Кроме того, у него были другие планы. Он не испытывал ни малейшего желания присутствовать на спортивных играх или на танцах, где в атмосфере притворного доброжелательства и пошлого веселья белые жители раз в год старались на время забыть о «миссии белого человека», Мак-Гэвины решили, что он просто свихнулся.

– Да куда же вы себя денете? – спросили они.

– Я прекрасно проведу время, – ответил Фрэнт.

Они почувствовали, что с ним что-то неладно.

– Вы никак «отуземились»? Что с вами? – воскликнул Мак-Гэвин. – Вам, знаете, нужна перемена.

Фрэнт всегда хорошо выполнял свою работу, и, так как он держался независимо, Мак-Гэвины уважали его и даже немного побаивались. Они не стали с ним спорить, только пошептались немного меж собой. И вот в сочельник свежевымытый форд, фыркая, снялся с места и исчез, оставив за собой зловоние и голубоватые клубы дыма. Впрочем, и они вскоре рассеялись. Мак-Гэвины уехали, и Фрэнт вздохнул с облегчением. Какое блаженство избавиться от этих надоевших ему резких голосов, от этих лиц, угрюмого красного и желтовато-серого, словно из теста, на которые он уже не мог смотреть без раздражения! Какое блаженство иметь возможность видеть и слышать всё, что творится вокруг! В отличие от большинства белых, живущих в окружении туземцев, у Фрэнта не было ни ружья, ни спиртного. Он не чувствовал в них нужды. Первый раз в жизни ему предстояло провести рождество в одиночестве. Не будет ни обмена подарками, ни обжорства, ни искусственного веселья, ни высокомерных родственников. Его время на этот раз принадлежало ему самому.

8

В рождественское утро Фрэнт стоял на веранде, широко раскинув руки; он был полон предвкушением того, что его ожидало. Пошарив в кармане в поисках сигареты и не найдя ни одной, он взял ключи и направился в лавку за новой пачкой. Жара в этом помещении, наглухо запертом по случаю праздников, стояла невыносимая. Было сияющее утро, и солнце, раскалив железную крышу, превратило внутренность дома в печь. Фрэнт нашел сигареты и, выходя, окинул взглядом место, где проходили его дни. Его всего передернуло, он вышел и запер за собой дверь. Наслаждаясь сигаретой, и солнцем, и тенью, и возможностью не видеть их лиц, не слышать их голосов, он пошел по тропинке, ведущей к лесу, через запущенный сад, разбитый на месте первого поселения. Там еще сохранился фундамент прежнего дома, но сам сад превратился в сплошные дебри. Всё же более сильные культуры выжили, и некоторые из них еще сопротивлялись лесным пришельцам, которые стремились их вытеснить. Заросли дикого можжевельника и барбариса стояли грозной стеной, сквозь которую невозможно было пробраться: туземцы считали, что там водятся злые духи. Змеиные яблони, эти злобные деревья, где каждый росток – шип, каждый плод – уродливая луковица, наполненная сухой ядовитой пылью, простирали свои колючие ветви над рассыпающейся кирпичной кладкой. Буйно разросшиеся мимозы раскололи крепкими корнями землю там, где когда-то была дорожка, и каждое лето месяц за месяцем всё выше к небу вытягивали гладкие стволы и перистую листву. Уцелевшая здесь одинокая юкка выпустила единственный побег, густо увешанный белыми колокольчиками, которые качались под горным ветром, словно бумажные. Усики ююбы там и сям украсились клейкими алыми цветочками, и страстоцвет висел в самых неожиданных местах – в траве или высоко в воздухе, среди можжевельника, рядом с овальной зубчатой гранадиллой, от которой его скоро нельзя будет отличить.

Миновав сад, Фрэнт пошел по тропинке к лесу. С трудом продираясь сквозь молодые поросли, раздвигая лианы, разрывая паутину, такую плотную, что слышно было, как она рвется, проваливаясь по щиколотку в гниющую листву, исцарапанный колючками, он добрался до прогалины, где бывал и раньше, в дни печали. Посреди прогалины протекал неглубокий чистый ручей с песчаным дном; огромные деревья укрывали его от жаркого солнца.

Здесь, как это бывало и раньше, Фрэнт бросился на грудь земли, отдав себя во власть деревьям, воде и покою. Он лежал на спине и, прикрыв веки, глядел на макушки деревьев, наблюдая за падением листа, прислушиваясь к Зову птиц, бормотанию воды, жужжанию насекомых. Рука его покоилась на прозрачном высохшем листке, вверху орхидеи-эпифиты разевали свои зеленоватые пасти над старым-престарым трухлявым суком, который служил им опорой, и по временам ветер приносил еле уловимый аромат невидимого жасмина или лавра. В глубокой тени цвели кливии, – они жили и умирали втихомолку, таясь от взглядов, покорные своей судьбе. Неведомо откуда, появился колибри и, паря в поисках меда над каждым раскрывшимся цветком, трепеща крылышками, как мотылек, сверкая, словно драгоценный камень, стремительно вонзал в чашечку острый, как игла, изогнутый клювик. В природе всё подчинено законам необходимости, – этот камень лежит на том, потому что он должен так лежать; листья древовидного папоротника разворачивают свои завитки у войлочного ствола; зарождение и гибель неизбежны, независимы от чьей-либо воли. Природе свойственна своеобразная гармония противоречий, и, возможно, именно она и привела Фрэнта к решению, которое, будь он не так одинок, созрело бы уже давно. Фрэнт словно воспрянул от долгого сна. Он станет действовать, действовать смело. Отбросит осторожность, благоразумие, сомнения, колебания; забудет о Мак-Гэвине, о торговле, о своем будущем; пренебрежет сплетнями, последствиями, репутацией. Он разнесет решетку своей тюрьмы. Сегодня же он спустится вниз, в долину, и побывает у Серафины. Он будет честно вести игру, ничего не станет скрывать. Он доказал в делах, что он «белый человек», он будет смел и докажет это в любви.

Таково было решение Фрэнта, но осуществить его оказалось не просто. Фрэнт вышел вскоре после полудня, захватив фотографический аппарат и палку – на случай, если ему повстречаются змеи. Он шел быстро, позабыв о жаре, но вскоре она дала ему о себе знать. Сперва путь его пролегал по волнистому плоскогорью, мало чем отличному от окрестностей Мадумби. Но примерно через час Фрэнт подошел к обрывистому краю плато («Гора высокая и крутая», – сказала Серафина) и начал спускаться по тропинке, вьющейся между камнями и боярышником. Тропинка эта вывела его к небольшой площадке, и перед Фрэнтом вдруг открылась необозримая перспектива: прямо под ним лежала долина реки Умгази, где жила Серафина. Он сел в тени бобового дерева отдохнуть и полюбоваться видом.

Кто-то поднимался вверх по тропинке. Юноша. Типичный лембу: обнаженный, – только набедренная повязка из звериной шкуры и украшения из бус, – прямой, стройный и сильный. Он шел широким шагом, весело распевая на ходу, тело его лоснилось от пота и масла, движения были полны внутреннего достоинства. В одной руке он держал небольшой щит, палку и нобкерри,[8] в другой – огромный черный зонтик, которым он защищался от солнца. Когда юноша заметил Фрэнта, на лице его отразилось удивление, но он приветствовал англичанина широким дружеским жестом. Фрэнт видал его и раньше и сердечно ответил на приветствие.

– Что ты здесь делаешь? – спросил юноша. – У тебя праздники?

– Да, – сказал Фрэнт. – У меня праздники.

– Почему ты не верхом?

– У меня нет лошади.

– Но белые не ходят пешком.

– Я люблю ходить пешком.

Туземец был удивлен.

– Это фотографический аппарат? – спросил он.

– Да.

– Ты не снимешь мепя?

– Хорошо. Иди стань вон там. Только закрой зонтик.

– Я должен закрыть зонтик?

Стоя под бобовым деревом, среди устилавших землю раскрытых стручков с маленькими черно-алыми бобами, Фрэнт сфотографировал туземца, а тот улыбался, и кожа его блестела на солнце.

– Ты знаешь меня? – спросил юноша.

– Да, – сказал Фрэнт.

– Ты знаешь Серафину?

Фрэнт вздрогнул.

– Да, – сказал он, не в силах скрыть удивление.

– Она моя сестра.

– Что? Ты – брат Серафины?

– Да.

– Подумать только!

– Ты нравишься Серафине, – сказал ее брат.

«Да брат ли он ей?» – мелькнула мысль. Туземцы употребляют эти понятия довольно свободно. А может быть, это соперник, старающийся отвадить его? Фрэнт отверг это предположение, юноша держался так дружелюбно. «Ты нравишься Серафине», – сказал он. Но на языке лембу одно и то же слово означает «нравиться» и «любить». Возможно, он хотел сказать: «Серафина тебя любит».

– Мне нравится Серафина, – проговорил Фрэнт.

– Это нехорошо, – сказал юноша. – Нехорошо, когда белому мужчине нравится черная девушка.

В его тоне не было ни осуждения, ни угрозы, никаких высоких моральных целей он не преследовал. Он улыбался, когда высказывал эту, по его мнению, общеизвестную истину.

– Почему? – спросил Фрэнт.

– Откуда мне знать? Но это так.

Фрэнт хотел спросить: «Ты рассердился бы, если бы твоя сестра вышла замуж за белого?» – но ведь он не собирался на ней жениться, а сказать: «Ты рассердился бы, если бы твоя сестра спала с белым?» – казалось слишком грубым. Поэтому он ответил:

– Все мы люди.

– Да, все мы люди, но разные.

– Мне нравятся лембу.

– Я знаю. Но ты живешь в Лембуленде, и у тебя нет поблизости белых, чтобы их любить.

На это поистине трудно было найти ответ.

– А Мак-Гэвин и его жена? – возразил Фрэнт.

Брат Серафины (если он на самом деле был ее братом) рассмеялся.

– Ну, их-то никто не любит, – сказал он.

– Как тебя зовут? – спросил Фрэнт.

– Меня? Умлилвана.

– А где ты живешь?

– Там, внизу, – сказал Умлилвана, указывая на долину.

Прямо под их ногами гигантской двойной излучиной изгибалось широкое каменистое русло реки Умгази, где только посредине серебрился узкий поток. И на невысоком холме в одной из извилин виднелась кучка травяных хижин, похожих на купола, и загон для скота из боярышника и еще каких-то колючих кустов, и поля маиса, сорго и батата. Здесь был дом Серафины. Он выглядел самым мирным уголком на свете.

– Ты проводишь меня туда? – спросил Фрэнт.

– Проводить тебя? Что ты будешь там делать?

– Хочу увидеть твой дом. Хочу увидеть Серафину.

– Серафины там нет.

– Нет? Где же она?

– Она пошла с отцом и матерью на несколько дней в горы, чтобы повидать наших родичей. Дома остались только старуха и дети.

– Вот как? – сказал Фрэнт и умолк. – Очень жаль, – добавил он затем. – Я хотел повидать Серафину.

И внезапно всё вокруг отодвинулось куда-то вдаль. Ландшафт выглядел, как в стране снов. Серафина (неужели Это действительно ее имя?) казалась лишь игрой воображения, а ее родичи – какими-то мифическими существами. И даже дружелюбно улыбавшийся Умлилвана сделался вдруг чуждым и недоступным.

– Да, мне очень жаль, – угасшим голосом повторил Фрэнт. – Но мне всё же хотелось бы как-нибудь навестить вас и сфотографировать Серафину… и всю вашу семью.

Умлилвана отнесся к этому несколько подозрительно, но сказал, что они будут рады видеть Фрэнта.

– Можешь ты исполнить мою просьбу? – сказал Фрэнт. – Сообщи мне, когда Серафина вернется. Скажи Серафине, что я хочу видеть ее. Скажи ей, что я хочу ее снова видеть.

– Ол райт, – очень вежливо ответил Умлилвана по-английски. Этим почти исчерпывался его запас английских слов.

– Умлилвана, ты – мой друг.

– Ол райт! А ты дашь мне сигарету?

Фрэнт улыбнулся и отдал ему всё, что у него было с собой. Умлилвана рассыпался в благодарностях.

Видно было, как возле крааля Серафины играли дети. Они казались не больше муравьев. Далекие горы выглядели бесконечно голубыми и неприступными; тени легких обликов разузорили их вершины. Фрэнту оставалось только вернуться в Мадумби.

9

Фрэнт вернулся в Мадумби. А через два дня вернулись и Мак-Гэвины, всё еще не избавившись от праведного негодования на Фрэнта за то, что он «из каприза» отказался поехать вместе с ними, а миссис Мак-Гэвин – приобретя к тому же острое расстройство желудка. И снова жизнь вошла в обычную колею. Но кое-что всё же изменилось. Фрэнт теперь был куда веселее. Ведь он не только проявил некоторую инициативу, не только видел дом Серафины и заручился дружбой ее брата, но и поведал ему о своей любви. Когда она вернется, он доведет это дело до конца, пусть даже они с ней «разные». И хотя затянувшееся отсутствие Серафины испытывало его терпение, всё же он каждое утро вставал в надежде, что сегодня явится Умлилвана с вестью о ней. Однако день шел за днем, а Умлилвана не появлялся. Фрэнт подумывал уже было отправить ему послание, но, так как оно могло быть только устным, решил, что благоразумнее отказаться от этой мысли. А когда он однажды рискнул осведомиться об Умлилване, чтобы узнать, действительно ли он брат Серафины, оказалось, что те, с кем он говорил, не слыхали ни о нем, ни о ней. По ночам он лежал, скинув всё до последней нитки, обливаясь потом, терзаясь мукой при мысли о Серафине, вспоминая ее движения, ее «печальную красу», сладость прикосновения к ее телу.

– Фрэнту следовало поехать с нами, – заметил Мак-Гэвин жене. – У него временами определенно разливается желчь.

– От такой погоды у кого угодно желчь разольется, – отозвалась она. – Я всегда говорила, что январь – худший месяц в году. Самая вредная для печени пора. Но, по-моему, у него не в порядке нервы, а не печень.

Спору нет, январь всегда был плохим месяцем в Мадумби, но в этом году он казался особенно мучительным. Уже много недель не выпадало дождя, и вся природа томилась от жажды. Стояла сухая, изнуряющая жара. А затем по утрам стали собираться тучи, к полудню они затягивали всё небо, изредка гремел гром, а раз даже несколько капель упало на пыльную землю, словно плевок дьявола откуда-то с недосягаемой высоты. Каждое утро сулило грозу, и Фрэнт представлял себе, как будет пахнуть напоенная дождем земля, каким прохладным станет воздух, как в сумерках появятся летучие муравьи, но каждый вечер тучи рассеивались и на вельд[9] свирепо смотрели надменно сверкающие звезды или раскаленная луна. Утром Фрэнт говорил себе: «Умлилвана придет сегодня, а может, и сама Серафина», – но вечер заставал его в одиночестве, измученного, не находящего себе места. Даже туземцы стали ссориться друг с другом, – засуха грозила их посевам. Воздух, казалось, источал электричество, и все нервы, утомленные долгим напряжением, были натянуты, как струна, в ожидании грозы, которая всё не разражалась.

Уже и Мак-Гэвин стал всё чаще поглядывать на небо – на большие кучевые облака, нависавшие днем над Мадумби. «Если в ближайшие дни ничего не изменится, дело плохо», – говорил он.

Так ждут землетрясения, революции, судного дня. Ужасно предвидеть неизбежное и не знать, когда оно произойдет. «Нам нужна только одна гроза, чтобы очистить воздух», – каждый день повторяла миссис Мак-Гэвин, и Фрэнт чувствовал, что готов ее убить. Пот струйками сбегал у него по спине, перегретая кровь воспламеняла чрезмерно возбужденное воображение, он всё хуже спал и ел. Торговля почти замерла, мало кто мог теперь одолеть крутой подъем к Мадумби, а когда лавка пустовала, было еще тяжелей. Солнце уже с утра накаляло рифленое железо, и в помещении не только днем, но даже и ночью стояла немыслимая жара. До фактории доходили слухи о том, что от солнечных лучей, собранных в фокус пустой бутылки, вспыхнула трава и сгорело несколько хижин; что молодой крокодил поднялся по одному из притоков Умгази и его нашли менее чем в миле от Мадумби, – происшествие, ранее не слыханное; что арестована женщина туземка, которая, родив шестипалого младенца, тут же убила его, думая, что это уродство отгоняет дождь.

Где Умлилвана? Где Серафина? «Я подожду до воскресенья, – сказал себе Фрэнт, – и, если до тех пор никто из них не придет, я сам отправлюсь в крааль, под предлогом, что хочу сфотографировать их». Но ему не пришлось ждать до воскресенья, так как погода вдруг переменилась.

Самым тяжелым было четырнадцатое число.

– Ну, хуже дня еще не бывало, – заявила за ужином миссис Мак-Гэвин.

– Ты говоришь это вот уже четвертый день, – заметил ей муж.

Все двери и окна были распахнуты настежь. Небо до горизонта обложили тучи, всё замерло, только мотыльки, залетая из сада, бились о бумажный абажур и стекло картины или падали в суп, и пыльца с их крылышек смешивалась с пленкой жира. Лампа освещала вьющиеся растения на веранде и дорожку, но дальше была всепоглощающая тишина и знойный тяжелый мрак.

– Тсс! Кажется, гром?! – воскликнула миссис Мак-Гэвин.

– Ты всегда говоришь так за ужином, – отозвался муж.

– Всё-таки это гром, – сказала она, склонив голову набок и откидывая с уха выбившуюся прядь волос.

Да, действительно, прокатился гром. Они все его услышали. Глухой, долгий раскат грома.

– Это в горах, – сказал Мак-Гэвин. – Плохо, когда начинается там. Если на самом деле разразится гроза, она может пройти стороной… Ага, вы видели молнию? Да, это в горах. Бьюсь об заклад, там уже льет, как из ведра. Не люблю я грозы без дождя. Это куда опаснее. Молния может зажечь дерево.

У Фрэнта громко и часто билось сердце, словно в предчувствии какой-то лично его касающейся, а не метеорологической катастрофы. Он ушел в сад и стоял там, наблюдая За игрой молний вдали: казалось, они сверкали не чаще, чем в предыдущие ночи. Потом он вернулся в дом и попытался читать; закурил одну за другой несколько сигарет и бросил их недокуренными; бродил, как неприкаянный, по саду, вглядываясь в темноту; наконец ушел к себе в комнату и, не раздеваясь, кинулся на кровать. Кулаки его были крепко сжаты, ногти впивались в ладони. Он ничего не чувствовал, кроме ударов своего сердца. Он не слышал голосов Мак-Гэвинов и туземцев и потерял всякое ощущение времени. Он потушил свет и лежал, обливаясь потом, как узник, не виновный в преступлении, в тюрьме без запоров, приговоренный на неизвестный ему срок.

Наконец Фрэнт встал и подошел к окну. Снова вышла луна. Почти полная, она висела высоко в небе, заливая всё вокруг потоками света. На юге над лесом огромными грядами тянулись тучи; по временам там пробегала змейка молнии, за которой следовал приглушенный раскат грома. Казалось, ни один лист не шелохнется, но тут Фрэнт заметил, что поднимается легкий ветерок и треплет вдали верхушки деревьев. Вскоре закланялись мимозы подле дома, простирая ветви к луне, и по траве пробежала дрожь, словно ее погладила невидимая рука. Ветер посвежел, тучи вздымались всё выше, громоздясь друг на друга; луна запуталась в прозрачной паутине летучего тумана, всё сильнее гремел гром, всё чаще сверкали молнии. Луна словно истекала зеленоватым светом, и по мере того как небо наливалось тяжестью, лес, по контрасту, становился всё более воздушным; густой кустарник и стволы огромных деревьев были отчетливо видны – сухие, светящиеся и зловещие; на верхних ветвях уже начали вспениваться и медленно корчиться листья. Тревожное ожидание, охватившее землю и небо, и то, как вся природа – даже дома и их тени – вступала в грандиозную симфонию надвигавшейся грозы, создавало картину столь драматическую, что трудно было поверить в ее реальность.

Теперь раскаты грома безостановочно следовали один за другим. Над горами беспрерывно играли зарницы, будто огненная завеса, непрерывно колеблемая невидимыми силами, нависла над этой частью мира. Ветер завыл вокруг дома, стал срывать листья и ветки с деревьев, разметал штабель досок. Луна почти скрылась в круговороте темных туч. Ожерелья и трезубцы молний, сине-стальные или серо-багровые, длиннее и ярче, чем когда-либо доводилось видеть Фрэнту, сменяя друг друга, освещали всё кругом слепящим полыханьем. Гром грохотал почти над самой его головой, фаланги туч надвигались, как армия мстителей, дом сотрясался, дребезжали стекла. Фрэнт приложил руку к пылающему лбу; кровь стучала у него в висках, сердце неистово билось, по лицу и телу струился пот; ему казалось, что еще немного – и у него лопнут жилы. Вдруг он увидел белую лошадь, неведомо как сорвавшуюся с привязи. Волоча поводья, она, как бешеная, мчалась по склону соседнего холма, грива и хвост развевались по ветру. Она казалась порождением огня, когда, вскидывая голову, шарахаясь перед неожиданными препятствиями, галопом неслась к вершине. Там она остановилась на миг, дрожа от страха и напряжения, озаренная неровным блеском молний, а затем, великолепная в своем вольном беге, скрылась из виду.

– Я не могу больше ни секунды оставаться в доме! – громко сказал Фрэнт и, захватив карманный фонарик, вышел в сад.

Дул сильный, свежий ветер, но ни единой капли дождя не упало на землю. «Похоже, Мак-Гэвин был прав… гроза, кажется, обошла нас стороной…» Он сам не понимал, чего ради он взял фонарик, когда непрерывно, сплетением светящихся нерров, трепещут молнии.

– Вы, Фрэнт?

Это Мак-Гэвин окликнул его из дома.

– Да. Не могу уснуть. Пойду прогуляюсь. Здесь гораздо свежее.

– Прогуляюсь! В такое время! Не уходите далеко. Это опасно. А если еще начнется дождь…

– Всё будет в порядке, спасибо. Спокойной ночи!

Он двинулся дальше и незаметно для себя оказался на тропинке, по которой гулял на рождество. Его пугала ночь, опасность сбиться с пути, гроза. Он не собирался отходить от дома, и, когда остановился и увидел, насколько далеко он ушел, ему стало почти так же страшно повернуть обратно, как идти вперед, и он пошел дальше. Он решил, что ему непременно нужно добраться до бобового дерева, и твердил себе, что это совсем близко. Теперь ветер дул Фрэнту в спину, и его свежее дыхание придавало юноше силы. Грохот не ослабевал… Казалось, гроза окружала его кольцом. Он быстро шагал вперед, то и дело спотыкаясь, так как тропинка была узкая и местами неровная. Несколько раз он Замечал огни, но ни души не встретил. А там, в Мадумби, Мак-Гэвин, наверно, уже начал о нем беспокоиться.

Не успел Фрэнт дойти до спуска, как прямо над его головой раздался громкий взрыв и хлынул дождь. Фрэнт зашел слишком далеко от дома, чтобы возвращаться, и он продолжал идти вперед в смутной надежде, что найдет пристанище в хижине Серафины. Почти добравшись до края плато, он понял, что самое худшее ждет его впереди. Молния осветила плотную серую пелену по ту сторону долины, и до него донесся оглушительный мерный шум ливня. Чем ближе Фрэнт подходил к спуску, тем сильнее становился грохот, и он подумал: «Верно, вода в реке куда выше, чем в прошлый раз». Наконец он стал спускаться, но медленнее, чем хотел, так как дождь лил теперь вовсю и тропинка делалась всё более скользкой. Фрэнта охватил ужас. Он чувствовал, что никогда ему не дойти до долины, что гроза победит его, что нечего и думать о возвращении.

Теперь было ясно, что означает доносящийся до него гул. Река вышла из берегов. И вдруг он подумал – уцелеет ли крааль? Едва ли… Фрэнт пустился бежать, – скорей бы уж было бобовое дерево! Он промок до нитки, ноги его всё время скользили. Два раза он сбивался с пути, и снова находил тропинку, и наконец, дожидаясь новой вспышки, чтобы оглядеться, обнаружил, что стоит всего в нескольких шагах от дерева. И в этот миг, точь-в-точь как тогда, он увидел, что навстречу ему поднимается человек. Только на Этот раз человек не шел, а бежал. И на этот раз Фрэнт увидел совсем не Умлилвану. И на этот раз он испугался.

Человек заметил Фрэнта, только когда чуть не столкнулся с ним нос к носу; он тоже был объят страхом.

– Аu! – вскричал знакомый голос. – Umtwana ka Kwini! Сын королевы! Что ты здесь делаешь? Куда ты идешь? Сын! Сын мой! Ты видел? Взгляни! Взгляни!

По скользким камням он подтащил Фрэнта к самому краю площадки.

Долгая вспышка молнии озарила всю долину трепетным бледно-фиолетовым сиянием, подобным свету адской дуговой лампы, и Фрэнт мгновенно всё понял.

Как не бывало двойной излучины, как не бывало крытых травой хижин и крошечных полей. На их месте – гигантский водоворот, где неслись стволы деревьев, описывая круги и высовываясь из воды, словно живые существа.

– Серафина! – закричал Фрэнт. – Ты знаешь Серафину?

Он вцепился в дрожащего от страха и холода старика, который казался ему сейчас единственной реальностью, оставшейся на земле.

– Серафина! – повторял Фрэнт. – Ты знаешь ее? Она вернулась? Она была дома?

– Она была дома вот уже две недели, umtwana, – сказал старик, по-прежнему дрожа, как осиновый лист. – Скот утонул! – воскликнул он голосом Иова и Лира. – Дома, люди – всё утонуло!

– Утонули?! – закричал Фрэнт, освещая фонариком лицо старика. – Как? Почему утонули?

– Вода шла стеной, мой сын, – сказал старик, и дождевые капли, стекавшие у него по щекам, в лучах фонарика казались слезами. Его колотила дрожь, ветхая одежда облепила тело.

– Умлилвана, – сказал Фрэнт. – Умлилвана – ее брат?

– Умлилвана? – переспросил старик. – Нет, Умлилвана не брат ей. Она должна была выйти замуж за Умлилвану.

Сверкнула молния, и он увидел лицо Фрэнта.

– Всё кончено! – воскликнул старик, вытянув вперед черную костлявую руку, словно защищаясь от неведомой опасности. На языке лембу одно и то же слово означает «кончено» и «разрушено». – Что с тобой? Тебя поразили злые духи?

Да, всё было кончено, всё было разрушено. Раскаты грома не умолкали, но рев разлившейся реки казался еще громче, и дождь сек Фрэнта хлыстами из льда и стали. Точно наступил всемирный потоп. Точно пришел конец света.

Что-то толкало Фрэнта оставить старика, сбежать с горы и, погрузившись в эти обезумевшие воды, найти в них забвение, но что-то более сильное приказывало ему вернуться в Мадумби, в лавку, к Мак-Гэвинам, к работе, к поискам своего пути в жизни, к непроявленной пленке и к коже питона с двумя дырками от мотыги, пробитыми девушкой, – коже питона, висящей на стене, как знамя.

– Я должен вернуться, – сказал Фрэнт старику и на мгновение крепко сжал его плечо. Затем двинулся по направлению к Мадумби, освещая фонариком тропинку. Старик крикнул ему вслед, чтобы он был осторожней, но ливепь Заглушил его слова. Фрэнт прошел, спотыкаясь, несколько шагов, из горла его вырвалось судорожное рыдание, и он пустился бежать.


Примечания

1

«Люди! Вождь мой!»

2

Мария Корелли (1855—1924) – английская писательница, автор множества сентиментальных романов из светской жизни.

3

Узкая набедренная повязка (франц.).

4

Искаженное «red neck» (англ.) – «красная шея», – прозвище, данное англичанам голландцами.

5

Лови момент (лат.).

6

Из притч Соломона (гл. XXX).

7

Сборник молитв, читаемых во время церковных богослужений.

8

Короткая дубинка с утолщением на конце, употребляемая туземцами в качестве метательного снаряда.

9

Южноафриканская степь.


home | my bookshelf | | Сын королевы Виктории |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу