Book: Собрание сочинений в десяти томах. Том 9



Собрание сочинений в десяти томах. Том 9

Алексей Толстой

Собрание сочинений в десяти томах

Том 9

Драматургия

Дочь колдуна и заколдованный королевич

Сказка

Действующие лица:

Кукольный мастер.

Орля

Орланд } куклы на нитках.

Франт

Король и свита.

На сцене кукольный театр. Кукольный мастер ходит и расставляет декорации.

Явление I

Кукольный мастер. Нет ничего хуже проклятых мышей, проели дырку в небе. (Ставит фон, изображающий сад.)

Сегодня сам король будет смотреть представление. (Открывает ящики и вынимает Орля[1] и Орланда.)

Вот эти мои куколки – большие мечтатели, словно бы поэты. (Сажает Орля направо под яблоко.) Воображают, что раньше были живыми людьми: она моей дочерью, я-то колдун, по-ихнему, а он королевичем. Орландик! (Ставит Орланда[2] налево.)

Ишь, какой храбрый! Влюбились они друг в друга без памяти, но папаша, злой колдун, – я это, – обратил, как водится, ее и его в кукол… (Подметает пол.)

А теперь болтаются на черных нитках и страдают. Да, забыл совсем: выдумали они, что если король, наш повелитель, в нее влюбится, то она оживет, а королевичу отставка… И так меня заговорили, голова кругом ходит. Вот вы, господа, и рассудите, чем я виноват перед ними… Они говорят, что куклы-то и не они… Извините, заболтался, звонят…

Слышен глухой продолжительный звон гонга. Кукольный мастер уходит налево.

Явление II

Орланд и Орля открывают глаза.

Орля. Нынче наш король узнает, Что и кукла оживает; Поглядит любовно старый, И спадут глухие чары… Стану я живой Орля, Погляжу на короля.

Орланд (поворачивает к ней голову).

Я молю тебя, Орля,

Не гляди на короля…

Ты красива, он старик,

Он полюбит; в тот же миг

Станешь ты живой Орля,

Нежной дамой короля.

Орля (поднимается и становится в позу для танцев)

Ножку белую поднять,

В милый сад пойти гулять

И, не слушая злых ниток,

Рвать букеты маргариток,

Бегать в жмурки по цветам,

Целоваться здесь и там.

Орланд (делает шаг к Орля)

Стал я куклой деревянной,

Этот плащ надел багряный

Для тебя.

Жизни более в улитке,

Я повис на черной нитке,

Полюбя…

Ты же хочешь все забыть,

Чары милые разбить.

Орля

Ах, какой он странный!

В этот миг желанный

Оживем мы вместе.

Орланд (становится на одно колено)

Верен я моей невесте,

И хочу я куклой быть,

Чтоб всегда тебя любить…

Орля (грустно танцует)

Мне жених помеха!..

Посмотри, весною

Сколько песен, смеха

В роще за рекою.

В роще веселится

Юная девица.

Мне жених помеха!

Под руку гуляешь,

Поцелуев, смеха

И не сосчитаешь

Вместе с кавалером,

Храбрым офицером…

Орланд (вставая, вынимает кинжал и топает ногой)

Орля, забудь о роще,

Не то, так будет проще,

Пролью я чью-то кровь

За ревность и любовь.

Орля

Напугал он, напугал,

Сердце очень бьется!

Ах, он вытащил кинжал,

Страшный, и трясется…

(Встает на колени.)

Не губи ты красоты,

Взор смягчи стеклянный,

Буду я, коль хочешь ты,

Куклой деревянной…

За кулисами три сильных удара гонга и голос: «Король идет». Занавес кукольного театра падает. Справа входят два арабчонка, один несет подушку, другой хлопушку для мух. Потом два мага, одеты в синие мантии и красные чалмы, несут книгу и песочные часы. За ними король; он стар и мрачен; на голове острая корона; короля поддерживают пажи в черных плащах и желтых панталонах… Далее два арабчонка несут ночной колпак и свечу с гасилкой.

Явление III

Король (садится в кресло)

Сегодня видел я сон,

Что снова, как мальчик, влюблен.

И сон не идет из ума,

Но кроет глаза мои тьма…

Из-за кулис выходит кукольный мастер; кланяется.

Король

Забыл я любовь, – это слово,

Ужели на старости снова

Я буду, как мальчик; влюблен…

Нейдет из ума этот сон.

Кукольный мастер (кланяется). Что тебе?

Кукольный мастер

Прикажи, король, начать,

Куклам хочется играть!

Сладки сказки у огня,

Много кукол у меня.

Ты, следя за их игрой,

Станешь снова молодой.

Король кивает головой. Занавес кукольного театра поднимается.

О р л я на том же месте, спит. Слева подходят О р л а н д и Ф р а н т… Они спорят из-за Орля, вынимают шпаги, дерутся.

Кукольный мастер (объясняя)

Посмотри, сидит она,

В легкий сон погружена…

Вдалеке идет Орланд

И еще какой-то Франт…

Пламень шпаг их заблистал,

Франт на землю мертвый пал,

А Орланд, без промедленья,

Будет мил и, нет сомненья,

Башмачок с ноги развяжет,

А Орля, проснувшись, скажет…

Орля (играя)

Ах, любезный мой Орланд!

Кукольный мастер

Тут играет музыкант.

(Уходит.)

За сценой музыка. Орля поднимает глаза и долго смотрит на короля.

Король (вздрагивает)

Сердце пронзил ее взгляд золотой,

Кукла играет опасную роль…

О, неужель пред доской гробовой

Влюбится в куклу безумный король.

Орля (в объятиях Орланда, играя)

Колдун, отец мой, зол и дик.

Нас заколдует в тот же миг…

(Снова взглядывает на короля.)

Будь, король, добрее,

Погляди нежнее,

Сладко и любовно,

Я же очарована…

Орланд (закрывая Орля руками)

Молчи, Орля, молчи!

Король (волнуясь)

Боже, кукла говорит,

Сердце старое щемит.

Орланд (поспешно, играя)

О нет, красавица, для вас

На все готов я, храбрый рыцарь…

Смотрите, он увидел нас,

Глубокочтимый ваш родитель.

На сцену кукольного театра входит кукольный мастер в привязанной бороде, играет колдуна.

Явление IV

Кукольный мастер (воздымает руки)

А, дочь моя, о позор!

Что я вижу!

Подойди ближе;

Кто этот вор?

Орля (подбегает к рампе)

Король, король, скорее,

Люби меня сильнее…

Еще, еще немножко…

Смотри, какая ножка!

(Приподнимает юбочку.)

Король взволнован, поднимается, но вновь падает в кресло и опускает голову.

Король

Безумный ты, король!

Орланд (вынимает кинжал)

Ни слова более; Орля

Не будет дамой короля…

Кинжал всегда венец конца,

Пронзит он сразу два сердца.

(Хочет заколоть Орля.)

Кукольный мастер (разнимает их)

Сошли они с ума,

И ждет меня сума.

Король

Грустно мне больше, чем весело,

Ночь мои дни занавесила…

Кукла напомнила дни мои,

Юности счастье незримое…

Где уже мне, старику…

Слуги, подайте клюку.

Короля поднимают, и все в том же порядке медленно уходят направо.

Орля

Король… Король…

Орланд (бросает кинжал и танцует)

Страхи черные прошли,

Счастье снова мы нашли…

Снова я с тобой, Орля,

Деревянный, тра-ля-ля…

Орля (поднимает кинжал)

Лучше смерть, чем это —

Вечно жить без света.

(Хочет заколоться и не может.)

Орланд

Никогда и не бывало,

Чтобы кукла умирала

Деревянная.

Мастер наш идет прелестный,

Нас уложит в ящик тесный,

Деревянный…

Будет там темно, и любо

Целовать вот эти губы,

Деревянные…

(Пляшет.)

Орля стоит в отчаянии. Кукольный мастер снимает бороду и смеется.

Кукольный мастер

Сладки сказки у огня,

Много кукол у меня…

Куклы в ящик положу,

«До свиданья» вам скажу.

(Кланяется публике.)

Занавес

Молодой писатель

Арлекинада в одном действии

Действующие лица

Аркадий, молодой писатель.

Клавдия, его жена.

Петров, чиновник.

Катя, его жена.

Топталов, жилец.

Арлекин и маски.

* * *

Две комнаты в меблированном доме, перегороженные пополам, в перегородке дверь; в задней стене правой комнаты дверь стеклянная, в задней стене левой комнаты глухая дверь. Обе эти двери выходят в коридор. В левой комнате окно.

В левой комнате на диване лежит Клавдия, закутавшись в платок.

Аркадий выходит через среднюю дверь. Вечер. Горят лампы.

На улице вьюга.

Аркадий. И двадцать раз повторю… Я тебе изменяю и буду всегда изменять.

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Да! И требую, чтобы ревновать ты меня не смела.

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Ревность – мещанство. Швея может ревновать, инженериха… купеческая дочь… поповна…

Клавдия. Аркадий!

Аркадий. Я не сторож… не стрелочник… я не телеграфист. Извините – я поэт божьей милостью. Мне нужны переживания. Вашей пошлой ревностью вы тормозите мой талант.

Клавдия. Я тебе все позволила.

Аркадий. Не лги… ты меня за ноги тянешь. Я не могу писать, когда за стеной плачут. Мне нужна поэтическая обстановка. Мне нужны женщины, а не тетки. Я не могу из пальца высасывать стишки. Мне нужен материал.

Клавдия. Слышала… дай мне сказать. Я тебе все позволила… все разрешила. У тебя материала этого – сколько угодно. А у меня слез даже больше нет.

Аркадий. Ты будешь отвечать перед русской литературой.

Клавдия. Отвечу… все равно. Я об одном прошу. На улице или где-нибудь там, делай что хочешь… Но в наши комнаты пусть она не приходит.

Аркадий. Кого это ты называешь – она?

Клавдия. Вот эта Петрова, с кем ты познакомился в прошлое воскресенье.

Аркадий. И если она явится?

Клавдия. Ты не сделаешь этого! Я за себя не отвечаю!

Аркадий. Как… ты способна еще устраивать мещанские сцены?

Клавдия. Я на все способна. Ты меня до всего довел.

Аркадий бежит в свою комнату.

Если для твоих стихов нужно замучить женщину, так я уж давно замучена, больше не могу.

Аркадий входит с книгой.

Аркадий. Вот, не угодно ли прочесть. Клавдия. Никогда не поверю, чтобы настоящий поэт учил, как нужно мучить женщину.

Аркадий. Это Юрий Бледный, мещанка, прочти. Клавдия. Скажи своему Юрию Бледному, чтобы он про другое лучше писал.

Аркадий (читает).

Поэт изменчив, поэт, как сон;

Он пьян собою; он ловит миги;

Он вечно вольный, как бурегон;

Как ветер в волны, всегда влюблен,

Неся объятий чужих вериги…

А ты хочешь, чтобы я с тобой чулки штопал?

Клавдия. Аркадий, зачем ты читаешь такие скверные книжки?

Аркадий. А! Ты на всю литературу подняла руку. Я позволил тебе жить рядом. Я не уехал в пространство. Тебе этого мало. Ты всего меня хочешь закогтить. Мало я терплю от непонимания толпы? Мало теснят в редакциях? Еще и ты. Вот отчего у нас литературный распад. Довольно… Я слишком долго унижал себя обывательскими разговорами. Через четверть часа госпожа Петрова будет здесь. (Идет к себе, к телефону.) Я вызову ее сейчас прямо с маскарада. (Берет трубку.) Я хочу жить как поэт. Барышня, четыре тридцать один сорок семь… да… да… да… Швейцар, пожалуйста, к телефону госпожу Петрову.

Клавдия (в дверях). Аркадий… Вспомни, в прошлом году ты был такой скромный, милый мальчик… Уйти было нельзя… ты уж и соскучишься. Неужели за один год все прошло?

Аркадий (топая ногой). Пожалуйста, жалобных слов мне не говорить… я не желаю расстраиваться. Клавдия. Разлюбил.

Аркадий (бежит и захлопывает среднюю дверь). Ах, как это несносно… (Бежит обратно к трубке.) Клавдия (за дверью). Аркадий! Аркадий (в телефон). Ну что же вы, швейцар? Ах, боже мой, я прошу госпожу Петрову. Она в костюме Коломбины, в клеточку, и шляпа с перьями. Да, я жду у телефона.

Клавдия своей комнате у запертой двери). В костюме Коломбины, в клеточку… и шляпа с перьями. (Глядит на стену, где висит ее костюм Коломбины и шляпа с перьями.) В прошлом году он увидел меня в этом костюме, полюбил и сказал: навек!

Аркадий (в телефон). Это вы? Катя! Вечерняя моя звезда! Как, почему вечерняя? я не на года намекаю, а на красоту. Катя, Катя, что я переживаю…

Клавдия. Он все это говорил и мне и таким же противным голосом… (Снимает со стены костюм.) Погоди, я тебе отомщу… лжец!

Аркадий. Мы встретились в пространстве, прикоснулись – и вспыхнули. Мы горим. Да, да, моя Коломбина, я живу один. Я живу одинокий в своей башне. Нет, это совсем рядом, повернуть за угол, меблированные комнаты Клецкиной. Приходи ко мне сейчас. Ты с мужем? Так пусть он ревнует, пусть стоит за нашей ставней и плачет, как Пьеро. Ах, твой муж в костюме Пьеро?

Клавдия в это время, рассматривая платье, прислушивается к его словам.

Приходи сейчас, не медли. Я люблю тебя. Когда я сегодня узнал, что ты будешь одета Коломбиной, я сошел с ума.

Клавдия решается, быстро бежит за ширмы, унося костюм.

Когда женщина надевает костюм Коломбины, она становится таинственной, как сон. Ты придешь? да! (Вешает трубку, суетится, вынимая из шкапа вино и яблоки, бормочет, хватает перо, пишет.) В этот вечер, вечер душный, ты пришла в мои объятья. И обвил твой раб послушный складки бархатного платья. Ты в глаза взглянула странно, я в глазах не вижу дна. И, влюбленная туманно, зазвенела тишина!

В это время Клавдия, одетая Коломбиной, выходит из-за ширмы в коридор, появляется за стеклянной дверью Аркадия и тихонько стучит. Аркадий вскакивает, глядит, кидается к двери, раскрывает ее и принимает жену за Катю.

Коломбина! Катя! Как ты быстро пришла…

Клавдия (притворив за собой дверь, шепотом). Я забежала на минутку!

Аркадий. Радость моя!

Клавдия. Ах, руки назад, что за вольности… я пришла затем, чтобы наказать! Вы лжете, вы не любите меня.

Аркадий. Я с ума схожу! Навек, навсегда твой.

Клавдия. Навек? Не разлюбите никогда?

Аркадий. Всегда сидеть у твоих ног.

Клавдия. А вдруг захочется быть свободным?

Аркадий. Никогда.

Клавдия. Влюбляться в морские волны, быть изменчивым и ловить миги?

Аркадий. Нет, нет, у поэта должна быть лишь одна прекрасная дама, вдохновительница, ей имя – Коломбина. Зачем ты все шепчешь? Отчего ты странная? (Хочет обнять, она уклоняется.) Ты боишься? Какая таинственная ты под маской.

Клавдия. Очень хочется поцеловать?

Аркадий. Очень.

Клавдия. Смотри, а вдруг не понравится.

Аркадий. Нет, нет, мне все понравится… (Он ее целует.)

За стеклянной дверью появляется Коломбина-Катя, в таком же костюме, как и Клавдия; она всплескивает руками и вбегает в левую комнату, осматривается, в гневе берет каминные щипцы.

Клавдия (отрываясь). Ах, что ты делаешь. Аркадий. Милая, милая! (Опускается у ее ног.) Катя. Какой негодяй! (Бежит со щипцами к двери в коридор, распахивает.)

За дверью стоит Топталов.

Топталов. Едва не раскололи череп, милашка! (Входит.) Все скучаете?

Катя. Кто вы такой?

Топталов. Топталов, здешний жилец, любитель недозволенного. (Хочет обхватить Катю, она уклоняется.)

Катя. Вот я вас щипцами.

Топталов. За что? Сударыня, я все слышал. Ваш муж негодяй! Имея женой такую красотку, по телефону звать к себе любовниц! Чепуха! Вас не ценят.

Катя. Понимаю. А вы-то здесь при чем?

Топталов. Утешитель. Хотите, я ему затылок на сторону сворочу? В вашем положении – один выход: самой изменить.

Катя. С кем?

Топталов. Со мной.

Катя (начинает хохотать и вертит в руке щипцами). С вами?

Топталов. Вы меня еще не знаете. Столоначальник так и говорит: Топталов, это прямо что-то невероятное. Все женщины, в трудные минуты, обращаются непосредственно ко мне.

Катя. Хорошо, попробуйте поцеловать, только громче, как можно громче. (Уклоняется от него, помахивая щипцами.)

Клавдия уже давно прислушивается к разговору в недоумении.

Клавдия. Кто там говорит за перегородкой? Аркадий. Не знаю. Там кто-то живет. Клавдия. Женщина?

Аркадий. Да, какая-то дура живет, толстая, безобразная, вот и разговаривает.

В это время Топталов поймал щипцы.

Топталов. Губы! Губы! Не поцелую, а съем. (Целует Катю.)

Аркадий. Ах, какая неприятность! С кем же это она целуется? (Идет к средней двери.) Клавдия!

Клавдия. Кто такая Клавдия?

Аркадий. Одна старушка. (Хочет отворить дверь.)

Клавдия. Не уходи, пускай она целуется.

Аркадий. Оставь меня, как она смеет целоваться. (Распахивает дверь.) Клавдия! (Видит двух Коломбин.)

Топталов (Аркадию). Вы развратный человек прежде всего!

Аркадий. Вы тут зачем?

Топталов. Я утешаю. А вы зачем?

Аркадий. Вон из моей комнаты!

Топталов. Не кричать. Не боюсь!

Аркадий. А, вы так.

Топталов. Да, я эдак.

Бегают вокруг стола.

Катя. Ай, ай, ай! (У нее падает маска.) Аркадий. Катя!

Топталов. Молокосос, стихоплет! (Убегает в коридор.)

Аркадий бежит за ним. В комнату, где Клавдия, входит Петров, одетый Пьеро.

Петров. Что это так шумят? Катя, ты здесь, милочка? Я тебя просил не ходить к посторонним; не успеешь отвернуться, непременно у мужчины сидишь.

Клавдия. Я не Катя, а ваша жена здесь с моим мужем.

Петров. Вот видите, вас тоже обманывают. Все-таки это очень неприятно, Катя меня постоянно обманывает, я прощаю, прощаю, только бы жила со мной. А за последнее время ни на что не похоже, каждый день удирает. Я уж думаю, не изменить ли мне тоже самое. Давайте уедем, насолим им обоим хорошенько.

Клавдия. Хорошо, поедемте кататься на острова. Скорее, скорее! (Берет его под руку.)

Через среднюю дверь вбегает Катя.

Катя. А, вы моего любовника отбили, хотите мужа отбить? (Хватает мужа за руку.) Как ты смеешь разговаривать с женщиной? А, ты меня обманываешь! (Толкает его в дверь.) Иди, иди!

Петров. Катенька, я исключительно от обиды. А с тобой мне гораздо приятнее. (Вышел.)

Катя (Клавдии). Как вам не стыдно завлекать порядочного, тихого человека. Молчите! Как смеете вмешиваться в семейные отношения!

Петров (высовывается из двери). Там львы какие-то бегают. Катя, идем отсюда.

Катя (Клавдии). Прощайте. Благодарите, что так обошлось, а вперед берегитесь с чужими мужьями. (Уводит мужа.)

Клавдия. Ах, негодница!

Через левую комнату в среднюю дверь вбегает Аркадий.

Аркадий (держа в руке кусок сюртука). Вот я ему показал!

Клавдия (снимает маску). Ты!

Клавдия. Я!

Аркадий. Странно.

Клавдия. Очень странно.

Аркадий. Ты очень мила.

Клавдия. Ах, вот как.

Аркадий. Ты какая-то другая. К тебе очень идет костюм Коломбины.

Клавдия. Мне тоже это кажется.

Аркадий. Так это мы поцеловались?

Клавдия. Поцеловались.

Аркадий. Клавдия, ты должна всегда быть Коломбиной.

Клавдия. Коломбина очень ветрена.

Аркадий. Все равно.

Клавдия. И капризна.

Аркадий. Я тебя люблю.

Клавдия (которая в это время заперла на ключ стеклянную дверь, подходит к средней). Ты согласен? Хорошо, я буду легкомысленна, нежна, ветрена, весела, страшно капризна; ведь Коломбина самая прекрасная, но самая изменчивая женщина на свете.



Аркадий. Конечно, согласен. Говори еще, твой голос как музыка.

Клавдия. Но и тебе, дружок, нужно быть всегда влюбленным, веселым и изящным.

Аркадий. Поди-ка ты ко мне.

Клавдия (берет лампу, уходит в среднюю дверь и затворяет её). Нет, я хочу тебя наказать!

Аркадий (бросаясь к запертой двери). Отопри! Я не позволю! что ты задумала?

Клавдия. Ревность и гнев – это мещанство. Ревнует купеческая дочь, сторожиха, поповна. А я жена поэта. Прощай! (Раскрывает окно.)

Снег падает сквозь электрический свет; голоса, музыка.

Ряженые, ряженые!

На подоконник впрыгивает Арлекин, показываются маски.

Арлекин, ты весь в снегу.

Арлекин целует ее, увлекает за окно.

Аркадий (стучит в дверь). Я тоже хочу с вами, возьмите меня… Клавдия… Клавдия, не смей его целовать… Выпустите меня. Я больше не буду! (Схватывается за волосы, стоит в отчаянии.)

Все затихло. В левую комнату входит осторожно Топталов, в руке у него полено; оглядывается, потом кладет полено и осторожно отворяет среднюю дверь, заглядывает. Аркадий тоже вытягивает голову из-за стены; они сталкиваются и, вскрикнув, отскакивают.

Насильники

(Лентяй)

Комедия в 5 актах

Посвящается Ольге Осиповне Садовской

Действующие лица

Клавдий Петрович Коровин, 30 лет.

Вадим Вадимыч Тараканов, его дядя.

Кобелев, помещик, 40 лет.

Алексей Алексеевич Носакин, помещик, 60 лет.

Фока, его сын, 24 лет.

Марья Уваровна Квашнева, троюродная тетка Коровина.

Сонечка, ее дочь, 19 лет.

Артамон Васильевич Красновский, 30 лет.

Нина Александровна Степанова, 27 лет, девица, бывшая учительница, теперь страховой агент.

Нил Перегноев, в услужении у Коровина, 40 лет.

Катерина, экономка Коровина.

Никитай, кучер Квашневой.

Володька, ямщик.

Живописец, ученик Маковского, посланный в деревню изучать быт.

Действие происходит в доме Коровина и около, почти в наши дни.

Действие первое

Лесная поляна. Посреди осокорь, у него и у березы листва осенняя; в глубине гривка, поросшая кустами; за ними, под косогором, невидимая лесная дорога. Артамон глядит на дорогу. Между берез ходит Нил, ищет грибы.


Артамон. Ничего не видно.

Нил. Обязательно должны подъехать, обещались.

Артамон. Ты все путаешь, скажи ясно и коротко, что она писала?

Нил. Писала она – привезу, мол, дите, в последний раз, окончательно, чтобы сегодня, мол, непременно посватался, потому, говорит, на весь уезд срам.

Артамон. А что, Клавдий Петрович напугался, наверно, вообще, как на него подействовало?

Нил. Клавдий Петрович письма не дочитал, положил на окошко, говорит – ужо прочту… Ветер подул, письмо в сад улетело. К тому же он портрета хватился в это время. Ведь вот, Артамон Васильевич, Клавдию Петровичу отвалено мерою и лесов этих и земли, а живет он много хуже вас. Отчего сие, – как говорил папаша мой – диакон, – кругом тебя и трава, и козявки в ней, все это копошится, тоже со своим удовольствием; погляди повыше, – лес растет, – ты его руби, а он растет, а повыше леса облака. Вот в них вся сила. Первое дело – надо спокойствие иметь. Лети куда хочешь, дорог много и везде хорошо. Вот! А Клавдия Петровича нашего раздирает, хоть и сидит он – головы не повернет, а лучше бы из стороны в сторону бегал.

Артамон. Эх, черт, были бы деньги!

Нил. Не в деньгах сила. Вот мне не приказано дома разговаривать совсем… А разве могу молчать? С грибами неодушевленными, и с теми говорю с удовольствием. Иной такой гриб стоит – шляпу перед ним снимешь. У вас вот тоже, хоть, кроме штанов да развалящего хуторишки, нет ничего, а живете с большим удовольствием. А наш Клавдий Петрович при своих поместьях только дремлет да на портрет глядит.

Артамон. Скорее бы уж кончали они эту канитель. Говорю – приедет старуха, накричит…

Нил. Марья Уваровна-то? Еще бы, натерпелась тоже – сватавши, год уже ездит; как произведет себя в тещи, начнет воевать…

Артамон. Главное – сегодня ей на глаза не попадаться. Послушай: мне до зарезу необходимо поговорить с Сонечкой, приедет она со старухой, как думаешь?

Нил. Обязательно вместе приедут.

Артамон. Я не о себе, конечно, – о Клавдии Петровиче хлопочу: ты устрой, Нил, чтобы она в сад пришла сегодня. Устроишь?

Нил. Как бы нашему барину урона не вышло?

Артамон. Ах ты дурень!

Нил. Дурень, дурень, а вижу, – за чужой невестой безобразно прихлестываете.

Артамон. Осторожнее, вот я тебя…

Нил. Нет и нет грибов. Куда попрятались, бывает, что и свинья гриб сожрет, сказать надо управляющему, чтобы свиней в лес не пускал.

Артамон. Что? Намеки?

Нил. Артамон Василии, не трогайте меня, и так ведь душа еле держится.

Артамон. А про меня скажи, что убежал, мол, на охоту. А к вечеру ей шепни, что, мол, в саду, понял?

Нил. Понял.

Артамон. Попробуй только ослушаться, немедленно Клавдию Петровичу расскажу, кто портрет спрятал… Я видел вчера, как ты его прятал.

Нил. Артамон Василич, лучше сучок сломайте, отколотите меня в свое удовольствие: не заикайтесь вы барину насчет портрета. Впутали и впутали меня совершенно напрасно… Не поверите, Клавдий Петрович как хватится, как огорчится, где портрет – в первый раз за всю бытность кулаком на меня пошел…

Артамон. Отстань, Квашнева просила спрятать, а не я.

Нил. Хорошо. В каких выражениях прикажете Сонечке передать – с вытаращенными глазами или шепотком с подмигом. Одно, можете себе представить, действует сразу, сию минуту прибежит, а другое – полегче, она и повальяжиться, и припудриться успеет; я их характер вполне понимаю – девица-с.

Артамон. Передай два слова: люблю и жду. Едут, кажется, – бубенцы!

Нил. Нет, это с той стороны.

Артамон. И с той.

Нил. Да, и с той позванивают.

Артамон. Это они. (Заглядывает сквозь кусты.) Соня. В белой шапочке.

Нил (глядит). Барыня какая-то едет, неизвестная. Батюшки! Колесами зацепились!

Голос Володьки. Да не лезь ты, леший! Держи!

Голос Никитая. Но, голубчики, левей держи!

Голос Володьки. Левей, левей, сам ты правей. В болото, что ли, полезу? Не при… Стой!., тпру…

Треск.

Голос Никитая. Вороти, вороти, но, родные!

Треск.

Смотри, опрокину…

Треск.

Ах ты, стой, осаживай!

Голос Володьки. Легче, легче, зацепишь!

Артамон. Боже мой! Они опрокинутся.

Нил. В болото-то по ступицу засели.

Голос Нины. Осторожнее, осторожнее, ямщики!

Голос Квашневой. Вот я вас, мошенники!.. Вороти, Никитай! Никитай, кнутом их, кнутом!..

Голос Никитая. Ничего, проедем. Но! Выноси, родные…

Страшный треск, плеск воды, молчание.

Голос Володьки. Ах ты, собачий сын!

Голос Никитая. Зацепились, беда какая…

Артамон. Оба тарантаса сломались. Я убегу, Нил, ты помоги им вылезти. Я поблизости все время буду… Смотри же, не забудь, шепни.

Нил. Будьте надежны…

Артамон. Чтобы старуха не слышала. Смотри же, старый гриб… (Ушел направо в лес.)

Нил. Смотри, смотри, насмотрелся… Ах ты… Привязался к чужой невесте, жулик… (Глядит под косогор.,) Никак кучера собрались драться… Подожди, дай срок, я тебе разъясню…

Из-под кручи выскакивает Володька с кнутом. Володька. Я тебе покажу, как перепрокидывать! Из-под кручи вылезает Никитай с кнутом.

Никитай. Ты зачем барский тарантас увязил?

Володька. Я тебе покажу: перепрокидывать!

Никитай. Ты зачем меня увязил?

Володька. Я тебе покажу!..

Никитай. Покажи…

Нил. Кучера, кучера, как вам не совестно, господа в болоте сидят, а вы бранитесь… (Кидается их разнимать и от обоих ему попадает.) Ай, светы мои! ай! светы мои!

Володька. Ишь ты, как подвернулся!

Никитай. Кажись, я все по тебе, да по тебе, Нил?

Нил (отбежав). Меня-то за что? Бесстыдники…

Володька. Кабы не он, я бы тебе пух выпустил, дядя Никитай.

Никитай. Ты на меня рискнул?

Голос Квашневой. Никитай!

Нил. Господ тащите, бесстыдники! Иду! Вот вам Клавдий Петрович всыплет перцу.

Голос Квашневой. Никитам, Никитай, иди же ко мне.

Никитай. Сейчас. Ах, молодой какой-, да неласковый…

Голос Квашневой. Никитай. Никитай…

Никитай. Иду, не тысяча ног. (Идет.) С тобой, Володька, ужо расправлюсь. Я знаю, ты краденых лошадей в Колывань гонял. (Улезает вниз.)

Володька. Ишь ты… И то, пойти барышню мою вызволить. Дядя, подсоби-ка. (Идет.)

Нил. От Никитая вытерплю, от тебя не снесу… Где такой закон – кнутами стегать… Вор, конокрад, уж наверно…

Володька. Заладили… (Улезает вниз.)

Но снизу появляется Нина, протягивает Володьке руку, тот ее вытаскивает

Нина. Нечего сказать – ямщик, иди скорей, отвяжи чемодан, брось его на сухое место…

Володька. Ладно… Только, барышня, раньше, как завтра к вечеру, отсюда не выберемся, ось поломана… Доведется вам пешечком до усадьбы дойти, коней и чемодан я туда доставлю… (Ушел.)

Нина. Ах, как неприятно…

Нил. Доброго здоровья, сударыня…

Нина обернулась, взглянула.

Никакой неприятности от посещения нашего барина, кроме удовольствия, никто еще не получал.

Нина. Вы кто такой?

Нил. Дьяк в расстриге, Нил Перегноев, нахожусь в настоящее время при Клавдии Петровиче личным секретарем и переписчиком.

Нина. Клавдий Петрович Коровин? Кажется, я слышала. Что же он, писатель? Что вы переписываете?

Нил. Ничего отроду не писали, спят да бормочут под нос, – все их препровождение; а я для-ради занятия из старых газет новости в тетрадь вписываю и им иногда читаю, они и дивятся, сколько людей на свете живет.

Нина. Именье большое?

Нил. Большое, никому даже неизвестно, сколько земли в нем. В одной усадьбе дома друг на дружке стоят – до чего их множество.

Нина. Страховано?

Нил. Не могу сказать. Управляющий знает… А живем скучно – мухи и те вывелись. Муха любит общество, можете себе представить. А штату нашего всего я да Катерина – достойная женщина, хотя с пороком, три раза в году напивается, как змей, с разрешения монаха Пигасия, имеет к тому аттестат. А уж напьется, беда, будто черт ее какой вилами шпыняет…

Нина. Вы всегда столько говорите?

Нил. На стороне балуюсь, а дома строжайше запрещено; у Клавдия Петровича кружится голова, когда говорят или еще по дверям шмыгают… Вот сами увидите: он вам обрадуется; вы замечательное сходство имеете…

Нина. Какое сходство?

Нил (таинственно). Не человеческое… Про портрет ничего не знаете? Ну, то-то, он у нас пропал. Уж такое горе!

Нина. Не понимаю.

Голос Квашневой. Не тащи, не тащи ты меня, руки вывернешь, старый бес…

Нил. Это Квашнева, Марья Уваровна лезет. Необыкновенный, можно сказать, кладезь добродетелей. (Бежит к обрыву, чтобы помочь Квашневой взобраться.)

Нина. Какие все странные. Или после города по-иному всё. (Глядит на деревья, задумалась.)

В это время Квашнева, а за ней Сонечка вылезли из-под кручи. Квашнева сердито стряхнула с себя руки Нила и Никитая.

Квашнева. С тобой, Никитай, в жизни больше не поеду. Вон! Прочь от меня, негодники! Иди к лошадям. (Садится на пень.) Подраться ему приспичило. Ведь лошади могли дернуть и расшибить меня, как тыкву.

Никитай. Не дернули же. (Уходит.)

Нил. Вы сухонькая, Марья Уваровна, капельки не попало, дозвольте репейничек снять.

Квашнева. А ты, чучело, сударь мой, передай своему Клавдию Петровичу – на него в суд подам за негодные дороги…

Нил. Дождь один виноват, плюхал всю ночь, плюхал, Марья Уваровна…

Квашнева. Вот я тебе плюхну. Я тебе не Марья Уваровна. Да что ты стоишь? Беги, одна нога здесь, другая там, доложи барину, что сижу в его лесу на пне, как куча.

Нил. Лечу-с… (Повернулся, побежал.)

Квашнева (вдогонку). Народ гони с рычагами, коляску рукой не вызволить…

Нил (стал). А я старался, грибков для вас посбирал, все думаю – уж чем угодить Марье Уваровне… (Убегает.)

Квашнева. Вот так пассаж![3] Чинили, чинили коляску, а теперь опять чини. Софья, не сиди на голой земле, подстели ватерпруф.[4]

Сонечка слушается.

И вам, сударыня, хоть и не знаю имени-отечества, а не советую. У нас помещица одна, Собакина, села на холодную землю и простудилась…

Нина. На мне теплая юбка, ничего…

Квашнева. Мошенники эти кучера, нарочно норовят залезть куда-нибудь погаже, в болото.

Сонечка. Воображаю, мама, Клавдий Петрович как засуетится. Ну, чтобы если приехали просто, а вы все сердитесь.

Квашнева. Она у меня дурочка… Замуж ее отдаю за Коровина. Но до чего неповоротлива – я за нее расшибаюсь, она же вот, как сейчас, – каменная, нос этот у нее кверху…

Сонечка. Заладили свое при посторонних.

Нина. Скажите, где застраховано это имение?

Квашнева. Не здешняя вы?

Нина. Нет, проездом.

Квашнева. Ну, то-то. Сколько я крови через его страховку испортила – сказать трудно, нигде не застраховано – вот и все. На что глухой наш уезд, а даже мужик последний от огня в сохранности, кроме Клавдия Петровича, подите с ним поговорите…

Нина. Вот и прекрасно, очень кстати…

Квашнева. Да… Ну да… (Помолчав.) Что кстати-то?

Нина. Это меня очень устраивает.

Квашнева. Устраивает; конечно, – не пешком же вам за собой чемодан таскать… Клавдий Петрович тарантас одолжит с удовольствием.

Нина. Именье огромное, я слыхала, должно быть, Коровин прекрасный хозяин.

Квашнева. Да уж такой хозяин… По правде скажу – все мы живем с прохладцей, не торопясь, не как в других уездах; там и фабрики, телефоны, и не разберешь – помещик это или жулик: слава богу, телефона у нас нет и в помине. Как можно с человеком говорить и рукой его нельзя достать, ведь он тебе в трубку такое брякнет – поди потом, судись!

Сонечка. Что это вы, мама.

Квашнева. Говорю, значит, знаю, не перебивай. Живем тихо, ну, а уж на Клавдия Петровича плюнешь иногда, до чего увалень.

Нина. А что?

Квашнева. Нельзя сказать, чтобы ленив, а необыкновенный увалень: в поле ему ехать – дрожки эти с утра до ночи у крыльца стоят, а он лежит на диване, переворачивается.

Сонечка. На стене газеты читает, в зале штукатурка обвалилась, под ней старые газеты, честное слово.

Квашнева. А ты не смейся при посторонних, кто смеется, тот глупый. Прислугу такую же завел: вот этого Нила, прости господи, да чучелу Катерину. Нарочно таких не выкопаешь… Так вы куда это едете?

Нина. По делам.

Квашнева. По каким делам?

Нина. Страховым.

Квашнева. Страховым? Ах, батюшки!

Нина. Я страховой агент.

Квашнева. Агент? Софья, уйди-ка, посбирай грибы…

Сонечка встает.

Иди, иди…

Сонечка. Кажется, не маленькая… (Ушла направо.)

Квашнева (очень заинтересованная). Замужем?

Нина. Нет.

Квашнева. Девица?

Нина. Право, не знаю, как ответить. Я самостоятельная, моя фамилия Степанова, зовут Нина Александровна.

Квашнева. А не из евреев?

Нина. Нет, не из евреев.

Квашнева. То-то, хотя евреи хорошие бывают. (Рассматривает.) Агент… (Жалобно.) Ай, ай, ай, милая, это страховое-то для вида у вас только?

Нина. Как для вида, я этим живу, небольшой пока заработок, но все зависит от старания.

Квашнева. Стараться приходится?

Нина. Не всегда, конечно; вот как сегодня в лесу – право, не хочется ни о чем хлопотать.

Квашнева. Размякли?

Нина. Почему-то мои воспоминания все связаны с такой вот осенью…

Квашнева. Значит, было дело…

Нина. Да, женщины трудно забывают некоторые вещи.

Квашнева. По холостым, чай, больше ездите?

Нина. Что?

Квашнева. А вы на старуху-то не фыркайте. (Шепотом.) Дело женское, – сама скажу по секрету, – дочь мою Софью насилу держу, так и рвется. Вот какие девицы пошли. Подите-ка поближе.

Нина подходит.

Есть у нас один помещик, нахал и мот; именьишко половину в карты проиграл, половина – под векселями. Словом, одни усищи – весь его капитал. Хорошо. Дочь моя Софья и влюбись в него, прямо вынь да положь! Много ли девчонке нужно. А ведь я мать, милая. Сами едва выкручиваемся. Одна надежда на Коровина. Говорю прямо – свои мы, одной семьей живем… А этот прохвост видит, что кусочек мимо рта проходит, возьми да и расскажи все Коровину, Клавдию Петровичу. Тот и уперся, не женюсь и не могу. Прямо в стену рогами. А мне дурацкий предлог придумал с каким-то портретом. Видела я этот портрет. Так – мордашка, – на вас похожа отчасти… Да какая бы ни была, нельзя же в портрет втюриться, его не ущипнешь. Словом, еду окончательно припереть жениха… Ах, милая моя, увидела я вас и сразу поняла, что мне господь помощницу послал.

Нина. Что вы, какой же я вам совет подам?

Квашнева. Не совета, душа моя, а дело… Вам все равно. Вы женщина видная, да и занятие ваше по мужской части, вертнете раза два хвостом, Артамошка этот и голову потеряет, о моей дуре забудет и думать. Падок он до женщин, Артамон-то Васильич.

Нина. Какой Артамон Васильич?

Квашнева. А Красновский.

Нина. Он здесь!

Квашнева. А вы разве знакомы?.. Еще бы, его все дамы очень знают. Вот я и говорю – вас бог послал… едем, едем со мной, душенька. Проживете денька три, Клавдий Петрович даме нипочем не откажет, застрахуется у вас непременно; экипаж вам дадим новешенький, поедете отсюда уж не одна, а с приятелем. Ну, что? Согласны, красавица?

Нина (отходит). Ах, подождите.

Квашнева. Подожду, не каплет. Подумайте, душенька, в эту вашу страховку все равно никто не поверит.

Никитай (входит). Барыня!

Квашнева. Что тебе?

Никитай. Муха лошадей заела.

Квашнева. Сейчас побегу твоих мух отгонять! Иди, иди прочь, сорви ветку, отмахивайся.

Никитай стоит.

Пошел!

Никитай. Не пойду я, меня там Володька срамит.

Квашнева. Какой Володька?

Никитай. Ихний кучер.

Квашнева. И срамит, верно, за дело.

Никитай. Не за дело срамит; в ноги кланяется: прости, пожалуйста, говорит, ты меня конокрадом обозвал.



Квашнева. Ах, батюшки, он моих лошадей украдет! (Встает, торопливо идет в кусты и под кручу.) Разиня!

Нина (стоит, страшно задумавшись; потом бежит к кустам). Владимир, Володька, ямщик! Ну что, можно ехать? Как-нибудь? А верхом? Что? Ну, а села нет поблизости? (Отходит.)

Голос Сонечки (вдали). Ау!

Голос Артамона (поближе). Ау!

Так несколько раз. Голос Артамона все ближе, Сонечкин удаляется.

Нина (вслушивается со страхом). Знакомый голос. Артамон (входит). Соня, где ты? (Увидал Нину.)

Нина горько усмехается.

Что за черт?.. Неужто ты? Нина. (Засмеялся.)

Нина отвернулась.

Ведь это прямо анекдот, вдруг ты – в нашей глуши. Да каким же ветром?.. Ведь ты же в Москве живешь?

Нина. Нет, здесь.

Артамон. Голубушка моя, но ведь ты чертовски похорошела!..

Нина. Ах, что там.

Артамон. Нет, прямо красавица!

Нина. Что вам нужно?

Артамон. Значит, сердишься?

Нина. На что? Просто странно…

Артамон. А разве ты забыла?.. Ведь хорошо было… посмотри, совсем, как тогда, в Царицыне.

Нина. Что в Царицыне? О чем вы говорите, опомнитесь, пожалуйста, вы шли куда-то, идите, вас звали…

Артамон. Фу, какая злючка… О тебе, Ниночка, я всегда вспоминаю с благодарностью…

Нина (резко смеясь). Я думаю, благодарить было за что.

Артамон. Ага, значит, помнишь. Скажу откровенно, я страшно раскаиваюсь.

Нина. Мне от этого не легче.

Артамон. Я поступил не так, – должен был немедленно жениться…

Нина. Скажите…

Артамон. Подожди. Но ведь мы сделаны не идеально. А мое правило – не раскаиваться и всегда начинать сызнова.

Нина. А мое не такое… Да, вы очень оригинальный тип, Артамон Васильевич.

Артамон. Оригинальный? Я не из обидчивых; кстати, зачем ты заехала сюда?

Нина. По делу.

Артамон. Неужто все еще уроки и уроки? Я нахожу вообще – учить детей глубоко безнравственно. Учишь, учишь, и вдруг какой-нибудь гадости научишь.

Нина. Успокойтесь. Теперь я страховой агент.

Артамон (засвистал). Здорово. Суфражистка?[5]

Нина. Глупо.

Артамон. То-то, смотрю – ты премило одета. Знаешь, что? Тебе все равно придется заехать в Коровино… Останься на неделю – и все там застрахуй… А? Я тебе помогу Клавдия Петровича уговорить.

Нина. Мерси. (Садится.) Вас, кажется, ждут.

Артамон. Да, увы!

Нина. Бедная девушка.

Артамон. Ты про кого?..

Нина. Про ту, кто вас зовет.

Артамон. Откуда ты знаешь?

Нина. Боже мой, – знаю… Мне даже поручено спасти ее.

Артамон. Тебя Квашнева просила меня отбить… (Смеется.) Милая моя, она всех молодых женщин об этом просит. Тебе, конечно, все равно, но клянусь, девочка влюбилась, но я почти как брат, ухаживаю для тренировки.

Нина. Успешно идет эта ваша тренировка?

Артамон. Ах, Нина, ты немножко только войди в мое положение… После тебя – никто, поверь, никто не может понравиться.

Нина. Даже певичка от Яра.

Артамон. Фи! Это было под пьяную руку, ты слишком нетерпима… И притом совершенно недооцениваешь себя… Ведь ты чертовская женщина! И я люблю эту твою дьявольскую ревность.

Нина. Пожалуйста, я ни к кому не ревную…

Артамон. Нина… приходи вечерком в сад… По некоторым причинам я удираю сию минуту и не явлюсь до вечера… Родная моя, на минутку забудь, попробуй, приди… Я должен рассказать невероятно много…

Нина (после молчания). А если приду?

Артамон. Ты же знаешь, что!.. Мне здесь смертельно скучно… Я понял, что без тебя нет жизни нигде. Ну, приди… Если нужно – ругай меня, поколоти, только приди…

Голос Сонечки. Ау!

Нина. Зовет, идите.

Артамон. Милая, согласись… (Хватает ее, целует.) Родная моя, как я тосковал.

Нина. Пусти…

Квашнева (глядит на них из-за кустов.) Ох, батюшки, запыхалась…

Артамон исчезает. Квашнева входит. Как воз везу, разорвет меня как-нибудь в одночасье. Входит Сонечка с охапкой листьев. Сонечка. Это не вы аукали, нет? Нина не отвечает.

В лесу то там, то здесь аукнется, смотрите, какие листья. (Вздыхает.)

Квашнева. Нилку этого посылать, как за смертью… (Соне.) Кто аукался?

Сонечка. Я почем знаю. Ходят в лесу по грибы и аукаются… Мама, кого мы ждем? Пойдемте…

Квашнева. Уйдешь, а без хозяйского глаза коляску рычагами разворочают… Отсырела я, вот что… Чаю хочу.

Вдали голоса.

Идут, никак, слава богу… Софья, покричи! Сонечка (идет и аукает). Ау! мы здесь!

Голоса приближаются – откликаются ближе.

Квашнева. Мать за дуру почитает; знаем мы, какие в лесу грибы аукаются, отвернись на минутку. (Быстро перекинулась к Нине.) Ну что, красавица, надумали? Видела, все видела, время не теряли, спасибо, – так-то лучше, сразу быка за рога. Чем могу, отблагодарю – брата моего уговорю страховаться… Согласны… значит?

Нина (с трудом). Хорошо. Согласна.

Сонечка. Мужики пришли.

Квашнева. Спасибо вам, милая. Заварим с вами кашу – только ложку припасай.

Уходят.

Занавес

Действие второе

Зал в доме Коровина. Под вечер. Три высоких окна прямо; убранство залы старое, перед окном кресло с большой спинкой, скрывающей Клавдия Петровича. Направо дверь, налево ступени, арка и видна столовая. На ступеньках стоит Нил, повыше Катерина.


Катерина. Ну что, Нил?

Нил (шепотом). Я уж распорядился, побежали выручать; приказал, чтобы рычаги захватили беспременно. Спит наш?

Катерина. Бог его знает, голубчика, спит, али так глазки закрыл. Давно чего-то не шевелился.

Нил. Сказать надо бы, что гости-то.

Катерина. Да как сказать; сама не знаю, что надо; помутилось в глупой моей голове. Нил, ведь срок завтра моему аттестату.

Нил. Катерина, любезная моя, воздержитесь, время не такое; дайте молодых окрутим, тогда пейте на здоровье.

Катерина. Пропадущая моя голова; за что, за что господь наслал такую скверность…

Нил. Бестолку не пошлет, была, стало быть, к тому причина; ведь вы не без яду, Катерина Ивановна…

Катерина вздыхает.

Гостям приготовили покушать?

Катерина. Петуха велела зарезать, с кашей его сварю.

Нил. Что это вы, Катерина Ивановна: с кашей только бедные едят…

Катерина. Так с чем же, петух ведь лиловый.

Нил. Изрубить его мелко и в котлету.

Катерина. И то надоумил – обеспамятела я, обестолковела.

Нил. А вы погромче, может, наш-то проснется…

Катерина. Ох, боюсь, – вдруг раскроет глазки и огорчится…

Нил. Что же нам делать? Приедет Квашнева, кинется к нему сразу – хуже будет.

Катерина. Ты сам постучи.

Нил. И то постучать, да прибрать, пока гости не наехали. А вдруг возьмут да наедут. Долго ли до беды. (Сходит в залу, будто прибирает, двигает кресла, роняет вещи.) Артамон Василич, вот уж хлюст, боюсь я его до смерти.

Катерина. Насилу его после чая в сад прогнала; вчера говорил, говорил, говорил, говорил – птица и та помолчит в свое время; наш-то совсем затосковал; что делать будем?

Нил. Чего ему у нас нужно, никак не добьюсь.

Катерина. Барину паровик свой продает. У нас паровиков и без его достаточно; а он: ты, говорит, Клавдий Петрович, купи все-таки, по крайности ездить на нем будешь.

Нил. Станет вам Клавдий Петрович на паровике ездить! (Таинственно.) Дело не в паровике; Артамон Василич воду мутит, охота ему за Сонечку с нашего барина получить отступного.

Катерина. Вот грех, прости господи! (Вздыхает.) Пойду петуха щипать.

Нил. Идите, да воздержитесь, Катерина Ивановна.

Катерина вздыхает и уходит.

(Громко.) Ох, приедут гости: Марья Уваровна с дочкой и еще неизвестная путешественница. Ей-богу, сейчас приедут… (Роняет кресло.) Клавдий Петрович, а Клавдий Петрович!

Клавдий (высовывает из-за спинки голову). Что ты так стучишь?

Нил. А я говорю – гости могут приехать.

Клавдий. Не надо их…

Молчание. Послушай… (Садится на диван.)

Долгое молчание.

Сегодня она опять приснилась.

Нил. Портретная-то?..

Клавдий. Да. Сначала вижу – будто я маленький и залез на дерево. На ветках все гнезда, и птицами пахнет. Залез и сижу, а внизу на земле красные бумажки валяются, от прошедшего фейерверка. Вдруг стало мне грустно, а потом еще грустнее… Сижу на дереве и заплакал… (Задумался.)

Нил. Вот со мной тоже бывает. Сижу, сижу, и ни с того ни с сего заплачу.

Клавдий. Странно стало – отчего грущу, и вдруг понял – вижу, по нашей поляне идет фигура. Так и захолонуло. Потом все перепуталось, перепуталось, перемешалось.

Нил. И у меня тоже, постоянно в голове все перепутается.

Клавдий. Сны оттого чудесны, что легко перелетаешь, не нужно ходить, маяться… То на дереве сидишь, и вдруг уже перед балконом… А полукруглое окно, знаешь, под крышей, сразу раскрылось, на подоконник облокотилась девушка, глядит глазами на небо, на сад, на дорожки и улыбается грустно… А сердце мое вот так и стучит; вглядываюсь, у ней знакомое лицо, родное… Хочу, чтобы и на меня посмотрела – посмотрит, и будет счастье… Рукой бы махнуть – не двинуться – а лицо у нее такое знакомое, боже мой…

Нил. На Сонечку сходственное?

Клавдий. Нет. Сонечку никогда не вижу во сне, она не настоящая… А на нее, на Нину, на наш портрет… (Встает.) Нил, найди портрет… Прошу тебя… Он никуда не мог деваться, его спрятали нарочно… Он сто лет висел здесь, тридцать лет я гляжу на него… Найди, жить не могу… Она единственная… Мне казалось, если я долгие годы буду глядеть и хотеть, она придет. А жизнь пролетела… я ничего не сделал… К чему все это, когда любить некого…

Нил. Осмелюсь посоветовать, Клавдий Петрович, – женились бы на Квашневой. Ей-богу, а то одна тоска у нас – хоть в лес беги…

Клавдий. Женюсь, только не на ней. Послушай, какое имя – Нина!

Нил. Почему Нина? Может, ее совсем и не так звали. Слушать вас прямо опасно – виданное ли дело жениться на изображении!

Клавдий. Ничего не понимаешь – если суждено, она придет. Чем я виноват, что полюбил только портрет; но ведь лицо у нее единственное – другого не полюбишь: я вот даже и не знаю, откуда он попал в наш дом. А люблю. Не просто это. Оставь. Не можешь найти, так не разговаривай.

Нил. Ох, беда какая! Где же я его найду?

Клавдий (сел в кресло напротив, Нил стал у стены, где ободрана штукатурка). Тут я про Наполеона Третьего разобрал, ты перепиши в тетрадь, а то видишь, как высоко, – читать трудно.

Нил (влезает на стул, читает). «Пруссаки заняли все высоты – французы отступают…»

Клавдий. Какое было кровопролитное сражение.

Нил. Да ведь это, Клавдий Петрович, давно очень было…

Клавдий. Ну что же, а я говорю: кровопролитное.

Нил. Учитель здешний рассказывал: немцы вот поссорятся и бранят друг друга, а рукой ни-ни. А французы всегда дерутся молча.

Клавдий. Глупости какие… Где мой носовой платок?

Нил. В кармане, чай.

Клавдий. И то, в кармане. Вот что – ты пойди, а я посижу, устал что-то сегодня.

Нил. Как же сидеть, Клавдий Петрович? Господи, Ведь гости сейчас приедут.

Клавдийиспугом). Какие гости? Нил. Да все она же, Квашнева с Сонечкой, и еще путешественница одна…

Клавдий. Ах, как это, Нил, наверно, ты сам их зазвал.

Нил. Вот лопнуть – сами.

Клавдий. А ты скажи, – меня дома нет, в поле уехал.

Нил. Не поверят, Клавдий Петрович, виданное ли дело, чтобы вы по полям ездили.

Клавдий. Ну в город, что ли, уехал, в гостиницу… Я знаю – Квашнева опять начнет уговаривать жениться.

Нил. Эх…

За окном шум голосов.

Идут!

Клавдий. Что вы со мной делаете, всегда помешают, человек только подумать собрался, минуты нет спокойной. (Идет к столовой.)

Нил. Куда вы…

Клавдий. Спрячусь… а ты что-нибудь придумаешь.

Нил. Ничего не придумаю. Клавдий Петрович, ведь они через столовую пройдут.

Клавдий. В самом деле… (Поспешно идет направо.)

Нил (отчаянно). Клавдий Петрович, да что же я им скажу?..

Клавдий (пробуя запертую дверь). Скажи ты им, скажи… Кто дверь запер?

Нил. Давеча сами приказали.

Клавдий. Что делать… Ах!.. Вошли… Пропал! (Стал у двери.)

Из столовой выходят Квашнева и Сонечка. Квашнева. Опять, чай, спрятался. Клавдий кланяется.

Квашнева. Вот он, сударь, здравствуй, в гости приехала, дочь привезла. Рад? Да ты что к двери прилип?

Клавдий. Я за носовым платком…

Квашнева. Платок в руке, не ври…

Клавдий. Ах, какая забывчивость. (Подходит, здоровается.) Присядьте, пожалуйста…

Квашнева и Сонечка садятся. Нил стоит на ступеньках.

Квашнева. Ну, отец, я на тебя в суд подаю, за дороги… Ну, что выпучил глаза, – пошутила, не подам. А ты вели нарубить тальнику, да и завали дорогу.

Клавдий. Сейчас распоряжусь. (Вскочил.)

Квашнева. Успеешь, успеешь, садись. Коляску все равно на твой счет починю. Садись. Ну, делал что?

Клавдий. Думал много…

Квашнева. Об ком думал, об нас?..

Клавдий. Отчасти…

Квашнева. Отчасти! ах ты, тугодум. Об нас подумай, ведь дочь, смотри – выросла, куда ее дену? трудно мне старухе.

Клавдий (глядит на Соню). Должно быть, очень трудно.

Сонечка. Мама…

Клавдий. Кушать не хотите?

Квашнева. Хорош хозяин… Очень даже хотим.

Клавдий. Сейчас распоряжусь. (Вскакивает.)

Квашнева. Сядь, опять сорвался…

Клавдий (уже подбежал к Нилу). Вот я ему насчет завтрака и насчет дороги скажу…

Сонечка (тихо). Мама, нельзя так сразу, мне, правда, противно.

Квашнева. А мне очень приятно. Плюну вот и уеду. Все скажут – старуха лезла, лезла – а жених за дверь поворот указал. Так и скажут…

Сонечка. Ах, только без меня, пожалуйста. Квашнева шепчет ей на ухо.

Клавдий (громко). Ну все там прочее… (Тихо). Распорядись, и что есть духу беги с той стороны и в дверь в щелку подглядывай; я кашляну и махну платком, тогда ты вбеги и крикни: «Телята в малинник ушли». Понял? не перепутал?

Нил. Так заору – перепугаются.

Клавдий. Кричать не нужно, а ты убедительно скажи.

Нил. Ну, ладно.

Клавдий. Ступай скорее.

Нил уходит. Клавдий возвращается к дамам.

Квашнева. Ну, что Катерина твоя, терпит еще?

Клавдий. Терпит. Катерина прямо замечательная. Что поделаешь, если у нее один порок. Вот этой весной так напилась, так сильно напилась, что залезла в лопухи и там кричала сверчком. Я даже спрятался.

Квашнева. Храбрый, нечего сказать.

Клавдий. Как-то жутко стало! Вот на днях опять срок пришел ее аттестату, чуть ли не завтра.

Квашнева. Ах, батюшки, завтра тебе и обеда некому варить… Софьюшка, ведь нам надо остаться до завтра, как ты думаешь?

Сонечка. Все равно, останемся.

Клавдий. Может быть, дела у вас неотложные?

Квашнева. Ничего… для тебя все дела отложу. Ты, Софьюшка, пойди сейчас на кухню и в столовую, помоги, присмотри. Приучайся, приучайся, душа моя, не все девичью косу плести.

Сонечка. Что это вы, мама! (Уходит.)

Клавдий вздохнул в тоске.

Квашнева. Да.

Клавдий. Да…

Квашнева. Ну-с, Клавдий Петрович…

Клавдий (подходит к окну). Воздух чистый сейчас, осенний.

Квашнева. Осень на дворе.

Клавдий. Вот зима настанет, окна не отворишь.

Квашнева. Форточку отворяй.

Клавдий. Разве что форточку, я и не догадался… Зимой тоже хорошо, уютно, еще лучше.

Квашнева. Довольно, виляешь. Сколько тебе лет?

Клавдий. Тридцать.

Квашнева. И тебе не стыдно?

Клавдий. А что?

Квашнева. Тридцать лет у окошка просидел, такой богатырь!

Клавдий. Все не соберусь прокатиться.

Квашнева. И никогда не соберешься. А ведь я тебя, как родная мать, люблю.

Клавдий. Благодарю вас.

Квашнева. Слезами обливаюсь – глупый ты, глупый… Жениться надо тебе.

Клавдий (встает, испуганно отходит). Ах, как можно!

Квашнева. То есть «как можно»? Как все.

Клавдий. Я так не хочу: все равно это не поможет. Не думайте, чтобы я не хотел жениться: трудно говорить об этом, Марья Уваровна.

Квашнева. Об одной твоей пользе пекусь. С десяти ты годков сироткой – матушка твоя, умираючи, говорила – не оставь его, Марья, жену ему найди, достойную, малютке моему. (Поплакала.)

Клавдий (растрогался). Марья Уваровна, спасибо вам; мне скучно жить одному.

Квашнева (тащит его к дивану). Слушай. На той неделе сама в город ездила на бал, невест глядеть; думаю – найду ему кралю – нет и нет, все девки одна хуже другой – от одной пахнет противно, другая злючка, и все до одной – рожи, с души воротит.

Клавдий (перебивая). Но мне ведь одна только нужна.

Квашнева. Подожди, знаю, что не десять, не турок… Ну вот, расстроилась я. Вернулась домой, позвала дочь и ну разглядывать, как стеклышко.

Клавдий. Что это вы, Марья Уваровна, фу!

Квашнева. А ты не стыдись, дело житейское; жену брать – не поросенка купить. Чем ждать да искать – вот твоя невеста. (Показывает на столовую, где Сонечки нет.) Соня, Сонюшка, иди сюда!..

Клавдий. Постойте, подождите, сейчас… (Оглянулся на дверь, кашлянул, махнул платком.)

Дверь приотворилась, вбежал Нил, крикнул неестественным голосом.

Нил. Те… те… лята по ягоду пошли!

Клавдий (поспешно встав). Ах, телята, телята…

Неловкое молчание. Квашнева глядит на обоих.

Квашнева. Вот как. На французские фокусы пустился. Ну, хорошо, и я тебя фокусами. (Подходит к Нилу.) А ты знаешь ли, перед кем стоишь, поросенок? Вот, чтобы знал, чтобы помнил. Вон! (Бьет его по щеке и выталкивает за дверь. Возвращается к Клавдию.) У тебя, видно, ягоды по осени поспевают. Благодарю, заплатил за материнскую заботу. Ожидала от тебя всего, а хитрости не ждала.

Клавдий. Извините меня…

Квашнева. А ты слышал, что поговаривают – будто старуха Квашнева на богатство польстилась и дочь свою продает Клавдию Петровичу за деньги, а он, мол, отказывает.

Клавдий. Неправда, какой ужас.

Квашнева. Говорят, в холостой дом девицу возить не полагается, а Квашнева, мол, возит. Ку, откажись, выгони нас…

Клавдий. Ладно уж, ладно.

Квашнева. Нет, не ладно. Как ты думаешь – дитя свое родное запереть в твоем дому на мученье с этаким тюфяком, чтобы она без счастья увяла, – мне это приятно? Может быть, я долг свой выполняю, дочку мою, как в могилу, под венец веду – об этом думал ты, черствый?

Клавдий. Я виноват во всем, поступайте как хотите.

Квашнева. Нет, сударь, так не говорят, ты проси, умоляй меня, в ногах валяйся, может быть, теперь я нипочем не соглашусь.

Клавдий. Марья Уваровна, подождите, вы все сразу и много, я уж и так перепутался… А поверьте мне – я своими чувствами пожертвую. Я живу во сне и любовь моя сонная к девице несуществующей – гляжу с детства на ее портрет и мечтаю. Ну и что же – помечтал и довольно…

Квашнева. Так, так…

Клавдий. Настоящая жизнь грубая, не нравится мне она, но я признаю – моя обязанность жить как все… Страшно это, конечно, поэтому я так долго и колебался; я готов сделать предложение вашей дочери…

Квашнева. Вот!

Клавдий. Но ведь не обо мне идет речь, я откажусь от фантазий и все, но Сонечкино счастье разбить не волен.

Квашнева. Ложь, наболтали тебе…

Клавдий. Нет, правда… Сонечка любит Артамона, и он любит Сонечку, хорошо, по-мужски.

Квашнева. Слава богу, договорились. С этого бы начать надо. В том-то и дело, друг мой; Софье, не скрою, нравится Артамон, но больше оттого, что она была оскорблена твоим невниманием. А твой Артамон – знаешь, что выкинул сегодня в лесу? – диву я далась… Наехали мы на девицу какую-то, зацепились, вылезли. Расспрашиваю, откуда, кто такая (подмигнув) – страховой агент… понимаешь? И только на минутку отвернулась. Хвать – Артамон тут как тут… Оказывается, он эту агентшу давно знает; гляжу, уж целуются, да как – взасос.

Клавдий. Как же это он? может быть, случайно поцеловались?

Квашнева. Целуются-то очень даже не случайно; Артамошка так и завился около нее, и все… Ниночка… Ниночка.

Клавдий. Что?

Квашнева. Ниной ее зовут…

Клавдий. Ах, да… Куда же вы ее дели?

Квашнева. В конторе чай пьет.

Молчание.

Ну, вывертывайся, что же ты молчишь!

Клавдий. Делайте как нужно, я не противлюсь.

Квашнева (обнимая его). Вот так-то давно надо было… Вот и конец моей маете… Глупый ты, глупый, жену-то какую тебе приберегла, вон идет, погляди, полюбуйся!

Клавдий (не смотрит в окно). Видал уж, видал…

Квашнева. Ты другим глазом погляди. За сирень зашла, сейчас выйдет… Ох, да это не она…

Клавдий (взглянув в окно). Кто это? Кто она?

Квашнева. Приезжая, та самая…

Клавдий (в страшном волнении). Что это… что это… что это…

Квашнева. Ты, отец мой, спятил…

Клавдий (кидается к окну). Ушла…

Квашнева. Ты про кого?

Клавдий. Нина!..

Квашнева. Откуда ты ее знаешь?

Клавдий. Господи боже мой! Ущипните меня, Марья Уваровна…

Квашнева. Да чего ты увидал? Уж не черти ли тебе представляются. (Глядит в окно.)

Клавдий. Точно с портрета сошла.

Квашнева. А, вот о чем: действительно, и я заметила – очень похожа. Эта девица, милый (подмигнув), холостой страховкой занимается…

Клавдий. Чем? Что?

Квашнева. Потом объясню. (Берет его под руку.) Пойдем закусывать, все животики подвело.

Клавдий. Не тащите меня, я успокоюсь.

Квашнева. Ну, посиди, я невесту пошлю. (Уходит, кличет Соню.)

Клавдий. Что я наделал… Господи, что же это… Сон? Какой страховкой? При чем Артамон? Ну, проснись, проснись, проснись. Какое сходство? Наверно и не похожа совсем.

Входит Сонечка.

Сонечка. Идемте завтракать… Мама велела… Клавдий. Ах, это вы…

Сонечка. Не узнали? Идемте, все равно уж… Клавдий. Да, да, надо присесть, присядем. (Садится.)

Сонечка отвернулась.

Квашнева (появляясь на лестнице). Что за голуби… рядком сидят, наговориться не могут. Умилительно!

Занавес

Действие третье

Лунная ночь. Поляна перед домом. Окна вверху освещены. С балкона лестница. Внизу прямо дверь, над ней старается Нил, отпирая замок; подле стоит Катерина с подушками и чемоданом.


Нил. Ржа керосину боится, ест он ее. Пчела дыму боится; вы, Катерина, – водки. А я людей боюсь, очень их опасаюсь… Все кого-нибудь боятся. Вот я и думаю – как лучше – со страхом жить или без него. Бояться плохо, а не бояться тоже нехорошо; кто ничего не боится, тому все равно – а кому все равно – тот отчаянный.

Катерина. Будет болтать, иди отпирай.

Нил. Вот Артамон Василич, на что бесстрашный, а от Квашневой у него паника. Ночь на дворе, а он еще не являлся. Сонечка два раза сад обошла, и путешественница наша тоже… Поди его найди, не иначе, как на деревне с девчонками…

Катерина. Ну, иди, иди.

Нил. Готово. Пожалуйте. (Отворяет дверь.)

Катерина входит во внутрь.

Поговорить досыта нельзя, а на что мне тогда язык – пить, есть я и без него попрошу.

Появляется из-за деревьев Сонечка.

Сонечка. Нил, ты никого не видел?

Нил. Сейчас должен придти, – обязательно, говорит, буду…

Сонечка. Вот странно, я никого не дожидаюсь. (Помолчав.) Где мама?

Нил. С Клавдием Петровичем в кабинете, документы просматривают. Сырость большая в саду: я сбегаю шаль принесу.

Сонечка. Не надо. (Идет.) Все-таки, если кто-нибудь придет… я буду сидеть в липовой аллее… (Сонечка ушла.)

Нил. Ну и хлюст. За что его так любят? Усищи отрастил, она и думает, что он весь такой – шелковый.

Слева из сада появляется Нина.

Нина. Где Артамон Васильевич?

Нил. Не приходил еще, дожидаемся.

Нина. Где же он ходит?

Нил. Неизвестно. Не иначе, как на деревне задержался.

Нина. Когда явится, скажи, чтобы не трудился меня разыскивать. (Уходит.)

Нил. Может, в липовой аллее подождете?

Нина. Что? Где эта липовая аллея?

Нил. Сейчас направо первая, так прямиком и дойдете. Барышня! – а постелить приказано вам здесь, и чемодан принесен.

Нина ушла. Катерина выходит.

Катерина. В помещении дух очень тяжелый.

Нил. Не проветривали, вот грибком и поросло. Что же теперь будет, Катерина Ивановна?

Катерина. Что, Нил, что еще будет?

Нил. За ужином шампанское пили, поздравляли жениха с невестой, обкрутили, значит. А жених-то, как на поминках, – туча тучей. Невеста куска не проглотила, – шмыг в сад к полюбовнику; а эта путешественница – увидите, Катерина Ивановна, – подожжет она дом, до чего зла… То ей Клавдия Петровича подавай, то Артамона, никого добиться не может; и глаза у нее такие неприятные, как у кота лесного…

Катерина. Ох, Нил, а мне все равно… Подкосились резвые мои ноги. Беда подошла.

Нил. Да неужто, Катерина Ивановна?

Катерина. Скрутило нутро, подвалило под грудь – и все слышу, будто из бутылки жидкость льется.

Нил. Да уж, никак, вы согрешить успели?

Катерина. Огорчилась я, Нил, за нашего голубя, голубчика Клавдия Петровича, выпила стакан за его здоровье. Отлегло!

Нил. Батюшки светы!

Катерина. Теперь воздержусь, но не дай бог, Нил, еще огорчиться… (Садится па ступеньки.)

Нил. Чего уселись? Доведете вы меня, Катерина Ивановна, до полнейшего отчаяния! весь страх потеряю.

Катерина. Сижу – значит, велено. Ох, не начинай ты гнилых разговоров…

Нил. Это вы гниль разводите, Катерина Ивановна, а я вам опять повторяю: вы женщина ветхого происхождения, я же хоть и в соку, но на вас решительно никакой охоты жениться не имею. Напрасно только пугаете.

Катерина (тихо). Подлый!

Молчание.

Нил (визгливо). Если вы меня коснетесь, я в лес убегу.

Молчание. Сзади подкрадывается А р т а м о н, хватает Нила.

Ай, ай, ай!

Артамон. Передал? Сказал?

Нил. Чего вам нужно? Все я передал, ходят они обе, ждут… срам один.

Артамон. Ждут! Вот неприятность… А я в деревне задержался. Где же они?

Нил. Обе в липовой аллее, вместе дожидаются… По одному ведь делу…

Артамонов отчаянии). Что ты наделал! Где у тебя голова? (Засмеялся. Трясет Нила.) Ты нарочно их свел?.. Я тебя доконаю… (Бросил Нила, побежал.)

Нил. Действительно, он меня доконает.

Катерина (тихо). Нил.

Нил. «Я тебя доконаю»… Доведете вы меня до поступков – все раскрою!.. И вас обличу, Катерина Ивановна, вы портрет спрятали.

Катерина (тихо). Нил!

Нил. Нет у меня никакой жалости.

Катерина. А мне, хоть в воду, все равно, Нил!

Нил. Ну, воды-то вы боитесь, впрочем…

Катерина. Увидишь… Жалко будет, Нил… Так жалко… Ни за что погубил женщину… Неужто тебе генеральшу надо? А я, может быть, сама благородного происхождения… Вглядись в меня, Нил, ведь в личике у меня сходность есть кое с кем.

Нил. Тьфу! Катерина Ивановна, нашли чем хвалиться… Происхождение ваше ни что другое – барское озорство, и этим вы до крайности отвратительны… А насчет портрета действительно отвиливаете… Я на вашем месте сидел бы да каялся…

Катерина. Погоди у меня, я тебе штуку подстрою… Рот разинешь…

Нил. Это вам голову оторвут, а вы и рот разинете…

Со стороны обратной, куда убежал Артамон, выходят: Сонечка и Нина.

Нина. И слушать не хочу.

Сонечка. Клянусь – между нами еще ничего такого не было.

Нина. Не хочу, повторяю вам, какая мерзость.

Сонечка. Вот и кричите на меня. Нина Александровна, я так влюбилась.

Нина. Мне-то это зачем знать?

Сонечка. Помогите мне.

Нина (вдруг мягко). Нет, не помогу вам в этом деле.

Сонечка. По крайней мере не говорите ничего ни маме, ни Клавдию Петровичу.

Нина (помолчав, резко). Не знаю, может быть и скажу. (Пошла к двери.)

Нил (Нине). Барышня, Артамон Василич пришли, вас очень ищут.

Нина. Что? А вас кто просил путаться?

Нил (отступая). Да, господи, я насчет общего дела стараюсь.

Нина. Думаете – я женщина – надо мной можно издеваться, я и сдачи дам, поняли?

Нил. Еще бы не понять, – Артамон Василич, тот прямо за воротник ухватил.

Нина затворилась.

Пронесло тучу мороком… А спросить? действительно, для чего Нил Перегноев запутался в этой канители…

Сонечка. Нил, мама не выходила еще из кабинета?

Нил. Не должно…

Сонечка. Что? Не слышу, подойди ближе.

Нил подходит.

Ты что сказал этой… противной? Нил (шепчет). Пришел, дожидается. Сонечка (вспыхнув). Какие пустяки говоришь. Почему же его не видно? Поди проводи меня до пруда.

Уходят. На балконе появляются Квашнева и Клавдий.

Квашнева. Духота у тебя в кабинете, а здесь дышать можно.

Клавдий. В саду воздух всегда легкий.

Квашнева. Утром подпиши страховой лист… а к вечеру надо гостей позвать… Чай, уж полночь: спать чего-то захотела… Где же Софья?.. Софья!.. Софьюшка!

Клавдий. Не зовите, пускай погуляет… Вы подите, а я за ней пошлю Нила, он разыщет.

Квашнева. Нил, конечно, разыщет. Клавдий Петрович, скажи мне по душе, какой у тебя гвоздь в голове засел?.. Ведь ты ничуть не рад… Другой бы жених, задрав хвост, как теленок, за каждым кустом целовался, одних бы глупостей этих натворил целый короб!

Клавдий. Идите спать, Марья Уваровна…

Квашнева. Ох, Клавдий, я все понимаю…

Клавдийиспугом). Что? Нет, вы не знаете… Пожалуйста, идите спать…

Квашнева (молчит. Отошла). Завтра за Вадим Вадимычем Таракановым пошлю, вот он тебя вразумит.

Клавдий. Вы не сделаете этого…

Квашнева. Нет, пошлю, опомнись, Клавдий, пока не поздно.

Клавдий провожает ее, тотчас возвращается.

Катерина. Сокрушил ты меня, сокрушитель. Зачем такие подлые на свете живут. Хоть бы дождик пошел. Днем одно светит, а ночью другое – хоть бы кто меня в столб обратил…

Клавдий (поспешно сходит с лестницы, но внизу натыкается на Катерину). Ах, как я испугался!

Катерина. Это я, батюшка, глупая женщина.

Клавдий. Что сидишь, ведь поздно… Иди спать.

Катерина. Велено мне, батюшка; теща приказала, сиди, мол, до самого света, пока вы спать не ляжете…

Клавдий. Вот еще новости… Для чего же меня караулить?

Катерина. Уж этого не знаю… Думается мне, родной, в этакую ночь, когда светит и светит – надо бы мужчин в одну комнату запереть, а женщин в другую – а ключи отдать бесчувственному какому, вроде Нилки… Очень это я понимаю.

Клавдий. Нет, Катерина, я не такой… Хотя неправда… Кажется мне вот, что весь сад живет в такую ночь… Приезжая барышня, она здесь, кажется, спит?

Катерина. Здесь-то здесь, милый, только вам не полагается о посторонней дамочке думать – своя завелась…

Клавдий. Конечно… Дело уж сделано. Ах, Катерина, я конечно, не стою Сонечки, но все-таки она чужая…

Катерина. Сроднитесь, муж да жена на одной полочке. Вам страшно, а девке-то каково?

Клавдий. Никому не говори – не такую надо мне жену…

Катерина. Действительно, чересчур легка… Ну, покормите, потолстеет. Гуся и того раскормить можно, а уж я постараюсь. Приезжая-то повиднее…

Клавдий. А ты видела ее, разговаривала?

Катерина. В чемодане у нее две рубашки, юбчонка и полдюжины платков, больше ничего не нашла – бедная она, нищая…

Клавдий. А говорила?., о чем?

Катерина. Говорить не говорила, а вот когда спать она ложилась – я посмотрела в щель…

Клавдий. Разве можно подглядывать.

Катерина. А на случай, может, она какая кривобокая… А у нее бочки, сударь мой, как яблочки.

Клавдий (затыкает уши). И слушать тебя не хочу… Ты всегда неприличное…

Катерина. Совестливый… Мы, женщины, на том и стоим, чтобы пряменькая была…

Клавдий. Лицо какое?

Катерина. Лицо аккуратное…

Клавдий. А волосы?

Катерина. Волосы рыжеватенькие, черные… сокол, тебе-то на что?..

Клавдий. Я просто так… (Ходит по площадке.)

Слушай, будто птица вспорхнула… Или это приезжая во сне. Может быть, ей сон плохой снится? Или ты низко подушки постелила? А кваску поставила? Взглянуть бы надо, ведь – гостья… Нехорошо гостем дурно принимать… Так и есть: у нее свеча горит… (Приближается к двери.) Подсматривать очень дурно, ты никогда этого, Катерина, не делай… Вдруг взглянешь, а оттуда на тебя глаз глядит… А вдруг, я говорю, какое несчастье… Я, как хозяин, должен… Это уж прямо вежливость… (Наклоняется, глядит в щель.) Ах!

Катерина (хватает Клавдия, уводит от двери к лестнице). Стыд, бесстыдники!.. Идите, идите наверх… Вот завтра теще все доложу… К девице подглядывает!.. А может, она как раз блох ищет.

Клавдий. Иду, иду, не кричи… Не толкайся, что ты так больно толкаешься…

Катерина. Еще больнее толкну!

Клавдий ушел. Катерина сходит вниз. В кустах появляется Н и л.

Нил, а Нил, что скажу-то…

Нил. Всенародно объявляю, с вами в одном доме спать не лягу, ни за что! (Идет.)

Катерина (спешит за ним). Не беги, постой, Нил! где ты меня такую нашел… (Убегает за ним.)

Сонечка (появляется из сада). Кажется, яснее ясного – пожалуйста, не ходите за мной…

Артамон (вслед за ней). Клянусь тебе нашим чувством, она, разумеется, влюблена, но я один раз пошутил только, кажется поцеловал…

Сонечка. Ах, вот как, поцеловал? Продолжайте, это очень забавно.

Артамон. Я люблю тебя, я жить без тебя не могу… Милая, клянусь!.. Я виноват перед тобой… Ведь то было слишком давно…

Сонечка. Ах, сегодня…

Артамон. Ничего сегодня не было… Последний раз, два года назад, мы встретились в Москве в Царицынском парке, она ревела, навязывалась мне, но я оказался непреклонным… Я всегда мечтал, что встречу такую, как ты… очаровательную…

Н и н а во время этого разговора приотворяет дверь, смотрит и слушает.

Я отогнал ее, как надоедливую муху. И вдруг сегодня в лесу неожиданно встречаемся. Она вспоминает такую же осень в Царицыне, чуть не плачет, расстраивается – и хлоп мне на шею… Что я поделаю – оттолкнуть, расхохотаться?.. Я растерялся, нечаянно наши губы прикоснулись… Мне почудилось, что это твои поцелуи… Она говорит – приходи вечером в сад; я отвечаю – хорошо, приду… Нарочно удираю в деревню и опаздываю, уверенный, что эта курица, наконец, поймет… Сжалься, Соня!

Сонечка. Ах, если бы все это было так…

Артамон. Подумай – завтра обручение, потом свадьба, нам совсем нет времени… еще ссориться…

Сонечка. Она так ждала тебя – обозлилась… Наговорила мне дерзостей… Удивляюсь, как такие могут нравиться мужчинам…

Артамон. Она уверена, что в нее можно влюбиться сразу, а все над ней смеются…

Сонечка. Все-таки я тебе не верю…

Артамон. Милая крошка… Я твой на всю жизнь… Ты пойми – Марья Уваровна выдаст тебя за кого угодно, только не за меня – это вопрос решенный… Клавдий же Петрович даже не знает, блондинка ты или брюнетка…

Оба смеются.

Он нам не помешает; даже приятней и любить и немножко обманывать…

Сонечка. А вдруг он мне понравится…

Артамон. Никогда… Ах, вот что… Вы бы раньше мне это сказали…

Сонечка. Милый, не сердись, я нарочно…

Артамон. Об этом не говорят нарочно. Вы меня обманываете…

Сонечка. Ведь это я на тебя обиделась. Это ты должен прощения просить… Душка…

Артамон. Вы ему тоже говорите – душка…

Сонечка. Честное слово, еще ни разу… Фу, глаза какие – гвоздиками… Перестань… Вот тебе щечка…

Артамон. Мне щечки мало…

Сонечка. Вот тебе губы. (Целует.)

Артамон. Радость моя… Я с ума сойду…

Сонечка. Что ты, что ты…

Артамон обнимает ее. Нина выбегает из двери, не в силах удержать крика. Наверху раскрывается окно, выглядывает Квашнева, видит окаменевших от страха влюбленных.

Нина. Лжет, лжет, лжет…

Квашнева. Влопались! Пропала моя голова! (Скрывается.)

Влюбленные разбежались в разные стороны.

Клавдий (входя). Что случилось? Нина, Нина! Нина. Он лжет, уведите меня, спрячьте меня…

(Рыдает.)

Клавдий (обхватывает ее, ведет на лестницу). Не волнуйтесь, не плачьте… пойдемте… пойдемте…

Когда они взошли на балкон, из дома ворвалась Квашнева.

Квашнева. Оставь эту гадину! Это она все намутила… Клянусь тебе, Клавдий! Софья его в темноте за тебя приняла… Тебе говорят – эта последняя дрянь, она всему причиной…

Клавдий. Не трогайте, не хватайте руками…

Квашнева (Нине). А ты, змея, на чужого жениха не лезь. Вон отсюда сию минуту… вон на конюшню… Я тебя на водовозной бочке велю увезти…

Нина. Не трогайте меня!

Клавдий (Квашневой). Ах, вы… что вы… (Поднимает руку.)

Квашнева. Батюшки!.. Убивец!..

Клавдий. Вот я вас всех…

Квашнева (попятилась и побежала с лестницы). Народ! убили… (Бежит в кусты.) Ай, ай!

Клавдий. Они меня довели… Простите меня… Для вас что-нибудь невозможное сделать хочется… Оттого так раскричался…

Нина. Я плохо поступила…

Клавдий. Все хорошо… это они… я им еще выговорю. Пойдемте в кабинет… Там никто не тронет…

Уходят.

Нил (выбегает из-за кустов). Вот, выкуси! Так я тебе и попался… Откуда у нее прыть взялась… По аршину сигает, проклятая, и при этом так смеется – мороз меня продрал.

Из кустов ворочается Квашнева.

Нет, нет, Катерина Ивановна, лучше не подходите, у меня кирпич!

Квашнева (выходит). Батюшки мои, что делать… Нил…

Нил. Что случилось, Марья Уваровна?

Квашнева. Клавдий Петрович спятил… беги на конюшню, да пошли трех верховых… Сейчас записки напишу… Первым долгом, послать к Вадиму Вадимычу Тараканову. Потом за дядьями – за Носакиным и Кобелевым… беги, беги…

Нил. Позвольте, доведу!..

Квашнева. Оставь, не пойду я в дом, – боюсь, убьет.

Нил уходит.

Я на тебя, изверг, нажалуюсь. Мошенник, по кустам, как солдат, бегает. Да что же это за дети пошли!

Занавес

Действие четвертое

Позднее утро. Обстановка второго акта. Все шторы спущены; в столовой светло, кипит самовар. За столом сидит Квашнева, пьет чай; рядом с ней Сонечка. Нил протирает чашки.


Квашнева. Так и не спал?

Нил. Всю ночь не спал, на ларе сидел около кабинета.

Квашнева. Значит, шельма в кабинете дрыхнет.

Нил. Да.

Квашнева. Фу, чай какой у вас противный.

Нил. Не знаю, чем противный у нас чай.

Квашнева. Верховые давно вернулись?

Нил. Часа два, как вернулись.

Квашнева. Что же Тараканов сказал верховому?

Нил. Сказал, что к обеду приедет; скоро быть должен.

Квашнева. А дядья что сказали?

Нил. Да ведь я вам уж докладывал.

Квашнева. И двадцать раз спрошу – двадцать раз ответишь.

Нил. Не угодно ли котлет холодненьких; горячего не варили, Катерина совсем плоха…

Квашнева. Давай попробуем котлет… (Пробует.) Противно, не хочу… Живописец скоро придет?

Нил. Живописец на кухне дожидается.

Квашнева. Так беги позови его.

Нил уходит.

А ты чего уткнулась, подними голову, рёва-корова. Сонечка (поднимает голову). Уедемте отсюда, мамаша.

Квашнева. Я тебя непременно отколочу, пока ты еще не барыня… (Идет в залу, поднимает штору.) Молчи лучше, что прикажу, то и сделаешь…

Сонечка заплакала.

Перестань реветь, сейчас тебя живописец писать будет (Из-за шкафа вытаскивает портрет.) Действительно, с этой шельмой большое сходство. (Соне.) Покажи-ка нос. Ну откуда у тебя такой нос противный… Кажется, у нас в роду все носы были как носы, а у тебя – кверху… Уж не в дедушку ли Африкана пошла… Он раз по комоду носом проехался, так всегда и жил с изъяном… Поди сюда, сядь…

Сонечка идет, садится у окна.

Слушай… Вы сколько раз поцеловались?

Сонечка. Мама!..

Квашнева. Отвечай! Мне нужно, коли спрашиваю.

Сонечка. Несколько раз, не помню…

Квашнева. А говорили громко или тихо?

Сонечка. Тихонько, да…

Квашнева. Ну, значит, он и половину не слышал… Только бы шельма ему всего не рассказала. Я дело поверну умно.

С подносом входит Нил.

Нил. Пришел живописец… Квашнева. Подавай его сюда…

Живописец входит из столовой в залу и кланяется.

Квашнева. Ты кто такой?

Живописец. Дворянин.

Квашнева. Ах, несчастный! До петухов напились, я чай…

Живописец. Это вас решительно не касается.

Квашнева. А вы, может, совсем не живописец?

Живописец. Любимый ученик Маковского…

Квашнева. Кого? Ну, да мне все равно… мазать-то умеете?

Живописец. Учитель всегда говорил – ты, брат, талантище!

Квашнева. Так и сказал?

Живописец. Да, так и сказал. В тебе, говорит, в одном, братец, гордость наша, надежда. Силища. Нутро…

Квашнева. Как же вам не стыдно довести себя до такого безобразного вида?

Живописец. Изучение бытового жанра привело меня в настоящий вид. Послан Константином Маковским изучать быт, так сказать, на лоно. Пылкость натуры и художественный темперамент дозволил мне проникнуть в суть жанра глубже других… изучаю самое нутро…

Квашнева. Мы, батюшка, не виноваты, не рычите басом.

Живописец. Вы толпа, вы требуете от артиста красивых ботинок, а до искусства какое вам дело!

Квашнева. Не требую, я с просьбой…

Живописец. Ну, это дело другое, – просите…

Квашнева. Вот портрет… (Показывает.)

Живописец. Кисть недурна; помыть, что ли, надо, или копию?

Квашнева. Вот моя дочь…

Сонечка. Здравствуйте…

Живописец. Сударыня, извиняюсь! Проклятая рассеянность; ведь хотел надеть фрак и забыл; однажды я вот так же в общество пришел, извините, совсем раздет…

Квашнева. Ну, ладно, глядите сюда. Устроить надо так, чтобы портрет остался таким же самым, но сделался похож на мою дочь. Можете исхитриться?

Живописец. Носы не те.

Квашнева. Кабы не носы, не позвала бы. А вы уж как-нибудь устройте, на то, сударь, и художеству учились. Заплачу.

Живописец. Деньги, ха-ха… Пожалуй, можно запустить тень под носом… (Соне.) Повернитесь-ка. Сделаю; через месяц.

Квашнева. Ах, мошенник, – виновата, простите… Нам сегодня понадобится, через час.

Живописец. А искусство?

Квашнева. Какое там искусство. Мой Ванюшка, пастух, в два дня целый забор выкрасил вохрой. Идите, а то ведь я добра, добра, да и рассержусь.

Живописец. Маляр!

Уходит с Сонечкой, унося портрет.

Квашнева. Нил!

Нил появляется на лестнице.

Позови Артамона Васильевича…

Нил уходит.

Ну, Клавдий Петрович, побушевал, теперь будет; шелковым станешь, как угодно согну.

Входит А р т а м о н.

Ну?

Артамон разводит руками.

Квашнева (встает и угрожающе приближается к Артамону, который пятится). Ну?

Артамон. Ничего. Виноват.

Квашнева. Нил, принеси чернил и бумаги. Садись. (Показывает па стул.)

Артамон садится.

Пиши: «Обожаемая Нина».

Артамон. Как?

Квашнева. Пиши, что говорят… Хуже будет…

Артамон. Марья Уваровна, я дворянин, я человек свободный, я не позволю издеваться… Вы меня с кучерами по саду ловите; я домой поеду…

Квашнева. Пиши: «Если ты можешь, прости меня…» Дома тебе жрать нечего, я знаю… «Я терплю глубочайшие страдания». Глубочайшие зачеркни. «Мой поступок не имеет названия, он подлый…»

Артамон. Может, это не писать?

Квашнева. «Он подлый и гнусный, но все же я люблю одну тебя».

Артамон. «Люблю одну тебя». Квашнева. «Я молод и глуп». Артамон. Так… В правую дверь стучат; слышны шаги и голос Клавдия.

Квашнева. Собирай, собирай бумагу, внизу допишем… (Хватает Артамона за рукав, тянет к столовой.) Скорее ты поворачивайся, все дело погубишь.

Они уходят через столовую. Клавдий высовывает голову.

Клавдий. Нил! Где ты? Нил, отчего тебя не дозовешься? Иди! (Клавдий идет в столовую.) Нил, куда же ты провалился?

Голос Нила. Иду-с! (Нил появляется.) Клавдий. Подай мне таз, кувшин и полотенце.

Нил уходит. Клавдий сходит в залу.

Проснулась, попросила воды… В кувшин необходимо налить розового масла, так делается. Вот только у нас нет ничего. Я всегда говорил – необходимо делать запасы… (Поднимает еще штору.) Изумительное утро. А ведь, пожалуй, поздно. (Глядит на стенные часы.) Полдень. Как она хорошо заспалась… Как вообще все хорошо…

Входит Нил с тазом и пр.

Нил. В кабинет отнести?

Клавдий. Я сам отнесу, не ходи за мной. (В дверях.) Ну что, ты рад?

Нил. Радуюсь, Клавдий Петрович!

Клавдий. То-то! (Уходит.)

Нил. Пустяки одни… Ерунда, какой еще никогда не было. Ведь это прямо сражение. А кому попадет? Кто со страху и нашим и вашим – Нилу.

Клавдий (возвращается). Отворила дверь, просунула ручки и взяла. Я спросил: хотите чаю? – ответила – пожалуйста! грустно так. Ничего, я все устрою. (Задумался.) А что Марья Уваровна?

Нил. Марья Уваровна действует.

Клавдий. Ей все объясню… Знаешь, Нил, я ночь не спал – и теперь еще многое точно туманом подернуто – ужасно приятно: главное – страшная радость… Так и подмывает рассмеяться. (Смеется.) Ты меня не разочаровывай, пожалуйста. Чай-то, чай надо приготовить. Вот здесь. (Ставит столик у окна, накрывает.) Принеси две чашки получше. Только подумай, я всегда здесь один сидел, мечтал об ней, и вдруг сидим вдвоем, пьем чай, друг на дружку смотрим… Это гораздо лучше снов. Эту ночь я прямо уснуть боялся, чтобы опять не увидать себя одиноким.

Нил (вздыхает). Клавдий Петрович!

Клавдий. Нет, нет, замолчи, не омрачай… (Прислушивается.) Идет, кажется, ты слышишь, как платье шумит? Уйди, уйди…

Нил уходит. Клавдий подбегает к двери, растворяет, входит Нина.

С добрым утром…

Нина. Я заспалась, извините меня.

Клавдий. Спите на здоровье… Я люблю, когда спят. Сюда, сюда. (Показывает на столик, бежит в столовую за чаем.) Вот, смотрите, какие хорошенькие чашки…

Нина. В самом деле хорошенькие.

Клавдий. Чаю вам налью. Я люблю, когда спят, потому что во сне живется лучше. Если сон плохой – я помню, что это сон, а если хороший – приятно. Правда, чай хорошо пахнет? Можно сесть?

Нина. Боже мой, почему вы такой странный?

Клавдий (садится, глядит на Нину). Вот дождался вас; удивительно…

Нина. Вы меня где-нибудь видели?

Клавдий. Еще бы…

Нина. В Москве я часто бывала в театре и на концертах…

Клавдий. Как странно – вы жили, ходили в театр, а я не знал, думал, что одинок; не стоит теперь об этом.

Нина. Может быть, в поезде?.. У меня очень плохая память.

Клавдий. В каком поезде? Какое у вас пятнышко на губе: Нина Александровна, не очень сердитесь, я, бывало, закрою глаза и сейчас увижу это пятнышко, потом и весь рот, серьезный, ласковый, и лицо все чудесное… Уткнусь, бывало, и лежу, красный…

Нина. Где мы встречались?

Клавдий. Нигде… Вот жалко, пропал портрет… (Оглядывается.)

Нина. Ах, вот вы о чем, понимаю…

Клавдий. Бог с ним, теперь не нужно. Правда? У нас в доме много портретов – посмотрите, все такие рожи, и между ними был один – чудесный, как вы сейчас. Я по целым часам глядел на него.

Нина. Он был похож на меня, странно…

Клавдий. Я видел его во сне, разговаривал с ним и, наконец, поверил – настанет время и та, что была написана, о ком я думал, придет живая… Но вот портрет пропал, я страшно взволновался, и вы пришли. (Встает и ходит.) Я ждал тридцать лет… Нина. Ах вы бедный!

В столовой голоса Квашневой и Нила.

Клавдий. Нет, я не бедный!.. (Вздрогнул.) Нельзя, нельзя! (Бежит к лестнице.) Нил! Нил!

Нил появляется.

Никого не сметь пускать… Кто здесь хозяин?

Нил. Я и то не пускаю… Вот барышне письмо передать приказали. (Подает письмо.)

Клавдий. От кого? Какое письмо?

Нил. Не могу знать, Марья Уваровна передала… Чистое наказание. (Уходит.)

Клавдий (дает письмо Нине). Прочтите.

Нина (видит почерк на конверте и бросает письмо на стол). Ах, все тоже… Клавдий Петрович, дайте мне экипаж, я должна ехать…

Клавдий. Куда?

Нина. Я хотела застраховать ваше имение… Вам это необходимо, а мне было бы очень выгодно… Но из-за меня столько неприятностей… здесь… очень тяжело еще по некоторой причине… Я поеду… А как-нибудь через месяц, вы обещаетесь, и застрахуете. Хорошо?

Клавдий. Путается чего-то у меня… Вот что – я махну платком, если воробьи улетят с куста – значит, это не сон. (Машет в окно.) Кш… Правда… Нина! Я не могу отпустить вас… Скажите: для чего вам нужно ехать?

Нина. Мне кажется, вы действительно – честный, очень чистый, но ужасный чудак…

Клавдий. Все равно.

Нина. А я могла бы понять по-другому ваши поступки…

Клавдий. По-какому по-другому?.. Что вы подумали? Боже мой. Вы не мое воображение. Вы сами по себе, вы думаете по-своему – живете самостоятельно, вы чужая…

Нина. Слава богу, наконец поняли…

Клавдий. Кем вы были прежде? Намекните только, остальное постараюсь представить.

Нина. Зачем? вам – неинтересно.

Клавдий. Но я прошу вас…

Нина. И рассказывать-то не о чем… Родилась в Москве, фамилия моя Степанова… С девятнадцати лет сама зарабатываю хлеб, очень глупым и невыгодным способом, который почему-то называется честной работой… Два раза болела тифом… А сколько раз влюблена была – не помню…

Клавдий. Влюблена?

Нина. Теперь, конечно, и не влюбленность, а злость к вам, мужчинам… Еще лет десять проживу, потом решительно стану никому не нужной… Я вас, мужчин, и не виню; женщина по-другому устроена: в известное время хочется и дома и детей…

Клавдий. Какое несчастье, какое ужасное несчастье…

Нина. Вот видите, Клавдий Петрович, невеста у вас хорошенькая; право же, не следует ухаживать за посторонней женщиной, хотя бы и с очень смутными намерениями… Помиритесь с Квашневой, простите вашу невесту… Она мало виновата, приберите к рукам вашу фантазию, расстроенное воображение… а я уеду…

Клавдий. Трудно все понять; но будто завеса упала: у меня хватит силы, уж чувствую… Скажите, кого любили?

Нина. Право же, не стоит, нелюбопытно…

Клавдий. За руку его держали?

Нина. Держала, я думаю, не помню…

Клавдий. И целовали?

Нина (резко). Да, и целовала…

Клавдий. Он не умер от этого?

Нина (засмеялась так же резко). Он-то перенес отлично…

Клавдий. Кто он?

Нина. Боже мой, их много было…

Клавдий. Главный?

Нина. Артамон Васильевич Красновский.

Клавдий. А…

Нина. Довольны? Что еще нужно? спросите?.. Может, подробности нужны?

Клавдий. Подождите, Нина Александровна, я пойму, я многое могу понять… Я к страданию привык. Мне тяжело оттого, что я думал – вы без прошлого… Но от этого вы станете еще милей мне… Теперь я будто касаюсь вас сердцем. Я никого еще не любил, никого не целовал… Это грешно… Нина! (Подходит к ней, опускается на ковер.) Я не оскорбить вас хочу, а милости жду, не отталкивайте; если очень противен – закройте глаза; все для вас, все ваше, вы краешком только подумайте обо мне, сердце у вас доброе, нежное, женское… (Кладет ей голову на колени.) Люблю… вас…

Нина (вставая и осторожно отстраняя Клавдия). Я верю, верю… (Берет письмо.) А вот вам другое признание… (Разрывает конверт, читает. Дает Клавдию.) Прочтите…

Клавдий (читает). Просит прощения, умоляет опять придти на свидание в сад… Нельзя любить сразу двух. Это ложь…

Нина. Да, ложь…

Клавдий. Он оскорбил вас, он обидел жестоко… Он негодяй… Я его уничтожу…

Нина. Поняли наконец?

Клавдий. Нина, а вы?

Нина. Влюблена, конечно… обидчик мой, а люблю, странно?

Клавдий. Странно очень; что же будет… Пойдете?

Нина. Захочется в подлости выкупаться – пойду… А может быть, не пойду… Характер испорченный у меня. И вам, Клавдий Петрович, нехорошо за мной ухаживать. Вы чистый, невинный, мечтатель, высокой души…

Клавдий. Не слушаю, я не слушаю.

Нина. От комплиментов краснеете, жизнь у вас особенная. И жену вам нужно особенную, такую же, без прошлого.

Клавдий. Нет, нет.

Нина. А я измученная, с ущемленным самолюбием, если полюблю – со зла; на свидание побегу – тоже со зла, а любовнику – сама не знаю, поцелуй подарю или пощечину – что хватит силы…

Клавдий (после молчания). Нина! Останьтесь, все равно… (Идет за ней.) Нина!

Нина. Что?

Клавдий. Не любите?

Нина. Нет…

Клавдий. Не останетесь?

Нина. Нет…

Клавдий. Не хотите подумать?

Нина. Нет.

Клавдий. Я умру тогда…

Нина. Нет… не умрете…

Голос Квашневой. Пусти меня, идол, не хватай за руки!

Голос Нила. Вы сами хватаете, я, чай, не деревянный. Барин не велел пускать.

Голос Квашневой. Тогда я и барина твоего поколочу.

Нина. Вот вам развязка. Прощайте. (Идет к двери.)

Клавдий. Нина, Нина!

Нина (остановилась в дверях). До свидания. (Ушла.)

Клавдий кинулся за ней, но дверь замкнулась.

Квашнева (врываясь через столовую). Что, дождался? Вадим Вадимыч Тараканов приехал.

Клавдий. Пропал! Пропал я совсем! (Замахал руками.)

В столовой слышны грузные шаги. Появляется Тараканов, вид у него внушительный. Клавдий в отчаянии; Квашнева кланяется вошедшему, потом руки у нее лезут в бока, и она оглядывается на Клавдия.

Тараканов (сходит вниз). Вот и я…

Квашнева. Здравствуй, родной мой, рассказать не могу, как я благодарна…

Тараканов. Чего там… Ну, ну, ты чего тут натворил?

Клавдий. Я ничего не натворил, ни в чем не виноват.

Квашнева. Как не виноват?

Тараканов. Разберу, не горячись. (Садится.) Садись, Маша… А ты постой там.

Квашнева. Я чай, умаялся, Вадим Вадимыч? Ведь двадцать пять верст по таким дорогам. Потерпи, батюшка, дело важное, один ты и судья и расправщик…

Тараканов. Ну?

Квашнева. Письмо-то мое прочел? Нарочно я все отписала, чтобы рассудил по дороге. Скажи – тяжко это?..

Тараканов. Тяжко…

Квашнева. Как пожелаешь, батюшка, сейчас ли судить или когда дядья приедут?.. Подумай…

Тараканов (думает). Капель… Квашнева. Нил, водки, скорей!

Нил появляется с подносом.

Тараканов (глядя но Нила). Отчего ты лохматый? Ни л. Меня, ваше высокородие, вот они причесали… Квашнева. За дело… Такой стал невежа… Поди вон.

Нил уходит.

Тараканов (молча поколыхался от смеха). Причесала.

Квашнева. Такие дела, такие мерзкие дела, Вадим Вадимыч! В мемуары описать, ни за что не поверят… (Повернувшись к Клавдию.) Скажи на милость, Клавдий, женщина я или нет? Хотя бы я и не женщина была – все равно, я твоя тетка… (Тараканову.) А он по мне кулаками колотил, как по барабану…

Клавдий. Неправда…

Тараканов. Где же у тебя барабан?

Квашнева. По всем местам колотил; мало ему показалось – отдал приказ – меня в комнату не пускать, ломать руки… Хорошо, что я догадалась – схватила Нилку сама – без рук бы осталась при своей рыхлости…

Клавдий. И это неверно…

Тараканов (Клавдию). Подойди! (Тараканов поднимается, наводя страх.) Сейчас, я тебя… (Ничего не сделав, садится.) Потом, отойди…

Клавдий отходит.

Квашнева. Все это, отец мой, терпимо… Одного не могу снести – вчера за ужином подали шампанское, пили за здоровье жениха и невесты, и вдруг такой пассаж… Девица-невеста в доме, а он, невзирая ни на что, эту шельму в кабинет привел…

Клавдий. Эх – вы…

Тараканов (Клавдию). Ты что… порядку не знаешь?

Клавдий. Пусть до конца говорит, потом я…

Квашнева. Видел? Ответить нечего… Уселся с этой дрянью, вот здесь чай пить, и то она, то он высунутым языком дразнят. Софьюшка до сих пор слезами ревет.

Клавдий. У вас бред, Марья Уваровна.

Квашнева. Это ты бредишь, у тебя и глаза мутные.

Тараканов. Действительно, дело серьезное… Погодите тарантить… Разберусь, подумаю… Капель!

Квашнева. Нил!

Нил (входит с подносом). Дядья приехали… (Уходит.)

Квашнева. Батюшки, где у меня Софья, – встретить некому… (Бежит к выходу.) Сейчас, сейчас! (Ушла.)

Тараканов (Клавдию). Как же ты это… сдрейфил?

Клавдий. Дядюшка, я никому не хочу зла; просто очень тяжело; жизнь вдруг стала важной и сложной, а заставляют жениться… Пожалейте меня, отпустите…

Тараканов. Я холостой и ты холостой, нехорошо… ты в роду последний, над собой права не имеешь…

Клавдий. Нет, имею…

Тараканов. А я говорю – нет…

Входят Носакин, Фока и Кобелев.

Носакин. Ну вот – ехали, ехали и доехали… (Сыну.) Фока, улыбнись Вадиму Вадимычу. Как ваш желудок?

Тараканов. С желудком швах. Что не заедешь?

Носакин. Фоку не могу ни на минуту с глаз спустить… А везти к вам опасно…

Тараканов. Привози, ничего… (Кобелеву.) Ну, а как ты?

Носакин подходит к Клавдию.

Кобелев. Я прямо с веялки, нашу управскую выписал, отлично работает… даже не успел помыться… Что – опять неприятности?

Тараканов. Клавдия и Соньку на смычок… норову много; Квашнева одна не сладит.

Кобелев. Та, та, та! Женить его, женить!.. (Наклоняется к уху.) А знаешь, из-за чего все это?

Носакин (Клавдию). Что грустен, родной? Все думаешь?

Клавдий. Все думаю.

Носакин. Счастливые не думают. А ты ценишь ли свое счастье как надо?

Клавдий. Я рад вас видеть…

Носакин. Это что за новая мода… Откуда «вы». «Ты», кажется, всегда было. Ах ты забывчивый!

Клавдий. Спасибо. Ты вникни… Я расскажу подробно… Началось это… Идем к окну… Идут. Клавдий рассказывает.

Кобелев (Тараканову). Уверяю тебя – и ко мне заезжала… Страховой агент, и препикантна…

Тараканов. Призвать надо… Погляжу. Пикантна, говоришь?

Кобелев. Из-за чего бы Клавдий на стену полез?

Тараканов. Да… Зря не полезет.

Кобелев. Приезжает ко мне под вечер, дождик страшный; я ведь на холостом положении; думал, думал – оставил ночевать – а сам глаз не могу сомкнуть. Понимаешь, в ней есть что-то такое… Вышел со свечкой в коридор, дверь у нее отворена, она спит на кровати… Ну, чтобы ты сделал? Честное слово даю – не струсил, но вернулся… ведь я грязен, mon cher,[6] как помазок, – весь день верчусь: то в амбары, то на скотный; послушал бы, как я с мужиками ругаюсь… Прибежал к себе, взялся вот так… и час проклял, когда управляющего прогнал… Ведь не брать же мне ванну среди ночи!

Тараканов. Компрометируешь сословие, возьми управляющего…

Кобелев. Ах, не расстраивай, mon cher.

Входит Квашнева, ставит портрет к стене, здоровается.

Носакин. Добрейшая Марья Уваровна, ручки, ручки, позвольте. А вот мой Фока.

Фока кланяется.

Квашнева. Какой балбес вырос.

Фока (угрожающе). Папаша!

Носакин. Молчи, терпи, Фока…

Квашнева (Кобелеву). Ну, спасибо, спасибо, приехал.

Кобелев. Прямо от веялки оторвали, матушка; не пеняй, если грязен.

Квашнева. И верно. В бороде целый ворох… Ну, все равно, поцелуемся. Что жена?

Кобелев. Телеграфирует из Парижа: «Сезон начался – вышли тысячу». А у меня хлеб не продан…

Квашнева. И нипочем не высылай. Вернется.

Кобелев. Сохрани бог…

Тараканов. Капель!..

Квашнева. Нил, водки! Господа, садитесь… Вадим Вадимыч, садитесь… Просила я вас приехать для того, чтобы рассудить меня с племянником моим, Клавдием Петровичем. Записки мои прочли, с делом ознакомились, жених перед вами, что думаете, говорите…

Носакин. Я скажу… Клавдий мне растолковал. Я вот как рассуждаю: Софьюшка – Марьи Уваровны дочь, девица отменная, и я бы за счастье почел быть ее свекором… Ведь Фока мой – поглядите на него – учиться нипочем не хочет, только дерется со всеми да грубит, силы у него неестественно много. В Симбирске, например, повыдергал на бульваре все скамейки с корнем.

Квашнева. Ты на другое сбился, Алексей Алексеевич, о Фоке не горюй, за него всякая дура пойдет…

Носакин. То-то, что не всякая, страшен очень… Как ухватит предмет тяжелый, – так душа у меня вон со страху.

Фока. Не срамите, папаша, я уйду.

Носакин. Фока, сиди, пожалуйста; я вот к чему – думает и думает Фока мой о Софьюшке; сегодня, как узнал про ее обручение – ухватил угол на крыльце, да так все и своротил на сторону. Поэтому я рассудил – Клавдий, если отказывается, имеет резон, принимая в расчет наше с Фокой счастье. Бобылями ведь живем.

Клавдий. Конечно… Не понимаю, чем я лучше Фоки? Если он так чувствительно любит, я не хочу мешать его счастью.

Квашнева. Фоку боюсь и дочь за него не отдам… Разговор кончен.

Тараканов. Резонно!

Кобелев. Действительно, Алексей Алексеевич, ты немного не на ту тему. Я только что высказал Вадиму Вадимычу мое мнение. Так. Женщина, господа, должна быть равноправна – это труизм.[7] Всеобщий конституционный строй, небывалый подъем техники, движение суфражисток…

Квашнева. Понес!

Кобелев. И цетера, и цетера…[8] все в сумме ведет к тому, чтобы женщина высоко подняла знамя своих прав.

Тараканов. Ты тово…

Носакин. Говорит, как… на прошлом собрании плакали…

Кобелев. Итак – мы имеем случай: девушка без средств, без имени, без положения, смело бросается в волны жизни. Кроме обычных препятствий, для нее возникает еще новое одно – это мужчины… Мужчина, который не верит, который подмигивает… который готов на всякий скверный анекдот…

Квашнева. Батюшки, она и его околпачила… Да ты знаешь ли, что она страхует-то?

Кобелев. Подождите, господа! Женщина – страховой агент, это сильно… При этом привлекательная, умна, молода… И вот, скучающий помещик, который не умеет сам себе изжарить яичницу, – он, встретив молодую, кипучую энергию, понятно и законно увлекается: она – откровение…

Тараканов. Не таранти…

Квашнева (Носакину на Кобелева). Как начнет говорить, так и потопит…

Носакин. Соловей…

Кобелев. С другой стороны, Марья Уваровна, вы простите меня, эта часть речи немного щекотлива…

Квашнева. Уж ври до конца.

Кобелев. Помня ваш дружеский совет о моей жене, позволяю себе быть откровенным. Господа, Сонечка еще дитя, но женщина…

Квашнева. Как женщина? Кто тебе сказал?

Кобелев. А, боже мой, я говорю о поле… И мы, господа, не знаем ее симпатий. Мы помним только, что этот брак желателен Марье Уваровне…

Квашнева. Ошельмовал! Зачем же я тебя позвала тогда?

Кобелев. Я не могу говорить, когда обостряются личные интересы… Мое резюме[9] – спросите их, они вернее сами себя рассудят. (Сел.)

Тараканов. Ты знаешь тово… неблагонадежный…

Носакин. Ни к чему свел, вот всегда так…

Клавдий. Теперь можно мне?

Квашнева. Не позволяй, Вадим Вадимыч, я теперь должна обелиться.

Тараканов. Сама позвала, не пеняй… Клавдий, скажи, да покороче…

Кобелев (Носакину). Я всегда за молодежь.

Носакин. Эх, молодежь. (На Фоку.) Вот она, молодежь, стоит – орясина!

Фока. Папаша!

Клавдий. У меня никогда не было секретов, но я молчал оттого, что жил до сегодняшнего дня как во сне. Сегодня совершилось необыкновенное – я проснулся…

Тараканов. Это я, брат, каждый день делаю.

Клавдий. Я полюбил женщину. Она отказалась от моей любви… Что будет – не знаю.

Тараканов. Отказалась – и слава богу. Значит, дело просто.

Клавдий. Это ничего не значит. Жить, как раньше, я не могу, я полюбил…

Квашнева. Объясни ему, наконец, Вадим Вадимыч…

Клавдий. Вы ее совсем не знаете, Марья Уваровна, и не вам… судить… Она необыкновенная…

Кобелев. Я говорил…

Клавдий. Ио все равно, кто бы ни была она… Я ждал ее всю жизнь. Она пришла, и я полюбил… Все изменилось, все стало прекрасным… Вы знаете чувство, когда проснешься в солнечное утро…

Тараканов. Постой, постой… Как ты ее ждал? Ждут, брат, знакомых…

Клавдий. У меня висел портрет, такой похожий, будто с нее и списан…

Квашнева (бежит к портрету). Этого я и ждала, врешь ты, любезный друг. Портрет такой действительно есть, писан с его троюродной прабабки, Квашневой, с моей родной бабушки, и похож, как две капли, на дочь Софью.

Клавдий. Неправда.

Квашнева. А вот мы посмотрим, правда или неправда! (Показывает портрет.)

Клавдий. Я плохо вижу, что с ним…

Квашнева. То-то, что с ним? На кого похож? Ну?

Носакин. Действительно, будто на кого-то похож.

Клавдий. И то, и не то.

Тараканов. Нос замазан…

Квашнева. Какой нос, что нос, премилый нос…

Клавдий. Не спал всю ночь и смутно вижу…

Квашнева. Как хочешь глаза продирай, Софья, вылитая Софья. Господа, я его как стеклышко вижу. Клавдий против совести не пойдет. Вчера вечером Софья моя беседовала с Артамоном Красновским в саду, и нахал этот возьми да и облапь ее у Клавдия на глазах! А страховая-то эта, тоже видела, вылетела бомбой, шельма, на шею ему кинулась, и он ее в кабинет… Ну, а уж потом, с нашим-то благородством, – коли согрешил, так женись.

Клавдий. Марья Уваровна, я очень сдержанный, но за себя не отвечаю. Не смейте так говорить про чистую женщину. {Наступает.)

Квашнева. Ай, ай, ай! Озверел, держите его… (Отступает за кресло.)

Клавдий. Все равно… Я не позволю… (Наступает.)

Носакин (прячется за Фоку). Стой, не вертись, Фока…

Кобелев. Моп cher, перестань, ты смешон.

Клавдий доходит до Тараканова, который схватывает его и сажает в кресло.

Тараканов. Садись…

Клавдий. Дядюшка, мне нельзя мешать… Тараканов. Слушай мое решение. Марья, сходи за дочерью.

Квашнева уходит.

Кобелев. Простите, господа. Я уезжаю. Мне просто неприятны эти эксцессы… Вы как-нибудь разберетесь… Да, Клавдий, пожалуйста, передай этой барышне мою просьбу заехать в Отрадное, я хочу застраховать постройки. До свидания. (Уходит.)

Тараканов (вдогонку). Ты, послушай, застрахуй в другом месте.

Кобелев (в дверях). Что? не понимаю. (Прощается с вошедшею Квашневой и Сонечкой.)

Квашнева. Уезжай, уезжай, батюшка, я на тебя сердита.

Кобелев. Я только исполнил свой долг, Марья Уваровна. До свидания. (Ушел.)

Носакин. Может быть, Вадим Вадимыч, и нам с Фокой уехать?

Тараканов. Нельзя, Фока нужен.

Квашнева. Вот моя дочь! Софьюшка, мы обсуждаем родственные дела, не стыдись, сядь…

Сонечка. Мама!

Квашнева. Молчи! (Берет портрет.) Глядите, вот портрет, а вот лицо.

Носакин. Удивительно.

Тараканов. Конечно, похожа. Гляди, Клавдий…

Клавдий. Это обман!

Тараканов. Так и постановим – Марье Уваровне верить, племянника моего Клавдия в расчет не принимать, а девицу Софью допросить – желает ли обрачиться. Вот. Уф! Нил… капель…

Нил входит с подносом.

Сонечка (вскакивая, ласкает Тараканова). Вадим Вадимыч, милый вы, хороший, вы добрый, пожалейте меня. Я сама ничего не смею. А мама заставляет замуж идти.

Квашнева (хватает дочь). Не слушай ее, Вадим Вадимыч.

Сонечка. Дядюшка, я не люблю его, я за другого хочу.

Тараканов. Что, не слышу. (Тянет Сонечку к себе).

Квашнева (тянет дочь к себе). А ты не слушай, а приказывай: она рехнулась.

Сонечка. Я не рехнулась, но замуж я не пойду. Квашнева. Клавдий, иди сюда… (Стаскивает его с кресла.) Сюда, ближе… Проси прощения, поцелуй невесту и шабаш.

Клавдий. Не хочу.

Тараканов. Захочешь…

Клавдий. Нет, не хочу…

Тараканов. Ты мне говоришь?

Клавдий. Вам, дядюшка, и всем.

Носакин. Фока, видишь, гадкий пример.

Тараканов. Да ведь я тебя заставлю…

Клавдий. Заставить нельзя…

Тараканов. Я тебя в амбар запру.

Квашнева. Опомнись, Клавдий.

Клавдий. Сонечка, откажись от меня, заяви твердо…

Сонечка. Я бы сама рада, Клавдий, только ты не поддавайся.

Тараканов. Коли вы так, Фока, сбегай в сад, приведи сюда страховую девицу…

Клавдий. Вы не сделаете этого.

Носакин. Фока, беги мелким горошком…

Фока побежал.

Клавдий. Фока, подожди…

Фока стал.

Боже мой, что говорить?

На лестнице появляется живописец.

Живописец. Эй, вы там, господа хорошие, деньги платить желаете?

Квашнева. Уходи, уходи, кто тебя звал?

Живописец. Звал меня желудок, требующий водки…

Квашнева. Вот тебе деньги, убирайся…

Тараканов. Ты кто такой?

Живописец. Я живописец, а ты кто?

Тараканов. Я?.. Я Тараканов.

Живописец. А мне наплевать, что ты Тараканов.

Тараканов (затопав ногами). Как ты смеешь спрашивать, кто я такой?

Живописец. Ио, но, но! Ловко подмазал, ай да я, талантище! (Уходит.)

Тараканов. Как он меня… Уж… как он меня…

Клавдий. Так вы меня обманули… Значит, все – обман, обман… (Берет портрет, стирает замазанное.) Посмотрите, дядюшка. Вот она настоящая… Красавица…

Тараканов. Эге…

Клавдий. Я вам покажу, что это она… (Подбегает к окну.) Где-нибудь там в саду…

Квашнева. Не беспокойся… вот она на балконе с Артамоном целуется.

Носакин. Одно лицо…

Тараканов. Хороша мордашка.

Клавдий. Она… он с ней. За руки ее схватил… Что он делает… Негодяй… Он оскорбит… Ударила его… Так… Еще… Милая… Пустите…

Тараканов. Шалишь!..

Квашнева. Вадим Вадимыч, Фока, держите его… Убежит, не поймаем.

Клавдий. Не смейте в моем доме… Отпустите меня… Я позову людей… Я вас выгоню…

Фока бросается на Клавдия.

Носакин. Ах, убьет! (Убегает.) Тараканов. Меня, старика, из дому гнать! Мальчишка! Подожди, умру, делай что хочешь… Кверху ногами ходи. А пока посиди под замком; Фока, тащи его в кабинет, под замок. Ах, затылок… Сейчас жила лопнет…

Квашнева (Клавдию). Гляди, убили старика…

Фока утаскивает Клавдия в кабинет, запирает.

Сонечка. Мама, уйдемте… (Заплакала.) Квашнева. Идем, идем, Софьюшка. Уложу тебя и сама лягу.

Ушли.

Тараканов. Фока!

Фока подбегает к нему.

(Ему на ухо.) Беги на конюшню. Закладывай тройку… Немедленно девицу эту вези сам в Колывань… Там ждите меня… Понял?

Фока. Понял… Вас обязательно дожидаться?

Тараканов. Посмей не дождаться! Марш!

Фока уходит.

На этакую бабу всякий облизнется!

Занавес

Действие пятое

Картина первая

Там же. В столовой зажжена лампа. Из столовой выбегает Н и н а, за ней Фока с чемоданом.


Нина. Что вы пристали, куда захочу, туда и поеду…

Фока. Ну, ну, какая бойкая… Говорю, довезти вас велено до Колывани. А уж там поезжайте сами по себе…

Нина. Что это? Конвой? Где Клавдий Петрович?

Фока. Спрятан.

Нина. Я буду жаловаться… вы все насильники! Сию минуту дайте лошадей я поеду… где Клавдий Петрович?

Входит Тараканов и запирает двери на крючок.

Тараканов. Тсс… что, цыпленочек? Нина. Кто вы такой?

Тараканов. Успокойтесь, цыпочка. Я дядя его… Тараканов. (Отводит.) Клавдий Петрович страшный развратник, он про вас сейчас такие вещи наговорил. Он сказал, будто выписал вас по карточке из Москвы…

Нина. Это неправда!

Тараканов. Мы его заперли, чтобы он за вами не кинулся… Поезжайте немедля в Колывань, ночью сам там буду… (На ухо.) Я думаю, он спятил…

Нина (страшно задумалась). Нет, не может быть…

Тараканов. Коли я говорю, значит…

Фока (поглядел в окно). Лошади поданы.

Тараканов. Пожалуйте.

Нина. А впрочем, может быть, вы и правы… Женщине так мало нужно, чтобы поверить. Передайте ему… Нет, ничего не передавайте… Прощайте… (Уходит.)

Тараканов. Фока, ты понял?

Фока. Понял!

Уходят все.

Квашнева (выводит из столовой). Кому лошадей подали? (Увидев Нила за диваном, который вошел раньше.) Ты что тут делаешь?

Нил. От Катерины прячусь, пришипился…

Квашнева. Хорош…

Нил. Я заявляю вам, что служить больше не могу и не желаю…

Квашнева. Ах ты, рожа…

Нил. У меня не рожа, а образ… Пожалуйте расчет по всем книгам… Теперь я что захочу, то и делаю. Захочу ходить – ногами топать, и затопаю. И еще врать буду; начну врать и врать через колено. Всем навру-с, как сегодня некоторые.

Квашнева. Вот я Вадима Вадимыча позову, он тебе внушит.

Входит Тараканов.

Вадим, он мне нагрубил, поговори с ним…

Тараканов. Некогда, некогда, сестра, уезжаю.

Квашнева. Куда?

Тараканов. И так запоздал. По делам…

Квашнева. Ты рехнулся. Ведь я же за попом послала… Поутру обручение…

Тараканов. Ты что тут грубишь?

Нил. Если барина моего за крючок посадили, то я и подавно готов страдать. Хотя от вашего обращения от меня одна шкурка осталась.

Тараканов. Какая шкурка?

Нил. Бездушная шкурка безо всякой преданности… И для вас я теперь не Нил, а Нил Иваныч Перегноев и водяным именем больше называться не желаю. Батюшка мой был шутник и при святом крещении изволил надругаться, хотя и сам назывался Иваном. Поэтому я хоть и Нил, а Иваныч, а просто Нил – это река-с, на которой живут эфиопы…

Тараканов. Ну, извини меня, братец, я тебя поколочу.

Нил (зажмурясь). Претерплю… Пострадаю… За Клавдия Петровича муки приму.

Носакин (вбегая). Женщину, женщину в пруду нашел…

Квашнева. София!

Носакин. Нет, бог еще миловал, не она… Вот эта, как… Думаю… дай перед ужином посижу на пруду… Пришел, сел на пенек, гляжу, а в воде плавает женщина, на груди своей охапку белья прижала, боится упустить…

Нил. Катерина!

Носакин. Она самая, Катерина, в пруде… И и л. Окромя Катерины, хоть в распьяном виде, никто не полезет ночью белье полоскать… Вадим Вадимыч, вдарьте вы ручкой, чтобы дух из меня выскочил. Каюсь… Я убийству причина… Через подлое мое обращение спозналась она с холодной водой…

Носакин (радостно). Подготовил такой эффект – обрадую вас, господа, сюрпризом: бог миловал. Вытащили бабу без повреждения. Сейчас сидит на траве и громким голосом своим восклицает: «Где мой Нил, где мой Нил…»

Нил. А вы не врете?

Тараканов. Что, попался, нет, брат, иди!.. И женю я тебя на ней в наказание, сватать приеду сам нарочно, ха-ха!..

Нил. Она из хитрости в пруд кинулась… Водой меня доняла…

Носакин. Идем же… Презабавнейший анекдот, господа… Сейчас к вам Артамона и Сонечку пришлю. Они подробно все расскажут. (Уходит с Нилом.)

Квашнева (вдогонку). Кого пришлешь? Кого?

Носакин. Артамошку и Сонечку, на пруду они все время сидели… (Ушел.)

Квашнева (Тараканову). Ты понял? Что делают… Ведь Артамона я сама проводила.

Тараканов. Проводила, а он вернулся. Будто не знаешь, нынче ночью…

Квашнева. Что ночью?..

Тараканов. Не ночью, а под утро.

Квашнева. Ну? Говори, идол!..

Тараканов. А ты не наваливайся… Я думал, ты знаешь. Все видели…

Квашнева. Что видели?

Тараканов. А ну тебя, и видели, и знают. В мезонине…

Квашнева. В мезонине…

Тараканов. Вот то-то. Спроси кого хочешь. Не глухие и не слепые… Да и сам я недавно видел, как они целовались…

Квашнева. Целовались!.. Вадим, позови ты их. Суди… Я не могу больше…

Тараканов. Ну да… Прощай, десятый час…

Квашнева. Не пущу.

Тараканов. Все равно уеду…

Квашнева. Вадим, я все знаю. Ты в Колывань едешь. Постыдись.

Тараканов. Однако, прощай… (Идет.)

Квашнева. Вадим, через труп мой перешагнешь… (Цепляется.) Не пущу…

Тараканов. Марья, обижусь…

Квашнева. Сейчас дочь приведу… Посиди секунду… (Убежала.)

Тараканов. Так и посидел. (Уходит.)

Клавдий (стучит). Куда все ушли… Что случилось… Отоприте.

Из столовой быстро выходит Сонечка.

Сонечка (подбегает к окну). Артамон, Артамон, здесь никого нет… Все на пруду. А дядя уехал…

Через окно впрыгивает Артамон.

Артамон. Вот ключ от его двери. Сонечка. Какое счастье! Где нашел? Артамон. У мамы под подушкой. Сонечка. Постой… Ты думаешь все сказать ему?

Артамон. Я тебе это тысячу раз толковал, он только будет доволен.

Сонечка (прыгая). Ты любишь меня? Я твоя?.. Милый, милый… (Тихо.) Муж… Поцелуй…

Артамон (суя ключ). Не мешай…

Сонечка. Не хочешь?

Артамон. Боже мой… (Целует.) Вот… черт, не отпирается…

Сонечка. Постой… А вдруг он передумал и сам захочет жениться?..

Артамон. Тогда что? Я не знаю… Сонечка. Опасно… Артамон. Спроси через дверь… Сонечка. Спроси ты… (Толкает его.) Артамон. Нет, ты… (Толкает ее.) Сонечка. Меня не послушает. Артамон. А на меня зол.

В саду голос Квашневой: «Софья, Софья!»

Сонечка. Все пропало, мама… Артамон. Ах, черт!.. Сейчас… (Наклоняется к замочной скважине, оттуда громкий голос.) Голос Клавдия. Отоприте… Артамон отскакивает.

Сонечка. Ай!

Голос Клавдия. Выпустите меня…

Артамон. Видишь ли… Собственно, мы не можем, но если ты побожишься?.. Ты не сердит?

Голос Клавдия. Нет, я совсем не сердит… Я все слышал и вполне согласен. Я хочу дать вам денег на свадьбу, сколько хочется Марье Уваровне…

Артамон. Черт возьми, ты очень умно придумал. (Отворяет дверь.) Постой, а ты не шутишь?

Клавдий (выходя). Я никогда не шучу. Милые мои, только ведь она не согласится…

Артамон. Согласится! (Отводит Клавдия в сторону.) Как бы тебе сказать… Соня и я… (Он и Клавдий глядят на Сонечку, которая покраснела.)

Клавдий. Я сразу заметил, вы стали другими. Как хорошо. Вы теперь, как один человек. Пока не любишь, нет и жизни. Я ужасно измучился взаперти.

Артамон. Ты начал о деньгах. Прости, но сейчас для всех это – самое важное…

Клавдий. Да возьми сколько нужно.

Артамон. Но ведь меньше пятидесяти тысяч едва ли…

Клавдий. Возьми больше… Мне ведь не особенно нужно… Когда-нибудь отдашь… Сонечка, поди сюда…

Сонечка (со страхом). Что тебе?

Клавдий. Соня, он сделал мне большое зло…

Артамон. Нет, неправда. Я должен все рассказать…

Клавдий. Я знаю, ты не мог иначе. Сегодня я сидел и думал: застрелить мне тебя просто или на дуэль вызвать…

Артамон. Вот тебе и выпустили!..

Сонечка. Клавдий, голубчик… ты плохо думал. В него стрелять нельзя…

Клавдий. Наконец я решил, что нужна дуэль… Видишь ли, Артамон: в сущности мне больше хочется самому умереть, чем убить тебя.

Артамон. Ты прав… отчасти…

Сонечка. Да, да… ты прав…

Клавдий. Я объясню, и ты поймешь… Во мне всегда был изъян… Тебе трудно понять – ты всегда жил, а я готовился жить. Я ждал женщину, ты только вдумайся – женщина… Я представлял, как на портрете, что она должна быть такой, и ждал такую… Нина Александровна похожа совсем… но разве значит, что она та, о ком я думал?

Артамон. Нам нужно поторопиться… Что ты хочешь – устроить наше счастье, как ты обещал, или драться?.. Марья Уваровна с минуты на минуту влетит.

Клавдий. Ты все-таки не понял. Вот Сонечка поймет, быть может, она еще нежная… Сонечка, ты знаешь: он любит еще Нину?.. Да?

Сонечка. Право, не знаю.

Артамон. Терпеть не могу, хочешь, побожусь!

Клавдий. Сонечка, закрой глаза и загляни, она любит его?

Артамон. Хороша любовь, сам в окно видел, закатила мне две пощечины!

Сонечка. Вот если бы он так же надо мной насмеялся, сразу бы разлюбила… Помни это, Артамон, никогда не изменяй!..

Клавдий (Соне). Ты уверена? Ты заглянула? Да? Загляни поглубже… Соня, Соня, она оттолкнула меня…

Артамон. Клавдий, ты просто наивен… Я побожусь, что она тебя даже полюбит…

Клавдий. Полюбит! Что ты, что ты…

Сонечка. Когда так влюблены, разве девушка может отказать?

Клавдий. Вы не смеетесь? Погляди в глаза ты… (Оборачивается к Артамону, потом к Сонечке.) и ты… А не оскорблю ее, если не послушаюсь, поскачу вслед?

Сонечка. Нисколько!

Артамон. Скачи, брат, сломя голову, если ты действительно влюблен, так под землей найдешь…

Сонечка. К тому же я сильно опасаюсь, что Фока над ней снахальничает…

Клавдий. С ней разве Фока?

Артамон. Да. В том-то и дело. И сам Вадим Вадимыч в Колывань поскакал… Скорей сию минуту, верхом!

Сонечка. Да не свались.

Клавдий. Ох, нет… Я вцеплюсь в гриву, стисну ногами. Ты знаешь Баяна, он любит меня… умрет… а не остановится, только надо говорить ему ласковые слова, и он все скачет, все скачет… Артамон, сожми руки, как можно сильней. (Жмет руки, подходит к Сонечке.) Поцелуй меня в губы покрепче…

Голос Квашневой.

Сонечка. Не надо, Клавдий.

Артамон. Ничего, он, как брат…

Клавдий. Нет, не как брат, а как влюбленный, но не в тебя, в твою любовь к нему… в нежность… Во все чудеса…

Сонечка. Вот тебе. (Целует.)

Артамон. Черт не раз вывозил, – и теперь – вывезло!

Убегают Соня и Артамон в одну сторону, Клавдий – в другую.

Занавес

Картина вторая

Въезжая. Горит лампа, за окнами брезжит. На столе самовар. Фока пьет чай и водку. Нина около него, сжала голову руками.


Фока. Это папенька меня за дурака выдает, а я не так-то прост, скажу по секрету. Дураком с нашими удобнее, вот отчего. Не стесняются, а я присматриваюсь и матерьялец собрал разнообразный… Хоть бы тот же Вадим Вадимыч – вот у меня где сидит – весь… Может быть, я да еще один человек знаем весьма любопытный анекдот про него… Знаю, а молчу до времени, не приспело… Про всех знаю, все фигли-мигли вижу насквозь… Весь уезд затрещит, только слово скажу. Это карьера. Этого папенька мой не понимает… Капитал почище вашего Коровина…

Нина. Пейте, пейте…

Фока. И выпью… Вот то-то… Например, на кой вам черт, что я гимназию не кончил. Решительно эта гимназия ни при чем. Извините, я очень хорошо понимаю, что требуется от мужчины – силища – раз. Расторопность – два… И нахальство, это самое главное… Верно?

Нина. Я же сказала, что вы клевещете на себя.

Фока. Ерунда! Я человек современный, этими качествами обладаю в совершенстве, и притом карьера…

Нина. Пейте, пожалуйста, пейте.

Фока (наливает). Выпьем с вами.

Нина. Я больше не могу, и так уж голова кружится.

Фока. Ну, чего там кружится… Может, это не от вина. А?

Нина. Вы начали говорить о качествах?

Фока. Например, Артамон – против меня ничего не стоит… А почему к нему лезут? Почему живет в свое удовольствие, а я принужден терпеть?.. Все – дурак, дурак, а дурак не кто иной, как мой папенька. Наплевать, Артамону скоро жрать нечего, а я на серебре буду есть…

Нина. Видите, как хорошо…

Фока. А если я терпеть больше не хочу! Слышите… карьеру к черту в одну минуту. Кто я такой – Носакин… А вам известно ли, что такое Носакин? Мой дед из-за женщины оттяпал себе мизинец – тут же, при ней… А? Наплевал я на карьеру… жить хочу… Развернусь, пропаду, а накрушу – волосы у всех дыбом станут!

Нина. Не надо такой жертвы, успокойтесь, выпейте.

Фока. Что же вам, мало? Миллиона захотелось… Нет, знаете ли, может быть, я подороже вашего миллиона стою… Я сейчас, например, Вадиму Вадимычу, на ушко – не найдется местечка тысячи на четыре?..

Что?.. Фока? Дурак!.. Т-сс… Может быть, неудобно, чтобы некоторые узнали то-то и то-то? Готово. Я говорю – готово!

Нина. Голубчик, советую вам, не жертвуйте так легкомысленно своим будущим из-за простой женщины. Это не умно.

Фока. Значит, вы не обиделись?

Нина. На что?

Фока. На все давешнее.

Нина. Я поняла. В вас много непосредственной, но еще грубой силы; вас нужно обуздать.

Фока. Папенька обуздывает; Вадим Вадимыч прямо говорит: сокращу; вы за то же принялись.

Нина. Вы мало знаете женщин Чем сильнее вы нравитесь, тем дольше мне хочется испытывать влечение, неудовлетворенность, скучать по вас.

Фока. А вы долго намерены скучать по мне?

Нина. Я еще боюсь немного. Уж если довериться кому, так наверняка… Например, вдруг сейчас приедет Вадим Вадимыч, а вы и струсите… Фока. Я струшу? Ха-ха… Струшу! Нина. Теперь-то я почти уверена, что вы защитите меня от этого ужасного человека…

Фока (приближая лицо к лицу Нины). Зачем же дело стало?

Нина. Ах, я просила бы не говорить об этом. Успокойтесь… ложитесь спать, я же поеду… Если Тараканов нагрянет, постарайтесь выдумать историю. Только смотрите, не говорите, что я в городе. Сейчас велю запрягать… (Идет к выходу.)

Фока. Нина Александровна. (Она остановилась.) Успеете, садитесь, еще по одной…

Нина. Поймите, я боюсь, что Тараканов…

Фока. Наплевать на Тараканова. Садитесь…

Нина. Что еще? Ведь мы уже решили…

Фока. Сядьте.

Нина. Я вас боюсь… (Идет к двери.)

Фока. Нина!., подожди!..

Нина. Что за наглость!.. Я должна ехать сию минуту…

Фока. На чем?

Нина. Как?!

Фока. Ездят на лошадях. А ни Володьки, ни лошадей нет…

Нина. А где же лошади?

Фока. Послал с Володькой к конокраду… Угостить хочу сам, не все на ваши деньги…

Нина. Вы сумасшедший, или… (Подходит.) Что вам нужно? Вы действительно чудовище… Я отворю окно и закричу…

Фока. Сколько угодно, изба на краю села, одни собаки залают.

Нина. Фока, поговорим серьезно. Вы мне нравитесь, но я не терплю грубости…

Фока. На этом ходе вы уже срезались, Ниночка. Придумайте поновее.

Нина. Нет, не срезалась. Я вас ненавижу.

Фока. Хо-хо-хо!

Нина. Вы мне противны…

Фока. Ха-ха-ха!

Нина. Попробуйте подойти… Попробуйте тронуть!..

Фока (встает, подходит и хватает Нину). Вот как…

Нина. Оставьте. (Вырывает руки.)

Фока опять схватывает.

Не ломайте руки… Больно…

Фока (целует). Раз в жизни. (Целует.)

Нина (вскрикивает). Что вы сделали… Неужто вам не жалко?.. И без меня много девушек… А у меня прибавится лишний камень на сердце. Неужто, если я женщина, нужно всем насильничать…

Фока. Молчи. Сейчас моя воля. И плакать перестань…

Нина. Я так измучилась. (Идет к перегородке. Фока за ней. В дверях Нина вдруг толкает Фоку в грудь и быстро запирается.) Вот!

Фока. Ах, черт! Врешь… Отопрешь. Отопри, Нина! (Ломит дверь плечом, потом схватывает скамейку и ударяет скамейкой.)

В это время входит Клавдий, Фока его не видят.

Клавдий. Фока! Ты что стучишь? Фока. А! Это вы!.. Ну, стучу… Вам какое дело?.. Клавдий. Где Нина Александровна? Фока. Почем я знаю… Клавдий. Где Нина Александровна? Фока. Да вам-то что?

Клавдий (вырывая скамейку). Я дядюшку в лесу прибил, а тебя здесь убью!..

Фока (отступая к окну). Ну, ну, только троньте… (Приготовляется кинуться на Клавдия, но, взглянув в окно, мимо которого пробежала Нина, восклицает.) Удрала в окошко. Ах, черт! (Выпрыгивает в окно.)

Клавдий бросается к окну. На улице вскрик Нины, возглас Фоки и густой голос Тараканова.

Клавдий. Какой ужас! (Поспешно выходит в дверь.)

За окном беготня и крики; затем в дверь врывается Нина, растрепанная, останавливается посреди комнаты.

Нина. Какой ужас.

Голоса за сценой.

Фока (за сценой). Не смей бегать, не уступлю никому, моя, все равно.

Тараканов (за сценой). Не смей, мальчишка, вот я тебя…

Возня, удары, крики. Входит Клавдий.

Клавдий (тяжело дыша). Мало им, надо было больнее… Простите… Может быть, я не прав…

Нина (с пылающими глазами). Вам досталась, берите…

Клавдий. Боже мой, что вы, успокойтесь…

Нина. Вам не все ли равно…

Клавдий. Ну, я уйду сейчас… я только покараулю, чтобы они не ворвались. Вы постучите, когда я понадоблюсь… Я буду в сенях. (Уходит.)

Нина. Не поможет, не беспокойтесь, не позову! (Засмеялась, смех перешел в плач, упав на лавку, она забилась.)

Клавдий (вошел и присел над Ниной). Перестаньте, не нужно плакать. Подумайте о чем-нибудь веселом. О чем плакать… Обиды или зла никакого нет… Все это мелочи, сами выдумываем… Честное слово, я сразу понял… и решил непременно увидеть вас…

Нина. Ах, дайте воды…

Клавдий (подавая воду). Непременно, думаю, скажу ей одну вещь…

Нина. Какую же вещь скажете?

Клавдий. Вы правы, вы во всем правы, а я просто так – человек. От каждого вашего страдания, от каждого вашего падения вы поднимаетесь все выше, как солнце, а мне не достигнуть вас никогда; но, увидев хоть раз, я освещен на всю жизнь… Вы сейчас уедете, мы не встретимся, наверно, больше, потому что вы меня ведь не любите; но вы моя жена… Это на словах выходит глупо, а на самом деле так. Еще водицы? Я пойду покличу кого-нибудь, чтобы лошадей нашли. (Идет, останавливается, смотрит, как Нина ложится, снимает пальто, подкладывает ей под голову.)

Нина. Спасибо… (Он опять идет к двери.) Клавдий Петрович… (Он быстро возвращается.) Что вы сказали? Я плохо поняла…

Клавдий. Свои мысли…

Нина. Неужели так думаете? Как жаль – ведь это неправда… Я обыкновенная слабая женщина…

Клавдий. Это ничего не значит… Может быть, и вам, и другим представляетесь обыкновенной, а я увидел другое в вас. Я думаю, у каждого есть портрет возлюбленной, коли встретишь ее, так на всю жизнь. А все остальные – случайные люди. У вас есть, конечно?

Нина. Был, я бросила.

Клавдий (тихо). А если только возможно, я поеду туда, куда вы поедете…

Нина. Клавдий Петрович… Подойдите ближе…

Клавдий. Зачем?

Нина (приподнимается). А я виновата перед вами?

Клавдий. Ничем.

Нина. Глядите в глаза… Милый мой, милый мой! (Обняла, целует.)

Клавдий (с громким, радостным криком склоняется над ней). Жизнь моя, жизнь!

Конец

Касатка

Комедия в четырех действиях

Действующие лица

Анатолий Петрович (князь Вельский).

Варвара Ивановна Долгова, его тетка.

Илья Ильич Быков, ее воспитанник.

Раиса Глебовна, невеста Быкова.

Маша, Марья Семеновна Косарева, Касатка.

Абрам Алексеевич Желтухин.

Анна Аполлосовна, двоюродная тетка князя.

Вера, ее дочь.

Стивинский.

Уранов.

Дуняша, горничная.

Панкрат, матрос.

Первое действие в Петрограде; остальные – в имении Долговой и на Волге.

Действие первое

Комната в гостинице. У карточного стола сидит князь. Уранов и Стивинский стоят на уходе. Напротив на диване сидит Маша и, подперев подбородок, смотрит на игроков. В комнате накурено, беспорядок, пустые бутылки, остатки еды.


Князь. Господа, прошу вас, последний банк.

Уранов. Говорю вам, хочу спать. Надоело.

Стивинский. Действительно – шестой час. Хорош я буду завтра. Нет, как я буду завтра петь?

Князь. Детское время. Я прикажу подать еще бутылку шампанского. В конце концов ужасно глупо – я совершенно проигрался. Для моего спокойствия хотя бы сядьте, и я промечу последний банк.

Уранов. На орехи, что ли, будем играть. Эх, князь, ложитесь-ка спать лучше.

Стивинский. У меня трещит лоб, трещит затылок, голова как пепельница с окурками. А голос – вы послушайте… (Берет ноту.) Это соль? Петушиный вопль. Я погиб!

Князь. Прекрасный голос. Дивное соль. Запишем на мелок, я отдам. (Благородно.) Честное слово. Я вас прошу наконец… Маша, скажи им, чтобы они это… ну, как это… Я не могу заснуть, если не промечу.

Маша. И не спи, никто не заплачет.

Уранов. Денежки, денежки надо показать, тогда о чем угодно просить можно. Так уж на свете устроено.

Князь. Ужасно неприятно.

Уранов. Эх, князек… Сегодня я у вас выиграл, а вчера меня на бирже взяли за рога. Едва жив ушел. Все мы, как говорится, сегодня князь, а завтра мразь.

Стивинский. Ну, я пошел. (Маше.) Касатка, красота моя, прощайте, богиня. Хотел бы я как-нибудь прийти, помузицировать, вспомнить старые времена.

Маша. Подождите. (Идет к столу.) Алексей Иванович, ну? (Снимает с пальца кольцо.) Сколько стоит?

Уранов подходит.

Уранов. Вещица!

Стивинский. Шикарная штучка. Какая вода!

Маша. Сколько даешь, я спрашиваю?

Князь. Моя милая, это последний ресурс.

Уранов. Тысячу рублей дам, ей-богу, только что это вы.

Маша. Тысячу за это кольцо? Все равно садись, мечи.

Уранов. Идет. (Садится, берет карты.)

Все стоят около.

Маша. Король треф.

Уранов. Идет. (Начинает класть карты направо-налево.)

Князь. Подумать, что какой-то король треф сейчас распоряжается нашей судьбой.

Стивинский. Вы любитель сильных ощущений, князь?

Князь. О нет, я склонен к меланхолической и чистой жизни. Но, к сожалению, мне ничего больше не остается, как испытывать сильные ощущения.

Маша (Уранову). Сдавайте расторопнее.

Уранов. Сдаю, как умею.

Стивинский. У него слишком толстые пальцы.

Князь. Такое чувство, что эти пальцы шевелятся у меня в мозгу.

Стивинский. Остались четыре карты.

Князь. Вот случай!

Уранов. В банке тысяча?

Маша. Да, ва-банк!

Уранов. Король треф бит.

Маша. Бит! (Князю.) Король бит. (Уранову.) Иду на все. Десятка пик.

Князь. Маша!

Уранов. Идет. В банке две тысячи. (Мечет направо, налево.)

Стивинский (Уранову). Ты, брат, паук, биржевик. А жаль кольца.

Уранов. Бита.

Маша. Бита!

Стивинский. Бита!

Князь. Не везет.

Маша. В банке четыре тысячи… На все, хотите?

Уранов. Ой ли?

Князь (Маше). Ты сошла с ума!

Маша. Пусти ты меня. (Уранову.) Мечи.

Князь. Моя милая, в конце концов мне придется платить своей шкурой.

Маша. Много дадут за твою шкуру. Своей расплачусь.

Уранов. Идет, идет. Шкурка дорогая.

Князь. Черт знает какая нелепость!

Маша. Девятка червей.

Стивинский. Резня!

Князь (Стивинскому). В такие минуты я чувствую себя ужасно одиноким. Никогда не нужно отыгрываться. Это закон. Мы попали в роковую полосу. Два раза я выплывал, но на этот раз…

Уранов. Бита! (Встает.) Игра кончена. (Надевает ко палец кольцо.) За вами семь тысчонок. Когда прикажете получить?

Маша. Я не знаю… На днях… Когда-нибудь… Я отдам…

Стивинский. Расскажи – никто не поверит.

Уранов. А из чего платить будете? Милая дамочка, жалко, жалко мне вас. Марья Семеновна, на два слова.

Маша. Да… вы о чем?

Уранов. Пожалуйте в коридор или лучше всего ко мне в комнату. Сейчас и порешим, чтобы потом не было оглядки.

Маша (слабо). Я не хочу.

Стивинский (у стола проверяет карты.) Все верно. Удивительный случай.

Маша (Уранову). Не могу. (Со слезами.) Отстань!.. (Князю.) Что же ты молчишь?

Князь (Уранову). Вы, кажется, намерены простить мне долг? Ни за что! Карточный долг – долг чести. Я не плачу моему портному потому, что такого рода долги наказуемы государством. В душе я анархист, как это ни странно. Когда я еду занимать деньги, то даю себе честное слово не платить. Этим я протестую. Но долги за зеленым столом не подлежат охране закона, поэтому я их плачу. Этим я тоже протестую.

Уранов. Когда прикажете получить?

Князь. На днях.

Уранов (вынимает вексель). Векселей нетрудно будет подписать?

Князь. О, сколько угодно. (Садится, подписывает.)

Стивинский (Маше). Что он вам предлагал?

Маша. Ну, ясно что…

Стивинский. Мужик!

Уранов (прячет вексель). Вот так-то будет вернее. Я подожду. Ну, князь, не сердитесь, играли по чести. Прощайте, Марья Семеновна, ручку.

Князь. Убирайтесь вон!

Уранов. Благодарю за угощение. (Ушел.)

Стивинский. Ну, князь, лапу.

Князь. Что я хотел сказать, Стивинский?.. Да, кстати… у вас не найдется до четверга?

Стивинский. Сам по трешницам стреляю.

Князь. Впрочем, я так… (Провожает Стивинского до дверей. Возвращается. Приподнимает штору и замирает у окна.)

Рассвет.

Князь. Игра кончена.

Маша. Один ты во всем виноват. Ах, дура я, дура… Год целый таскаюсь за ним, как мещанка. Какие предложения отклоняю. Отказываюсь от каких денег. До чего ты мне противен.

Князь. На улице совсем светло и много народу. Идут по делам. Озабоченные. У всех есть хоть сколько-нибудь денег. У каждого дом и семья.

Маша (сидя у пианино, положив подбородок на спинку стула). Побить тебя хочется.

Князь. Этого ты сделать не посмеешь.

Маша. Как еще посмею.

Князь. В редких случаях я еще могу применить к тебе физическую силу. Но я для тебя неприкосновенен, абсолютно.

Маша. Скука.

Князь. Впереди целый пустой день. Моя кровь насыщена табаком и винными парами. Плохо, когда нельзя заснуть.

Маша. Вечером отравлюсь.

Входит Абрам Желтухин, сильно заспанный и в помятой одежде.

Желтухин. Францюсский.

Маша. Что?

Желтухин. Францюсский.

Князь (не оборачиваясь от окна). Что ты говоришь, Абрам?

Желтухин. Францюсский жанр. Говорю, в комнате – францюсский жанр. (Потягивается.) Хорошо. А я всхрапнул часика четыре. Пить, а? Промочить есть чем, Касатка?

Князь. Вон каменщики мостят улицу. Идет чухонка,[10] несет молоко.

Желтухин (Маше). Что с ним?

Маша. Проигрались.

Желтухин. Как, дотла?

Маша кивает.

Я в коридоре на Уранова наскочил, он тоже говорит – фю-ю!

Князь. На этот раз мы погибли.

Маша (несколько повышенно). Роковой конец.

Пауза.

Желтухин. Что же, спать будем или разговаривать? Спать, по-моему, неудобно как-то сейчас. А?

Князь. В гостинице долг очень велик. По ресторанам тоже должны везде, кроме третьего разряда. Если переехать из этой гостиницы в другую, меня сейчас же арестуют.

Желтухин. Да, здесь хорошая гостиница, отличная гостиница. Персидский бест.[11] Все жулики здесь живут, шулера, спекулянты.

Князь. Ты не забудь, – на моих плечах женщина.

Желтухин. Что, Касатка, видно, покровителя надо искать?

Маша. Не могу. Ненавижу мужчин. (Показывает на горло.) Вот у меня где клубок сидит.

Князь. Этот шаг Марья Семеновна не повторит. Касатка стала порядочной женщиной. Я ее поднял. Если когда-нибудь мои дела поправятся, я на ней женюсь.

Желтухин. Женишься!.. Ну, прямо золотые слова… Ты слышишь, Маша, он сказал, что женится, и я свидетель.

Маша (князю). Что-то уж очень ты уверен. Смотри, как бы я сама тебя на улицу не выбросила.

Желтухин. И не думай его бросать. По рукам пойдешь.

Маша. Хуже не будет.

Желтухин. Ну, уходи.

Маша. Кабы не полюбила я этого… павлина…

Желтухин. Оба вы нерьвастервики.

Князь. Нужно говорить неврастеники. Если бы только заснуть и проспать весь день! Абрам, ты инженер, придумай что-нибудь.

Желтухин. Во-первых, я бывший инженер, в настоящее время без практики. Но шулером я не был никогда, нет. Хотя несколько раз били, но зря. Надо мной тяготеет квипрокво.[12]

Князь. Какую-нибудь службу взять, должность.

Желтухин. На всякой службе нужно работать как вол. И куда бы ты ни поступил – все равно жалованье твое пойдет судебному приставу.

Князь. Ты прав. Биржевая игра?

Желтухин. Облапошат.

Князь. А как ты смотришь на такую идею – если отыграться в карты?

Желтухин. Деньги нужны.

Князь. Занять?

Желтухин. Ну, займи…

Князь. Да, конец. Безвыходно.

Маша (негромко). Ненавижу вас обоих. Пустомели.

Желтухин. Подожди, я все-таки подумаю. Во-первых, нельзя представить, чтобы мы пропали. Мы, в общем, превосходные люди, веселые, никого не обижаем. Почему же мы? Пускай другие пропадают.

Князь. Клянусь тебе, я начну новую жизнь. Мне тридцать два года. Из них последние двенадцать лет я делал усилия создать новую, светлую жизнь. От этой мечты я не откажусь никогда. Подумай – моя карьера начиналась блестяще. В министерстве меня обожали. Одному швейцару я был должен восемьсот рублей. Но вот… Грустно вспомнить. Был день, когда все полетело вниз. Это был мой первый крупный проигрыш. Меня погубили рестораны, игорные дома и скачки. Но не женщины, нет. В моей жизни два начала: темное – это игра, и светлое – женщины. Любовь всегда очищает. Пока я способен волноваться, я еще не погиб. Женщины общества теперь мне недоступны. Увы, я слишком потрепан. Я порвал со светом. Теперь мой идеал – малютка, блондиночка, мещаночка, кроткое существо. Тюль на окне, герань, птички. Там покой, там блаженный сон, отдохновение от этих воробьиных ночей.

Маша. Блондинка? Кто такая? (Идет к нему.)

Желтухин. Маша, Касатка, брось, это он в идеале.

Маша (князю). Нет! Как ее зовут? Ты мне в глаза гляди, когда тебя спрашивают. (Садится около.)

Князь. Как ты бездарна. Какая ты femme.[13] Маша. Фам! А пока у меня деньги были, – тебе черные волосы нравились. Блондинка! Сегодня же узнаю, какая у тебя милочка. Я ему верила. Весь год была верна. Ущипнуть себя никому не позволила. Да ты помнишь, – каким тебя в игорном доме подобрала? Худой, небритый, пиджачишко на нем коротенький. Стоит дрожит. «Мне, говорит, мадам, отчего-то все холодно». Влюбилась. Обстановку мою в сорок тысяч прожил. Драгоценности проиграл, две шубы продал, одну обезьяньего меха, другую на горностае, сверху жеребенок. Что же ты? Отвечай, хиздрик![14]

Князь (Желтухину). Ты не находишь, что идет сильный дождь?

Желтухин. Н-да, сквозит.

Маша. Ненавижу. Я от тебя не отстану. Высохну, назло чахотку получу. У меня и теперь кровь горлом хлещет.

Желтухин. Перестань чепуху говорить. Гадко. Князь. Маша, а когда мы сходились, помнишь, какие были слова? Маша. Какие слова?

Князь. О чувствах, о возвышенном, чем сердце было полно. Помнишь наш первый романс? Маша, ты жестока. Касатка, ты слишком резко берешь. (Схватывает гитару.) Когда-нибудь поймешь, – я хотел только любви, но я малопрактичный человек. Желтухи н. Всегда до слез прошибет. Маша. Ничему не верю!

Князь. Наш романс. (Запевает фальшивым голосом.)

Маша. Перестань. Положи гитару. Мука моя! Не хочу, все равно не хочу я тебя!

Желтухин. Эх, не так поешь. (Берет у князя гитару и поет тот же романс с большим чувством.) Огнями ресторан сиял, Румынская запела скрипка, И ты глядела в дымный зал С печальной, нежною улыбкой. Я подошел. О, будь со мной, Люби меня. Ты сжала руки. Какою дивною тоской Нам пела скрипка о разлуке. Забудь. Приди. Люби. Живи… И билось сердце странно, сладко… О, вспомни эту ночь любви, Красавица моя, Касатка…

Маша. Господи… Господи…

Князь. Да, в жизни есть красота.

Желтухин (откладывает гитару). А все-таки положение у нас, братцы мои, перпендикулярное.

Князь. Мы можем пойти по дворам и петь.

Желтухин. Действительно. С попугаем билетики вытаскивать на счастье… Эх, Анатолий, Анатолий, голова у тебя фиником, никуда не годится. Нельзя ли нам уехать? Нет ли у тебя какой-нибудь завалящей тетки?

Князь. Тетки? Да, у меня есть одна тетка. Она помещица.

Желтухин. Помещица? Значит, живет в деревне, на всем готовом? Анатолий, едем к тетке! Пусть она нас покормит с недельку, ну, с месяц. Я сейчас в таком положении: как проснусь, так и думаю – все равно пропал, и уж весь день – никакой фантазии. Мне бы с недельку пожить спокойно, я бы вывернулся. Ей-богу, вывернусь и вас вытащу.

Князь. Дай бог памяти, как ее зовут? Варвара Ивановна Долгова. Она всегда была большим чудаком. Добра и гостеприимна. Представь, все время старается поддерживать со мной переписку. Где-то валялось ее письмо, а я до сих пор не распечатал. Решил прочесть в светлую минуту… (Достает письмо.) Абрам, это прежде всего святая женщина!

Желтухин. Ну, тогда нам к ней ехать нечего.

Князь. Почему?

Желтухин. Как же я вдруг приеду к святому человеку? Мне все время будет совестно.

Князь. Ты можешь приехать несколько позже. Я тетушку приготовлю. (Идет к окошку, глядит на промозглую площадь, со вздохом опускается на диванчик.) Представь, живет в старом, наполовину запущенном доме, в нижнем этаже, где темно от кустов сирени и весь день кричат воробьи.

Желтухин (растроганно). Птички… а!

Князь. В комнатах пахнет шалфеем, некрашеные полы, киоты,[15] ходят босые девки. По праздникам приезжают сонные помещики со своими помещицами. Пьют чай в саду, говорят о гусях, о какой-то пшенице или вспоминают прошлое, как дедушка женился на бабушке и какие были праздники и балы. А во втором этаже навалена пшеница, там бегают только мыши, грызут штофные диваны и старую библиотеку. Абрам, все это не так давно было моим родным. Как далеко, как безнадежно все это далеко! Какие там пекутся сладкие пирожки, какие засолы. Какие закаты за рекой! Деревенские песни. Вечером выйдешь в рожь, – пахнет медом, повиликой, булькают перепела, и чувствуешь, что душа без греха. Да.

Маша заплакала.

Там не бывает головной боли и отвращения ко всему. А? Ты о чем, Маша?

Желтухин. Знаешь, Анатолий, ты все-таки свинья.

Маша. Не поеду с тобой никуда.

Князь. Почему? Вот каприз!

Желтухин. Да, брат, она права отчасти.

Маша. Нет охоты мне что-то со святыми женщинами разговаривать.

Желтухин. Брось, Маша. Хочешь, побожусь, что его тетка, наверно, сама с прошлым.

Князь. Абрам, будь корректнее!

Маша. Действительно, его сиятельство вдруг привезет тетушке такой сюжет. Как она жива останется. Все рассолы у нее прокиснут. Из меня, дружок, никаким ветром греха не выдуешь.

Желтухин. Фу ты, какая дура! Ну, не дура ли ты, говоришь пошлости.

Маша (князю). Предатель, предатель самый последний!

Князь. Tiens.[16] Маша, я, кажется, ничего не сказал. Ну да, я вспомнил прошлое, на минуту забылся. Прости. Все же я никогда не переставал помнить, что из нас троих я… ну, как это сказать… самый миниатюрный в нравственном отношении. Я скажу тетушке, что ты моя жена. Надеюсь, господа, мы не будем много говорить о своем прошлом.

Желтухин. Сохрани бог! Ты меня не узнаешь. Только насчет еды ты уж предупреди, что я сангвиник. Князь (успевший за это время пробежать письмо). Тетушка пишет, что у них готовится радостное событие – свадьба какой-то девицы Раисы Глебовны с Ильей Ильичом. Илья Ильич Быков – это ее воспитанник, управляет именьем.

Желтухин. Вот как раз на свадьбу-то мы и приедем. Очень кстати. Анатолий, садись, пиши тетке.

Князь присаживается.

А ты, Машенька, с ним все-таки помягче, надо принять во внимание его происхождение. Как ты его ни мусоль, а все-таки – князь. Нет-нет, да и прорвется.

Князь. Я пишу: «Ma tante,[17] мы с женой и другом решили на короткое время посетить вашу усадьбу». Вот дальше как?

Желтухин (осматривая пустые бутылки). Ну, это совсем не то. Подожди. (Уходит во внутреннюю дверь.)

Князь. Мне все последнее время жилось очень нелегко. И, конечно, это не могло не отозваться на чувстве к тебе, Маша. Мы передохнем, осмотримся, а там можно начать новую жизнь. Почем я знаю, – меня могут назначить наконец земским начальником… В деревне все случается. У тебя будет положение, а не какое-то безвоздушное пространство в отеле.

Маша. Хорошо. Ты меня просишь?

Князь. Да, прошу.

Маша. А зачем тебе, чтобы я поехала?

Князь. То есть как зачем? Я не знаю. Какой глупый вопрос. Если я поеду один, то мы, значит, расстались! Это необыкновенно нелепо. Мы же любим друг друга. Не смотри, пожалуйста, на меня такими глазами.

Маша. Я тебя не люблю.

Князь. Неправда. Не верю. Ты говорила это мне сто раз. Зачем доводить отношения до такой остроты? И без того сердце готово остановиться. Маша, умоляю…

Маша (серьезно). Я поеду с тобой. Мне деться сейчас некуда, сам понимаешь. Но что из этого выйдет, я не знаю. Если ты меня предашь, помни, я ни тебя, ни твоей тетки не пожалею. Я ведь мягка, покуда люблю хоть немножко, а выкину из сердца – ни жалости, ни стыда у меня нет.

Князь. Ну да, ну да, ну да…

Желтухин входит с бутылкой.

Желтухин. Сунулся в шляпную картонку – и, разумеется, бутылка. (Откупоривает). Садись и пиши. Поймешь ты когда нибудь, что такое Желтухин?

(Диктует.)

«Незабвенная тетушка. Тоска по родным местам настолько подточила мой организм, что я сделался совершенно болен. Воспоминания детства не дают мне покоя. Город с его электричеством мне опротивел. Я хочу тишины и правды в кругу родных…»

Князь (сквозь зубы). Ну, это слишком витиевато…

Желтухин. Пиши. (Диктует.)

«Дорогая тетушка, несколько недель, проведенных под вашим гостеприимным кровом, вдохнули бы в меня новую жизнь. Ах, тетушка, тетушка, сколько я выстрадал за эти двенадцать долгих лет! Я почти старик…»

Князь (пишет). «…выстрадал за эти двенадцать долгих лет…»

Желтухин (диктует). «Со мной приедет друг моей жизни, моя жена Марья Семеновна, с которой я в непродолжительном времени намерен сочетаться законным браком».

Маша смеется, берет гитару и наигрывает.

Ничего смешного не нахожу… «А также, с вашего позволения, приедет мой друг детства…»

Князь. Позволь, какой же ты мне друг детства?

Желтухин. Эх, какой ты, ей-богу. Без этого нельзя. Какой ты эгоист… (Диктует.) «Он человек странный, даже отталкивающий на первый взгляд, но добрая душа и не пьет». За это уж я ручаюсь… «Все животные имеют право на отдых, птицы вьют гнезда, лисы роют норы… Дорогая тетушка… жизнь тяжелая и даже нелепая штука (со слезами), и тем, кто бьется из последних сил, чувствуя, как с каждым днем все туже затягивается на шее петля…»

Медленный занавес

Действие второе

Комната деревенского дома, служащая одновременно кабинетом и столовой. В глубине арка, за ней коридор, направо и налево и в самой глубине стеклянные двери в сад, залитый солнцем. Видны кусты цветущей зелени. Налево дверь в комнаты. У стола Илья Ильич Быков стоя пьет холодный чай. Раиса наклонилась над книгой.


Илья. За эти три дня мы с тобой совсем не говорили. Такая суета. Хочется тебе сказать много, много серьезного, Раиса. Ты слушаешь меня?

Она подтверждает, что слушает.

Развлечения, праздность, весь этот шум привлекательны, быть может, конечно. Но мы должны со всей серьезностью отнестись к новому шагу… Послезавтра наша свадьба… Раиса?

Раиса. Да, слушаю.

Илья. Свадьба. Ты хорошенько уясни себе ее значение. Мы вместе росли детьми, шалили, мечтали. Да, да, все это было превосходно. И, наконец, настает день, когда должны быть насуплены брови. Это невесело. Мы должны рука об руку вступить в суровую жизнь… Это сознательный конец юности, глупым грезам…

Голос его слегка дрожит.

Раиса. Пожалуйста, Илья, закрой окошко, сквозит.

Илья. Ради бога, Раиса, не думай, что я тебя упрекаю. Но приезд этого князька, бессонные ночи, пустопорожние разговоры – не вовремя… Посмотри на тетю Варю, она волнуется больше нас. Совсем измучена. В нас еще не сдержаны какие-то порывы, Раиса. Я хочу сказать – инстинкты.

Раиса. О чем ты волнуешься, Илья?

Илья. Я волнуюсь? Ни капельки.

Раиса. Что-нибудь случилось?

Илья. Я говорю, – возмутительно врываться в чужую жизнь накануне крупнейшего события.

Раиса. А кто же ворвался? Ты сам читал письмо князя. Мы с тетей Варей над ним плакали.

Илья. Ах, над чем вы с тетей Варей не плачете! Проревели весь день, когда вылупился четырехногий цыпленок.

Раиса. Цыпленочек на четырех ногах жить не может. Конечно, его было жалко.

Илья. А этого князя мне ничуть не жаль. Бездельник и пустой болтун.

Раиса. Он хороший человек и очень несчастный.

Илья. Скажите!..

Раиса. Да.

Илья. Вот, если хочешь, Марья Семеновна действительно достойна сожаления. Это сложная и глубоко страдающая натура.

Раиса (поджав губы). Может быть.

Илья. Ты что-то слишком поджимаешь губы, Раиса. Вообще мне до князей сейчас дела нет. Пусть тетка с ним и нянчится, как с писаной торбой. Я бы издал государственный закон против бездельников и шалопаев. Под ногами болтаются.

Пауза.

Ты что читаешь?

Раиса. «Гигиену молодой женщины». Тетя Варя приказала прочесть эту книжку несколько раз подряд.

Илья. Это очень полезное чтение, конечно. Вообще нам нужно побольше читать серьезных книг.

Раиса (уныло). Будем читать.

Голос тети Вари: «Ду-унь, Дуняша!», и голос Дуни: «Сича-ас».

Они встали.

А самовар холодный. (Бежит и в дверях сталкивается с тетей Варей.)

Варвара. Раиса!

Раиса. Тетя Варя!

Варвара. Ты опять бегаешь!

Раиса. Самовар надо подогреть.

Варвара. Я тебе сто раз толковала: ты не имеешь права подвергать себя опасности – ломать ноги. Ты девчонка или невеста наконец? Ты совершенно не думаешь о своем организме. После свадьбы делай что хочешь, хоть на голове ходи.

Раиса. Что вы, тетя Варя, я очень думаю о своем организме.

Варвара. Ну, иди.

Раиса уходит.

Совсем обезножела. Ох, батюшки, дай-ка мне папироску. Хорошо ты смотришь за невестой, нечего сказать.

Илья. Не могу я больше ей говорить: помни о почках, о каких-то там органах. Оставьте ее в покое. Она и так на меня второй день дуется.

Варвара. Вот девчонка! О чем вы тут с нею говорили?

Илья. О свадьбе.

Варвара. Не чаю, когда эта свадьба пройдет. Уеду к дяде Григорию отдыхать на две недели. (Волнуясь.) Илья, конопляного масла нигде нет.

Илья. Придется купить подсолнечного. Все равно рабочие жаловались, что конопляное масло прогорклое…

Варвара. Делай что хочешь. Но подсолнечное пуд – шестнадцать с полтиной. Если мы разоримся, – не моя вина. Дунька!

Бежит по коридору Д у н я ш а с ведрами.

Дуняша. Чего вам?

Варвара. Ты куда?

Дуняша. Помои от молодых господ.

Варвара. Ну и, наверно, расплескала их по всему коридору.

Дуняша. Лопни глаза, ни капельки. (Скрывается.)

Варвара. Проснулись, слава богу. Второй час. Что это такое? Чем они живы? Не ждала я таким увидеть Анатолия. Постарел, жалкий какой-то. Скажи мне, Илья, как мужчина, любит он ее?

Илья. Князь – Марью Семеновну? Черт его знает.

Варвара. Что ты говоришь? Ну, а она его?

Илья. Не знаю.

Варвара. А ведь он хочет на ней жениться.

Илья. Да, обещал, но, кажется, не особенно торопится.

Варвара. Кто она такая?

Илья. Не знаю. (Берет скрипку.)

Варвара. Она с прошлым, по-твоему?

Илья. Да, я думаю, что она с прошлым. (Наигрывает.) Вообще Марья Семеновна странная женщина.

Варвара. В самом деле, сыграй мое любимое.

Илья начинает играть берсёз.[18]

Мне очень, очень жалко Анатолия. Он весь в тетку Анну Аполлосовну. Душевный мальчик. Я рада, что он вырвался наконец из этой столицы.

Илья (играя). Ветчинный окорок в городе не достал. Придется обойтись без окорока.

Варвара. К свадьбе я думаю заколоть индюка, того, что дерется.

Илья. Можно заколоть индюка.

Варвара. Они, оказывается, жили в гостинице и обедали по ресторанам. Какой же это желудок выдержит? Нет, ты подумай.

Илья. Да… Странная женщина Марья Семеновна. (С этой минуты он начинает играть страстную арию.)

Варвара. Что ты мне ни говори, а я чувствую, чувствую: у них страшная драма. Они что-то скрывают. Эта женщина ему не пара. Но, во всяком случае, наш долг сделать для Марьи Семеновны все возможное, если у них кончится катастрофой. (Прислушивается к музыке.) Илья, ты что?

Илья. А что?

Варвара. Что ты сейчас играл?

Илья. Не знаю, право, задумался.

Варвара. Поди-ка сюда.

Он подходит.

(Грозит пальцем.) Смотри у меня, Илья.

Илья. Оставь, пожалуйста!

Варвара. У тебя трудный характер. Помни, ты весь в отца. Я до сих пор иногда во сне вскрикиваю, как он придет на память. Вот какой был человек. Взглянет, бывало, своими глазами, так вся и обомрешь, даром что был простой кучер… А какие страсти! Какая буйная жизнь! И погиб-то он необыкновенно. Вывел ночью из конюшни племенного жеребца, пьяный вскочил на него, засвистал пронзительно и помчался куда глаза глядят. Проскакал десять верст, слышишь ты, и ринулся с обрыва в Волгу. Ужасно! Ему всего было мало.

Илья. Во всяком случае, Раису я уважаю и люблю, и тебе не о чем беспокоиться.

Варвара. Дай-то бог, дай-то бог. Все-таки ты поменьше бывай с этой-то… с черной.

Илья. Мне не нравится этот разговор, тетя Варя. Ты слышишь, в высшей степени мне не по душе.

Варвара. Фрр… Как петух индийский.

Входят князь и Маша.

Князь. Ma tante! С добрым утром.

Варвара (целует его в лоб). Какое тебе, батюшка, утро. Скоро ночь на дворе.

Маша. Здравствуйте.

Варвара (целует Машу). Как спали, дорогие мои?

Маша. Благодарю вас.

Князь. Я спал как младенец. Просыпаюсь утром, и ни одной гадкой мысли. Здешний воздух делает чудеса. Не правда ли, Мари? Я давно не чувствовал в себе такого подъема духа.

Маша. Воздух очень прекрасный.

Д у н я ш а вносит самовар и уходит.

Варвара. Вот и самовар: это по счету четвертый греем. Скушайте лепешек. Те ржаные, а вот из крупчатки. В Петербурге этого не пекут. Или уж такую подадут лепешку, что потом весь день животом валяешься.

Маша. Благодарю вас.

Князь. Ma tante…

Варвара. Скажи по-человечески: тетка. А по-французски мне обидно. Недушевно как-то, – словно ты в меня репьем суешь. Ешь простоквашу. (Садится к самовару.)

Князь. Тетушка, позвольте расцеловать ваши ручки. Боже ты мой, значит, есть еще в России добрые, бескорыстные, чистые люди. Я счастлив…

Илья (набивает у камина трубку). Гм. У нас говорится: телячья радость по поводу свежего воздуха.

Варвара. Илья!

Илья. Я не сказал ничего обидного, тетя Варя.

Варвара. Илья, ты невозможен! (Делает страшные глаза.) Он у меня бурелом. У Анатолия, очевидно, веские причины так радоваться.

Князь. Ma foi![19] Тысячи причин. Ну вот. Выхожу из умывальной комнаты в коридор, вдруг скрипит дверь. Отвратительно, когда скрипят двери. Мне всегда в этом случае мерещится, что должен войти господин во фраке и сказать: «Не угодно ли вам заплатить по счету?» На этот раз вместо фрака появляется очаровательнейшее существо, ваша невеста, Илья Ильич. Боже мой! Ведь я в деревне, у тетки!

Варвара. Тебе, Анатолий, хорошо пить отвар из ромашки с цитварным семенем.

Князь. Благодарю. Далее, меня просто умиляет, до чего здесь все заняты каким-нибудь делом. Выглядываю в сад, смотрю: Илья Ильич тащит какой-то мешок, вы, тетушка, браните босую девку, собачка – и та сидит на цепи. И по траве, прямо по росе, босиком, ступая крошечными ножками, идет Раиса Глебовна с решетом крыжовника. Илья Ильич, вы счастливейший из людей!

Маша (вскрикивает). Ай!

Варвара. Что такое?

Маша. Я обрезала руку.

Илья (быстро подходя). Покажите. Глубоко?

Маша. Нет, теперь не больно.

Илья. Я говорил, чтобы не подавать на стол острых ножей. Для хлеба есть пила.

Варвара (Илье). Пусти, пусти, батюшка, я сама завяжу.

Илья. Положите йодоформу.

Маша. Благодарю вас, мне совсем хорошо. (Внимательно глядит на Илью, садится на диван.)

Князь. Мари, ты косолапа… Так какие же ваши планы после свадьбы, Илья Ильич? Едете за границу?

Варвара у аптечного шкафчика.

Илья. Зачем? Нам и здесь дела много.

Варвара. Покос, рожь нужно жать, пахать пар.

Князь. Пахать пар? Гм! Но молодой женщине захочется выезжать, показывать туалеты. Вы не боитесь, что она соскучится в такой глуши?

Илья. Ну, на такой бы я не женился.

Князь. Вы правы.

Маша (внезапно). Илья Ильич, вы жили в Петербурге?

Князь. Что? Что?

Илья. Да, я там учился в лесной академии. Лет шесть тому назад.

Варвара. И кончил с золотой медалью.

Князь. Браво, браво.

Маша (Илье). Гляжу, гляжу, – ей-богу, я вас видала.

Князь (поспешно). Мари, у тебя плохая зрительная память… Бывает, что встретишь человека на улице, мельком, а потом и привяжется его лицо.

Маша. В Аквариуме, конечно, бывали, в саду, где открытая сцена?

Илья (с тревогой). Да… бывал… А что?

Маша (смеется). Помните ученых попугаев? С хохолками.

Илья. Попугаев?.. Боже мой!.. Ну?

Маша. Каждый раз, когда попугаи кончали, музыка играла вальс и появлялась…

Илья (вскрикивает). Касатка!! (Точно лишился языка, не отрываясь смотрит на Машу.)

Варвара. Какая Касатка?

Князь. Тетушка, вы представьте. Однажды Марья Семеновна, еще до нашего замужества, конечно, находилась в таком трудном материальном положении, что пришлось поступить на сцену, петь романсы. Всякий труд благороден, не правда ли? Что?

Маша. Я не только романсы пела.

Варвара. Чем же вы там еще занимались?

Князь. Ну, дай бог памяти… Прыгала через обручи.

Варвара. Через обручи прыгала?

Князь. Работа тяжелая и очень почтенная, по крайней мере я так нахожу. (Отходит к окошку.)

Варвара. Так вы акробатка?.. Господи помилуй!.. А уж я, простите, Марья Семеновна, чуть голову не свихнула, все думала, чем вы занимаетесь?

Маша. Я, Варвара Ивановна, и прачкой была.

Варвара. Прачкой?

Маша. И горничной, и в магазине служила. Я сама деревенская, псковская.

Варвара. Боже мой, боже мой!.. Князь. Мой друг, все-таки это не тема для беседы. У каждого из нас были ошибки…

Варвара. А что это значит – Касатка?

Пауза. Входит Раиса.

Раиса. А я вас жду в саду. Здравствуйте, князь. (Маше.) Мы с вами виделись. Вода такая свежая, славная. Я купалась.

Князь. Славная, свежая. Боже, какая молодость…

Раиса (прикладывает ладони к щекам). Какие пустяки вы говорите.

Варвара. Анатолий, ты не педагогичен.

Илья (Маше, глухим голосом). У вас были светлые волосы, не правда ли…

Маша (вспоминает). Да, раньше у меня были светлые волосы, как рожь.

Князь (Раисе). Если вам не скучно со мной, позвольте предложить руку. Я стар и безопасен. Пойдемте рвать крыжовник.

Раиса взглядывает на тетку.

Варвара. Идите, идите.

Раиса. Надо решето захватить.

Князь. Решето! Боже мой!

Маша (многозначительно). Анатолий!

Князь. Что, Мари?

Маша. Ты, может быть, забыл?

Князь. Я забыл. Что? Важное? Не помню. (Легкомысленный жест.) Какая-нибудь чепуха.

Маша (сквозь зубы). Иди, иди, голубчик…

Князь уходит с Раисой.

Варвара. Илюша… Марья Семеновна… Объясните же мне.

Илья (не слушая ее, обращается к Маше.) Было особенно душно в этот вечер… После полуночи пошел дождь. Я все-таки дождался и побежал за автомобилем. Вы окатили меня грязью… Я упал.

Маша. Я помню и другое. Каждый вечер…

Илья. Я приходил каждый вечер глядеть на вас.

Маша. Выхожу, бывало, петь. Смотрю, в публике глаза, черные, как угли. Горло перехватывало, так, бывало, испугаешься.

Илья. Боялись моих глаз?

Маша. Известно. С такими глазами жди беды.

Варвара (берет Илью за руку). Друг мой, я уважаю всякое мужское прошлое. Это твой духовный опыт. Но сейчас, Илюша, будь благоразумен. Одолей свой характер. Марья Семеновна, надеюсь, поймет и сама поможет нам. Вели заложить дрожки, поезжай в луга.

Илья (резко). Тетя Варя, я положил расходную книгу тебе на стол. (Хватает счеты.) Книга запущена.

Варвара. Успею проверить, батюшка.

Илья. Немедленно! (Отворяет боковую дверь.) До моей свадьбы должны быть проверены все счета.

Варвара. Хорошо, хорошо. Ураган! Чистый бурелом! (Берет счеты, уходит.)

Илья бросается в кресло, закрывает лицо.

Илья. Это вы!.. Да… Ужасно!

Пауза.

Маша. И вспомнила я вас только сейчас! Когда руку обрезала, а вы подскочили. Ну и глаза. Еще страшнее стали, право.

Илья. Зачем вы приехали?

Маша. Ай-ай-ай! Я вот в цирке служила, помню, бросила раз в клетку львам зарезанного голубя. Так у них потом целую неделю глаза горели.

Илья (вскакивает). Вам здесь нельзя оставаться, уезжайте!

Маша. Куда же мы поедем? Мы проигрались. Мы такие несчастные.

Илья. Я дам денег вашему князю.

Маша. Не возьмет. Он благородный стал от здешнего воздуха.

Илья. Я проиграю в карты две, три тысячи рублей.

Маша. На неделю не хватит. Да и князь собирался прожить здесь до осени.

Илья (ходит по комнате). Тот год в Петербурге навсегда погребен, отрезан, я не хочу вспоминать ни одной минуты прошлого. Вам-то лестно, конечно, припоминать, как одурелый идиот, мальчишка, пялил на вас глаза. Вы смеялись, когда я сорвался с автомобильной подножки, а должно быть, не слыхали, что я кричал вслед. Да, да. Вы были очень великолепны в горностаях и перьях. Как я вас ненавидел! О господи! Длинные эти белые ночи без сна, на железной кровати. Какие кошмары лезли в голову. Я неотступно жил в ваших комнатах. Моим воображением были пропитаны все ваши платья. Я пробирался за вами во все спальни, душил вас, молил пощады… Ужасно! Умирал у ваших ножек. Я их хорошо помню. Красные каблучки на туфельках. Раскаленными каблучками прямо в мозг… Никто, ни одна женщина не могла погасить моего воображения. Я знал, – гибну, гибну!.. И каждый вечер снова шел глядеть, как вы, надменная, порочная и все же потрясающая, пели фальшивым голоском все одну и ту же мерзость про какого-то старичка.

Маша (взволнованно). Вы так меня… любили?

Илья (с резким жестом). Тетка увезла меня… Она чуть с ума не сошла от моих писем. Я вылечился. (Кричит.) Я вас забыл… Вы понимаете?!

Пауза.

Маша. Забыть такую любовь?

Илья. Я люблю мою невесту. Раиса чистая, достойная девушка. Мы все радуемся этому браку. Я счастлив, я больше ничего не хочу.

Маша усмехается.

Чему вы смеетесь?

Маша. Вижу, что любите очень вашу невесту.

Илья. И вот с этой минуты ни разу даже не позволю себе подумать ни об одной женщине, кроме Раисы.

Маша. Наплачутся от вас женщины, Илья Ильич. Вот через таких-то и травятся и карьеру свою теряют. (Подходит к нему). И руки таким целуют. Каких-каких глупостей не наделает наша сестра.

Илья (тихо). Вы слышали, что я сказал? Я на Раисе женюсь и любить ее буду.

Маша. А меня?

Илья. Марья Семеновна, не шутите.

Маша. Вот видите, чуть было с вами про Анатолия не забыла. А он как меня любит, такой мягкий, нежный муж. А я, как бешеная, мучаю его, все хочу чего-то необыкновенного. (Показывает на окно.) Посмотрите, идут с вашей Раисой, не наговорятся. А ведь, правда, между ними какое-то сходство. Простите меня, Илья Ильич, и забудемте, что было. Идите-ка, я вас поцелую, родной мой. (Целует его в лоб.)

Илья (отскакивает). Черт!

Маша. Вы что? Укололись?

Илья. Все, что я сказал, так и будет. Я так решил! (Быстро уходит.)

Маша. «Я так решил!» Довольно глупо.

Осторожно появляется тетка.

Варвара. Ну, что?

Маша. Ничего.

Варвара. Я спрашиваю, – что Илюша? Успокоили вы его?

Маша. Да. Я его успокоила.

Варвара. Голова кругом идет. Накануне свадьбы такой камуфлет.[20] Вас я не виню. Но, моя милая, надо постараться, чтобы Раиса не узнала. Вот откуда не ждали беды!

Маша. Давно он любит ее?

Варвара. Раису? С детства.

Маша. Ну, тогда не страшно.

Варвара. А что такое?

Маша. Иду к себе волосы поправить. (Уходит.)

Варвара. Какая странная. Характер. Ведьма, настоящая ведьма.

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Матушка барыня, пойдите-ка сюда.

Варвара. Что еще такое?

Дуняша (прикрывая рот, чтобы не засмеяться). Человек какой-то пришел с чемоданом. Толстущий… Вас спрашивают.

Варвара. Что же ты смеешься? Какой еще человек? Где он?

Дуняша. На черном крыльце.

Тетка уходит. Дуняша прибирает стол. Появляются князь и Раиса с решетом крыжовника.

Барышня, к нам барин какой-то пришел пешком.

Раиса. Гость?

Дуняша. Какой, там гость. Вихрястый. Пришел на кухню – кваску бы мне, говорит. Пять ковшиков выпил. Сопит. Сил нет. (Смеется.)

Раиса. Убирайся, пожалуйста.

Дуняша уходит.

Князь. Вот ножницы.

Раиса. Я вас научу. Видите с этой стороны хвостик?

Князь. Изумительно! Хвостик?

Раиса. Ну да, он так называется.

Князь. Его нужно отрезать и затем крыжовник положить в рот.

Раиса. Да нет же. На тарелку нужно положить для варенья. Вам бы только смеяться надо мной.

Князь. Я не смеюсь.

Раиса. А по-моему, вы считаете меня глупой.

Князь. Мечтой. Мечтой, которая может сниться в жизни только раз, когда душа угасает, когда безнадежно и хочется отдыха, смерти. Тогда снится нежный и милый сон, точно кто-то протягивает руку, говорит: «Проснись. Светло…» Ну, да все это, конечно, неважно. Раиса. Вы очень несчастный?

Князь. Я бы сказал, что мне было отпущено не особенно много счастливых дней. Не хватило достаточно уменья и ловкости устроить жизнь. А может быть, не хватало человека около меня, друга, девушки. Одно время у меня не было квартиры. Я ночевал в парке или на набережной, на каменной скамье. К счастью, стоял жаркий июль, и я не схватил простуды. Но было грустно. Простите, что я вспомнил об этом.

Раиса. Какое там простите… (Отвернулась в слезах.)

Князь. Раиса! Конечно, я – счастливчик. В общем – я эгоист. Из-за меня не стоит уронить даже слезинки.

Раиса. Сок в глаза попал.

Князь. Вот за эту минуту я готов спать всю жизнь где-нибудь на барже. Мне больше ничего, ничего не нужно! (Целует ей руку.)

Раиса. Что вы! Ну, что вы!..

Входит тетка.

Варвара. Объясните мне, что это значит? Говорят, кто-то пришел… Батюшки! Раиса! Анатолий!

Князь. Тетушка, мы стрижем хвосты.

Варвара. Раиса, подай-ка мне мой мигрень-штифт. Ничего не понимаю, – какие хвосты?

Князь. У крыжовника.

Варвара. Нет, уж ты лучше оставь ее в покое.

Князь. Тетушка! Я готов сию минуту уехать, если только вы подумали что-нибудь нехорошее. Ради бога.

Раиса (подает мигрень-штифт). Тетя Варя, он такой милый! Мы решили друг друга звать брат и сестра. А вечером сговорились поехать на кордон, смотреть закат над Волгой. Можно?

Князь. Это пока маленький секрет. Я бы не хотел брать с собой Мари. Она просто не любит природы.

Маша появляется из сада и слушает, незамеченная.

Раиса. Вот странно, как это не любить природы? Князь. Маша – прозаик. Она слишком тяжеловесна. Ей нужны чувства, которыми можно свалить быка.

Маша кивает головой.

Раиса. Ах, ах!

Князь. Мила в обыденной жизни, но слишком самобытна.

Раиса. У нас в епархиальном училище[21] был пруд, полный-полный рыб. Бывало, сидишь у воды, и хочется чего-то необыкновенного, такого, такого… (Приложила руки к щекам.)

Князь. О милая!.. Дитя!

Варвара. Никуда вас не пущу. (Сморкается трубой.)

Маша подходит.

Маша (князю). Нам поговорить нужно. Князь. О чем? Мари, пожалуйста, поговорим завтра.

Маша. Нет, я сейчас хочу поговорить.

Князь (закрывает глаза). Слушаю.

Варвара (сорвалась с кресла). Совсем позабыла. Сорочки тебе подвенечные принесли. Пойди примерь.

Раиса. Какая скука, тетя Варя.

Маша (князю). Ты все-таки меня предал.

Князь (отпрянув). Мари!

Маша. Как мне с тобой теперь поступить, я спрашиваю?

Князь. Что за тон?

Варвара (толкает Раису). Иди же ты. У них серьезное объяснение.

Князь. Ты просто невоспитанна. Я и разговаривать не хочу.

Маша. И я не хочу много с тобой говорить. (Ударяет его по щеке.)

Раиса (кричит). Анатолий!

Варвара. Стыдно!

Князь. Маша! За что? Так больно!.. (Садится к столу, закрыв лицо.)

Варвара. Как вы посмели? Моего племянника! Князя Вельского! Вы! Вы!

Появляется Абрам Желтухин с гитарой и роняет чемодан.

Желтухин. Здравствуйте.

Маша. Абрам! Абрам! Я не могу больше! Увези меня!

Желтухин. Так это я за этим шестнадцать верст пешком с чемоданом шел? А у вас тут опять мордобой!.. (Спохватившись, тетушке.) Виноват… Абрам Желтухин… Потомственный дворянин… Друг детства… (Расшаркивается.)

Занавес

Действие третье

Там же. Утро. Большие двери в глубине раскрыты настежь, видна поляна сада с уходящей дорожкой и сельская церковка. В комнате накрытый стол. У стола стоит Желтухин. Из боковой двери высовывается Варвара.


Варвара. Дуня, Дуняша!

Желтухин. Я не стесню вас?

Варвара. Вы, батюшка, присаживайтесь. Заморите червячка. До обеда еще далеко. Дуняша!

Желтухин. От волнения как-то проголодался и, пожалуй, перекушу.

Входит Дуняша.

Варвара (Дуняше, подавая сюртук). Вот, пойди передай Илье Ильичу. Да не забудь сказать, что этот сюртук деда Михаилы Михайловича.

Дуняша. Деда Михаилы Михайловича.

Варвара. Подожди. Вот еще булавка в галстук. Эта, скажешь, булавка прабабки Аплечеевой. Иди. К жениху я и заходить боюсь. Вчера весь день пропадал на охоте. Дуняша говорит, вернулся поздно и ночью не спал.

Дуняша, взяв одежду, уходит.

Сейчас заперся наверху и не то бреется, не то так со зла чем-то скрипит. (В отчаянии.) Они с Анатолием ходили купаться, и я чувствую: что-то между ними произошло.

Желтухин. Вот и опять упали духом, Варвара Ивановна. Ай-ай-ай! (Прижимает к груди вилку с куриной ножкой). Клянусь вам, все идет как по маслу. Все трения мною устранены. У супругов мир, а жених с невестой, как всегда перед венцом, чудят немного.

Варвара. Не такой, не такой ждала я свадьбы. Захожу только что к Раисе, – сидит на постели, один чулок натянула, другой ногой болтает, и глаза шалые. Мать моя, говорю, бывало, раньше-то и дружки, и Сватьи, и крестная, вся большая родня около невесты хлопочет. Каждую вещь, и чулочек и подвязочку наденут ей с молитвой. А ты сидишь одна, как сова, надулась. (Взглянув в окно, всплескивает руками.) Смотрите, смотрите, бежит, – фата набоку! (Кричит.) Раиса, Раиса! Не смей ты бегать по траве! Вот девчонка-неслух! (Быстро уходит в сад.)

Желтухин (опять присев и оглядывая стол). Подумайте, чего еще человеку нужно? (Выпивает и закусывает.)

Входит Маша.

Маша. Абрам, я должна говорить с Ильей Ильичом.

Желтухин. Он бреется, к нему нельзя.

Маша. Пойди позови его. Скажи – на минутку.

Желтухин. Что ты, что ты, ангел мой! Хоть тресни, а не позову. После венца молодые сейчас же сядут на троечку, запылят и – до свидания. В свадебное путешествие вниз по Волге. Вообще ты успокойся. Скушай поросеночка.

Маша. Да ты кем тут поставлен? Швейцаром тебя, что ли, наняли?

Желтухин. Прежде всего я дворянин и порядочный человек и никакого безобразия в этом доме не допущу.

Маша. Я же только минуточку поговорю. Мне нужно, нужно видеть его.

Желтухин. Ей-богу, ты оставь Илью Ильича. Нас и так здесь едва терпят. Слышала, – нынче утром они с Анатолием, говорят, поругались. Маша. Знаю. Желтухин. Из-за чего?

Маша. Вот поэтому-то я и хочу с ним говорить. Он не смеет мной распоряжаться. Абрам, весь день вчера я искала его. Зачем он бегает? Чего он боится? Разве я лезу к нему? Сейчас увидел меня в окошко, весь так и потемнел. Может быть, я ему сказать хочу, что мне до него и дела нет.

Желтухин. Ты не пищи и не подпрыгивай. Выпей винца. Илья Ильич мужик и грубиян. На тебя и смотреть не хочет, и очень хорошо.

Маша. Хочет он, хочет глядеть на меня! Не смеешь так говорить! И женится только со зла. Иди зови. Желтухин. Нет.

Маша (ударяет по столу). С ума сойду! Желтухин. Тише. (Испуганно оглядывается.) Маша. Такая тоска, ночь у меня на душе! Желтухин (в ужасе). Марья! Да ты не влюбилась ли в него? Сохрани господи!

Маша. Не знаю… Такого со мной еще не бывало. Места себе не нахожу. Ненавижу вас всех. Не бывать этой свадьбе! Я на дорогу лягу.

Желтухин. Глупая, дикая баба.

Входит Варвара.

(Меняя тон.) Устрою свиданье, только молчи. (Громко.) Пойди выкупайся. (Толкает Машу к двери.) Поплавай, да подольше.

Маша уходит.

Вот, кстати, вы спрашивали, что такое Касатка? Это ее псевдоним.

Варвара садится и закуривает.

Скажем, если бы я решил пойти на сцену, то моя фамилия была бы не Желтухин, а Краснухин или Угар-Валдайский. С вашего позволения, съем еще и этого цыпленочка.

Варвара. Кушайте на здоровье. Представьте, какое безобразие: на усадьбе все пьянешеньки.

Желтухин. Зато цыпленок у вас – прямо необыкновенный цыпленок. Так и тает, шельмец. В общем, Марья Семеновна добрейшая женщина. А если и дерется иногда, то исключительно из доброты, чтобы словами не терзать. Конечно, и я в первую минуту был ошеломлен. Вхожу и вдруг – бац, бац по щекам. И где же? В дворянском доме, где даже простой мухе так, кажется, и скажешь: прошу вас, не приставайте ко мне, пожалуйста. Но Касатка в данном случае поступила очень тонко: одним ударом Анатолия с облаков – прямо на землю, и все по своим местам.

Варвара. Так-то оно так, а все-таки…

Желтухин. Главное – после венца молодых немедленно посадить в коляску и увезти куда-нибудь подальше.

Варвара. Спасибо вам, батюшка. Я уж и тройку велела заложить. Ужасно у меня предчувствие гадкое.

Желтухин (горячо). Варвара Ивановна, не будь нас здесь, ей-богу что-нибудь роковое могло случиться с вашим домом. Когда мы собирались сюда, я даже сон видел, будто ваш дом горит.

Варвара. Сохрани бог, какие вы сны видите!

Желтухин. И говорю Анатолию: едем, я фаталист. Мы принесем счастье, хотя сами и погибнем, быть может, да черт с нами! Виноват.

Варвара. Золотой вы человек, Абрам Алексеевич. Скушайте поросенка.

Желтухин. Не могу больше. Хотя поросеночка, пожалуй бы, съел. А когда-то и у меня была своя деревенька.

Варвара. В какой губернии?

Желтухин. Самарской.

Варвара. Это не около ли Мелекеса?

Желтухин. Так – в сторонке. Мы, Желтухины, выходцы из Литвы. Мой прадед был даже графом.

Варвара. Скажите…

Входит Илья, держа в руке сюртук.

Илья. Тетя Варя, где бензин?

Варвара. Сейчас, батюшка.

Илья. Сюртук грязен и жмет под мышками.

Варвара. Нет, Илюша, прошу тебя, будь в этом сюртучке. В нем венчались и дедушка и мой отец.

Илья. Хорошо. Скоро все-таки меня поведут в церковь?

Варвара. Сейчас, подожди немного. Присядь. Только есть тебе ничего нельзя. Не волнуйся. Возьми себя в руки.

Илья. Оставь, пожалуйста. Я совершенно спокоен. (Садится и чистит бензином сюртук.)

Желтухин. Счастливец. Красавец. Эх, черт, скинуть бы мне двадцать годков, показал бы я вам, как надо жениться.

Илья. Вы, я вижу, здесь в роли капитана на погибающем корабле.

Желтухин. Как-с? Я не совсем понял?

Варвара (поспешно). Видишь ли, задержка за твоими шаферами. Ах, Илюша, как ты меня огорчил. Не пригласить на свадьбу дядю Григория! Его тетка и моя тетка обе – Ивашенцевы. От того Ивашенцева, что при Александре Первом на ручном медведе проехался.

Желтухин. Как же, помню, помню.

В глубине появляется Маша с полотенцем. Ее видит один только Илья.

Илья (вскакивает, кричит). Это невыносимо! Я не могу больше ждать!

Варвара. Скоро, скоро, батюшка.

Илья. Я иду наверх, к себе. Когда ударят в колокол – спущусь. (Внезапно Желтухину). Скажите, Желтухин, этот ваш князь – порядочный человек?

Маша скрывается.

Варвара. Илья! Анатолий – двоюродный племянник Анны Аполлосовны.

Желтухин. Редкой души человек.

Илья. Это я знаю. А стрелять он умеет?

Желтухин. То есть как стрелять?

Илья. Из пистолета.

Желтухин. Мух бьет на лету. Не верите?

Илья. Передайте ему, что если он вообще не прохвост, то обязан сдержать свое слово. (Идет к двери.)

Варвара. Какое слово? Что ты говоришь?

Илья. Пожалуйста, тетя Варя, не трепыхайся. Мы разговаривали с твоим Анатолием в купальне, и я выяснил, что он забывает некоторые свои обещания. Вот и все. И вообще передайте ему, что не жениться до сих пор на Марье Семеновне неопрятно с его стороны. (Оборачивается в Зверях, с бешенством.) Если он сегодня же не перевенчается с Марьей Семеновной, я его убью. (Уходит.)

Варвара. Как ты смеешь говорить при мне таким тоном! (Но Илья уже ушел, и она приступает к оробевшему Желтухину.) Нет, как это вам понравится?!

Желтухин. Варвара Ивановна… Все к счастью.

Варвара. Акробатка ваша во всем виновата! Она, может быть, несчастная женщина, но я в таком состоянии сейчас, что жалеть ее не могу-с. Есть устои, милостивый государь, которые шатать нельзя-с…

Желтухин. Нам… дворянам, Варвара Ивановна, конечно, дико…

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Воейкина приехала, Анна Аполлосовна. Куда провести?

Варвара. Ну, вот, наконец, посаженая мать приехала. Ты, глупая девка, наверно, сюда хотела ее вести. Проси в залу. Подожди, я сама. Убери объедки. (Спешит к дверям, сталкивается с князем.)

Князь. Тетушка, какой грустный день.

Варвара. Слушай, сударь, ты мне не позорь семейной чести.

Князь. Ма tante!

Варвара. Я тебе приказываю молчать, глаз не поднимать, покуда молодые не уехали. Понял?

Князь. Слушаю-с.

Варвара. Потом с тобой поговорим всерьез. (7/шла.)

Желтухин (конфиденциально Дуняше). Что же, ты не говорила барыне?

Дуняша. Говорила.

Желтухин. Как же ты ей сказала?

Дуняша. Как вы научили, так и сказала.

Желтухин. Повтори-ка.

Дуняша. Сказала: думается, мол, мне, матушка барыня, что приезжие господа нам к счастью.

Желтухин. Так, так, так. Ну, а Варвара Ивановна что тебе ответила?

Дуняша. Ничего не ответили. Задумались.

Желтухин. Задумалась? На тебе еще полтинник. Смотри, постоянно ей повторяй.

Дуняша. Ладно. (Уносит посуду).

Желтухин. Волосы дыбом становятся!

Князь (глядя в сад). Вот по этой дорожке она пройдет в последний раз. Трава еще не успела просохнуть и замочит подол ее платья и ножки. Ударит колокол, она наклонит голову, наденет кольцо. Через десять лет будет считать себя увядшей. Потом старость. Как все просто.

Желтухин (дергает его). Анатолий.

Князь. Да.

Желтухин (ревет). Женись на Марье, тебе говорю.

Князь. Оставь, Абрам, мне очень трудно сегодня.

Желтухин. Ты хочешь, чтобы тебя пристрелили, как дурака? Женись, ну, хоть через неделю. Дай только всем честное слово, что женишься.

Князь. Это нужно?

Желтухин. То есть как это нужно? А твое обещание?

Князь. Tiens![22]

Желтухин (свирепо). Эти твои тьены ты брось. Посторонним людям – и то за тебя совестно. Бесчестный лгун!

Князь. Я не могу простить Маше некоторых вещей.

Желтухин. Будто она тебя мало била?

Князь. Ты жалкий человек, Абрам. Над тобой слишком властен желудок. Шумишь, во все вмешиваешься… Ты, оказывается, дурно воспитан!

Желтухин. Я дурно воспитан?

Князь. Во всяком случае, не волнуйся. Сегодня мы уезжаем отсюда.

Желтухин. Как?

Князь. Да, все трое.

Желтухин. Куда?

Князь. Не знаю. Куда-нибудь.

Желтухин. В ночлежку?

Князь. Да, я думаю, что нам придется жить некоторое время в ночлежном доме.

Желтухин (жалобно). Анатолий, что ты мне говоришь!

Князь. Быть здесь свыше моих сил. Еще раз упасть и так разбиться. Мне слишком грустно, Абрам. В гостинице где-нибудь, в номере, будет легче пережить. Хотя стоит ли вообще переживать… Подвести итог самому себе, мужественно признать дефицит и закрыть лавочку.

Желтухин. Хорошо! Кончено! Уехали! Голодаем! В кулак свистим! Так бы ты мне и сказал. Знаешь, как я к тебе отношусь? Тьфу! Выродок!

В это время ударяет церковный колокол. Князь схватывает Желтухина.

Князь. Ты слышишь? Дьячок начал читать часы. Это казнь! Абрам, я жалкий, бессильный выродок. Только что встретились мы с Раисой в саду. Я прочел в ее глазах решимость. Да, да. В ту минуту она была готова на все. Она ждала моего слова, знака. А я сказал шутку. Я не мог ей предложить самого себя. Не смею. Что может быть безобразнее? Я презираю себя.

Входит Раиса в подвенечном платье. Она рассеянна, жалко улыбается, подходит к Желтухину.

Раиса. Тетя Варя, уже звонят, пора.

Желтухин (вздохнув). Это я, Желтухин. Вот, право, как это все так…

Князь делает ему знак, он уходит в сад.

Раиса (князю). Я хотела что-то сказать вам… Уже звонят. Батюшка запоздал на сенокосе. Нынче весной мы с тетей Варей несли свечи после двенадцати евангелий.[23] Ночь была звездная, на дорожке хрустел снежок. Я поскользнулась и чуть не упала, а свеча погасла. Илюша много смеялся. (Вздохнув.) Вы верите в дурные приметы?

Князь. Не знаю, Раиса, должно быть, верю. Раиса. Вот, Марья Семеновна руку обрезала. Я так и подумала – что-то случится. Невеселая наша свадьба, правда? Вашей жене здесь, должно быть, очень тоскливо. Вы уезжаете, и мы уедем сегодня. Прощайте, Анатолий. (Дрогнувшим голосом.) Прощайте. Князь. Прощайте.

Раиса. Вы куда-нибудь далеко уезжаете? Князь. Да.

Раиса. Вам не будет опять плохо жить? Князь. О нет, напротив.

Раиса. Не понравилось у нас, я так и думала. Здесь такая глушь. Совсем деревенское захолустье. А мне всегда казалось, – лучше наших мест не найти. Я родилась вон в том домике, при церкви, а с двенадцати лет, после папиной смерти, живу у тети Вари. Илюша говорит, что сегодня кончилась моя юность. Конец глупым грезам. Правда это? Полкан, собака наша, увидел меня да как завыл. Как нехорошо. Князь. Раиса… Раиса (поспешно). Что? Что?

Князь. Давеча в саду я оскорбил вас, Раиса. Дело в том, что я ничтожный и грешный человек. Раиса. Нет…

Князь. Я выродок. Таких людей не принято пускать в порядочный дом. Раиса. Не верю вам.

Князь. Я бывал нечист в карты. Я не платил долгов. Обманывал женщин. Ни разу не сделал усилия стать лучше. Все последнее время жил на средства Марьи Семеновны. Я никого не любил… Вот почему я снес эту пощечину. Я заслужил ее. Боже мой!.. Раиса!..

Раиса заплакала.

Раиса. Все равно мне вас жалко. Князь. Поймите, – этого не может быть. Этого не может быть!

Входит Илья.

Илья. Звонят. Ну, что же – пора идти. А где все?

Раиса. В зале.

Илья. Э, да ты плачешь. Послушайте, князь, вы и тут, кажется, поспели. Нажаловались. Ну и пошляк же вы, ваше сиятельство.

Князь (тихо). Вы раздражены и не правы.

Раиса (Илье, дрожащим голосом). Если ты сию минуту не попросишь у него прощения, – мы рассоримся.

Илья. Это еще откуда гром загремел? Я должен извиняться? Не узнаю тебя, моя милая.

Раиса. Я тоже тебя не узнаю, Илья.

Илья. Да ты книжек, что ли, каких-нибудь начиталась? Что такое? Откуда?

Раиса. Да, я слишком много читала глупых книг. (Швыряет со стола несколько томов.) Читай сам, пожалуйста.

Илья. Раиса, ты с ума сошла!

Раиса (дрожащим голосом, закрыв глаза). Я не люблю тебя больше. Ты грубый, тупой, бессердечный, упрямый человек…

Илья. Чепуха!.. (Вытирает лоб.) Дурацкие бредни. Ты отлично понимаешь, что мы должны… (Кричит.) Может быть, и мне в горле застряла эта свадьба. Я же молчу. (Внезапно.) Раиса, ты влюблена? Что? Ну, отвечай… Да?

Раиса молчит, стиснув зубы.

Князь. Оставьте ее.

Илья. Уйди.

Князь. Не мучайте ее.

Илья. Уйди, говорю.

Раиса. Уйди сам, уйди сам.

Князь (берет его за плечи). Вы сильный и мужественный. Будьте же честным.

Илья (освобождается). Я ведь в самом деле тебя убью…

Раиса. Не смеешь! Боже мой, как глупо!

Появляется Маша. Илья мгновенно утихает и глядит на Касатку

Маша. Звонят. (Илье.) Что глядите? Я вас не съем. Илья. Вообще какого черта! Маша (протягивает руку). Нате.

Илья. Что это?

Маша. Должно быть, вы обронили.

Илья. Я ничего не терял.

Маша. Булавка из галстука. Возьмите.

Он протягивает руку. Она быстро и крепко сжимает ее.

Илья (тихо). Пустите мою руку.

Маша (тихо). Больно?

Илья. Да.

Маша (тихо, взволнованно). Зачем?.. Зачем?..

Илья (вырывает руку). Благодарю вас.

Маша делает жест отчаяния, он платком вытирает кровь на руке и идет к выходу, где появляются Варвара, Анна Аполлосовна и Верочка.

Варвара (Илье). Куда? Нет, не пущу.

Анна. Раиса, здравствуй, душа моя. Венчаться надумали? Повенчаем. Дело простое… Анатолий! Сударь мой, здравствуй. (Обнимает его.)

Варвара (Илье). Девки из деревни пришли, хотят славить. Как ты думаешь, хватит у нас водки?

Она подходит с Ильей к шкафу и меряет водку в четверти. Вера целуется с Раисой. Маша отходит в глубину за камин.

Анна (выпустив князя из объятий). Не узнал старую тетку Анну Аполлосовну?

Князь. Что вы, тетя Анна! Конечно, узнал. Вы мало изменились.

Анна (хохочет мужским басом). Разодолжил! Подарил рублем! Да я, отец мой, совсем старая стала, и мясов прибавилось вдвое. (Хохочет.) На прошлой неделе произошел даже от этого неприятный пассаж: ехали мы с дядей Григорием в его коляске, той, что на круглых рессорах. И вдруг в колдыбашине, помнишь, за поворотом из рощи есть у меня рытвина, коляску тряхнуло, и обе рессоры пополам. (Хохочет.) Ну, ведь и дядя Григорий не легок стал. Ты к нему непременно съезди, поклонись. Он тебя любит. Нехорошо, нехорошо родных забывать, племянник. Что же ты мне про себя не рассказываешь? Чай, поди по министерству пошел? Лицо у тебя какое-то озабоченное.

Князь. Нет, тетя Анна, я не служу.

Анна. Ну, и это тоже хорошо, греха меньше. А то нынче все в дела кинулись. Помещика нашего. Бабкина, помнишь? Пошел служить и проворовался… Женат?

Князь. Нет, тетушка.

Анна (взглянув на Касатку.) Слышала, слышала про твои проказы. У нас в уезде тетку Варвару никто, конечно, всерьез не принимает. У нее всегда кунсткамера в дому. Либо воспитывает кого, либо спасает. Мой совет, подумай хорошенько, раньше чем жениться на твоей Жульете. А лучше всего совсем не женись.

Князь. Благодарю вас, тетушка, за совет.

Анна. Что же я тебя с Верочкой не познакомлю? Вера.

Вера перестает шептаться с Раисой и подходит.

Вера. Да, мама.

Анна. Познакомься, да поцелуй его: родственник.

Князь. Очень рад увидеть вас, кузина.

Анна (хлопнув дочь по спине). Она у меня, разумеется, «стремится». А я еще по старине: замуж выйдешь, милая моя, тогда и стремись, хоть на луну. (Отходит к Илье.) Ну, а ты, жених, что нос повесил? Угости-ка меня табаком. Крепкий, наверно, куришь?

Илья. Крепкий.

Вера (князю, шепотом). Раиса мне все рассказала. Какая трагедия. Она только тети Вари боится, иначе бы давно покончила с собой. Но, если вы скажете хоть одно слово, она не пойдет под венец.

Князь (с тихим отчаянием). Зачем вы говорите мне?!

Вера. Вам надо подойти к Илюше, нанести ему оскорбление перчаткой по лицу и вызвать на дуэль.

Князь. Не понимаю…

Вера. Произойдет страшный скандал, тетя Варя упадет в обморок, у мамы разболится ишиас, и батюшка откажет венчать. А вы тем временем будете стреляться. Господи, сделайте так, пожалуйста.

Князь. Благодарю вас за лестное мнение обо мне, кузина. К сожалению, я лишен права носить рыцарские шпоры.

Вера. Все равно, это будет страшно интересно.

Вбегает Д у н я ш а.

Дуняша. Обедня началась. Батюшка беспременно велел всем идти в церковь.

Варвара. Ну, слава богу!

Дуняша. Барыня, еще барин Желтухин велел вам сказать, что приезжие господа нам к счастью…

Варвара. Ах, оставь, пожалуйста, весь день лезешь ко мне со своими глупостями.

Дуняша. Виновата. (Уходит.)

Варвара. Ну, дети мои, Раиса, Илюша. Что бишь хотела вам сказать в напутствие? Много что-то сочинила ночью, да голова дырявая стала. Присядемте. (Вынимает бумагу.)

Все присаживаются.

Вот тут завещание. Я уж вам говорила. Свадебный подарок. Половину имения отказываю Раисе, а другую половину – Илье. А я у вас так буду жить, завалящей старушонкой, покуда ноги не протяну… Да, вот еще вам на дорогу, каждому по триста рублей. (Дает деньги в конвертах.)

Раиса. Тетя Варя, милая…

Илья. Тетушка… (Целует ее.)

Варвара. Ну, ну, перестаньте благодарить. Не люблю. (Указывает в сад.) Вот пойдете вы этой дорожкой, она будто и коротка, а путь по ней дальний, и преград много, а еще больше соблазнов.

Анна. Много, много соблазнов. Хорошо говоришь, Варвара.

Варвара. Но соблазны не страшны. Напротив. Одно только нужно: в чувстве своем быть честным и верным. Любишь – не стыдись, люби во всю мочь, а разлюбил – так и скажи.

Маша (громко). Вот это верно! Анна. Что? Что такое? Илья. Идем!

Варвара. Гм… гм… Ну, пойдемте, друзья… Анна. Раиса, дай-ка мне руку, дитя мое. (Дочери.) Подальше от этой женщины. Да не забудь оторвать у невесты кусок фаты.

Вера. Очень нужно. Такой брак, фи! (Уходит.) Варвара. Илюша, а ты мне дай руку. Илья. Тетушка, я лучше пойду сам. Варвара. Тогда, Анатолий, дружок мой, возьми-ка меня. Ноги что-то ослабли…

Все направляются к выходу.

Марья Семеновна, а вы что же?

Маша. Я не пойду в церковь.

Варвара. Воля ваша.

Анна. Так-то и лучше, без посторонних.

Все уходят. Маша берет гитару, трогает струны. Появляется Желтухин.

Желтухин. А я в церковь иду.

Маша. Иди.

Желтухин. Ладана боишься? Ведьма! Что – сорвала свадьбу? А я после венца перед тетушкой на колени встану… И мне не стыдно. Стану и разревусь. Да-с. Пойди-ка такого выгони на ветер.

Маша. Пошел вон! (Берет несколько аккордов. Затем облокачивается и плачет.)

Желтухин исчезает.

Люблю, люблю, люблю…

Пауза. Появляется Илья.

(Вскрикивает.) Пришел?!

Илья (сильно вздрогнув). На одну минуту. (Подходит.) Во всей жизни нашлась только одна минута… Это ужасно… Чудовищно… Но ведь жжет меня… Касатка, прощай! (Пытается ее обнять.)

Она резко отстраняется.

Маша. Я закричу на весь дом.

Илья. Почему?

Маша. Прошла охота.

Илья. Но ты нарочно ждала меня?

Маша. Ждала.

Илья. Знала, что приду?

Маша. Знала.

Илья. Так что же тебе? Эта минута, быть может, больше всей моей жизни.

Маша. А мне теперь дела нет до твоей жизни. Пропади ты с невестами, с тетками… Тоже – сокровище подарил, минутку. Что, я на ней верхом стану скакать? Да мне теперь и всего-то тебя не надо. Много возни с таким.

Илья. Я не уйду.

Маша. Вот и хорошо. Давай в шашки играть.

Илья. Не мучай меня.

Маша. Очень нравлюсь?

Илья. Тебе нужно, чтобы я оказался подлецом?

Маша. Вот сейчас совсем обижусь. Иди, дружок, венчайся хоть со всей деревней. Чересчур ты ни в чем невиноватый. Пресный.

Илья. Маша, что мне делать?

Маша. Идемте в церковь, и на «ты» больше не разговаривать. Скоро я сама стану княгиня. Тогда никто не посмеет выпрашивать минутку. (Берет его под руку.) Погибшее создание, видно? Смириться мне нужно? А я на солнышке отогрелась и вдруг подумала, что и меня можно полюбить на всю жизнь…

Илья обхватывает ее и целует.

Целуйте… Все равно. Бог с вами. Люблю.

Илья. Подожди. Подожди, Маша… (Глядит ей в лицо.) Милая!.. Маша! (Внезапно.) Едем!

Маша. Куда?

Илья. Не знаю. Едем! Все равно.

Маша. С ума сошел!

Илья (торопливым страстным шепотом). Тройка запряжена… в каретнике… я сам приказал… трехлетки… как ветер…

Маша. Что ты!.. Что ты!.. Раиса?

Илья. Плевать! Ничего не бери с собой… только плед… Мы пробежим через вишенник… Сюда идут… скорее!

Маша. Боюсь!

Илья схватывает ее на руки.

Пусти!

Илья. Молчи, молчи!.. (Несет ее к выходной двери).

Маша. Илья! Илюша! Любовь моя! Радость!..

Илья с Машей на руках скрывается. Из сада появляется Желтухин.

Желтухин. Илья Ильич, вас ждут, Илья Ильич!.. Маша! Машенька!.. Эй, господа, куда же вы?.. Батюшки светы!.. (Стучится в дверь.) Марья Семеновна, послушайте так, право, неудобно. (Прислушивается.)

В это время за окном проносится с бешеным топотом и звоном тройка.

Увез! Увез! Держите его! Разбойник! (С этими словами бросается к выходу.)

За сценой гул голосов, женский крик и, когда занавес опускается, слышен набат.

Занавес

Действие четвертое

Маленькая пристань на Волге. Горит керосиновый фонарь. В темной воде отражаются звезды. Громко щелкают соловьи на берегу. На мешках спит Касатка. Сбоку выходят Илья и матрос Панкрат, который почесывается. Он бос и без шапки.


Илья. Когда же придет пароход, я спрашиваю?

Панкрат. Пароходу скоро надо быть. (Плюет в воду.) Через три четверти часа.

Илья. Ты эти три четверти часа брось. Говори прямо, на сколько опоздание?

Панкрат. Депеши не было, мы не знаем. (Уверенно.) Пароход обязательно сидит на мели.

Илья. Ну, а пароход снизу?

Панкрат. Да они в одно время приходят.

Илья. Почему же и его нет до сих пор?

Панкрат. Тоже, чай, на мель залез. Разве здесь мыслимо проехать? Перекаты.

Илья. Что же нам теперь делать?

Панкрат. Светать скоро начнет. Соловей шибко запел. Это он непременно к дождю. Али так поет, кто его знает. Беда, много соловья в тех кустах.

Илья. Свежо. Ветерок поднялся. (Пледом прикрывает ноги Маше.)

Она просыпается.

Маша. Илья, милый…

Илья. Парохода все еще нет.

Маша. Мне снилось сейчас… Ах, как странно.

Илья. Что снилось тебе?

Маша. Заснула на этих мешках, – кажется, так сладко никогда не спала. (Кладет руки Илье на плечи.) Тихо. Вода плещется… Кто это щелкает?

Илья. Соловьи.

Маша. Ну да.

Панкрат. Чаю не желаете? Чайник все равно буду кипятить.

Илья. Хорошо. Да. Пойди вскипяти.

Панкрат уходит.

Маша. Илья, такой ночи не было в моей жизни.

Илья. Тебе не сыро?

Маша. Нет. Знаешь, что мне снилось? Будто я лежу в поле, и я – простая, деревенская, какая была давно. В темноте в поле – шаги и никого не видно. А я все-таки знаю, что идешь ты. Вот и весь сон.

Илья. Да, да, пришел к тебе… навсегда.

Маша. Илья, никому тебя не отдам. Но мне что-то грустно… Должно быть, от счастья… Прости меня, Илья, только мне все кажется, что мне не за что такое счастье. (Вздохнув.) Ночь-то, ночь, хоть бы и не кончалась. Я люблю тебя, знаешь как? Всей душой… всей кровью люблю…

Илья (целует ее). Люблю всей кровью. (Целует.) У тебя светятся глаза. Волшебное, дивное лицо.

Маша. Долго ты будешь любить меня?

Илья. Маша!

Маша. По моему расчету, два года. Разве я такая, чтобы меня любить всю жизнь?

Входит Панкрат.

Панкрат. Чайник вскипел.

Илья. Хорошо, хорошо, мы сейчас придем.

Панкрат. Чай, сахар чей будет, ваш или своего заварить?

Илья. Маша, пойдем лучше на берег.

Маша. Пойдем.

Панкрат. С кормы сходите прямо на песок. А то тут грязища. (Идет за ними по мосткам до берега.)

Илья (с досадой). Знаем.

Он и Маша уходят направо.

Панкрат. Какой сердитый. Тоже не велика птица – соловей…

Появляется Желтухин с гитарой и чемоданом.

Желтухин (подойдя и опуская вещи). Как звать-то?

Панкрат. Панкратом.

Желтухин. Скоро будет пароход?

Панкрат (сплевывает). Через три четверти часа.

Желтухин. Вот, братец ты мой, какие дела. Уезжаю.

Панкрат. Далеко?

Желтухин. За границу.

Панкрат. Не понравилось?

Желтухин. Так как-то… Не душевно. Скучно. Дороги ужасно пыльные. И люди какие-то дикие у вас. Удивительно некультурно. Глушь!

Панкрат. За границей, что говорить, легче.

Желтухин. Не останавливаясь ни в одной из европейских столиц, проеду прямо в Монте-Карло. Видишь чемодан? Мой приятель наиграл его полный денег, триста с чем-то тысяч в одну ночь. А чемодан потом мне подарил. И везде у них асфальтовые дороги, автомобили, кафе на каждом повороте. Сигара стоит три копейки самая лучшая.

Панкрат (с сомнением). Вы кто же – рюсский?

Желтухин. Русский дворянин. А что, на пароходе имеется четвертый класс?

Панкрат. На товарных бывает четвертый класс.

Желтухин. У меня вот тут поросеночек с собой да баранья ножка. Кабы водочки, а?

Панкрат. Где ее достать! Сами бьемся.

Желтухин (душевно). Я бы выпил, Панкрат.

Панкрат. Ну уж, идемте.

Они идут налево, в это время слышен колокольчик.

Желтухин. Подожди. А вдруг это Варвара Ивановна едет? За мной. Одумалась. Панкрат?

Панкрат. Все может быть.

Колокольчик ближе и голос: «Тпрру».

Желтухин. Необыкновенная женщина, но крута. Я даже руками развел – кремень.

Появляется Варвара.

Варвара (Желтухину). Вы что же это – пешком ушли? Я, кажется, могла бы дать лошадь.

Желтухин. Ей-богу, как-то не сообразил, Варвара Ивановна…

Варвара. Думаю, что вы тоже это назло мне сделали, для сраму.

Желтухин. И в мыслях не было, Варвара Ивановна…

Варвара (трясет головой). Стыдно, очень стыдно. (Панкрату.) Кто-нибудь еще дожидается здесь парохода, кроме него?

Панкрат. Дожидаются.

Варвара. Кто же? Может быть, Илья Ильич?

Панкрат. Он самый.

Варвара (Желтухину). Вот видите, я же говорила, что они здесь… (Панкрату.) Где Илья Ильич?

Панкрат. На берегу.

Варвара. Где же?

Панкрат. Вот, поправее тех кустов, там, надо быть, он и находится.

Варвара. Вон у тех кустов?

Панкрат. Это не кусты, это телеги стоят, а полевее чуть, там кусты.

Варвараволнением и надеждой). Один?

Панкрат (плюнув). С женщиной.

Варвара. С женщиной? Ну хорошо. (Уходит направо.)

Желтухин. Происшествие вышло у нас в высшей степени неприятное, но надо посмотреть философски, с птичьего полета. Может быть, все это к счастью? А как я сказал ей, Панкрат, это слово… Боже ты мой!.. Вспомнить жутко… Я в купальне спрятался. И, знаешь, сижу там, гляжу на воду, тихо, птички летают, а у меня слезы прямо градом. Опять город, опять номера, бильярды, времяпрепровождение!.. Не те года мои, Панкрат!

Панкрат. Вам самое подходящее – к ней на хлеба. Спокойно.

Желтухин. Я и по хозяйству могу распорядиться. Но в особенности – огород. Такой, брат, тебе артишок выращу – с капустный кочан. Ей-богу, гораздо больше, чем с капустный кочан. Я, Панкрат, сегодня напьюсь, пожалуй.

Уходит с Панкратом налево, унося гитару. На конторку осторожно поднимаются Раиса и князь с маленьким чемоданчиком. Говорят громким шепотом.

Раиса. Уверяю вас, я слышала голоса.

Князь. Никого нет.

Раиса. А вдруг здесь тетя Варя?

Князь. Нет, она бы нас обогнала.

Раиса. Она могла проехать верховой дорогой. Ай! Слышите?

Князь. Да…

Раиса. Очень страшно.

Князь. Раиса… Вам страшно? Вы уже раскаиваетесь? Быть может, вернуться?

Раиса. Вернуться?.. Что вы… Они замучили меня! Не хотела венчаться, заставили, теперь я же оказалась виновата.

Князь. Раиса, куда же мы едем все-таки?

Раиса. А я почем знаю?.. Проводите меня до Симбирска… Там у меня дядя, служит в конторе… Поступлю переписчицей… Буду служить до глубокой старости.

Князь. Я предполагал другое.

Раиса. Что вы предполагали? Всю дорогу молчали, покуда мы сюда ехали… Думали о вашей Марье Семеновне… Уходите…

Князь. Нет…

Раиса. Да… Да… Прощайте… Не нужно мне никаких проводов. Уеду одна.

Князь. Раиса… Раиса…

Раиса. Вот, вот, вот, именно Раиса… (Села, заплакала.)

Князь. О чем?

Раиса. Вы такой странный…

Князь. Вы должны понять…

Раиса. В высшей степени обидно… Сама же предложила вам уехать и теперь вижу, что вы едете только из вежливости.

Князь. Нет… нет… только не из вежливости…

Раиса. Но почему вы молчите все время? Да, нет…

Князь. Раиса… Я не смею вам говорить некоторых слов…

Раиса (быстро, с надеждой). Каких?

Князь. Это кощунство… Я столько раз легко повторял эти слова… Нет, Раиса… Я мучаю, я оскорбляю вас…

Раиса (поспешно). Да, да, ужасно оскорбляете. Ну? (Глядит ему в рот).

Пауза.

Князь (глухим, страшным голосом). Я вас… люблю…

Раиса. Ай! (Шепотом.) Носовой платок!

Князь. Сейчас, сейчас… (Достает из чемодана.)

Раиса. Это совсем не платок! Пустите, нельзя у меня рыться в чемодане. (Достает платок.) Очень скоро вы разочаруетесь во мне, я уж знаю. (Громко было заплакала.)

Князь наклоняется к ней.

Князь. Люблю вас… люблю вас… люблю вас… (Целует.)

Раиса. Еще… Ну…

Князь. Люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя…

Раиса. Анатолий… я тоже…

Князь. Я ничего не понимаю.

Раиса. Анатолий… я тоже…

Панкрат (появляется). Может, чай пить станете? Чайник вскипел.

Князь. Послушай, матрос…

Раиса. Панкрат.

Панкрат. Ну?

Князь. Пароход скоро?

Панкрат. Пароход не проходил. Запаздывает.

Раиса. На сколько?

Панкрат. На три четверти часа.

Князь. Хорошо, иди, иди…

Панкрат. Соловьи-то, а? Самая беспокойная птица.

Князь. Благодарю вас.

Панкрат. Шут их возьми, как орут громко…

Панкрат уходит. Князь близко около Раисы.

Раиса. Ну?

Князь. Нежные девичьи волосы. Милое, милое лицо… Глаза мои, звезды мои…

Раиса. Знаете, Анатолий, только никому не говорите… Я полюбила вас с первого дня, как увидала.

Князь. Снова – жизнь, бесконечная жизнь.

Они целуются. Появляется Илья. Илья громко кашляет.

(Отскакивает от Раисы, Илье.) Я готов драться с вами каким хотите оружием!

Илья внезапно начинает хохотать.

Превосходно! Вы мне неприятны! (Ударяет его перчаткой.)

Илья (обхватывает его). Да, молодец, молодчина! Маша, Маша!

Появляется Маша.

Князь. Пустите же. (Освобождается.) Я не позволю шутить над Раисой Глебовной, вы слышите!

Раиса (Илье). Я тебя ненавижу!

Илья. Маша, целовались. (Смеется.) А мы собрались прощенья у них просить.

Раиса. Не нуждаемся в ваших извинениях. Анатолий, идемте на берег.

Князь. Да, сейчас идем. Марья Семеновна, я хочу только предупредить вас, что считаю себя перед вами в большом долгу и готов исполнить ваши требования, – все, кроме одного.

Маша. Спасибо, Анатолий. Мне ничего не нужно от тебя.

Илья. Ну, довольно. Мы у вас прощенья попросили, вы желаете сердиться, мы уходим.

Князь (Илье). Всегда к вашим услугам.

Илья. Ладно. Разберемся…

В это время Желтухин, незаметно подкравшись, бросается на Илью.

Желтухин. Вот он где! Варвара Ивановна! Маша. Абрам!

Желтухин. А!.. Удрать хотели!

Илья (стряхивая его). Не цепляйтесь вы за меня.

Желтухин (кричит). Тетя Варя, тетя Варя! Поймал! Держу!

Раиса. Боже мой, здесь тетя Варя…

Илья. Маша, не бойся.

Голос Варвары. Иду, иду.

Молчание, слышны шаги по мосткам, тяжелое дыхание. Появляется Варвара.

Желтухин. Вот они. Здесь. Все четверо. Поймал.

Варвара. Все здесь? Ну, давайте разговаривать. (Садится.) Спасибо тебе, Илья. Осрамил на весь уезд. Большое будет веселье в уезде. Да уж я-то – старый гриб, на меня можно и наплевать. А вот что нам с девушкой делать после такого позора? В монастырь – одно место. Ведь после таких историй на девицах не женятся. Разве что найдется какой-нибудь отпетый человек… А где его я буду искать?

Князь. Тетушка…

Варвара. Помолчи… Ну, Илья. Грустно тебе – вижу. Но после сам поблагодаришь, что вовремя тебя остановили от безумия… Отойди от этой женщины.

Князь. Тетушка…

Илья. Тетя Варя, пусть это все зарубят у себя на носу: Маша – моя возлюбленная жена.

Варвара. Что ты говоришь?.. Илюша!..

Илья. Это кажется тебе невероятным и недопустимым. Поэтому мы уезжаем, Маша и я… А когда мы вернемся, я хочу, чтобы все было вероятно и допустимо.

Варвара. Илюша, какая беда!

Илья. По-твоему, беда, а по-моему, счастье, о котором я не смел мечтать. Кстати, Раиса тоже уезжает – с князем…

Варвара. Раиса?.. Анатолий? Да вы шутите надо мной?..

Князь. Тетушка… Мы не шутим…

Раиса. Тетя Варя, мы не шутим…

Варвара. Не подходите ко мне… Своевольники. Бесстыдники. Этого я не переживу, так и знайте…

Два гудка парохода один за другим.

Панкрат. «Самолет» подошел и «Меркурьевский» – в одно время аккурат. Пожалуйте в лодку.

Варвара. Прочь, прочь! Делайте как хотите. Уезжайте с глаз долой. Не хочу вас, не хочу никого. Панкрат, подавай им лодку.

Панкрат. Есть.

Раиса. Тетя Варя, мы скоро вернемся…

Князь. Тетя Варя, я человек, рожденный заново… Я полон решимости.

Варвара. Убирайтесь, слышать ничего не хочу…

Илья. Мы тебе напишем с дороги.

Князь, Раиса и Илья идут к трапу, спускаются в лодку. Маша подбегает к Варваре и опускается у ее ног.

Маша. Я буду ему верной женой. Ни одна женщина не сможет так любить Илюшу. Не успеет он и подумать, а уж я все исполню. Везде поспею. Не гневайтесь, простите нас, Варвара Ивановна. Я много, много делала дурного, а полюбила в первый раз… Позвольте мне жить с ним, покуда он сам не разлюбит.

Варвара (глядит в ее лицо). Так вы любите его? (Делает движение, чтобы обнять, и отстраняет.) Нет, не могу сейчас. Уезжайте. Да уж недолго прохлаждайтесь на пароходах. Животы испортите от ресторанной пищи…

Илья. Маша!..

Маша уходит.

Желтухин (перегнувшись через перила). Прощайте, счастливой дороги…

Голоса. Прощай, Абрам. Жди нас. Прощай.

Желтухин. Пишите. Пишите. Счастливый путь. (Машет шляпой.)

Слышны плеск весел и голоса отъезжающих.

(Поворачивается к Варваре.) Каков неожиданный поворот обстоятельств, Варвара Ивановна. Даже недолго и прослезиться. А я решил с товарным пароходом поехать. И удобнее как-то и дешевле. За границу еду.

Варвара. Уехали… В одну минуту все разломали, все перевернули, по-своему устроились. Глупые, глупые, смешные дети… Боже мой, но ведь Раиса даже калош не взяла! Ах, девчонка!

Желтухин. На пароходе сухо, Варвара Ивановна.

Варвара. Что?

Желтухин. Я говорю, вот она, молодость-то… (Разводит руками.) И нам, старикам, одно остается – надеяться, что все будет к счастью. Виноват, Варвара Ивановна, я в том смысле, что самое главное в жизни – это счастливое расположение духа, сердечная дружба и любовь…

Варвара. Любовь, любовь. Вот уж и светает. И соловьи поют громче.

Желтухин. Не смею вас больше беспокоить. Прощайте, Варвара Ивановна.

Варвара. Прощайте, батюшка. Что я хотела вам сказать?.. Да… Куда ехать-то собрались? За границу? Там, чай, и без вас обойдутся. Оставайтесь уже у меня жить, все равно.

Желтухин. Кто? Я? У вас?.. Жить?..

Варвара. Молодежь будем поджидать. Не поссоримся. (Идет с мостков на берег.)

Желтухин за ней.

Желтухин. Варвара Ивановна, слов у меня нет никаких. Лишился! Кроме того, Варвара Ивановна, давно хотел сказать: у меня большой опыт по саду, огороду и тому подобное. В особенности – откармливать поросят… (Панкрату.) Тащи мой чемодан в коляску, скорее… А уж артишок, Варвара Ивановна, выгоню… Вот… на удивление всему уезду…

Варвара вздыхает. Издалека прощальные голоса.

Все животные имеют право на отдых, птицы вьют гнезда, лисы роют норы… Ах, дорогая тетушка, жизнь тяжелая и даже нелепая штука…

Занавес

Смерть Дантона

Трагедия в 12 картинах

(По Бюхнеру)

История этой пьесы такова. В декабре 1917 года дирекция театра Корш предложила мне приспособить для постановки романтическую трагедию Бюхнера «Смерть Дантона». Вначале я хотел скомпоновать из имеющегося материала пьесу, возможную для постановки, и лишь осветить ее современностью. Задача эта оказалась невозможной. Уже с третьей картины мне пришлось оставить Бюхнера и обратиться к историческим материалам и своим наблюдениям нашей революции.

В январе 1923 года я вторично переработал пьесу, и в этом окончательном виде предлагаю ее читателям.

Действующие лица

Дантон, вождь монтаньяров, министр юстиции, член Комитета общественного спасения, вдохновитель обороны Франции, организатор террора. Сентябрьская резня, происшедшая при его участии, была постоянной кровоточивой раной республики, началом режима террора. Действие трагедии застает Дантона отошедшим от дела. Он недавно женился на шестнадцатилетней Луизе Жели, обвенчавшись с нею у неприсягнувшего священника, подлежавшего, по изданному им же декрету, смертной казни. Он живет с молодой женой в Севре.

Робеспьер, член Комитета общественного спасения, вождь якобинцев. Пламенно-ледяной человек с непреклонной волей и незапятнанной нравственностью. Умен, расчетлив и беспощаден.

Камилл Демулен, член Конвента, пылкий патриот-журналист, мечтатель.

Сен-Жюст, ученик Робеспьера, философски настроенный юноша. Красив, женоподобен и жесток. Комиссар армии и член Комитета общественного спасения.

Колло д'Эрбуа, член Комитета общественного спасения. Бывший актер. Жесток, развращен.

Фукье-Тенвиль, публичный обвинитель, назначенный на это место по настоянию Камилла Демулена. Стар, умен, циничен, безобразен.

Герман, председатель Революционного трибунала, основанного Дантоном во время его борьбы с жирондистами.

Геро де Сешель

Филиппо } друзья Дантона.

Лакруa

Лежандр, якобинец.

Симон, ремесленник. Пожилой человек. В вязаном колпаке, в широких рваных штанах. Лицо багровое от чрезмерного употребления красного вина.

Луиза, жена Дантона.

Люси, жена Камилла Демулена.

Анна, жена Симона.

Мари, бывшая аристократка, содержательница тайного игорного салона.

Розалия, кружевница.

Жанна, модистка.

Женщина в черной шали.

Хромая девушка.

Толстая накрашенная женщина.

Нинон.

Торговка.

Вязальщица Робеспьера.

Лионец.

Гражданин в красном колпаке.

Гражданин с черной шапочке.

Гражданин с книжкой.

Гражданин в нитяном парике.

Сторож в трибунале.

Сторож в тюрьме.

Молодой человек с острым носом.

Граждане, солдаты, палачи и др.[24]

Действие происходит в Париже, летом 1794 года.

Картина первая

Комната Мари, бывшей аристократки. Огромные парчовые рваные портьеры. Кусок облупленной стены. Золотая мебель. Зажженные свечи в канделябрах. За карточным столом – Геро де Сешель, Мари, Камилл Демулен. В стороне Луиза и Люси. В окне, невидимый за портьерой, стоит Дантон.


Луиза. Я боюсь Парижа. Здесь так тесно, так шумно. У меня болит сердце, когда мы сюда приезжаем. Люси. В Севре хорошо? Луиза. Да, у нас хорошо. У нас маленький сад и маленький огород. Муж подарил мне четыре курочки и петушка. Я не покупаю ни салата, ни редиски, ни бобов, у нас все свое. Мы часто гуляем в парке. (Оглянувшись, шепотом.) У нас говорят: многие ночью в парке слышали конский топот и звук рогов, – видели призрак короля.[25]

Люси. Тише.

Геро (хлопает картами). Мой язык до такой степени истрепан, что не в состоянии произносить любовных слов. Я хочу сказать «люблю», он говорит «смерть». Проклятый язык, – вчера встретил премиленькую девочку и, хоть тресни, упрямо ее звал «вдовой».

Мари. Так что же девочка?

Геро. А ей было все равно – вдова, так вдова… (Хлопает картами.)

Камилл. Кто назвал гильотину вдовой?

Геро. Уличные мальчишки.

Камилл. Люси, ты почему притихла? Тебе скучно?

Люси. Нет, мой милый.

Геро. Вот одно из завоеваний революции. Мы разучились скучать. Да, у нас не скучают в Париже.

Мари. Бью вашего короля.

Камилл. Люси, спой еще раз.

Люси. Ты будешь слушать?

Камилл. Я готов слушать тебя днем, ночью, всегда, моя маленькая сирена. (Встает и приносит ей арфу.) Когда ты поешь, я начинаю верить, что скоро запоет вся земля, все освобожденное, ликующее человечество. Я верю.

Люси. Хорошо. (Настраивает арфу.)

Геро. Камилл все еще говорит о музыке и о человечестве, потому что он журналист. Я презираю людей. Человечество – стадо. Оно умеет только выть и рычать, когда его погладишь против шерсти. Мари, хотите поставить на карту сегодняшнюю ночь?

Мари (смеется). Ставлю мою ночь на даму пик.

Камилл (Геро). А чем ты отвечаешь?

Геро. Чем она хочет. Ста тысячами франков или моей головой – плевать. Мари, ваша дама бита.

Мари. Не разорюсь.

Люси начинает петь. Все слушают. Камилл стоит, положив руку на камин, запустив пальцы в волосы. Входит Филиппо.

Филиппо. Добрый вечер.

Геро. А, Филиппо! Садись, у тебя есть деньги?

Филиппо (оглядывает комнату). Вы здесь поете, веселитесь.

Камилл. Что случилось? Дурные вести?

Филиппо. Нет, нет, все благополучно.

Геро. Очевидно, опять нос к носу столкнулся с Робеспьером и почувствовал несварение желудка.

Филиппо. Сегодня опять упало двадцать голов.

Геро. Дождик помешал тебе смотреть, как они падали?

Филиппо. Нет, довольно! вы понимаете, – довольно!

Люси. Кого казнили сегодня?

Камилл. Гебертистов.[26]

Филиппо. Их послали на гильотину только потому, что они были атеистами.

Геро. Ого!

Филиппо. Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон становятся слишком щепетильными.

Геро. Они просто чистят кухню. За революцию накопилось слишком много мусора. Робеспьер с кухонным ножом, Сен-Жюст со щеткой, Кутон с ведром кипятка. Франция скоро заблестит, как медная кастрюля.

Камилл. Да, да, или как топор гильотины.

Филиппо. Сегодня я понял, что опасность грозит нам. Она гораздо ближе, чем мы думаем.

Камилл (ударяет кулаком по каминной полке). Но доколе же барахтаться в крови? Робеспьер играет в кегли отрубленными головами. Нужно осуществить республику. Как воздух необходим закон о всеобщем помиловании. Права человека заперты под ключом у Робеспьера.

Геро. Э, старина, каждый должен жить так, как он хочет, – это прежде всего. Будь сейчас сила на моей стороне, я бы прежде всего устроил себе бильбоке из головы Робеспьера.[27]

Камилл. Я протестую. Я требую красоты прежде всего. Государственное устройство должно быть удобной и прекрасной одеждой. Ничто не должно стеснять свободы движений. Каждое желание, движение мускулов, трепет жизни должны немедленно и свободно осуществляться. А на нас напяливают заскорузлую от крови сумасшедшую рубашку. Я протестую! Я хочу роз на наших кудрях, пенящихся бокалов, олимпийских игр, вакхической радости. Франция прекрасна. Я хочу видеть ее сияющей, как античное божество. (Поворачивается к окну.) Дантон, ты должен поднять бурю в Конвенте.

Филиппо. Он здесь?

Геро. Дантон, попробуй еще раз взгромоздить на себя Францию, отнеси ее куда-нибудь подальше от мусорной ямы.

Камилл. Ты должен снова начать борьбу. Народ на твоей стороне. Если будешь медлить, мы погибли.

Дантон (выходит из глубины окна). Что я должен? Дантон, ты должен. Дантон, иди рычать в Конвент. Дантон, подпирай плечом телегу Франции. Что я еще должен делать? Рычать, как десять тысяч львов? Ах, напиши я еще тысячу декретов, отруби еще сто тысяч голов, – солнце, когда ему нужно, взойдет на востоке и закатится на западе. (Садится около Луизы.) У тебя дрожат губки. Да, да, дитя мое. Хоть я и подарил тебе четырех цыплят и петуха, все же я – Дантон, пожиратель человеческого мяса, чудовище, которым пугают детей. И вот они опять зовут меня: Дантон, ты слишком долго замечтался на груди маленькой женщины – иди и потрясай Францию. (Встает.) Все это только слова, – все, о чем мы тут болтаем, таращим глаза и размахиваем руками. У революции свои законы. Когда нужно, она выбрасывает нас на гребень волны, а потом снова вниз головой в омут. (Наклоняется и целует ее.) Вот в этих глазках закон иной.

Луиза. Уедем.

Дантон (рассеянно). Да, да, мы поедем домой.

Камилл. Остановиться на полпути – малодушие.

Дантон. Бороться? Я устал. Я дал слово этому ребенку стать добрым буржуа. Я устал, вы понимаете это слово? В этом мое преступление. Робеспьер еще борется, еще барахтается в грязи и крови, потому что верит в силу идей и слов. А впрочем, и он не верит. Врет.

Филиппо (подходит близко к Дантону, говорит так, чтобы другие не слышали). Я пришел тебя предупредить: тебя ищут. Я видел трех сыщиков, – один стоит на углу, другой перед окнами, третий висит на решетке. Тебе нужно бежать.

Дантон (громко). Мне нужно бежать? Куда? За границу? Что же? Ты думаешь, я могу унести родину на подошвах башмаков?

Луиза. Вот так всегда он отвечает, когда друзья его предупреждают об опасности. Не нужно было приезжать в Париж. (Закрыла лицо платком.)

Люси. Разве опасность так велика?

Филиппо. Да, велика.

Геро. У меня третий день болит шея от этих разговоров.

Камилл. В Шарантоне на обеде у Паниса мы устроили встречу его с Робеспьером. Хотели их помирить.

Дантон (хохочет). Я дал ему понюхать вот эту ладонь: что, Робеспьер, пахнет? Чем пахнет? Кровью? А ведь я только что надушил ее духами Луизы. (Хохочет.) У него еще длиннее вытянулся нос. Он понюхал, ха-ха, понюхал!

Камилл. Робеспьер сказал: «Хорошими гражданами не могут считаться те, кто пытается разоружить республику в разгар борьбы, и те, кто хочет быть снисходительным и милосердным. Только железная диктатура может спасти Францию».

Люси. Это правда, Дантон?

Дантон. Они не посмеют тронуть меня. Мой час еще не настал. О, черт, у меня болит голова, мне надоела политика. Неужели нет места на земле, где можно было бы забыть на минуту самого себя.

За окнами слышен нарастающий шум голосов, крики.

Луиза (вскакивает). Боже мой!

Все прислушиваются. Филиппо подходит и тушит канделябр. Остается одна свеча.

Дантон. Что это? Вы слышите?

Камилл. Уличная драка.

Луиза. Не уходи.

Дантон. Камилл, ты помнишь эти крики? Эти страшные крики, эти звериные вопли, эту кровь, факелы, пронзительные вопли с той стороны Сены? Ты их забыл? забыл? (Быстро идет к двери, за ним Филиппо.)

Луиза. Ты уходишь?

Дантон. Будь здесь, жди, я вернусь.

Занавес

Картина вторая

Перекресток двух парижских узеньких улиц. Мрачные дома, выступающие вперед этажами. Дверь грязного кабачка. На углу, на железном кронштейне, – фонарь. В дверях кабачка возня, крики.


Симон. Ведьма, ведьма проклятая, ведьма!

Жена Симона. Помогите, помогите!

Симон. Нет, я тебя живой не выпущу. Вот тебе, вот тебе!

Жена Симона в растерзанном платье выскакивает на улицу. Из-за углов, из дверей высовываются граждане.

Голоса. Симон! Симон! Опять этот Симон! Разнимите их!

Жена Симона. Граждане, меня убили!

Симон. Я должен ей расколотить башку, она ведьма!

Жена Симона. Ты у меня заплатишь за эти слова, старый пьяница!

Симон. Вы видели, слышали? (Кидается на жену.)

Граждане оттаскивают его. Гул голосов.

Граждане, где моя дочь? Пусть она скажет, ведьма, где моя девочка. Нет, она уже теперь не девочка. Ты слышишь, окаянная ведьма? Ни девочка, ни дама и ни женщина. Уличная потаскушка моя дочь!

Гражданин в красном колпаке. Помолчи, помолчи, Симон.

Симон. У меня больше нет дочери!.. (С воплем валится на мостовую.)

Жена Симона. Симон, Симон, что с тобой? Он, граждане, очень хороший человек, покуда не напьется.

Гражданин в черной шапочке. Надо отнести его в дом.

Гражданин в красном колпаке. Что у вас произошло, я спрашиваю?

Жена Симона. Моя дочь, видите ли, добрая девочка. Ей жалко видеть, что у ее родителей часто не бывает ни хлеба, ни вина. Она, видите ли, пошла на улицу.

Симон. Ага, ты призналась!

Жена Симона. Ах ты, пивная бочка, Иуда, паршивый верблюд! Да ведь если бы моя дочь, ангел кротости и невинности, – я в этом клянусь, граждане, – не приводила с улицы гостей, что бы ты пил, что бы ты жрал, старый грязный вонючка? Нет, подумайте, дочь на него работает, а он…

Симон. Дайте нож, я зарежу эту сводню!

Гражданин в красном колпаке. Нож нужен не для твоей несчастной жены, Симон, а для тех нужен острый нож, кто развратничает с твоей дочерью, покупает ее тело.

Голоса. Верно, верно, верно!

Гражданин в красном колпаке. Горе бездельникам, горе развратникам, горе богачам! Мы голодны, у нас нет хлеба, нет мяса, нет вина. Когда мы протягиваем руки, стеная от голода и жажды, – эти бездельники, эти развратники, эти нажившиеся на революции богачи, эти негодяи говорят: «Продайте нам ваших дочерей». Вот для кого нужен нож.

Голоса. Хорошо сказал! Правильно! Резать, резать!

Гражданин в черной шапочке. Нам говорили: «дворяне пьют народную кровь», – мы повесили аристократов. Нам говорили: «жирондисты заставляют народ голодать», – мы отрубили головы жирондистам. Но мы голодаем не меньше, у нас нет дров, нет хлеба, нет соли. Кто пользуется нашими титаническими трудами, нашими нечеловеческими муками? Долой тех, кто наживается на революции! Долой богачей! Смерть всем, кто одет не в лохмотья!

Голоса. Смерть, смерть всем, кто одет не в лохмотья.

Гражданин в черной шапочке. Смерть всем, кто богаче нас!

Гражданин в красном колпаке. Смерть всем, у кого чистое белье!

Голоса. Смерть, смерть!..

Выкатывается из-за угла толпа, тащит к фонарю молодого человека.

Голоса. У него носовой платок! Смотрите, носовой платок! Он сморкается в носовой платок! Аристократ! На фонарь, на фонарь, на фонарь!

Молодой человек. Господа!

Гражданин в красном колпаке. Здесь нет никаких господ. Здесь санкюлоты. На фонарь его!

Толпа спускает фонарь, поет карманьолу и пляшет.

День придет, придет, придет,

Все запляшем карманьолу.

День придет, придет, придет,—

Кто не с нами —

Пусть умрет.

Запляшем карманьолу

Мы все в ряд,

Мы все в ряд.

Запляшем карманьолу —

Пусть пушки гремят.

Все вперед, вперед, вперед,

На фонарь всех, кто не с нами.

Все вперед, вперед, вперед,—

Кто не с нами – пусть умрет.

Молодой человек. Пощадите!

Гражданин в красном колпаке. Напрасно умоляете нас о милосердии, гражданин, – мы милосердны. Вы убиваете нас медленно – голодом. Мы убиваем вас в несколько секунд на фонаре. Советую вам быть учтивым, и перед тем, как высунется язык, – поблагодарите граждан за великодушие…

Молодой человек. Черт с вами! Вешайте меня на фонарь, если вам от этого станет светлее.

Смех в толпе.

Голоса. Хорошо сказал! Браво, браво! Отпустить его!

Гражданин в красном колпаке. Граждане, мы не имеем права…

Входит Робеспьер.

Робеспьер. Что здесь происходит, граждане?.. Я спрашиваю.

Голоса. Робеспьер! Робеспьер! Робеспьер!

Гражданин в черной шапочке. Вот что здесь происходит, гражданин Робеспьер: сентябрьская кровь не дала нам счастья, гильотина работает слишком медленно. Мы голодны, дай нам хлеба.

Голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Гражданин в красном колпаке. Мы требуем, чтобы ты дал нам хлеба, чего бы это ни стоило…

Голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Молодой человек, оставленный толпой, убегает.

Робеспьер. Именем закона!..

Гражданин в красном колпаке. Какой закон? Брюхо – вот мой закон.

Робеспьер. Закон – священная воля народа.

Вязальщица Робеспьера (женщина с растрепанными волосами, с диким, красным лицом, – на плечах рваная шаль, в руках вязание – чулок). Слушайте, слушайте, что вам скажет Робеспьер. Слушайте Неподкупного. Слушайте справедливого.

Голоса. Пусть он нам обещает хлеба. Мы хотим жрать. Вина и хлеба!

Вязальщица Робеспьера. Слушайте, слушайте мессию, слушайте, слушайте призванного управлять народами. В его руке меч справедливости, в его руке весы правосудия.

Робеспьер. Добрые граждане. Вы своими руками вырвали из земли Франции плевелы зла. Вы отразили врагов на границах и дали пример величия, равного которому не было даже в древности. Вчера вы были рабами, сегодня вы – великий народ. Но помните: нужно много усилий и мужества, чтобы сохранить ваши права, права нового человека – свободу, равенство и братство. Враги не все сломлены. Враги среди вас. Главный враг – анархия и распущенность. Вы кричите: хлеба. Хлеб будет, нужно его добыть. Взгляните на ваши руки, разве они не пахнут хлебом, когда вы их стискиваете в кулаки? Граждане, не уподобляйтесь римской черни времен императоров. Она умела лишь требовать хлеба и зрелищ, и меч выпал из ее изнеженной руки, когда над вечным Римом нависли полчища варваров. Нет, я знаю, Франция умеет, когда нужно, стискивать зубы и военным шарфом подтягивать живот. Будет хлеб, справедливость и слава. Народ, твои законодатели бодрствуют, их глаза во тьме различают твоих врагов.

Голоса. Да здравствует Робеспьер!

Робеспьер, уходя, сталкивается с Дантоном, который с усмешкой слушал все это время его слова.

Робеспьер. А, это ты, Дантон?

Дантон. Да, это я, Робеспьер.

Робеспьер. Давно ли в Париже?

Дантон. Сегодня с утра.

Робеспьер. Из Севра?

Дантон. Да, из Севра. Приехал послушать, как ты разговариваешь с народом. Ты сделал большие успехи. Надеюсь, сегодняшняя речь была без подготовки? Или, может быть, ты написал ее сегодня, перед тем как выйти на улицу?

Робеспьер. Говорят, что ты весело живешь в Севре с женой; говорят, у тебя богатый дом, много друзей собираются каждый вечер, рекою льется вино, играют в карты?

Дантон. Что это – допрос?

Робеспьер. Нет, лишь дружеское предупреждение. (Ушел.)

Дантон (громко захохотал). Римлянин! Неподкупный! Совесть народа!

Симон (появляясь в дверях кабачка). Кто сказал: римлянин? А, это ты, Дантон? Добрый вечер, старина, давно тебя не было видно.

Дантон. Как живешь, старое точило?

Симон. Плохо. Пью. Только что избил жену. Клянусь ножиком гильотины, не я ее бил, – колотило ее мое отчаяние. Скучно, Дантон. Я стал много пить, скучно. Даже ты, говорят, становишься милосердным. Берегись. А помнишь, как в сентябре мы чистили республику? Ты был по уши в крови, ты был велик. Веселые были дни. Дантон, я горжусь: я сам вот этими корешками зубов сожрал сердце распутницы Ламбаль.

Дантон. Грязное животное! (Толкает его и уходит.)

Симон. Берегись, Дантон, берегись.

Занавес

Картина третья

Внутренность готической церкви. На месте алтаря – трибуна. Под нею – стол, кругом – скамьи амфитеатром. В люстре зажжено несколько свечей. На трибуне Л е ж а н д р.


Лионец (кричит с места). Лионские братья послали меня узнать, почему вы медлите с казнями?

Гул голосов.

Неужели вы забыли, что такое Лион: клоака, гнездо контрреволюции. Нам нужны массовые казни. Мало того, – мы требуем взорвать городские стены, разрушить до основания дворцы и шелковые фабрики. Знайте, если в вас мы не найдем должной жестокости, мы справимся своими средствами.

Голоса. Да здравствуют лионские якобинцы!

Лежандр (лионцу). Еще раз повторяю: нет нужды обращать взор к Лиону: здесь, в Париже, в очаге революции, спокойно проживают люди, которые находят возможным носить шелковые платья, разъезжать в каретах, пьянствовать и развратничать и все это делают, – вы слышите, – прикрываясь трехцветным знаменем республики… В ложах в театрах они объедаются шоколадом и разговаривают на языке аристократов.

Голоса. Позор! Долой! Смерть!

Лежандр. Граждане, контрреволюция поднимает голову… Я спрашиваю, о чем думает Комитет общественного спасения?

Колло д'Эрбуа (с места). А я спрашиваю тебя, Лежандр, знаешь ли ты, кто подает пример этим франтам открыто распутничать, кто вдохновляет этих грабителей революции? Знаешь имя этого человека?

Напряженное молчание.

Робеспьер. Прошу слова.

Лежандр. Слово гражданину Робеспьеру.

Робеспьер, четко стуча каблуками, взбегает на трибуну. Он небольшого роста, в пудреном парике, в коричневом опрятном сюртуке; в руке рукопись, свернутая трубочкой.

Робеспьер. Мы ждали только криков возмущения, чтобы начать действовать, и вот я слышу уже не крики, а набат. Да, наши глаза были открыты, покуда враг вооружался, и мы дали ему возможность занять позиции. Теперь он весь у нас на виду. Каждый удар вонзится ему в сердце.

Лакруа (Лежандру). О ком он говорит?

Лежандр. О врагах республики.

Робеспьер. Вчера я говорил вам о том, что внутренние враги республики суть двояки: одни – безбожники и анархисты. Они уже уничтожены. Гебер и гебертисты позорили революцию отвратительными эксцессами. Гебер и гебертисты казнены вчера.

Голоса. Да здравствует революция!

Робеспьер. Но кто они, кто эти вторые враги, еще не уничтоженные и в ослеплении уже торжествующие? Эти наши вторые враги – чудовища, порожденные революцией. Паразиты. Содержание их жизни – обжорство и сладострастие, их религия – необузданный разврат. Эти люди хотят мира и благополучия, чем бы оно ни было куплено. О, конечно, они кричат о милосердии, они требуют отмены смертных казней, их боевой лозунг – помилование, они хотят смягчить сердца французского народа, обессилить его и снова бросить к ногам короля.

Голоса. О ком он говорит? Он открыл новый заговор.

Робеспьер. Я не устану повторять: священная задача французского народа – восстановить в мире высшую справедливость, свободу, равенство и братство, – вырвать, как плевелы с корнем, отвратительные пороки, в которые погружено человечество. Вот великая цель Франции. Для этого была совершена революция, для этого был создан республиканский строй. Оружие республики – страх. Мощь республики – добродетель. Но добродетель невозможна без суровости. Беспощадность к проявлениям порока есть высшая добродетель. Террор есть чистота республики. Нас называют кровожадными. За границей чрезвычайно популярен отвратительный рисунок, изображающий меня с чашей, в которую я выжимаю кровь из человеческого сердца. В гнусном лицемерии нас ненавидят за то, что мы не хотим быть порабощены. Каждый раз, когда мы террором отвечаем на происки врагов республики, за границей подымается вопль ужаса и негодования. Террор – наша сила, наша чистота, наша справедливость, наше милосердие! Говорить за уничтожение террора – значит говорить о гибели республики и Франции.

Голоса. Да здравствует Робеспьер! Да здравствует Комитет общественного спасения! Да здравствует террор!

Робеспьер. И вот эти наши новые враги, обжоры с чувствительными сердцами, кричат: «Долой режим казней, долой террор! Амнистия всем заключенным в тюрьмах, всем спекулирующим на народном бедствии, всем аристократам и роялистам!» Когда мы стоим лицом к лицу перед вооруженной с ног до головы Европой, перед бандами австрийского императора и прусского короля, перед душителями свободы – эмигрантами Кобленца,[28] когда с запада над нами нависла Англия, а на востоке поднимается страшный призрак русской императрицы, – в это грозное время у нас хотят вышибить из рук оружие! Мало того, эти обжоры, эти развратники заражают пороками всю нацию, отравляют источники сил. Вот это, быть может, самое вероломное и страшное покушение на свободу республики, адский план: разложить и обессилить нацию. Мне еще не достаточно известно, – быть может, этот план зародился бессознательно в мозгу человека… Но дело не в умысле, – опасность все равно остается грозной. Порок – не только моральное, но и политическое преступление. И тем опаснее порочный человек, чем значительнее были услуги, оказанные им когда-то республике… (Пауза, пьет воду.)

Лакруа (Лежандру). Ты понимаешь теперь? Это чудовищно!

Робеспьер. Вы легче поймете меня, если представите себе человека, который еще недавно носил вязаный колпак и рваные сапоги, съедал свой завтрак наспех за прилавком рядом с солдатом, ремесленником и санкюлотом, – и вот теперь этот человек разъезжает в стеклянной карете, играет в карты у бывших аристократок, покупает загородные виллы, одевается в шелковый кафтан, устраивает великолепные ужины, где рекою льется вино и остатки хлеба и мяса швыряются собакам.

На амфитеатре рычание.

Да, этот человек живет, как принц крови. Довольно, портрет готов. Я спрашиваю: почему до сих пор не отрублены эти руки, грабящие народную казну? Не брошено в яму с известью это тело, заражающее нас всех миазмами разврата? Но – будьте покойны, граждане, – никакой пощады к тем, для кого республика – только средство для спекуляции, а революция – ремесло. И ты, брат из Лиона, вернись к своим и скажи: меч закона не заржавел в руках тех, кому вы его доверили. Мы покажем миру великий и страшный пример правосудия.

Бурное рукоплескание на скамьях. Робеспьер спускается с трибуны и уходит деловитой мелкой походкой.

Лакруа (Лежандру). Теперь ты понял, о ком говорил Робеспьер?

Лежандр. Да.

Лакруа. Вы губите республику, вы губите самих себя! Ты увидишь: скоро сам Комитет общественного спасения сложит головы на площади Революции! Это безумие – бросать народу такую страшную жертву.

Лежандр. Где сейчас Дантон?

Лакруа. В Париже.

Лежандр. Пойдем, нужно его увидеть во что бы то ни стало.

Занавес

Картина четвертая

Внутренний сад Пале-Рояля. Под опущенной маркизой кафе у столика сидит Геро де Сешель. Проходят мужчины и женщины.


Геро (проходящей девушке). Послушай, Нинон, советую тебе разодрать пошире дыру на юбке, тогда по крайней мере будет видно все бедро.

Нинон. Ну, не дурак ли ты?

Геро. Ого, что это у тебя на шее?

Нинон. Гильотиночка.

Геро. Ты стала якобинкой?

Нинон. Третьего дня вся наша секция перешла к якобинцам. Послушай, Геро, говорю тебе как честная женщина, уходи из Горы, переходи к якобинцам. Жалко, если тебе отрубят голову.

Геро. Подойди ближе, я тебя поцелую.

Нинон (вырываясь от него). Некогда мне с тобой целоваться. (Убегает.)

Геро. Юбку-то, юбку раздери пошире. (Смеется.)

Появляется Дантон, держа за плечи Розалию и Жанну.

Дантон. Геро, знаешь, кто эти девчонки? Это дриады из Тюильри. Я бегал за ними, как фавн. Представь, чем они занимались? Розалия кормила воробьев и называла их по именам: Марат, Филемон, Вольтер, Бриссо.[29]

Розалия. Врешь, я не говорила Бриссо, в июле я сама подавала голос за казнь жирондистов.

Дантон. А Жанна раскачивалась на ветке и во все горло орала фальшивым голосом карманьолу.

Геро. Девочки, приветствую вас. Я и мой старый друг Дантон решили сегодня с утра покончить с политикой. К черту политику! Мы решили как можно ближе подойти к природе. Мы долго с ним обдумывали, как это сделать. Наконец нас озарила гениальная мысль – отыскать в Тюильри двух девчонок. Они должны быть глупы, легкомысленны и смешливы.

Розалия. Ну да, это мы самые.

Жанна. Розалия, что они хотят с нами делать?

Розалия. Я думаю, что они хотят играть с нами в животных.

Дантон (смеется). Мы будем играть в животных! Великолепно! Мы будем играть в животных.

Жанна. Мы уедем за город?

Дантон. О да, мы куда-нибудь уедем. Хотя в животных можно играть, не уезжая из города.

Геро (таинственно). Мы будем все четверо ходить совершенно голые.

Жанна (живо). Ай, клянусь тебе, Розалия за сто су никогда днем не согласится снять платье.

Геро. Этому я никогда не поверю.

Розалия (Жанне). Почему это я не соглашусь снять платье, моя милая? У меня кривые ноги, или отвислый живот, или торчат, как у тебя, лопатки?

Жанна. Пожалуйста, не кричи, – мои лопатки знает весь Париж.

Дантон. Жанна, ты отважная женщина.

Жанна (Розалии). Чем кричать о моих лопатках, лучше о себе подумай. Еще в прошлом году была хорошенькая девочка, а теперь у нее лицо похоже на фиговый лист.

Дантон и Геро хохочут.

Геро (Розалии). Прикрой им свою невинность, дитя.

Розалия. Только не фиговым листом.

Дантон. Девочки, ни слова больше, пейте.

Геро. Сейчас мы закажем венки из роз.

Дантон. Нет, венки из апельсиновых цветов. Пусть они будут сделаны из воска. (Берет руку Жанны и гладит.)

Жанна. Венки из воска бывают только для покойников.

Дантон. Вот именно. Разве мы не мертвецы? Посмотри на этот нежный атлас, на эти синие жилы. Ты никогда не думала, что эти синие жилки – дороги для червей.

Жанна (выдергивает руку). Оставь меня.

Дантон. Мы, здесь сидящие вчетвером, давно мертвецы, Жанна. Разве ты этого не знаешь? Мы только грезим о жизни. Прислушайся к словам, к звуку голоса, взгляни на солнечный свет. Ты слышишь, – голос звучит издалека? Все сон.

Геро. Поэтому – да здравствует вино и любовь!

Входит Л а к р у а. Садится невдалеке у столика, опирается на трость и озабоченно смотрит на Дантона.

Дантон. Вино и твоя горячая кожа, Жанна, это пленительный обман.

Лакруа. Добрый день, Дантон.

Дантон. А, добрый день, добрый день, Лакруа!

Лакруа. После того, что говорят о тебе в клубах, не стоило бы на глазах у всего Парижа пьянствовать с девчонками. Сейчас вон там, у ворот, двое рабочих показывали на тебя пальцами.

Жанна. Нам, может быть, лучше уйти?

Розалия. Скажите, мы сейчас же уйдем.

Дантон. Сидите и пейте вино. Лакруа, ты сел и мрачно завернулся в тогу. Ну, бросай меня с Тарпейской скалы.[30] Жанна, хочешь – умрем вместе, – ведь и это будет тоже только сон: вино, поцелуи и смерть.

Жанна. Я сейчас заплачу…

Лакруа. Будь добр, на минутку.

Дантон встает и подсаживается к нему.

Сообщение крайней важности. Я только что из клуба якобинцев. Лежандр призывал к избиению франтов и богачей. Колло д'Эрбуа требовал назвать имена. Лионцы прочли чудовищную прокламацию, с нее так и валились сгустки крови. Все это дало Робеспьеру прекрасный повод спустить собак.

Дантон. На кого?

Лакруа. На тебя.

Дантон. Ого, так он все же осмелился?

Лакруа. Они сами в панике, дрожат за собственную шкуру. Им нужно плеснуть в глаза народу такой кровью, чтобы вся Франция затрепетала, иначе Комитет общественного спасения попадет на фонарь. Им нужно отрубить очень тяжелую голову.

Дантон. Они не посмеют.

Лакруа (всплескивая руками). Ты спишь, ты болен? Они все посмеют. Их несет поток революции, они уничтожают все, что становится им на пути. Разве ты не понял до сих пор, что только тот овладевает революцией, кто впереди нее, кто предваряет ее замыслы, ее вожделения. Робеспьер овладел революцией, потому что он впереди нее. Он летит вперед, как голова чудовищного потока. Но ты, Дантон, остановился среди волн и надеешься, что они разобьются о твое подножке. Тебя сомнут, и опрокинут, и растопчут без сожаления. Народ выдаст тебя как отступника. Ты мертвая реликвия.

Дантон. Народ – как дитя. Чтобы узнать, что скрыто внутри вещи, он ее разбивает. Чтобы увенчать гения, он должен его сначала замучить. Старая истина. Хочешь вина?

Лакруа. Робеспьер построил обвинение на том, что ты, изменив республике и народу, бросился в спекуляцию и в разврат. Во время голода в Париже ты задавал пиры.

Дантон. Во всяком обвинении есть доля истины. Вообще, Лакруа, ты говоришь сегодня, как Сократ. Ты едва не заставил меня быть серьезным. Жанна, иди сюда, оставь Геро. (Сажает Жанну на колени.) У тебя нет истинной философской мысли, девочка. Тебе нравится красивый профиль, томный взгляд, тонкие руки: от всего этого еще больнее, девочка. Чем красивее тот, кого ты любишь, тем ты больше будешь страдать. Слушай, я научу тебя, как нужно любить. Люби уходящее солнце, – оно страшное, огромное, заливает кровью полнеба, и в небе начинаются чудеса заката. Люби солнце в минуту смерти. Люби смертельно раненного льва, – перед смертью он кричит так, что далеко, далеко страусы прячут голову в песок и у крокодилов начинается нервная икота от Геро. Браво, это очень мило сказано.

Дантон. Что? Да, я полагаю, что можно было кой-чему научиться за четыре года революции.

Входят Камилл и Люси. Камилл подходит к Дантону и кладет руку на плечо.

Камилл. Я только что говорил с Робеспьером. Дантон встает и идет вместе с Камиллом к Люси, целует ее руки.

Дантон. Прекрасная Люси, гордость Парижа. Украшение республики.

Люси. Я смертельно волнуюсь, Дантон.

Камилл. Робеспьер мне сказал, что ради сохранения республики он пожертвует всем. Собою, братьями, друзьями.

Люси. Он говорил холодно, сквозь зубы, он был страшно бледен.

Камилл. Дантон, ты должен к нему пойти.

Дантон. Мне идти к Робеспьеру. Зачем?

Люси. Вы должны снять с себя обвинение. Вы не имеете права рисковать собой, вы не имеете права рисковать головой моего мужа.

Камилл. Люси!

Люси. Я говорю как женщина; быть может, это преступно. Мой муж мне дороже света, дороже республики.

Камилл. Люси, о чем ты говоришь!

Люси. Дантон, Дантон, спасите его! (Бросается перед ним на колени.)

Дантон. Дорогая моя Люси, я сделаю все, только бы ваши глазки не наливались слезами.

Люси. Благодарю, благодарю вас.

Камилл. Ты, значит, решил увидеться с ним?

Дантон. Я обещал твоей жене. (Возвращается к столикам.)

Камилл и Люси уходят.

Лакруа. Ты решил пойти к нему?

Дантон. Да.

Лакруа. Ты сошел с ума: тебе идти к Робеспьеру, признать свое бессилие, просить милости? Ты сам подписываешь себе смертный приговор.

Дантон. Да, кажется. Я задушу этого человека, если он мне слишком станет противен. Где мой стакан?

Розалия. Что с тобой, у тебя совсем холодные руки?

Жанна. О, я что-то начинаю понимать.

Дантон. Ровно за четверть минуты до смерти ты поймешь все. Теперь не стоит трудиться, пей. Черт возьми, сколько времени мы потеряли на глупые разговоры. Политика никогда ни к чему доброму не приводит. (Смотрит на часы.) Через час я вернусь. Девочки, ждите меня.

Лакруа (идя за Дантоном). Могу я проводить тебя?

Дантон. Ты хочешь занести в мемуары день и час, расположение звезд, солнца и луны, – когда свершилось историческое событие: великий Дантон взял обеими руками свою ногу и поднял ее на ступеньку дома, где жил Робеспьер. (Хохочет.)

Занавес

Картина пятая

Комната Робеспьера. Простая, строгая обстановка, очень чисто. Полки с книгами и рукописями. Повсюду портреты и бюсты Робеспьера. Робеспьер у письменного стола. Дантон стоит перед ним, сложив на груди руки.


Робеспьер. Враги республики еще не истреблены, на место казненных появляются новые. Время успокоения еще не наступило.

Дантон. Самообман, кровавый мираж – враги! Уничтожь все население Франции, и последний человек тебе покажется самым страшным врагом. Гильотина работает – враги плодятся. Это дьявольский круг. Террор должен кончиться.

Робеспьер. Не только прекратить, – на один день мы не можем ослабить террора. Революция не кончена.

Дантон. Ложь! Когда пали жирондисты и федераты,[31] во Франции не осталось больше врагов. Революция кончена.

Робеспьер. Когда мы отрубили головы жирондистам и федератам, – только тогда и началась революция.

Дантон. Борьба за власть.

Робеспьер (пожимает плечами). Ты был последним романтиком, героем парижской черни, штурмующей дворцы королей. Ты был ослеплен красными огнями народного карнавала. Да, ты любишь революцию, бунт, опьянение, кровь, факелы, лязг сабель…

Дантон издает рычание. Разжимает руки, но вновь их стискивает на груди.

И вот кровавый карнавал окончен, ты пресытился и устал, и ты не видишь, что в стране, пережившей праздник революции, настали трезвые и суровые будни. Начало длительной и беспощадной борьбы за действительное равенство, свободу и братство.

Дантон. Народу нужен мир. Франция стонет от твоих теоретических формул. Ты – схоластик. Франция хочет жить.

Робеспьер. Народу нужно изжить огромную толщу многотысячелетней несправедливости. Покуда возвышается хотя бы одна голова, народ не перестанет бороться за священное равенство. Только равенством социальным, уничтожением классов, сословий, равным распределением труда, упразднением богатств мы достигнем счастья – то есть братства, и духовного просветления – то есть свободы. Франция станет второю Спартой,[32] но Спартой без рабов. Настанет золотой век справедливости и высшей добродетели.

Дантон. Ты надеешься дожить до этого времени?

Робеспьер. Нет, золотого века справедливости я не увижу.

Дантон. Но ты веришь в него?

Робеспьер. Да, я верю.

Дантон (захохотал) Ты все еще веришь, что вот из этой комнаты дергаешь за ниточки марионеток революции, передвигаешь тысячелетние пласты, направляешь человеческие волны, строишь храм золотому веку. Ты постиг исторические законы, выводишь формулы, вычисляешь сроки. Математика, логика, философия! До чего самонадеян человек! Когда ты идешь по улице в чистеньком сюртучке, строгий учитель революции, обыватели показывают на тебя пальцами: «Вот великий Робеспьер, депутат из Арраса, вот Неподкупный, он отрубит головы всем булочникам и даром раздаст нам хлеб». Но – берегись! В тот час, когда ты ошибешься в формуле, в одной только цифре, и окажется, что булочников вешать не нужно, толпа тебя растерзает и наплюет тебе в кишки. Не ошибись, Робеспьер!

Робеспьер. Ты выдаешь себя с головою: ты сердишься. Вот именно – такие люди, как ты, жадные до наслаждения, любят революцию, как любовницу, и, когда пресытились, отшвыривают ее пинком. Такие, как ты, ненавидят в революции логику и нравственную чистоту. Да, может быть, я ошибусь и погибну, но я до конца буду бороться за справедливость, я не перестану верить в высший разум революции. Мы с тобою люди различных эпох. Ты был нужен вначале. Мирабо поджег, Дантон раздул пламя революции.[33] Тогда были нужны герои, безумцы и романтики. Но сейчас герои – это народ, нация, человечество. Личность, утверждающая себя, – преступна. Я повторяю, во имя великого равенства ты должен забыть самого себя, Дантон. Раздай богатство, подави в себе пороки и чувственность, перестань быть Дантоном. Я откровенно говорю с тобой. Твои заслуги велики. Было время, когда ты, как Атлант, взвалил на плечи Францию и вынес ее из бездны. Я следил за тобой, я многого опасался, – мои опасения оправдались. Ты лежишь сейчас, объевшись кровью и мясом, твой гений, твоя сила ушли в наслаждение пищеварения, твой дух погас. Ты утвердил самого себя. Скоро, скоро твое тело начнет издавать отвратительное зловоние. Дантон, бывают времена, когда самоутверждение – государственная измена.

Дантон. Или ты сошел с ума, или ты пьян? Как ты говоришь со мной? Что ж, думаешь, я пришел к тебе просить пощады?

Робеспьер. Да, Дантон, ты пришел просить пощады.

Дантон. Я растопчу и тебя и весь Комитет, как гнилую редьку! За моей спиной вся Франция.

Робеспьер. Ты ошибаешься. За твоей спиной…

Дантон. Что?

Робеспьер. За твоей спиной – палач.

Дантон (захохотал). Палач! Ты в этом уверен? Да, ты смелый человек, Робеспьер. Слушай. Ты когда-нибудь вдумывался в слово: жизнь? Вот видишь, я хочу жить. Не мешай мне, не заставляй меня опять пачкать рук. Я не хочу больше крови, меня мутит от убийств. Ты хочешь, чтобы я не совался в твои теории, ты один хочешь быть диктатором. Будь, черт с тобой! Но оставь в покое революцию,>не вонзай глубже шпоры, ты уже и так пропорол ей брюхо.

Робеспьер. Итак, беседа наша исчерпана. (Встает и открывает дверь.) Прошу.

Дантон (подходит к Робеспьеру, берет его за отвороты сюртука). А ты никогда не думал, что можно гораздо проще повернуть колесо истории?

Робеспьер (холодно). Этого ты не сделаешь.

Дантон. Не посмею?

Робеспьер. Да, не посмеешь.

Входит Сен-Жюст.

Сен-Жюст. Ты не один?

Дантон отпускает Робеспьера.

Робеспьер. Сен-Жюст, не уходи.

Дантон. Мы встретимся в Конвенте. (Уходит.)

Робеспьер (Сен-Жюсту). Ты пришел вовремя, я задыхался, это грязное животное дышало на меня похотью и гнилью. Сен-Жюст, а если скажут, что он бросал слишком большую тень на меня? Исполин, великий Дантон! Но ведь ты веришь мне? Ты понимаешь – я должен быть неумолимым.

Сен-Жюст (холодно). Я верю тебе, Робеспьер.

Робеспьер. Слушай, мне представляется: из его отрубленной шеи должно хлынуть столько крови, столько крови! Разве за этим я шел к власти? Я просыпаюсь на заре и слушаю, как щебечут птицы, я начинаю думать о тех безумно счастливых людях, у кого в руках будет лишь сноп и серп. Я вижу тенистые рощи, веселых детей, прекрасных женщин, мужей, идущих за плугом. И никто уже не помнит, что эти роскошные луга когда-то заливались кровью. Во имя этого мира, Сен-Жюст, я приношу в жертву самого себя. Я отрываюсь от видений, протягиваю руку, нащупываю лист бумаги, список тех, кто на сегодня должен быть казнен. Я не могу остановиться, я должен идти вперед. Каждое утро земля Франции обагряется кровью моего сердца.

Сен-Жюст. Ты мог бы и не оправдываться передо мною.

Робеспьер. Но даже в квартале Сент-Антуан рабочие ворчат, видя тележки с осужденными. Ожидание и ужас охватили весь город. Многие доносят на самих себя. Мы рубим головы чудовищу, на место отрубленных голов вырастают сотни новых. Контрреволюция охватила всю Францию, как чума. Взгляни любому в глаза, – искры безумия у всех, у всех. День торжества отделяют от нас трупы, трупы, трупы.

Сен-Жюст. Ты болен, тебе нужен отдых.

Робеспьер. Нет, промедление, остановка – гибель всему.

Пауза.

Но я не могу решиться.

Сен-Жюст (резко). Дантон должен быть казнен.

Робеспьер. Сен-Жюст, это нужно спокойно обсудить. Ведь в нем – в нем пять лет нашей революции. Я знаю, он чудовищен, но в нем весь пламень пожара, весь священный бред революции. Мы казним нашу молодость, мы порываем с прошлым. Это нужно хорошо обдумать. Сен-Жюст, он не дастся без борьбы.

Сен-Жюст (протягивает ему лист бумаги). Прочти.

Робеспьер. Что это?

Сен-Жюст. Проскрипционный список.[34]

Робеспьер (читает). Дантон.

Сен-Жюст. Глава заговора.

Робеспьер. Геро де Сешель.

Сен-Жюст. Развратник, циник. Позор революции.

Робеспьер. Лакруа, Филиппо.

Сен-Жюст. Растратчики и казнокрады.

Робеспьер. Камилл, но он совсем не опасен.

Сен-Жюст. Он болтлив.

Робеспьер. Камилл, Камилл, прекраснейший из сынов революции.

Сен-Жюст. Считаю его опаснейшим из всех. Он неумен, талантлив, сентиментален, влюблен в революцию, как в женщину. Он нарумянивает революцию, напяливает на нее розовые венки. Дилетант и бездельник, он больше, чем все вместе, дискредитирует власть.

Робеспьер. Будет так. Где обвинительный акт?

Сен-Жюст (подает рукопись). Черновик.

Робеспьер. Хорошо, я просмотрю. Иди. Оставь меня одного.

Сен-Жюст уходит.

Четырнадцать человек. Неумолимы законы истории. Я лишь орудие ее суровой воли. Ужасно, ужасно, – четырнадцать человек. Камилл, Дантон, Камилл, Камилл… (Оборачивается к двери, глядит, медленно подымается. На лице ужас.) Уйди, уйди, оставь меня. Я должен, ты понял, я должен. (Схватывает проскрипционный список, скомкивает, замахивается, со стоном опускается у стола.) Я должен…

Занавес

Картина шестая

Бульвар. На скамейке сидит Симон с газетой. В стороне торговка продает на тележке бобы.


Торговка (кричит). Арико вер! Арико, арико-ко![35]

Женщина в шали. Почем за ливр?

Торговка. Подумайте-ка сами. Вот продала на восемьсот франков, а надо купить дочери кашемиру на юбку, да чулок, да вина. Вот я все деньги и ухлопала… А нужно еще масла да соли. А хлеба вторую неделю не видим. С каждым днем все труднее жить, вот что я вам скажу.

Женщина в шали. Моя девочка со вчерашнего дня не ела, – может быть, вы уступите немного?

Торговка. Говорю вам – не могу. Проходите, гражданка…

Накрашенная женщина. Все, все с голода скоро подохнут, будь я проклята.

Хромая женщина. Вот она, ваша свобода, – умирать с голоду.

Накрашенная женщина. И они еще запрещают заниматься нашим ремеслом. Пусть мне отрубят голову, а я буду водить к себе мужчин. Я хочу есть. Все мы сдохнем.

Хромая женщина. Скоро, скоро придет и им черед, увидите.

Торговка (хватает хромую за юбку). Подождите-ка, гражданка, что-то ваше лицо мне знакомо.

Хромая женщина. Пусти, не смей меня хватать!

Торговка. Она! – я ее знаю, это аристократка. Держите ее, граждане!

Симон (подходит). Раскаркались, вороны! Что случилось?

Торговка. Позовите полицейского комиссара. Я добрая республиканка. Я требую, чтобы ее арестовали. Это бывшая маркиза де Шеврез. У нее на конюшне засекли до смерти моего родственника.

Хромая. Врешь, врешь, врешь!

Симон. Ого, вот оно что – заговор!

Накрашенная женщина. Врете вы все. Я не позволю трогать хромую. Она тряпичница. Тогда и меня берите вместе с ней.

Симон. А ты кто такая?

Накрашенная женщина. Я проститутка.

Симон. Ах, черт вас возьми, да здесь вас целая шайка! (Машет двум появившимся солдатам милиции.) Граждане, ведите-ка их всех к комиссару.

Шум, давка. Женщин уводят. Несколько женщин выбежали из толпы и опрокинули тележку с бобами.

(Гражданину в парике.) Вот видишь, почему добрый республиканец должен проводить круглые сутки на улице. Каждую минуту вспыхивают контрреволюционные заговоры. А ты читал сегодняшний декрет?

Гражданин в парике. Какой?

Симон (развертывает газету). Нищета объявлена священной. Священная нищета! Какие времена, а? Философские времена! Благороднейшие времена!

Гражданин с книжкой (гражданину в парике). Пьер, идем.

Гражданин в парике. Куда?

Гражданин с книжкой. В Конвент. Мне говорили: сегодня будет выступать Дантон. Его голова висит на волоске.

Гражданин в парике. Что это у тебя за книга?

Гражданин с книжкой. Анакреон. С пометками на полях. (Оглядывается, шепотом.) Собственноручными пометками короля.

Гражданин в парике берет у него книжку. Залившись слезами, раскрывает ее и целует.

Гражданин с книжкой. Ты сошел с ума!

Они уходят.

Симон. Эге, тут тоже что-то не того. (Подозрительно идет за ними.)

У опрокинутой тележки появляется женщина в шали. Она собирает бобы. Дантон смотрит на нее, выйдя из-за деревьев.

Женщина в шали (испуганно). Здесь, я думаю, не больше двух ливров?

Дантон. Да, я думаю, ни в каком случае не больше двух ливров.

Женщина в шали. Я положу ей деньги на тележку, но я положу меньше, чем она просила за два ливра. У меня больше нет денег. Моя девочка голодна. Если б вы знали, как тяжело жить.

Дантон. Для жизни наше время приспособлено плохо. Вы правы.

Женщина в шали. Я не жалуюсь. Разве я имею право жаловаться?

Дантон. Вы очень красивы. Вы это знаете?

Женщина в шали. Что вы, я так подурнела, сама себя не узнаю. Одна только моя дочка и находит меня красивой. Благодарю вас. До свидания.

Дантон. Подождите. (Снимает с пальца и дает ей кольцо.) Возьмите.

Женщина в шали. Но это очень ценная вещица. Я не могу взять.

Дантон. Прошу вас взять это кольцо на память от меня. Вы вдова?

Женщина в шали. Да, мой муж убит.

Дантон. На войне?

Женщина в шали. Нет. Его убили напрасно. Мой муж был поэт. Он должен был стать великим поэтом. Я ночью вытащила его тело из целой горы изрубленных трупов, а он мог быть гордостью Франции.

Дантон. Это было в сентябре?

Женщина в шали. Моего мужа убили в сентябрьскую резню. Убийцы будут прокляты, я знаю. Кровь их задушит. Я видела, тогда ночью они воткнули в землю факелы, сидели на трупах и пили водку, сыпали в нее порох. У них были черные, ужасные лица, этого забыть нельзя.

Дантон. У них были черные лица?

Женщина в шали. Они все будут прокляты. Будь проклят их вождь, чудовище!

Дантон. Кто, кто?

Женщина в шали. О, вы знаете его имя. Он, как сатана, простер крылья в те дни над Парижем.

Дантон. Вы уверены, что сентябрьскую резню устроил Дантон?

Женщина в шали (останавливается, глядит на него дико, с глухим криком отшатывается). Дантон!

Она скрывается за деревьями, он уходит за ней. Появляются Камилл и Люси.

Люси. Он опять с какой-то женщиной.

Камилл. Все эти дни у него жуткое влечение к женщинам. Он сажает их на колени, рассматривает руки, шею, лицо, глаза, он точно согревается их теплотой. Посмотри, как он тяжело ступает. Как согнуты его плечи. В нем какое-то страшное оцепенение.

Люси. Я люблю тебя, как никогда, Камилл. Я люблю тебя до слез, до отчаяния. Мне страшно, мне страшно.

Камилл. Люби, люби меня, моя Люси. Мы никогда не разлучимся – ни здесь, ни там. (Он целует ее.)

Люси. Солнце мое, жизнь моя!

Входит Л а к р у а.

Лакруа. Где Дантон? Заседание началось. Все кончено, черт возьми. Я предупреждал, он медлил, пьяница, обжора! Все кончено. Отдан приказ об аресте Дантона, меня, вас, всех… Сегодня ночью должны арестовать четырнадцать человек. Пойди и сказки ему. Я иду домой, наплевать, – смерть так смерть!

Люси падает без чувств.

Занавес

Картина седьмая

Там же. Вечер. Бульвар освещен светом фонаря. Сквозь деревья виден закат. На скамье сидит Дантон. Между деревьями появляется Луиза.


Луиза. Это я, не бойся. (Садится около него.) Они никогда не посмеют поднять на тебя руку.

Дантон. Я не боюсь, я сижу спокойно.

Луиза. Сейчас была у Люси. Бедняжка плачет, умоляет Камилла пойти к Робеспьеру. Ведь они школьные товарищи. Робеспьер крестил у них маленького. Боже, мне кажется, все это – сон.

Дантон. Да, все это – сон.

Луиза. При мне пришел к ним какой-то незнакомый, сказал, что тебя ищут повсюду, по всему Парижу. Уедем.

Дантон. Я не хочу прятаться. Не бежать же мне за границу. Луиза, сейчас спускалось солнце, и моя тень протянулась до конца бульвара. Я долго глядел на эту красноватую тень. Вот истинный размер моего тела. Куда же мне прятаться? Когда человек вырастает до таких размеров, он должен стоять неподвижно. Ты говоришь – сон. Как странно, я весь оцепенел, – так бывает во сне, я весь точно пророс корнями. Когда я иду, мне трудно отдирать подошвы от земли. Мне хочется только одного: лечь на землю и заснуть. Да, Люлю, нельзя отвратить нож гильотины: если назначено ему пасть, он упадет на мою шею.

Луиза. Да хранит тебя пречистая матерь божия! Молись, молись со мной. Твой разум потемнел.

Дантон. Когда я был маленьким, мы с матушкой становились на колени перед кроватью и молились о нашей семье, об урожае, о хромом нищем, о короле. О чем мне сейчас молиться? Я уйду в темноту, в вечную тылу. И там я не хочу ничего ни помнить, ни о чем не сожалеть. Вот сладость смерти: забыть все.

Луиза. Ты же любишь меня хоть немного? Зачем ты отталкиваешь мою руку? Я не хочу разлучаться.

Дантон. Меня тяготят воспоминания. Их с каждым днем все больше. Сначала они шли в одиночку, теперь бредут в моем мозгу целыми толпами. Я слышу их страшные шаги, Луиза. Это кочевые орды воспоминаний. До твоего прихода я сидел и внимал, – улицы затихали, зажигались огни. Стало так тихо, что я слышал биение моего сердца. Понемногу все громче, все торжественнее шумела кровь в моих жилах. Ее шум походил на глухой ропот толпы. Я различал в ее таинственном шуме бешеные вопли, крики, лязг стали. Я различал, как завывали голоса в моей крови: сентябрь, сентябрь! Зачем он протягивает ко мне окровавленные руки?

Луиза. Разве ты забыл, – республика была на краю гибели.

Дантон. Да, да, я спас республику.

Луиза. Враги наводнили границы, двигались к Парижу.

Дантон. Да, да, герцог Брауншвейгский и прусский король двигались к Парижу.[36]

Луиза. Париж был наполнен заговорщиками и предателями. Никто не мог удержать народ от кровавой расправы. В сентябре ты один взял на свою совесть спасение Франции.

Дантон. Пять тысяч ни в чем не повинных стариков, женщин, детей было зарезано в тюрьмах. Кто выдумал, что для спасения человечества нужно залить его – его же кровью. Я не верю более ни в себя, ни в тебя, ни в день, ни в ночь, ни в правду, ни в ложь! Луиза, спаси меня.

В глубине бульвара слышны голоса, виден свет факела.

Луиза. Матерь божия, помилуй нас!

Дантон. Это за мной. Идем домой, Луиза. Я не хочу быть пойманным, как уличный вор.

Дантон и Луиза уходят. Появляется Симон, солдаты с факелами, несколько граждан.

Симон. Клянусь гильотиной, – он где-то здесь! Я видел, как сюда пробежала его жена. Эй, Дантон! Живым или мертвым, а мы его захватим. Если он улизнет в Англию, республика погибла. Эй, Дантон!

Занавес

Картина восьмая

Революционный трибунал. Скамьи заполняются публикой. На первом плане Фукье Тенвиль перелистывает бумаги, рядом с ним Герман.


Фукье. Ты боишься Дантона?

Герман. Он будет защищаться. С остальными справиться нетрудно.

Фукье. А Камилл Демулен?

Герман. Этот не страшен.

Фукье. У него есть заслуги в прошлом. Все же он первый начал революцию.

Герман. Он ее и кончит. Змея ужалит собственный хвост.

Фукье (складывает бумаги в папку). В Конвенте Робеспьер победил пока что. Его речь произвела весьма сильное впечатление. Весьма.

Герман. О чем он говорил?

Фукье. Робеспьер говорил о чистоте принципов, о величии духа и о жертвах, которых требует революция. Когда он дошел до жертв, по скамьям пролетело веяние ужаса. Депутаты слушали в оцепенении, каждый ожидал, что будет произнесено его имя. Когда же выяснилось, что Робеспьер требует только выдачи Дантона и дантонистов, Конвент облегченно вздохнул, начались раболепные гнусные аплодисменты. Это была минута величайшей в истории подлости. Затем на трибуну вошел Сен-Жюст и с ледяным спокойствием доказал, чисто философически, что человечество в своем движении к счастью всегда перешагивает через трупы. Это так же закономерно, как явление природы. Сен-Жюст успокоил совесть Конвента, и Дантон был выдан нам головой. Вот как было дело, но все же это пока только половика победы. Дантон может до смерти напугать присяжных и увлечь на свою сторону парижские улицы. Ну-с, а если присяжные его оправдают?

Герман. Этого нельзя допустить.

Фукье. Ты уверен в присяжных?

Герман. Пришлось обойти закон. Я выбрал присяжных не по жребию, а подобрал самых надежных.

Фукье. На них можно будет положиться?

Герман. Один глухой и свиреп, как дьявол. Двое алкоголики, – они будут дремать во все время заседания и откроют рот только для того, чтобы сказать «виновен». Еще один неудавшийся художник, голодный, озлобленный, у него принцип: из революционного трибунала одна дорога – на гильотину. Остальные также надежны.

Фукье. Но народ, народ! Посмотри, что делается под окнами.

Они подходят к окну. Фукье нюхает табак.

Послушай, Герман, а что, если бы в тюрьме, скажем, случился маленький заговор?

Герман. Заговор в тюрьме?

Фукье. Да. Предположим, заключенные подкупают сторожей.

Герман. Так.

Фукье. Раздают деньги народу, чтобы вызвать в городе возмущение судебным процессом.

Герман. Так, так.

Фукье. Это бы могло весьма сильно поддержать наше обвинение.

Герман. Да, ты прав.

Входит служитель.

Фукье. Присяжные собрались? Служитель. Присяжные все в сборе, народ ломится в двери.

Фукье. Начнем.

Герман (служителю). Введите судей, откройте двери.

Скамьи быстро заполняются публикой. Появляются присяжные судьи. Члены трибунала занимают свои места.

Гражданин в красном колпаке. Да здравствует республика, да здравствует революционный трибунал!

Голоса в публике. Да здравствует республика! Смерть врагам республики!

Гражданин в черной шапочке. Граждане члены революционного трибунала, мы требуем, чтобы обвиняемым был вынесен смертный приговор.

Голоса в публике:

– Смертный приговор тому, кто это крикнул!

– Тише, тише!

– Кто сказал?

– Кто это говорит?

– Здесь заговор!

– Смерть заговорщикам!

Гражданин в красном колпаке. Закрыть все двери, обыскать всех!

Волнение, шум в публике.

Герман (звонит в колокольчик). Введите подсудимых.

Гул голосов, звон колокольчика. Вводят Дантона, Камилла Демулена, Лакруа, Геро, Филиппо., Вестермана и др.

Гражданин в черной шапочке. Дантон, на, получи от честного гражданина! (Плюет в него сверху.)

Дантон (оборачиваясь к публике). Глядите и наслаждайтесь. Редкое зрелище на скамье подсудимых.

Гражданин в красном колпаке. Ты награбил народные деньги, – потрудись дать в них отчет.

Голоса в публике:

– Вор, развратник!

– Убийца, мясник!

– Захлебнитесь теперь в собственной крови!

– Мы не забыли сентября. Мы не забыли сентября!

Герман (звонит). Прошу тишины. Заседание открыто. (Обращается к Геро.) Подсудимый, ваше имя?

Геро. Геро де Сешель.

Герман. Возраст?

Геро. Тридцать семь или тридцать восемь лет. История выяснит это точно после моей смерти.

Герман. Род занятий?

Геро. Депутат, член Конвента. Коллекционер дамских перчаток. (Садится, в публике смех.)

Герман (Камиллу). Подсудимый, ваше имя?

Камилл (с гневом). Ты его знаешь, негодяй!

Фукье. Подсудимый мне лично известен, его имя Камилл Демулен.

Камилл. Тебе-то слишком знакомо должно быть мое имя, Фукье Тенвиль. Я посадил тебя на это кресло публичным обвинителем.

Герман. Ваш возраст?

Камилл. Мне ровно столько лет, сколько было знаменитому санкюлоту, Иисусу Христу, в день смерти.

Голоса в публике:

– Браво!

– Хорошо отвечено!

– Эй, Герман, спроси его еще о чем-нибудь!

Герман. Род занятий?

Камилл (кричит в бешенстве). Революционер, патриот, народный трибун!

Голоса в публике:

– Браво, Камилл Демулен!

– Он верно говорит, он наш трибун.

– Он добрый патриот.

Герман (звонит, Дантону). Подсудимый, ваше имя?

Дантон. Мое имя всем здесь присутствующим хорошо известно.

Голоса в публике:

– Дантон, Дантон!

Герман. Возраст?

Дантон. Мне тридцать пять лет.

Герман. Род занятий?

Дантон. Министр юстиции французской республики, член Конвента, член Комитета общественной безопасности.

Герман. Ваше местожительство?

Дантон. Моим жилищем скоро будет ничто, мое имя будет жить в пантеоне истории.

Голоса в публике:

– Браво, Дантон!

– Браво, Дантон, смелее!

– Дантон, тряхни львиной гривой!

– Дантон, зарычи!

Председатель звонит.

Камилл. Герман, спроси-ка еще, сколько у Дантона зубов во рту.

В публике смех.

Дантон (ударяет по балюстраде рукописью). Вот обвинительный акт. Какой-то негодяй старательно трудился очернить и оболгать мое имя. Оскорбление нанесено не мне, но революции. Всей Франции нанесена пощечина этой кучей дрянной бумаги.

Герман. Я вас призываю к порядку. Дантон, вас обвиняют в сношении с двором Людовика Капета:[37] вы получили деньги из личных сумм казненного короля, вас обвиняют в сообщничестве с покойным Мирабо в целях восстановления монархии, вас обвиняют в дружбе с генералом Дюмурье,[38] вы тайно сносились с генералом, имея целью возбудить армию против Конвента и повернуть ее на Париж. Вашей задачей было восстановление конституционной монархии и возведение на престол герцога Орлеанского.

Дантон. Все это отвратительная ложь!

Герман. Итак, мы приступим к чтению обвинительного акта.

Дантон. Обвинительный акт с начала до конца ложь! Я требую слова.

Герман (звонит). Вам будет дано слово в свое время.

Голоса в публике:

– Пусть говорит!

– Мы требуем, чтобы он говорил!

– К черту формальности!

– Долой председателя!

– Долой революционный трибунал!

Дантон. Пусть негодяй, оклеветавший меня, выступит открыто. Пусть явится на суд с поднятым забралом. Я не боюсь клеветы. Я не боюсь смерти. Такие люди, как я, рождаются в столетие раз, на их челе сияет печать гения. Так где же мои клеветники? Где эти тайные обвинители, наносящие удар исподтишка. Я их не вижу. (К публике.) Быть может, вы обвиняете меня в измене республике?

Гул голосов.

Вот обвинительный акт. Меня обвиняют в раболепстве перед двором Людовика Капета, меня обвиняют в тайных сношениях с изменником Дюмурье. О, Сен-Жюст, ты ответишь мне за эту низкую клевету.

Аплодисменты.

Вы покушаетесь на мою жизнь. Мой инстинкт подсказывает мне защищаться. Каждый пункт обвинительного акта я разобью, как глиняную химеру. Я вас похороню под любой из моих заслуг. Вы их забыли. Напоминаю. Когда Лафайет расстреливал вас из пушек на Марсовом поле,[39] я объявил войну монархии. Десятого августа я ее разбил. Двадцать первого января я ее убил.[40] Я, как перчатку, швырнул к ногам монархов Европы окровавленную голову короля.

Бурные аплодисменты среди публики.

Герман (звонит). Неужели вы не слышите звонка?

Дантон. Голос человека, защищающего жизнь и честь, должен заглушить звон колокольчика. Да, в сентябре я поднял последние волны народного гнева. Народ зарычал так свирепо, что герцог Брауншвейгский в ужасе отдернул руку, уже протянутую к Парижу. Европа затрепетала. Я выковал народу оружие из золота аристократов. Две тысячи революционных батальонов я бросил на восточную границу. Кто смеет бросить в меня камень?!

Аплодисменты, крики, в Дантона бросают цветы.

Голоса в публике:

– Да здравствует Дантон!

– Да здравствует народный трибун!

– Мы требуем освобождения!

– Освободить, освободить Дантона!

– Долой революционный трибунал!

– К черту судей!

Герман (звонит). Объявляю перерыв на десять минут.

Дантон. Народ, ты сам будешь судить меня. Твоему суду и справедливости отдаю свою жизнь.

Рукоплескания, крики.

Занавес

Картина девятая

Площадка перед зданием революционного трибунала. Третий день процесса. Обеденный перерыв, сквозь окна видно, как сторожа убирают зал суда.


Симон (появляется на площадке. В окно – сторожу). Алло! Пашен.

Сторож (выглядывая в окно). Что тебе?

Симон. Я недурно пообедал здесь, за углом в кофейной.

Сторож. Ну, и вари себе на здоровье, если ты сытно пообедал.

Симон. Не в том дело, Пашен. Пропусти-ка меня, старина, в трибунал. Я хочу заранее занять местечко поближе.

Сторож. А ведь дела-то плохи. Судьи совсем струсили, Дантон делает с ними что хочет.

Симон. Дантон рычит так, что его слышно на другом берегу Сены. Весь народ за Дантона. Коммуна также за Дантона. Вот дела какие.

Сторож. Получается так, что не Дантона судят, а Дантон судит революционный трибунал.

Симон. Скажу тебе по совести, Пашен, я сам ничего больше не понимаю: за кого мне стоять, за Дантона или за Робеспьера? Дантон друг народа, и Робеспьер друг народа. И тот и другой мне очень нравятся. Но почему-то все же одному из них нужно отрубить голову. Пойми меня, Пашен, – я выпил перед обедом целых три аперитива и впал в страшную меланхолию, я не могу решить, кому из них нужно отрубить голову. Мой патриотизм сбит с толку.

Сторож. Ну, иди, я тебя пропущу.

Симон уходит в подъезд, и затем видно через окно, как он проходит на места для публики. На площадке появляются Колло и Фукье.

Колло. Победа Дантона будет поражением революции. Дантон – это остановка. Это революция, ушедшая в пищеварение. Его необходимо убрать с дороги какой бы то ни было ценой, хотя бы ударом кинжала.

Фукье (нюхает табак). Обвиняемые требуют вызова в суд депутатов Конвента и членов Комитета общественного спасения.

Колло. Но тогда мы погибли, этого нельзя допускать!

Фукье. Это их право. Закон бессилен отказать.

Колло. Привлеки еще свидетелей обвинения.

Фукье. Свидетели все уже допрошены.

Колло. Найди новых. Заплати им денег. Мы рискуем сейчас своей головой. Плати им по тысяче франков за каждое слово.

Фукье. Дантон все время обращается к народу.

Возбуждение в зале и суде не поддается описанию. Судьи сидят, повесив носы, как мокрые вороны. Дантон, Камилл и Лакруа так ругаются, что женщины визжат от наслаждения.

(Протягивает табакерку.) Прошу. Большой ошибкой было начинать этот процесс.

Колло. Я говорил Робеспьеру, что нужно обождать. В народе еще бродят дрожжи анархии. В Париже еще не притупился вкус к переворотам и мятежам. Идея железной государственной власти еще не опирается на народные массы.

Фукье. Что же ответил тебе на это Робеспьер?

Колло. Робеспьер, как всегда в таких случаях, застегнул наглухо сюртук, и нос у него стал белый, как кость.

Фукье. Может быть, он и прав.

Входит Сен-Жюст.

Сен-Жюст. Я тебя искал, Фукье: только что получен донос из Люксембурга. В тюрьме раскрыт заговор. Жены Дантона и Демулена организовали раздачу денег народу. Сторожа подкуплены. Готовится разгром тюрем, говорят, что здание Конвента будет взорвано.

Колло. Мы спасены!

Фукье. Есть свидетели?

Сен-Жюст. Арестованы восемнадцать человек. Пока молчи обо всем. Я иду в Конвент и заставлю его спешно издать декрет, – чтобы процесс продолжался при закрытых дверях.

Фукье (захлопывая табакерку). Да, это смертный приговор.

Занавес

Картина десятая

Там же через час. У решетки толпится народ. Сквозь окна видны в зале трибунала судьи, обвиняемые, часть публики.


Дантон (видный во весь рост в окне). Вы должны знать правду. Франции грозит диктатура. Шайка честолюбцев и негодяев стремится набросить железную узду на республику. Смертельная опасность грозит всем вольностям, правам человека и завоеваниям революции. Я обвиняю Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и Колло д'Эрбуа в стремлении к диктатуре. Я обвиняю их в государственной измене. Они хотят утопить республику в крови, разогнать Конвент и учредить Директорию.[41] Народ, ты требуешь хлеба, а тебе бросают головы твоих трибунов. Ты томишься жаждой, а тебя заставляют лизать кровь на ступеньках гильотины.

Голоса в толпе:

– Долой диктаторов!

– Долой, долой, долой диктаторов!

– Да здравствует Дантон!

Отдельный голос. Он правильно говорит. Вместо вина нам дают пить кровь. Нем бросают отрубленные головы вместо хлеба.

Женские голоса. Хлеба, хлеба, хлеба!

Отдельные голоса. Граждане, идем разнесем трибунал! Граждане, пароль: Дантон и хлеба!

Голоса:

– Дантон и хлеба!

– Дантон и хлеба!

– Дантон и хлеба!

Толпа напирает, несколько солдат с ружьями стараются ее оттеснить.

Дантон (кричит судьям). Мерзавцы! Вы слышите, что кричит народ! Держите крепче свои головы.

Камилл (кричит судьям). Мы требуем отдельной комиссии.

Герман (звоня в колокольчик, схватившись за растрепанный парик). Я призываю вас к порядку. Имейте уважение к суду.

Лакруа. Это не суд, а шайка подкупленных мошенников. Замолчи, негодяй.

Камилл. Герман, поправь парик, он упадет в чернильницу.

Геро. Гражданин председатель, именем Фемиды, перестаньте звонить, у меня лопнут уши.

Дантон. Приказываю тебе прервать эту гнусную комедию.

Камилл. Мы требуем прервать заседание до созыва комиссии.

Лакруа. Прервать заседание! К черту!

Шум, судьи растерянны, обвиняемые встают. Толпа ломится к окошкам.

Дантон. Народ, тебя пытаются обмануть… Мы раскрыли чудовищный заговор.

Голоса:

– Освободить Дантона!

– Долой предателей. Бей окна!

В это время сквозь толпу трибунала протискивается К о л л о.

Колло. Дорогу, дорогу, дорогу. Декрет Конвента, декрет Конвента! (Входит в зал суда.)

Голоса в толпе:

– Это Колло д'Эрбуа!

– Кровопийца!

– Он сказал – декрет Конвента.

– Опять какая-нибудь подлость.

– Новый заговор против народа.

– Одна шайка. Хулиганы! Кровопийцы!

– А мы без хлеба сидим.

– Хлеба, хлеба, хлеба!

– Освободить Дантона!

Фукье (которому Колло передал бумагу). Декрет Конвента.

Мгновенная тишина.

Конвент постановил. Вследствие того, что в Люксембургской тюрьме обнаружен мятеж среди заключенных, вследствие того, что гражданки Люси Демулен и Луиза Дантон раздавали народу ассигнации в целях поднять восстание против правительства, вследствие того, что генерал Диллон, подкупив сторожей, сделал попытку бежать из тюрьмы и стать во главе мятежников, вследствие того, что обвиняемые по настоящему процессу принимали участие в этих преступных замыслах и неоднократно оскорбляли суд, – революционному трибуналу предписывается продолжать судоговорение без перерыва и вменяется в право лишать слова обвиняемого, буде обвиняемый не обнаружит должного уважения перед лицом закона.

Дантон. Я протестую. Мне зажимают рот, чтобы ловчее перерезать глотку. Это не суд, это убийство!

Камилл (судьям). Мерзавцы, мясники.

Герман. Я вас лишаю слова.

Камилл. Так подавись моим словом. (Швыряет скомканную рукопись в лицо Герману.)

Герман. Я объявляю высшую меру пресечения: прошу публику очистить зал.

Голоса в зале трибунала:

– Позор!

– Протестуем!

– Не уйдем!

– Требуем отмены декрета!

– Позор, позор, позор!

Солдаты очищают места для публики.

Голоса перед трибуналом:

– Граждане, что же это такое?

– Какой это суд, это убийство!

– Убейте нас, стреляйте в нас!

– Все равно подыхать!

– Освободить Дантона!

Дантон (бросается к окну, протягивает руки к толпе). Граждане, братья, защитите, нас убивают!

Взрыв голосов.

Герман. Закрыть окна, спустить занавеси.

Служитель оттаскивает Дантона, закрывает окна, спускает занавеси.

В толпе смятение, драка. Отчаянные крики. Из двери наружу валит народ, бывший в зале.

Гражданин в красном колпаке (поднявшись на фонарь). Граждане, слушайте, граждане, тише! Вы хотите знать, почему в Париже нет хлеба?

Голоса:

– О чем он говорит?

– Говорит, почему в Париже нет хлеба.

– Тише, он говорит о хлебе.

Гражданин в красном колпаке. Я спрашиваю, почему вы помираете с голоду? А только потому, что этот изменник Дантон тайно продавал хлеб англичанам.

Голоса. Врешь, Дантон не станет продавать хлеба англичанам.

Гражданин в черной шапочке (забравшись на другой фонарь). Граждане, у меня есть достоверные данные, что Дантон предатель.

Гражданин в красном колпаке. Граждане, вас едят вши. На вас, как на покойниках, истлела одежда. А вы знаете, как живет Дантон?

Гражданин в черной шапочке. Дантон купил в Севре дворец. Дантон носит шелковое белье.

Гражданин в красном колпаке. Дантон Жрет фазанов и купается в бургундском. Дантон кормит охотничьих собак белым хлебом.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в черной шапочке. Дантон был раньше так же беден, как мы все. Дантон поехал в Бельгию и получил от герцога Орлеанского пять миллионов франков золотом.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в красном колпаке. Правительство передало Дантону, как министру юстиции, на хранение бриллианты проклятой австриячки. Я спрашиваю: где эти сокровища?

Гражданин в черной шапочке. Бриллианты австриячки вывезены в Испанию, золото продано англичанам. Дантон богат. Дантон по шею в золоте.

Голоса. О, о, о!

Гражданин в красном колпаке. А вы знаете, граждане, как живет Робеспьер, истинный друг народа? За пять лет он не сшил себе нового сюртука. У него две рубашки – все в заплатах. Я сам видел, как одна гражданка подарила ему носовой платок. Робеспьер с негодованием швырнул носовой платок в лицо глупой женщине. Он сказал: «Я не желаю предаваться излишествам, покуда у французского народа нет хлеба, чтобы утолить голод». И такого человека Дантон хотел очернить и бросить под нож гильотины.

Гражданин в черной шапочке. Да здравствует Робеспьер! Голоса:

– Да здравствует Робеспьер!

– Да здравствует Неподкупный!

– Да здравствует друг народа!

Гражданин в красном колпаке. Смерть Дантону!

Голоса:

– Долой Дантона!

– Смерть, смерть Дантону!

Занавес

Картина одиннадцатая

Тюрьма, сводчатое помещение. В глубине окно. На койках лежат Дантон, Камилл, Лакруа, Филиппо и Геро. Посредине – стол с остатками еды. Входит сторож с фонарем.


Сторож. Иные перед смертью много едят и пьют, а иные ничего не едят и не пьют, а иные едят и пьют без всякого удовольствия, вспомнят, что наутро голова будет валяться в корзине, – и их тошнит, и в желудке останавливается пищеварение. (Смотрит в бутылки, в тарелки.) Эти все съели, все вино выпили. Нет, ведь, чертовы дети, сторожу оставить. Не все ли равно: натощак тебе голову отрубят, или ты набил живот свининой. (Освещает фонарем койки, считает пальцем.) Раз, два, три, четыре, пять.

Геро (поднимает голову). Кто это?

Сторож. Может быть, еще спрятали где-нибудь бутылку-то?

Геро. Это ты, Диоген. Ищи, голубчик, ищи.

Сторож. А куда спрятали-то?

Геро. Далеко спрятано и глубоко, а завтра запрячут навсегда.

Сторож. Ты про что это говоришь?

Геро. Про человека, Диоген, про человека.

Сторож. Глотка собачья, а я говорю про бутылку.

Геро. Мы выпили все вино до последней капли и уходим с пиршества с такой легкой головой, будто ее и нет на плечах.

Сторож. Ну, ладно, спите, чертовы дети.

Вдалеке звонят часы.

Три часа, скоро за вами придут. (Уходит, замкнув за собою дверь.)

Лакруа. Я весь съеден.

Геро. Ты не спал?

Лакруа. Здесь необыкновенное количество насекомых. Невыносимо!

Геро. С завтрашнего дня нас будут кушать насекомые другой породы.

Лакруа. Черви? Да.

В окне показывается луна, тюрьма озаряется ее светом.

Геро. Мы взошли на палубу таинственного корабля. Паруса уже распущены. Мы полетим по этим голубым волнам. Родная земля задернется туманом и уйдет навсегда. Это неизбежно и очень грустно, но что ж поделаешь. Мы все лишь на короткое время посещаем нашу прекрасную планету.

Лакруа. Я боюсь не смерти, но боли. Говорят, эта сотая секунды, когда нож гильотины перерезывает шею, – исступленно мучительна и долга, как вечность. Какое было бы счастье – достать яду.

Филиппо. Молчите, я хочу спать.

Геро. Когда я был маленьким, я часто видел сон: плыву в фантастическом корабле по лунному свету.

Филиппо. Если бы можно было избавиться от насекомых!

Лакруа. Это ужасно!

Филиппо. Республика – это просто мясная лавка! Нас устраняют, – превосходно! Но кто останется? Народ без вождей, страна без головы, – одно брюхо. Ради бога, хотя бы намек на здравый смысл в нашей казни. Мучительна бесцельность. Разве только одно, что Робеспьер протянет еще лишних два-три месяца, но и он попадет под нож. Весь цвет страны, весь гений народа срезан. Торжествуйте, лавочники!.. Торжествуйте, мещане!..

Лакруа. Замолчи, не все ли тебе равно теперь, – поздно, поздно.

Геро. Одно хорошо. Там мы будем молчать. Это меня примиряет со смертью. Тихо и прилично. Лакруа, не тащи с меня одеяло. Откуда-то страшно дует. Я бы не хотел, чтобы к утру распух нос. Камилл слезает с койки и идет к окну и на подоконнике пишет письмо.

Филиппо. Пять лет мы летим по стеклянной плоскости в бездну. Ни секунды остановки. Какое ничтожество, какое возомнившее о себе ничтожество человек!

Лакруа. Приближаются палачи, бросаются на тебя, как на зверя… «Правосудие совершено!» Это ужасно.

Дантон. Они посмеют отрубить мне голову! Невероятно! (Встает с койки и ходит из угла в угол.) Лакруа, ты можешь понять это во всю силу разума?

Лакруа. Мне тошно. Я слишком много съел, пища стоит комом в желудке.

Геро. Жонглеры, цирковые акробаты, жокеи никогда не едят много перед выступлением. Плотный желудок тянет к земле и мешает делать чистые сальто-мортале.

Филиппо. Сальто-мортале! Сначала нужно научиться ходить по земле, а Франция сразу начала прыжки смерти.

Дантон. Я перестану быть! Завтра во Франции не будет Дантона! Но ведь никто из них не понимает, как нужно управлять страной. Какое ликование подымется в Англии: французы сошли с ума! (Берется за дверную решетку и потрясает ее.) Французы сошли с ума! Эй, французы! Революция сошла с ума!

Голос из соседней камеры. Не мешайте мне спать.

Геро (вскакивает с койки). Дантон, подожди. Кто там говорит за стеной? Что?

Голос за стеной. Не мешайте мне спать.

Геро. Это он! Это голос Андре Шенье![42]

Филиппо. Быть этого не может! Андре Шенье брошен в тюрьму?

Дантон. Робеспьер давно уже внес его в проскрипционный список. Его арестовали на прошлой неделе, ночью, около отеля Буленвилье. Они арестовали бы Вольтера и Руссо. Казнить обыкновенных людей – старо и скучно. Вали их в известковую яму хоть десятками, а вот поднять над эшафотом голову национального гения, – о, такую роскошь может позволить себе не каждый народ. Завтра, завтра – веселый день для парижан. Подумайте, какой обмен впечатлениями за рюмкой аперитива. А вы видели, как Дантон всходил на эшафот? Великолепная фигура! Как он откинул гриву и оглядел площадь, брезгливо поморщился и лег, и – хрясть! отскочил мячик от плеч.

Геро. В особенности будут довольны женщины. Завтра ночью они увидят тебя во сне. Завтра ночью сто тысяч молоденьких парижанок изменят мужьям с твоею тенью. В одну ночь сто тысяч любовниц, – недурно, Дантон! (Щелкает пальцами.)

Лакруа. Тише… Стойте…

Бьют часы.

Филиппо. Половина четвертого.

Дантон. Я выхожу из тележки на эшафот. Впереди два столба, между ними доска с круглой дырой, в эту дыру я должен просунуть голову. Тридцать пять лет я жил, любил, наслаждался, потрясал мир. Я поднялся выше всех – только для того, чтобы последним усилием просунуть голову в эту дыру, не шире моей шеи. Ворота из жизни в небытие! Стоило устраивать революцию. Стоило создавать человека, стоило создавать эту дурацкую землю!

Геро. Я высчитал. Из моего тела получится все же горсточка чернозема, на ней вырастет артишок.

Камилл (у окна). Люсиль, Люсиль, дорогая моя Люсиль. (Склоняется головой на лист письма и плачет.)

Геро. Ну, дело дошло до слез. (Вытаскивает из-под подушки книгу, раскрывает ее и углубляется в чтение.)

Дантон (тихо). Мерзавцы, мерзавцы!

Лакруа. Если бы знать, что там, за смертью?

Филиппо. Дурной сон, бред, сумасшествие!

Дантон. Что там, за смертью? Плевать. Во всяком случае, я хорошо воспользовался жизнью. Наделал много шуму на земле, выпил много вина. Да, может быть, это мудро, что я ухожу вовремя. (Подходит к Камиллу.) Не нужно плакать. Ты пишешь Люси? А я в эти дни ни разу не вспомнил о моей жене. Бедняжка, она беременна. Не плачь, прочти мне.

Камилл (читает). «Благодетельный сон сократил мои мучения. Небо сжалилось надо мной. Я видел тебя во сне, Люси. Я целовал твои руки, твои губы, твое заплаканное лицо. Я проснулся со стоном, и вот снова в тюрьме. В окошко светит холодная луна. Боже, какой там холод! Какой холод! Люсиль, Люсиль, где ты?» (Зарыдал.)

Дантон. Ну, ну.

Камилл. «Умоляю тебя, – если ты увидишь завтра, как меня повезут, молчи, не разорви мне сердце, не кричи, стисни зубы. Ты должна жить ради нашего ребенка. Говори ему обо мне. Говори, что я хотел великого счастья. Я хотел такой республики, которую обожал бы весь мир. Я умираю, Люси. Я верю, что есть бог. За мою любовь, за мои страдания господь простит меня. Я верю, там я увижусь с тобою, Люси. Прощай, моя жизнь, моя радость, мое божество. Прощай, Люсиль, моя Люсиль, моя дорогая Люсиль. Я чувствую, как убегает берег жизни, но мои связанные руки еще обнимают тебя, и моя отделенная от туловища голова не отводит от тебя потухших глаз, Люси».

Дантон. У нас не осталось вина?

Сильный стук в дверь.

Лакруа. Кто там? Палач?

Дантон. Пришли за нами, простимся. Прощай, Камилл, будь мужественен.

Геро (захлопывая книгу). Пора в путь.

Дверь раскрывается, входит тюремщик с фонарем, солдаты и палач.

Занавес

Картина двенадцатая

Дождливое утро. Часть площади. Кучки любопытствующих. У стены стоит Люси, закрыв голову черной шалью. У ног ее – Луиза, – спрятав голову ей в колени. В глубине – эшафот гильотины. Появляется Симон.


Симон. Везут, везут.

В толпе волнение, сдержанный гул голосов. Луиза стремительно поднимается, озирается. Люси снова прижимает ее голову к груди. Слышен приближающийся грохот колес. Вбегают Жанна и Розалия. Где-то запели карманьолу и сейчас же оборвали.

Граждане, правосудие совершается. Враги революции сложат головы. Запомните эту минуту. Глаза всего света в эту минуту устремлены туда. (Указывает на эшафот.) Вон на те два столба с блестящим лезвием. Вы знаете, что означают эти два столба и лезвие. Это суровый ангел истории, это мститель времен, гений человечества. Эта машина вышла из небытия, чтобы, как огненный ангел, вести французский народ к бессмертной славе. Ее вид прост и страшен: два столба и лезвие. Вглядитесь, вглядитесь в нее хорошенько. Она прекрасна. От нее идут ослепительные лучи. Вы ослепнете, если будете долго глядеть на нее. С ее помоста струятся молоко и мед. Ее подножие из печеного хлеба. Она стоит на золоте, на грудах золота. Она сияет, как солнце.

Грохот колес приближается.

Жанна. Везут, везут!

Розалия. Я боюсь, уйдем.

Жанна. Молчи. Смотри – вот они.

Появляется тележка с осужденными. У всех – связаны руки за спиной. Тележка сквозь молча раздвинувшийся народ подъезжает к эшафоту. Вокруг него становятся солдаты со штыками. Люси молча протягивает руки к тележке.

Прощай, Дантон!

Розалия громко плачет. Дантон первый выходит из тележки на эшафот, отталкивает палача.

Дантон. Французы, я оставляю вам мою славу. А ты, палач, хорошенько покажи мою голову народу, она стоит этого.

Громко затрещали барабаны. Шум голосов. Осужденные выходят из тележки на эшафот. Камилл протягивает руки, ища в толпе Люси. Глухой удар ножа. Трещат барабаны.

КОНЕЦ

Заговор императрицы

Пьеса в пяти действиях, десяти картинах с прологом

(Сценарий совместно с П. Е. Щеголевым)

Действующие лица

Председатель Чрезвычайной следственной комиссии.

Вырубова Анна Александровна.

Лакей Вырубовой.

Князь Андроников, авантюрист.

Феликс князь Юсупов, паж.

Барышня.

Протопопов.

Сестра милосердия.

Адъютант, поручик С.

Царь Николай Второй.

Царица Александра Федоровна.

Распутин Григорий Ефимович.

Копейкин } сыщики.

Скворцов

Дуня, кухарка Распутина.

Швейцариха.

Монах.

Симанович, биржевой делец.

Добровольский.

Штюрмер, председатель Совета министров.

Генерал Алексеев.

Дежурный офицер.

Генерал Пустовойтенко.

Трепов, председатель Совета министров.

Великий князь Дмитрий Павлович.

Пуришкевич.

Рубинштейн, известный биржевой воротила.

Лазаверт, доктор.

Лакей Александры Федоровны.

Хибалов, комендант Петрограда.

Комендант тюрьмы. Военные агенты. Цыганки и цыгане. Рабочие.

Пролог

Маленькая комната в Трубецком бастионе, 6 мая 1917 года. У стола – председатель и члены Чрезвычайной следственной комиссии.


Председатель. Сейчас мы прикоснемся к тому главному и тайному центру, где в последние месяцы императорского режима делалась внутренняя политика. Этот центр – кучка изуверов и авантюристов, – я говорю о Вырубовой, Распутине, министре внутренних дел Протопопове, министре юстиции Добровольском, аферисте князе Андроникове, журналисте-охраннике Манасевиче-Мануйлове, банкире Дмитрии Рубинштейне, ювелире Симановиче и так далее, – эта пестрая компания возглавлялась императрицей Александрой Федоровной. Система царской власти позволила им взять вожжи управления империей. Они сажали на посты нужных им министров. Они перетасовали Государственный совет. Они подготовляли уничтожение Государственной думы путем периодического ее разгона. Они деятельно вмешивались в дела ставки верховного главнокомандующего. Они сносились с агентами германской контрразведки. Они выписывали колдунов и хиромантов. Страна истекала кровью. Революция уже повисла над Петроградом, – они же занимались гаданиями и сверхъестественными чудесами, – в распаленном чаду половой психопатии, изуверства, шарлатанства и уголовщины подготовляли то, что нам еще не вполне известно. Мы знаем лишь отдельные куски этой мрачной картины. Сегодняшний допрос должен соединить их в одно целое. Сейчас мы допросим одно из главных действующих лиц этого тайного центра, распоряжавшегося жизнью и смертью ставосьмидесяти-миллионного русского народа… Введите ее!

Комендант вводит Вырубову. Это полная, с круглым лицом, светлая шатенка. Простоватое выражение. Одета в голубое платье.

Председатель. Вас зовут Анна Александровна Вырубова?

Вырубова. Да.

Председатель. Садитесь. Вы – перед лицом Чрезвычайной следственной комиссии, которая учреждена для расследования противозаконных действий высших должностных лиц старого режима. Вы обязаны честно и откровенно ответить на все поставленные вам вопросы. Сколько вам лет?

Вырубова. Тридцать два.

Председатель. Вы сделались фрейлиной большого двора десять лет тому назад?

Вырубова. Я вышла замуж в тысяча девятьсот седьмом году, значит, – сколько же это будет?

Председатель. Когда вы сделались фрейлиной, вы сразу вступили в близкие отношения с царской семьей?

Вырубова. Что вы, милый!..

Председатель. Вы не станете отрицать, – в последние годы вы были в тесной дружбе с царской семьей, в особенности с императрицей.

Вырубова. Конечно, встречались.

Председатель. Как часто?

Вырубова. Ну, они меня звали. Бывали у меня. Вы думаете – жизнь при дворе легка? Совсем не легка. Правдивому человеку трудно жить при дворе. Я была проста, так что эти десять лет ничего кроме горя, при дворе не видала.

Председатель. На какой почве произошло ваше сближение с императрицей?

Вырубова. Мы вместе брали уроки пения. У нее был низкий голос, у меня высокий, так что это подошло. Затем брали уроки рисования. Шили, читали. (Смеется.) Разговаривали.

Председатель. Когда и при каких обстоятельствах в эту вашу жизнь вошел Распутин?

Вырубова. Я увидела его у великого князя Николая Николаевича.

Председатель. У бывшего верховного главнокомандующего?

Вырубова. Да, да… Епископ Феофан привел к ним интересного странника, который ясновидящий. Все были поражены.

Председатель. Чем именно все были поражены?

Вырубова. Очень просто. У великого князя заболела собака. Он приказал ветеринару, чтобы она выздоровела. Собака была безнадежна. Ветеринар в отчаянии обратился к этому страннику. Тогда странник заговорил собаку, и она выздоровела. Все тогда говорили, что это – чудо.

Председатель. Этот странник и был Распутин?

Вырубова. Распутин.

Председатель. С этого чуда, исцеления собаки, и начинается влияние Распутина на царскую семью?

Вырубова. Там многое еще было. Например, когда наследник бывал болен, – государь и государыня посылали за Распутиным, просили его помолиться. Наследник так часто бывал болен.

Председатель. Не говорил Распутин, что его жизнь как-то особенно связана с жизнью царской семьи?

Вырубова. Он видел пророческий сон и постоянно говорил: «Помните, покуда я жив, папашке с мамашкой нечего бояться».

Председатель. Кто это – папашка?

Вырубова. Так он называл государя – отца земли русской.

Председатель. А мамашка?

Вырубова. Императрица.

Председатель. Бывшие царь и царица верили в это пророчество?

Вырубова. Они считали Распутина божьим человеком, посланным им богом, верили, что его устами говорит бог.

Председатель. Вы никогда не слышали, что Распутин – хлыст?

Вырубова. Что вы! Мне он никогда не говорил ничего подобного. Мне он много рассказывал про свои путешествия, – массу. В Иерусалиме, еще не знаю где, – по всей России он ходил в веригах, пешком. Он же странник.

Председатель. Однако он в Петербурге ходил в шелковых рубашках и вериг не носил.

Вырубова. Да, ему всё дамы шили. Хотя, мне кажется, он носил что-то такое.

Председатель. Почему вам это кажется?..

Вырубова. Он говорил, что у него все тело болит…

Председатель. Может быть, у него болело от – кутежей. Вы знали про его кутежи с цыганами, про пьянство, разврат?

Вырубова. Это неправда. У него было призвание снимать с людей страсти. Вот и в Тобольске, когда он семерых фрейлин заставил себя в бане мыть. Об этом так много писали в газетах. Ужасно неприятно.

Председатель. Нас интересуют ваши отношения к Распутину. Как часто вы с ним встречались?

Вырубова. У меня никаких отношений с ним не было. Во-первых, вы же знаете, ведь никакая женщина не согласилась бы любить его, ведь он старый человек. Сколько же ему было? Лет пятьдесят, я думаю.

Председатель (показывает тетрадь). Это ваша тетрадочка, вы писали?

Вырубова. Это, вероятно, что-то старое. Председатель. А новее у вас ничего нет? Вырубова. Нет.

Председатель. Здесь записаны телеграммы. Телеграмма Распутина: «Не забудь владыке за гулянку по Костроме, пусть носит. Духом радостно молюсь и целую тебя». Что это значит: «Не забудь владыке за гулянку по Костроме, пусть носит»?

Вырубова. Ах, это про епископа Варнаву.

Председатель. Очевидно, Распутин ему за хорошее угощение в Костроме просит пожаловать наперсный крест и обращается к вам, чтобы вы помогли Варнава получил крест?

Вырубова. Получил.

Председатель. «Духом радостно молюсь и целую тебя». Разве вы позволяли Распутину целовать себя?

Вырубова. У него был такой обычай. Он всех целовал три раза, христосовался.

Председатель. А вы не замечали в этом страннике никаких особенностей, – может быть, он целовал вас не три раза, а много больше?

Вырубова. Что вы, он был такой неаппетитный.

Председатель. Телеграмма от Распутина: «Старикашку пусть бог судит, – никуда не годится, убрать бы». Кто это – «старикашка»?

Вырубова. Штюрмер, председатель Совета министров.

Председатель. Распутин требует его смещения. Оказывается, этот странник занимался немного и политикой.

Вырубова. Говорили что-то. Со мной он никогда не занимался политикой.

Председатель. А вы сами политикой никогда не занимались?

Вырубова. Я?

Председатель. Вы никогда не проводили высочайших докладов?

Пауза. Вы никогда не устраивали министров?

Пауза.

Вы никогда не сводили императрицу с министрами?

Вырубова. Я даю честное слово, что не делала ничего подобного.

Председатель. Вы лучше честного слова не давайте.

Пауза.

Еще телеграмма от Распутина, от 2 ноября 1916 года. Из Петрограда. Срочно. Вырубовой. Поезд ее величества. Ставка главнокомандующего. «Калинин пускай пробудет только сутки. Не задерживайте его никак дольше». Кто это «Калинин»?

Вырубова. Кого-то Распутин так называл. Кто-то из этих господ. Кажется – Протопопов.

Председатель. Почему вам об этом телеграфирует Распутин?

Вырубова. Соскучился, должно быть, без него. Распутин очень любил Протопопова.

Председатель. Вам известно, что Распутин через ваше посредство провел Протопопова в министры?

Вырубова. Это, кажется, не через меня. Когда Протопопов приехал из-за границы, им очень увлекались при дворе государыни. Потом он поехал в ставку, и там государь его назначил.

Председатель. А вам известно, что эта телеграмма от второго ноября послана в то время, когда Государственная дума была в острой борьбе с Протопоповым и требовала его смещения? Распутин в этих телеграммах на ваше имя настаивал на том, чтобы вы и Александра Федоровна поддержали Протопопова в ставке.

Вырубова. Ужас что такое! Я же вам и говорю – ко мне все лезли со всякими просьбами.

Председатель. Вы знаете дело Манасевича-Мануйлова, который совершил преступление?

Вырубова. Отчаянный человек, гадкий человек. Председатель. Но вы принимали участие в том, чтобы Манасевича-Мануйлова не судили.

Вырубова. Меня так просила какая-то дама. Валялась в ногах. Она подала какое-то прошение. Я передала, больше ничего.

Председатель. Манасевича-Мануйлова судили и осудили, но, после того как вы передали прошение, министр юстиции получил шифрованную телеграмму от императора, и Манасевич-Мануйлов был выпущен на свободу.

Вырубова. Разве? Очень странно. Председатель. Перед назначением Штюрмера министром внутренних дел вы не звонили Распутину по телефону, спрашивая у него, кого назначить министром внутренних дел?

Вырубова. Никогда в жизни. Зачем? Они сами без меня могли назначить.

Председатель. Однако у нас имеются сведения из охранного отделения, что вы звонили.

Вырубова. У Распутина всегда на лестнице сыщики дежурили из охранного. В дом лезли. Он с ними даже чай пил. Они и кошек у него отравили. И писали они всякие глупости в охранное.

Председатель. А Добровольского не вы устроили министром юстиции?

Вырубова. Я его даже и не знала… Тоже – ужасный, препротивный…

Председатель. У вас в маленьком домике было свидание Добровольского с императрицей. Через три дня Добровольский был назначен министром.

Вырубова. Это князь Андроников подстроил, такой препротивный, он ко всем министрам лез, и ко мне лез, всякие конфекты посылал, врал…

Председатель. Теперь позвольте поставить вопрос прямо. Между Распутиным и Александрой Федоровной вы служили передаточным звеном. По рассуждению Распутина, имевшего неограниченное влияние на императрицу, назначались министры, убирались непригодные, подбирался определенный состав высших должностных лиц. Для чего все это делалось, какая была цель?

Вырубова. Какая цель?

Председатель. Из предыдущих допросов нам известно, что в последнее время Распутин упирал на то, что. «царь негож», «папашка ничего не понимает». Нет ли связи с переменами в министерствах и мыслью, что Александра Федоровна должна быть Екатериной Второй?

Вырубова молчит, моргает.

Не шла ли речь о низвержении Николая Второго и о регентстве Александры Федоровны?..

Вырубова. Ой, милый, право, ничего не знаю…

Председатель (кладет перед собой пакет). Эти документы вам знакомы?.. Ну, а теперь говорите всю правду…

Вырубова закрывает лицо руками. Темнота.

Действие первое

Маленький домик Вырубовой в Царском Селе. Небольшая двухсветная ампирная зала.


Вырубова (нервно распечатывает, читает телеграммы. Сквозь зубы). Поздравляю… Поздравляю… Поздравляю… (На одной из телеграмм останавливается, бросает па столик остальные, прочитывает ее, издает слабый крик.) Невозможно… Возмутительно… (Идет к телефону.) Петроград… 1-53-53… Григория Ефимовича… Вырубова… Нет?.. Уехал?.. Ко мне?.. (Вешает трубку.)

Лакей (входит). Князь Андроников.

Вырубова. Проси.

Андроников (входит с коробкой конфет и цветами, подходит к ручке). Поздравляю, поздравляю, чудесная Анна Александровна… Я прямо на автомобиле, потерял две шины! Ужасные новости!

Вырубова. Садитесь.

Андроников. В вечернем заседании Государственной думы…

Вырубова. Я знаю. Какие подробности?

Андроников. Кто-то из этих левых, – я забыл фамилию, но это все равно, какой-то в грязном воротничке, – начинает говорить возмутительно дерзко… Он упоминает Распутина, он называет…

Вырубова. Меня?

Андроников. Вас, Анна Александровна… Он требует поставить на повестку, то есть на послезавтра, – запрос об этом невероятно раздутом еврейской прессой кутеже в «Вилла Родэ»…

Вырубова. Никакого кутежа не было, его выдумали жидовские газеты…

Андроников. Милая Анна Александровна, мы знаем, – Григорий Ефимович возвеселился духом в «Вилла Родэ»… А вот – запрос. Родзянко на своем председательском кресле дребезжит в колокольчик, но так, что ни одна муха не боится. Я сидел дома, я молился… Мне звонят из Думы. Я скачу в Русский клуб. В вестибюле встречаю Орлова. Накидывается на меня: «Князь, вы слышали?.. Эти новоявленные политики – социалисты, евреи – опять лезут гнусными руками к трону… Патриоты принуждены молчать, мы на задворках»… Я говорю: «Штюрмер в клубе?» – «Нет». – «Хвостова тоже нет?» – «Нет». Тогда я звоню к Штюрмеру. Председатель Совета министров не может подойти к телефону. Я звоню к Хвостову. Министр внутренних дел не может подойти к телефону. Тогда я скачу в Главное управление по делам печати, вызываю цензора, начинаю кричать на него… Он говорит: «Стенограммы Государственной думы пропускаются военной цензурой». В час ночи я влетаю к военному цензору, кричу на него. После этого мы просматриваем гранки. Я изымаю стенограмму запроса. «Читайте». Он бледнеет. Вот стенограмма. (Показывает гранки Вырубовой, вытирает платком лоб.) В газетах сегодня белая полоса.

Вырубова (читает). Это просто дерзко.

Андроников. Это нагло. Если бы не я…

Вырубова. Вы – верный друг.

Он целует руку.

Я упомяну императрице о вашей преданности… Но совсем недовольна Штюрмером, – он поставлен на пост диктатора не для того, чтобы бездействовать…

Андроников. Анна Александровна, Штюрмер на четырех лапах стоит перед троном. Штюрмер – верное сердце. Я знаю, почему вы морщитесь: Штюрмер заигрывает с Думой. Это – игра кошки с мышью. В конце концов ему можно приказать не играть. Что? Но другое дело – Хвостов.

Вырубова. Хвостов нам не друг.

Андроников. Он мстит Распутину за племянника, бывшего министра… Он улыбается Думе. Он смотрит сквозь пальцы на стенографические отчеты.

Вырубова. Вы полагаете, что дерзкий тон Думы?..

Андроников. Это – Хвостов… Я скажу больше, – втайне он за ответственное министерство…

Вырубова. Его поставил Штюрмер.

Андроников. Штюрмер сделал ошибку.

Вырубова. Может быть, министр внутренних дел Хвостов не имеет ничего против запроса в Думе?

Андроников. Да, да, да… И запрос состоится, если не окажут давления. Сегодня утром я три раза звонил Хвостову. «Его превосходительство занят». В этих случаях он всегда занят.

Лакей. Князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон.

Феликс (входит). Добрый день, Анна Александровна.

Вырубова (слегка изумленная его появлением). Милый князь, я очень тронута…

Феликс. Поздравляю вас…

Вырубова. Ах, было бы с чем… за этот год я постарела на сто лет… Князь, когда кончится эта противная война?

Феликс (холодно, отчетливо). Когда наши почтенные промышленники, о которых так заботится Государственная дума, начнут наконец в должном количестве изготовлять пушки, ружья и снаряды.

Вырубова (на Андроникова). Вы знакомы?..

Феликс. Встречались.

Андроников. Кстати, о войне. На днях я написал военному министру несколько самых серьезных писем. Я указал на недопустимость того, что транспорт – в ведении министра путей сообщения, у которого нет угля; уголь – у министра промышленности, у которого нет транспорта. И так далее. На мои письма – никакого ответа; тогда я звоню…

Феликс (Вырубовой). Можно курить? (Закуривает.)

Вырубова. Куда же девались вагоны, где наши паровозы?.. Ведь раньше мы ездили, мы возили… Нужно прикрикнуть, и транспорт будет…

Входит истерического вида барышня с цветами.

Барышня (Вырубовой). Поздравляю вас… Мама просила вам передать цветы.

Вырубова. Здравствуйте, душка. (Целует ее.)

Барышня. Вчера мы с мама были у святого старца на ухе… Мы пели все хором… Было так чудно…

Вырубова. Я в отчаянии, что не могла быть. (Указывая па Андроникова.) Вы знакомы?

Андроников. Мы встречались у отца Григория.

Барышня. Вас там давно не видно, князь.

Андроников. На меня наклеветали враги перед Григорием Ефимовичем… Очень, очень тяжело, я так люблю старца…

Барышня (Феликсу). Вы не находите, – здесь так чудно, в Царском… Что говорят о войне?

Феликс (насмешливо). Война кончится в будущую пятницу.

Барышня. Что вы? Какое счастье, – мы все так этого ждем…

Феликс. Напрасно!

Лакей (входит). Александр Дмитриевич Протопопов.

Вырубова (взволнованно, стремительно идет навстречу). Проси, проси…

Барышня (Андроникову). Кто этот Протопопов?

Андроников. Товарищ председателя Государственной думы… На днях он вернулся из заграничной поездки…

Барышня. Какой-нибудь – красный?

Андроников. Очень умный человек.

Входит Протопопов, высокий, худой, нервный, элегантный, в визитке, подходит к Вырубовой к ручке.

Протопопов. Анна Александровна, простите, что я ворвался…

Вырубова. Наконец-то… Я так рада…

Протопопов. Я только что с корабля, жаждал поделиться своими впечатлениями… В Петрограде все раздражены, все спешат…

Он здоровается с остальными.

Вырубова. Что говорят о нас за границей?

Протопопов. Я встречал тысячу людей. Говорят, что Россия – страна чудес, божья страна. Нами правит бог…

Вырубова. Это страшно интересно, что вы рассказываете.

Протопопов. Таково мнение различных кругов: финансовых, придворных, теософских…

Вырубова (тихо, быстро). Говорите же… что? Ну, что?..

Протопопов (так же). Поручение исполнено. Все идет хорошо.

Вырубова (мелко крестится). Слава создателю. Протопопов. В Стокгольме я встретил одного замечательного человека: Шарль Перрен, предсказатель. Он мне гадал по руке, – Юпитер, Сатурн… Необыкновенно верно… Он сказал: в России будет все хорошо, покуда вы в связи с духом, покуда вами правят незримые силы. Странные слова…

Вырубова. Я понимаю эти слова…

Протопопов. Ночь кончается, над русской равниной всходит звезда Ариосвати, свет ее не померкнет в лучах солнца… Я много думал над этими словами… Звезда Ариосвати, это – наш дорогой мальчик.

Вырубова. Это – в астральном плане имя наследника.

Протопопов. По дороге домой, из Стокгольма, в купе со мной произошло… я не знаю, как это назвать… Я об этом никому не рассказывал… маленькое чудо. После всех впечатлений я остался один в купе с моими мыслями, с моим маленьким Евангелием… Было совсем темно, моя душа погрузилась в тишину…

Вырубова. О, как я это чувствую!..

Протопопов. Случилось необыкновенное, сверхъестественное. Я ни о чем не думал… Глаза…

Вырубова тихо вскрикивает.

Чувствую – на меня устремлены глаза… Из темноты купе смотрят на меня пронизывающие, русские, мужицкие глаза… Повелевают… Толкают… Душа охвачена восторгом, трепетом…

Вырубова. Боже, боже… Что же еще?

Протопопов. Это было, – исчезло. Меня звали, мне приказывали… Но кто? и какой крест взять на себя?..

Вырубова. Когда вы видели нашего друга?

Протопопов. Pardon!

Вырубова. Григория Ефимовича.

Протопопов. Анна Александровна, я должен покаяться как на духу. Я был предубежден против Распутина… Столько кричали в городе… левая пресса. Я был против… Я заболел… Переселился к доктору Бадмаеву. Милейший Бадмаев однажды говорит: «Я хочу к вам привезти Распутина». – «Не надо, не надо…» Я был предубежден… Он настоял… Григорий Ефимович провел у моей постели больше часу. Я увидел, что это человек необыкновенный, замечательный… Я полюбил его… Он много говорил об обаянии государя и государыни… Я понял: вот огромная задача для политического деятеля – поддерживать, развивать в населении идею обаяния царя и царицы… Когда я вышел от Бадмаева, я сжег все документы, которые начал было собирать против Распутина…

Вырубова. Что вы скажете о вчерашнем дерзком выступлении в Думе?

Протопопов. Я только что приехал, не разобрался.

Вырубова. Запрос о связи Распутина с Царским Селом, а, в сущности, цель – закидать грязью императрицу.

Протопопов. Запроса не будет.

Вырубова. Но Хвостов?.. Он откровенно попустительствует… Он не предан нам…

Протопопов. Хвостова я видел, беседовал… Думаю, что он просто стар, он был бы хорошим министром внутренних дел в мирное время…

Вырубова (встает, идет к камину). Пойдемте в мой уголок…

Во время этого разговора входят: сестра милосердия и затем поручик С. с адъютантским аксельбантом. Во время перехода Вырубовой к камину они здороваются с ней.

Сестра. Дорогая моя, Анна Александровна, поздравляю.

Вырубова. Здравствуйте, душка. Вы из лазарета? Как наши раненые? (Здоровается с адъютантом.) Очень рада, что вы ко мне заехали. Курите, у меня все курят. (Садится у камина с Протопоповым и продолжает беседу.)

Феликс (адъютанту). Ты зачем здесь?

Поручик С. Черт его знает, – сам не знаю, – отец просил заехать.

Сестра (Андроникову). Наши солдатики так скучают в госпитале, – они буквально рвутся в бой.

Андроников. Русский солдат привык беззаветно умирать за царя и за родину. Я об этом писал… Лично я готов положить оружие, только взяв Берлин… Но есть и другая сторона дела. Война хороша, когда это – победоносная война. Не нужно забывать тысяча девятьсот пятый год. Лучше пусть немцы отрубят нам хвост, чем наши мужички – голову.

Феликс (в стороне, поручику). Как тебе нравятся эти разговоры?

Поручик С. Но это какой-то болван, – послушай.

Феликс. Этот болван говорит то, что говорят в этом доме.

Поручик С. Государю это известно?

Феликс. Да, государю все известно…

Поручик С. Но в чем же тогда дело?

Феликс. Великие князья сто раз говорили государю: эта гадина Распутин погубит и трон, и страну…

Поручик С. Брось… Ерунда…

Феликс. Мужики опять начнут жечь усадьбы… Рабочие – шататься с флагами… Мы накануне смуты…

Поручик С. Слушай, ну их к черту с политикой, поедем пить водку.

Феликс. Я хочу дождаться Распутина.

Протопопов (Вырубовой). Страна возбуждена неудачной войной, не будем забывать старых уроков. Обаяние трона должно покоиться на разумных началах. Прежде всего – преданные люди, – они окружают трон. Затем, внутренняя программа, – я много об этом думал: жалованье духовенству. Священники не должны зависеть от прихоти паствы.

Вырубова. Очень, очень хорошо…

Протопопов. Затем, – кое-что о евреях. Надо немного смягчить этот вопрос. На Западе к нему очень прислушиваются финансовые круги.

Вырубова. Наследник должен получить прочный трон.

Протопопов. Анна Александровна, для меня нет более дорогого в мире, чем счастье царской семьи.

Вырубова встает, смотрит на каминные часы, звонит.

Андроников (подойдя к Феликсу). Протопопов, кажется, метит высоко.

Феликс (сухо). Что?

Андроников. Увидите, князь, я никогда не ошибаюсь.

Вырубова (подошедшему лакею, тихо). Можете звать.

Лакей идет и раскрывает боковые двери.

Александр Дмитриевич, вы еще побудете?

Протопопов. К вашим услугам.

Вырубова (идет к гостям). Сегодня у меня радость, – из лавры мне прислали липового меду в кадушке. Мы будем пить чай с монастырским медом…

Гости идут в боковые двери.

Андроников (Протопопову). Я очень много слышал о вас. Мы должны были, Александр Дмитриевич, вместе обедать у Кашкина, обед не состоялся…

Протопопов. Помню, помню.

Андроников. Позавчера я заезжал к его высокопреосвященству. Как раз разговор был о вас. Митрополит назвал вас «апостолом господа бога». Меня это поразило. Вы верующий?

Протопопов. Очень, очень.

Андроников. Не хочу предварять событий, но, кажется, о вас думают как о министре внутренних дел.

Протопопов (изменившись, в волнении, тихо). Что вы говорите… князь? Это серьезно?..

Андроников. Я никогда не говорю на ветер.

Протопопов. Вы меня ошеломили. Христос с вами.

Все гости уходят в ближайшую боковую дверь. Звонок. В ы р у б о в а сейчас же появляется из боковой двери и тщательно прикрывает ее. Из входной двери появляется лакей.

Лакей (негромко, профессионально испуганно). Их величества. (Скрывается.)

Вырубова спешит навстречу. Входят царь и царица.

Царь (громко и отчетливо, почти без выражения). Сердечно поздравляю, дорогая Анна Александровна, от всей души. Примите эту безделку в знак моей дружбы и неизменного расположения. (Подает футлярчик.)

Вырубова. Государь!..

Царица (с иностранным акцентом). Мы вместе выбирали этот медальон, милая Ани, – это от Ники.

Вырубова (раскрывает футляр, слабо, восхищённо вскрикивает). Прелестно! (Раскрывая медальон.) Дорогие лица.

Царь. Очень рад, очень рад.

Царица. А это от меня. (Подает платок с красным крестом.)

Вырубова. Сана!

Царь. Это все шила Сана, сама.

Вырубова. Теперь я понимаю, Сана, почему вы скрывались от меня эти дни… Может ли быть дороже подарка…

Царица. Я работала этот платок, дорогая Ани, тысячу раз мысленно осыпая его поцелуями, пусть он покрывает вашу милую головку.

Вырубова. Как будут счастливы наши бедные раненые, когда увидят меня в нем. Это будет маленький праздник у нас в лазарете.

Царица. Вот, Ани, от нас обоих. (Подает бутылочку.) Это – вода с мощей святого Иосифа Аримафейского. Пусть эта бутылочка будет всегда с тобой, нужно испить одну капельку, – животворная вода целит и охраняет…

Царь (у окна смотрит градусник). Сегодня к вечеру температура должна подняться. Утром было семь градусов выше нуля, полчаса тому назад – тринадцать градусов, ветер поворачивает с востока на юго-восток.

Вырубова. Государь, как ваш кашель?

Царь. Ничего.

Царица. Он говорит – ничего, а между тем ночью кашлял. И беби кашлял. Я тревожусь, – как они поедут.

Царь. Ничего, доедем. А в Могилеве будет еще теплее. Алексеев телеграфирует, что вчера было семнадцать градусов выше нуля.

Вырубова. Я не могу примириться, государь, неужели завтра вы нас покидаете?

Царь. Война, ничего не поделаешь. Армия с нетерпением ждет меня.

Царица. Мне будет грустно без Ники и без беби. Тяжело оставаться одной, когда кругом так мало преданных людей.

Вырубова. Сана, это жестоко…

Царица. Я читаю в твоей душе, Ани, и благодарю тебя за преданность. Но ты и наш дорогой друг, наш разумный Григорий, – вот двое, на кого я могу опереться; когда я одна…

Царь. Все-таки это странно, как же так у нас нет преданных людей?..

Царица (страстно). Никого, вокруг нас – пустыня, враги…

Царь. Ну, не все же наши враги, ты преувеличиваешь, Алис.

Царица. Кто же? великие князья преданы?

Царь. Да… они настроены неважно…

Царица. В особенности Дмитрий… Григорий говорил, что в особенности нужно быть осторожным с Дмитрием…

Царь. Почему?.. Дмитрий – просто мальчишка… Я тебя уверяю, – они будируют,[43] но все же наша фамилия предана трону.

Царица. Хорошо, хорошо, ну кто еще предан до гроба? Государственный совет?

Царь. Да, пожалуй, – они тянут там в совете в разные стороны.

Царица. Родзянко со своей Думой?

Царь. Что же поделаешь, – без Государственной думы трудно заключать внешние займы, – приходится мириться…

Царица. С наглостью этих господ?.. В частной жизни муж никогда бы не потерпел таких нападок на свою жену… Главная задача Государственной думы, это – распространять скверные сплетни обо мне… И никто их не ссылает, не наказывает, не штрафует…

Царь. Ты слишком много придаешь значения Думе. Я говорил с одним солдатом, – простой мужик, представь. Я его спросил: «Сидоренко, как ты относишься к Думе?» – «Не могу знать». Вот ответ народа…

Царица. Хорошо, хорошо, мой дорогой… Министры твои преданы?

Царь. А Штюрмер? Он весьма предан.

Царица. Ах, твой Штюрмер!.. Он так изменился за последнее время… Он, может быть, предан тебе, но не мне…

Царь (разглаживает усы). Он послушен, он во всем соглашается со мной… Странно, странно…

Царица. А Хвостов?

Царь. Ну, вот это, кажется, порядочный, преданный человек.

Царица. Который смотрит сквозь пальцы на то, что в Думе забрасывают меня грязью?

Вырубова. Государь, позвольте показать телеграмму от нашего друга.

Царица. Когда вы ее получили?

Вырубова. Только что. (Подает царю телеграмму.)

Царь и царица читают вместе.

Царица (читает). «Твердыня – это бог, пусть мой дух будет на небе, не на земле, а почему? Репа хороша, когда зубы есть. Хвостов беззубый, а укусить охота. В Думе лают, маму собираются мучить, а что Хвостов смотрит? Ваше солнце, а моя радость. Григорий».

Царь. Как это все неприятно… Алис… Ты увидишь, – я заставлю замолчать крикунов.

Царица. Дорогой мой, ты слишком добр с людьми.

Царь. Я далеко не так добр. Я, может быть, нетерпелив… Никто, кроме тебя, не считает меня добрым… А скоро я намерен стать очень резким и ядовитым, например с Хвостовым.

Царица. Не верь ему, не верь. Хвостов дурной человек, он не преданный человек. Когда он будет говорить с тобой, – не верь, будь твердым, не поддавайся ему…

Царь. Алис, что ты говоришь, я никогда никому не поддаюсь…

Царица (поспешно). Его племянник, этот ужасный Хвостов-толстяк, сказал при посторонних, что он сожалеет, что Ржевскому не удалось прикончить нашего друга-Вырубова. Оказывается, страшный яд был уже положен в рыбу, и только бог неизъяснимым чудом сохранил нашего друга, – отравленную рыбу съели кошки и умерли…

Царица. Мне дурно при одном воспоминании.

Царь. Но затруднение в том, что нужно сначала найти преемника, а потом уже вытолкать Хвостова. Кем я замещу министра внутренних дел?.. Я теряюсь…

Царица. Слушайся нашего друга, слушайся нашего друга… Он руководит нами с помощью бога… Когда Григорий рекомендует людей, можно быть уверенным, что это хорошие люди. Если впоследствии они портятся, то это уже не его вина. Ники, мой дорогой, мы должны передать беби сильную страну… Мы не смеем быть слабыми ради нашего сына… Нужно, чтобы ему было легко царствовать… Нужно быть жестокими…

Царь. А разве я не был решителен в тысяча девятьсот пятом году?.. А?..

Царица. Будь твердым, будь твердым. Слушайся нашего друга… Мы снова в опасности… Мы окружены врагами… Против нас все, все, все… Вся страна… Дай им почувствовать твою руку. Помни, как было искони: Россия любит кнут. Это в их натуре: нежная любовь и затем – железная рука, карающая и направляющая… Как бы я желала влить свою волю в твои жилы. Бог и пресвятая дева над тобой, за тобой, с тобой… (Закрывает лицо руками.)

Царь (с сердцем, но сдержанно). Хорошо, хорошо, Алис, я все решил раньше, чем ты. Я прогоню Хвостова… Но они все одинаковы…

Царица. Да, да, да… Они все одинаковы, все, кого ты назначаешь… Нам нужны совсем другие министры, – друзья, преданные люди, которые бы думали о нашем беби, о величии нашего трона…

Царь (разглаживает усы). Они все и без того думают об этом…

Вырубова. Только что я беседовала с Александром Дмитриевичем Протопоповым… Прекрасный человек… Он сказал: «Царь моей жизни, это – счастье царской семьи»…

Царица. Протопопов? Как, он уже здесь?

Царь. Протопопов… Я его знаю. Я с ним говорил. Он со мной во всем соглашался. Очень воспитанный… Ну, я пошел.

Царица. Ники!

Царь. Я дал слово заехать в офицерское собрание и сфотографироваться группой в лазарете. Они меня просили обедать в собрании… До свидания, Анна Александровна.

Царь идет с Вырубовой к выходной двери. Царица остается за ширмочками камина. Вырубова быстро придвигается к царю.

Вырубова. Я так хочу поехать с вами в ставку!..

Царь (вяло и досадливо отстраняет ее). Вы здесь гораздо нужнее, Ани… (Уходит.)

Вырубова (секунду стоит с раздутыми ноздрями. Возвращается к камину). Он будет тверд, Сана.

Царица. Когда его нет около меня, – я ни минуты не могу быть покойна. Сейчас у него одно решение, а придет человек, наговорит, повлияет, – у него другое решение. Ты не заметила, Ани, – он как будто холоден со мной?..

Вырубова. Он утомлен, озабочен… Но он так нежно смотрел на тебя, Сана…

Царица. Ты слишком добра, ты меня щадишь… (Страшным голосом.) Ани, около него нет никакой женщины? – клянись мне…

Вырубова молчит.

Это то, чего я боюсь больше всего на свете… Наши враги могут подослать к нему женщину… Я ни минуты не могу жить с этой мыслью… Ани! Мы спросим бога… Дай мне икону…

Вырубова достает из шкафчика икону, к которой приделан колокольчик.

Помолимся вместе.

Вырубова ставит икону на столик, становится на колени, царица в изнеможении опускается на колени около кресла.

Святитель Николай, верный заступник, ты спасаешь на суше и на водах, предстоишь перед богом… Будь милостив ко мне, грешной… Моя душа в смятении, я не вижу, не знаю… Если есть около мужа моего какая-нибудь женщина, кроме нас двоих, – пощади, ответь, пусть позвонит колокольчик, позвони в этот колокольчик… Я буду знать, моя душа успокоится… Святитель, угодник милостивый…

Царица, схватив Вырубову за руку, замерла на коленях.

Ты слышишь?

Вырубова. Нет, это подъехали…

Царица склонилась головой на кресло. Вырубова встала, убрала икону в шкафчик.

Видишь, Сана, кроме нас, около него нет женщин.

Царица. Ани, я стара… Он теперь целует меня в темноте… Я сама гашу свет, чтобы он не видел, что я стара…

Вырубова. Сана, ты прекрасна…

Царица. Это мой последний год… Не будем об этом думать, Ани. Нам нужно сохранить его… Одна моя надежда на тебя. Я верю, ты не предашь меня… Только держи его своим обаянием, своей молодостью… И все, – клянись мне, – все до мелочей рассказывай мне. (Целует ее в голову. Другим голосом.) Что говорил Протопопов?

Вырубова. Он виделся в Стокгольме с Варбургом.

Царица (взволнованно поднялась). Он говорил с ним о главном?

Вырубова. Варбург передал ему основные условия…

Царица. Мир, мир!.. Мы должны кончить эту войну… Она не принесет добра нашему трону… Ани… Мы накликаем на себя страшную беду… О, я не забуду девятьсот пятого года… Какой бы ни было ценой мы должны спасти трон…

Вырубова. Протопопов бесконечно предан вам. Он тот, кто нам нужен.

Царица. Я хочу его видеть. Я пройду в маленькую диванную.

Царица идет в глубину и уходит в боковую дверцу. Вырубова идет за ней. В это время из входной двери появляется лакей.

Лакей. Григорий Ефимович. (Скрывается.)

Вырубова спешит к входной двери. Входит Распутин.

Распутин. Ну, здравствуй, ну, цалую тебя, ну, сто лет еще жить.

Вырубова. Отец, бог мой, жизнь моя, Григорьюшка. (Целует ему руки.)

Распутин. Ну, ладно, ну, будя.

Вырубова. Мученье мое, алмаз мой, сосуд благодатный…

Распутин. Ну, отстань, нехорошо… Гости у тебя, что ли?.. Чай пьют?..

Вырубова. Весь день ждала тебя…

Распутин. Не мог, дела задерживают, дела, дела, Аннушка. Толстый этот, Рубинштейн Митряй, как его там, опять человека присылал, плачет, из тюрьмы просится… Еврей хороший, полезный… Зря в тюрьму посадили, зря, зря… Я внутреннему звонил, Хвостову-то, ах, сукин сын!.. «Рубинштейн, говорит, шпиен, ты, говорит, Григорий, не суйся в это дело…» Как не суйся?.. Как ты можешь со мной так разговаривать… Хоть ты внутренний, Хвостов, ты – Ванька Каин, у тебя морда такая… Он возьми трубку да и повесь… Этот Хвостов во внутренние никуда не годится. Мамашка с папашкой у тебя?..

Вырубова. Государь только что ушел… Государыня здесь…

Распутин. Слетай к ней, позови. Мне с мамой серьезно поговорить надо.

Вырубова. Сейчас, солнце мое. (Убегает в дальнюю боковую дверь.)

Из ближней боковой двери появляются, незаметно для Распутина, Феликс и адъютант.

Распутин (бегает по комнате, заглядывает за ширмы, за диван, во входную дверь.) Нет, нет, эти дела плохие… Нет, нет, папашка никуда не годится.

Феликс при виде Распутина хватается за задний карман, где носят револьвер. Поручик С, удерживая, хватает его за руку.

Распутин (увидел Феликса, испугался, обрадовался, подбегает.) Феликс, здравствуй, ну, здравствуй, Феликс… Гордый, неприятель, граф, граф, здравствуй.

Феликс. Здравствуй, Григорий.

Распутин. Чужой, ненавистник, а я тебя люблю… Молодой, гордый… Покажи жену… Что жену-то мне не показываешь? Ирину… Хороша жена, хороша, красивая… Прячешь Ирину-то?.. Зачем прятать, не украду… Али брезгуешь?.. А мне не ниже ее руки целуют… Нет, Феликс, встретимся мы с тобой, попомни…

Феликс. Встретимся.

Распутин. Ты сердит, знаю, за что сердит. Молод еще, молодой… А я вострее тебя вижу – о!.. Мне ничего не надо, погляжу да опять в деревню поеду, конопли сажать. Меня бог послал, правду велел говорить… Феликс, Феликс, смирись… Поклонись мамаше.

Феликс. Что же – приходи ко мне, Григорий.

Распутин. Приду, приду… Жену покажешь?

Феликс. Приходи.

Феликс и поручик С. уходят в входную дверь.

Распутин. И ты приходи, ухой угощу… Мадеры выпьем, у меня мадера хорошая… Ну, Христос с тобой, Христос с тобой… (Убегает в двери вслед за Феликсом.)

В то же время из дальней боковой двери выходят царица, Протопопов и Вырубова.

Царица (Протопопову). Сердечно благодарю вас. Вы будете вызваны в ставку и сами расскажете государю все, что говорили мне. Будьте откровенны с его величеством. Убедите его величество, что бороться с оппозицией можно только по заключении мира…

Распутин (возвращается стремительно). Феликс дьявола не боится, этот человек страшный… Здравствуй, мама.

Царица (с благоговением). Отец Григорий…

Распутин. Здравствуй, мама, здравствуй, милая. (Целует ее.) А, и миленок здесь. (На Протопопова.) Этот человек милый. Люби его, мама. Вся беда – ничто. Только своих поддерживайте – вот где крепость. Так-то. Воля человека должна быть камнем, божья милость всегда на вас. Аминь, мама.

Царица. Аминь.

Распутин (Протопопову). А ты помни, миленок, – их победа – твой корабль, и никто не имеет власти на него сесть, окромя власть у бога, а почему? Ты ко мне забегай, – кротко, ласково побеседуем.

Протопопов. Слушаюсь.

Царица. Вы мне доставили искреннее удовольствие вашими рассказами, Александр Дмитриевич… (Величественно наклоняет голову и протягивает руку.)

Протопопов целует ее и, пятясь, выходит из комнаты, Вырубова провожает его. Царица и Распутин – одни.

Распутин. Ну, что говорил-то он? – хорошее говорил?

Царица. Он был в Стокгольме, виделся с немцами.

Распутин. Ну? Что ты! Это – доброе.

Царица. Отец, друг, скажи, – что делать? Варбург предлагает мир.

Распутин. Варбург, немецкий?

Царица. Ты понимаешь, как это важно, это нужно, но это бесконечно трудно, мучительно…

Распутин. Мама, воевать чем – палками? Быть бы мне около тебя, около папы – не допустил бы воевать. А это что? Это – не драка, это – полудрака. Ружей нет – надо кончать…

Царица. Благословляешь?

Распутин. Вот Митряй Рубинштейн за это самое в тюрьме сидит… Воевать, говорит, нельзя, – все равно побьют, надо замиряться… В крепость посадили… А? Невинного… А почему?.. Враги, враги… Не люди, – бесы на них действуют. Трудно тебе, мама… Господь с тобой, крепись, воля твоя крепка, стой камнем, о камень волна бьется… Все будет хорошо, – стой нерушимо. (Наклоняется к ней.) Сам-то – слаб.

Царица. Что?.. Что?..

Распутин. А ты что кричишь?.. Я правду говорю… Папа – слаб. Много стал вина пить. Воли нет. Пьет да сердится. Поговори с ним – войну замирять, согласится. Генералы обступят его, начнут усами трясти, – нельзя, скажут, войну кончать, – он опять согласится. Разве так можно?.. У папы – голова косяком… По ветру мотается. Папе игуменом в монастыре сидеть, фотографией заниматься… А ведь тут – государство, война… Мама, погубит он вас всех…

Царица (всплеснув в отчаянии руками). Что ты мне говоришь?!

Распутин. Разве я когда зря говорю… Через меня бог сейчас говорит.

Царица. Господь, пресвятая дева!..

Распутин. Мне виденье было… Мама, государственное дело по-другому надо повернуть… Иначе вам всем – крышка… Мама, сама возьми власть…

Царица. Что ты?!

Распутин. Папу надо отстранить. Папе табаку купим, пускай курит… А государством ему нельзя заниматься. Ты – царица.

Царица. Нет, нет!

Распутин. Бери скипетр, бери державу, врагов ногами растопчи. Покуда маленький не подрастет – правь. Я за спиной у тебя да бог… Решайся…

Царица. Не могу!.. Помилуй!.. Нет, нет!..

Распутин. Как так – нет? Становись на колени!..

Царица кидается на колени.

Молись! Бей сорок поклонов!..

Царица бьет поклоны, Распутин запевает по-церковному.

Занавес

Действие второе

Начало ноября. Квартира Распутина на Гороховой. Столовая. Кретоновая мебель. Большой стол. На окне клетка с канарейкой. В углу – граммофон. Рассвет. В дверь осторожно пролезают два сыщика – Скворцов и Копейкин; за ними входит прислуга – Дуня; сыщики потирают с холода руки.


Копейкин. Вот спасибо, Дуня, – пустила. Продрогли.

Скворцов. Студено на лестнице-то.

Дуня. Садитесь. Чай будете пить? Все равно, самовар вскипел.

Скворцов. Эх, чайку бы, славно.

Копейкин. У меня грудь в мокрую погоду заваливает, одним чаем спасаюсь.

Скворцов. Ты ведь это вот, Дуня, не гляди, что наша работа легкая – наблюдение. Наша работа очень тяжелая.

Копейкин. Другой раз в подъезде так ветром прохватит, кажется, лучше нужники чистить, чем эта наша работа.

Скворцов. Скука в особенности.

Копейкин. В прошлом году надо было во втором этаже наблюдать, – политические. Я на дерево, аккурат против окна, залез. А ветер так и сшибает. Сучок подломился, я – бряк, бок зашиб.

Скворцов. Григорий-то Ефимыч долго еще будет спать?

Дуня. Продрыхается, встанет.

Скворцов. Со швейцарихой, значит, нонче спит. И была бы баба, а то – глядеть не на что.

Копейкин. Скажи ты мне, Дуня, зачем он так поступает: кругом него дамочки, самое шиксанте[44] петроградское, – а он берет с лестницы швейцариху и ведет ее к себе. Почему?

Дуня. А ну его к черту. Жеребец. Ему все равно – с кем спать. (Уходит с грязной посудой.)

Скворцов. Это тоже в листке отметить, Василий Иванович? Значит, сегодня взял к себе в квартиру швейцариху на предмет…

Копейкин. «На предмет» – ты не пиши. Просто, значит, «войдя в подъезд, Распутин вынул из бумажника двадцать пять рублей, показал эти деньги швейцарихе, после чего увел ее к себе на квартиру…»

Скворцов (пишет), «…после чего увел ее…»

Копейкин. Записывать надо, что видал и слышал, с точностью фотографического аппарата. А за рассуждения, – если рассуждать, – в отделении тебя не поблагодарят. Сыщик – это глаза и уши, понятно?

Отворяется боковая дверь, выходит швейцариха.

Рано уходишь, Матрена. Прогнал, что ли?

Швейцариха плюет, идет к входной двери, поправляя платок.

Копейкин. Дал он тебе двадцать пять рублей?

Швейцариха. Дал.

Копейкин (Скворцову). Запиши. (Матрене.) Обожди, с тобой не шутят, – тут дело большой важности.

Швейцариха. Чего тебе еще?

Копейкин. Григорий Ефимович тебе не говорил чего?

Швейцариха. Про что говорить-то ему?

Копейкин. Не говорил ли про какие дела государственной важности?

Швейцариха. А ну тебя, кобель. (Плюет, уходит.)

Копейкин (Скворцову). Запиши: плюнув, ничего не проговорила.

Выходит из той же боковой двери Распутин. Он с похмелья, – волосы, борода встрепаны. Вид – хмурый. Садится у стола. Сыщики при виде его вскакивают.

Распутин. Дунька, рассолу. Кобылища проклятая, Дунька!

Скворцов. Сейчас позову. (Рысью уходит.)

Распутин (Копейкину). Садись, Копейкин…

Копейкин (садится). Продрогли мы, Григорий Ефимович, на лестнице, пришли погреться. А мы рассчитывали – вы часов до двух будете спать, – поздновато вернулись.

Распутин. А тебе какое дело, сволочь. (Кричит.) Дунька, сука, чтоб тебя розорвало.

Входит Дуня, за ней Скворцов. Дуня ставит швырком на стол перед Распутиным чашку с рассолом.

Дуня. На, пей.

Распутин. А ты мне еще так швыркни раз. Я тебя швыркну. (Пьет.) Противная, стерва. Подай водки, закуски. Фу ты, черт, голова болит.

Дуня собирает закуску.

Копейкин. Где были, Григорий Ефимович?

Распутин. Где был, где был… Ты вот все, сукин сын, записываешь, терпеть я этого не могу. (Показывает ему кукиш.) Описывай.

Копейкин. По долгу службы, Григорий Ефимович. Вас же охраняем…

Распутин (идет к телефону). Спать не могу. Кофею много пить стал. (Говорит в трубку.) Царское Село. Соедини с Вырубовой. Как так нельзя? Это я, Григорий Новых. То-то, нельзя. Анну Александровну попроси, это я, Григорий. (Копейкину.) В любое время могу кому угодно позвонить, – хочешь – самой сейчас позвоню? (В трубку.) Ну, это я, ну, здравствуй, Аннушка… Ну, не сплю, ну, нервы у меня расстроены. Все насчет нашего узника думаю… Да Митрия Рубинштейна… Одни неприятности… Это юстиция – Макаров – нам гадит. Про Думу слыхала?.. Маму шпиенкой обозвали, – вот те крест… Сейчас у меня Симанович обещал быть, все расскажет… Позвоню… Ну, спи, спи, господь с тобой… (Вешает трубку, идет к столу.) Денег нет, вот что.

Копейкин. Это у вас-то, Григорий Ефимыч, нет денег.

Распутин. А я тебе говорю, что нет. (Выпивает, закусывает огурцом.) Ты, дурак, думаешь – сто рублей завелось в кармане, – так это деньги. Мне надо деньги большие, я человек государственный. Я Хвостова сместил, Протопопова назначил. Теперь мне требуется юстицию – Макарова – скинуть… Я свой Совет министров должен подобрать. Для этого – большие деньги нужны. Фу ты, скука какая… Заведи граммофон.

Копейкин заводит.

Выпущу из тюрьмы Митрия Рубинштейна – он мне, сколько захочу, – столько и отвалит, – полмиллиона.

Копейкин. Полмиллиона?

Распутин. В мое распоряжение. (Слушает граммофон. Внезапно.) Ах, язви его в душу!.. (Завизжал, сорвался с места, трет лицо.)

Копейкин. Что с вами, Григорий Ефимович?

Распутин. Вот я из-за чего спать не могу… Ах, сукин он сын… Этот мне старикашка поперек горла стал.

Копейкин. Кто, Григорий Ефимович?

Распутин (садится, выпивает). Да Штюрмер.

Копейкин (Скворцову). На кого замахивается! (Дает знак – записать.)

Распутин. Этот старикашка совсем с ума сошел… Какой он к черту министр, когда он ни черта в делах не понимает. Чуть свет глаза продерет, бисквитов с молоком натрескается и сидит в кабинете, морщится, – шишки у него, гиморой… Тьфу! Мы гадали – орел, а его в семь часов два лакея в постель волокут… Молчи, покоряйся, коли бог убил… А он – нет… Он – виляет… Он мамашке в глаза не глядит, врет… Копейкин, – я с тобой говорю…

Копейкин. Здесь, Григорий Ефимович.

Распутин. Кто Штюрмера министром посадил, я тебя спрашиваю?..

Копейкин. Вы, Григорий Ефимович.

Распутин. Так почему же он, сукин сын, меня не спросившись, в ставку поехал, и мамаша ничего не знала. (Стучит кулаком.) Как он смел без моего разрешения поехать в ставку, с папашей разговаривать… Папаша ему иностранные дела поручил сдуру.

Копейкин и Скворцов крестятся.

Я говорю – сдуру… Штюрмер у меня спрашивался – могу я ему иностранные дела поручить?.. Может, это сейчас – главный винт – иностранные дела… И к ним приставляют дурака, разбойника, Каина… Старикашка от рук отбился. Старикашка должен по веревочке ходить… А он сам стал прыгать. Мамаше не повинуется. (Кидается к телефону.) Телефон министра иностранных дел… Штюрмера… Министр дома? Как дома нет, что ты врешь, я знаю, что он дома… Ну, ну, передай министру: звонил Распутин, звонил гневно… Пусть задумается… Так и передай… (Швыряет трубку.) Я его сокрушу, старикашке – крышка… (Садится, выпивает.) Нет, дети, – тут самый корень гнилой. Корень вырвать нужно, и дело с концом… Покуда корень гнил – нет в государстве порядку… Разве я могу на его слово надеяться?

Копейкин. Про кого это?..

Распутин. Про кого?.. Пей водку, Копейкин. Я сейчас о таких делах думаю, – ты лучше за дверь отойди, а то страшно будет. На папашку, на царя не могу я надеяться…

Сыщики переглядываются, крестятся.

Он может мне каждую минуту изменить… Он несчастный человек, у него внутри недостает…

Копейкин. Не пиши этого, Скворцов, ни в каком случае…

Распутин (разгорячись). Он тебе перекрестится, будет креститься десять раз, и соврет… Разве это царь?. Царь – стена. Царское слово – вексель. А это что?. Зачем он Штюрмера помимо меня назначил? Арап, вот он кто…

Копейкин (Скворцову). Этого ты не должен слышать…

Распутин. Нет, папашка ничего не понимает. Такой царь нам не гож.

Сыщики на цыпочках выходят из комнаты.

Уеду в Тобольск от вас, паршивцы… Все ваше государство врозь поползет… (Идет к телефону.) Министерство внутренних дел… Протопопова… А, это ты, аккурат Здравствуй, Александр Дмитриевич… Здравствуй, милай, дорогой… У меня огорчение… Да как же… Маму в Думе шпиенкой обозвали… Ты что же это смотришь?. Знаю, знаю, – огорчен… Подкапываются враги под нас. Денег нет, вот еще что… Секретный фонд как у тебя?. Мне бы тысяч пятьдесят надо… Так, так… Да, неприятно… Митрия Рубинштейна не могу из тюрьмы выручить, – эта юстиция, Макаров, – ну, чистый разбойник, гноит хорошего человека в тюрьме, за что?.. Рубинштейн нам очень нужен, через него бог действует. Ночь не спал, все думаю… Милай, дорогой, ты ко мне заезжай, поговорить надо серьезно… Решение хочу важное принять… Ну, Христос с тобой…

Входит монах с кульком, поясно кланяется. Распутин вешает трубку.

Ну, что ты, ну, здравствуй, Ненил, ну, откуда?

Монах. С Валаама, Григорий Ефимович, с Валаама, батюшка. Гостинчику братия прислала, – снетки, Григорий Ефимович, первый улов, да уж такие жирные нонче снетки, небывалый снеток, во рту тает.

Распутин. Поди отдай Дуньке.

Монах. Слушаю, Григорий Ефимович. (Уходит с кульком.)

Распутин (у телефона, шибко скребет бороду). 1-31-21… Машку к телефону. Как каку Машку?.. Да проститутка у вас живет, Трехгубова, – ее.

Монах возвращается.

Садись, отец, – водку пьешь?

Монах. Не употребляю, Григорий Ефимович, у нас на Валааме строжайше.

Распутин. Ври другому. Пей.

Монах. Ну, хорошо.

Распутин (в телефон). Машка? Да, да, я… Ну, цалую тебя… У меня тут швейцариха была, такая баба противная, вонючая… Не могу отплеваться… Ты бы заехала, ну, через час… Постой, деньги у тебя есть?.. Ну, рублей триста… Захвати, – ну, ну, ну, цалую, цалую… (Садится к столу.) Зачем пришел?

Монах. Надежда наша, православная, Григорий Ефимович…

Распутин. Ну, не тяни, не люблю. Говори, просить чего пришел?

Монах. Епархию желаю получить, Григорий Ефимович… Недостоин, грешный… Но хоть маленькую епархию-то… Все равно – и где подальше согласен…

Распутин. Епархию тебе?.. Это дело серьезное… Это надо подумать…

Монах. Пожалуйста. (Кланяется.)

Распутин (идет, садится, пишет). Поди к прокурору в Синод. Покажи записку… (Пишет вслух.) «Милай, дорогой, не откажи»…

Копейкин (просовывается в дверь). Григорий Ефимович, Симанович приехал.

Распутин. Симанович… (Подает монаху записку, тот кланяется в пояс.) Поговоришь с прокурором, – ко мне забеги.

Входит Симанович, монах через секунду уходит.

Симанович. Здравствуйте, Григорий Ефимович. (Целуется с ним троекратно.) Чрезвычайной важности дело, любезный Григорий Ефимович…

Распутин. Ну, давай, давай, давай… Люблю хорошего человека… (Садится близко к нему, глядит в глаза.) Ну, говори хорошее.

Симанович. Скажите, что Рубинштейн?..

Распутин. Ну, что, ну, сидит… Я папаше в ставку телеграмму послал…

Симанович. И он будет сидеть, покуда министром юстиции остается Макаров.

Распутин (в крайнем возбуждении). Так ведь я охрип, кричавши мамашке-то: нам своя юстиция нужна.

Симанович. У вас светлая голова, Григорий Ефимович… Вам нужен свой министр юстиции, преданный и честный человек…

Распутин. Где его взять-то, где он такой?..

Симанович. Подходящий министр юстиции у меня есть.

Распутин. Ну, где он?

Симанович. В моем автомобиле, у вашего подъезда, Григорий Ефимович…

Распутин. Кто такой?

Симанович. Добровольский…

Распутин. Слыхал, и мама про него говорила…

Симанович. Прекрасный человек, преданный человек, Григорий Ефимович, нужный человек…

Распутин (подозрительно). А зачем он тебе нужен? Зачем ты с ним снюхиваешься?

Симанович. Позвольте с вами быть откровенным. Ведь вы духовидец, Григорий Ефимович, от вас ничего скрыть нельзя…

Распутин. Так, так. Невозможно…

Симанович. Добровольский выдал мне векселей на большую сумму… Его дела очень пошатнулись. Он принужден занимать направо и налево… Вы понимаете, что такой человек будет нам предан. (Показывает векселя.) Здесь-таки – да – весь наш будущий министр юстиции… Скажите, сколько вам обещал Рубинштейн за освобождение из тюрьмы?

Распутин (кричит). Копейкин… Слетай позови, в автомобиле человек сидит. (Копейкин убегает.) (Схватил Симановича.) Дай-ка я тебя в голову поцалую. Ох, жалко, ты – жид, тебя бы посадить в юстицию. Мне хоть черта, только Макарова духу бы не было. А Добровольский не выдаст? Они все сначала-то хороши.

Добровольский (входит). Здравствуйте…

Распутин. Вот ты какой. Ну, здравствуй, Добровольский. Ну, поцалуемся… Ну, присядь… Чем тебя угощать?..

Добровольский. Благодарствуйте, отец Григорий…

Распутин. Ты нашей пищей не брезгуй…

Добровольский. Помилуйте…

Распутин. С человеком соли надо съесть, тогда – доверься, – так-то, милай, дорогой. Ешь, пей.

Добровольский (склонясь). Благословите.

Распутин (благословляет). Благослови господь.

Добровольский (целует ему руку, берет рюмку). Благословите питие.

Распутин. Благослови господь.

Добровольский (выпрямляясь, зычно). За здоровье его императорского величества, ее императорского величества и его императорского высочества государя наследника. (Выпивает одним духом.)

Распутин (Симановичу). Мужик бойкий.

Симанович. Преданный человек, бросится за вас в огонь и воду.

Распутин (Добровольскому). Ты, милай, дорогой, к маме съезди, в Царское. Устрою тебе аудиенцию. Покажись. Нам верные люди до зарезу нужны.

Вбегает испуганный Копейкин.

Копейкин. Председатель Совета министров, его высокопревосходительство господин Штюрмер.

Распутин (слушает, как кашляют, гремят в прихожей). Старикашка два часа будет калоши снимать. Государством управлять! – ему гусей пасти нельзя доверить. (Добровольскому и Симановичу.) Отойдите от меня. (Садится на диванчик.)

Входит Штюрмер, худой старик с большой бородой, в мундире. На Симановича и Добровольского не обращает внимания.

Штюрмер. Это наконец становится невозможным, Григорий Ефимович. Я ничего не понимаю, отказываюсь… Или я высшая власть, или… (Разводит руками.) Простите… Но с властью так не шутят по телефону.

Распутин (Симановичу и Добровольскому). Подите-ка, миляги, в спальную, посидите, я позову.

Симанович и Добровольский уходят на цыпочках.

Штюрмер. Скажите наконец, чем вы недовольны? Чем я провинился перед моим государем?.. В чем моя вина?..

Распутин. Прыгать стал.

Штюрмер. Как так прыгать?.. Я облечен властью, Григорий Ефимович, с властью так не говорят… прыгать… Ваши странные намеки по телефону… «говорил гневно»… «передай, что старикашке крышка»… В какое положение вы ставите меня перед моими секретарями, которые обязаны передавать мне все разговоры…

Распутин. Сам прыгать стал… Когда я тебя в министры сажал, ты круг меня, как кот, – курлы-мурлы, – мордой о коленку терся…

Штюрмер. Признавая, что через вас действует господь бог, и в этом случае…

Распутин. Помолчи… Так как же, старик, – доверились тебе, три министерства дали, а ты озорничать начал…

Штюрмер. Отказываюсь понимать…

Распутин. Опять помолчи… Без мамаши, без меня хочешь обойтись?.. Без моего благословения в ставку поехал, иностранные получил. Чепуху какую-то несешь в Совете министров… воевать, воевать! С Думой тошноту завел… Сказано тебе – распустить Думу, Дума вредная. А у тебя один глаз на нас, другой в Думу. Макаров, мошенник этот, давно его повесить надо, и мама его давно повесить просит али от крайности мундира лишить, орденов, и он – самый твой друг-приятель, канпания… И лучшие люди в тюрьме гниют через тебя же… Все ничего… Много я от тебя терпел… Мамаше говорю: «Подожди, одумается»… А ты что сукин сын…

Штюрмер. Нет, уж это…

Распутин (вплоть к нему, выставив бороду). Старикашка зловредный… Мухомор… Против Протопопова, нашего верного слуги, подкапываться стал. Тут тебе, старый кобель, крышка. Тебя бог убьет…

Штюрмер медленно, закрыв глаза, взялся за голову.

Сволочь!

Штюрмер. Григорий Ефимович… вы отлично понимаете, что я могу немедленно приказать арестовать вас за нанесение оскорбления высшему должностному лицу империи… Материалы, имеющиеся против вас настолько ужасны, что если бы я их передал военному министру, военно-полевому суду… Вы сами понимаете. Но из горячей любви к государю и государыне я готов оставить без последствий… если вы одумаетесь.

Распутин. Со мной бороться? (Берет его за плечо.) Вот тебе бог, а вот тебе дверь… Морда мне твоя опротивела… Иди., знаешь куда?.. По-русски-то понимаешь?.. И на этом твоя карьера конченная… (Толкает его в дверь.) Сам отставку подай, а то стыдно будет.

Штюрмер, издав хлипнувший звук, исчезает за дверью. Распутин кидается к телефону.

Царское Село. Вырубова… Да скорее, барышня, дура сопатая… Аня, ты?.. Немедленно приезжай, как можно скорей… Штюрмера сейчас выгнал… Он мне полевым судом грозился… Вот тебе святой крест… С ума спятил. Орал на меня, у него два раза зубы выскочили… Тут против мамаши весь Петроград поднимается… Один только Протопопов за нас… Надо мамаше самой в ставку ехать… Тут – час дорог… Скорее, жду… (Вешает трубку, бежит к столу, наливает рюмку, закусывает огурцом, с полным ртом кричит.) Симанович, Абрашка!

Из спальни выходят Симанович и Добровольский.

Симанович. Ну, вы, знаете, Григорий Ефимович, довольно резко обошлись с его высокопревесходительством…

Распутин. Еще резче будет, дай срок. Пейте водку. (Добровольскому.) Ну ты, что приуныл, – заробел, что ли, испугался?.. (Идет к граммофону, ставит Камаринского.) Надо тебя, милай, дорогой, развеселить… В государстве нужны люди веселые… Плясать можешь?

Добровольский. Не пробовал, святой отец, не приходилось…

Распутин. Учись… Эх, музыка хороша… Сами ноги ходят… Какой же ты русский человек, если у тебя ноги невеселые… Пляши, тебе говорят… (Хлопает в ладоши.)

Добровольский, крайне смущенно, начинает притоптывать. Жги, чеши, Добровольский!.. Веселей выковыривай!

Занавес

Действие третье

Картина первая

Ставка Верховного главнокомандующего. На стене огромная карта военных действий. Сквозь окна в той же стене видны сотни аппаратов Морзе и телефонов. Перед картой, спинами к рампе, стоят: царь, Алексеев и три военных агента – французский, английский и японский. У телефонов – генерал-квартирмейстер Пустовойтенко.


Алексеев. На Стоходе – бой на фронте: деревня, пруды, деревня, барская усадьба.

Дежурный офицер (читает листки сводки). Карпаты. Высота 5781…

Алексеев. Слушаю…

Дежурный офицер. Противник теснит наши части на всем участке.

Алексеев. Это здесь. (Указывает на карту.) К югу от Кирлибабы. 18 и 65 пехотные дивизии. Кирлибаба была очищена нами в среду главным образом из-за недостатка снарядов.

Дежурный офицер. Липница Дольная, Свистельники. Упорный бой. 133 пехотный полк штыковым ударом занял окопы врага.

Царь. Где это?

Алексеев (указывает). Липница Дольная. Свистельники. 133 пехотный. Здесь – фанагорийцы. Здесь – лес, ручей. Удар – так. Со вчерашнего дня 133 пехотный в третий раз штыковым ударом занимает окопы врага, но удержать их будет трудно из-за недостатка снарядов.

Царь. Какие потери в 133 пехотном?

Пустовойтенко. Справка имеется. К первому ноября в 133 пехотном числилось 3485 нижних чинов, 72 офицера. По сведениям вчерашнего дня в 133 пехотном значилось 710 нижних чинов, 14 офицеров.

Алексеев. Я полагаю – за текущие сутки 133 пехотный будет уничтожен целиком.

Царь. Превосходно… Где еще у нас бои?

Алексеев. Наиболее оживленным в настоящий момент является румынский фронт. Румыны продолжают отходить в районе Предеал, обнажая наш правый фланг, вследствие чего мы также принуждены отходить в районе Добруджи.

Царь. Гм… Румыны, что же это?

Алексеев. Ваше величество, я всегда был против удлинения нашего фронта румынским фронтом.

Дежурный офицер (читая рапортички). Румынский фронт… В долине реки Альпы 1 и 7 румынские пехотные дивизии продвинулись с боями на 10 километров.

Царь (перебивая). А, вы видите – мои румыны продвигаются. (К Пустовойтенко.) Телеграфируйте в Петроград румынскому посланнику мое поздравление.

Пустовойтенко. Слушаюсь, ваше величество.

Алексеев (усмехаясь). Но в целях выпрямления общей линии фронта 1 и 7 румынские дивизии принуждены покинуть занятые позиции и оттянуться.

Царь. Ага… Что же, они успешно отступили?

Пустовойтенко. Потери 500 человек убитыми и ранеными… взятыми в плен – 18 тысяч человек…

Царь. То есть – обе румынские дивизии попали в плен?

Алексеев. Так точно, ваше величество.

Царь. Ага… Румыны… сдались… Ага… Мои солдаты не сдаются, а умирают… (Пустовойтенко.) В таком случае вы повремените посылать телеграмму румынскому посланнику.

Пустовойтенко. Слушаюсь, ваше величество.

Царь. Еще что на фронтах?

Алексеев. На сегодняшний день – все. (Ставит кий в угол.)

Царь (агентам). Буду рад видеть вас к завтраку. (Подает каждому руку.)

Трое агентов уходят. Царь ходит по комнате.

Нельзя ли как-нибудь этих румын подбодрить? Чтобы они дрались…

Пустовойтенко. Ваше величество, генерал Аршаулов только что оттуда, – рассказывает: румынские офицеры на фронте – все в корсетах, нарумяненные, с дамами… Разумеется, драпают при первом выстреле…

Царь. Крайне неприятно. Я вас больше не задерживаю, генерал.

Пустовойтенко кланяется и уходит.

Алексеев. Румынский фронт был и будет нашим больным местом.


Царь. Я с вами не согласен, Михаил Васильевич. Я верю в румынский фронт. Если мы бросим туда еще два корпуса, мы легко зайдем в тыл, проникнем в Венгрию, и австрийцы, а за ними и немцы, покатятся. Все внимание должно устремить на юг. (Вынимает телеграмму.) В подтверждение – вот что телеграфирует Григорий: «Твердость – стопа божия. Против немцев не наступайте. Держись румынского фронта. Оттуда слава воссияет, господь укрепил оружие. Молюсь горячо» Вас это не убеждает?

Алексеев. Ваше величество, я верю в духовную проницательность Распутина, в пользу его молитв, но он недостаточно осведомлен в военном деле…

Царь. Он молится за нас, это главное, это все. Я вижу, опять мы с вами поспорим… Если господь не укрепит нашего оружия, то вся ваша стратегия бессильна.

Он подходит к окну. За окнами топот ног, унылая солдатская песня, музыка.

Это куда?

Алексеев. Пополнение на Карпаты.

Царь. Очень хорошо… Чудо-богатыри…

Алексеев. Солдат опять приходится отправлять без винтовок.

Царь. Ничего…

Алексеев. Эшелоны одеты по-летнему. Скоро зима, ваше величество…

Царь. Ничего…

Алексеев. Ваше величество, заполняя окопы трупами безоружных солдат, мы не выиграем войны.

Царь. Для чего вы мне все это говорите, Михаил Васильевич? Вы хотите расстроить меня или в чем-то хотите убедить? (Наливает вино, пьет.)

Алексеев. Мои годы и преданность моему государю дают мне высшую награду – говорить правду вашему величеству…

Царь (подозрительно). Какую правду?..

Алексеев. Ваше величество, хозяйство страны в крайнем беспорядке. В Сибири сотни тысяч пудов мяса гниют на станциях, сливочным маслом мажут колеса. Петроград начинает умирать от голода. Транспорт разрушен…

Царь. Знаю, Михаил Васильевич, слышал, скучно. Алексеев. Председатель Совета министров Трепов будет сегодня делать подробный доклад вашему величеству о внутреннем положении страны. Я же скажу только как солдат: если мы погибнем – нас погубит тыл…

Царь. Протопопову даны соответствующие указания.

Алексеев. Я хочу обратить ваше чрезвычайное внимание на состояние тыла. Страна на краю гибели.

Царь. Кто это сказал?.. Я бы не хотел слышать от вас таких заявлений, Михаил Васильевич.

Алексеев. Существующий порядок, которого я верный слуга, расшатан. Энтузиазм к войне – среди дворянства, среди крупных промышленников – колеблется… Война разорительна. Крестьянам война до смерти надоела… Деньги падают…

Царь. Неправда… Мои крестьяне будут воевать до победного конца.

Алексеев. Ваше величество, страна не надежна. Ваша единственная опора в действующей армии. Но в армии также сильное брожение.

Царь (страшно). Брожение… Какое брожение?. Откуда брожение?..

Алексеев. У нас два миллиона дезертиров. Безответственные элементы поднимают голову. Несмотря на принятые меры, солдаты в окопах шепчутся о Распутине.

Царь. Я не желаю вас больше слушать! (Пьет.)

Алексеев. Имя императрицы связывают с именем грязного мужика… Нас отделяет один шаг от кровавой революции…

Царь. От революции…

Пауза.

В таком случае немедленно послать войска… Немедленно… решительно… беспощадно…

Алексеев. Ваше величество, успокойтесь… Я только предупреждаю… Пока еще преждевременно.

Царь. Преждевременно…

Пауза.

Я вас больше не задерживаю. (Сует ему руку.)

Алексеев уходит.

Дерзкий старик. (Звонит.)

Входит дежурный офицер.

Попросите председателя Совета министров, Александра Федоровича Трепова…

Дежурный офицер. Слушаюсь, ваше величество. (Уходит.)

Царь (у окна, за которым, опять слышна песня проходящего эшелона). Невоспитанный, глупый старик.

Входит Т р е п о в. Кланяется.

Царь (подавая ему руку). Александр Федорович, теперь я готов вас выслушать. Я хочу только предостеречь наперед, известно ли вам, что нас отделяет один шаг от кровавой революции?

Трепов (перепуганно). Как, ваше величество, – один шаг?..

Царь. Страна на краю гибели. В Сибири сливочным маслом мажут колеса. Транспорт разрушен. Безответственные элементы поднимают голову. Это – факты.

Трепов. Вы правы, ваше величество, но не в такой еще степени…

Царь. Нужно принять меры. Милитаризировать заводы… Бунтующих рабочих – в окопы… Агитаторов судить по законам военного времени… Я сместил Штюрмера и предложил вам пост главы министерства затем, что уверен в вашей решительности. Я слушаю вас… (Садится в кресло.)

Трепов. Я буду говорить по четырем пунктам. Первое: о невозможности роспуска в январе Государственной думы. Второе: о необходимой отставке управляющего министерством внутренних дел Протопопова. Третье: о полном невмешательстве глубоко почитаемого мною Григория Ефимовича во внутреннюю политику и в особенности в военные дела. И четвертое: об экстренной необходимости дать дальнейший ход делам Сухомлинова, Манасевича-Мануйлова и в особенности Дмитрия Рубинштейна.

Царь делает отрицательные жесты.

Я знаю, ваше величество, вас беспокоят просьбами об их освобождении из тюрьмы. Но об освобождении не может быть и речи.

Царь. Вы привезли ваше личное мнение, Александр Федорович?

Трепов. Я повергаю к стопам вашего величества доклад, изложенный в совершенно объективных красках. Мое мнение – есть ваше мнение, ваше величество. Я исходил из тех немногих слов, которые были брошены вами на моем прошлом докладе.

Царь. Все это крайне огорчительно. В конце концов, конечно, я с вами согласен в общих чертах… Читайте, Александр Федорович… (Скучливо усаживается в кресло, закуривает.)

Трепов вынимает из портфеля доклад.

Трепов. Состояние железнодорожного транспорта за ноябрь месяц…

За окном раздается одной могучей глоткой припев песни проходящего эшелона. В песне звучит что-то настолько тревожное и странное, что царь поворачивает голову к окну. Трепов прерывает чтение и также глядит в окно.

Занавес

Картина вторая

Там же. Дежурный офицер бежит на цыпочках через сцену, отворяет входную дверь, становится во фронт. Входят царица, Вырубова и Протопопов.


Царица. Где государь?

Дежурный офицер. Государь работает с начальником штаба.

Царица. Доложите.

Дежурный офицер. Слушаюсь, ваше величество.

Царица. Александр Федорович Трепов еще не уехал?

Дежурный офицер. Час с четвертью тому назад председатель Совета министров отбыл с курьерским поездом в Петроград.

Царица. Хорошо. (Указывает глазами.)

Офицер уходит.

Я не знаю, дорогая Ани, удобно ли нам будет в наших прежних комнатах. Я предпочла бы ночевать в вагоне. Вырубова. Государь писал, что у нас переклеены новые обои… Если там не будет сыро… (Уходит.)


Царица (садится у стола, где лежат альбомы с фотографиями). Александр Дмитриевич, господь и святая дева укрепят наши силы, наш друг молится за нас… (Протягивает руку, которую Протопопов целует.) Я чувствую, здесь, в ставке, мы встретим сильное сопротивление. Будьте тверды, будьте осторожны. Постарайтесь произвести на государя самое отрадное впечатление. Григорий Ефимович указал мне на вас, я доверила вам судьбу династии.

Протопопов. Ваше величество, блаженство – положить жизнь за помазанницу божию, мою государыню, и за счастливое царствование цесаревича. (Становясь на колени.) Позвольте мне быть новым Иваном Сусаниным.

Царица. Вы – истинный друг. (Целует его в голову.) Я попрошу государя сегодня же дать вам аудиенцию.

Вырубова возвращается. Протопопов встает с колен. Приходите к вечерне, мы вместе помолимся.

Протопопов уходит.

Где мы ночуем, Ани?

Вырубова (подходит к царице). Трепов уехал с приказом немедленно двинуть дело Сухомлинова и Рубинштейна и… с отставкой Александра Дмитриевича Протопопова…

Царица (встает). Мое сердце чувствовало это… Григорий, Григорий, помоги.

Вырубова. Быть может, ты поручишь мне с ним поговорить?

Царица. Нет. Только я одна… У меня хватит силы… Ники, Ники, что он делает со мной… Он губит и себя и беби… Ани, ты помнишь, что мне приказал Григорий?.. Он бросил меня на колени, заставил бить поклоны, потому что я сопротивлялась. Я была в ужасе от одной этой мысли… Но в такие минуты, как сейчас, я думаю, Григорий был прав… Его устами глаголал бог…

Быстро входит царь.

Ники!.

Царь. Солнышко!

Царица стремительно обнимает его.

Царица. Моя душка, мой милый, ангел… Мой страдалец…

Царь. И я рад тебя видеть… Анна Александровна, рад вас видеть…

Вырубова. Мы так истосковались без вас, государь.

Он целует ей руку.

Царица. Поцелуй ее, она заслуживает этой милости.

Царь обнимает Вырубову.

Царь. Весьма охотно.

Вырубова. Простите меня, государь, это слишком много для меня… (Со слезами убежала.)

Царь (в некотором недоумении, уже сбитый с обычного равновесия). Ты… что с Ани?.. Неприятности?..

Царица. Ах, столько было всего… Но я ни о чем не хочу говорить, мой любимый, мой чудный… Я вижу тебя, я хочу касаться тебя, мне ничего, ничего больше не нужно…

Царь. Ну, садись… Как доехала?.. Как тебе нравится наша погода?.. То дождик, то ветер…

Царица. Сейчас солнце, ослепительный день, мой единственный… (Целует его.)

Царь. Рад, ужасно рад… Сана, смотри, сколько я наклеил новых фотографий… (Показывает альбом.) Беби здоров? Девочки здоровы?

Царица. Все здоровы, и все тоскуем…

Царь (на альбом). Это – сибиряки, два полка. А? Правда, чудо-богатыри? Вчера отправлены на Карпаты.

Царица. Они слишком хороши, чтобы их тратить… Душка мой, дорогой, ты знаешь, что говорит Григорий: он очень недоволен, что Брусилов не послушался твоего приказания – остановить наступление в Галиции. Наш друг говорит, что бог и святая дева внушили тебе приказать Брусилову прекратить бесполезное кровопролитие. И Брусилов смеет не слушаться тебя.

Царь. Алексеев и Гурко говорят, что мы должны полностью использовать результаты летнего наступления. Мы взяли свыше миллиона пленных.

Царица. А каковы наши потери?

Царь. Тоже около этого, я думаю.

Царица. Останови это нелепое кровопролитие. Мы должны беречь армию для другого. В стране ненадежно, неблагополучно… Ах, как мне тебя убедить… Царь (сразу холодно). В чем меня убедить? Царица (спохватившись). Ты сам лучше меня все понимаешь. Ты мудр, ты благороден, ты честен… Я – твоя тень, твоя послушная женка… Почему ты до сих пор не отправил Алексеева в Крым, ему нужно продолжительное лечение.

Царь. Но Алексеев совсем здоров. Царица. Работа человека, который так настроен против нашего друга, не может быть благословенной. Царь. Что, разве Григорий так уже против Алексеева?

Царица. Душка, мой ангел… Забудем сейчас о войне. Редкие минуты, когда я с тобой, пусть будут только нашими… Мне так сиротливо без тебя. Я жажду твоих ласк… Ты, мой единственный, все кое… Приласкай твое бедное, старое солнышко…

Царь. Мне тоже по вечерам бывает тоскливо одному. Не хватает твоих ласк. Я опять стал раскладывать пасьянс, но и этого мало. Вечер долог. Думаю приняться играть в домино.

Царица. Мое милое сердце, мой единственный… О чем ты говорил с Треповым?

Царь. Он был смирный и покорный и не кричал на меня на этот раз. Во время его доклада мое лицо, вероятно, было нелюбезно и жестоко… Он так и ерзал на своем стуле. Он со мной во всем согласился, я был очень с ним ядовит…

Царица. Он говорил с тобой о Государственной думе?

Царь. Я решил не распускать Думы, а сделать небольшой перерыв, чтобы депутаты не разъезжались по деревням, где они могут мутить.

Царица. Как ты все мудро решаешь. Но представь, – Григорий просил напомнить тебе, – Думу нужно распустить как можно скорее и как можно дольше ее не собирать, чтобы не давать им возможности делать гадости…

Царь. Я решительно сказал Трепову: если в Думе опять начнут путать и мутить, то чтобы он окончательно закрыл эту Думу…

Царица. Ну, не волнуйся, забудем о скучной политике… Сегодня я видела тебя во сне, – я тебя обнимала так жарко, так горячо…

Царь. Душка моя!

Царица. А наш друг совсем не так уж уверен в Трепове… Право, право. Я просила Григория помолиться за Трепова. Он стал молиться, и представь – произошло чудо… Он не мог согнуть персты для крестного знамения…

Царь. Странно…

Царица. Григорий сказал: «Как хочешь, мама, Трепов ведет себя, как изменник, и лукав, как кошка… Не верь ему, – он сговаривается с Родзянко и с Гучковым…»

Царь. Ну, разве они сговариваются?

Царица. Да, да, он – предатель, я ненавижу лживого Трепова… Но ведь ты сам прозорливец, ты лучше меня все понимаешь… Будь сильным, будь мужчиной… Прогони Трепова… Лиши Родзянко придворного звания… А Гучкова всего лучше было бы поместить на высоком дереве… (Шепотом.) Повесь Гучкова…

Царь. Как же так – взять вдруг и повесить?..

Царица. Я женщина, я люблю тебя… Я могу быть безумной… Я хочу, чтобы ты был тверд. Покажи властную руку… Дай народу почувствовать твой кулак… Вот что нужно русским… Они сами хотят этого… Такова славянская натура… Когда ты ужаснешь жестокостью твой народ, страна успокоится.

Царь. Будь покойна, я не остановлюсь ни перед чем в случае малейшей попытки к возмущению. В этом отношении я – тверд. Но, Сана, мне просто надоело прогонять моих министров…

Царица. Зачем ты подписал отставку Протопопова?

Царь. Как, ты знаешь об этом?.. Гм… Так, знаешь, как-то… По-моему, он слаб… Говорят, что он – сумасшедший…

Царица. С тех пор как Протопопов у власти, страна начала успокаиваться. Транспорт налаживается. Это наши враги говорят, что Протопопов сумасшедший… Он благоговеет перед нашим другом, это – благословенный человек. Дорожи этим человеком. Не напрасно мы столько выстрадали из-за него. Не поддавайся злостным наветам. Это – новый Сусанин. Он приехал сюда, чтобы рассказать об удивительной реформе. Он уничтожит голод в Петрограде, он успокоит страну, он подготовит нашему беби славное царствование…

Царь. Трепов так мне наскучил жалобами на Протопопова, что я сделал вид, что согласился… Можно всегда изменить…

Царица. Не медли ни минуты… Пошли телеграмму… (Подает царю бланк.) Мой милый, счастье мое, будь императором!

Царь. Что телеграфировать?..

Царица. Коротко… «Повелеваю Александру Дмитриевичу Протопопову быть министром внутренних дел»…

Царь пишет.

Все остальное ты передашь ему лично. Ты мог бы сейчас принять Александра Дмитриевича?

Царь. Пожалуй.

Царица (целует его). Я преклоняюсь перед твоей силой, твоим мужеством, обними меня крепче, крепче, твою старенькую женку… Наш друг пишет… Трудно разобрать его почерк… Это письмо тебе – окропленное святой водой… Григорий ужасно тревожится за дело Сухомлинова… Если Сухомлинов предстанет перед судом, то Гучков и другие негодяи воспользуются этим, чтобы забросать меня грязью… (Читает.) «Сухомлинова надо выпустить, а то неладно будет, не надо бояться выпустить узника, узники через страдания выше нас перед богом, молитвой пользу оказывают»…

Царь (вертит письмо). А Трепов говорил, что Сухомлинов работал в пользу Германии…

Царица. Тебя обманывают… Им хотят воспользоваться для других целей… И вот еще записочка от Григория… Он умоляет тебя помочь еще одному узнику… Этот несчастный умирает в тюрьме…

Царь (взглянув на записку). Он опять просит за Дмитрия Рубинштейна?.. Солнышко, но Дмитрий Рубинштейн – темный негодяй… Он играл на понижение рубля… Он в связи с германской контрразведкой…

Царица. У Рубинштейна были некрасивые дела, но и у других они были… Рубинштейн – несчастный человек, он раскаялся, он умирает в тюрьме… Григорий рыдал, как ребенок, когда просил за Рубинштейна… Он сказал: этот еврей отныне ваш преданный раб… (Подает бланк.)

Царь. Разумеется, если Григорий рыдал…

Царица (диктует. Царь пишет). «Повелеваю освободить Сухомлинова и Рубинштейна».

Царь. Ну, душка моя, я хочу тебе показать последнюю фотографию, – прислали из Галиции: поле после атаки, шесть тысяч трупов, замечательно редкая фотография…

Царица. Еще только одно… Мы должны вместе подумать, кем заместить Макарова.

Царь. Как – и Макарова?

Царица. Это – наш самый страшный враг…

Царь. Ничего не понимаю.

Царица. Как на отличного министра юстиции Григорий указывает на Добровольского.

Царь. Сана, милая, но это просто незаурядный мошенник…

Царица. Неправда, неправда, клевета… Он с восторгом отдаст жизнь за один твой милостивый взгляд. О нем мы поговорим вечером, когда я положу твою милую голову себе на грудь. Протопопов и Добровольский успокоят страну и наведут порядок… Верь мне, верь нашему другу.

Входит Вырубова.

Ты была в наших комнатах, Ани?

Царь. Их переклеили.

Вырубова. Прелестно. Бледно-сиреневые обои с букетиками. Горит камин. И множество фотографий.

Царица (целует царя). Спасибо за твои милые заботы… Можно позвать Протопопова?

Вырубова. Александр Дмитриевич умирает от нетерпения броситься к ногам его величества. (Отворяет дверь.)

Входит Протопопов.

Царь (подходя, здороваясь за руку). Рад видеть вас, Александр Дмитриевич. Много слышал о ваших продовольственных планах… Очень интересуюсь… Говорите.

Протопопов. Ваше величество, вопрос разрешается просто: через две недели в Петрограде не будет очередей у лавок. Нужно приказать продавцам предварительно, накануне, развешивать продукты питания в отдельные пакетики…

Царица. Это гениально просто.

Протопопов. Обыватель не будет дожидаться, покуда продавец ему отвесит мясо, хлеб, крупу… Он берет пакетик и уходит… Очереди уничтожаются, население успокаивается…

Цapица. Лучший способ в самом начале подавить революционное брожение…

Протопопов. Затем увеличить подвоз продовольствия в столицу… Нужно дать самую широкую инициативу купечеству… Открыть клапаны, дать полную свободу торговли, чтобы здоровые силы русской частной промышленности пришли на помощь государству… Ваше величество, одним росчерком пера, уничтожая стеснительные законы торговли, вы подводите под трон мощный фундамент. В молодой русской буржуазии – будущее империи.

Отдаленный грохот. Все оборачиваются к окну.

Царь. Пристреливают на полигоне шестидюймовки… Через три-четыре месяца они заговорят.

Новый грохот.

Царица. О нет… Нет… Мы не должны воевать… Мы не имеем права. Мы не можем…

Царь. Покуда мои войска не войдут в Берлин…

Дежурный офицер (вбегает, в волнении). Ваше величество, цеппелин над ставкой…

Занавес

Действие четвертое

Картина первая

Кабинет Юсупова. В нише, на диване, сидят: Феликс с мандолиной и Дмитрий Павлович. Перед ними стоит П у р и ш к е в и ч.

В стороне – поручик С.


Пуришкевич. Еще раз спрашиваю: решаетесь или нет? Ваше высочество, позвольте быть резким.

Дмитрий Павлович. Разрешаю, Владимир Митрофанович.

Пуришкевич. Если мы завтра, – откладывать невозможно, – именно завтра не ликвидируем Распутина, – конец, кошмар, ужас. Я даю два-три месяца сроку, – мы все полетим к чертовой матери.

Феликс (трогая струну). А это далеко – к чертовой матери?

Пуришкевич. Да, ваше сиятельство, – в пасть революции.

Дмитрий Павлович. Ого!

Пуришкевич. Смертельная, неотвратимая опасность грозит монархии, порядку, православию… Мы, дворяне, помещики, цвет страны, будем растоптаны в первую голову. Еще на вершок отпустить вожжи, – и в армии хаос, и остервенелое мужичье разнесет по клочкам всю страну… Забастовки… Анархия!.. Ужас!.. Не дай боже нам положить оружие… Мир с немцами, это значит – через неделю революция, которой еще не видал мир. Нет, нет, нет… Мы должны победить на фронте и здесь, в сердце страны. Но где наше знамя? Кто вождь? Ныне царствующий государь, во имя блага, во имя бога, должен передать венец тому, кто силен и молод, кто поведет за собой нас.

Дмитрий Павлович. Владимир Митрофаныч, предупреждаю вас, я не могу и не должен слышать таких заявлений.

Феликс. Почему, Дими, – мы среди своих.

Поручик С. Моя шпага и моя жизнь у ваших ног, ваше высочество.

Пуришкевич. Ваше высочество, скоро закричу не я, вся Россия загремит кликами: «Да здравствует Дмитрий император».

Феликс заглушает его слова звуками мандолины.

Феликс. Все-таки у вас чертовски громкий голос, Владимир Митрофаныч.

Дмитрий Павлович. Так как же, господа, вернемся к нашему вопросу: что мы будем делать с нашим мужиком?

Пуришкевич. Когда нож у горла, нужно действовать… Распутин – это значит власть немки и германофилки, это – развал армии, это – близкая анархия… Это – козырь в руки красной сволочи. Теперь или никогда – за монархию, за православие. Боже мой, ваше высочество, ведь я же сам слышал, – солдаты смеются: «Царь с Егорием, а царица с Григорием». Это острит простой солдатишка.

Феликс. Надеюсь, вы дали ему по морде.

Пуришкевич. Нет, ваше сиятельство, я не дал по морде этому остряку, – я отошел, сгорел от стыда, потому что это – правда. В армии последний нижний чин знает теперь, что судьбою России и войны распоряжается пьяный мужик, конокрад, хлыст.

Феликс. Да, да. Я уважаю власть с хлыстом, но не уважаю власти, когда она под хлыстом.

Дмитрий Павлович. Браво.

Поручик С. Ваше высочество, не хлыстом, – шомполом должна поработать настоящая власть.

Феликс. А что, это больнее, – шомполом?

Дмитрий Павлович. Разумеется, мягкостью теперь ничего не поделаешь.

Пуришкевич. Ваше высочество, заклинаю вас на коленях, решим вопрос… Ваш голос, ваше решение. Убить Распутина, или – разойдемся, и все полетит к черту. Клянусь вам, ваше высочество, если когда-либо мне придется писать, я тысячу раз подчеркну, что ваши руки не были обагрены кровью, что вы были в стороне от этого грязного дела, вы чисты перед богом и перед нашим народом…

Дмитрий Павлович. Так как же, господа?

Пауза.

Надо решать.

Пуришкевич. Да, да, да…

Феликс. Дмитрий, я тебя уверяю, это совершенно безопасно, ни один черт не догадается. Убьем и спрячем.

Дмитрий Павлович (вставая). Убить…

Занавес

Картина вторая

До поднятия занавеса слышен цыганский хор. Комната у цыган на Черной речке. За столом – мрачный Распутин. В углу дивана – Вырубова, закутанная до бровей в мех. Верхом на стуле – Добровольский. Перед цыганами – Рубинштейн.


Хор. К нам приехал наш родимый, Дмитрий Львович дорогой… Митя, Митя, Митя…

Рубинштейнсмокинге, красный, подхватывающий). Я выпью до дна… Я выпью за то, чтобы наш дорогой Григорий Ефимович развеселился… Я ничего не пожалею… Дмитрий Рубинштейн вчера выпущен из тюрьмы. Дмитрий Рубинштейн умеет ценить услуги… Давайте все вместе будем любить Григория Ефимовича… Ну, споем, ребятишки…

Хор. Хор наш поет припев любимый, И вина полились рекой. К нам приехал наш родимый, Григорий Ефимыч дорогой… Гриша, Гриша, Гриша…

Из хора выбегает цыганка с бокалом к Григорию Ефимовичу.

Вырубова (злобно). Ступай на место… Цыганка возвращается, хор замолкает.

Добровольский (пьяный, с бокалом, перед Распутиным). Ты наш отец, заступник перед богом и царем… Тебе весело, и нам весело… Тебе скучно, и нам скучно… Господа, мы утомили Григория Ефимовича… Господа, давайте молчать… Будем молиться… Цыгане, пойте что-нибудь божественное…

Рубинштейн. Какую там божественную… Старинную, чавалы… (Распутину.) Что, добрый молодец, не весел, головушку повесил?.. Ради такого дня проси у меня полцарства… (Тихо ему же.) Что случилось, отец, чем ты недоволен?.. Приказывай, все будет…

Распутин. Ас чего мне быть довольным?.. Что ты круг меня как жаба квакаешь… Жулики вы все…

Рубинштейн. Григорий Ефимович, как вам не стыдно, вы мне не доверяете. Сегодня у меня просто не было физической возможности реализовать значительную сумму… Я должен вам передать на дела благотворительности сто пятьдесят тысяч… При мне сейчас тысяч сорок… (Передает деньги.) Вы меня обижаете… Остальные – завтра.

Распутин (прячет деньги). То-то – завтра.

Добровольский (глядит на передачу денег). Красиво дано и красиво взято.

Распутин. Посажу тебя министром – и у тебя эта крупа заведется.

Хор поет старинную песню.

Распутин (идет к цыганам, слушает, раздает им деньги). Нате, милые, дорогие… Растревожили вы меня… (Целует цыганок.) Грустный я сегодня… Слушаю, – ах, слушаю вас, родные, может, в последний раз…

Рубинштейн (во время пения подсевший к Вырубовой). Военная партия, даже с Николаем Николаевичем во главе, это же – абсурд… Они не имеют поддержки в стране… Мы не можем дольше тянуть войну. Через год Россия – банкрот…

Вырубова. Государыня прилагает все силы… Рубинштейн. У государыни светлый ум. Она одна понимает, что нужно стране… Если мы до весны не заключим сепаратного мира, – немцы захватят Украину, и рубль будет стоить три копейки… Хорошенькие дела начнутся тогда у нас!.. Вы разве не понимаете, что это пахнет революцией…

Вырубова. Но военная партия страшно сильна. Протопопов один против нее… Да отец Григорий… Государыня пишет каждый день в ставку, но у государя нет силы прогнать Трепова и отстранить Алексеева… Рубинштейн. Ну, если Трепов нам мешает, Трепова мы уберем… Я возьму Григория Ефимовича в ежовые рукавицы…

Вырубова. Государь с каждым днем становится все нерешительнее. Отставка Макарова уже решена, но он не решается ее подписать… Григорий Ефимович поэтому так и мрачен…

Рубинштейн. У государя больная воля, государь болен. Нам нужно действовать решительно. (Значительно.) Вы меня понимаете?

Вырубова. Вы должны помочь государыне. Рубинштейн. Когда вы увидите государыню, – передайте ей: Дмитрию Рубинштейну нужно захотеть, и он сделает. Еще ни один человек не сосчитал миллионов Дмитрия Рубинштейна…

Хор поет, цыганка пляшет. Добровольский играет на гитаре, притоптывает. Распутин подходит к Рубинштейну.

Распутин. Аннушка, это мой крестник. Хорошай, милай… О чем калякаете?.. Да, Митя, плохо… Не знаю, что с папашкой делать… Ума не приложу… берешь его, он вывертывается, – скользкай… Тысячу раз тебе обещает и соврет… Ну, царь… Честное слово мне дал – Думу разогнать совсем. Я говорю: «Обманешь, перекрестись, папашка». Перекрестился и соврал… А ему тут еще всероссийское дворянство доклад против меня подало… Ах, как я расстроился… Вот Добровольского никак не могу добиться в юстицию посадить, – спиваться, гляди, стал парень…

Рубинштейн. Григорий Ефимович, вы ведете дело кустарно. Вы одной мистикой работаете…

Распутин. А что, плохо разве?

Рубинштейн. Вашу политику надо капитализировать… Я это сделаю… Можете быть уверены – сила за вас… Ходите всегда ва-банк…

Распутин. Анна, вот – умный человек… Погоди, Митька, вознесу я тебя… А как это – ва-банк?

Рубинштейн. Нужно прежде всего… (Наклоняется, шепчет ему на ухо.)

Вырубова. Тише… (Закрывает лицо мехом.)

Распутин (отскакивает). Так ведь я это самое мамашке и говорю! Дайте мне шампанского… Девки, пойте, милые, дорогие… Я сейчас с мамашей буду говорить. (Бежит к телефону.) Если жив буду, Митька, мы с тобой делов наворочаем… (Возвращается от телефона к цыганкам.) Девушки, дорогие, я не скушный сегодня… У меня дух взыграл… Мне Митя одно слово выговорил… Жги плясовую!

Хор поет плясовую.

Милые мои, ни одной сегодня вам спуску не дам… Выходи, тряси плечами… (Кинулся вприсядку. Схватил пляшущую цыганку, жарко поцеловал.) Анна, отвернись, змея… Горячей тебя – баба, вот баба!.. (Залпом выпил стакан, захватил бороду, кинулся к телефону.) Царское Село… Личный телефон государыни… Да, Распутин…

Добровольский в ужасе. Хор замолкает. Рубинштейн на цыпочках идет к цыганам, машет на них руками.

Митька, куда их гонишь… Сейчас самое веселье пойдет… (В трубку, иным голосом.) Мама, это я, здравствуй, милая, дорогая, господь с тобой… Молюсь, молюсь о тебе, все глаза проплакал… Вижу, вижу, – тяжело тебе, уныло… А я с нашим узником освобожденным, с Митрием Рубинштейном, кротко, тихо беседую, – он очень обнадеживает… Жизнь, говорит, и все капиталы положу за маму… Хорошо, хорошо… (Прикрыв трубку рукой – Рубинштейну.) Мамашка тебе кланяется…

Рубинштейн подскакивает, кланяется.

Мама, помнишь, что я тебе осенью у Аннушки говорил, – скиптр, держава-то – помнишь?.. Сорок поклонов велел тебе бить?.. Мама, пора, решись… Пока я жив, – будет тебе удача, ничего не бойся… Чаво?.. Ну, господь с тобой, приляг, отдышись… А я опять буду за тебя молиться… (Вешает трубку.) Маму жалко… Ну, что же вы, девки, приуныли, – иди все ко мне… Настраивай гитары…

Чавалы рвут струны, цыганки окружают Распутина.

Феликс (появляется в дверях). А я тебя по всему Петрограду ищу, Григорий…

Вырубова пронзительно вскрикивает. Распутин выскочил из круга к Феликсу.

Распутин. Феликс!

Феликс. Здравствуй.

Распутин. Зачем пришел?

Феликс. За тобой.

Вырубова. Не пущу.

Распутин. Помолчи, Анна… (Глядит Феликсу в глаза.) С добром пришел, Феликс?.. Доброе у тебя?..

Феликс. Ирина просит тебя привезти. Завтра можешь?..

Распутин. Сама просит?.. Ирина-то, сама попросила?..

Феликс. Много о тебе наслышалась, захотела видеть.

Распутин. Да ты присядь… Выпей винца… Поздоровайся… Здесь все свои…

Феликс кланяется.

Гордай, гордай, ах, ах… Милай, родной, красивай… Тебя бы надо министром сделать…

Феликс. Молод еще, Григорий Ефимович…

Распутин. Так когда же, – завтра к Ирине-то?.. А то, может, не надо…

Феликс. Я за тобой заеду… (Уходит.)

Распутин (вдогонку). Не хочу!.. Не поеду!.. Постой, ты что задумал?.. (Возвращается, садится.) А ведь я поеду к нему…

Цыгане запевают, Распутин смотрит остекленевшими глазами в зал.

Занавес

Картина третья

Посредине – двор юсуповского дворца. В глубине – решетка, за ней – Мойка. Лунный, зимний пейзаж;. Направо – в разрезе – сводчатая комната: только что отделанная Феликсом столовая в полуподвале. Камин. Стол, накрытый к чаю. Винтовая лестница наверх. Наверху, над двором, – стеклянный переход. Налево, наверху, в разрезе – угол кабинета Феликса. В столовой темно. В кабинете освещено, у окна стоят Феликс, Дмитрий Павлович и поручик С. – прислушиваются. Шум мотора.


Дмитрий Павлович. Остановились у большого подъезда.

Феликс. Это Лазаверт и Пуришкевич.

Дмитрий Павлович. Который час, господа?

Поручик С. Пять минут первого.

Феликс (топнув ногой). Ну, что же они!

Поручик С. (подходит к двери, отворяет). Идет Пуришкевич.

Все глядят на дверь, входит Пуришкевич.

Все. А-а-а!..

Феликс. Владимир Митрофанович, начало первого, – где вы пропадали?..

Пуришкевич. Могли бы прождать и дольше, – железные ворота к маленькому подъезду и по сию минуту не открыты…

Феликс. Не может быть! (Быстро вышел.)

Пуришкевичнервным хохотком). Ваше высочество, позвольте поздороваться все-таки… Подъезжаем – ворота заперты. Что за черт! Мы, не останавливаясь, проскочили дальше, сделали круг мимо Мариинского театра. Подъезжаем – опять заперто… К счастью, набережная была пуста.

За дверью грохот железа.

Дмитрий Павловичиспугом). Что это?..

Пуришкевич. Доктор Лазаверт. Тащит гири и цепи… Вчера достал на Александровском рынке… Вериги для Распутина…

Феликс (входит). Ворота я приказал отворить.

Лазаверт (входит в шоферской шубе, тащит гири и цепи). Вот… Уф!.. Здравствуйте…

Все разглядывают цепи.

Дмитрий Павлович.Мы обернем тело цепями и подвесим гири…

Пуришкевич. Это будет нетрудно. Я пристроил петли так, что будет легко опутать…

Феликс. Господа, мы теряем время… Идемте вниз.

Феликс и за ним все идут по переходу направо и по винтовой лестнице – вниз в столовую, где Феликс зажигает электричество.

Поручик С. (который замешкался наверху). А граммофон?.. Его тоже вниз?

Пуришкевич {кричит снизу). Тащите его в тамбур, поручик… Пластинки захватите, которые погромче…

Поручик С. несет граммофон из кабинета и ставит его в тамбуре, некоторое время возится с ним, затем спускается вниз.

Дмитрий Павлович (по пути в столовую). Все это довольно противно, – слишком много чести, чтобы убить одного мужика.

Пуришкевич. Ваше высочество, мы убиваем целую партию…

Феликс (сбежав вниз, у чайного стола). У нас еще минут двадцать… Будем пить чай.

Лазаверт (испуганно). Как… пить чай?..

Пуришкевич. Милейший доктор, на вас лица нет… Нельзя же так нервничать в самом деле.

Все садятся к столу, Феликс у спиртового чайника.

Феликс. Эти пирожные можно есть, это пока без начинки.

Пуришкевич. Где они взяты?

Феликс. У де Гурмэ… Я узнавал, это – его любимые сладости…

Пуришкевич (рассматривая). Розовые и мокка… Изволите видеть – конокрад, хлыст, животное, – и «любимые сладости»…

Лазаверт (ест). Необыкновенно вкусные пирожные, необыкновенно…

Феликс. Дмитрий, тебе налить чаю?..

Дмитрий Павлович. А вдруг он не приедет?..

Феликс. Я час тому назад еще раз звонил, – он ждет.

Пуришкевич. Доктор, вы все-то не ешьте… Половинку откусили и сюда, откусили и сюда… (Кладет пирожные на блюдечки.) Должно иметь вид: у стола сидело оживленное общество, дамы… Услышали автомобиль и убежал и…

Дмитрий Павлович. Нужно измять салфеточки…

Пуришкевич. Совершенно верно, ваше высочество, – поручик, мните…

Поручик С. Слушаюсь. (Мнет и разбрасывает салфеточки.)

Дмитрий Павлович. Подождите… кажется – часы… Половина первого…

Феликс. Господа, нужно ехать…

Пуришкевич. Да, все в порядке… Поезжайте, князь… Доктор, идите к автомобилю.

Все встают.

Феликс. Яд!.. А где же яд?.. Яд где?..

Лазаверт. Здесь… Со мной. (Вынимает.) Да… И перчатки я захватил…

Феликс. Ужасно… Главное и забыли… Скорее, скорее сыпьте его туда…

Лазаверт. Слушаюсь. (Надевает перчатки.) Отойдите, господа, на всякий случай… Если попадет едва заметная крупинка на слизистую оболочку – смерть. (Высыпает яд на тарелку.)

Дмитрий Павлович. Это цианистый калий?

Пуришкевич. Циан. Представьте, кто его достал… Василий Маклаков… Яд-то он дал, но заявил, что вряд ли сам может быть нам полезен как активный деятель. «Если у вас выйдет что-нибудь не гладко – готов охотно помочь юридическим советом»… Вот кадет!.. Вчера уехал в Москву. Просил, если убьем, – послать телеграмму: «Когда приезжаете»…

Лазаверт начиняет ядом пирожные.

Феликс. И я получил от него… (Показывает.) Резиновая гиря образца французской полицейской палки.

Лазаверт. Я начиняю только розовые…

Феликс. Да, да, с ядом будут только розовые пирожные, а мокка – без яду… Может быть, мне придется есть…

Дмитрий Павлович. Ради бога, будь осторожен, Феликс…

Феликс. Я здесь отложил для себя…

Лазаверт (громко). Готово…

Дмитрий Павлович. Идемте…

Пуришкевич. Доктор, живей, живей надевайте шубу…

Лазаверт бросает перчатки в огонь камина, затем поднимается наверх, берет шубу и уходит через тамбур.

Феликс (берет с камина склянку). Вот раствор цианистого кали… для вина…

Пуришкевич. Это мы вольем без вас…

Из камина вылетает клуб дыма.

Доктор с ума сошел!.. Бросил в камин перчатки… Поручик, откройте форточку, невозможный дым…

Поручик С. открывает форточку.

Феликс. Ах, как это неприятно! Это может все погубить…

Пуришкевич. Не волнуйтесь, князь, голубчик… Поезжайте, господь вам поможет… (Берет его за руки.) Чего бы это ни стоило – привозите гада. (Крестит его.) Ну, с богом.

Дмитрий Павлович. Феликс, не забудьте: три раза гудок, когда подъедете.

Феликс. Ни пуху ни пера. (Уходит.)

За ним выходят Дмитрий Павлович и Пуришкевич.

Пуришкевич (в дверях). Поручик, оставьте форточку открытой, пусть проветрится.

Поручик С. гасит свет. Пауза. Столовая остается в темноте. По двору проезжает автомобиль. Затем освещается наверху кабинет.

Феликса. Там Пуришкевич и Дмитрий Павлович.

Пуришкевич. Ваше высочество, при вас револьвер?

Дмитрий Павлович. Да.

Пуришкевич. У меня «соваж» – прекрасная игрушка! без осечки…

Дмитрий Павлович. Пора!

Пуришкевич. Да, пора.

С этими словами они идут через тамбур и спускаются в столовую, где офицер зажигает свет.

Поручик С. Форточку я закрыл, – дымом больше не пахнет.

Пуришкевич (подходит к столику у окна, берет темную рюмку и наливает в нее яд из склянки). Яд вольем в темную рюмочку. А эта – для князя.

Дмитрий Павлович. Мне страшно, как бы Феликс не перепутал впопыхах и сам не выпил вина из этой рюмки. Или – съест розовый пирожок.

Пуришкевич. Это невозможно, ваше высочество, – князь необычайно хладнокровен – редкое самообладание.

Поручик С. поднимается в тамбур и возится с граммофоном.

Дмитрий Павлович. Итак, план действия?..

Пуришкевич. Феликс вводит Распутина через эту дверь. Говорит, что у Ирины гости и придется немного подождать, – предлагает ему вина и чаю… В это же время доктор Лазаверт проходит через главный подъезд и соединяется с нами. Мы становимся там, в тамбуре, чтобы броситься на помощь князю, если что-либо выйдет неладное… Я думаю – смерть Распутина наступит минут через пятнадцать после того, как он войдет в эту комнату. Мы раздеваем тело, берем всю одежду Распутина, даем ее поручику, – он как раз одного роста с Распутиным, – он надевает шубу Распутина, шапку и боты, прикрывается воротником и выходит вместе с вами, ваше высочество, – Лазаверт опять за шофера, – через малый подъезд… Вы садитесь в автомобиль… Сыщики или постовой городовой примут поручика за Распутина… Вы едете на Варшавский вокзал и у меня в поезде в печи сжигаете всю одежду… Затем вы грузите автомобиль на платформу моего поезда и на извозчиках едете на Невский во дворец великого князя Сергея Александровича. Там вы берете ваш автомобиль и едете сюда, где мы с Феликсом в ваше отсутствие упакуем тело Распутина в простыню, привяжем цепи и гири… Затем мы везем тело и бросаем в Малую Невку…

Играет граммофон «Янки Дудль».

Отлично, поручик… Подходит.

Дмитрий Павлович. Да, это стройно обдумано, хорошо…

Пуришкевич. Утопив тело, мы разъезжаемся по домам, я – на вокзал. Завтра в десять, как ни в чем не бывало, я показываю мой поезд санитарной комиссии Государственной думы…

Слышен шум подъехавшего автомобиля.

Дмитрий Павлович. Автомобиль!

Пуришкевич. Не может быть так скоро.

Тригудка. Они.

Пуришкевич и Дмитрий Павлович поспешно поднимаются в тамбур.

Дмитрий Павлович. Останемся здесь.

Пуришкевич.Поручик, дуй во всю «Янки Дудль».

Голос Распутина. Куда, милай?

Голос Феликса. Сюда, Григорий Ефимович.

Наверху, в тамбуре, стоят, прислушиваясь, Дмитрий Павлович, Пуришкевич и поручик С. Играет граммофон. Через минуту к стоящим присоединяется Лазаверт, который прошел через кабинет Феликса. В столовую входят Распутин и Феликс.

Феликс. Никого… Убежали…

Распутин. А кто убежал-то, кто, милай?

Феликс. Ирина и дамы. Пили чай, видите… Услышали, что мы приехали, – испугались…

Распутин. А я разве страшный?.. Я дамочек люблю, меня дамочки не боятся… Ирина твоя наверху, значит? Куда убежала-то?.. Туда?.. {Идет к двери, ведущей на винтовую лестницу.)

Феликс. К ней нельзя, туда нельзя!..

Распутин. Почему туда мне нельзя?

Феликс. Там незнакомые…

Распутин. Я и незнакомых люблю…

Феликс. Две старые дамы…

Распутин. Ну, это другое дело. (Возвращается к столу.)

Феликс. Григорий Ефимович, садитесь… Чай… Я налью…

Распутин. Так я не прозяб, с чего же я чай-то буду пить?

Феликс. Вот пирожные, – пожалуйста… Вот эти – розовые, – кажется, ваши любимые.

Распутин. А я у тебя есть не стану. (Смеется.) А-ха-ха, испугался… Чего у тебя губы-то трясутся?.. С морозу, что ли?.. Ты сам выпей…

Феликс. Выпью, выпью. (Наливает.) Ну, вот… Ирина с дамами сидела здесь, пили, ели… Позвольте, я положу. (Кладет ему на тарелку.) Эти дамы хотели раньше уехать, немного задержались… (Разламывает пирожное и ест.) В самом деле – почему вы у меня не хотите есть, отказываетесь от моего гостеприимства! Даже обидно.

Распутин. Съел, кабы знал…

Феликс. Что бы вы знали?

Распутин. Кабы знал, – какое она, Ирина-то, надкусила, – вот это бы съел.

Феликс (подавая). Вот это…

Распутин. Нет, это дело темное…

Феликс. Я не понимаю… Вы просто хотите меня обидеть.

Распутин. За что ты меня ненавидишь, Феликс?.. За что, а? милай?

Феликс (овладев собой). Давайте по правде, Григорий Ефимович, начистоту.

Распутин. Давай, давай, правду я люблю, я сам – правда…

Феликс. За что я могу вас любить? Разумеется, я вас не люблю, Григорий Ефимович.

Распутин. Правильно, Феликс. Во, самая точка – режь правду.

Феликс. Но вами очень, очень интересуется моя жена.

Распутин. Ну, что ты?..

Феликс. Я человек честолюбивый, хочу занять высокое положение в правительстве… Будем друзьями, Григорий Ефимович…

Распутин. Смышленый юноша, далеко пойдешь.

Феликс. Кушайте, Григорий Ефимович…

Распутин. Что ты ко мне с этой пищей лезешь?.. Что я – голодный?.. Я только что поужинал… Наелся… Ну, зови, зови Ирину-то. А то внезапно огорчусь, расстроюсь… Уйду, ей-богу.

Феликс. Хорошо, позову. (Поднимается наверх, в тамбур.)

Распутин в это время оглядывает, обнюхивает стол.

Пуришкевич (Феликсу шепотом.) Ну, что он? Феликс. Ничего не выходит. Дмитрий Павлович. Почему? Феликс. Это животное не пьет и не ест… Пуришкевич. А как его настроение?

Феликс (растягивая). Неважно. По-моему, он настороже, догадывается.

Дмитрий Павлович. Идите, идите, Феликс, иначе он сюда за вами прилезет…

Феликс. Попробую еще. (Спускается вниз к Распутину.) Дамы уже прощаются. Через две-три минуты Ирина сойдет вниз. Очень просила вас подождать. (Идет к столику у окна, раскупоривает вино.) А вы любите женщин, Григорий Ефимович?

Распутин. А кто их не любит-то, мертвые не любят. Женское, это – благодать божья. Это – не грех… Это – самое сладкое, сырое.

Феликс. Ха, сырое, да. (Ставит перед Распутиным две рюмки и бутылку, наливает вино, себе берет прозрачную рюмку.)

Распутин. Ты, Феликс, почему у доктора Бадмаева не бываешь?

Феликс. У Бадмаева, зачем? Я здоров. Распутин. Полезный человек Бадмаев. У него травки есть. Ух, травки.

Феликс. Какие травки? (Чокается с рюмкой Распутина и пьет маленькими глотками, внимательно следя за рюмкой Распутина.)

Распутин. Любовные травки… Это не грех, смотри, любить никогда не грешно… Ласковые травки у Бадмаева. Нальет он тебе в рюмочку, махонькую такую рюмочку, этой травки, настоечки. (Берет темную рюмку.) Выпьешь, и захочется тебе бабу ласкать… Ну, сравнить ни с чем нельзя.

Феликс (чокается). За здоровье Бадмаева. Распутин. Можно. (Пьет.)

Феликс, вытянув шею, смотрит, как он пьет.

Сходи, сходи к Бадмаеву, нужный человек.

Феликс пододвигает ему блюдо с пирожными. Распутин берет и закусывает.

Бывает, – скучно тебе, тоска, ни на что бы не глядел… Другая травка есть у Бадмаева против этого… (Икнул. Налил мадеры, выпил, съел пирожное.) На что я здоров, а прибегаю, прибегаю. (Оборвал, икнул.)

Феликс. Действует?

Распутин. Действует, действует… (Оборвал, пристально глядит на Феликса.) Ты что на меня вылупился?

Феликс. Ты государыню тоже этой травкой поишь?

Распутин. Ты что?.. Да как ты смеешь про маму так говорить… Уйду я… Ну тебя к черту… (Поднялся.)

Феликс (оскорбленно, надменно). Что?!

Распутин берет с камина шапку.

Распутин. То-то – «что». Молод на маму лапу поднимать, дерзок…

Феликс. Ну, бросьте, я пошутил… Не уходите, Григорий Ефимович, нет, это просто невозможно… Ирина сейчас, сейчас придет.

Распутин. Врешь, ее и дома нет…

Феликс. Сядьте, сядьте, сядьте, дорогой, ну, простите. (Сажает его на диванчик, перед которым лежит шкура белого медведя.) Она сейчас… Хорошо?.. (Поспешно поднимается по лестнице.)

Пуришкевич. Что у вас там происходит?

Феликс (отчаянным голосом). Яд не действует.

Дмитрий Павлович. Как не действует?

Феликс. У него только непрерывная отрыжка и слюнотечение… А съел он штук шесть пирожков и выпил две рюмки яду.

Дмитрий Павлович. Это дьявол какой-то!..

Лазаверт. А-а-а-а… (Схватился за горло, пошатнулся, шатаясь, пошел по переходу в кабинет, где и повалился на диван.)

Феликс. Он обо всем догадывается… Я не могу глядеть в его глаза…

Пуришкевич. Яд никуда не годится?

Феликс. Я попробовал на кошке, – сдохла…

Поручик С. Тут чертовщина какая-то…

Дмитрий Павлович. Господа, отпустим его, пускай убирается… Как-нибудь при других условиях сплавим его.

Пуришкевич. Живым Распутин отсюда не может и не должен выйти.

Дмитрий Павлович. Но как же быть?

Пуришкевич. Ваше высочество, прикажите, я спущусь и уложу его из моего «соважа».

Дмитрий Павлович. Да, но шум, выстрелы, кровь… Хлопотливо.

Феликс. Он явится домой и сейчас же будет телефонировать в Царское.

Поручик С. Яд может подействовать, когда он вернется, а там – вскрытие, и мы погибли…

Дмитрий Павлович. Тогда, господа, бросим жребий, – кому…

Феликс. Нет, разрешите уже это сделать мне. (Сбегает вниз, где на диване сидит Распутин, часто икая. Выдвигает ящичек стола, берет револьвер.)

Распутин. Что же Ирина-то? Врешь ты все, врешь, мальчишка… Я слышал, как ты наверху бубнил… Бу-бу-бу… Ты меня чем опоил, ах ты сукин…

Феликс быстро к нему подходит, держа револьвер за спиной. Распутин поднимается, протягивает руку.

Не смей!.. (Секунду держит его в оцепенении взглядом.)

Феликс. Сволочь! (Стреляет.) Распутин дико вскрикивает, валится навзничь на белую шкуру.

Закрывает правой рукой глаза.

Пуришкевич, Дмитрий Павлович, поручик С. молча, горохом, скатываются с лестницы. Подбегают к телу, перед которым стоит Феликс, держа револьвер.

Пуришкевич. Готов. Слава богу. (Крестится.)

Дмитрий Павлович. Убит. Хороший выстрел.

Поручик С. Наповал. В грудь…

Пуришкевич. Скорей, скорей, поручик, раздевайте его.

Поручик стаскивает с Распутина поддевку, сапоги, берет шапку.

Ваше высочество, не теряя минуты, поезжайте на вокзал. Сжечь шубу, шапку, боты, все, все…

Дмитрий Павлович. Да, да… Едем, едем…

Пуришкевич. Лазаверт, а где Лазаверт?.. Доктор!.. (Бежит наверх в кабинет.)

Поручик, Дмитрий Павлович и Феликс уходят в дверь столовой.

Пуришкевич (наверху в кабинете расталкивает Лазаверта на диване). Доктор, стыдитесь, какое малодушие!.. Вставайте!.. Ну!..

Лазаверт. Мне стало дурно… Извините, моя комплекция…

Пуришкевич. Немедленно гоните на вокзал…

Лазаверт. Слушаюсь… (Уходит.)

Пуришкевич один наверху, в кабинете. Закуривает сигару. Прислушивается к последующей сцене внизу, в столовой, на цыпочках с револьвером идет к винтовой лестнице.

Феликс то же время возвращается в столовую через столовую дверь, подходит к Распутину, садится перед ним на корточки, щупает пульс, слушает сердце). Да, убит…

Распутин открывает глаза. Приподнимает голову и с нечеловеческой ненавистью глядит на Феликса.

Феликс (откидывает голову, открывает рот, в ужасе расширяет глаза). А!

Распутин. Феликс…Феликс…Феликс…Феликс… (Приподнимается и хватает Феликса за горло.)

Феликс издает дикий, раздирающий крик… Тогда Распутин бросает его и бежит к двери.

Распутин. Феликс, Феликс, все скажу маме… (Гасит свет и исчезает за дверью столовой.)

Пуришкевич (сбегает с лестницы в столовую, в темноту). Что? Что? Что?

Феликс (в темноте). Пуришкевич, стреляйте, стреляйте, он жив!

На дворе появляется бегущий Распутин. Два выстрела. Позади него появляется Пуришкевич. Схватывает зубами себя за левую руку и стреляет. Распутин падает, Пуришкевич бьет его сапогом в голову.

Пуришкевич. Собака!.. Врешь!.. Сдохнешь!..

Занавес

Действие пятое

Картина первая

Комната в Царскосельском дворце. Вырубова без чувств в кресле. Протопопов, одетый в шитый мундир, перед ней со стаканом воды.


Протопопов. Ради, ради бога, Анна Александровна, вот вода… успокойтесь… Побольше мужества… Это – испытание, посланное богом… Не поддавайтесь искушению… Григорий Ефимович с вами незримо. Душа его скорбит, видя ваше отчаяние… Анна Александровна, выпейте немного воды, я умоляю. (Отхлебывает из стакана и вспрыскивает Вырубову.)


Вырубова (очнувшись). Подождите, что вы делаете? (Приподнялась, глядит на Протопопова.) Замучен!.. (Закричала, заткнула себе рот платком, судорожно сдерживаясь, рыдает.)

Протопопов. Тише, тише, тише, нельзя так… (Зажимает уши руками.) Я сам могу закричать…

Вырубова. Его святое тело – отравлено, прострелено, избито…

Протопопов. Он – на небе, на небе, на небе.

Вырубова. Я хочу его здесь…

Протопопов. Невозможно.

Вырубова. Его глаза архангела, его благоухающий рот, его могучие руки… мертво… холодно… растерзано!..

Протопопов. Я вам говорю, что он свят… Он с нами, он здесь… (Вдруг указывает на свет, падающий из окна.) А… что это?., вы видите?.. Вы ничего не видите?.. Кто это?..

Вырубова (трясется как в лихорадке). Свет… Луч…

Протопопов. Мелькнула светлая тень…

Вырубова. Где, где, светлая тень?

Протопопов. Ах, если бы здесь была государыня, боже, боже…

Два ливрейных лакея появляются, отворяют дверь, становятся с боков. Вырубова быстро вытирает глаза, делает улыбку. Протопопов хватает портфель, замирает, весь готовый устремиться к двери.

Входит царица.

Царица (быстро, внимательно оглядывает выражение лиц у присутствующих). Здравствуйте, Александр Дмитриевич. (Кивком головы приказывает лакеям удалиться.) Какие новости вы мне привезли сегодня? Да, в эти дни не может быть хороших новостей.

Вырубова. Сана, не волнуйтесь, заклинаю вас всеми святыми…

Царица. Мне нужно успокоиться? Почему? (Садится.) Александр Дмитриевич, вы нашли его?

Протопопов. Да, нашли, ваше величество.

Царица (после мнгновения колебания). Наш друг жив?..

Протопопов. Нет, ваше величество, замучен и зверски убит…

Царица (встает, выпрямляясь, глаза ее высыхают). Я плохо поняла… Что совершено над нашим святым другом?..

Протопопов. Беспримерное злодеяние…

Царица. Где найдены останки нашего святого друга?

Протопопов. В полынье под мостом на Малой Невке. Осмотр на месте обнаружил, что Григорий Ефимович был еще жив, когда его бросали в полынью. Оттуда же извлечены его шуба, шапка и один бот…

Царица. Хорошо, бог накажет русских за это… Что сделано с убийцами?

Протопопов. Я взял на себя смелость применить репрессии по отношению одного из членов императорской фамилии, – Дмитрию Павловичу запрещен выезд из Петрограда. Князь Юсупов подвергнут домашнему аресту.

Царица. Так. Я была уверена, что Дмитрий и Юсупов готовили что-то ужасное… Хорошо… Злодеи понесут высшую кару… Еще что?

Протопопов. Полиция и следственные власти производят обыск и допросы во дворце князя Юсупова. Остается только неясным один из сообщников убийства и затем труп застреленной собаки, найденный во дворце перед решеткой… Завтра я буду иметь счастье…

Царица. Труп собаки?.. (Протягивает руку к Вырубовой, которая вынимает английскую соль и дает царице нюхать.)

Вырубова. Мое солнышко… моя любимая… моя страдалица… (Гладит и целует ей руки.)

Царица. Хорошо, это уже прошло. Александр Дмитриевич, я разрешаю вам говорить неофициально. Положите ваш портфель и сядьте. Мы осиротели… Мы здесь сироты, потерявшие пастыря… Мы наденем траур… Горе заставило меня потерять самообладание, но я знаю, – именно теперь на меня ложится вся тяжесть царского венца… Этот венец хотят забросать грязью и обрызгать кровью… (Выпрямляясь.) Но я буду жестока, я буду беспощадна, я буду бороться до конца. Святая душа Григория поможет мне.

Протопопов поднимается, глаза его блуждают, он как бы в самозабвении проводит рукой по волосам.

Вырубова (в ответ на изумленный взгляд царицы). Сана, он видел нашего друга. Царица. Когда? Вырубова. За секунду перед вашим приходом.

Царица. Молчи, что ты говоришь? где видел?

Вырубова. Григорий вошел в луче солнца в окно… Сана, он и сейчас видит его…

Царица. Тише, не спугни… Я чувствую присутствие света…

Протопопов (слегка завывающим, истерическим голосом). Приблизься, приблизься, прекрасный дух… Не смотри на меня так невыносимо… Облеченный в солнце… Кто ты?.. (Вскрикивает.) Отец… друг… Григорий… Чего ты хочешь?.. Кого ты ищешь здесь?., меня… зачем… пощади… мне больно… зачем ты рвешь мое сердце… О, как сладок твой поцелуй.

Вырубова. Григорий целует, целует… (Поднимает руки и несколько раз кружится.)

Протопопов. Что ты делаешь со мной?.. Я мал, я убог, ты хочешь войти в меня… Ты входишь в меня! О Григорий, о свет небесный! (Также поднимает руки и кружится вокруг себя.) Во имя духа, во имя духа, во имя духа… (Издает вопль.)

Царица поднимается и дико смотрит на него. Протопопов начинает говорить голосом Распутина.

Ну, я здесь. Ну, я с тобой, мама. Здравствуй.

Царица. Здравствуй, здравствуй, Григорий.

Протопопов. И жив вечно… Свет вокруг меня… Ангелы… Я в Протопопова вошел… Это я, ты не бойся, мама… Протопопов хороший человек… преданный человек… держись за него, мама… Протопопов тебя спасет и Алешу спасет… Протопопов твое царство спасет… Мама, милая, дорогая, пребываю, благословляю, приказываю, мама, мама, что ты медлишь… Опомнись, бери власть… Бери державу… Единая венценосная, мать сына твоего… Александра Великая… Первая… единая… регентша… Регентша… регентша… регентша… (Начал кружиться.) Во веки веков… аминь. (Упал.)

Царица (в исступлении). Григорий, Григорий… я слышу тебя!

Занавес

Картина вторая

Там же, конец февраля. Протопопов ходит взволнованный, останавливается перед лакеем.


Протопопов. Ты сам из народа? Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Обожаешь свою государыню?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ты что же, всем доволен, братец?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ну а не хотел бы, например, чтобы у нас была республика?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Протопопов. Ты из народа, – скажи, ну, объясни, чего они хотят?

Лакей краснеет и выкатывает глаза.

Протопопов. Я тебя спрашиваю, если будет довольно хлеба, то и все будут довольны?.. Ведь так?

Лакей. Так точно, ваше превосходительство.

Царица (входит). Здравствуйте, Александр Дмитриевич, что нового в Петрограде? Ани заболела корью.

Протопопов. Ваше величество, боже, боже, горе слезное, и роскошь сделалась бесценной, и кимвалы без защиты.

Царица. Аминь. Беспорядки, я надеюсь, кончаются?

Протопопов. Ваше величество, я говорил с народом, я разговаривал даже с извозчиками инкогнито, – все обожают свою государыню, но хотят хлеба и сухарей. Беспорядочные толпы рабочих, дезертиров и обывателей продолжают скопляться на улицах.

Царица. Необходимо ввести карточную систему, и они успокоятся. Теперь карточки в каждой стране, и все довольны. У нас же ничего не умеют устроить.

Протопопов. Ваше величество, проект карточной системы у меня в портфеле. До его введения мы будем выпекать хлеб в военных пекарнях. Господь поможет нам. У нас достаточно войск. Боже, боже, храни венценосцев… Сегодня толпой убит полицейский пристав на Знаменской площади.

Царица. Он будет в раю.

Протопопов. Толпа убила еще несколько человек… Вся беда от зевающей публики, раненых солдат и курсисток, которые подстрекают рабочих.

Царица. Можно удивляться: у них нет каких-то сухарей, и они делают беспорядки. Это – исключительно хулиганское движение. Мальчишки и девчонки бегают по городу и кричат, что у них нет хлеба, исключительно для того, чтобы создать возбуждение. А рабочие бегают и кричат только потому, что не желают работать.

Протопопов. Исключительное хулиганское движение.

Царица. Я уверена, что если бы погода была очень холодная, например – мороз градусов девятнадцать или двадцать, они бы все сидели дома.

Протопопов. Хороший мороз моментально бы прекратил революцию.

Царица (изумленно, насторожилась). Революцию?

Протопопов. Простите, у меня жар, ваше величество, у меня бред… Я взволнован…

Царица (показывает телеграмму). Александр Дмитриевич, вот телеграмма государя з ответ на мои отчаянные телеграммы… «Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Масса новых снимков».

Протопопов. Боже, боже, храни его.

Царица. Государь, как ребенок, не понимает, что в эти дни нельзя заниматься фотографией. Мои глаза болят от слез, ко я решилась…

Протопопов. В священном заговоре императрицы примут участие все верные слуги, все, кто носит бога в сердце.

Царица. Сегодня же вы пошлете курьера в Швейцарию передать ответ графу Чернику – мое согласие… Мир…

Протопопов. Слушаюсь, ваше величество.

Царица. Я вызвала генерала Хабалова. Сейчас при вас я прикажу ему оцепить войсками Государственную думу и арестовать всех. Завет отца Григория будет исполнен.

Протопопов (падает па колени, протягивает руки). Приветствую правительницу России… Грядет царствие Алексея Второго…

Xабалов (быстро входит, красный, возбужденный). Ваше величество!

Царица. Генерал!

Xабалов. Чрезвычайно тревожные известия, ваше величество. Я прискакал, простите Христа ради… Сейчас близ Царского мой автомобиль был обстрелян.

Царица (звонит). Я слушаю вас.

Xабалов. Резервные полки отказываются стрелять в народ.

Царица. Они не хотят стрелять? Как же они смеют не хотеть?

Xабалов. Войска совершенно деморализованы… Командный состав арестован или разбежались… Солдаты смешиваются с толпой. Ваше величество, необходимо хотя бы один кавалерийский кадровый полк… Одного удара по Невскому будет достаточно, чтобы разогнать весь сброд.

Лакей входит.

Царица. Стакан воды.

Лакей уходит.

Xабалов. Иначе я ни за что не отвечаю.

Протопопов. Ваше превосходительство, все-таки странно – тридцать тысяч войск не могут справиться с какими-то хулиганами.

Xабалов. Попробуйте, ваше превосходительство, командовать сами петроградским гарнизоном… Казармы полны агитаторов. Повсюду разбрасываются преступные листки…

Царица. Возьмите взводный полк… Гвардейский экипаж…

Xабалов. А вдруг, ваше величество, среди них революционеры, и вы останетесь без охраны. С минуты на минуту беспорядки могут перекинуться в Царское.

Протопопов. Невозможно.

Xабалов. Нельзя ли получить кадровые войска хотя бы из Пскова?

Царица. Я телеграфирую в ставку – выслать отряд и командование поручить преданному нам генералу Иванову.

Xабалов. Слушаюсь. (Садится, пишет телеграмму.)

Протопопов. Глазное пустить слух, что у нас много сухарей, запасы сухарей. Население обожает царствующую семью и хочет хлеба.

Xабалов. Подпишите, ваше величество.

Царица подписывает телеграмму.

Я печатаю воззвание к населению в самых решительных и успокоительных тонах: сухарей сколько угодно, подвоз муки обеспечен, население должно в порядке разойтись по домам, крикуны расстреливаются на месте…

Лакей входят с подносом.

Протопопов. Наша опора – господь и молитвы святого друга, который там предстательствует.

За окном пение, крики, выстрелы. Лакей роняет поднос. Царица вскрикивает. Все кидаются к окну.

Царица. Что это? С флагами?

Хабалов. Я говорил – перекинулось… Это – конец…

Протопопов. Вы не смеете впадать в панику, ваше превосходительство.

Царица. Какие-то оборванцы… Возмутительно… Мои матросы не допустят…

Пение за окнами.

Они должны стрелять…

Протопопов. Стрелять… стрелять… (Держась за голову, раскачивается.)

Царица. Почему матросы не стреляют?..

Протопопов на цыпочках незаметно уходит из комнаты.

Царица. Вот мои матросы… Они бегут… Что они делают?..

Хабалов на цыпочках незаметно выходит из комнаты.

Они давали присягу… Они покидают меня? (Оборачивается, видит, что осталась одна, спиной к окну, вцепилась в подоконник, глаза с ужасом расширены.) Они ушли!..

Занавес

Картина третья

Там же. Вырубова сидит на койке в жару. Царица у окна. Рассвет.


Вырубова. Где государь? Сана, где государь? Пошли за ним аэроплан. Прошу тебя, котик.

Царица. Ани, ляг, тебе вредно волноваться. Я хотела послать аэроплан, но все летчики исчезли.

Вырубова. Где государь?

Царица. Государь во Пскове, – не имея за собой армии, пойман, как мышь в западню… Я буду стоять до конца. Венец дан мне богом, и один бог вправе отнять его. Если государя принудят дать конституцию, – то это еще не значит, что мы навсегда отречемся от своих прав. Бог любит своего помазанника и восстановит его в своем праве… И мы не обязаны исполнять того, что вырвано недостойным образом… О, только пусть он не дает им уступок… Никаких уступок негодяям и бунтовщикам…

Вырубова. Нас все бросили. Я боюсь. Мне страшно, Сана…

Царица. Две роты сводного полка верны мне… Они охраняют дворец и не впустят чернь… О боже, боже мой… Только бы продержаться еще несколько дней… Ани, я послала ему телеграмму во Псков и с минуты на минуту жду ответа… Я телеграфировала: никаких уступок… Пусть он будет на этот раз тверд… Войска на фронте узнают, что их императора задержали в каком-то Пскове какие-то железнодорожники и оборванцы… Войска возмутятся, разнесут, разнесут проклятый Петроград… Какая низость!.. Какая подлость!.. Задерживать своего государя… О, они потерпят жестокую кару там, в Петрограде…

Вырубова. Мне страшно… Ты слышишь… Уходят… Это войска уходят.

Царица. Ани, сегодня вершина несчастий, но бог поможет нам. Мне говорили сегодня, Дума и Советы уже грызутся не на живот, а на смерть… Временное правительство и Советы – две змеи, они грызут друг другу головы. Они уже в панике… Еще несколько дней, и эта Дума, эти депутаты, эти социалисты приползут сюда на коленях пресмыкаться, будут умолять меня взять власть…

Лакей входит с подносом, на котором телеграмма.

Вырубова. От государя? Царица (берет телеграмму). Иди…

Лакей уходит.

Непонимаю. Это – не от государя… Это – моя телеграмма ему… Псков… Тут что-то написано карандашом… «Местонахождение адресата неизвестно»… Почтовый чиновник называет императора всероссийского «адресат»!

Звонок телефона.

Вырубова. Сана, Сана, я говорю, его уже нет во Пскове.

Царица. Нет, я уверена, государь сейчас снова во главе войск.

Звонок. Царица берет трубку.

Я не могу… Это так страшно… Нет, нет… (Опять в трубку.) Павел, да, это я с тобой говорю… Я не понимаю тебя… Я не понимаю тебя…

Вырубова (берет трубку). Сана, это известия со станции Дно… Государь отрекся от престола за себя и за наследника.

Царица. Это ложь… он лжет!.. Тогда пусть войска присягают мне… (Бежит к окну и отворяет его.)

Слышна песня уходящих войск.

Проклятые… И они уходят… Последние…

Вырубова. Сводный полк?..

Царица. Все… Мы брошены…

Вырубова. Я не хочу… Я не хочу умирать… Сана, мне страшно… Ты слышишь… сюда идут…

Царица. Но я не отреклась от престола. Они увидят меня, и они испугаются.

За окном крики, песня. Входят четверо рабочих с винтовками и становятся у дверей, сурово, как бы не замечая царицы.

Кто вы такие? Как вы осмелились войти?.. Пошли прочь…

Рабочий. Вы арестованы, гражданка.

Занавес

Чудеса в решете

Комедия в четырех действиях

Действующие лица

Любовь Александровна Кольцова, девушка из провинции.

Алеша (Алексей Иванович), вузовец.

Иван Кузьмич Шапшнев, управдом, бывший лавочник

Адольф Рафаилович Рудик, блестяще одет. Делец.

Семен Визжалов, он же граф Табуретккн, вор.

Марго, девушка легкого поведения, сожительница Визжалова.

Михаил Михайлович Бирюков, председатель жил-товарищества.

Валентин Аполлонович Хинин, актер-эстрадник.

Евдокия Кондратьевна Журжина, домашняя портниха, средних лет.

Федор Павлович Июдин, зловредный старичок.

Теппер, крупье.[45]

Григорий Захарович, содержатель кавказского кабачка.

Газетчик.

Левкин.

Человек в тюбетейке.

Ухов, сибиряк.

Лоханкин, клубный жучок, или марафон.

Соня Огурцова, проститутка.

Посетители игорного клуба: нищий на костылях, толстомордый бандит, сердитая женщина, шкеты, торговцы и другие.


Первое действие – на дворе дома на Петербургской стороне.

Второе действие – в игорном клубе.

Третье действие – в кавказском кабачке.

Четвертое действие – на набережной у ворот дома на Петербургской стороне. Между первым и четвертым действиями проходит несколько часов.

Действие первое

Двор на Петербургской стороне. Направо и налево – двери черных ходов. У двери направо надпись: «Управдом». Сбоку, в глубине, покатая крыша сарая. На ней лежит Л е в к и н, голый. В глубине – набережная, река, баржа с булыжником. Алеша возит тачкой камни с баржи на берег. Налево, у черного хода, на табуретке сидит Ж у р ж и н а, шьет. По двору гуляет И ю д и н с собакой. В окне, за горшками с цветами, виден управдом Ш а п ш н е в. Слышен гул воздушного винта. Июдин, Журжина, Шапшнев – в окошке, Марго – в окошке, Алеша – на набережной – поднимают головы и глядят на небо.


Хинин (торопливо высунулся из окна). Что случилось? В чем дело? (Взглянул на небо.) Дирижабль… Эка штука. (Скрылся в окне.)

Шапшнев. Резиновый. (Скрылся в окне.)

Журжина. Летят люди выше птицы небесной, летают выше облаков. Как это они летают? Отчего, Федор Павлович?

Июдин. Водород. Накачают в баллон, посадят комсомольцев и летают. Ничего хитрого.

Шапшнев (в окне). Один обыватель заинтересовался – полетать. Его подняли. Он оттуда турманом – как загудит!.. Вот тебе и полетел…

Июдин. Потише орите, у моей собаки желудок действует. (Разглядывает в лупу что-то на земле.)

Шапшнев. Константин!

Журжина. Дворник ушедши, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Куда?

Журжина. С какой-то дамочкой на Елагин остров.

Шапшнев. Это ему у Рудика полтора рубля дали, – дрова носил. Нет чтобы не пропить. (Потянул носом.) Это откуда вонища?

Журжина. В шестнадцатом номере требуху варят, – ведь праздник, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Какую требуху? Телячью? (Не получив ответа, скрылся.)

Июдин (Журжиной). Я так это и знал.

Журжина. Знаете, Федор Павлович, я сегодня сон видела, такой приличный, интересный…

Июдин. У Мономаха опять пузырчатые глисты.

Журжина. Скушали они что-нибудь неподходящее.

Июдин. Пыль, несущаяся по неметеным и отвратительным улицам, содержит в себе пузырчатые глисты. Они попали в желудок моей собаки благодаря Откомхозу.

Шапшнев (опять в окне). Это что такое насчет Откомхоза?

Июдин. От имени моей собаки благодарю Отдел коммунального хозяйства за санитарное состояние нашей набережной.

Шапшнев. Вот как. (Скрылся.)

Журжина. Федор Павлович, извините меня, расскажу вам про этот сон мой. Увидела я аккурат наш двор и все такое грязное, облупленное – обыкновенное. И будто я вот так же сижу, шью панталоны проститутке Марго. (Кивает на окошко.) Вон ей. И будто несут по двору шелковое платье, – вот так – на обеих руках, – белое подвенечное, с кружевами. И я еще думаю: как так? Неужели в нашем доме невеста? Кто она? И сама я плачу, сама рыдаю. И хочу спросить: кто невеста, кто она? И тут невеста выходит с черного хода и берет это шелковое платье. Знаете, кто она? Люба.

Июдин. Какая Люба?

Журжина. Ну, Люба Кольцова, из третьего номера, Любовь Александровна. Ее беднее на нашем дворе нет. Она из Рязани, рассказывают, пешком пришла. Ну, просто пришла в Ленинград за счастьем. И она, безусловно, голодная, безработная.

Июдин. Так что же, по-вашему?

Журжина. Нет, Федор Павлович, эта девушка должна скончаться в непродолжительном времени. Белое платье – саван.

Июдин. Ну…

Журжина. Саван. (Вытирая глаза.) Такая прелестная, приличная…

Марго (высунувшись из окна, вытряхивает юбку). Про кого это?

Шапшнев (из окна). Эй, там, – в шестнадцатом номере, трясете!

Марго. А что, – нельзя?

Шапшнев. Постановлением правления трясти ковры, дорожки, шерстяные вещи дозволяется только от шести до восьми утра.

Марго. Так это же юбчонка.

Шапшнев. Все разно, и юбку трясти воспрещается.

Марго. Извините. (Скрылась.)

Бирюков (появляется на дворе с большим листом, прикрепляет его к двери управдома). Хочешь не хочешь, а прочтешь…

Июдин. Председатель опять какую-нибудь гадость приклеит.

Журжина (мотает головой). Тише, тише.

Июдин. Мономах, назад!

Бирюков (насмешливо). Мономах.

Июдин. По конституции не запрещается называть собак монархическими именами. Вот и – Мономах.

Бирюков (зовет). Товарищ Шапшнев!

Шапшнев (в окне). Здесь, Михаил Михалыч.

Бирюков. Хорошо бы клейстеру.

Шапшнев. Сейчас я с клейстером.

Бирюков. Пролетел первый советский дирижабль, первый пробный полет. А у нас хоть бы что, – сидят, сны толкуют. Да про глисты. Да, уж у нас дом – болото!

Июдин. Не агитация – факты нужны.

Бирюков. И будут.

Шапшнев (вышел во двор, подает клейстер). Вы его слюнями разболтайте, засох.

Бирюков. Опять от вас запах тяжелый, товарищ Шапшнев.

Шапшнев. Зуб лечил. Полрюмки на дупло – моментально проходит.

Бирюков (приклеив лист). Почитайте. Для всех сознательных и для всех бессознательных. (Отходит и читает список недоимщиков.)

Шапшнев (читает объявление). «Сегодня розыгрыш государственного выигрышного займа. Можно приобрести билет с перестраховкой за рубль шестьдесят копеек. Каждый должен испытать счастье. Все – на площадь Лассаля».

Бирюков. Кольцова, Любовь Александровна, из третьего номера, задолжала за четыре месяца с пенями шестьдесят семь рублей семьдесят восемь копеек, – надо бы пристращать.

Шапшнев. Стращал, Михаил Михалыч.

Бирюков. Деньги, деньги нужны. (Зовет.) Товарищ Левкин.

Левкин (садится па крыше). Есть.

Бирюков. Будет тебе спать-то.

Левкин. Ну и фиолетовые лучи на этой крыше! Как кипятком дерет. Третья шкура слезает. Бирюков. Едем на взморье.

Левкин (соскакивает с крыши и бежит мимо Журжиной на набережную). Сейчас, за веслами сбегаю.

Бирюков (Шапшневу). Постращай. А то ведь никто не платит. Ну и жители! (Уходит за Левкиным.)

Шапшнев. Шапшнев стращай, Шапшнев клейстер вари, и все с Шапшнева спрашивают, и всё Шапшнев не угодил, от Шапшнева дух тяжелый. (Стучит в окно Любы.) Гражданочка!

Журжина (по поводу Левкина). И бежит по двору голый мужчина, как это понять, извините, Федор Павлович. В прошлое воскресенье пошла я на Крестовский, на плешь, на самый песок. Раскинулась я с ревматизмом. И что же, Федор Павлович, выходят из воды две мущины, совершенно голые, ну, совершенно. Ну, такие могучие, представьте себе, выходят, и я тут одна на песке. Вы понимаете, Федор Павлович, я зажмурилась, ну, совершенно как в обмороке. Как это понять?

На соседнем дворе играет шарманка.

Шапшнев. Нет там никого. Когда это она уйти успела?

Июдин (читает объявление). Выиграешь черта с два.

Из дома выходит Семен Визжалов, направляется к объявлению.

Семен. Граф Табуреткин вышел на двор из своего роскошного особняка и, заметив столпление народа, воскликнул: граждане, чем интересуетесь? Здравствуйте, Иван Кузьмич!

Шапшнев. Здравствуй, сволочь!

Семен. Разрешите полюбопытствовать… (Читает объявление.)

Июдин (оглянув Семена). Да, тут нужно отойти подальше.

Шапшнев. Ты что же, сукин сын, опять в четвертом номере замок ломал?

Семен. Когда?

Шапшнев. Вчера ночью.

Семен. Кто, я? Граф Табуреткин? И тут граф, выйдя из последнего терпения, как развернется… Это не я ломал. В своем районе я никогда себе этого не дозволяю.

Шапшнев. А вот я сейчас схожу за милиционером.

Семен. У графа было восемнадцать приводов, но ни одного вещественного доказательства. Прощайте, Иван Кузьмич.

Шапшнев. Прощай, сволочь.

Из дома выходит Хинин, взволнованно.

Хинин. Что такое? Что за объявление? Опять повышение квартплаты? Заранее говорю – не плачу… Судитесь…

Семен. Будет вам трепаться-то, Валентин Аполлонович.

Хинин. А, граф Табуреткин. Здравствуй, Семен. Ну, как? Воруешь?

Шапшнев. Когда же это его профессия.

Семен. Жизнь графа была покрыта неопределенным мраком… Вот, например… (Выхватывает колоду карт.) Колода карт. Никакой мистификации, – удостоверьтесь. Одно голое счастье. (Присаживается, раскладывает три карты.) Вот червонная дама. Удостоверьтесь. Гривенник ставка. Угадаете между трех карт червонную даму, – ваше.

Шапшнев. Ну, знаешь, за это…

Хинин. Брось. В трынку не играю.

Семен. Ставка – гривенник серебром. Ваши два шанса, мой – один.

Шапшнев. Знаешь, за это тебя не погладят. (Присаживается, играет.) Вот эта.

Семен. Угадали. Ваше.

Хинин. А ну-ка я. (Бросает гривенник.) Эта.

Семен. Угадали. Ваше.

Шапшнев. Иду на двугривенный…

На набережной появляется Люба, Алеша с тачкой спускается с баржи.

Люба. Алеша!

Алеша. Ну, что? Вышло место?

Люба. Ничего не вышло. И разговаривать не хотят.

Алеша (перевернул тачку, подошел к Любе). Так как же теперь? (Поправляет очки.)

Люба. Ничего не знаю. Камни выгружать?

Алеша. Бросьте. Надорветесь.

Люба. А почему вы не надорветесь?

Алеша. Мне что… Только есть очень хочется, – в три или четыре раза против нормального… С утра и до ночи думаю о чайной колбасе.

Люба. Больше ни о чем не думаете?

Алеша (взглянув на нее). Вы про что?

Люба (зловеще). Скоро узнаете – про что. Пожалеете…

Алеша. Надо спокойно относиться ко временным затруднениям… Я думаю: почему бы зам не сдать половину комнаты спокойной жиличке?..

Люба. Может быть, вы еще о чем-нибудь думали?

Алеша (посмотрел на нее). Вы про что?

Люба (рассердилась). Да ни про что я…

Алеша. Я уже предпринял некоторые шаги, но кого ни спросишь, все разъехались на дачу. Будто это какая-то европейская буржуазия, – на дачу…

Люба. Бывает же такое счастье у человека, – в кармане – бац – два или три червонца… Это значит: море, песок, ветер… (Кричит.) Не дача, а – песок и море, и у меня – белое платье. А вы как думали?.. И чтобы мне говорили слова… А не про чайную колбасу.

Алеша. Какие слова?

Люба. А вот такие, – каких нет в ваших книжках.

Алеша (подумал). Вы про что?

Люба. Вот вы, должно быть, многого добьетесь в жизни, – сразу видно…

Алеша. Я тоже так думаю… (Поправляет очки.)

Люба. Из одного города приехали, с одной улицы… Вы-то, что же, – много умней меня, много лучше?

Алеша. Вы, Люба, горячее… Зато у меня больше выдержки…

Люба. У вас все складно выходит… У меня ни черта не выходит. Никогда не выйдет… (Отходит.)

Алеша. Люба… возьмите у меня денег…

Люба. Испугались? А? (Внимательно глядит ему в глаза.)

Алеша. Вы про что?

Люба. Не испугались? Эх, вы…

Алеша. Цыганский пот прошибет с вами разговаривать. Загадки, вопросы. Возьмите три рубля…

Люба. У вас не возьму.

Алеша. Почему? Я же как товарищу.

Люба. Не хочу.

Алеша. Сложно. (Опустив голову, рассуждает.) Очевидно, психология женщины много запутаннее, чем психология мужчины… В то время, когда мы сосредоточиваем всю энергию на достижение одной…

Люба ушла. Он поднял голову.

Ушла… да… Я редкий осел… (Взял тачку, покатил на баржу.)

Шапшнев (бросив карту, пошел навстречу Любе). Погодите-ка, гражданка.

Люба остановилась, нахмурилась.

Я к вам с большой неприятностью.

Люба. Ну?

Шапшнев. Что же вы, – будете наконец платить за квартиру? Это безобразие надо кончить.

Люба (встряхнула головой). Сейчас – нет.

Шапшнев. Граждане, вы слышали.

Подходят Июдин, Хинин, Семен и Журжина.

Июдин. Позвольте, позвольте, в чем дело. Насчет квартплаты?

Шапшнев. Нагло отказывается. А виноват всегда Шапшнев, – почему не стращает.

Семен (спокойно). За это гражданочку мало в клочки разорвать.

Июдин (Любе). А на какие средства, я спрашиваю, мы будем ремонтировать крышу, которая течет?

Журжина. В шестнадцатом номере, – это у них привычка, – откроют кран в ванной и сами уйдут на весь день. И вся вода через потолок на мою кровать, и воды по щиколотку.

Шапшнев. Погоди, мы не про то.

Хинин. Граждане… Я, как представитель искусства, как артист, как трудящийся, выражаю самый решительный протест. Заматывание квартплаты надо кончить раз и навсегда. Нужно дать отпор.

Семен. Будет трепаться-то, Валентин Аполлонович…

Хинин. Гражданин Визжалов, прошу не перебивать… В моей квартире начали ремонт, развалили обе печки, и ремонт прерван на неопределенное время. (Указывал на Любу.) Из-за подобных безответственных личностей у нас не хватает денег на ремонт… Товарищи, задачи революционного строительства – бороться за каждую копейку квартплаты.

Шапшнев (широко улыбается). Правильно.

Семен. Этот вбил гвоздь.

Июдин (Любе). Нынче не девятнадцатый год. Каждое ведро помоев, которое вы изволите вылизать в мусорную яму, обходится жилтовариществу в одну девятую копеечки.

Люба. Но я же говорю, что у меня нет денег.

Семен. Совершенно случайно, гражданочка, мне известно, что у вас в кошелечке водится выигрышный билет номинальной стоимостью в десять рублей золотом.

Шапшнев. Вот как – выигрышный билет?

Хинин. Ага! Выигрышный билет.

Люба. Выигрышный билет мне дала мама, когда я уезжала из Рязани. Дала на счастье.

Все засмеялись.

Июдин. Вот так счастье!

Шапшнев. Удружила мамаша!

Хинин. Так и платите им за ремонт моей печки.

Люба (протягивает билет Хинину). Возьмите.

Журжина. Смотрите, – матерний подарок.

Хинин. Передайте управдому.

Семен (заглянув в кошелек Любы). Зловещая пустота.

Люба (Шапшневу). Значит, я заплатила десять рублей в счет долга.

Шапшнев. Как так? Он этого не стоит. Да и вообще, граждане домовые жильцы, принимать ли?

Хинин. Вопрос крайне серьезный.

Июдин. Решим на летучем собрании.

Семен. На голосование. Кто воздержался?..

Шапшнев. Не вертись ты около нас, котище проклятый.

Журжина. Я воздерживаюсь. (Отходит и садится снова около крыльца.)

Шапшнев. Ведь, может быть, этот билет в тираж вышел.

Июдин. Не брать, нет.

Хинин. В таком случае – черт с ним.

Шапшнев. И номер какой-то подозрительный: серия «А», пять нулей, единица.

Семен (заглядывая в билет). Пять нулей, единица… Вот так матерный подарок.

Хинин (заглядывая в билет). Пять нулей, единица… Ерунда!

Июдин. Давно в тираже. (Отходит.)

Шапшнев. Возьмите билет, гражданочка. Завтра подаем на вас в народный суд.

Люба. Но в чем же я провинилась? Я не виновата, что у меня нет денег. Подождите немного… Мне обещали найти жиличку. Если вы меня выселите, – что же остается? В Неву, что ли, кинуться?..

Шапшнев. Нас это не касается.

Люба (изумленно). Вас это не касается? Но если так, то я, конечно, пойду и кинусь… и записку оставлю, что вы виноваты…

Шапшнев. Не запугаете.

Хинин. Не на таких наскочили…

Семен. Эта кинется, очень просто… (Отходит, садится на дрова.)

Люба (растерянно). Придет осень… Я поступлю на службу… Я поступлю на драматические курсы. Я заплачу. (Обрадовалась.) Я напишу в Рязань… Мне пришлют.

Журжина (Июдину). И берет она подвенечное платье, и я уже понимаю, что это – саван.

С черного хода появляется Р у д и к. Люба порывисто идет к нему.

Люба. Гражданин Рудик…

Рудик. Адольф Рафаилович… К вашим услугам.

Люба. Купите у меня билет… это необходимо…

Рудик (рассматривая билет). Серия «А». Пять нулей, единица. (Засмеялся, протянул билет обратно.) Я не играю. Мерси, барышня…

Люба. В таком случае… дайте мне денег… взаймы…

Рудик. Ого! (Шарит в кармане.) Копеек сорок…

Люба (струсив). Нет… шестьдесят семь рублей… Все равно – меньше…

Рудик. Вот как, – шестьдесят семь рублей или меньше… Но, знаете, денежки я держу в банке. Вы поняли меня? Сегодня праздник, и, к сожалению, принужден вам отказать. (Отходит.)

Люба. Хорошо… Благодарю вас… (Опустив голову, медленно идет к себе.)

Шапшнев. Адольф Рафаилович, насчет фановой трубы заявленьице надо подписать…

Рудик. Ах, эта вечная канцелярщина. (Идет к двери управдома.)

Хинин (повышенно). Адольф Рафаилович, на два слова…

Рудик. Нуте…

Хинин. Есть контрабандные носки, дивное мыло, заграничная помада и кое-что другое…

Рудик (оглядываясь). Знаете, – контрабанда…

Хинин. Вчера из Парижа… Сбегать?

Рудик. Ну, если французский товар…

Рудик и Шапшнев уходят в контору. Хинин убегает к себе. Июдин ушел на набережную, Семен сидит на дровах. Журжина шьет. Люба уходит к себе.

Журжина (вслед Любе). Сердце болит за эту девушку.

Семен (на дровах, задумчиво). А что такое честный человек? Нет ответа. Где они, эти честные-то? Мучительный вопрос. И кругом одна жестокая скука.

Алеша (проходит в глубине и кричит кожу-то). Левка, Мишка… Ты куда? Купаться?.. Подожди, я с вами…

Журжина. Ну, прямо не могу… (Идет к Любиному окну.)

Семен. Это из мыслей графа Табуреткина.

Журжина. В таком состоянии она, – долго ли до беды… (Заглядывает в Любино окно.)

Люба с силой его распахивает.

Люба. Вы зачем подсматриваете?.. Что вам еще от меня нужно?

Журжина. Виновата. (Семенит обратно.)

На дворе появляется м а л ь ч и к-г а з е т ч и к.

Газетчик. Красная вечерняя. Рождение волосатого младенца о двух головах на Выборгской стороне. Кулидж собирается проглотить Францию.[46] Гибель Исаакиевского собора. Полный подробный список сегодняшних выигрышей государственной лотереи.

Семен. Дай газету.

Газетчик (подает ему газету и уходит в дом). Красная вечерняя. Тайна женского туловища…

Журжина. Девушке, молоденькой в особенности, трудно, невозможно пробиться в жизни. Затопчут люди.

Люба (выходит из дому). Нет, не затопчут… (Уходит на набережную и скрывается за углом.)

Журжина. Куда это она пошла? (Поднялась.) Ай… Ай… Да, Семен же, догони ее… ай… топиться побежала…

Семен. Чепуха. (Махнул рукой, развертывает газету.)

Марго (выбегает во двор). Кто топиться побежал?

Журжина. Кольцова… Держите ее…

Марго. Евдокия Кондратьевна, как страшно!..

Голос Любы. Алеша… Алеша!..

Марго. Жива еще… зовет…

Голос Любы. Алеша…

Люба появляется на набережной.

Алеша…

Журжина. Они купаться ушедши… Вот только что ка лодке уплыли…

Люба. Ушел купаться… Но ведь он слышал, что здесь происходило? (Глядит в сторону реки.) Хорошо. Тогда – пусть купается.

Журжина (толкает Марго). Помоги ты ей, Марго, ты опытная. Вот горе-то… Пальцы ломает…

Марго (Любе). Гражданка… извините меня… я не такая ужасно образованная, но все-таки…

Журжина. Вы ее послушайте. Она сквозь огонь и воду прошла.

Люба. В лицо им швырну деньги… Научите, где мне достать?

Марго. Это можно даже очень просто разными способами.

Журжина. Она научит.

Марго. Торговать телом вы, безусловно, не станете. Этого и не потребуется в данном случае, – сумма небольшая.

Люба. Огромная! Шестьдесят семь рублей!

Марго. Одну мою подругу, Соню Огурцову, конечно, собрались также выселять с милиционером. Туда-сюда, а платить ей тридцать червонцев за две роскошные комнаты.

Журжина (всплеснула руками). Батюшки, ну, как же она?

Марго. И вдруг ее надоумили: достань, говорят, сколько ты можешь, – ну, рублей пять. Одним словом, тебе терять нечего, попытай счастья…

Люба. Счастье?.. Я хочу, хочу попытать счастья… Научите меня, – где?

Марго. Обыкновенно, – в игорном клубе.

Люба. Я пойду туда. Ваша подруга выиграла?

Марго. Кроме того, – заказала себе роскошное манто.

Люба. Сейчас туда можно пойти?

Марго. Круглые сутки отперто. Конечно – солидный игрок приезжает в клуб после трех часов ночи. Сейчас там элемент не денежный, больше со столов полтинники тырят, чем играют, но попытать можно…

Люба. Пойдемте со мной, Марго.

Марго. Евдокия Кондратьевна, у меня дома требуха варится, так вы присмотрите. А ключ Семену отдайте.

Журжина. Покойненько, покойненько идите обе, я присмотрю… Дай вам господи.

Из дома выходит Хинин со свертком.

Люба (Марго). У меня только выигрышный билет. Как быть?

Марго. Ничего, там возьмут. У меня есть знакомый жучок, Лоханкин, он поможет…

Семен (вдогонку Марго). Ты куда это – туфли шмарыгать?

Марго. Это уж наше дело.

Люба и Марго уходят. Журжина их провожает.

Хинин (газетчику, который вышел из дому). Вечернюю!

Газетчик. Полный подробный список выигрышей государственной лотереи. Сегодняшний выигрыш в двадцать пять тысяч…

Из конторы выходят Шапшнев и Рудик.

Рудик. Эй! газетчик.

Шапшнев. Какой такой выигрыш?

Газетчик. Выигрыш в двадцать пять тысяч рублей, ваше междометие.

Шапшнев. А ну, дай-ка сюда газетку.

Газетчик уходит, крича на набережной. Рудик, Хинин, Шапшнев и Семен на дровах – с развернутыми газетами.

Пауза.

Семен. Изобретены питательные лепешки из человеческих отбросов.

Рудик (вздыхает). Эх-хе-хе…

Шапшнев. А интересно, какой это номер выиграл? (Не спеша надевает пенсне.)

Рудик. Ясно – какое-нибудь учреждение.

Хинин. Шаляпин признал эс-эс-эс-эр.

Семен. Да, все-таки загнула эта женщина на Охте – с двумя головами младенец в бараньей шерсти. Врачи надеются определить пол.

Рудик. Пустая газета.

Шапшнев (читая). Сегодняшний выигрыш в двадцать пять тысяч…

Xинин. А ведь кто-то сегодня купит газету за пятачок, развернет – его номер…

Шапшнев (дико вскрикивает). А!.. (Глядит, точно проглотил рыбью кость.) Серия-то у нее какая?..

Хинин. У кого?

Шапшнев. Серия «А», спрашиваю?..

Рудик. Слушайте, слушайте… Да быть этого не может! (Ищет в газете.)

Шапшнев (кидается к окну Любы). Гражданка Кольцова… Любовь Александровна… (Стучит.)

Рудик. Ну, да… серия «А»… пять нулей, единица…

Шапшнев (в окно Любы). Я согласен… дайте билет… Вот деньги.

Хинин. Как? Выиграл этот самый билет?

Семен внимательно прислушивается, смотрит в газете. Вскакивает, идет к окну Любы.

Шапшнев (страшным голосом). Куда она опять ушла?

Хинин. Позвольте, но ведь она его мне предложила.

Рудик. То есть как это вам?.. Вы мне голову не вертите… Я купил билет, – все свидетели.

Хинин. Идите к черту. При свидетелях мне первому предложила.

Шапшнев. Нет, уж вы, граждане, оставьте колбаситься. Билет предложен мне как управдому.

Семен пробирается незаметно к набережной.

Рудик. Мне это смешно даже слушать. Вы отказались, и она предложила мне…

Секунда паузы. Все обернулись в сторону Семена. Он спрашивает у снова появившейся Журжиной.

Семен. Да в какой клуб?

Журжина. Не знаю, не знаю.

Семен. Труперда! (Поспешно уходит.)

Рудик. Я вас рассужу… Как пить дать – билет мой.

Шапшнев (щелкнув зубами). Мой билет.

Хинин. А я говорю – мой билет.

Шапшнев. А вот я за милицией сейчас пойду.

Хинин. Нет, не пойдешь… Чувырла!

Шапшнев. И на тебя, сукин сын, донесу, контрабандист!.. Это что у тебя в бумаге?

Хинин. Не твое дело.

Шапшнев. Не мое?..

Хинин. Не твое.

Рудик. Слушайте, мы только теряем время…

Хинин (Шапшневу). А я вот догоню сейчас Кольцову, да и скажу, что ее билет выиграл. Вот вам всем – фига!..

Шапшнев (засучивается). Ну-ка, еще покажи.

Хинин. На, понюхай.

Шапшнев (сгреб его за волосы). Милиционер!..

Хинин. Пусти, подлец!

Рудик. Ну, перестаньте. Так мы никогда не договоримся. (Разнимает их.) Слушайте, я придумал выход…

Шапшнев. Придумал?

Хинин. Какой выход?

Рудик. Мы будем стараться захватить у Кольцовой этот билет. Кому из нас троих удастся забрать билет, тот берет себе пятнадцать тысяч. Остальные получают по пять тысяч. Ну, что?

Шапшнев. Придумал.

Хинин. Хорошо. Согласен.

Шапшнев. Ладно… Только вот что… Друг от друга не отбиваться… (Журжиной.) Ты не видала, – Кольцова в какую сторону пошла?

Журжина. Видала. Вон туда.

Шапшнев. Куда именно?

Журжина. Пошла в клуб. В карты играть. Выиграю, говорит, и в рожу им эти деньги швырну… И Семен туда же за ними пошел.

Все трое окаменели, слегка присели. Вскрикнули и побежали по набережной.

Шапшнев Погодите меня, погодите, товарищи…

Занавес

Действие второе

Угол комнаты в игорном клубе. Налево – ниша и два столика. Направо – арка, за ней буфет. Голые, запачканные стены. Зеленый стол. За ним – крупье Т е п п е р. Вокруг стола: человек в тюбетейке, в рваном фрейме, мрачный и больной; Соня Огурцов а, в розовом платье; Иван У х о в, сибиряк, лохматый, черный лицом, с провалившимися глазами; толстомордый бандит в кожаной куртке; толстая сердитая женщина; нищий на костылях; жучок Лоханкин; шкеты, торговцы, девицы, о б о р в а н ц ы. За аркою в буфете играет оркестр – две гармонии и пианино.


Пауза. Играющие смотрят на человека в тюбетейке. Он открывает карту.

Теппер. Банк выиграл. (Собирает лопаткой деньги.) Вы куда, куда деньги-то тащите? – выиграл банк, слушайте как следует.

Лоханкин. Извиняюсь. Я не ставил, извиняюсь… Я на минуточку только деньги на стол положил, чтобы высморкаться…

Соня. Он врет, гражданин крупье, он ставил.

Теппер (зовет). Старшина.

Лоханкин. Чуть что – старшина. Человеку высморкаться не дают.

Теппер. В банке тридцать рублей. Прошу делать игру. (Ставят. Он считает ставки.) Шесть, десять, восемнадцать, двадцать шесть… Два рубля свободны… Кто ставит два рубля? (Бандиту.) Куда рукой полез? Убери руку… Полтинник свободный. Кто желает поставить полтинник? (Соке.) Перестаньте колоть вашего соседа…

Соня. Извиняюсь, я его не колю. Он сам мне деньги сует.

Человек в тюбетейке (скребет под столом ноги. Глухо). Замучила ты меня. Отвяжись от меня.

Лоханкин (Соне). Ты зачем сказала, что я ставил?

Соня. Гражданин крупье, запретите Лоханкину меня шантажировать.

Лоханкин. Задрыга!

Теппер. Ставок больше нет.

Человек в тюбетейке медленно мечет, трет карты о сукно. Входят Люба и Марго. Лоханкин подскакивает к ним.

Лоханкин. Обратите внимание на дамочку рядом с банкометом. Это аферистка. Ей ничего не стоит человека зарезать. Как она у него деньги сосет, так просто ужас.

Ухов. Карту.

Лоханкин (Любе.) Вы здесь в первый раз? А я вчера восемнадцать тысяч проиграл, прямо обидно.

Марго. Слушай, Лоханкин, мы играть пришли…

Ухов. Шесть.

Человек в тюбетейке. Семь.

Теппер. Банк выиграл. (Бандиту.) Опять вы куда ручищу-то тянете, вы не ставили. Гражданин на костылях, вам рубль. Дамочка, не хватайте деньги… Спокойно, спокойно.

Лоханкин (Любе). С этим, в тюбетейке, боже сохрани, не ходите. Он вас заведет куда-нибудь на пустырь и задушит. У него все тело в лишаях. Страшно нервный. Смотрите, Сонька-то его как обрабатывает, пиявка…

Соня (человеку в тюбетейке). Да не сую деньги в чулок, я проиграла. Дай, ну, дай, ну, дай трешницу…

Человек в тюбетейке. Не дам больше. Отвяжись от меня.

Теппер. Снимаете банк?

Человек в тюбетейке. Нет.

Лоханкин. Зарывается, глядите, зарывается. Это она его сосет. (Подбегает к человеку в тюбетейке.)

Теппер. В банке пятьдесят семь рублей. Делайте игру.

Человек в тюбетейке (яростно чешет ноги, – Лоханкину). Замучили. Отстаньте от меня, гражданин.

Теппер (считает ставки). Пятнадцать, двадцать семь. Лоханкин, отвяжитесь от банкомета. Пятьдесят три. (Бандиту.) Опять ручищами полезли. (Замахивается лопаткой.) Четыре рубля не покрыты. Вы там, в очках, заснули? Старшина!..

Лоханкин (возвращаясь к Любе). Этот банк обязательно сорвут.

Теппер. Кто желает поставить четыре рубля?

Лоханкин. Ставьте. Берите меня в часть.

Марго. В самый раз поставить. Только у нас – билет, а не деньги.

Лоханкин. Наплевать. (Берет билет.) Я имею из него полтинник. Гражданин крупье, мы покрываем. Принимаете?

Теппер (берет билет). Пять нулей, единица. Серия «А». (Человеку в тюбетейке.) Принимаете за четыре рубля?

Человек в тюбетейке. Принимаю.

Теппер (бросает билет на стол). Банк покрыт.

Человек в тюбетейке мечет.

Марго (Любе). Значит, выиграете, и у вас будет восемь рублей, и опять их поставите, – у вас будет шестнадцать, и опять поставите, – у вас будет…

Ухов. Карту.

Лоханкин (Любе). Жир. Плохо наше дело.

Люба. Почему? Мы проиграли?

Лоханкин (указывая на человека в тюбетейке). Говорят, будто это московский шулер, – вот в чем беда…

Человек в тюбетейке. Восемь. (Волнение за столом.)

Марго. Вот черт, и нет билета.

Лоханкин. А что я говорил?

Ухов (вскакивает, взлохмаченный, швыряет карты). Неправильная игра. Здесь с накладной играют. (Общий шум.)

Соня (визжит). Деньги растаскивают.

Соня, бандит и еще несколько человек кидаются к деньгам.

Теппер (колотит их по головам лопаткой). Правильная, правильная, правильная игра… Старшина!

Человек в тюбетейке, захватив деньги, встает, идет в буфет. В арке его задерживает Соня.

Люба (Лоханкину). Я не понимаю, – мы проиграли?

Лоханкин. Что вы дуру-то валяете, – не понимаю… (Скрывается.)

Люба. Марго, Марго, где же мой билет?

Марго. У этого московского… Вот, черт возьми, неудача…

Люба. Что же нам теперь делать? Я хочу еще раз попытать счастье. Я попрошу, чтобы он на минутку вернул мне билет. Хорошо? Я только выиграю и отдам. Хорошо? Можно?

Марго. Кто его знает. Эти московские такие требовательные… От денег откажешься. Каждому своя жизнь дорога.

Люба. Ах, дорога жизнь. Моя жизнь сейчас четыре рубля стоит. (Делает движение по направлению человека в тюбетейке.)

Марго ее удерживает.

Марго. Сонька Ноздря с ним. Она вас даже до разговора не допустит. Лучше уж я попытаюсь. Вы посидите тут.

Марго идет к человеку в тюбетейке и скоро скрывается с ним и с Соней в буфете. Люба садится налево за столиком. Около нее останавливается Ухов, шарит в карманах.

Ухов. Были, ведь были… Оставались.

Лоханкин (принимая жестами и выражением лица участие в поисках денег). Неужто остались? Неужто не все роздали?

Ухов. Нет еще. Не все роздал. Остались. (Нашел, считает.)

Лоханкин. Знаете, красный купец, плакать хочется, – как вы проворачиваете червонцы.

Ухов. Жалко. Очень меня жалко. (Садится за стол Любы.)

Лоханкин. Вот я иначе, как наверняка, не играю. В других клубах сажусь за стол, так все разбегаются. (На ухо.) Здесь меня еще не знают. Хотите играть пополам. Давайте деньги, давайте. Отыграемся…

Ухов (вытянув бороду.) Кабы ты был человек, я бы дал, а ты марафон.

Лоханкин (шмыгнув). Глупее глупого. (Отошел.)

Ухов (кладет руку на руку Любы). Ты что, паразит, сидишь невеселая?

Люба (вырывает руку). Не лезьте.

Ухов. Ну, все равно – угощу тебя мадерой, раз ты голодная. Официант, подай нам бутылочку мадеры позабористее. (Любе.) А ведь ты не знаешь, кто с тобой сидит, кто я?

Люба. Неинтересно – кто вы.

Ухов. Как неинтересно. Я замечательно интересный. Трое суток спать не ложился. Не хочу. В гробу насплюсь. Семь тысяч верст ехал с Алдана, – неужели затем, чтобы спать? Все клубы обошел. Сколько я денег раскидал, – бери, кто хочет. Одну ночь за мной воры, калеки, бродяги целым табуном ходили. А проиграл… (Приносят мадеру.) Видишь… (Показывает деньги.) На дорогу осталось и за мадеру заплачу. Пей. Запомни навсегда, – угощал тебя Иван Ухов из Новосибирска. (Отечески.) Ты паразит, твое дело маленькое, а я большой человек, я дикий человек. Почему ты у меня денег не просишь?

Люба (решительно). Мне нужно ровно четыре рубля, чтобы отыграться.

Ухов (громко захохотал). Четыре рубля!.. Ей больше не нужно. Широко живет… Ну, до чего же люди смешные. (Отсчитывает четыре рубля.) Куропаточка ты моя, в тайге я долго жил, не видал вас… Вон они какие, хитрые, как комары.

Люба (протягивает руку. Честно. Я только поставлю, выиграю и сейчас же вернусь, чтобы доказать, что я вас не обманываю.

Ухов. Чемодан денег привез в Ленинград. Все пропер в три дня. Жалко, но не очень. Выпей мадерки.

Люба (в отчаянии). Не хочу.

Ухов. Опять в тайгу вернусь копать золото. Опять сюда приеду. Ждите. У меня душа веселая. Мне все – смех да хохот. Ты, девчоночка, думаешь, – в четырех рублях свет клином сошелся? (Молча заплакал.) Был бы жив человек. А ты, чай, топиться хотела? Выпей мадерки.

Люба (выпивает). Больше от меня ничего не потребуется?

Ухов важно, молча протягивает ей четыре рубля.

Теппер. Кто желает поставить?

Люба (идет к игорному столу, обернулась). Я вернусь.

Ухов. Дурочка, дурочка. Но хитрей комара. (Вытирает глаза. Через некоторое время уходит совсем из залы.)

Теппер (Любе). Можете поставить.

Через залу проходит Семен прямо в буфет. Любы не видит.

Лоханкин (Любе). Как мы условились, значит, я имею в четырех рублях свой полтинник.

Теппер (банкомету). По таблице должны прикупать.

Лоханкин. Сейчас будут деньги.

Теппер. Банк выиграл.

Лоханкин плюнул, отошел.

Люба. Ужасно. Это ужасно. (Возвращается к столу, видит, что Ухова нет. Села. Оглядывается.) Это совсем ужасно.

К ней поспешно подходит Семен.

Семен. Любовь Александровна… Что же это вы в самом деле… как не догадаться… сказали бы только: Семен, достань денег… Да я для вас украсть, кажется, готов.

Люба. Ничего не понимаю.

Семен. Скажите, билет при вас?

Люба. Проиграла.

Семен. Ох… Бить вас мало… Кому проиграли?

Из буфета в левую кулису идет человек в тюбетейке.

Люба. Вот ему.

Семен. Ему? Вы хорошо запомнили? Этому?..

Идет бочком, бочком, примериваясь за человеком в тюбетейке. Оба скрываются.

Люба (встряхнув головой). Как все странно. (Встала, пошатнулась, жалобно улыбнулась.) Вот странно, – все плывет, падает, уплывает… (Села.) Напоили… пьяная. Этого еще недоставало.

Марго (быстро подходит к ней). Отдал. (Бросает билет на стол.) Таких дураков сроду не видала. Безусловно, он в меня влюбился. Я и так к нему сяду и так сяду. И будто у меня чулок сваливается. Платье деру вниз, плечо заголяю. Глазами мигаю, губы облизываю. Влюбился. Сидит, хрипит. Ладно, говорит, с меня, говорит, довольно, я больной, у меня ноги чешутся. И мне билет через стол – швырк.

Люба. Вот я его сейчас поставлю. (Встает.)

Марго. Да вы пьяная! Когда же это вы успели? Ну, пьяным всегда везет.

Теппер. Кто желает поставить?

Люба (громко). Я.

Теппер. Пожалуйста.

Люба ставит.

Ваш билет идет за четыре рубля.

Слева выбегает человек в тюбетейке, разводит руками и кричит.

Теппер. Что вы орете?

Человек в тюбетейке. Ограбили меня. Люди божие, помогите.

Соня (в арке). Нашел, когда бога помянуть.

Теппер. Не орите. Кто вас ограбил?

Человек в тюбетейке. В нужнике. Наскочил блондин среднего роста. Опомниться не успел… Люди божие!..

Теппер. Старшина. Пройдите в комендантскую.

Человек в тюбетейке. Блондин, в модном галстуке… я хорошо помню.

Несколько человек его уводят в комендантскую.

Теппер. Спокойно. Игра продолжается.

Марго. Ни в коем случае это не Семен его ограбил, он никогда себе этого не позволит в публичном месте.

Теппер. Банк проиграл.

Марго (Любе). Берите скорей деньги. Выиграли.

Теппер (Любе). Хотите метать банк?

Люба. Хочу. (Садится за стол) Только вы покажите, как нужно играть.

Теппер. В банке восемь рублей. Игра сделана. (Любе.) Сдавайте. Карту сюда, карту себе. Еще раз.

Лоханкин (протискиваясь к Любе) Значит, мы банк пополам держим.

Теппер. Старшина! Вывести Лоханкина.

Лоханкин. Извиняюсь. (Скрывается.)

Теппер (Любе). Теперь посмотрите свои карты.

Люба. У меня – дама и девятка.

Теппер. В банке пятнадцать рублей.

Марго (Любе). Снимите половину, крупье разрешит.

Люба. Нет.

В залу вбегает Р у д и к, а за него цепляется Ш а п ш н е в.

Шапшнев. Вы не бегите впереди нас.

Рудик. Оставьте мой пиджак.

Вбегает запыхавшийся Хинин.

Хинин (Рудику). Виноват, я спрашиваю – почему именно я за вешалку заплатил?

Шапшнев. Да, почему?

Рудик. А я за извозчика платил… Вы оба норовите на шермака.

Шапшнев. Кто оба?

Рудик. Что вы ко мне привязались? Идите себе домой.

Шапшнев (зловеще). Домой…

Хинин (дьявольски хихикая). Сам иди домой.

Рудик. Видите же, – ее здесь нет.

Хинин. Нет, она здесь. Больше клубов нет, – мы все обошли.

Они становятся. Играет оркестр гармонистов.

Шапшнев. Сутки здесь буду стоять, не двинусь.

Рудик. Ужасная духота. Фу!

Шапшнев. Потерпишь.

Хинин. И под роскошным костюмом часто скрывается негодяй…

Рудик. Оставьте ваши намеки. Люба. Девятка.

Рудик, Хинин и Шапшнев заметили Любу. Первым кинулся к ней Рудик, в него вцепились. Не пускают друг друга.

Рудик. Товарищи, нельзя троим сразу.

Шапшнев. А как уговаривались?

Хинин. Да, как уговаривались?

Рудик. Поймите же, идиоты, она может каждую минуту билет проиграть.

Теппер. В банке шестьдесят пять рублей.

За столом остались два-три человека.

Марго (Любе). Снимайте, снимайте. Уходите… Люба. Но мне нужно шестьдесят семь. Тут не хватает.

Марго. Сорвут. Ну, мой совет, не зарывайтесь… Люба. Посоветуйте мне, гражданин крупье.

Теппер. Вы можете снять, если хотите.

Рудик, Шапшнев и Хинин подошли к столу и стали напротив Любы. Улыбаются ей, кланяются, махают ручками. Люба поднялась, глядит на них с ужасом.

Люба. Это вы?

Рудик. Это мы… (Приветствует.)

Хинин. Здравствуйте, дорогая, солнышко.

Шапшнев. Пришли должок с вас получить. Это я шучу.

Люба (провела рукой по глазам. Села, взмахнула головой. Решительно). Банк продолжается.

Теппер. Маловато игроков.

Рудик. Вместе с выигрышным билетом в банке шестьдесят пять рублей. Ва-банк. (Бросает на стол деньги.)

Шапшнев. Чур, уговор.

Хинин. Да, уговор.

Рудик. Дайте карту.

Люба быстро сдает. Пауза.

Рудик (торжествующе ударил картой). Восемь!

Шапшнев. Хо-хо! Хинин. Наше.

Марго. Не послушали вы меня… Псу под хвост какие деньги…

Люба. Девять.

Марго всплескивает руками.

Теппер. Банк выиграл.

Рудик (разводя руками). Первый раз такой случай.

Люба. Банк продолжается.

Марго (кидается к ней). Умру на этих деньгах… Не дам больше играть…

Люба. Пустите… Я им отомщу…

Теппер. В банке сто двадцать три рубля. Делайте игру.

Xинин (Рудику). Режь ее, режь ва-банк…

Рудик. Дело в том, что я не взял с собой столько денег. Банкомет, надеюсь, поверит мне. Я заплачу завтра.

Люба. Нет, я вам не верю.

Хинин (отталкивая Рудика). Пустите. Я сам иду ва-банк.

Теппер. Эклэрэ.[47] Покажите ваши деньги.

Xинин. Я артист Хинин, – вам этого мало? (Швыряет на стол бумагу.) Вот, – если здесь не верят честному слову…

Теппер. Это же не деньги, гражданин.

Хинин. Это контракт с неустойкой в Севзапкино.

Люба. Не верю… (Шапгиневу.) Вы – играете?

Шапшнев (Любе). Часы золотые, на семи камнях, анкерные, золото двенадцать золотников, – примете против банка?

Теппер. Предметы и драгоценные вещи ставить не полагается. Банк снялся. (Кладет лопатку.)

Через минуту он уходит совсем от опустевшего стола.

Люба (берет деньги, встает). Марго, смотрите, сколько денег. Я никогда столько и не видала. Марго. Их даже сосчитать невозможно.

Люба и Марго отходят и садятся налево за столик. Рудик, Хинин и Шапшнев стоят в арке и совещаются.

Люба. Марго, какая я счастливая. Сколько счастья в этих бумажках. Какие они грязные, мятые. Мне хочется поцеловать это счастье.

Марто. За квартиру заплатить это, безусловно, для вас – первее всего.

Люба. Белое платье. Белые чулочки. Новенький чемоданчик и билет на поезд, на взморье.

Марго. Туфли парусиновые. Сонька Ноздря уверяла – роскошные за семь с полтиной.

Люба. Лежать на песке у моря. В высоте облака и ветер. И – волны, шумные, добрые.

Марго. А рубашки и панталоны, полдюжины, закажите у Евдокии Кондратьевны, с кружевами. (Начинает пальцем трогать глаза.)

Люба. И знать, что тебя ждет любимый человек, близорукий, смешной…

Марго тихо заревела.

Марго, миленькая, зачем вы плачете?

Марго. Вам этот капитал легко достался.

Люба. Марго, ребенок мой чудный, не плачьте. Возьмите у меня эти деньги.

Марго (трясет головой). С какой стати…

Люба. Мы их сейчас разделим. Ведь если бы не вы, я бы не выиграла. Вот это – управдому…

Марго. Обязательно.

Люба. Вот эту пачку – вам. Берите, – я обижусь. В лавочку – двадцать рублей. Остается у меня… Вот так фунт гвоздей… Остается у меня… рубль, два, трешница… больше червонца… (Спохватилась.) Нужно ведь этому вернуть четыре рубля… (Оглядывается.) Лохматому. Он очень хороший человек… Он что-то мне сказал, я не помню! – но такое милое. Куропаточка ты моя, живи счастливая. (Засмеялась.) Марго, вы куда?

Марго. В уборную, нос надо попудрить. (Уходит и через минуту возвращается.)

Люба. Значит, остается у меня два с полтиной и билет. (Рассматривает билет.) Ну, ничего, были бы живы, друг милый Алеша, – нам нипочем.

Рудик (проходит мимо Любы, вкрадчиво). Я так виноват перед вами, уважаемая Любовь Александровна, что хотел бы чем-нибудь загладить свою вину. Разрешите вас угостить приличным ужином. Поедемте с нами в ресторан.

Люба. Оставьте меня в покое. (Отвернулась.)

Хинин (проходя мимо Любы). Божжже мой, божжжже мой… (Сжимает руки, трясет ими.) Божжже мой… божжжже мой… Девушка… цветущая яблонь-ка… широко открыты глаза… Какая красота!. (Забирая воздух носом.) Молиться на эту красоту.

Люба. Вы это мне говорите?..

Хинин. Бережно склониться перед весенним цветком…

Люба. Да вы с ума сошли…

Хинин. Поедемте с нами в ресторан. Мы вполне порядочные люди. Мы будем молитвенно дышать вашим ароматом…

Люба. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

К ней подходит Марго. Люба берет ее под руку _

Эти, троица, ругали меня последними словами, а сейчас зовут в ресторан. Марго, в самом деле, – поедемте вдвоем куда-нибудь, вы, наверно, знаете куда. Я вас угощаю ужином. Ужасно есть хочется.

Марго. К Григорию Захаровичу поедем.

Люба и Марго идут к выходу. Шапшнев преграждает км дорогу

Шапшнев. Любовь Александровна, извините меня… с покорнейшей просьбой, – дайте денег за квартиру…

Люба. То-то. С покорнейшей просьбой. (Отсчитывает деньги.)

Шапшнев. Ну вот, спасибо. Такого жильца, как вы, искать надо… Я вам давеча нагрубил. Пусть уж я сам по этой причине страдаю. Дайте мне шестьдесят рублей и билет этот. И, значит, будем квиты.

Люба. Стыдно стало.

Шапшнев. Так стыдно, так стыдно…

Люба. Вот шестьдесят рублей и вот билет. За семь рублей его приняли, – смотрите…

Шапшнев. Утречком квитанцию принесу… Спасибочки… Много вами довольны… Вот так взял!.. Вот так взял!.. (Беззвучно смеется.) А все кричат, – Шапшнев дурак… Ну нет, Шапшнев не дурак…

Люба и Марго идут к выходу.

Марго (Любе, указывая на Шапшнева). С чего он заплясал-то, смотрите, как журавель?..

К Шапшневу с двух сторон подходят Хинин и Рудик, угрожающе.

Рудик. Где билет?

Хинин. Покажи!

Шапшнев. Она мне не дала билета.

Хинин. Врешь!

Рудик. Мошенник!

Шапшнев (отступая в арку). А вы не толкайтесь. А то за это… Не хватайте руками. А то за это…

Хинин. Отдай!

Рудик. Отдашь?..

Шапшнев. Нет у меня никакого билета.

Хинин (хватает его за горло). Вот как. Нет билета?..

Рудик (хватает его за живот). Шантажист!..

В дверях начинается свалка, подбегает публика из буфета.

Лоханкин. Кого бьют? Вали, вали, вали…

Шапшнев (отбиваясь) Публика, публика, публика!..

Бежит кругом стола, теряет деньги и билет. За ним гонятся Рудик, Хинин, Лоханкин и нищий на костылях.

Лоханкин. Это он в нужнике грабил… Бей его…

Шапшнев. Публика, публика!

Все проносятся в буфет.

Марго (поднимает две-три бумажки и билет, отдает их Любе). Чего валяются-то… Нате… И билет тут ваш и деньги…

Люба. Билет опять ко мне вернулся. Уйдемте, Марго, здесь страшно.

Они уходят. На сцене остался один Алеша, незаметно появившийся во время погони за управдомом.

Алеша. Люба! Люба! Где вы? Сказали, что она здесь. Любовь Александровна!..

В буфете заиграли на гармоньях, запели: «Помню, помню, помню я, как меня мать любила, и не раз и не два она говорила: мой миленький сынок, не водись с ворами…»

Занавес

Действие третье

Подвал. Кавказский ресторан. В глубине – входная лестница и два окошка на уровне тротуара. Направо – стойка. За ней – дверь на кухню. Налево – уютный уголок, отделенный занавеской. В нем окошко в один из кабинетов. В глубине за занавеской – дверь в кабинетики. Стены ресторана разрисованы видами Кавказа. Различные объявления. Несколько столиков. Григорий Захарович сидит один перед стойкой на ящике от боржома, играет на гитаре, напевает.


Гр. 3ах.

Ой, скучно, скучно, скучно, скучно…

Ой, пусто, пусто, пусто, пусто…

Ой, ужасно скучно, скучно…

По лестнице сбегают Хинин и Рудик, отряхиваются от дождя.

Рудик. Здравствуйте, Григорий Захарович. Что, у вас нет никого? Две дамы не приходили?

Гр. 3ах. Пусто, пусто.

Хинин. Я и говорю, – они пошли пешком. Рудик. Вот что, дорогой, мы ждем.

Григорий Захарович щелкнул языком.

Рудик. Что у вас найдется такое особенное, необыкновенное, чтобы угостить?

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Шампанское, например?

Гр. 3ах. Шампанского нет.

Рудик. Тогда, – что же у вас есть?

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Приготовьте хорошей мадеры.

Гр. 3ах. Мадеры нет.

Рудик. Что же у вас есть, в таком случае, – покушать?

Хинин. Шашлык по-карски с почкой?

Гр. 3ах. Шашлыков нет.

Рудик. У вас ничего нет… Черт вас возьми:

Гр. 3ах. Все есть.

Хинин. Что же мы будем пить, кушать?

Гр. 3ах. Цыпленок табака.

Хинин. А вино, вино?

Гр. 3ах. Обыкновенное вино, хорошее вино, – какое тебе еще нужно?

Рудик. Мы посидим пока в кабинете, а им вы накройте здесь. (Показывает на уютный уголок.) Про нас ничего не говорите. Никому. Поняли? Мы готовим сюрприз.

Хинин. Цветов, цветов нужно, как можно больше.

Гр. 3ах. (рассердился). Цветов нет. Летом не бывает цветов. На гитаре играть можно, петь можно. (Уходит на кухню, кричит за дверью.) Курица есть у нас? Почему курицы нет?

Рудик. Слушайте, вы хорошо видели, что Марго подняла билет?

Хинин. Билет у Кольцовой.

Рудик (в дверях, ведущих в кабинетики. Поднимает палец). Нужно очень осторожно.

Хинин. Очень осторожно.

Рудик. Подход должен быть очень тонкий.

Хинин. Очень тонкий.

Оба скрываются за дверью. Из кухни выходит Григорий Захарович, накрывает на стол в уютном уголке.

Гр. Зах.

Жирный, жирный цыпленок.

Вкусный, вкусный цыпленок.

С улицы входит Ш а п ш н е в, лицо избитое. Мрачен.

Шапшнев. Двое тут сейчас не приходили?

Гр. Зах. Какие двое?

Шапшнев. Один е белой жилетке, другой актер, морда такая изрытая, паршивая.

Гр. 3ах. Когда, вчера?

Шапшнев. Фу, бестолочь, – только что… Ну, ладно, я вернусь.

Гр. 3ах. Выпить надо что-нибудь?

Шапшнев. Разве – рюмку водки. (Идет к стойке.)

Гр. 3ах. Холодная, ледяная.

Шапшнев. А закусить чем?

Гр. 3ах. Вот огурец, чудный, сахарный, прислали из Тифлиса. Язык проглотить…

Шапшнев (выпивает, грызет огурец). Да, все-таки…

Гр. 3ах. Обо что, гражданин, лицо исцарапали?

Шапшнев. О водосточную трубу.

Гр. 3ах. Ай, ай, ай… Эта водосточная труба на какой улице?

Шапшнев. А ну тебя в самом деле. (Ушел.)

Гр. 3ах. (берет телефонную трубку). Пять сорок девять тридцать. Это я говорю, Сусанна. У нас большое несчастье. Гости пришли. Цыпленка табака требуют. А на кухне одна курица и та старая. А что, петух у нас в сарае жив? Возьми петуха, принеси скорее, мы его зарежем.

Входят Люба и Марго, поглощенные разговором. Сойдя в зале продолжают говорить – Марго стоя, Люба садится на стул.

Марго. Что вы, что вы… Я сознаю: эта жизнь – дно, самый мрак, тиски. Соня Огурцова все, что зарабатывает своим телом, проигрывает в карты. И пиво она пьет от этой жизни до того, что в почках у нее громадные камни. Я сколько раз собиралась вырваться. Некуда. Родственники мои живут на Охте. Ну, что же, что родные, – поживешь у них день, поживешь другой, и они начинают стонать. Семен один раз рассердился и оставил мне на голове половину волос. Это разве не тиски жизни? Я ушла. Поступила на поденную работу – землю трясти в Кронверкском парке. И что же, – я скоро устаю, и я скучаю, у меня ноги тонкие, определенно дрожат от физической работы.

Гр. 3ах. Кушать что будете?

Люба. Здравствуйте. Мы хотим что-нибудь поесть. У нас деньги, видите, – мы заплатим. Дайте нам что-нибудь вкусное.

Марго. Сосиски бы с капусткой.

Гр. 3ах. Сосисок нет. Я вам дам цыпленок табака.

Люба. Что это такое?

Гр. 3ах. Берется жирный молодой цыпленок. Животик ему разрезываешь, туда кладешь сухариков и жаришь между двумя сковородками. (Щелкает языком.)

Люба. Только, пожалуйста, поскорее. Побольше хлеба.

Гр. 3ах. Пожалуйте в уютный уголок.

Люба. Сядем рядышком. Я слушаю, Марго.

Они садятся в уютном уголке. Григорий Захарович приносит хлеба и вина.

Марго. Главное мое несчастье, что я необразованная, короче говоря – неграмотная…

Люба. Марго, все в жизни можно поправить… Только нужно захотеть, чтобы было хорошо…

Марго. Этой зимой, конечно, по ликвидации безграмотности начал ходить ко мне молодой человек второй ступени. Ликвидировал. «Вы, – он мне говорит, – Марго, ко всему такая способная, а в трамвае не можете даже прочесть, куда он едет. Это стыдно, и вы всегда будете состоять в экономической зависимости». Я ему вполне поверила, но этот учитель второй ступени был такой привлекательный шатен, что я влюбилась и перестала понимать, что он мне говорит. Семен это заметил и оставил мне на голове половину волос. Нет, я, безусловно, падшая женщина. Мне остается одно достижение, чтобы меня пускали в бар на Невском, во всякое время без кавалера. Но с моим туалетом об этом и думать нельзя. Значит, передо мной – разверстая могила.

Люба. Глупости… Как не стыдно… Смерть? – ужасно…

Марго. А вы давеча говорили, – в Неву кинетесь из-за квартирной платы.

Люба. Я была зла. Нет, раздосадована… Вы понимаете, Марго, когда человек как столб каменный. Не желает ничего чувствовать. Не понимает. (Передразнивая.) «Вы про что? Вы про что?» Близорукий. Ему говоришь: «хочу счастья», – он ужасно пугается, сует три рубля… «как товарищу».

Марго. В этих случаях нужно мужчине действовать на нервы.

Люба. А их нет у него… Этот второй ступени учитель говорил вам какие-нибудь слова про любовь Марго. Говорить не говорил, положим, но косился. Я его, бывало, жду – волосы взобью, губы намажу, и у меня будто все голова болит, – голову роняю на сторону, ресницами мыргаю… У него так краска, знаете, в щеки и ударит. Но – аккуратно, – слов не говорил. Ликвидатор, им нельзя.

Люба. Мне в жизни никто не говорил прекрасных слов… (Встает.,) Будто я огородное чучело.

Хинин (приотворив дверь, – Григорию Захаровичу). Подливай им, подливай.

Люба (стоя перед Марго). Марго, скажите правда, меня можно любить?

Гр. 3ах. (появляется в уютном уголке и наливает вино). Жарим, жарим цыпленка… (Пробует вино.) Это вино из Тифлиса. Это хорошее вино. Вы его пейте.

(Ушел.)

Марго. Про интересную наружность тысячи найдутся – скажут. Кроме того, у вас, действительно, фигурка.

Люба. Но мне нужно, чтобы не тысячи, – один человек это сказал. А он – столб. Я, как лоскут, вьюсь вокруг него, обвиваюсь… Никакого впечатления. (Быстро вытерла глаза.) Для него – это мелочи… Ладно… Мелочи так мелочи… (Чокаются.) За вас, Марго.

Марго. Про вашего Алешу плохого не могу сказать. Строгий гражданин.

Люба. Да, он удивительный. Давно еще, в Рязани, я к его тетке в сад залезла – малину воровать. Он меня на заборе и поймал. «Ты, говорит, что здесь делаешь, стриженая?» Взял да и поцеловал в щеку. С этого часа я будто к нему привыкла. Есть люди, а есть Алеша. Так все было хорошо, просто между нами. А с этой весны – начались белые ночи, началась моя тревога. Что-то мне еще нужно.

Марго. Вежливости. А то у них одно – за волосы возить, – обхождение…

Люба. А слов, уменья у меня нет – объяснить ему, чего я хочу. Посмотришь кругом. Мы все неученые. Нищие. Глухонемые. А сердце просит нежного, прелестного.

Марго. Как они пузыри пускают – эти грудные… Ну, чудно.

Люба. Я такой бы была хорошей подругой. Нужно, чтобы меня полюбили. А тогда – хоть на смерть посылай. Когда на меня смотрят с ненавистью, даже спиною чувствую. Сердце сжимается. А за что меня не любить? За что обижать? Сегодня накинулись на дворе – точно я собака, на чужой двор забежала. Вот им и стыдно стало. Управдом потом так извинялся, кланялся. Говорил, что ему стыдно. И Рудик ужасно извинялся. По-моему, я даже слишком грубо ему ответила. А этот актер: «Божжже мой, божжжже мой…» (Смеется.) Нет, конечно, люди все хорошие. Только необтесанные, рогатые, подозрительные… Марго, я все-таки всех люблю. (Целует ее.) Если бы только немножко счастья мне.

В окошке над столом, где разговаривают Люба и Марго, появляются головы Рудика и Хинина.

Марго. Я вас вполне поняла. Я вас научу. Вот так же Семен: что я, что стена. А когда я ликвидатором увлеклась, он почувствовал, кого теряет, – забеспокоился. Вы должны в вашем Алеше возбудить ревность.

Люба. Невозможно. Он каменный.

Марго. Чересчур спокоен. А я видела, как он вылупился, когда вы у Рудика на дворе деньги просили.

Люба. Бросьте вы.

Марго. Вы ему скажите, будто вы увлеклись. Кем, – спросит. Да так, мол, одним с черными усиками. Взовьется. Спать бросит. А слова эти прекрасные, какие хотите, такие и скажет.

Люба (звонко засмеялась). Какие глупости говорите. Марго.

Марго. Так и так, мол, надоело жить в бедности, Алеша, влюбилась я в Адольфа Рафаилыча… К примеру.

В окошке над столом исчезают головы Рудика и Хинина.

Люба. Неужели подействует?

Марго. Средство испытанное.

Рудик (появляется в общей зале. Григорию Захаровичу притворным голосом). Скучно, Григорий Захарович, хочется красивой жизни, хочется ласки…

Гр. 3ах. (из двери кухни). Все готово, сейчас подаю.

Марго (схватив Любу за руку). Он.

Люба (обернулась со страхом). Я убегу.

Марго. Роковой случай.

Хинин (садится в общей зале па стул, притворным голосом). Куда бы нам поехать? К девочкам, что ли, поехать?

Рудик (громко). Оставьте. Ничего не хочу. Я влюбился, Валентин Аполлонович.

Хинин. Вот так штука… В кого?

Марго (Любе). Прямо как в тиятре.

Люба. Подождите. (Слушает.)

Рудик. Вас это удивит. Это случилось вдруг. Точно меня заколдовали. Сегодня с трех часов хожу сам не свой… Одна чудная девушка… Так и стоит перед глазами.

Хинин. Бросьте. Не платили вы алиментов? И, наверно, какая-нибудь дура в обдрипанной юбчонке?

Рудик. Не смейте так выражаться про нее! Я могу выйти из себя и ударить.

Хинин. Ладно, ладно, горячка. Кто же такая?

Рудик. Ах, не спрашивайте… Любовь Александровна Кольцова.

Люба (вскрикивает). Ай!..

Марго (быстрым шепотом). Не выдавайте своих чувств.

Рудик. Кто-то крикнул?

Хинин. В самом деле, кто-то крикнул… (Встает и отдергивает занавеску в уютном уголке.) Ба… Старинные знакомые. Любовь Александровна…

Рудик. Как? Она здесь? (Подбегает.) Вы здесь?

Хинин. Легка на помине.

Марго. Идите к нам. Мы одни.

Рудик. Не знаю, – разрешит ли Любовь Александровна?

Люба. Кто? Я? (Закрыла лицо, звонко засмеялась.) Разрешаю.

Марго (здоровается за руку). Здравствуйте, здравствуйте. Садитесь.

Хинин. Григорий Захарович, вина еще две бутылки.

Гр. Зах. Куда подавать? Туда? Сюда?

Хинин. Сюда, сюда.

Хинин шумно усаживается. Рудик церемонно садится сбоку Любы, прикладывает ладонь к щекам.

Рудик. Я даже весь покраснел, – не обращайте внимания.

Хинин. Я знаю, почему он покраснел.

Марго. Скажите. Это интересно.

Рудик. Не надо.

Хинин. Он боится, что вы слышали, как он там пел про Любовь Александровну.

Рудик (откинувшись, тонко захохотал). Глупости… глупости…

Гр. 3ах. Несем, несем, несем… (Появляется с блюдом.)

Хинин. Ну-ка, что у вас там?

Гр. 3ах. Как что там?.. Язык проглотишь. (Накладывает на тарелки.)

Рудик. Я такой непосредственный, как ребенок. Любовь Александровна, вы должны простить мою давешнюю неловкость.

Люба. А я уже забыла.

Рудик. Забыли? Простили? Ой! – я сейчас что-нибудь переверну!

Гр. 3ах. Кушайте, кушайте.

Хинин (на Рудика). Счастлив-то до чего, – посмотрите на эту рожу.

Рудик. Да, я счастлив. (Встает со стаканом.) Любовь Александровна, позвольте мне выпить за вашу доброту, с которой вы простили мою, если хотите, грубость по отношению к вам.

Люба. Ну, пожалуйста… Не нужно об этом больше.

Рудик. Между нами не должно оставаться темного облачка. Сегодня я отказал вам в таком пустяке, как купить билет. Почему? Я коммерсант. Вы предложили невыгодную сделку. Я уклонился. Не будем говорить, как я мучился потом, вспоминая ваши полные слез глаза…

Люба. Ну, зачем?.. Не нужно, пожалуйста.

Рудик. Я побежал за вами. Я хотел вам проиграть эти деньги, Любовь Александровна, вы сами виноваты… Почему не сказать было просто: Адольф Рафаилович, дайте мне шестьдесят рублей… вне сделки. Я вынимаю деньги и даю.

Хинин. Широкий человек, золотой человек.

Марго. А все кричат – нэпман, нэпман…

Рудик. Любовь Александровна, во мне сейчас говорит больше, чем провинившийся человек… Больше, чем друг… Во мне говорит мужчина, у которого внезапно открылись глаза… Я поднимаю бокал за любовь!

Люба. За любовь!

Хинин. Божжже мой… божжже мой…

Марго (тянется со стаканом). Извиняюсь, ваше здоровье, Адольф Рафаилович.

Рудик. Я пьян без вина.

Хинин (внезапно, швыряя вилку и нож). Что это такое? Это черт знает что такое! Григорий Захарович, объясните мне, что это за мартышкинская мумия у меня на тарелке?

Гр. 3ах. Это не мумия, это цыпленок.

Хинин. У него ноги лиловые. Об него собака зубы сломает.

Гр. 3ах. (от волнения щелкнул языком). Его нужно долго жевать. Он вкусный цыпленок. Его из Тифлиса привезли. (Ушел, сел на ящик, взял гитару, наигрывает.)

Марго. У моих родственников на Охте – свои куры. Я была у них недавно, и они жалуются, что у кур – чахотка.

Хинин. У кур не бывает чахотки, бывает дифтерит. (Толкает тарелку.) А ну его к черту. Выпьем, Марго.

Марго. Благодарю вас.

Люба. Вы пили за любовь. Разве это не странно? Мне двадцать один год. Я в первый раз пью за любовь. Сегодня счастливый день. Все добрые. Все странные. Точно я чего-то не понимаю. Когда обижают, то это понятно. Правда? А когда все начинают тебя любить, – это непонятно. Должно быть, нужно привыкнуть. Я вам так благодарна, так благодарна всем. Я бы хотела не с вами пить за любовь и не с вами… Не сердитесь на меня… Это так прекрасно – выпить вина за любовь…

Рудик стал целовать ее руку.

Нет. Это не доставляет мне удовольствия.

Рудик. Я начинаю звереть, слушайте.

Люба. Научите меня любви…

Марго (всплеснула руками). Куда она катится?

Хинин. Оставим их вдвоем. Григорий Захарович, сыграйте-ка нам фокстротик.

Григорий Захарович играет. Хинин и Марго идут танцевать.

Рудик. Кроме шуток, вы – опасная девочка.

Люба. Правда? Как я рада. А я всегда думала, что я овца.

Рудик. Вами стоит заняться. (Схватывает ее.) В науке любви первая заповедь – уметь целоваться. Вот так.

Люба (отстраняется). Вы меня не поняли. Целоваться – это просто, тут и знать ничего не нужно. Я вам объясню подробнее. Стойте вот так. Отвернитесь.

Рудик. Ну?

Люба. Предположим, вы мужчина.

Рудик. Без «предположим».

Люба. Вы погружены в размышление. У вас в голове лекции и принципы. В руках – тачка.

Рудик. Что за вздор? Ничего не понимаю!

Люба. И мне хочется, чтобы вы обратили на меня внимание. Ну?

Рудик. Что – ну?

Люба. Я что-то должна сказать… И вы волнуетесь… У вас все книжки выскакивают из головы. Вы просыпаетесь… Ну? Есть такое слово?

Рудик. Я вас понял… (Изображая.) Вы подходите – мелко, мелко, мелко… Коротенькая юбочка, стриженый затылочек, коверкот, шляпочка – фетр. Из-под вот таких ресниц – сладострастный взгляд. Удар на месте. Губы – красным кружочком. «На-рим, на-рам, на-рим, на-рам…» И я уже забыл, что у меня через полчаса срок векселю. Я качусь с вами. Тогда вы останавливаетесь около ювелирного магазина. Вы поправляете чулочек. Что за чудная ножка! Я замер. У меня уже дребезжит в голове. Я готов предложить вам зайти в ювелирный магазин… Ах, я учу вас на свою же голову, Любовь Александровна. Вы так улыбаетесь, так смотрите… Что за зубы… Как бы я вас одел… У вас богатый материал.

Люба. Она сказала только: «На-рим, на-рам…»

Рудик. Дело не в словах, Любовь Александровна. Я хочу вам сделать самое серьезное предложение.

Люба (смеется). Мои дела не так уж плохо обстоят, как вы думаете?

Рудик. Но почему, почему – такая юбочка, такие чулочки… Это грешно. Вы не узнаете себя через неделю. Идемте! (Берет ее для танцев.)

Люба. Я не умею танцевать.

Рудик. Нужно уметь.

Марго (танцуя с Хининым). У них определенно далеко зашло.

Хинин. Рудик – ходок по женской части.

Марго. Знаете, мне жалко ее. Уж чересчур горячая. Пропадет.

Хинин. А к чему тогда и жить, если не пропадать.

Марго. Зачем же всем-то пропадать? Это нехорошо. Она такая приличная, образованная.

Рудик (танцуя). Больше раскачивайтесь.

Люба. Как важно для женщины, когда похвалят, ругать – это плохой способ. Женщин нужно хвалить.

Рудик. Тесней прижимайтесь.

Люба (вдруг освободилась, смущенная, покрасневшая). Не хочу больше. Мне жарко.

Рудик. Действительно, жарко.

Люба (Григорию Захаровичу). Можно гитару?

Гр. 3ах. Возьми, возьми, душка.

Хинин (тихо Рудику). Вы совсем размякли… Что вы делаете?

Рудик. Как она разгорячилась. Смотрите на нее.

Хинин. Где же билет?

Рудик. Сейчас будет. Оставьте меня.

Люба (запела под гитару).

Глядишь и не видишь, и встречи не ждешь,

И мимо, веселый, идешь.

Уж лучше из сердца и с глаз бы долой

Тебя, недогадливый мой.

Белая ночь коротка, коротка,

Да не с кем ее коротать.

Пой мне, гитара, о счастье, пока

Заря не устанет пылать.

Что счастье? Его не догнать, не купить,

Когда не дано нам любить.

Так что же ты медлишь, рассвет золотой,

Над жизнью моей молодой.

Белая ночь коротка, коротка,

Да не с кем ее коротать.

Пой мне, гитара, о счастье, пока

Заря не устанет пылать…

Во время пения появляется незамеченным Алеша. Сойдя с лестницы, останавливается, потрясенный. Люба опустила гитару.

Гр. 3ах. Ай, ай, ай, будь здорова, милая девушка, хорошо поешь.

Рудик. Что надо.

Хинин. Очень неплохо.

Марго (сквозь слезы). Над жизнью моей молодой.

Алеша. Это вы для них пели?

Люба. Алеша!.. (Стремительно поднимается.)

Алеша. А я-то, осел, думаю, уж не случилось ли с вами несчастье… Разыскал наконец. В кабинетиках. Эх вы… слабенькая… докатились…

Люба (почти задыхаясь). Алеша, милый… Минуточку, минуточку, выслушайте меня.

Алеша. Да тут все яснее ясного. Только ваша поспешность не совсем понятна. И выбор этих физиономий.

Рудик. Ну, ну, ну… Вы тоже – потише.

Хинин. Собственно, на каком основании врываетесь в наше общество?.. Мы и разговаривать с вами не хотим.

Алеша (побагровел, засучивает рукава). Хотите драться?.. Ладно…

Рудик. Пошли прочь отсюда!

Хинин. Да позовите, Григорий Захарович, милицию…

Люба. Не нужно, не нужно, Алеша дорогой, Алеша милый…

Гр. 3ах. (становится между Алешей и остальными). Ну, ты ударишь, ну, тебя ударят… Ну, что хорошего?.. Ты думаешь, девушка что-нибудь плохое делала? Она кушала, вино немножко пила, пела чудно… Ай, ай, как она пела чудно. Ты ишак, ты сейчас сердитый, тебе лучше уйти, ты потом придешь, я тебя завтра угощу.

Алеша (опуская рукава). Это верно, – тут нужно уйти как можно скорее.

Люба (ему вслед). Алеша… я пойду с вами.

Алеша. Нам не по дороге, товарищ. (Ушел.)

Люба опустилась на стул

Рудик. Каков хулиган!

Хинин. Возмутительно, а еще студент.

Рудик. Вот она – современная молодежь.

Марго. Вот так всю жизнь, – начнут, начнут прилично, кончается мордобоем.

Люба (Григорию Захаровичу). Сколько я вам должна?

Рудик (подскакивая). Мы вас просто не отпускаем.

Хинин. Необходимо встряхнуться. Еще бутылку вина.

Люба. Мне грустно. Не сердитесь ка меня. Вы такие хорошие. Марго останется. Я пойду. Отпустите меня.

Рудик. В память неизгладимого впечатления этого вечера не откажите мне. (Вынимает из галстука булавку.) Мелочь. Правда, это настоящий жемчуг, но в сравнении с наслаждением, которое вы мне доставили, – это нуль.

Хинин. Как артист, я настаиваю, чтобы вы приняли булавку. Я сам получаю подарки.

Люба (равнодушно). Спасибо. (Вкалывает булавку.)

Рудик. Но это не все. Любовь Алиссандровна, вы должны мне дать какой-то пустячок.

Люба. Пожалуйста. Только у меня ничего нет.

Хинин. Носовой платок, шпильку, тесемочку.

Рудик. Может быть, это глупо, но я суеверен, как все деловые люди. Я хочу иметь кусочек вашего счастья. Дайте мне этот ваш билет. Виноват, виноват… Вы отдали его управдому, я верну этому дураку его стоимость… Правда, смешно, солидный человек и суеверен, как деревенская баба…

Xинин (хлопая его по плечу). Чудак, Рудик.

Рудик. Меня в детстве мамка уронила.

Марго (которая сидела, пригорюнясъ). Чтобы не было никакого скандала, – отдайте, чего просят. Я знаю: начнут добром, кончается – полголовы волос нет.

Люба (рассматривая билет). Как странно… все разговоры сегодня непременно оканчиваются этим билетом. Что в нем такого? Серия «А»…

Гр. 3ах. (подходя). А номер какой у билета?

Рудик (отталкивает его). Что вам нужно? Что вам нужно?

Гр. 3ах. Да ничего не нужно. (Щелкает языком.)

Хинин. Успокойте этого сумасшедшего. Отдайте ему эту цацу.

Люба. Точно он заколдованный.

Рудик. Нельзя же так играть на нервах. Я на колени стану.

Люба. Какие вы странные. Какие вы оба потешные. Конечно, возьмите. (Отдает билет Рудику.)

Рудик (целует билет). Сокровище. (Любе.) Итак, мы с вами поменялись. Вы хорошо запомнили. Булавку на билет. При свидетелях.

Хинин. Я свидетель. (Идет к выходу.)

Рудик. Счетик, Григорий Захарович.

Хинин. Да ну его к черту, – дайте ему рублей пятнадцать.

Рудик (бросает деньги Григорию Захаровичу). Я спешу, счетик просмотрю завтра. (Помахал рукой Любе.) Пока. (Спешит к выходу.)

Марго. Уходят. Не простились. Нахалы.

Хинин. Значит, пополам.

Рудик. Что? Не понимаю… Виноват, позвольте пройти.

Хинин. Виноват. А условие?

Рудик. Ничего не знаю. Виноват. Мне некогда. (Убегает.)

Хинин. Подождите. Виноват. (Убегает.)

Люба. Что это все значит?

Марго. Я побегу за ними. Узнаю. Вы меня подождите. Любовь Александровна, ведь мы ничего им не сказали неприличного… Правда? (Убегает.)

Люба. Что произошло? Как во сне. Все были веселы, ласковы. Вдруг точно подменили людей. Злоба, ненависть, вместо человеческих лиц – собачьи морды.

Гр. 3ах. Без ничего никогда не бывает, всегда бывает от чего-нибудь.

Люба. Я чувствую, что-то непоправимое случилось. Будто счастье было у меня в руках, и нет его. Разве я что-нибудь сделала дурное? С каким он презрением: «Нам не по дороге, товарищ». Алеша, Алеша… Не знает, что нам-то по дороге… Я ни в чем не виновата, ни в чем не виновата.

С улицы появляются Шапшнев и Семен.

Шапшнев. Ага… Они здесь.

Семен. Ха-ха, сказал граф Табуреткин, наточив ножик.

Шапшнев (Григорию Захаровичу). Ты куда их спрятал?

Гр. 3ах. Адольф Рафаилович и Валентин Аполлонович ушли только что…

Шапшнев (Семену). Врет, конечно.

Семен. Удостоверимся. Я эти кабинетики знаю. (Уходит в кабинеты и через минуту возвращается.)

Шапшнев (Любе). Пьянствуете? По кабинетикам с нетрудовым элементом черт знает чем занимаетесь?

Люба. И этот… не человек… Собачья морда…

Шапшнев. Собачья? Может, хотите сказать, что я сукин сын? Хозяин, дай-ка перо, чернил. Это время прошло, когда мы были сукины дети.

Гр. 3ах. Паршивые люди какие пошли. Вот что я тебе скажу… (Подает перо и чернила.) Ужасная сволочь. Я эту девушку не позволю обижать.

Шапшнев. Не обидим.

Семен (появляясь). Шапшнев. Они ушли.

Шапшнев. Ну?

Семен. Значит, ушли с билетом.

Шапшнев. Ну? Что ты?

Гр. 3ах. С билетом, с билетом ушли.

Шапшнев. Говорил я – опоздаем… Надо с этой кончать.

Семен. В два счета. (Вынимает из кармана лист.) Образец литературного дарования графа Табуреткина.

Шапшнев (Любе). Про кабинетики, так и быть, не скажу. Вам ничего не будет. Подпишите эту бумагу.

Семен. Читай вслух.

Шапшнев. «Я, нижеподписавшаяся, сим удостоверяю, что мной в уплату личного долга…» Почерк у тебя какой-то, – не разберешь.

Семен. «…дан управдому Шапшневу выигрышный билет за номером пять нулей, единица, серия „А“…»

Люба (тихо). Опять этот билет… С ума сойду.

Гр. 3ах. Пять нулей, единица… (Развертывает газету.)

Шапшнев. «…в чем никаких претензий к вышеозначенному управдому предъявлять не стану».

Семен. «А равно как возбуждать судебного преследования…» Коротко и содержательно.

Шапшнев. Подпишите.

Семен. Одну только фамилию. И можете свободно идти домой.

Люба. Домой. (Молча заплакала.) Где мой дом? Его нет больше. Я уеду от вас в Рязань. Там, наверно, не такие злые люди. За то, что я ничего не понимаю, за это нельзя так обижать. Жестоко, жестоко смеяться. (Вытирает глаза, хочет подписать.)

Гр. 3ах. (подбегает). Ты с ума сошла! Не подписывай! Ты этот самый билет выменяла на паршивую булавку?

Люба. Этот самый.

Гр. 3ах. Твой билет выиграл двадцать пять тысяч!

Шапшнев. Ах… кавказская морда!..

Люба молча всплескивает руками. Пауза.

Люба. Так вот почему… Так вот вы какие!..

Гр. 3ах. (гладит ее). Ничего, ничего, душка. Ты молоденькая, переживешь. Хочешь, мы с тобой в Тифлис поедем. Будешь там виноград кушать…

Занавес

Действие четвертое

Белая ночь. Набережная. На реке стоит баржа. Направо – ворота дома. Налево – кирпичные развалины. У ворот сидит Ж у р ж и н а.

Около развалин И ю д и н прогуливает собаку.


Журжина. Последний трамвай прошел. Нет и нет никого. Сказать не могу, как я тревожусь об этой девушке. В милицию заявить, – дворника нет. Который час, Федор Павлович?

Июдин. Четверть второго.

Журжина. Отчего это, Федор Павлович, ночи у нас короткие? – четверть второго, а светло, хоть нитку в ушко вдевай. От каких явлений происходит белая ночь?

Июдин. Север.

Журжина. Скажите, лютый север. Говорят, дров нынче совсем не будет. В прошлом году об эту пору стояла баржа с дровами, а нынче – с песком, с булыжником. Чем хочешь, тем и топи… И опять же хулиганы у нас на Петроградской стороне усиливаются, – нет никаких мер бороться с ними. Ходят эти хулиганы – штаны сверху узкие, внизу болтаются клёшем, в руках у них ножи, в зубах папироски. В сумерки на Большой проспект тихой женщине и выйти страшно. Сейчас же подскакивает сзади к тебе хулиган и хватает тебя за тело и мнет с ругательствами. Я такая из-за этого стала нервная, – все вздрагиваю. Конечно, до революции у меня в спальне висели занавески на окнах и я спала. А теперь только ворочаюсь. Одиноко. Управдом Шапшнев определенно намекает, чтобы с ним перевенчаться. Но я поняла, что он далеко не надежный. У него одно на уме – собрать со всего двора кошек, кормить их печенкой. И он, как сумерки, тащится на Шамшеву улицу в один дом самогонку пить.

Июдин. Мономах, брось нюхать гадость.

Журжина. Так и катится день за днем, будто жизни и не было, – промелькнула. Сорок лет живу в этом доме, с титешного возраста. И ничего не случилось особенного. Только штукатурка облупилась на фасаде.

Июдин. Действительно, ничего не случилось… (С горечью.) Не случилось.

Журжина. Был, конечно, военный коммунизм. Был. Отвратительно, как я не любила воблу кушать, Федор Павлович. Помню также, сижу у ворот, в девятнадцатом году, и вот идут двое – босые, нечесаные, но в очках. Сразу видно – ученые. Один говорит: «Куда же хуже-то?..» А другой: «Потерпи, обойдется». Обошлось, Федор Павлович. Обтерпелись.

Июдин. Вот, кажется, Марго бежит.

Журжина. Батюшки. Одна.

Входит Марго.

Ну? что?

Марго. Что было, Евдокия Кондратьевна… До того интересно. Как в тиятре…

Журжина. Люба-то где?

Марго. Идет… Такая странная… Я думаю, она с ума сошла.

Журжина. Ну, милые мои… Какой ужас!.. Да на чем?

Марго. Как в кинематографе.

Журжина. Да удивляюсь я, не томи…

Июдин. Чушь какая-нибудь…

Марго. Евдокия Кондратьевна. Билет ее этот…

Журжина. Ну?..

Марго. Оказывается… двадцать пять тысяч рублей выиграл.

Июдин (визгливо). Не смейте так шутить!..

Марго. Еще днем все об этом знали, кроме нее.

Журжина. Батюшки, двадцать пять тысяч. (Начинает топтаться, как курица.) Батюшки, двадцать пять… батюшки… двадцать пять…

Входит Люба.

Июдин (Любе, строго). Что за нелепость рассказывает про вас эта девица?

Журжина. Любонька… правда ли, что Марго сказала?

Люба. Правда.

Июдин (плюет). Дуракам счастье…

Журжина. Незамужняя, молодая…

Июдин. Но куда же вы такие деньги денете? На что вам они? Разбрасывать на тряпки? Транжирить по магазинам?

Журжина. Из-за границы будут приезжать ее сватать…

Июдин. Не кудахтайте, Евдокия Кондратьевна. (Любе.) Во всяком случае, вам нужен опытный, деловой человек – друг, чтобы моментально разные мальчишки не расхватали эти деньги.

Журжина. Аккурат, у меня предчувствие было: вчера бегала в гостиный двор, – получена кашадра на костюм, ну, такая кашадра, Любовь Александровна, роскошь…

Люба. Успокойтесь, денег этих у меня нет. (Идет к воротам.)

Июдин. Как так нет денег? Почему?

Люба. Зато досыта навидалась за сегодняшнюю ночь. В таких подвалах была, такие рожи гнусные ко мне лезли, – сыта по горло. (Ушла.)

Июдин. Ровно ничего не понимаю.

Журжина. Про какие она рожи?

Марго. Ей мерещится. С самого Невского про рожи говорит. Ее вроде как напугали. Адольф Рафаилович обманом выманил у нее билет на фальшивую булавку.

Журжина (всплескивая руками). Подлец! Недостреленный!

Июдин (плюет). Подлецам счастье…

Марго. И знаете, она протягивает ему билет, а у меня сердце бьется, как у мыши. То бледнею, то краснею. А сказать ничего не могу.

Июдин. Этим делом я займусь. Любовь Александровна, погодите-ка. (Поспешно уходит в ворота.)

Журжина. Пойдем за ней, Марго.

Марго. Схватил он билет, представьте, как лапой сжал его. Затрясся. И мечтает с ним скрыться. Но не тут-то было. Валентин Аполлонович ему поперек двери. Он ему: «виноват». А этот ему: «виноват». Оба как загавкают и закатились по Невскому.

Марго и Журжина уходят в ворота. Из-за развалин осторожно появляются Семен и Шапшнев.

Шапшнев. А что, как он домой вернулся?

Семен. Это его окошки?

Шапшнев. Света нет. Окна закрыты.

Семен. Значит, не вернулся.

Шапшнев. Боязно мне, Семен.

Семен. Дурак, а еще управдом.

Шапшнев. А вдруг он закричит, постовой услышит. Попадешь в историю.

Семен. Ты только с ним заговори, как я учил. А я уж сзади подскочу и – в рот ему кепку.

Шапшнев. А ну, как он донесет?

Семен. Голова у тебя толкачом. Он и не заикнется. Он сам бандит.

Шапшнев. Так-то так… А все-таки, знаешь, как-то неудобно: налет, грабеж. То да се.

Семен. Ну, и сиди до гробовой доски за фикусом в окошке. Тебе предлагают пополам деньги. Это значит – берем курьерский и – в Крым. Загорать. Граф Табуреткин, одетый как картинка, стоял около дамской купальни, опираясь на тросточку. Да ты с этих денег опять в гору пойдешь. Торговлюшкой займешься.

Шапшнев. Трудновато частникам-то. Хлопотливо.

Семен. Тебе котов кормить печенкой – специалист. Сволочь старорежимная. Гнилой лавочник.

Шапшнев. Ну, ты все-таки так не ругайся.

Семен. Я тебя зарезать должен.

Шапшнев. За что?

Семен. Я с тобой сговаривался? Сговаривался. У нас декрет: попятился – финку в бок. (Показывает нож.)

Шапшнев. Эх ты… брось. Кричать буду…

Семен. Тише. Идут. (Тащит Шапшнева к развалинам.)

Хинин (входит. Грозит в пространство). В печать, в печать попадешь, мерзавец. Паразит. Контрабандист. Мошенник. Спекулянт. Посмотрю, как ты завтра Красную вечернюю прочтешь. Полностью: «Адольф Рафаилович Рудик… зарвавшийся аферист… заманив в ресторан молодую, неопытную девушку…» Пожалеешь… (Уходит.)

Из-за ворот выходят Июдин и Марго.

Июдин. Вы засвидетельствуете в милиции самый факт обмена булавки на билет, равно как то, что гражданку Кольцову предварительно опаивали вином и всячески старались усыпить ее внимание циничными разговорами, танцами и музыкой.

Марго. Я готова все это подтвердить, Федор Павлович. Я готова даже сама пострадать за это.

Оба уходят. Из ворот выходит Л ю б а с узелком. Журжина ее провожает.

Люба. Евдокия Кондратьевна, не уговаривайте меня. Не провожайте меня. Я решила уехать на родину и уеду.

Журжина. Поезд еще не скоро отправляется.

Люба. Подожду на вокзале. Прощайте.

Журжина (сквозь слезы). Прощайте, Любовь Александровна, дай бог вам счастья.

Люба (обернулась). Счастье… (Губы ее задрожали.) Мимо меня прошло.

Журжина скрывается в воротах. На набережной появляется Алеша. Сбрасывает пиджак, расстегивает рубаху.

Алеша. Искупаться и спать. Отрезано. И – не думать. (Почувствовал взгляд Любы. Обернулся.) Куда с узелком-то? Домой, что ли, собрались? Набузили, набузили и к маме. Эх вы… девочка.

Люба. Я не бузила.

Алеша. Лучше не оправдывайтесь. В кабаке с пьяными мерзавцами песни петь. Стыдно…

Люба. Я ни в чем не виновата.

Алеша. Чистенькая девушка. Умненькая. Так нет. Пустяковая неудача какая-то, и нос повесили.

Люба. Нет, не пустяковая неудача.

Алеша. Нет, пустяковая… С общей точки зрения и персонально…

Люба. Нет, не пустяковая… До свидания.

Алеша. Бесит эта покорность. Упорства никакого. (Поправляет очки.) Платочек подвязала… Богомолочка…

Люба. Видите эту булавочку. Я ее за свое счастье выменяла. (Бросает булавку в реку.) Пускай рыба какая-нибудь моим счастьем подавится.

Алеша (понял в ином смысле). Так, так, так… Вот куда, значит, зашло в кабинетиках-то…

Люба. Нет охоты жить с вами в Ленинграде. Лучше я разведу огород, лучше я разведу кур, гусей в Рязани. И там я состарюсь и обиды моей не прощу.

Алеша. И ждать другого нечего – мещанский уклон.

Люба. Вы грубый, черствый человек… Вы ни черта не понимаете. Терпеть вас не могу. Всю жизнь ненавидела. С тех самых пор, когда вы на заборе хотели мне уши надрать за то, что я съела несчастную ягодку малины. Я и в Ленинград приехала, чтобы убедиться, какой вы отвратительный человек. Прощайте. (Пошла.)

Алеша. Жалко, я не знал. Жалко, я тогда ушел. Я бы выломал ребра два вашему Рудику. (Вдогонку.) Послушайте. Что за глупость в самом деле?.. Он насильничает, а вы помалкиваете. Куда же вы уходите? Люба.

Люба. Мне не жалко этих двадцати пяти тысяч. То есть – жалко, но не очень. Счастья ему не будет от моих денег. Я сама, дура, променяла их на булавочку.

Алеша. Какие двадцать пять тысяч?

Люба. Да выигранные на мой билет. Не знаете, что ли?

Алеша. Елки-палки… Так вот оно что.

Люба. Все равно, будь у меня эти деньги, – уехала бы из Ленинграда. Так что моя слабость, что я не настойчивая, – это все ни при чем…

Алеша. Ага… Люба… Ага.

Люба. Точно что – ага… Прощайте.

Алеша. Дайте-ка узелок.

Люба. Пустите.

Алеша. Нам необходимо поговорить.

Люба. Пустите же.

Алеша. Что касается денег, – потеряли, очень жаль. Ну, проворонили и проворонили… И, наверно, это даже лучше, честное слово…

Люба (зажмурив глаза). Пустите мой узелок.

Алеша. Я вас так понял, что вы… Ну, что ли, связались с кем-то… Ваше непонятное поведение достаточно меня убеждает, что вы с кем-то связались… Мне было очень больно, когда услыхал в ресторане, как вы поете… Зря так не поют…

Люба. Вам было больно?

Алеша. Ну да… А что? Ошибся. И вижу, – по всему фронту ошибся. Во мне сидит еще этот мелкобуржуазный пережиток.

Люба. Какой?

Алеша. Да… эта самая…

Люба. Ревность?

Алеша. Она с четвертого июня началась. Я и сплю оттого так крепко, чтобы ее ликвидировать. Борюсь. Поборю, а вы опять начинаете про море, луну, песок, белое платье… Разве я не вижу, что с вами делается. Люба, ответьте мне последний раз на вопрос… хотя это не мое дело, конечно… Вы – тово?

Люба. Да.

Алеша (упавшим голосом). Теперь, значит, все в порядке… (Иным голосом.) Кого?

Люба. Да тебя же… (Не оглядываясь, убежала.)

Алеша. Кого?.. Люба… Какого тебя?… (Бежит вслед за пей.)

Шапшнев (высовывается из развалин). Ну и девчонка, мухи ее залягай.

Семен. Симпатичная девочка… (Глядит вслед Любе и Алеше.) К реке ударились. Скоро не вернутся.

Шапшнев. Семен, мне что-то сыро стало. Мы бы лучше домой пошли, мы бы там полбутылки выпили.

Семен. Ой, Шапшнев, не треплись.

Шапшнев. Что за время беспокойное.

Слышен голос Р у д и к а, он напевает шимми. Семен. Он. Готовься!

Оба притаиваются. Входит Р у д и к с тросточкой, весело напевает.

Рудик.

Шимми, безусловно,

Гвоздь сезона,

Шимми модный танец

Из Бостона,

Все танцуют шимми

На последний грош…

Шапшнев (выступает). Гражданин…

Рудик (отскочил). Кто там? Что вам нужно?

Шапшнев. Позвольте прикурить.

Рудик. Но, но, но… Знаем мы эти прикурки… Ба, да это вы, Шапшнев?

Шапшнев. Позвольте прикурить?

Рудик. Бросьте сердиться, дружище. Мы играли честно. Не вы, так я. Дело счастья. Так и быть, я вам сделаю подарочек…

Шапшнев (заорал не своим голосом). Руки вверх!..

Рудик. Граааааабят…

Семен (подскакивает сзади, затыкает ему рот кепкой). Не ори. Я тебе говорю, не кричи. Где у тебя билет? (Шапшневу.) Шарь, шарь по карманам.

Шапшнев (шарит). Куда он его засунул?

Семен. Вот как надо шарить. (Шарит.)

Шапшнев. Нет нигде.

Семен. Щупай в подштанниках.

Шапшнев. Не вертитесь, Адольф Рафаилович.

Семен. Что за штука?

Шапшнев. А может, он у него за щекой?

Семен (Рудику). Разинь рот.

Рудик. Милицееееейский…

Семен. Кричать… знаешь, за это…

Шапшнев. Можем в реку бросить.

Семен. Смерти не боишься! Говори, где билет?

Шапшнев. А то утопим.

Рудик падает как мертвый.

Батюшки… что это с ним?

Семен. Неужто помер?

Шапшнев. Что мы наделали! Разве мы этого хотели?.. Да мы ради смеха… да мы шутили…

Семен. Бери его, тащи в речку.

Шапшнев. А всплывет?

Семен. Унесет. Хватай за ноги. Поднимай. Раскачивай.

Они поднимают Рудика за голову, за ноги. Появляется Алеша, затем Люба.

Алеша. Вы что тут делаете? Семен и Шапшнев бросают Рудика. Он сейчас же садится.

Рудик. Ой, прямо на хвостик. Подлецы! Алеша (хватает Семена и Шапшнева). Налет. Грабеж.

Шапшнев. Шутили. Семен. Не хватай. Брось.

Алеша одним движением швырнул его на землю. Семен, не поднимаясь, молча глядит на него.

Шапшнев. Рукам-то воли не давайте… А то… Алеша швыряет его на землю.

Алеша. Немедленно отдать билет. Семен. Не нашли.

Алеша. Я вас всех сволоку в комендатуру. Лучше отдайте добром.

Семен. Отдайте, Адольф Рафаилович, а то – скука идти в комендатуру.

Шапшнев. Надо, Адольф Рафаилович, по-божески поступать. Вы гражданку ограбили, а нам страдать.

Рудик. Что значит – отдайте? Нынче не девятнадцатый год.

Алеша. Отойдите, граждане. Мы будем по правилам. (Рудику.) Снимайте пиджак.

Рудик. Это мне нравится, – дают подарки, потом силой берут их обратно.

Алеша. Боксом!

Рудик. В другое время. (Садится па землю, задирает ногу.)

Шапшнев. Вон он у него где…

Рудик. Не волнуйтесь, – я отвинчиваю каблук. (Достает из каблука билет, отдает Алеше.) Можете подавиться.

Семен. Эх, какое дело сорвалось, заметил граф Табуреткин.

Шапшнев. Товарищ Алеша, сыро, я бы домой пошел.

Алеша (протягивает билет Любе). Получайте, Люба.

Люба. Алеша, мы же говорили… (Отдает ему билет.)

Алеша. Значит, ладно… Ребятам на два семестра хватит…

Шапшнев. Так как же насчет комендатуры?

Алеша. Граждане… Неужели вам не стыдно?

Шапшнев. Бес попутал.

Семен. А что такое совесть? Нет ответа.

Алеша. Страшно жить среди вас. Во что вы верите, что любите, что ненавидите?

Семен. Мучительный вопрос.

Алеша. Болотные жители. У вас один желудок с зубами да с задней кишкой.

Рудик. Хорошенькое сравнение.

Шапшнев. О-хо-хо…

Алеша. Жизнь вы не погубите… Она не увянет от вашего дыхания… Не запугаете ее свинячьими харями…

Семен. Короче говоря – ау, – пошли денежки на грызение гранита науки.

Шапшнев (с воплем души). Предлагала его за рупь шесть гривен.

Рудик. Страшно за свои нервы.

Алеша (Любе). Идем, Люба…

Люба. На взморье, на весь день. Да?

Алеша. Да, Люба, да…

Они уходят. Им смотрят вслед.

Семен. Многозначительная прогулочка.

Шапшнев. А как билет-то схватил. Агитатор…

Рудик. Противный субъект.

Марго (входит, Журжиной). Утопленника, что ли, нашли?

Журжина. Милая, как я говорила, так и сбылось: и деньги при ней и сердечный интерес…

Марго. Евдокия Кондратьевна… Как я счастлива. Так я полюбила ее, ну, как сестру родную…

Семен (вынимая колоду карт, Шапшневу и Рудику). Продолжим.

Рудик отвернулся, пошел в ворота, насвистывая шимми в миноре. Шапшнев. По полтиннику.

Они присаживаются, играют.

Марго. Слушайте, и он ее поцеловал?

Журжина. И поцеловал и говорит ей: невеста моя, жена моя драгоценная… Любовь моя – до гробовой доски…

С проплывающей лодки раздались утренние веселые голоса.

Занавес

Любовь – книга золотая

Комедия в трех действиях

Действующие лица

Князь Серпуховской.

Княгиня.

Екатерина Вторая.

Полокучи Анна Александровна.

Завалишин, адъютант царицы.

Санька.

Решето, шут.

Никита.

Наташа.

Дуняша.

Стеша.

Федор.

Действие первое

Летний вечер. Сквозь полукруглые окна закат. В саду играют на пастушьем рожке. В простенке между окон на туалетном столе горят свечи. Здесь же лежит книга. Из боковой дверцы появляется князь в стеганом старом халате и за ним Решето. Шут, стриженый и в очках, одет в коротенький кафтанчик и широкие, навыпуск, штаны.


Князь. Вот она, проклятая книжка! Недели ведь нет, как государыня прислала, и книжка-то небольшая, а какая скверная. Что бы такое с ней сделать, с этой книжкой?

Решето. Дай-ка мне, дядюшка, я брошу в речку.

Князь. Бот тоже сказал! Кабы можно, – я бы сам ее в речку бросил. Государыня сама книжку эту прислала княгине в подарок для чтения. А вот надо бы государыне и написать, что, мол, так и так, – от этой книжицы будет нам всем скоро пустота и разорение, потому что супруга моя совсем без ума от чтения, и по саду у нас уже и нинфы и сатиры скачут, а супругу мою поучить – никак нельзя тронуть пальцем. Так бы и написал государыне, только вот робею.

Решето. Дядюшка, а ты ее спрячь подальше.

Князь. Как можно! Княгиня хватится, опять срамить начнет. Водой книгу разве покропить, святой водой?

Решето. И то. Святая вода у меня поблизости… А какая же это книга такая?

Князь (раскрывает осторожно книгу). Называется: «Любовь – книга золотая. Соизволением Ея Императорского Величества Екатерины Второй оттиснута в Санкт-Петербурге. На предмет воспитания светского манеру детей дворянских мужска и женска пола. Календарь для любовников. Вопросы и ответы. Стрелы Купидона. Забавные анекдоты». Вот книга!

Решето. Духовного содержания книжка.

Князь (читая из середины). «Что такое канапе?[48] Ответ: канапе – место, излюбленное супругами, видом своим – диван, только поусадистее, и двое, в близком хотя соприкосновении, но могут удобно на нем сидеть, и многие в том удобный для разных шалостей и забав случай находят; любовникам сия вещь предпочтительнее постели, – коль скоро постель сминается, когда с нее встают, канапе не сминается, но выпрямляется, сохраняя тайны резвых любовников». Нет, это книга не духовная.

Решето. Да, это книжка того, скоромная.

Князь. Пускай государыня гневается, а я у княгини вышибу дурь из головы!

Решето. Вот и верно.

Князь. Вишневой тростью ее прибью. Потом сама спасибо скажет. Ведь скажет?

Решето. Обязательно скажет.

Князь. Я за жену перед богом отвечаю. Коль скоро жена не повинуется мужу, бери жезл и по спине ударяй ее, токмо не причиняя сокрушительного членовреждения.

Решето. Бить – это первое дело.

Князь. А книжицу проклятую, разокаянную в окошко. (Идет с книжкой к окну, замахивается, чтобы бросить. С ужасом.) В саду…

Решето. Кто?

Князь. Какой-то рогатый, с хвостом…

Решето. Аминь, аминь, рассыпься!

Князь. Да воскреснет бог и расточатся враги его…

Решето. Постой… Никак это наш, дворовый? Это Микитка.

Князь. Рожа окаянная, изыде от меня в тартарары, изыде от меня, окаянная рожа, в ад кромешный. Дую на тебя и плюю!

Появляется княгиня, за ней Санька.

Князь. Княгиня!..

Княгиня. Да вы в уме, Иван Ильич, плевать на меня?!

Князь. В сумерках померещилось, вижу – рожа окаянная, рогастая…

Входит Никита, одетый фавном.

Тьфу, тьфу, поганец…

Княгиня (с гневом). Вы, чем спать после обеда с носовым свистом, греческую мифологию лучше бы твердили… Спросонок вам невесть чего мерещится… Глядеть на вас – сердце закатывается от огорчения…

Князь. Сегодня, пожалуй, часик лишний перехватил. Да ведь, княгинюшка, скука-то деревенская ко сну клонит.

Княгиня. Распухли, поглупели и людишек распустили. Извольте послушать, каковы у вас людишки. (На Никиту.) Этому приказано на вечерней прохладе сидеть во всем облачении с хвостом и рогами в шиповнике, играть на дудках с меланхолией… А ты, – чем ты занимался в саду. Подойди…

Никита. Сроду не буду, матушка барыня…

Санька (Никите). Подойди, когда княгиня приказывает, подойди, не пужайся.

Никита. В бане сидел…

Княгиня (князю). Видите… В бане сидел…

Князь. Ай-ай-ай…

Санька. Он, ваше сиятельство, в баню с нинфами забился, – их комары закусали.

Княгиня. Ни сатиров, ни паче того нимф, ни других греческих богов комары не кусают, – это вы запомните.

Князь. Однако, княгинюшка, комар сядет на нос или на другое место, что же делать-то?.. А девки у тебя…

Княгиня. Что?

Князь. Нинфы эти самые у тебя, почитай, совсем голые.

Решето. Срамота, срамотища!

Княгиня. Молчите! (Никите.) В баню от комаров забился! А куда ты дудки дел, куда рога дел, куда хвост дел?

Санька. Сознавайся.

Никита. Дудки, рога, хвост в листья закопал… Виноват… Виноват…

Князь. Ишь ты, мошенник!

Решето. Срамота, срамотища!

Княгиня. Зачем тебе это понадобилось?

Санька. Сознавайся.

Никита. Нинфы задражнили: козел да козел, крапивой стегаются…

Княгиня (князю). Вот ваши людишки деревенские… Объясните ему, а у меня и слов больше нет.

Князь (Никите). Ну-ка, ты братец, пойди на конюшню, да и скажи там, чтобы тебя выпороли.

Княгиня. Опять ваша грубость! Я уже сказала, чтобы лесных богов всех, обоего пола, от порки освободить.

Князь. Как же людей не пороть, княгинюшка? Ведь так от рук отобьются.

Решето. Рабу желай добра, ломай ему ребра.

Княгиня (Никите). В наказание тебе – повтори урок. (Берет книгу.) Вопрос: «Кто ты, прелестный, с козлячьим хвостом и золочеными рогами, в роще мелькающий, на свирели играющий?»

Никита. Не знаю.

Княгиня. Кто ты, я спрашиваю?

Санька. Чего забоялся?.. Княгиня спрашивает, какой ты породы. Отвечай: я, сударыня, получеловек, полузверь, называюсь – сатир…

Никита. Заучу, матушка барыня.

Княгиня. «Где обитать имеешь обыкновение, прелестный?»

Санька. Отвечай: в роще с нинфами и иными прочими греческими божествами…

Княгиня. Ну?

Санька. Он, ваше сиятельство, очень пужливый.

Княгиня. Вот пошлю тебя гусей пасти… Ночь не спи, заучи про греческих богов. Ступай… (Князю.) Руки опускаются с этим народом… Нечего сказать, большая приятность жить у вас в захолустье… Где поэзия, где забвение? Жанетта…

Санька. Здесь я, ваше сиятельство.

Княгиня. Позови нимф…

Санька и Никита уходят.

Князь. Вот я насчет чего, княгинюшка, поговорить хотел…

Княгиня (перебивая). Иван Ильич, просила я вас привыкнуть: нет-нет, да и взяли бы табакерку и изящно табаку понюхали. Хоть при мне-то будьте расторопным.

Князь. Чихаю от того табаку, Дарьюшка, да и грех. Однако для тебя готов и понюхать. Решето мне доброго табаку натер – с толченым стеклом и кануперой.[49]

Княгиня. Не Решетом, а зваться приказано ему Фенимел… Боже, какая скука! (Развернула книгу, читает.)

Князь (подталкивает Решето). Помоги, братец.

Решето (княгине). Ваше сиятельство. Решетом зовусь по причине сильно конопатого лица своего, а в святом крещении – Осип. Для вас же, ваше сиятельство, не только Фенимелой, но готов петушком. (Хлопает себя по бокам и кокуречет.) И курочкой. (Кудахчет и выталкивает из заднего кармана камзола красное яичко.)

Князь (смеясъ до слез). Княгинюшка, ведь курица, настоящая курица…

Княгиня. Прикажите ему убраться вон.

Решето. Что, плохо, что ли?

Князь. Уходи, сказано, уйди.

Решето обиженно уходит.

Ну и кудахчет, ловкач! Так кудахчет – закроешь глаза, и кажется тебе, что не человек кудахчет, а курица. Во всей округе никто лучше его не кудахчет. Был у князя Лыкова шут Пузан, тот важно кричал перепелом, но помер.

Княгиня. Хотя бы вы что-нибудь изящное за весь день сказали, а то я ваших слов даже и не понимаю.

Князь (сразу переменившись, деловито). Я, княгинюшка, по совести говоря, к тебе зашел за делом. Женщина ты молодая, горячая и с норовом, и ведь так, душа моя, как эту весну живем, и до беды недалеко Матушка, выкинь дурь из головы, отдай мне прелестную книжку.

Княгиня. Вы, Иван Ильич, пейзан,[50] невоспитанный человек.

Князь. Э, матушка, по старине живем, дураками нас, ни дедов, ни прадедов, никто не считал. А французские нравы нам не пристали. Французы читали, читали эти книжки да королю голову и отрубили… Вот оно, чтение-то… Скажи, ну что хорошего вычитала ты из этой книжки?

Княгиня (сидит, уронив руки, глядя на свет свечей). Ах, кабы кто знал, какая мне охота изящного любовника себе завести.

Князь (схватывает себя за голову, бормочет) Аминь, аминь, рассыпься… (Решительно.) Дарья! На скотном дворе сгною за такие мысли!

Княгиня. Боже мой!.. Боже мой!.. Невежа (Залилась слезами.)

Князь (упав духом). Ну, скажи – пошутила. Не вводи меня в грех, Христа ради…

Княгиня. Не касайтесь меня холодными руками… Теперь я поняла, какой вы злодей!

Князь. Куда же податься-то?.. Вышла замуж – терпи, княгинюшка.

Княгиня. Терпеть? Чтобы красота моя даром пропала? До сырой могилы терпеть ваши грубости – не хочу!.. Погибну и погибну здесь, как цветок осенней сыростью… В Санкт-Петербурге балы, иллюминации, любовные интриги… А вам и думы нет, что не последней была бы красавицей в свете. В монастырь уйду, чем в слезах увядать, глядя на ваше лицо противное.

Решето (из двери шепотом). Наскакивай, дядюшка, наскакивай, не робей!

Князь. Принеси вишневую трость.

Решето. Несу, батюшка, несу. (Скрывается.)

Князь. Сей тростью дед мой бабку учил, и матушка не раз оной учена в рассуждении добротолюбной жизни. Так уж ты не осуди, княгинюшка, – горько и обидно, но долг выполнить обязан.

Княгиня. Пальцем тронете, государыне напишу, вам ноздри вырвут, сошлют на Тобол-реку, на казенные работы.

Решето приносит трость.

Решето. На палочку, батюшка, на…

Князь. В российском государстве нет такого закона, чтобы мужу за жену ноздри рвали. Уйди, Решето.

Решето. Уйду, уйду, батюшка, уйду… (Уходит.)

Князь. С молитовкой приступим, княгинюшка…

Княгиня. Да вы нарочно?!

Князь. Обернись задом, княгинюшка, вздень юбки… Бить буду больно.

Княгиня (схватывает книжку). Остановитесь!.. С одобрением моей крестной, государыни императрицы, напечатано здесь… Вот… (Ищет в книге.) О супругах. Нет, вы извольте слушать: «Вопрос: что есть супруг? Ответ: муж, рогами украшенный и глупостью подобный птице Пингвинус. Как оная птица в гнезде своем вертит головой, гордясь и чванясь, не имея к тому натуральной причины, так и супруги во всем свете смеху подобны…» Подождите, подождите… А вот: «Обмануть супруга. Супруга обмануть то же, что полководцу хитростью выиграть сражение. Но, сколь война долгими походами и кровопролитием обильна, – супруга обмануть случается без больших трудов и потерь, и даже не покидая своей постели. Примечание: многие прелестницы для сих уютных сражений предпочитают канапе». Теперь – что такое канапе?

Князь. Читал… Отдай книжку.

Княгиня. Пустите-ка…

Вырывают друг у друга книжку. Слышно пение.

Как во греческом лесу

Да на Парнасе

Нимфа ягоду брала,

Грибы собирала…

Ах, Зевес ты, мой Зевес,

Глянь ка милую с небес.

Нимфа в греческом лесу

Ножку напорола…

Белу ножку об сучок,

Горько плакала…

Ах, Зевес ты, мой Зевес,

Глянь на бедную с небес…

Князь. Отдай книжку… Княгиня. Пустите-ка…

Решето. Дядюшка, помочь?

Княгиня. Девушки, девушки, Жанетта!..

Князь. Отдай книжку…

Санька (появляясь в балконной двери). Батюшки, княгиню нашу убивают!

Из сада появляются Наташа, Дуняша и Стеша, одеты нимфами, то есть в коротких туниках и венках.

Нинфы! Чего смотрите, княгиню убивают!..

Санька и девушки помогают княгине, Решето – князю.

Князь. Вот она, проклятая книжка!

Княгиня. Турок кровожадный! (Садится в кресло, обмахиваясь платком.)

Князь. Беги, Решето, за бурмистром. Этих трех дур в дальние деревни послать навоз возить.

Решето. Правильно, батюшка, правильно. Того они и стоят, срамницы… Бегу, бегу… (Уходит.)

Княгиня. Неслыханное злодейство!

Санька. Воля ваша безвинно людей увечить!

Князь. А книжку на мелкие куски изорву (Раскрывает книжку, из нее выпадает письмецо.)

Княгиня. Письмецо!..

Князь. Письмо какое-то. (Поднимает письмецо.)

Княгиня, быстро подойдя, глядит.

От кого?

Княгиня. Сама не знаю.

Князь разворачивает письмецо. Вдруг оба они вскрикивают и глядят в страхе друг на друга.

Князь (шепотом). Подписано – Екатерина…

Княгиня. Государыня!.. В книге целую неделю лежало, а я не заметила.

Князь. Очки мне, очки дайте… Что пишет?

Княгиня (берет письмо у мужа, читает). «Мне кажется, моя крестница, что из вашего письма, переданного мне с оказией, надлежит вывести двоякое заключение: первое, что вы меня вспоминаете в вашей глуши…»

Князь. Когда вы, княгиня, изволили писать ее величеству?

Княгиня. На прошлом месяце. (Читает.) «И далее, но здесь я даю волю своему разгневанному перу, что ваш муж несносный чудак…»

Князь (с перепугу крестится). Пронеси, господи!..

Княгиня. «…За что жестоко собираюсь ему отомстить!»

Князь. Пропал, пропал совсем…

Княгиня. «…Дабы хотя немного утешить вас, обещаю проездом в Крым, куда меня везут глядеть на покоренные народы, сделать небольшой крюк – потрепать ваши розовые щечки и побраниться с вашим мужем. Екатерина».

Князь. Головой я ослаб, княгинюшка. Как есть ничего не понимаю.

Княгиня. Государыня будет к нам в гости.

Князь. К нам в дом сама государыня?!

Княгиня. Прочтите.

Князь (глядя в письмо). Где это… «несносный чудак»… Пропал, пропал… «Собираюсь ему отомстить…» Ваше сиятельство, княгиня Дарья Дмитриевна, не рвите голову с плеч!.. (Повалился на колени.) Пожалейте старика… Не жалуйтесь государыне.

Княгиня (отходя). Невежество и грубость должны быть наказаны. Встаньте. Вы жалок. Жанетта, помогите князю подняться.

Санька (помогая). Бог-то правду видит.

Князь. Матушка, не за себя прошу, – быть всему роду нашему пусто, коли прогневается государыня.

Княгиня. Получите по заслугам. Князь. Ох! По заслугам…

Княгиня. В зеркало поглядите, на что вы похожи, – смеху достойно.

Князь. Приказывай, что делать, – всему покорюсь.

Княгиня. Где ваш парик, я спрашиваю? Князь. По весне еще моль побила и парик и шляпу. Недоглядели.

Княгиня