Book: Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного



Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного

Кастинг Ивана Грозного

Александр Прозоров

Купить книгу "Андрей Беспамятный: Кастинг Ивана Грозного" Прозоров Александр

Часть первая

Андрей Беспамятный

Глава 1

Чехи

В капитанской землянке пахло крепким кофе. Причем не растворимым, а самым настоящим – свежемолотым из хорошо прожаренных, еще горячих зерен, залитых ключевой водой и долго-долго томившихся в раскаленном песке. Андрей даже сглотнул от неожиданно появившейся во рту горчинки и облизнул сухие губы. Умом Матях, конечно, понимал, что настоящему кофе здесь, в Дай-Килойском ущелье, под самой вершиной горы Гонти, взяться негде. Тем более, сварить его здесь, в землянке начальника заставы, вовсе невозможно. Не имелось тут для этого ни примуса, ни посуды. Капитан Ратников обедал всегда вместе со всеми, в общей палатке, и ничего лишнего себе никогда не позволял. Но запах все равно продолжал витать в воздухе.

Сержант быстро осмотрелся: письменный стол, поставленный на попа доисторический фибровый чемодан, на котором, прикрытый белой тряпицей, возвышался двухкассетный «Панасоник», грубо сваренный из стальных листов сейф, «буржуйка» у дальней стены и портрет Кутузова, поперек мундира которого тянулась бело-сине-красная лента. Путин, разумеется, тоже имелся – он с ехидной усмешкой следил за офицером из стоящей на столе деревянной рамочки.

– Тоже чувствуешь? – проследил за взглядом подчиненного капитан и медленным движением огладил свою лысину. – Полдня откуда-то паленым воняет. А где тлеет – найти не могу.

– Может, провода аккумуляторные перетерлись? – предположил Матях. – Теперь слегка подкорачивают, вот изоляция и горит.

– Да проверял я, все нормально. – Однако Ратников встал, провел большими пальцами над ремнем, поддерживающим уже заметный животик, потом заглянул за сейф. Именно там тянулась «полевка», уходящая от магнитофона, через стену и к аккумулятору бензинового генератора. – Нет, все в порядке.

Капитан устало вздохнул, вернулся за стол, снизу вверх посмотрел сержанта:

– Ну что, Андрей, не надумал на сверхсрочную остаться? Дадим направление в школу прапорщиков, характеристику хорошую. Место тебе в нашем округе гарантировано.

– Не, товарищ капитан, – мотнул головой Матях, – не уговаривайте. Я лучше домой, по специальности.

– Ну, какая специальность? – откинулся на спинку стула офицер. – Ты на себя в зеркало когда-нибудь смотрел? Ты можешь себе представить программиста ростом сто девяносто два сантиметра и больше метра плеч в диаметре?

– В чем? – изумился сержант.

– Ну, в этом, – с усмешкой развел руками начальник заставы. – На что китель одевают.

– Да это пройдет, товарищ капитан, – повел плечами Матях. – Просто я тяжелой атлетикой до службы занимался. Как брошу, так и похудею раза в три. Видел я наших ребят, что на лыжи перешли. Тощие стали, как принцесса Диана.

– Да я не против, занимайся, – замотал головой Ратников. – И колесную пару от вагонетки тебя никто выбрасывать не заставляет. Но только я не понимаю, какого лешего с таким-то телом ты задницу за компьютером протирать собираешься? Чай, не очкарик какой-нибудь.

– А я не мясом на жизнь зарабатывать хочу, товарищ капитан. Мозгами хочу работать.

– Можно подумать, здесь голова не нужна, – недовольно поморщился офицер. – Дураки у нас долго не живут. Между прочим, Андрей, в погранвойсках тоже не одними ногами службу несут. У нас и компьютерные системы есть, и центры обработки информации.

– Знаю, что мне там скажут, товарищ капитан, – кивнул Матях. – Скажут, что с таким загривком нужно не за терминалом сидеть, а крупнокалиберный пулемет через плечо носить. Да и запрут куда-нибудь в лес командиром взвода. Не хочу. Я человек честный, от службы не увиливал, свои два года Родине отдал. А теперь собираюсь у себя дома мирно по клавишам стучать.

– Ну, разве это жизнь, Андрей? – пожал плечами начальник заставы. – Ты же мужчина! Воин. Ты должен страну свою защищать, труд ее мирный, а не платочки накрахмаленные в нагрудный карман запихивать. Как можно мужское дело на всякие кнопочки-бантики менять?

– Знаете, если стране действительно воины нужны, – не выдержал Матях, – она им должна как мужчинам настоящим платить, а не как сопливым секретуткам из какой-нибудь торговой компании. Извините, конечно, товарищ, капитан.

– А про слово такое как честь, совесть ты когда-нибудь слышал?

– Я из чести и совести к вам сюда на два года служить пришел, – повысил голос Матях, – а не сифилитиком из психушки прикидывался. А потом хочу нормально пожить, чтобы копейки до получки не считать и на трамвайных билетах не экономить.

– Ладно, – остановился капитан и с силой протер свою лысину. – Еще три месяца у тебя на раздумья есть. А пока смотри на карту. Из Моздока сообщение пришло, что в ближайшие дни из Грузии к нам отряд боевиков прорваться собирается. Радиограмма была, и лейтенант штабной устное предупреждение привез. На тебя, кстати, похож связист очень. У тебя родственников здесь нет?

– Я у матери один, – кратко ответил сержант.

– Ну ладно, нет так нет. Так вот, лейтенант утверждает, что почти наверняка «чехи» пойдут сегодня вечером через наш участок. То есть, вот здесь, через Крестовый снежник, к Вараевому уступу. Смотри сюда, Андрей.

– Да что мне смотреть, товарищ капитан? – усмехнулся Матях. – Я по этим тропам и скалам уже год брожу. Что мне эта карта? Я и так скажу, что у снежника нам их не подловить. Там скалы одна на одной. При первом же выстреле бандиты попрячутся и назад уползут. Брать нужно за уступом, перед выходом в ущелье.

– Правильно, – согласился начальник заставы, складывая карту и сбрасывая ее обратно в ящик письменного стола. – Значит, коли проводник у них дешевый, они Вараевский уступ обойдут слева, чтобы по пологой расселине вниз спуститься. Если проводник опытный, то могут по уступу с правого склона пойти, чтобы потом через Угольную щель выбраться.

– Или прямо от уступа по ручью к Синему болоту, – добавил сержант.

– Нет, Андрей, – с довольной улыбкой замотал головой Ратников, – по болоту дороги больше нет. Коля на прошлой неделе туда двадцать растяжек поставил. Леску ноль пять под водой на глубине в ладонь натянул, а гранаты на склонах спрятал. Сверху ничего не видно, да еще и зарастет скоро. Если кому захочется вброд эту лужу перейти… В общем, мы услышим.

– А чего не предупредили?

– Зачем? – пожал плечами начальник заставы. – Из наших там все равно никто не ходит. А лишнее знание – лишний риск, что кто-то сболтнет по дурости. Ты тоже помалкивай. Просто помни, что по болоту хода нет, да если взрывы в той стороне услышишь, сразу наряд для проверки высылай.

– Понял, товарищ капитан.

– Вот и хорошо. – Ратников потянулся было за картой, но спохватился: – В общем, склон нижнего Гонта ты знаешь. Он как раз напротив тропы через Вараевский уступ. Займешь там позицию со Смирновым, Новиковым и Харитоновым. Еще с вами пойдет штабной лейтенант. Но ты за старшего. Он в качестве проверяющего отправится. Наблюдать за уровнем вашей боевой подготовки и оказывать огневую поддержку из своего автомата. А может, и еще какое задание у него есть, но помалкивает. Старший лейтенант Измалков со своим взводом и двумя АГС развернется перед расселиной слева от уступа. Боевая задача твоя такова: если услышишь со стороны расселины стрельбу, выдвигаешься со своей группой к снежнику и перекрываешь бандитам пути отхода. Только к ним за спину не высовывайся, чтобы на линии огня не оказаться. Дави фланговым обстрелом.

– Сам знаю, не маленький, – обиделся Матях.

– Если пойдут по тропе, – спокойно продолжил капитан, – пропускаешь всю группу и открываешь огонь по замыкающим. Тогда, соответственно, Измалков поворачивает взвод к Угольной щели и встречает «чехов» на выходе. А ты, опять же, перекрываешь путь отхода. Под огнем по скальному карнизу особо не побегаешь.

– А если в болото сунуться?

– Тогда можешь корчить им сверху рожи и забрасывать гранатами, – разрешил начальник заставы. – Пусть эти уроды между растяжек побегают, коли в Грузии не сидится. Задача ясна?

– Так точно, товарищ капитан! – Матях щелкнул каблуками и отдал честь.

– Выполняйте, сержант, – поднялся офицер из-за стола и тоже вскинул руку к виску.

– Есть! – Матях развернулся, но выйти строевым шагом у него не получилось: сразу за спиной начинались ступеньки.

– Береги себя, Андрей, – бросил ему в спину Ратников и, не удержавшись, добавил: – Стране нужны толковые прапорщики.

После темной землянки яркий свет на улице резанул по глазам. Андрей Матях несколько секунд постоял, привыкая к ослепительному солнцу, потом, поежившись, пошел к обложенной камнями палатке второго взвода.

Несмотря на июль, трава на каменистых склонах высокогорья так и не выросла. Заставу продолжали окружать серые базальтовые россыпи, по которым до ближайшего лужка топать по узким тропам километров десять. Ветер тоже дул постоянно в одном направлении – от близких снежных шапок вниз, к Дай-Килойскому ущелью. Туда же регулярно пытались прорваться и небольшие бандитские группки отдохнувших в Грузии чеченцев. Обычно после истребления одной шайки на две-три недели воцарялось спокойствие: убедившись в прочности границы, боевики и их арабские хозяева выжидали, пока русские успокоятся. Но потом, так и не поняв, что в России незваные гости не нужны, разбойники лезли снова. Перерыв наступал только зимой, когда перевалы утопали под многометровым слоем снега, а узкие тропинки обледеневали, и по ним не рискнул бы пробраться и снежный барс. Именно поэтому здесь, на заставе, на которой и летом температура не поднималась больше плюс пяти градусов, а зимой возникал настоящий морозильник, холодные месяцы любили все-таки больше, чем теплые.

– Харитонов! – войдя в палатку, окликнул солдата Матях. – Дуй в столовую, скажи прапору, чтобы обед на пятерых сделал, и «корочки» с собой. Потом найди Смирнова и Новикова. Через час выступаем, пусть готовятся.

– Они дрова для столовой колют.

– Я тебя не спрашиваю, что они делают! – повысил голос Андрей. – Я говорю, чтобы бросали все и собирались на выход. Давай, бегом!

Щуплый и черноволосый, Коля Харитонов был для Матяха земляком. Они в Питере, оказывается, жили на одной улице. Именно поэтому распоряжения сержанта солдат всегда выполнял с некоторой ленцой, как бы проявляя снисхождение. Хотя тот же Витя Новиков или Коля Смирнов, призванные из Мордовии, за подобные пререкания немедленно получали в лоб.

– Ты еще здесь?

– Иду, иду, – недовольно буркнул земляк, застегивая ремень, и вышел за полог палатки.

Матях уселся на койку, расшнуровал ботинки, снял носки и вместо них намотал толстые байковые портянки. Когда-то, только пришедшим на службу салабоном, он считал, что в нынешнем двадцать первом веке носить портянки вместо носков – верх идиотизма и упросил мать прислать ему носки. Однако, пару раз промочив ноги, быстро усвоил, что не все новомодные изобретения делают жизнь человека лучше. Когда ты ступаешь в лужу с носками на ногах – будешь потом весь день с взопревшими пятками ходить. А портянку – снял, перевернул, другой стороной намотал – и опять сухо. Поэтому теперь, к концу службы, отправляясь в наряд, Андрей всегда менял выпендрежные носки на старые добрые портянки.

Вторым важным моментом был «ствол». В зависимости от места, в котором предстояло нести службу, сержанту постоянно требовалось менять его цвет. Вот и сейчас, распотрошив аптечку первой помощи, Матях принялся старательно заматывать автомат бинтом.

– Товарищ сержант, рядовые по вашему приказанию явились! – забрались в палатку вызванные Харитоновым бойцы. Оба голубоглазые, стриженные «под ноль», роста примерно на голову ниже командира, но крепкие, жилистые, на турнике «солнышко» без труда крутят. У обоих нос картошкой, широкие скулы, толстые короткие пальцы. Просто близнецы, да и только.

– Готовьтесь к выходу, – кратко сообщил Андрей. – Белые маскхалаты возьмите, оденьтесь теплее. Может быть, до завтра сидеть придется. Так что, не обморозьтесь.

– Прапор говорит, хоть сейчас жрать можно, – появился Харитонов, неся в руках стопку сложенных попарно бутербродов из больших ломтей хлеба и засунутыми между ними кусочками мяса. Или, как их называли на заставе – «корками». – А это паек.

– В вещмешок засунь, – распорядился, поднимаясь сержант. – Будешь сегодня нашим кормильцем. Воды прихватить не забудь. А то придется, как на прошлой неделе, снег жрать. Все, пошли в столовую. На сытый желудок и собираться проще.

Подкрепившись рассыпчатым пловом с бараниной и вдоволь напившись кисловатого компота, пограничники вернулись в палатку и обнаружили там незнакомого лейтенанта – уже в стандартной полевой жилетке, из карманов которой выглядывало шесть гранат и десять магазинов к «калашникову». Автомат лежал у него на коленях – приклад, ствол, цевье плотно перебинтованы, словно после тяжелого ранения.

– Ты, значит, сержант Матях? Лейтенант Любченко. Я пойду с вами.

Офицер выпрямился во весь рост, и Андрей впервые за всю службу обнаружил человека, ничуть не уступающего ему по габаритам. Матях будто увидел себя в зеркале: широкие плечи, карие глаза, слегка повернутый боком передний зуб на верхней челюсти. Единственная разница заключалась в глубоком шраме, который тянулся от левого глаза до самого уха, и гладко выбритой голове, поблескивающей первозданным глянцем.

– За старшего остаешься ты, – протянул лейтенант ладонь для рукопожатия. – Меня можно считать наблюдателем, как на учениях. Или одним из автоматчиков. Вы готовы?

– Взять оружие! – сухо приказал сержант и подобрал с постели свою жилетку со снаряжением. – Выступаем.

От заставы до Вараевского уступа ходу было два с небольшим часа. Сперва по пологой долинке до лесистого Дай-Килойского ущелья, по нему примерно полтора километра вверх, потом по дну узкой скальной пропасти еще полчаса. Здесь стены пропасти расходились в стороны почти на два километра, образуя зеленую, местами заболоченную долину – где, впрочем, ничего, кроме травы и ивняка, не росло. Отсюда, перебравшись через пологий перевал слева, можно было выбраться в Дай-Килойское ущелье, в котором хоть дивизию прячь – не найдут. Либо, пробравшись по заснеженным склонам, что начинались справа, знающий местные тропы человек без труда уходил в Грузию. Место спокойное, безлюдное – потому чехи и пытались время от времени прощупать границу именно здесь.

Угольная щель, шириной всего чуть больше метра, со множеством выступающих гранитных ребер, вполне заменяла тренированному человеку лестницу. Поднявшись по ней почти до самой вершины, Матях вывел свой небольшой отряд на скальный карниз. Здесь можно было бы легко идти вдвоем, бок о бок – если бы не начинающийся слева отвес, обещающий неосторожному путнику очень долгий полет к поблескивающему внизу Синему болоту. Впрочем, иногда карниз сужался до ширины в локоть, и красться по нему приходилось, с силой вжимаясь спиной в стену.

Здесь стало уже настолько холодно, что в воздухе витали, не тая, сдутые ветром с горной вершины снежинки. И если люди не ощущали стужи, то только потому, что за время долгого перехода они распарились, как после хорошей бани.

Карниз выходил на широкую, усыпанную крупными валунами площадку, с которой открывался вид на любимый «чехами» снежник – присыпанный никогда не стаивающим снегом широкий перевал. Сквозь наст тут и там выпирали высокими округлыми пеньками темные скалы, между которыми, как в лесу, легко спрятаться от чужих глаз или спастись от пуль.

– Привал, – разрешил Матях, и бойцы немедленно попадали на землю, раскинув руки.

Сержант, убрав крышки с линзы бинокля, внимательно осмотрел искрящуюся под солнечными лучами белизну. Вроде, никаких следов нет. Значит, банда еще не проходила. Вовремя успели.

– Так, мужики, – скомандовал, не опуская бинокля, Андрей. – Одеваемся потеплее, сверху белые маскхалаты. Отдохнем в секрете, тут уже недалеко.

Вместе со всеми натянув ватные штаны и теплую куртку, а поверх них – легкий комбинезон из жесткой белой парусины, Матях двинулся дальше, повернув с площадки налево и, прыгая со скалы на скалу, стал забираться выше, постепенно огибая Синее болото. Вскоре под ногами заскрипел снег, но сержанта это ничуть не обеспокоило – снизу эти следы все равно не видно.

Выбравшись на ледник, пограничники прошли по нему около полусотни метров и оказались в глубоком, в рост, окопе, выдолбленном прямо во льду.

– Вот теперь точно все, – перевел дух сержант. – Отдыхаем.

Это укрытие он построил сам, еще в прошлом году. Отсюда, с расстояния в три сотни метров, идущая по Вараевскому уступу тропа была как на ладони, так же хорошо просматривалась и долинка. Держать здесь оборону, если придется, можно хоть месяц – без вертолетной огневой поддержки ледник взять просто невозможно. Но самое главное – про схрон не знал никто из местных. А значит, можно не бояться, что кто-то наведет сюда чеченцев или оставит для пограничников мину-ловушку.



– Только тихо сидите, – предупредил подчиненных Матях. – Кто начнет болтать или закурит, сразу прикладом по голове получит, никакая шапка не поможет. Кстати, уши можно опустить, чтобы не отморозить себе ничего. Кто хочет, спите, пока ничего не происходит. Но наверх не высовывайтесь.

Бойцы зашевелились, развязывая узелки на шапках, а потом натягивая поверх капюшоны маскхалатов. Сержант же оперся грудью на утрамбованный из снега бруствер и приготовился к долгому ожиданию.

Вскоре послышалось сладкое сопение – Смирнов и Новиков, привалившись плечами друг к другу, безмятежно дрыхли, выпуская изо рта облачка белого пара. Лейтенант тоже откинулся на стенку схрона и закрыл глаза, сунув ладони под мышки. Харитонов, сложив по-турецки ноги, читал истрепанный детектив, забытый на заставе одним из вертолетчиков месяца два назад, и теперь переходивший из рук в руки. Время, казалось, остановилось – и если бы не солнце, постепенно уползающее на запад, можно было бы подумать, что пограничники потерялись где-то в вечности, не имеющей начала и конца.

– Черт, скоро смеркаться начнет, – вслух пробормотал Матях, чтобы разогнать странное наваждение. – Этак мы и не увидим ничего.

– Что вы говорите, товарищ сержант? – вскинулся Харитонов.

– Ничего, – буркнул Андрей. – Темнеет. Как бы незамеченными не проскочили.

– В темноте по горам не походишь, – неожиданно подал голос лейтенант. – Сейчас появятся. Как раз перед закатом. – Он открыл глаза и повел плечами. – Самое время.

Офицер поднял автомат, снял его с предохранителя и передернул затвор.

– О, черт, и правда, идут, – заметил шевеление на площадке перед скальным уступом Матях. – Ну-ка, ребята, пошевелите ручками, разгоните кровь. Кажется, сейчас начнется. Харитонов, разбуди мордвин, а то храпят на всю долину.

Бинокль сержант спрятал – не дай бог, блик пустит. Подтянул к себе автомат и передернул затвор. Теперь самым главным было – куда боевики повернут. То ли в расселину, к Измалкову, то ли на тропу вдоль склона. Матях надеялся, что на тропу – тогда не придется бегать по камням, рискуя налететь на растяжку, и занимать новые позиции, ориентируясь на ходу.

– Идут… – наконец прошептал он. Первым на площадке выпрямился одетый в светлое человек, покрутился на месте, закинул за плечи рюкзак. Похоже, проводник. Вот он отступил в тень, потом подошел к самому обрыву… Есть! Вышел на скальный уступ!

Прочие «чехи» стали вытягиваться следом. Одетые в российскую военную форму, все они несли в руках оружие. Снайпер, гранатометчик, три автоматчика. Классическая ударная группа. Интересно, это вся банда, или только передовой дозор? Может, проверяют, нет ли засады?

Матях снова повернулся к площадке, к снежнику за ней. Нет ли там еще теней? Не проявится ли движение? Вроде, тихо… Значит, все.

– Приготовились, – прошептал Андрей.

Справа от него выдвинул ствол Харитонов, мордвины и лейтенант обосновались слева. Матях продолжал выжидать, поглядывая в сторону перевала: вдруг там появится основной отряд? Но на белом снегу больше не шелохнулось ни единого живого существа. А согнувшиеся под тяжелыми рюкзаками «чехи» прошли уже больше половины тропы. Если их не остановить, могут оказаться у взвода Измалкова в тылу.

– Ну что, Иуда, – пробормотал сержант, подводя мушку прицела проводнику на уровень поясницы. – Предателю первая пуля. Отделение, приготовились… Огонь!

Пять стволов загрохотали одновременно, и вокруг бандитов появилось множество серых пыльных фонтанчиков от врезавшихся в скальный монолит пуль. Проводник в светлом халате сложился пополам и распластался на уступе, последний из автоматчиков, у которого из ноги вылетел красный тряпичный клок, потерял равновесие и полетел вниз. Еще одного боевика попавшая в тело пуля кинула о стену – он отскочил от камня и тоже ухнулся в Синее болото. Остальным бандитам Аллах подарил еще несколько мгновений жизни – они успели схватиться за оружие, открыли ответный огонь, но палили не по засаде, а куда-то вверх, видимо, не понимая, откуда ведется огонь. Вот еще один «чех» откинулся назад, осел и разлегся поперек тропы.

Матях заметил, что автомат больше не реагирует на нажатие курка, отшатнулся от бруствера, выдернул пустую обойму, воткнул вместо нее другую, рванул со всей силы затвор, вернулся на позицию.

Бандитов на тропе оставалось по-прежнему двое. Автоматчик, раззявив рот и, видимо, что-то выкрикивая, лупил из «калаша» по горной вершине, а гранатометчик вскинул свой РПГ, готовясь выстрелить.

– Идиот безмозглый, – усмехнулся сержант.

Пум-м! – вякнул РПГ. Граната метнулась вперед – а реактивная струя, ударив в камень за спиной бандита, отразилась и легко сдула со скального карниза всех, кто на нем был – и мертвых и живых.

– Все, – опустил автомат Матях. – Цирк окончен.

Где-то над головой запоздало ухнул разрыв гранаты. Лейтенант отложил в сторону оружие и лег на живот. Харитонов, отстегнув магазин, передернул затвор, поймал вылетевший патрон. Новиков чему-то рассмеялся.

Внезапно Матях ощутил, как по лицу скользнул некий непривычный крупяной холодок – и тут же на него обрушилась огромная, непереносимая тяжесть.

Глава 2

Кастинг

Тело ныло все, от макушки и до кончиков пальцев ног. Было такое ощущение, словно кожу содрали, наполнили до краев газировкой и натянули обратно. Вспышки боли вспыхивали сразу везде и тут же угасали. К ним добавлялись судороги – во всех мышцах одновременно. На фоне этого кошмара Матях даже удивился тому, что смог ощутить в горле теплую и мягкую, но шершавую трубку. Это означало, что говорить он не сможет, а потому сержант просто открыл глаза. И всю его сущность тут же охватила паника – потому, что он обнаружил себя плавающим в воде. Прямо перед глазами колыхалась желтоватая жижа, сквозь которую с огромным трудом угадывались какие-то манипуляторы, лица и провода.

Паника сотрясла тело – и схлынула. Если в первый миг Андрей подумал, что вместе с отрядом сорвался с обрыва и теперь бултыхается в болоте, то разум быстро напомнил, что он не захлебывается, что легкие подпитываются кислородом, а вода отнюдь не холодная, как в горном болоте, а имеет точную температуру тела – то есть совершенно неощутима.

«Получается, я… В Моздоке? Что же случилось? Нас накрыло этой чертовой гранатой? Или была еще группа, которая накрыла нас, пока мы кромсали первую банду?»

Мысли вспыхивали и угасали. Матях пытался вспомнить, не слышал ли он посторонней стрельбы, угадать – как остальные ребята. И, самое главное – понять, где находится. То, что не в санитарной палатке на заставе – это точно. В Моздоке ему тоже ни разу не доводилось видеть механизмов, лечащих таким образом: с погружением в какой-то раствор, дыханием и подпиткой по трубкам. Может быть, его вывезли в Москву? Или в Питер? Если в город над Невой – значит, мама наверняка где-то рядом. Волнуется, наверное.

Андрей попытался покачать рукой, дать знать, что все в порядке. И тут же понял, что не может согнуть конечности в локтях. Но не потому, что они сломаны или оторваны, а просто из-за толстых манжет, напяленных по самые плечи. Сквозь жидкость было видно, что к ним подходит не меньше десятка трубочек и кабелей.

«Однако, крепко же меня достало, если так упаковывать пришлось, – одними уголками губ улыбнулся он. – Небось, сижу на искусственных легких, искусственных почках, искусственном сердце и искусственной печени. Интересно, как меня собираются собирать обратно, если не работает ни один орган? Не могу же я плавать здесь вечно!»

Сознание отключилось, а когда он пришел в себя снова, судорога мышц уже отпустила, а «газировка», залитая внутрь тела, лопалась своими пузырьками совсем не болезненно. Так, слегка. Будто руку во сне отлежал. Матях попытался пошевелиться, и теперь конечности успешно подчинились. Более того – он начал себя ощущать. Откликались сгибаемые и разгибаемые пальцы ног, икры, а пальцами рук он даже смог потереть друг от друга – и почувствовал соприкосновение подушечек! Волна радости погасла в быстро туманящемся сознании, и когда Андрей пришел в себя в третий раз, никаких болезненных ощущений более у него не имелось.

Жидкость, в которой плавало тело, начала нагреваться – все сильнее и сильнее, под спину уперлась мягкая подушка. Сержант с удивлением понял, что его извлекают из ванны. Грудь уперлась в крышку, голову резко наклонило вперед, послышался резкий свист. Легкие резануло острой тяжестью – словно сразу со всех сторон надавило мощным прессом. Матях застонал – и как только тяжесть исчезла, сделал свой первый судорожный вдох. Тут же трубка выскочила изо рта и он громко закашлялся. Наружу полетели вязкие желтые капли, похожие на подсолнечное масло, но пахнущие лавандой. Изо рта вырвался морозный пар.

– Так мне холодно или горячо? – переставая что-либо понимать, простонал пограничник и… снова потерял сознание.

***

Когда Андрей Матях проснулся, он почувствовал, что на глазах лежит какая-то тряпка. Сержант дотянулся до нее рукой, небрежно откинул в сторону. Тут же по векам ударило ослепительным светом.

– Приснится же такое! – пробормотал он, усаживаясь на койке. – Кто сегодня в наряде? Почему не разбудили?

Потом Андрей понял, что почему-то совершенно раздет – а спасть голыми у них на заставе было как-то не принято. В голове промелькнула слабая надежда: он уже на дембеле, валяется дома на диване и смотрит кошмары о прошлой службе? Затем Матях открыл глаза.

В паре метров перед ним стояла бревенчатая стена, на которой висело несколько костюмов. Обычная полевая хэбэшка, зимний комплект из ватных штанов и куртки с меховым воротником, кальсоны с белой нижней рубахой, и здесь же, почему-то – немецкая форма времен второй мировой войны.

Андрей чертыхнулся. Ему показалось, что сон все еще не закончился, и если чуть-чуть подождать, то разум окончательно прояснится и перенесет его в мир реальности. Однако минута проходила за минутой, а стена впереди продолжала оставаться бревенчатой, потолок – единой светящейся панелью, постель – по виду грубо сколоченный топчан, на ощупь – нечто мягкое, как поролон. Окон в помещении не имелось вовсе, дверей тоже. Земляной пол излучал нежное приятное тепло.

– Вот черт! – сидеть надоело, поэтому Матях поднялся, натянул кальсоны с рубахой, поверх надел хэбэшку без знаков различия. Подпоясался ремнем. Вся остальная одежда мгновенно исчезла, а вместе с ней – и сама стена. Перед сержантом открылась обширная, залитая белым светом комната с круглым столом посередине. Здесь находились его ребята, давешний лейтенант, а так же несколько чудиков, одетых под немцев.

– Слава Богу, живы! – не удержавшись, Андрей подбежал к подчиненным, сгреб сразу обоих мордвинов. Потом, отдельно, обнял Колю Харитонова: – Целы значит? Ну, тогда все хорошо. Мы где находимся? Что это за ванна была? Меня что, ранили?

– Хрен тут чего разберешь, командир, – пожал плечами Смирнов. – Мы с Витей сами только вчера проснулись. Потом эти фрицы появились, потом Харитон, лейтенант. Ну, и вы тоже. Кормят, вроде, нормально. Но пока ничего не объясняют. В Москве мы, наверное. Где еще такие устройства быть могут?

– Внимание! – Свет мигнул и зажегся снова. – Подойдите к столу и приступите к трапезе. Вы получите полностью сбалансированную пищу.

– Вот, – кивнул Смирнов. – Роботы одни и компьютеры. Точно Москва. Не в Японию же нас занесло?

– Passen Sie zum Tisch. Sie bekommen Sie die vollstndig ausgeglichene Nahrung, – повторил голос на немецком языке. Правда, на этот раз свет не мигал.

– Сейчас какой-нибудь слизью накормят, из витаминов и протеина, – предположил Харитонов, но ошибся. Над поверхностью стола прокатилась волна, словно от горячего воздуха, и на столешнице обнаружились овальные тарелки, на которых парило горячее картофельное пюре, присыпанное с краю крупным зеленым горошком, а рядом – пара ровненьких толстых бифштексов.

Матях ощутил, как рот его моментально наполнился слюной, и решил отложить все вопросы на потом.

– Точно, Москва, – кивнул Новиков. – Еда, как из ресторана.

– Uber welches Moskau sprechen sie die Zeit? – достаточно громко высказался один из одетых в немецкую форму солдат.

– Ich kenne nicht. Kann, es ist die Polizisten des Teiles? – пожал плечами другой и прямо обратился к Матяху: – Sie woher, Russisch?

Сержант пожал плечами, уселся за стол, придвинул к себе тарелку и принялся торопливо наворачивать картошку и горох алюминиевой ложкой – других столовых приборов все равно не имелось. Следом за столом расселись и все остальные.

– Скажите, лейтенант, – осторожно поинтересовался Матях. – Вы знаете, куда мы попали?

Офицер, разламывая ложкой бифштекс, пожал плечами.

– А это не связано с тем, что вы у нас на заставе делали?

– А разве я чего-нибудь делал?

– Вы с нами зачем пошли, товарищ лейтенант? С каких это пор в пограничный дозор наблюдателей из штаба отправлять стали? Как на заставу попали? Вертолета я не слышал.

– На машине приехал. А дальше по ущелью пешком.

– На машине? – недоверчиво прищурился Матях. – В одиночку, через всю Чечню?

– А что в этом такого? – пожал плечами офицер. – Я русский воин. Что мне какие-то басурмане сделать могут? Это же просто тати. Разбойники.

– Странно все это, лейтенант. И вы странный, извините за прямоту, и появились странно. И теперь еще это… – Матях развел руками.

– Успокойся, сержант. – Лейтенант оторвался от еды и повернул голову к Андрею. – Потерпи пару часов. Думаю, очень скоро все разъяснится.

– Значит, вы все-таки знаете, что все это значит?

– Потерпи, сержант, – повторил офицер и снова вернулся к еде.

Матях, вздохнув, доел мясо, запил его стаканом сока, по вкусу напоминавшего персиковый, передернул плечами и привычно окинул взглядом подчиненных: не пора ли давать команду встать из-за стола?

– Больные! – оборвал его раздумья мигнувший свет. – Вы должны вернуться в свои комнаты и лечь на постель. Вам будут введены знания тюркского и русского языков. Die Kranken! Sie sollen in die eigenen Zimmer und Zu liegen auf das Bett zurckkehren. Ihnen werden die Kenntnisse der Tьrkisch und der russischen Sprachen eingefhrt sein.

– Что значит «введены»? – удивленно поднял голову к потолку Харитонов. Среди солдат вермахта тоже наблюдалось некоторое недоумение.

– Ну, пока еще нас никто не калечил, а наоборот, лечили, – поднялся из-за стола лейтенант. – Наверное, не для того, чтобы угробить по дурости. Давайте, ребята, по койкам.

Офицер первым ушел в одну из комнат – вместо дверей тотчас образовалась бревенчатая стена.

– Ладно, ребята, раз так нужно… – Матях направился к «своей» конурке, лег на непривычно мягкий топчан. Стрельнул глазами влево-вправо, ожидая, что сейчас откуда-нибудь вылезет мощный футуристический агрегат. Но вместо этого голову внезапно бросило в жар, на миг он ощутил свой разум отстраненным, и даже вроде как увидел свое тело со стороны. Тут же странное ощущение прошло.

Сержант рывком сел, прижал пальцы к вискам, пытаясь заметить изменения в сознании. Изменений не ощущалось, зато пришло понимание того, что они находятся явно не в Москве. «Внедрение» языков, исчезающие и появляющиеся стены, вырастающая из ничего еда. Вряд ли подобное возможно даже в Москве… Или уже возможно?

– Процедура окончена. Выходите в центральный зал. Die Prozedur ist beendet. Kommen Sie in die zentrale Halle heraus.

Стена исчезла. Матях медленными шагами вышел к столу. Со всех сторон в помещение с такой же неуверенностью выбирались остальные обитатели странного места. Похоже, не только у сержанта развеялись последние иллюзии относительно того, что они находятся не дома.

– Сядьте, собратья. Сейчас с вами станет говорить хан замысла.

Слова прозвучали не на русском и явно не на немецком языках – но Андрей понял все. И почувствовал, что может ответить на точно таком же наречии.

«Кто-то действительно поковырялся в наших мозгах», – попытался для пробы сказать он, но вместо этого прозвучало:

– Чужак копал яму в нашей голове…

– Он оторвал память, – ответил Новиков.

– Это османский язык? – спросил один из немцев.

– Хватит трепаться и садитесь за стол, – предложил лейтенант. – Нам обещали показать руководителя проекта.

– А это какой язык? – Матях уловил, что обращение офицера прозвучало несколько иначе, чем речь всех остальных.

– Вы что, русский позабыли? – рассмеялся офицер. – Теперь только на татарском болтать собираетесь?

– Я вас понимаю! – воскликнул все тот же немецкий солдат. – Значит, я действительно понимаю славянский язык?

– Русский, – поправил его Матях.

– Какая разница? Русский, болгарский, литовский. Все одно, недочеловеки. Это вам надле… – Его речь оборвалась на полуслове, поскольку лейтенант без предупреждения врезал пехотинцу кулаком в челюсть.

– Ты как разговариваешь в присутствии хозяев, немецкое отродье? – рыкнул офицер. – Тебя для чего звали? Проповеди читать?

– Славянское быдло! – Рука немца зашарила на поясе, но ничего там не обнаружила. – Да я…

– Ты заткнешься, сморчок европейский, и будешь дожидаться команды, чтобы разговаривать, – с усмешкой объяснил ему лейтенант. – Тоже мне, ариец выискался.



– Das schаndliche, schmutzige Schwein!

– Сперва руки после сортира мыть научитесь, а потом к русским с советами подходите.

– Займите места за столом! – потребовал голос, мигнув светом. – К вам входит руководитель проекта.

На этот раз обращение прозвучало точно по-русски. Лейтенант и немец, который вытирал стекающую из уголка рта кровь, разошлись, угрюмо поглядывая друг на друга. Все расселись по полупрозрачным креслам. На несколько секунд наступила тишина. Затем свет мигнул в очередной раз, и в центре стола оказалось странное существо. Именно существо – на человека оно походило только отдаленно. Те же две руки и две ноги – но необычайно тонкие, и даже легкая, опадающая складками ткань длинного, до пят, балахона не могла скрыть невероятной худобы. Столь же болезненно изможденным выглядело и тело, напоминая увеличенную в двадцать раз куклу Барби. Голова на этом фоне выглядела вполне нормальной: светло-голубые глаза, коротко стриженные волосы, тонкий острый нос, чуть синеватые губы. Вот разве только росту в госте имелось никак не меньше двух с половиной метров.

– Вот блин! – выдохнул Харитонов. – Так значит, нас пришельцы похитили? А это все НЛО?

– Мы не пришельцы, – мягко, даже вкрадчиво ответило существо. – Мы земляне, люди. Относимся к роду homo sapiens. Можно сказать, от вас всех мы отличаемся только расой.

– Славяне? – грубо поинтересовался немец, облизывая разбитую губу.

– Частично, – слегка склонил голову гость. – Наша раса произошла благодаря смешению вас, европеоидов, и восточно-арабских народов.

– И когда произошло это смешение? – шевельнулось в душе Матяха нехорошее предчувствие.

– Давно, – уклончиво ответил гость.

– Это ложь! – вскочил со своего места немец. – Арийцы никогда не могли испортить свою кровь арабской грязью!

– Но… – явно смутился гость, – разве арабы и арийцы это не одна раса?

Немец вякнул что-то непотребное, дернулся вперед, пытаясь дотянуться до существа, – по балахону гостя побежала светлая волна, и пехотинец, болезненно вскрикнув, отдернул руку:

– Das Vieh! Feig Schafbock!

– То есть, мы находимся в будущем? – сформулировал свою мысль Андрей.

– Die Zukunft gehцrt Deutschland! – буркнул немец, но внимания на него никто не обратил, даже свои.

– Да, – кивнул гость.

– Вот блин, – схватился за голову Харитонов. – Уж лучше бы пришельцы! А домой нам попасть никак нельзя?

– Как мы здесь оказались? – перебил его один из немцев.

– Вы найдены на ледниках Восточного хребта сто сорок лет назад и хранились в холодных витринах музея Улугчата, – сообщил гость. – Судя по одежде, а также по обнаруженному при вас оружию, вы являетесь воинами. В связи с последними открытиями в архивах Ахеминидов, Малая Академия Земли приняла решение о вашей реанимации.

– Какой же сейчас год? – спросил Смирнов.

– Триста седьмой год пятой эры Земного цикла.

– Это… Какой же, если от рождения Христа считать? – попытался уточнить немецкий пехотинец.

– Христианство? – Гость задумчиво склонил голову набок. – Эпоха единобожия? Это было давно.

– А как давно?

– Это не важно. – И, видимо желая прекратить расспросы раз и навсегда, человек из будущего сообщил: – По мнению специалистов по архетипам древности, знание о том, как далеко во времени вы находитесь, а также знакомство с современной цивилизацией необратимо разрушит вашу психику.

– Нам, что же, остаток жизни в этой тюрьме сидеть придется?

– Нет, сородичи. Мы приняли решение реанимировать организмы, не получившие фатальных повреждений за время холодного хранения или в момент смерти, не имея в виду пребывание образцов в замкнутом пространстве. – Гость остановился, подумал, потом уточнил: – Вы меня поняли?

– В общих чертах, – кивнул лейтенант.

– В связи с недавно случившимся открытием, нам потребовался homo sapiens определенной внешности и правильного архетипа. Таким образом, я хочу задать вам вопрос: вы действительно являетесь воинами?

– Кому интересно, имею честь представиться, – прикомандированный к отряду Матяха офицер поднял руку. – Лейтенант Любченко, войска связи Северо-Кавказского военного округа. Несколько басурман на своем послужном счету имею.

– Капитан сто первого отдельного горного егерского батальона Герман Айх, – поднялся со своего места немец с разбитой губой. – Эти трое солдат – мои подчиненные. А это, значит, все-таки не полиция, а недоноски, которые противятся войскам вермахта?

– Не противятся, а противились, – хладнокровно возразил лейтенант. – Да настолько удачно, что весной сорок пятого наши деды взяли Берлин, а Гитлера и его проститутку повесили на осине в зоопарке.

– Ты лжешь! – Капитан перепрыгнул стол и обрушился на русского офицера. Однако тот в последний момент успел отклониться, стремительным ударом смахнул немца на пол, сел сверху и несколько раз с видимым удовольствием врезал ему кулаком по зубам.

Пехотинцы вермахта неуверенно дернулись, но Матях грозно поднялся со своего кресла, широко развернул плечи и, указав на них пальцем, скомандовал:

– Сидеть!

Капитан Айх обмяк. Лейтенант поднялся с него, улыбнулся внимательно наблюдающему за схваткой гостю:

– Извините. На чем мы остановились? Ах, да. Сержант, представьтесь.

– Андрей Матях, командир взвода. Погранвойска. Эти трое ребят – мои бойцы.

– Я удовлетворен, – степенно кивнул гость. – Ваш архетип соответствует заданному. Надеюсь, капитан Герман Айх сможет занять место за столом?

Человек из будущего наклонился вперед, протянув свою истонченную руку к потерявшему сознание немцу. Капитан застонал, качнул головой, после чего поднялся и действительно побрел к своему креслу.

– Посмотрите сюда, сородичи. – «Руководитель проекта» выпрямился во весь рост, раскрыл правую ладонь. На ней блеснул множеством граней голубоватый камень, похожий на песочные часы: два цилиндрика, соединенные тонкой перемычкой. В длину камень имел сантиметров пятнадцать, в диаметре – сантиметра полтора. – Это устройство называется «кастинг», сородичи. Оно предназначено для длительного хранения больших объемов информации. Используется в сложных автономных псевдоразумных системах, крупнотоннажных транспортах, глубоких исследовательских зондах.

Гость сжал кулак.

– При сортировке нашими студентами архивов рода Ахеменидов, в Джехруме, обнаружилась записка купца, сообщавшего знакомому о неудачной торговле с ханом Кубачбеком на берегу Волги, неподалеку от горы Большое Богдо. Хан хотел продать купцу крупный самоцвет, по описанию в точности соответствующий кастингу. Однако ногаец запросил за камень слишком большую цену. Встреча случилась в первых числах июня девятьсот тридцать первого года.

– В десятом веке? – переспросил капитан Айх.

– Вряд ли, – мотнул головой Матях. – Купец-то, похоже, из Персии. Значит, года по мусульманскому обычаю считал.

– Дата рассчитана с высокой степенью точности, – сообщил гость. – Ученые Малой Академии считают, что упомянутый купцом камень является одним из утерянных кастингов с глубоких зондов.

– А что такое «глубокий зонд»?

– Вам не нужно интересоваться столь сложными темами, – мягко пожурил гость. – Многие аспекты деятельности современной цивилизации трудны для понимания людьми вашего архетипа.

– Тогда зачем вы нас оживляли?

– С момента упоминания кастинга в девятьсот тридцать втором году его следы окончательно теряются. Между тем, он крайне интересен, а может быть и важен для современной науки. Мы бы хотели получить его в свое распоряжение. – Человек будущего широко развел руки и дружелюбно улыбнулся. – Вы должны понять, что любому представителю нашей расы будет трудно не привлечь к себе внимания в прошлом, о чем-то там договариваться или использовать иные… э-э-э… методы убеждения. Кроме того, наши морально-этические принципы и господствующая ментальность крайне не допускают насилия, а упомянутое время очень и очень жестоко.

– Короче, – подвел итог лейтенант, – вы хотите, чтобы мы нашли этот самый «Кастинг» и привезли его вам?

– Да, – с видимым облегчением кивнул гость. – Мы внимательно исследовали имевшееся при вас снаряжение и готовы дублировать его в необходимых для выполнения проекта количествах.

– А вашу ментальность и морально-этические принципы не сильно смутит тот факт, что мы почти наверняка используем полученное оружие?

– Этот поступок будет соответствовать обычаям того времени и вашей ментальности, – с готовностью сообщил человек будущего. – К тому же, если вы захотите, то можете ограничиться бескровными действиями.

– Понятно. Вы просто собираетесь спихнуть грязную работу на нашу совесть.

– Если вы доставите кастинг сюда, мы выделим вам для проживания обширный остров на планете земной группы. Там, так же как и здесь, постараемся обеспечить привычные для вашего проживания условия. Думаю, мы даже сможем обеспечить вам качественные имитаторы женщин, предметы роскоши и развлечения.

– А вернуть нас назад, в наше время нельзя?

– Мы предвидели этот вопрос. Против возвращения вас к моменту замерзания возражает большинство специалистов по зондированию времени. Они опасаются возможных волновых макроскопических последствий. Но на острове вы сможете находиться в полной изоляции от воздействия нашего мира, в полной безопасности и в полном комфорте.

– А чем вы докажете, – поинтересовался Новиков, – что действительно дадите нам остров, а не пристрелите сразу после возвращения назад?

– Вы, уважаемые сородичи, – вежливо склонил голову гость, – интересны нам сами по себе благодаря своей памяти, образу мышления, верованиям. Кроме того, успешное завершение одного проекта может повлечь появление других.

– А если мы не найдем вашего «Кастинга»? – угрюмо спросил капитан егерей.

– Найдете, – уверенно кивнул человек из будущего. – Мы вернем вас сюда только после того, как устройство памяти будет совмещено с инициатором возврата.

– Остается спросить только одно, – вздохнул лейтенант. – Что будет, если мы откажемся?

– Ничего, – покачал головой гость. – Мы вернем отказавшихся в первоначальное состояние.

– То есть, заморозите?

– Вернем в первоначальное состояние, – вежливо повторил человек из будущего.

– У вас просто великолепный менталитет! – восхитился офицер.

– Благодарю вас, – не ощутил гость в его словах никакого сарказма.

– Мы хотя бы связаться со своим прошлым можем? – спросил, глядя в стол, Герман Айх. – Послать письмо матери, передать рапорт командующему группировкой.

– Нет. Вас в прошлом более не существует.

– Кто будет командовать операцией? Каковы ее сроки, обеспечение, общий план действий?

– Вы же все воины, сородичи. Мы предполагали, что эти вопросы вы сможете решить сами и сообщить результаты обсуждения нам. Надеюсь, одного дня вам хватит, чтобы полностью проанализировать этот вопрос, – театрально развел руками гость и исчез.

В зале повисла тяжелая тишина.

– Der Striche genommen! – недовольно пробормотал немецкий капитан.

– Значит, домой мы уже не доедем? – неуверенно предположил Смирнов.

Матях ощутил в глубине своей души острую, нестерпимую боль несправедливости и со всей силы грохнул кулаками по столу:

– Три месяца до дембеля! Не могли весны подождать, сволочи?!

– Какой весны? – дернулся от неожиданности Харитонов.

– Следующей! Нас ведь всех лавиной накрыло, ты что, не понял? Из-за того долбаного гранатометчика!

– А мы значит, замерзли на перевале? – сообразил один из немецких егерей.

– Получается, так, – кивнул лейтенант, откинувшись на спинку и постукивая пальцами по столу. – Ты знаешь, немец, соврал я тебе про Гитлера. Не повесили его. Сам отравился вместе с Еленой Браун, когда наши Берлин обложили.

– Ты врешь, славянский ублюдок! – злобно зарычал Айх, но на этот раз в драку не кинулся.

– Чего врать-то? – без всякой обиды пожал плечами офицер. – Первый раз, что ли? Сколько раз русские Берлин брали? Четыре? Пять? При Фридрихе брали, при Наполеоне брали, при Бисмарке… Нет, Бисмарк с нами не воевал, ума хватило. При Гитлере еще раз брали. Так что вам не привыкать, нечего ерепениться. И в лоб вам сколько раз давали, когда вы просто так лезли? Самое смешное, в промежутках между войнами вы же у нас всегда наемниками служили. Опричников вон – половина из немцев была набрана. И ничего служили, труса не праздновали. Вообще, кроме русских и немцев, в мире приличных воинов нет. Непонятно только, почему мы все время друг с другом сцепиться норовим.

– Получается, капитан, – отвлек командира пехотинец вермахта, – отвоевались мы? Все?

– А может, так оно и лучше? – добавил другой. – Я в этих горах уже раз десять почти умер. Лучше уж разом.

– Как вы можете?! – вскочил капитан. – Там ваши братья кровь за фюрера…

– Да не проливают уже давно! – осадил его пыл лейтенант. – При нас и то полвека уже прошло. А сейчас и подавно. Вы свои жизни на алтарь поражения уже сложили, можете радоваться.

– Вы тоже из списков выбыли, – огрызнулся немец.

– Тут вам намного легче, – вздохнул офицер. – С вами все уже ясно. Пятьдесят лет прошло, Германия снова самым мощным государством Европы стала. А нас, может, годиков через пять после смерти Явлинский какой-нибудь америкосам продаст. Так и не узнаем. У этих «барби» хрен какой информации выпросишь.

– Интересно, сколько же лет прошло? – покачал головой Смирнов.

– Сколько? – Матях прищурился, вспоминая все, что знал по истории. – Говорят, средневековые доспехи современному человеку сантиметров на двадцать малы. Наш хозяин выше нас не меньше, чем на полметра, а то и больше. Получается, тысячу лет мы дохлятиками провалялись, а то и полторы.

– Что же они ничего про себя рассказать не хотят? Заперли в четырех стенах, даже окон нет. Может, обманывают?

– А ты сам подумай, – предложил Андрей. – Что, если дикаря из каменного века вдруг к нам в метро засунуть? Или средневекового монаха бросить посреди оживленного проспекта? Если сразу от страха копыта не откинет, то уж крыша точно съедет. Так что, не врет хозяин, наверное. Берегут. Коли бунт устраивать, себе дороже выйдет. Нам в этом мире наверняка не выжить.

– Предлагаете, товарищ сержант, про все забыть, поднять лапки и хвостиком завилять, как диким зверям в вольере? – неожиданно жестко высказался Харитонов.

– Так выбор-то небогатый, – усмехнулся лейтенант. – Или на остров, на пляж возле моря; в избы с автоматическими дверьми и подогреваемым земляным полом… Или в музейную витрину в качестве мороженной тушки. Нам тут жизни, кроме как лабораторными мышами, нет. Да и ту, кстати, еще заслужить надо. Торопишься второй раз умереть?

– Странно это, – покачал головой один из егерей. – Столько лет пролежал мертвым, а души матери так и не увидел.

– Пути Господни неисповедимы, – развел руками лейтенант. – Может, Бог предвидел, что эта смерть еще не окончательная.

– Я не верю! – уверенно заявил капитан. – Этого не может быть! Это невозможно!

– А в стол этот ты веришь? – ответил ему лейтенант. – В говядину, что всего час назад с него жрал?

– Что ты можешь понимать, – вскочил командир егерей, – недочеловек!

– Заткнись, или я сверну тебе шею, немец вонючий, – тихо, но уверенно предложил офицер. – Ты еще не понял, что все мы теперь в одной лодке? Хочешь сдохнуть – могу организовать. Благо никто ругать не станет. У нас всех архетип такой, нам можно. А вот егеря твои, может, предпочтут еще немного пожить.

– Это мои солдаты! – грохнул ладонями по столу капитан. – Они клялись в верности фюреру и воинской присяге!

– Нет больше фюрера, – пожал плечами лейтенант. – И родине свой долг они уже отдали. Остались только двое – Жизнь и Смерть. Так что хватит пустой болтовни, нужно сделать очень простой выбор. Мне больше нравится жить, поэтому я в этот чертов шестнадцатый век отправлюсь. А ты чего хочешь, сержант?

– Я? – Матях поморщился. Желаний у него имелось много, но все они не имели к предложенному выбору никакого отношения. Больше всего душа просилась домой. Обнять мать, сверкнуть лычками во дворе, выпить с однокашниками, что тоже должны через несколько месяцев вернуться со службы. Хотелось поиграть с коппьютером и сходить в ночной клуб. А получалось, под нос суют нечто совсем другое, явно не первой свежести. И отказаться от этого невозможно, как салабону от чистки сортира. Потому что никак. – Я тоже пойду. Куда деваться?

– Ты, солдат?

– Ну, – пожал плечами Харитонов. – Если между морозильником и островом с девочками выбирать, то остров, конечно, лучше.

– Дальше.

– Мне легче, я всю жизнь мечтал на тропическом острове пожить, – заявил Новиков.

– А телевизор там будет? – попытался уточнить Смирнов.

– А если нет?

– Все равно согласен, – махнул мордвин рукой.

– Решайте, капитан, – повернулся к немцу офицер. – Вы с нами, или со смертью?

– Der Gott, wofьr sendest du mir solchen Test…

– Оставьте, капитан. Вы никого не предаете. Речь идет не о фюрере, и не о Германии, а только о четырех человеческих жизнях.

– Прежде всего, – вздохнул немец, – как я заметил, вы находитесь в чине лейтенанта. Поскольку я старше вас по званию, то командовать здесь надлежит мне, а никак не вам.

– Если вы с нами, – развел руками офицер, – тогда разумеется.

– Но лейтенант! – возмутился Матях, которого до глубины души шокировала возможность того, что ему будет приказывать иноземный командир.

– Это действительно так, Андрей, – резко повернулся к нему лейтенант. – Он на самом деле капитан. А вы сержант. А я – нет. Все правильно. Так и должно быть.

– Хорошо, – с явным облегчением кивнул Герман Айх. – Итак, перед нами поставлена задача добыть у противника хранитель документов

Матях мотнул головой. Он точно помнил, что человек из будущего говорил про «носитель информации». Или, каждый человек воспринимал речь на том уровне, который ему доступен?

– Поскольку хранитель имеет малый размер и находится в неизвестном месте, нам потребуется много времени на его поиск. Значит, стойбище поволжских кочевников необходимо полностью захватить под свой контроль и удерживать не менее дня. Для выполнения задачи придется полностью уничтожить всю охрану и живую силу противника. Вы что-то говорили про шестнадцатый век, сержант?

– Я? – Матях далеко не сразу сообразил, что обращаются именно к нему. – Да, это так. Насколько я помню, разница между мусульманским и христианским летоисчислением составляет примерно шестьсот лет.

– Благодарю вас, сержант. По всей видимости, противник представляет из себя обычное кочевье степных дикарей. Вряд ли в нем наберется больше сотни способных к сопротивлению солдат. В такой ситуации их лучше всего сразу подавить огнем и напором, выбить всякую мысль о возможности сопротивления. В идеале: забросать скопления воинов гранатами. После того, как среди дикарей возникнет паника, расстрелять остальных из автоматов и сразу уничтожить возможные узлы сопротивления, пока противник не успел организовать оборону. Захватив стойбище, начнем планомерный поиск. Вопросы есть?

– Есть, капитан! – поднял руку лейтенант. – Там же степь. Незаметно к стойбищу не подойти. Все во все стороны на десяток километров видно. С такого расстояния гранатами не накидаешься.

Матях представил перед собой серый однообразный простор, редкие кустики, тянущихся возле самого горизонта верблюдов, сидящих возле потертого шатра нищих пастухов…

– Знаю! Нужно переодеться нищими. Прикинуться слепцами, которые бредут гуськом один за другим, приблизиться к стойбищу. Потом скинуть лохмотья и открыть огонь. Кочевники ничего не заподозрят. У нас ведь ни копий, ни мечей не будет. А для чего нужны автоматы, они не знают.

– Молодец, сержант, – похвалил его капитан. – Будем считать, что план действий составлен и одобрен. Нам потребуется минимум по четыре гранаты на каждого, автоматы, по десятку рожков. На всякий случай каски, ножи.

– И «броники» бы хорошо, – добавил Харитонов. – Отличная вещь. Пулю, может, и не всякую держат, но от осколков спасают.

– И мой кистень пусть отдают, – добавил лейтенант. – Я без него себя голым чувствую.

Глава 3

Стойбище

Прохладная ночная степь пахла заброшенным аэродромом: пылью, сухостью и перегретым бетоном. Да и на ощупь она была точно такая же – жесткая, ровная. Ноги ступали словно по гладко отутюженному камню, из которого местами торчали кочки шуршащей от ветра травы.

– Ровная, как стол, степь, – негромко произнес Матях набившую оскомину фразу, обнаруженную им в десятках книг, действие которых хоть ненадолго переносилось в подобную местность. Он сплюнул и поддернул перекинутый через плечо автомат.

Человек из будущего с готовностью удовлетворил все требования по оружию и снаряжению. Бойцы получили отлично выделанные ботинки, подбитые ватином костюмы из плотной ткани маскировочного оттенка, привычно тяжелые «броники». Практически в точности были скопированы штатные жилетки пограничника – с застежками на липучках, множеством карманов для обойм, гранат и прочего снаряжения. Каждый получил по длинному вороненому ножу. На таком, не дающем бликов, клинке настоял немецкий капитан, хотя с самого начала они решили, что штурмовать татарское стойбище будут днем – ночью у плохо вооруженных туземцев может появиться шанс незаметно подкрасться к кому-то из бойцов, да и кастинг во мраке искать будет трудновато.

Правда, по части автоматов мнения немцев и русских разошлись. Егеря потребовали себе привычные «шмайссеры», пограничники – «калашниковы» со складными прикладами. Из еды ограничились парой банок «тушенки» на нос и флягой с соком: задерживаться в далеком шестнадцатом веке никто не собирался. Зато патронами и гранатами воины и двадцатого, и двадцать первого столетия забили все карманы, набрав килограммов по десять, не меньше.

Подготовка заняла три дня. Никаких боевых тренировок, естественно, не производилось – оживившие древних воинов ученые считали, что те и так умеют все, что нужно. «Ударной группе» дали возможность чуть-чуть отдохнуть, подкрепиться, пока местные мастерские выполняют их заказ, после чего «руководитель проекта» вручил Герману Айху устройство, похожее на толстый кожаный наруч с длинной выемкой.

– Найденный кастинг необходимо вложить сюда, в паз, – пояснил человек из будущего, – и вы сразу вернетесь к нам. Производить тестирование желательно ночью. Солнечная радиация искажает топологические данные прибора. По выключении света начинайте двигаться вперед. Вы окажетесь в оговоренном архивными документами месте.

Все это «руководитель проекта» говорил в общей зале, стоя рядом со столом. Пограничники и бойцы вермахта уже успели полностью одеться и вооружиться, построившись в два ряда – как и положено настоящему боевому подразделению. Неожиданно потолок комнаты потемнел. Матях ощутил острый приступ тошноты – мгновением спустя в лицо пахнуло свежестью. Потом в разрыв между облаками выглянула полная луна.

– Похоже, мы на месте, – первым пришел в себя немецкий капитан. – Построиться в колонну по двое. За мной, шагом марш!

Звезд на небе не появлялось вообще ни одной, но вот желтое ночное светило время от времени выглядывало между темных туч. В его неясном свете становилось видно, как земля постоянно либо приподнимается, либо уходит вниз – так что на самом деле степь не такая уж и ровная, а состоит, скорее, из бесконечного количества очень пологих холмов высотой не больше человеческого роста. Растительности здесь тоже имелось в достатке – но она давно выгорела, полегла, превратилась даже не в солому, а в невесомую труху. Уцелели только скелетообразные перекати-поле, проносящиеся поперек пути со скоростью взбесившегося мотоциклиста, да редкие кочки с высокими колосками ковыля.

Кто-то вскрикнул, и отряд остановился.

– Was geschehen hat, Albert? – недовольно поинтересовался Айх.

– Нога в нору попала, – по-русски ответил егерь и тихо застонал.

– Zu sehen es notwendig!

– Капитан, огонь слева!

Матях повернул голову и тоже увидел вдалеке крохотную красную точку.

– Похоже, это и есть то самое стойбище, – тихо сказал он.

– Вижу, – перешел на русский язык их командир. – Думаю, тут километров пять. За час доберемся.

Немец что-то негромко пропел себе под нос, повернулся к пострадавшему:

– Gehen Du kannst?

– Похоже, просто вывих, господин капитан. Несколько минут, и станет легче.

– Хорошо, слушай мою команду: в один ряд… стройся!

Русские и немецкие бойцы привычно разобрались плечо к плечу.

– Подпрыгнуть по очереди! – Генрих Айх пошел вдоль строя, прислушиваясь к звукам. От сотрясения шуршала ткань, гулко отзывалась почва, но никаких стуков или звяканья не доносилось. – Отставить прыжки! – Капитан покрутил головой из стороны в сторону: – А где русский лейтенант? Кто видел его в последний раз?

Бойцы молчали.

– Hier der Dummkopf! Дhnlich, hat sich in der Dunkelheit verirrt! – зло сплюнул немец. – Ладно, сам виноват, славянин. Ждать и искать никого не чтанем. Слушай мою команду. Учитывая облачность и плохую видимость на местности, я принял решение отказаться от предыдущего плана. Местоположение противника обнаружено. Сейчас мы скрытно приблизимся к его охранению и заляжем на расстоянии броска. С рассветом по моей команде начинаем атаку, забрасывая посты и укрытия туземцев гранатами, после чего открываем огонь из автоматического оружия по живой силе. После того, как дикари разбегутся, выставляем охрану и производим обыск захваченного имущества. Найдя хранитель документов, отступаем в степь, занимаем круговую оборону и дожидаемся темноты. Затем возвращаемся на базу. Вопросы есть? Альберт, как твоя нога? Идти можешь?

– Да, господин капитан.

– Больше никаких разговоров, солдаты! Мы находимся вблизи расположения противника. Сержант, в отсутствии лейтенанта назначаю вас своим заместителем.

– Есть, товарищ капитан! – отозвался Матях.

– Hier, der Striche! – сплюнул в ответ немец. – За мной, в колонну по одному, шагом… Кто еще ногу подвернет – чтобы не звука! Пошли.

Айх остановил отряд, подведя его почти вплотную к костру, что тлел меж двух одетых в плотные стеганые халаты татар. Матях с такого расстояния мог не только различить усы на их лицах и отблески огня в глазах, но и почувствовать горьковатый запах горелого жира и застарелого пота, исходящий от степных обитателей. Один из охранников тихо скулил, мерно покачиваясь из стороны в сторону, второй полировал тряпицей длинную, круто изогнутую саблю. Посланный из будущего отряд, развернувшись в цепочку, залег – в тот же миг степняк, чистивший саблю, настороженно поднял голову и попытался вглядеться в темноту. По счастью, луны в этот миг на небе не появлялось, а потому заметить хоть что-нибудь он никак не мог.

Андрей Матях положил автомат рядом с собой, плавно, не производя ненужного шума, перевернулся на спину, подставив лицо легчайшей мороси, что медленно оседала с неба. За время службы на грузинской границе ему довелось участвовать не меньше, чем в полусотне стычек, но он так и не смог привыкнуть к томительному ожиданию неизбежного боя. Почему-то каждый раз, даже зимой, начинало гореть лицо, и его очень хотелось натереть снегом или макнуть в миску с перемешанной со льдом воды.

«Зато я не боюсь…» – пытался утешить он сам себя, представляя со стороны, как с каждой минутой его ряха наливается красным цветом.

В этот момент сержант сообразил, что начинает различать в вышине тяжелые грозовые облака, перемежающиеся с более светлыми, но рваными тонкими клочьями, проносящимися ближе к земле.

– Этак нас и заметить недолго… – Он нащупал автомат, подтянул его на грудь, плавно опустил вниз флажок предохранителя, оттянул затвор и повернулся обратно на живот. Потом извлек из нагрудного кармана гранату, приготовившись сорвать чеку.

– Оружие к бою, – не очень громко, но внятно скомандовал капитан. – Приготовить гранаты.

Татары у костра насторожились. Тот, что напевал, даже встал, оглядывая степь. Матях понял, что сейчас всех их заметят, но теперь это уже не имело особого значения. В предрассветных сумерках проступало стойбище – до него оставалось еще метров двести. Шесть округлых юрт диаметром метров по семь, несколько баранов, связанных одной веревкой, тощая псина, развалившаяся возле огромного перевернутого казана.

– Стрельцы!

Андрей, выпрямляясь во весь рост, рванул большим пальцем кольцо гранаты, и с широким размахом швырнул килограммовую чушку степнякам под ноги.

– Vorwrts! Schnell! Das Feuer! – заорал капитан.

Татары подхватили с земли копья с цветастыми кисточками под остриями, и в этот момент брошенная сержантом РГО коснулась земли у их ног. Инерционный взрыватель сработал безукоризненно – по ушам словно ударило молотком, в стороны метнулись комья грязи, алые черточки углей. Степняки просто исчезли, опрокинутые взрывной волной.

Матях, на ходу выдергивая еще одну гранату, кинулся к стойбищу. Справа, обгоняя его, мчались двое немцев. Позади один за другим громыхнуло еще два взрыва: похоже, кинуть к костру по «подарочку» успел не только Андрей.

Разноцветные, рыже-черно-пегие шатры быстро приближались. Сто пятьдесят метров. Сто. Пятьдесят. Андрей подумать, что юрты, похоже, укрыты конскими шкурами – и тут из спины ближнего немца вылетела стрела и бессильно упала на землю, даже не вонзившись в нее. Второй остановился, затрещал от пуза из своего «МР-40», поливая свинцом ближний из шатров. А мгновением спустя тоже упал со стрелой в груди. Правда, на этот раз Матях успел заметить лучника: татарин стоял далеко за стойбищем, у второго сторожевого костра, почему-то не замеченного ночью. Наверное, его заслоняло стойбище или огонек был слишком слаб. Андрей чертыхнулся, засовывая гранату назад в кармашек, опустился на колено, подводя мушку прицела степняку в середину живота. Тот тоже наложил на тетиву стрелу. Сержант затаил дыхание и осторожно нажал на спусковой крючок. «Калашников» отозвался короткой очередью – татарин завалился на бок.

Мимо пробежали вперед его ребята – Новиков и Харитонов. Остановились, закидывая гранатами уже изрешеченный немцем шатер. Несколько разрывов разметали обрывки ковров, какие-то рейки, железяки. Харитонов, всплеснув руками, сложился пополам, почти уткнувшись головой в серую землю, немного постоял в такой странной позе, начал оседать.

– Коля! – Матях длинной очередью свалил трех обнаженных по пояс дикарей, бегущих с саблями от перевернутого казана, поменял обойму и тут же ощутил сильный удар в грудь – застряв в уложенных на груди магазинах, из жилетки торчало длинное древко стрелы. – Сволочи! Новиков, назад!

Андрей наугад выпустил по стойбищу длинную, во весь магазин, очередь, сбив в пыль еще двух степняков, на этот раз вооруженных копьями. Откуда они берутся? Из-за пологов ведь никто не выбегает! Сержант быстро перезарядил оружие, лихорадочно высматривая татарских лучников. Стойбище выглядело почти нетронутым – один развороченный в клочья шатер, да пяток полуголых тел на утоптанной земле ощутимым уроном врагу считать было нельзя. Да тут еще возле самой головы зловеще прошелестела стрела, прилетевшая неизвестно откуда.

– Да где же вы, сволочи?! Новиков, назад! Перестреляют, как… – Тут Матях увидел выбежавшего из самого дальнего шатра туземца с луком и сладострастно всадил ему в грудь не меньше десяти пуль – с расстояния в полторы сотни метров Андрей уже давно не промахивался.

– Сержант! – испуганно вскрикнул солдат. Матях повернулся к нему, но Новиков уже падал, пытаясь удержать хлещущую из горла кровь, а жирный голый татарин замахивался саблей на Андрея. Пограничник успел вскинуть оружие перед собой, принимая удар на автомат, резким движением выбросил приклад вперед, нанося удар степняку в висок, потом быстро повернул оружие, нажал спуск. Щелкнул одиночный выстрел, нарисовав татарину на груди аккуратную красную точечку. Дикарь упал. Матях попытался передернуть затвор и только тут разглядел, что между магазином и скобой спускового крючка идет глубокий проруб почти до самой рукояти затвора.

– Вот, блин, попал… – Сержант бросил бесполезное оружие. От стойбища, уже не таясь, к нему бежало никак не меньше полутора десятков татар, вооруженных и копьями, и саблями, и луками. Андрей выдернул из карманов жилетки одну за другой три гранаты, метнул в их сторону. Наклонился к Новикову, подхватил его АКМ, нажал на спуск. Ничего.

По счастью, взрывы не только почти ополовинили ряды татар, но и вынудили их остановиться. Правда, теперь в воздухе зловеще засвистели стрелы.

– Чертовы макаки! – Матях, кидаясь из стороны в сторону, побежал прочь, на ходу отстегивая магазин. Так и есть – пустой.

– Сюда!

Андрей увидел в небольшой, поросшей крапивой выемке немецкого капитана, рядом с ним – Колю Смирнова и последнего уцелевшего егеря, повернул к ним, перепрыгивая вонзающиеся в землю стрелы. Потом споткнулся и последние несколько метров до залегших товарищей преодолел кувырком.

– Уходить надо, – тяжело выдохнул он. – Стрелами закидывают, гады. Местность знают хорошо, подкрадываются незаметно почти в упор. Лучники стреляют бесшумно, по звуку не засечь, глазом не углядишь.

– Спокойно, сержант, – холодно возразил немец. – Против нас не больше взвода безоружных дикарей. Достаточно спровоцировать их на атаку, плотным огнем положить всех – и расположение наше. Оружие к бою, сержант. Какой пример вы подаете подчиненным?

Матях выглянул в сторону стойбища, от которого успел отбежать на добрых три сотни шагов. Оттуда и вправду крались, пригибаясь чуть не к самой земле, несколько татар. Но самое главное – рядом с одним из шатров он увидел лучника, прижимающегося к самой стенке кочевого дома.

– Сейчас я тебе покажу, – пообещал Андрей, облизывая губы и наводя ствол на цель.

Очередь из трех пуль после минувшего боя уже не показалась такой громкой. Лучник свалился куда-то за шатер, наступающие татары прыснули кто куда.

– Вот так, – удовлетворенно кивнул Матях, и тут же рядом с его плечом выросла стрела. Причем оперение ее показывало назад.

– А-а-а! – Андрей резко перекинулся на спину, нажал спуск. Автомат коротко загрохотал и заткнулся, полностью опустошив магазин. Двух из десяти налетевших всадников он все-таки успел свалить, но остальные шарахнулись в стороны, не переставая торопливо метать стрелы в незваных гостей. Совсем не страшно застрекотал «шмайссер» капитана, еще трое татар вылетели из седел. Однако это уже ничего не меняло: Коля Смирнов лежал, уткнувшись лицом в землю, из его бронежилета торчало сразу три оперения. Последний немецкий пехотинец громко выл, держась за стрелу, пригвоздившую его бедро к земле. Вторая торчала у егеря из плеча, но на нее раненый внимания почему-то не обращал.

– Die verfluchten Barbaren! – злобно прошипел Генрих Айх.

– Какие будут приказания, капитан? – Матях, тяжело дыша, перезарядил оружие, пересчитал обоймы. Получилось всего четыре. Плюс две гранаты. В принципе, жить пока можно. – Придется уходить, капитан. Раненого понесем по очереди. Выждем немного в степи и попытаемся напасть на стойбище еще раз. Но только уже не нахрапом, а тихонько, со снятием часовых и вырезанием спящих.

С тупым постукиванием в землю вонзились несколько стрел. Андрей вскинулся – полтора десятка всадников гарцевали на удалении метров четырехсот, причем как раз между остатками отряда и открытой степью.

– Вопрос снят, – снова вытянулся он на земле. – Пути отхода нам уже отрезали. Что будем делать, товарищ капитан?

– Темноты нужно ждать, – покачал головой немец. – Нам, пешим, от конных все равно не убежать. Может, ночью скрыться удастся.

Непрерывный стук стрел начал напоминать дождь. Большинство вестниц смерти падали на расстоянии пяти-шести шагов от пришедших из будущего воинов. Но некоторые вонзались совсем рядом. Одна впилась в землю между сержантом и Генрихом Айхом. Матях выдернул ее, покрутил в руках. Древко чуть больше метра длиной, с тремя длинными белыми перьями. Наконечник шириной в три пальца и с остро отточенными краями. Вес – граммов сто, а то и двести. Если такая упадет в голову с высоты метров пятьдесят – форточку в черепе проделает наверняка.

Ш-ш-ших-х-х – Андрей вскрикнул от боли, наклонился к ноге, решительно обломал древко стрелы, сдернул ногу с нее. Штанина стала быстро напитываться кровью.

– Вот сволочи! – Он достал из кармана пачку бинта, прямо поверх штанины туго забинтовал ногу.

Ш-ш-ших-х-х – еще стрела чиркнула по груди, распоров верх жилетки.

– Паразиты! – Сержант подтянул автомат ближе, выпустил очередь в сторону отряда, гарцующего в степи. Одна из лошадей упала, тут же поднялась и лучники торопливо поскакали прочь. Матях развернулся, выпустил несколько пуль в направлении другого отряда – татары, сбившись в группы по полтора-два десятка, маячили буквально повсюду, постоянно работая луками. И подобных разъездов набиралось уже никак не меньше шести. Самое обидное – на близком стойбище две худенькие женщины, выйдя из среднего шатра, перевернули казан и стали спокойно разводить под ним огонь, совершенно не обращая внимания на нападающих. Словно те были уже безопасными покойниками.

– Ну же, капитан! – возмутился Матях. – Вы почему мне не помогаете?

– Далеко, – обреченно вздохнул немец. – Из «МР-40» не добить. Ничего не понимаю… Почему они не испугались взрывов и стрельбы? Почему не разбежались?

– Так ведь шестнадцатый век, капитан. На Руси уже четыре столетия пушки во всех городах стоят. И стрельцы с пищалями против татар регулярно ходят. В общем, к стрельбе и взрывам в здешних местах люди привычные, не первый раз дело имеют.

Стрела с темным оперением впилась Андрею между коленей, вторая – чиркнула раненому егерю по спине, разрезав рубаху и распоров кожу от плеча и до пояса. Кровь тонким ручейком поструилась на землю.

– Да что же это такое! – Матях поднялся на колено, сдвинул целик на дистанцию пятисот метров, выпустил несколько прицельных очередей в одну сторону, другую. Ближняя вороная лошадь упала, и больше уже не поднялась. Сержант поменял обойму, снова открыл огонь, заставив татар отодвинуться еще дальше.

Но стрелы, хоть и не так часто, как раньше, все равно продолжали падать. Андрею в двух местах распороло жилетку над «броником», один раз чиркнуло чуть выше щеки от глаза до уха, и теперь за шиворот медленно, но неумолимо змеилась кровь.

Внезапно Генрих Айх низко захрипел – Матях увидел, что оперение торчит у него из спины, сразу под ребрами, с левой стороны. Раненый пехотинец за ним лежал с остекленевшим взглядом и не дышал. То ли в него еще раз попали, то ли кровью истек. Андрей понял, что все безнадежно. Татары могли гарцевать вокруг час, два, весь день. И стрелять, стрелять, стрелять… А ему, чтобы огрызаться огнем, осталось всего две обоймы, да и те уже взятые из жилетки Смирнова. И если он хотел получить шанс на жизнь, требовалось что-нибудь немедленно предпринять.

– Зильдохен шварц, и танки наши быстры, – пробормотал сержант, перевел флажок автомата на одиночный огонь и решительно поднялся. – В атаку, шагом марш!

Гимнастерка, под которую продолжала струиться кровь, противно прилипала к спине, правый ботинок тоже хлюпал теплой жидкостью, но Матях упрямо шел вперед, время от времени стреляя то в одну, то в другую сторону, не давая всадникам сильно приблизиться. Издалека, да в движущуюся мишень, да одиночным выстрелом – не особо и попадешь. Зато и степняки толком прицелиться не могут. Однако стрелы продолжали сыпаться. Справа, слева, спереди. Некоторые – совсем близко. Вот обожгло огнем левую ногу, но Андрей не стал ни останавливаться, ни даже смотреть на то, что случилось.

Вот ее обожгло снова.

Чиркнуло по плечу.

Порезало руку.

Но сержант все равно шел вперед, удивляясь только тому, что среди белого дня ему так сильно захотелось спать. Автомат стал казаться невыносимо тяжелым, неподъемным. Матях выстрелил из него в последний раз – и, не удержав, уронил из рук. Наклонился, чтобы поднять – но упал рядом. Впервые за день ему стало спокойно и хорошо.

Когда его начали теребить, сержант приоткрыл глаза и увидел желтолицего татарина, рассматривающего штаны. Но сил что-либо сказать, или как-то воспротивиться уже не оставалось. Андрей отстранено смотрел, как степняки содрали с него всю одежду до исподнего, с довольными смешками собрали оружие, после чего поднялись в седла и умчались прочь. Он понял, что пришла смерть, и эта мысль ничуть не испугала, а даже обрадовала его. И когда человеческие руки снова принялись шевелить, поворачивать Матяха, подняли, куда-то понесли – это глубочайшим образом обидело бывшего сержанта. Но сопротивляться насилию он по-прежнему не мог.

Глава 4

Боярин Умильный

Пустые телеги, подпрыгивая на травяных кочках, гулко погрохатывали, словно колотушки в руках ночного стражника, и каждый раз этот звук заставлял боярина Илью Федотовича Умильного недовольно морщиться. Громкий деревянный стук снова и снова напоминал ему, что весна этого года не принесла никакого прибытка. Хоть травы, что ли, покосить, чтоб пустым не возвращаться?

Зелень в еще не просохшей под летним солнцем степи стояла вровень с конским брюхом, наматываясь на ступицы колес и цепляясь людям за ноги. Лошади по такой траве шли ходко, а вот повозки завязали, как в болоте. Да и людей пеших при обозе оказалось почти три с половиной сотни – освобожденные из татарского полона невольники. В большинстве своем: старики, бабки да хворые мужики. Затесалось среди них и три худосочные девки, похожие на одетых в сарафаны сибилей[1]. Боярин знал, что среди доведенных до православных земель полоняников завсегда один из пяти-десяти, но оставался при своем освободителе. Кому идти некуда, у кого дом и хозяйство при набеге дочиста разорили, кто и на старом месте окромя долгов ничего не имел. Но среди идущих между телегами единоверцев Илья Федотович ноне не видел ни единого, годного хоть к какому завалящему делу.

В общем, поход получился неудачным.

Нет, Боже упаси – никакого урона московская рать не понесла. Но и удачи особой не добилась. Тридцатитысячное войско, посланное Иоанном Васильевичем под рукою князя Юрия Пронского-Шемякина, спустилось, едва лед сошел с Волги, по реке до северных татарских улусов, легко разметала встреченный здесь порубежный заслон и разделилась надвое: вятское поместное ополчение во главе с князем Александром Вяземским помчалось в степь воевать стан хана Ямчургея, а сам Юрий Иванович со стрелецкими полками двинулся прямиком на Астрахань.

Увы, никакого сопротивления бояре не встретили: стан они нашли пустым. Только чернели застарелые кострища да серели ровные круги, оставшиеся от собранных и увезенных шатров. Не дожидаясь врага, ногайцы удрали в Тюмень[2] или Азов, оставив победителям несколько хромых кобыл, десяток голодных псов, да несколько сотен никуда негодных невольников.

В тот день вятские бояре остро позавидовали своим сотоварищам, что должны были взять богатый стольный город. Но вскоре пришло известие – отряд князя Вяземского так же остался ни с чем. При виде русских полков гарнизон поспешил оставить укрепленный остров и так же ушел в сторону Азова. Князь Юрий Иванович торжественно ввел в город хана Дербыш-Алея и посадил его на правление, тут же взяв присягу на верность московскому царю. Астраханское ханство навеки вошло в состав русского царства.

Осталось непонятным только одно: почто Ямчургей царского посла в поруб сажал, коли противиться воле Иоанна Васильевича не собирался? Не иначе, как бесовское помутнение на него нашло. Война окончилась, не успев и начаться. Ополчению оставалось только поворотить коней и отправиться восвояси. Всего прибытку и оставалось рассчитывать, так на то, что походные[3] государь все-таки заплатит, за бездельную прогулку их поход не сочтет.

– Трифон! – неожиданно углядел боярин вырвавшегося вперед молодого холопа[4]. – Ты зачем без доспеха?

– Помилуй, батюшка Илья Федотович, – осадил гнедого мерина отрок, – нет же никого кругом! Как государь наш глаз на Астраханское ханство положил, все ногайцы[5] из Поволжья разбежались. Вон, трава который год нетоптана.

– Татары всегда там, Трифон, где их не ждут, – сурово сообщил боярин. – Ты их за сто верст чаешь, а они из-под земли у самого стремени выскакивают. Облачись немедля!

Холоп покорно кивнул, отъехал в сторону, с надеждой оглянулся: а ну, не следит хозяин? Ветер надул алую шелковую косоворотку, перепоясанную ремнем с булатной суздальской саблей, растрепал русые кудри. Купленный из семьи бедного вдового смерда, на хозяйских харчах паренек неожиданно быстро расцвел, превратившись в грозу дворовых девок, набрался лишнего своеволия. Хотя и смел оказался, не откажешь.

– Ну, чего ждешь? Пока голову твою дурную татарин к седлу прицепит?

Напяливать жаркий войлочный поддоспешник и старый тяжелый колонтарь[6] отрок явно не хотел, но напрямую против воли хозяина идти не рискнул и направил коня ко второй подводе, за оружием. Но каков шельмец! Видит, что даже боярин в байдане[7] едет – все одно железо скинул.

Хотя, кое в чем Трифон прав. Могли ли всего пять лет назад смерды московские подумать, что сгинет навеки разбойничье Казанское ханство? Что больше не придется им вокруг Хлынова, Мурома, Нижнего Новгорода схроны лесные на случай татарских набегов рыть? Пять лет – а под дланью юного, но решительного царя Иоанна покорно согнули выю и Казань, и Астрахань; вся Волга от Урала и до самой Персии стала русской, князья черкесские[8] и ханы сибирские[9] сами торопятся покорность свою предложить, под защиту прибиться. Юн царь, но чувствуется в нем воля не ребенка, а могучего деда, Ивана Грозного[10].

– Батюшка Илья Федотович, может, зайцев погоняем, пока до сумерек далеко?

Боярин Умильный вздрогнул, оторванный от дум, покачал головой, оглядывая неугомонного холопа сверху вниз. Ни шишака[11], ни даже бумажной шапки[12] Трифон надевать не стал. Кудри перед возвращением домой примять побоялся. Под острым кадыком начинался кольчужный ворот сверкающего ярко начищенными пластинами колонтаря. Юбку отрок пристегивать поленился, и сразу от пояса начинались черные суконные штаны.

– Дичь здесь непуганая, Илья Федотович, – азартно сверкнули серые глаза. – Чего не пошуметь? И с ужином хорошим останемся.

– Касьян! – не отрывая от холопа глаз, позвал Умильный.

– Слушаю, боярин, – немедленно отозвался старый, опытный воин, бывший наставником самого Ильи Федотовича еще в его первом походе. Этот возвышался в седле не просто в доспехе, но и в мисюрке[13], и со щитом на руке. Широкая седая борода спускалась на кольчугу панцирного плетения, купленную ему хозяином два года назад, а с пояса свисал тяжелый ребристый шестопер.

– Касьян, возьми Трифона, Ермилу, Прохора, Родиона и Ефрема. Поезжайте вперед с разъездом, выберите место для ночлега. Да, и еще. Трифон тут рвался зайца загнать. Путь ловит по дороге. А не принесет к ужину, так по возвращении десять плетей ему отмерь.

– Илья Федотович! – взмолился холоп. – Куда я с рогатиной на зайца…

– Ох, кмете, не блазись, – воин спрятал улыбку в бороду и хлопнул отрока тяжелой ладонью по спине. – День долгий. Ступай за справой воинской, да сулицы прихвати. Авось, кого и наколешь.

Ехавшие налегке холопы разобрали оружие, быстро превратившись из обычных оружных путников в отряд грозной кованой конницы, обогнали обоз, стелясь над серыми кисточками ковылей.

Боярин прищурился им вслед. Еще два года, и настанет время старшего сына, Дмитрия, в новики записывать. И тогда вот так, в дальние дозоры, станет уходить уже не старый Касьян, а подросший молодой воин. Хватит ли у старика сил еще одного боярина Умильного в седло поднять, или пора верного слугу при доме, на хозяйстве оставить? Крепок еще, вроде. Но и лет ему немало.

Над ковылями сверкнуло зеркальным бликом, и вскоре возле боярина осадил скакуна все тот же Трифон:

– Стреляют, Илья Федотович! – запыхавшись, вымолвил он. – Кажись, пищали бьют. Касьян доглядывать остался, а меня с вестью прислал.

– Вот тебе и разбежались татары, – зло сплюнул боярин, вскинул левую руку. Обоз остановился, на несколько мгновений в воздухе повисла напряженная тишина. Стало слышно, как, басовито гудя, промчался в сторону реки жирный майский жук, затрещала крыльями крупная стрекоза. Потом совсем рядом всхрапнула лошадь, звякнуло, смещаясь, железо на повозке с оружием, чихнул один из освобожденных полоняников. И опять – несколько мгновений тишины.

Степь, с вкрадчивым шелестом перебирая колосками, пахла медом, перепрелой соломой и пряным забродившим пивом, дышала жаром, играла красками множества цветов.

Где-то за горизонтом хлопнул приглушенный расстоянием выстрел, и почти сразу – еще один.

– Вот тебе и татары, прости господи, – широко перекрестился боярин Умильный и спрыгнул на землю.

– Может, то воевода Данила Чулков? – предположил Трифон. – Его князь с детьми боярскими и казаками отсылал куда-то…

– Его Юрий Иванович вперед, на Астрахань посылал, а не назад. Стало быть, иные людишки в здешних землях балуют.

– Так ведь из пищалей палят, Илья Федотович, – напомнил отрок. – Знамо, стрельцы это, московские. У ногайцев пищалей отродясь не случалось.

– У янычар османских они случаются, – хмуро вздохнул боярин. – Кто бы ни был, а на нашей земле против братьев наших кто-то меч поднял. Посему на заводных коней всем пересесть немедля. Рогатины разобрать, щиты в руки взять, колчаны раскрыть. Телеги вперед пускайте, до разъезда Касьяновского. Нагоним скоро.

Воины зашевелились, разнуздывая коней, отпуская подпруги, снимая седла, и перекидывая их на свежих скакунов, что с самого утра шли налегке позади повозок. Спустя четверть часа витязи снова поднялись в стремя. Теперь головы людей закрывали остроконечные шлемы, левые бока – круглые тополиные щиты, над всадниками холодно сверкали широкие наконечники рогатин. Разогревая лошадей, Илья Федотович поначалу повел свой отряд рысью, потом перешел на галоп. Вскоре они уже промчались мимо обоза, вскидывая высоко в воздух вывороченную копытами сырую землю, нагнали разъезд.

Боярин остановился рядом со старым воином, натянул поводья, заставляя замереть норовистую пегую кобылку.

– Все еще стреляют, Илья Федотович, – тихо сообщил Касьян. – Но редко. Видать, мало стрельцов осталось. А татары нападать пока страшатся, стрелами закидывают. Издалека добить желают.

– Думаешь, татары? Может, черемисы или вотяки опять взбунтовались?

– Нет, боярин, ногайцы. Мы дальше немного прошли, там трава низкая, до колена только тянется. Стало быть, стойбище неподалеку, улус малый. Давно стоят, с самой весны. Прибрежную степь ужо один раз протравили, и новая травка нарастает. Мыслю, больше двух сотен нукеров в этом роду не наберется. Табуны слишком маленькие, раз начисто степь не вытравливают. А у нас под рукой полсотни ратных людей. Коли при обозе никого оставлять не станем, справимся. Да и стрельцы помогут.

– Обоз без стражи оставить? – боярин вздохнул. – А вдруг разорят?

– А чего в нем брать, Илья Федотович? – пожал плечами старый воин. – Лошадей заводных с собой возьмем. Повозки пустые, полоняники старые. Их и вязать никто не станет, веревки пожалеют. А там души христианские гибнут.

– Стрельбы не слышно, – неожиданно отметил боярин Умильный. – Коли спасать их, Касьян, то сейчас. Бери всех, выступаем.

Однако, как не торопились воины на выручку своим сотоварищам, отряд пошел неширокой рысью – все прекрасно понимали, что перед возможной схваткой лошадей утомлять нельзя. На загнанном скакуне в бою долго не проживешь. Где-то через полверсты заросли высокого ковыля оборвались, сменившись невысокой сочно-зеленой порослью молодой травки, широкими листьями тюльпанов, низкими стебельками бессмертника, похожими на болотный мох. Лошади пошли ходче, быстро проскакивая пологие впадины и стремительно взметываясь на взгорки. Боярин Умильный, поначалу державший рогатину в руке, зацепил ратовище[14] за петлю и опер его о стремя. Никаких признаков близкого врага – темных полос у горизонта, звуков продолжающегося боя, вытоптанной земли на глаза всадников не попадалось. А уж очень далеко стычка случиться не могла – выстрелы не были бы слышны.

– Касьян, разверни холопов, – приказал Илья Федотович, переводя скакуна на шаг.

Компактный отряд кованой конницы вытянулся в широкую цепь отстоящих друг от друга на полсотни шагов всадников. Лошади двигались не торопясь, отдыхая и даже успевая пощипывать траву. Таким образом им удавалось прочесывать полосу почти в версту шириной. Люди внимательно вглядывались по сторонам, но ничего странного не замечали.

– Еще пару верст пройдем, и поворачиваем, – решил боярин. – Похоже, опоздали мы с подмогой.

– Нехорошо, Илья Федотович, коли стрельцы безвестно сгинут, – покачал головой старый воин. – Хоть тела надобно найти, земле по христианскому обычаю предать, весть печальную до родичей донести.

– Степь велика. Что иголку в ней искать, что людей, все едино. Бог все видит, он невинные души и примет.

– Илья Федотович, нашел! – самым глазастым оказался узкоглазый черноволосый Родион, явно доставшийся матери от какого-то заезжего татарина. Боярин дал коню шпоры, подскакал ближе, спрыгнул на траву. Здесь валялось трехперое[15] древко татарской стрелы, надломленное пополам. Причем слом был белым, совсем свежим. А сбоку имелась грязная полоска. Похоже, кто-то наступил на воткнувшуюся в землю стрелу и сломал ее. Татарин выдернул наконечник, а порченное древко бросил. Боярин прошел по траве в одну сторону, другую, заметил темное, поблескивающее влагой пятно, наклонился…

– Кровь! – Илья Федотович выпрямился, оглянулся на место, где нашлась сломанное древко. Вглубь степи стрелец идти не мог. Стало быть, двигался к Волге. И прямая линия, проходящая от стрелы до пятна, точно указывала его путь. Боярин молча поднялся в седло пустил скакуна широким шагом. И вскоре увидел то, что искал: распластанное среди травы, в луже крови, обнаженное тело, покрытое множеством порезов.

По своему извечному обычаю, степняки не оставили на покойнике ничего – ни украшений, ни нательного креста, ни даже исподней одежды. Татарам годилось все – сами не оденут, так невольникам отдадут. Стрелец уже не шевелился и, вроде как, не дышал.

– Последний, видать, из московитов, – пробормотал Касьян, спрыгнул к бедолаге, перекрестился, потом наклонился к телу, вглядываясь повнимательнее: – Никак, жив еще? Гляди, кровь струится у виска. Здоров бугай. Как такого бабе-то выносить удалось?

И действительно, росту в стрельце имелось никак не меньше косой сажени[16] – боярин Умильный подобных богатырей вообще ни разу в жизни не встречал. Разве в былинах слыхивал, как ездили средь далеких предков подобные богатыри, защищая слабых и карая посягавшую на четных людей нечисть. До Святогора стрельцу было, конечно, далеко, но на Илью Муромца или Никиту Кожемяку тянул вполне. Илья Федотович перекрестился, дивясь странному явлению, а Касьян тем временем вернулся к лошади, развязал узел чересседельной сумки.

– Думал, ужо и не понадобится, а вот гляди ж ты. Ладно, сейчас мы ему разрезы-то порошком ноготковым присыплем[17], дабы кровушка более не текла, да антонов огонь не разгорелся. А теперь мхом болотным зажмем, да и тряпицей чистой подвяжем…

Лекарь что-то негромко забормотал, и боярин тут же насторожился:

– Ты, Касьян, свои заговоры языческие брось! Молодцу, гляди, вот-вот пред Господом предстать придется, а на нем колдовство твое грехом несмываемым висеть станет.

– Не придется, батюшка Илья Федотыч, – поднялся воин. – С него крови, как с быка натекло, а он дышит еще. Теперича и подавно на поправку пойдет.

– Странный он какой-то, боярин, – встрял в разговор неугомонный Трифон. – Бритый, волосы короткие, как после траура[18]. Может, и не русский вовсе?

– Молод еще, хоть и амбалист[19], – покачал головой Касьян. – Брить пока нечего… Но не татарин, точно.

– Может, опричник? – предположил холоп. – Немец? Их у государя много служит.

– Откуда здесь кромешники? – покачал головой боярин. – Да и стрелять с пищалей немцы отродясь не умели. Сказывали, в Лифляндии нанимали для войны с литовцами кого-то из далекой неметчины с тамошними пищалями. Но и те по двое ходят и гуляй-городом биться не способны. Как он, Касьян, живой еще?

– Дышит, Илья Федотыч.

– Ну, коли так, придется с собой забирать. В разум придет, сам расскажет. Раз с ногайцами воевал – стало быть, свой, хоть поляк, хоть кромешник, хоть и немец. Слезай Трифон, с коня, скидывай седло.

– А почему сразу я, батюшка Илья Федотыч?

– А потому, как умный больно. Языком молоть горазд, теперь ногами поработай.

Недовольно бурча себе под нос, холоп расседлал коня, отдал справу Родиону, взял скакуна под уздцы. Воины подняли раненого на лошадиную спину, уложив прямо на потник, так, что затылок оказался на крупе, а ноги свисали по сторонам от шеи. Перекинули ремень под коленями и через холку; двумя другими, пропущенными под брюхом, привязали раненого, чтобы не упал. Двинулись в сторону обоза. Про татар более никто не поминал – может, их и набиралось в улусе не более двух сотен, но проливать кровь в жестокой сече смысла не имело. Стрельцов спасать поздно. Следовал подумать о своем обозе и освобожденных из неволи полонянах. Путь к родным очагам предстоял еще ох какой неблизкий.

Глава 5

Свияжск

Прежде чем уложить раненого на телегу, боярин Умильный приказал освобожденным невольникам нарвать травы. Поверх жалобно похрустывающего толстого и мягкого слоя пахнущего пряностью ковыля кинули чепрак[20], на который и уложили стрельца, прикрыв его бухарским ковром, обычно расстилаемом для боярина. Положили в рот немного меда, дали несколько глотков воды, да так и оставили, положившись на волю Господа. Почти три дня подобранный в степи бедолага никак не обращал на себя внимания – лежал, аки остывший мертвец, не издавая ни возгласа, ни стона. Касьян во время дневок и перед ночлегом понемногу отпаивал его водой, мясным отваром, пытался давать мед. Еду раненый не выплевывал, но и голода никак не проявлял. Однако старого воина интересовали больше не слова, а повязки на добром десятке поверхностных, но кровяных ран. Из-под тряпок по вечерам ничего не сочилось – ни сукровицы, ни гноя, и лекарь, удовлетворенно кивнув, возвращался к своему ложу. На четвертый день, вскоре после полудня, с трясущейся повозки послышался стон, и обоз, уже ступивший на земли бывшего Казанского ханства, немедленно остановился. Воины столпились возле ратника, впервые открывшего свои карие глаза.

– Ну-ка, – раздвинув холопов, протиснулся вперед Илья Федотович, – дайте на болезного взглянуть, словом добрым перемолвиться. Хоть узнаю, что за доброго человека выхаживаем. Слышишь меня, служивый[21]? Зовут тебя как?

***

Нынешнее пробуждение далось Андрею куда проще, нежели в прошлый раз. Никакой боли он не чувствовал – тело словно качалось в теплой ванне, расслабляющей и ласковой, а потому ни руки, ни ноги двигаться не желали, язык не шевелился и даже веки разомкнулись с огромным трудом. Но когда глаза его все-таки раскрылись, Андрюша Матях сразу пожалел, что остался жив: над ним склонился загорелый, бородатый, зеленоглазый, наголо бритый мужик в шитой серебряной нитью тюбетейке[22].

«Плен… – понял Матях. – Все это будущее, забросы в прошлое и прочая лабуда была всего лишь бредом, глюками после ранения. На самом деле абреки взяли меня в плен и сейчас начнут развлекаться».

– Зовут, зовут тебя как? – пробился до разума настойчивый бас, и Андрей попытался упрямо мотнуть головой:

– Ничего не скажу!

На деле с губ сорвался только тихий шепот: «Не… Скажу…»

– Не скажет? Чего не скажет? – но понял боярин. – Имя свое молви, имя. Кто ты? Православный, чи нет? Немец? Русский?

«Немец? – не смотря на всю тяжесть положения, Матях мысленно усмехнулся. – Откуда здесь немцы? Или чехи кого-то для выкупа украсть хотели, а я как-то по пути попался?»

– Русский, – выдохнул Андрей, ни при каких обстоятельствах не желая отказываться от высокого и почетного звания. – Русский я, слышите, русский!

– Русский! – наконец различил хоть что-то внятное Илья Федотович, и воины так же облегченно загалдели. – Русский он, понятно?! А вы – немец, немец. Откель будешь, служивый? Смоленский, вятский, рязанский, московит? Али из Новагорода приплыл?

Половина вопросов уплыла мимо сознания сержанта, но главное он понять смог: тому, что он русский, абреки почему-то обрадовались. Может, его вывезли в дружественный аул? Или он в Моздоке, в палате с кем-то из «наших» чехов? За бандитов ведь далеко не все дерутся…

– Где я? – прошептал он.

– Не бойся, – кивнул Илья Федотович. – Свои мы, православные…

И он размашисто перекрестился.

– Моздок? – предположил Матях, впервые увидевший перекрестившегося чеченца. – Санчасть ОМОНа? Или в аэропорт везете? Я тяжелый? Ничего не чувствую. Я на обезболивании?

Боярин Умильный, в свою очередь ничего не понявший из множества сорвавшихся с уст стрельца слов, растерянно закрутил головой:

– Чего это он, Касьян?

– Да опять в беспамятство впал, батюшка Илья Федотыч. Слаб больно. Почитай, вся кровушка из него вытекла. Не едина неделя пройдет, пока новую накопит.

– Ништо, – отмахнулся боярин. – Главное, не басурманина вороватого подобрали, православного. Как в разум окончательно придет, так и узнаем, кто таков. Пока подстилку травяную поменяйте в телеге, а и с Богом, дальше двинемся.

Еще на три дня ополченцы оставили Андрея в покое, лишь иногда по-дружески улыбаясь, ловя на себе взгляд карих глаз, да Касьян продолжал выкармливать, как малютку несмышленыша, по чуть-чуть наливая в рот теплого бульона и скармливая большими ложками приторно-сладкий цветочный мед. Матях приходи в себя все чаще и чаще, проваливаясь в забытье на считанные часы. Сил шевелиться у него не имелось, но трясущаяся телега постоянно перекидывала голову с боку на бок, и сержант смотрел во все глаза, никак не веря тому, что представало перед ним.

А видел Андрей лихих всадников, одетых в сверкающие, любовно начищенные кольчуги, с саблями у пояса и тугими колчанами на крупах коней. Воины выглядели не так, как он привык воспринимать их по историческим фильмам: суровыми, опытными мужами в шлемах, с топорами за поясом, щитом и копьем в руках. На самом деле шлемы у всех болтались на луках седла, круглые щиты свисали на боках коней с левой стороны, копья с длинными широкими наконечниками вообще ехали на телегах, а суровых, в смысле бородатых, воинов набиралось меньше половины. Большинство составляли веселые безусые юнцы, о чем-то со смехом болтающие между собой, а порой внезапно срывающиеся с места и уносящиеся в степь за появившейся вдалеке дичи. Да и те защитники земли русской, что успели войти в возраст, так же мало укладывались в «правильный» образ. Низкорослые, наголо бритые, бородатые, в цветастых тюбетейках они больше походили на красную тряпку для милиционеров конца двадцатого века – в будущем Питере или Москве у них проверяли бы документы каждые двадцать метров, но в любом случае отвозили бы в отделение для «уточнения».

Впрочем, теперь для Матяха странной и далекой фантастикой казались застава в горах, питерские улицы, проложенные между многоэтажных бетонных домов, школа и курсы программистов. Капитан как в воду глядел – не заниматься ему больше драйверами и Ассемблерами! Суровой реальностью вырастал шестнадцатый век, в который упекли его тощие длиннорослые умники из далекого будущего. А про шестнадцатый век программист по образованию, сержант российской армии Андрей Матях не знал ничего, кроме одного: это было очень давно. И как должны жить здесь люди, о чем разговаривать, чем заниматься, он совершенно не представлял.

Положение тяжелораненого оставляло много времени для размышления, и Андрей во всех деталях мог прикинуть свою дальнейшую судьбу. Прикладные математики в этом мире вряд ли представляют высокую ценность. Разумеется, его познания и умение производить сложные вычисления на два-три порядка превышали уровень самого великого из современных архитекторов или ученых. Но вот только не изучал Матях законов строительства. А столь популярное в двадцатом веке получение определителей сложных матриц и формулы неопределенной баллистики здесь не имели никакого прикладного значения.

Еще, как бывший сержант, Андрей «на отлично» стрелял из пулемета, автомата и снайперской винтовки, умел организовывать оборону подразделения, вести наступательный бой, проводить спецоперации против опытного и хорошо организованного противника. Но какой смысл в умении класть из СВД три пули из пяти в «десятку» на расстоянии восьмисот метров, если вокруг одни «гладкостволы»? Какой смысл в умении правильно окапываться, когда все бойцы передвигаются и сражаются только на лошадях?

«Знал бы, чем все кончится, на курсы верховой езды записался бы, а не математику зубрил, – мысленно вздохнул Матях. – Остается или вешаться, или учиться жизни опять с самого нуля».

Вешаться в свои немногим больше двадцати трех лет он не собирался. Оставалось учиться и приспосабливаться, благо все вокруг пока принимают его за своего. Вот только как бы не засветиться? Не ляпнуть лишнего, не выдать своего «темного» происхождения, незнания здешних реалий?..

– Как чуешь себя, служивый? – поравнялся с телегой зеленоглазый бритый бородач. – Живой?

– Лежать надоело, Илья Федотович, – еще негромко, но вполне внятно ответил Матях, – да ноги не слушаются. И траву поменять хотелось бы, коли до кустиков сбегать не могу.

– Никак, знакомы мы, служивый? – удивился боярин. – Откель имя мое знаешь?

– Так не глухой ведь, Илья Федотович, – усмехнулся раненый. – Слышу, как обращаются.

– А-а, то разумно, – кивнул воин. – Самого-то как кличут?

– Андреем.

– В честь апостола, значит, Первозванного. Гордое имя. А из чьего рода будешь?

– Не скажу, – Андрей бессильно уронил голову и пару раз тихонько постонал. – Не помню.

– Как не помнишь? – изумился боярин. – Имя отчее назвать не способен?

– Ничего не помню, – повторил Матях. – Ни дома, ни родичей. Как попал сюда не помню. Знаю только, Андреем зовут. Как на телеге очнулся, помню, и все. Откуда в степь попал, как, зачем – ничего вспомнить не могу. Как имя в голове уцелело, и то непонятно.

– Касьян! – зычно гаркнул боярин, приподнявшись на стременах. – Подь сюда! Слышишь, чего служивый молвит: запамятовал себя совсем. Окромя имени, ничего молвить не способен.

– То бывает, Илья Федотыч, – услышал Андрей знакомый голос своего лекаря откуда-то спереди. – Коли сильно по голове вдарят, палицей там, али кистенем, память зачастую отшибает начисто. Жонок родных иные бояре не узнают, детей кровных. Опосля привыкают снова, али вспоминают спустя время.

– Роду своего не помнить? Срамно это, Касьян.

– А молодцу красному под себя в траву ходить не срамно, боярин? Сеча, она жалости не ведает. Живот уцелел, то и ладно.

– Так ты и звания своего не ведаешь, служивый? – снова повернулся к раненому воин. – Княжыч знатный, али невольник беглый?

– Не знаю, – попытался пожать плечами Матях, но не получилось.

– Чудно… – усмехнулся в бороду боярин и отъехал в сторону.

***

Отряд из пятнадцати опытных нукеров, успевших не раз пройти через кровавые сечи, миновал очередную низинку, влажную из-за близкой к земле воды, поднялся на лысый из-за вытоптанной травы взгорок и остановился, грозно нависая над богатым кочевьем из семи юрт, окружающих широкий колодец и трех кибиток, стоящих поодаль.

Полтора десятка бойцов, большинство из которых были одеты в матовые, тускло отсвечивающие на солнце кольчуги. Зато все имели островерхие шлемы, отороченные по обычаю дорогим песцовым или собольим мехом, все придерживали стоящие на стремени острием вверх длинные тонкие копья с кисточками под самыми остриями, у всех на крупах коней болтались круглые щиты и саадаки с луками и сулицами. Такой плотный, умелый, закованный в сталь кулак мог разорить стойбище без особого труда: вихрем налететь на мирно разделывающих мясо татар, порубить всех, кто еще не успел схватиться за оружие, наколоть на копья тех, у кого под рукой оказалась сабля, кистень или нож, вырезать стариков и детей, надругаться над девками и удрать, пока воины рода, ушедшие в степь, сторожащие тысячные табуны, бесчисленные отары, огромные стада не успели прознать про упавшую на родной дом беду и кинуться в погоню. Разумеется, никакой добычи при этом нападающие взять бы не смогли: уж очень тяжелая и неповоротливая это штука – добыча. Но разорить – легко.

Однако, для безопасного и смертоносного нападения требовалась внезапность – а вооруженные до зубов степняки задумчиво гарцевали на виду кочевья, давая мужчинам время одеть стеганые халаты, опоясаться оружием, приготовить луки. И это означало, что к стойбищу подъехали мирные гости, а не злобные враги.

Наконец, всадники стронулись с места и неспешным шагом направились к колодцу, оставив щиты на крупах лошадей и не делая попыток расчехлить саадаки. К этому времени женщины успели попрятаться в юрты, забрав с собой детей, глупых баранов мальчишки отогнали от колодца прочь, и только обнаженный по пояс пожилой невольник в протертых до дыр штанах продолжал мерно работать ведром, выплескивая холодную искрящуюся воду в выложенные камнями лотки поилок.

Покачиваясь в седлах, нукеры въехали на стойбище, спешились у колодца, составили копья в пирамиду, отпустили коням подпруги, подвели их к воде, всем своим видом доказывая миролюбие. Вода в степи хозяина не имеет, прогнать от колодца гостя, желающего всего лишь напоить скот и попить самому, нельзя.

Последним на землю ступил высокий, статный голубоглазый воин с острым носом, узкими усиками, спускающимися от уголков рта к подбородку и такой же узкой бородкой, короткой черной чертой обозначенной под тонкими губами. Вместо шлема на татарине была песцовая шапка, на плечах лежал шитый золотом парчовый халат, из-под которого, однако виднелся чешуйчатый куяк. Стремя богатому степняку придержал другой, являющейся его полной противоположностью: кряжистый, с исполосованным шрамами лицом, на котором чудом уцелели карие глаза, расплющенный нос и белые изорванные, а потом сросшиеся кое-как губы. Этот татарин, то ли попавший когда-то в лапы медведя, то ли волочившийся по каменистой земле вслед за конем с застрявшей в стремени ногой, был одет только в кольчугу с коротким рукавом, на груди которой, по османской моде, были вплетены две округлые медные пластины с изречениями из Корана, в темные штаны из тонкого мягкого войлока и войлочные чуни, подшитые снизу кожей.

– Да, мягкая здесь земля, – словно продолжая начатый еще в пути разговор, сказал голубоглазый степняк. – Сочная и влажная, как овечий сыр.

– Хорошая земля, – согласился его изуродованный товарищ. – Правда, здесь трава объедена, но она вырастет быстро. Очень быстро.

– Трава растет всегда. Были бы вода и солнце.

– Хорошо растет трава, милостью Аллаха великого и всемогущего.

– По милости Аллаха правоверный обретет богатство в любом месте…

Они вели разговор, переливая из пустого в порожнее, обменивались ничего не значащими фразами, словно чего-то ожидая, пока к ним, наконец, не приблизился паренек лет четырнадцати и с поклоном не сообщил:

– Бей Низиб рад тому, что по милости Аллаха всемилостивейшего, вы оказались вблизи от нашего колодца и почтили нас своим визитом. Он просит не отказываться от его гостеприимства и разделить его трапезу.

– Мы рады тому, что улус достопочтеннейшего Низиба Камалового встретился на нашем пути, – поклонился в ответ статный воин, – и сочтем за честь сесть с ним за одним столом.

Юноша посторонился, пропуская гостей вперед, засеменил сбоку, пытаясь одновременно удерживаться из вежливости позади, но и оставаться на виду, указывая дорогу. Наконец он с облегчением остановился возле укрытой гнедыми шкурами юрты и откинул полог – на этом его миссия была закончена.

Гости шагнули внутрь, в пахнущий индийскими благовониями полумрак, остановились, давая глазам время привыкнуть к темноте.

– Неужели?! Я не верю такой радости! Аллах направил стопы великого Аримхана Исамбета к моему скромному жилищу, и даровал нам время для общей молитвы и мудрой беседы!

– Аллах даровал радость мне, дорогой Низиб, увидеть тебя в этих чужих краях и усладить мой слух звуками твоего голоса!

Аримхан раскрыл объятия и заключил в них одетого в парчу толстяка с округлым лицом и короткой, в два пальца, русой бородкой. Главы двух ногайских родов крепко обнялись, долго удерживая друг друга в объятиях, а когда чувства взаимного уважения оказались выражены в достаточной мере, хозяин юрты уже довольно спокойно кивнул второму гостю:

– Приветствую тебя, Замлет Расих.

– Да прибудет с тобой милость Аллаха, уважаемый бей, – поклонился ногаец.

– Присаживайтесь, гости дорогие, отдохните с дороги, – запахнув халат, сделал приглашающий жест хозяин. – Сейчас Жамаль принесет угощение. Откуда и куда держите путь? Была ли легка ваша дорога?

– Благодарю, уважаемый, – Аримхан опустился на ковер, пождав под себя ноги, прикрыл колени полами халата. Тихонько и зловеще зашелестели стальные пластинки куяка. – Наш путь тянется из дома нашего старинного доброго друга, вотякского хана Фатхи, главы рода Кедра. В землях нашего доброго товарища случилась беда. Простер над их землями свою тяжелую длань московитский царь. И хотя приняли многие люди его покровительство с радостью, но радости власть эта в их дома не принесла. Опустели покои ханские. Всех рабов отпустили русские на свободу, оставив токмо невольников из земель дальних и диких. Не с кем ныне утолить свои желания честному воину. Женщины, дарившие им ласки, разбежались по далеким домам. Некому ныне убирать навоз за скотом, некому доить коров, некому хлопотать в обширных покоях. Храбрые нукеры, желая поесть, вынуждены сами резать и разделывать вонючих козлов, а прекрасные жены правителей носят воду из колодцев, словно оборванные русские невольницы, сами затапливают очаги и варят в них похлебки. Мужчины, забывая ремесло воинское, вынуждены колоть дрова, чинить заборы, пахать поля…

– Эти русские расползаются повсюду как моровая язва! – не выдержав, зашипел бей. – О прошлом годе они сели в Казани, в этом пришли в Астрахань! Подлые неверные повсюду отпускают невольников, насаждают свои нравы, ставят своего Бога наравне с Аллахом. Они освободили невольников по всей Волге! У моих соседей разбежалось половина стад, потому, что за ними некому оказалось следить. Род Тинчуровых зарезал всех коров, которых некому оказалось доить, и половину стад, которых некому стало пасти. Цена мяса упала ниже простой луковицы, но даже за эти деньги его никто не покупает. Этой весной в зимовье мои нукеры сами, как последние смерды, пахали землю и сажали ячмень и пшеницу[23]! Им не с кем теперь развлечься, не гневя Аллаха, потому, что в кочевьях остались одни правоверные мусульманки и ни одной невольницы!

Аримхан улыбнулся. Тихонько, одними губами. Вместо обычного вежливого разговора, большей частью бессмысленного, посвященного либо погоде, либо пересказам о делах соседей бей, оскорбленный наглостью московитских ратников, сам повернул на интересную для всех тему. Поэтому гость позволил себе небольшую паузу, наблюдая, как молодая черноглазая татарочка, поставив между мужчинами серебряное блюдо, теперь шустро заставляет его мисками с изюмом, курагой, инжиром, ломтями арбуза и персика в патоке, горько-сладким черносливом, орехами. Наконец девушка отошла к стоящей у входа в юрту бочке, зачерпнула оттуда ковш кумыса, перелила его в кувшин, принесла и поставила перед хозяином. Гости почти одновременно расстегнули свои поясные сумки, достали серебряные пиалы. Низиб-бей наполнил их пенящимся кобыльим молоком, и Аримхан приподнял свою, с благодарностью кивнув:

– Да будут сочными травы на пути твоих стад, досточтимый Камаловский бей! – гость неторопливо осушил чашу, поставил ее на стол и продолжил: – Я разделяю твою скорбь, мой дорогой Низиб. Ныне я, подобно шелудивому псу, был вынужден бежать из родных земель, с пастбищ, на которых росли стада моих дедов и прадедов. Прихвостни хана Дербыша, целующего руку московистского царя, пытались заставить и меня, Аримхана Исамбета, выпустить на волю русских рабов! Я отказался, и тогда подлые предатели наслали на меня русских стрельцов, которые гнались за мной пять дней, пока я не бросил половину невольников и часть своего обоза! Мое сердце по сей день горит от горечи обиды, а руки дрожат от стремления сразиться с неверными!

– Этот час придет, мой дорогой Исамбет, – снова наполнил его пиалу хозяин. – Русские глупы и доверчивы. Не первый раз они приступали к Казани, не первый раз мы гневали Аллаха, отпуская на волю язычников, не совершающих намаза, не первый раз русским обещали более не ходить в их земли. Теперь они опять уйдут в свои лесные города, а мы опять станем приходить на их богатые земли за добычей и невольниками. Так происходит всегда, уважаемый. Так почему ты думаешь, что что-то изменится на этот раз?

– До этого года русские не оставляли в Астрахани своих стрельцов, – хмуро ответил гость.

– Через три или четыре года, – улыбнулся бей, – через три или четыре года Дербыш-Алей увидит, что в его ханстве без русских рабов некому тачать сапоги, некому сажать сады и собирать урожай, некому ловить рыбу и строить причалы, некому убирать улицы и чистить нужники, некому развлекать юношей и рожать новых рабов – и тогда он сам, своими собственными руками вырежет всех русских стрельцов, посадит посла в поруб и пойдет в большой набег на север…[24]

– Это будет нескоро, – покачал головой Аримхан. – А чистить казан в моем кочевье некому уже сейчас.

Настала очередь надолго замолкнуть хозяину кочевья. Он пустым взглядом уставился мимо Замлета Расиха на бочку кумыса и только медленно двигал челюстью, пережевывая чуть кислую курагу. Аримхан не мешал толстяку оценить все выгоды и недостатки предложения гостей. Всего пару лет назад он не сомневался бы в согласии Камаловского бея, но за последние годы русские смогли очень сильно напугать своих соседей и разорять их никто не решался уже довольно давно. И все-таки… И все-таки, помимо страха русские посеяли немало ненависти в сердца ограбленных, лишенных привычного образа жизни степняков. А значит, очень многие из них уже начали мечтать о мести.

– Русские коварны, – наконец ответил Низиб-бей. – Если их разграбить, они кидаются в погоню.

Аримхан покосился на своего спутника и тот, слегка кашлянув, сказал:

– Я слышал, что нукеры Камаловского рода не один раз ходили в набеги на Вятские земли, но русским никогда не удавалось догнать храбрых воинов.

– Времена меняются, уважаемый Исанбет, – вздохнув, покачал головой хозяин. – Раньше нам достаточно было дойти до Камы, в границы вольного Казанского ханства, и русским приходилось осаживать коней. Ныне они могут гнаться до самой Персии. Эти дикари злобны и хитры, они способны именно так и поступить.

– Если будут знать, где искать своих обидчиков, – тихонько рассмеялся Аримхан. – А ведь до сего дня им ни разу не удавалось напасть на след нукеров твоего рода. Я думаю, у вас есть тайна, почтенный и глубокоуважаемый мною бей Низим. Вы знаете какой-то путь, неизвестный ни русским, ни нам, твоим единоверцам. Тайную дорогу к жирным вятским амбарам. Настала пора поделиться своим секретом, бей. Жизнь меняется, и теперь у вас больше не получится ходить к русским в одиночку. Путь стал слишком длинным, а неверные стали слишком сильными. Чтобы напомнить русским о том, что они всего лишь наши беглые рабы, что они созданы Аллахом для нашего развлечения и услужения нам, требуется куда больше нукеров, нежели вы способны отправить в набег.

Хозяин кочевья обиженно поджал губы, поднял кувшин, в очередной раз наполнил пиалы и снова потянул руку к орешкам. Аримхан понимал его мученья: камаловскому бею снова приходилось принимать тяжелое решение, за которое, может быть, придется заплатить жизнями многим мужчинам из его рода. Редко когда из набега возвращаются все воины до единого, кому-то обязательно придется пролить кровь за благополучие всего кочевья. Сейчас помимо платы головой с него пытаются получить плату тайной. Неведомая никому, кроме камаловских нукеров, дорога не раз спасала целые сотни татар, сберегала добычу, полон от разграбления русскими порубежниками. Отдай тайну – и вскоре она станет известна всем.

Но если не поделиться секретом – ногайцы, разгадавшие тайну, вместе с родом Камаловых в набег более не пойдут. Кому хочется, чувствуя за спиной дыхание русских псов, знать, что сосед уходит от погони безопасным путем? Нет, либо тайной дорогой пойдут все, либо никто – и бей это прекрасно понимает. Так что думай, Низиб Камалов, думай. Ты можешь сохранить секрет и остаться в нищете. А можешь поделиться им – и тогда самаркандские купцы станут покупать у тебя русское серебро, меха, посуду, платки, деготь, атласы, зеркала, расплачиваясь полновесными динарами, тогда невольники станут собирать твои юрты перед походом и сидеть на козлах повозок, они станут засеивать и жать поля на твоем зимовье, пилить дрова, чинить утварь, рубить и таскать на продажу мясные туши. Русские рабыни станут услаждать тебя своим телом, собирать кизяк, вышивать халаты, варить похлебку и чистить котлы, стирать тряпье, ухаживать за детьми. Думай, Низиб, думай.

Аримхан выпил кумыс, занес руку над выставленными мисками, немного поколебался, а потом опустил ее на инжир.

– Русские все равно нас выследят, – покачал головой бей. – Русские глупы, но злопамятны. Они начнут погоню и не успокоятся, пока не попробуют нашей крови. Мои предки всегда шли на Русь вместе со всеми, и токмо на обратном пути сворачивали на тайную тропу. Русские гнались за теми, кто не знал секрета. Если мы исчезнем все, они либо найдут нас, либо обойдут леса и встретят нас на Каме.

Это было существенным аргументом. Гость признал про себя прозорливость бея: одно дело, когда уходящих врагов становится чуть меньше – тогда просто гонишься за теми, кого видишь. И совсем другое – когда противник пропадает совсем. Тогда его начинают усиленно искать. Настала очередь Аримхана задуматься над своими аргументами – однако у него ответ нашелся практически сразу:

– Мы хотели устроить для русских урок втроем, уважаемый Низиб-бей, – улыбнулся он. – Четыре сотни нукеров от моего рода, шесть сотен от твоего, девять сотен выставит вотякский хан Фатхи Кедра. Вотякам ведь не нужно уходить за Каму, верно? Ну так пусть они и уходят домой… Сами!

Гость настолько весело расхохотался, что даже Камаловский бей волей-неволей улыбнулся.

– Да, вотякам своя дорога, а нам своя, – согласно кивнул хозяин.

– Так ты согласен принять участие в набеге, уважаемый Низиб-бей?

– Двадцать сотен супротив всей вятской земли, – разочарованно покачал головой татарин. – Они вырежут всех, даже если в поместьях останется только половина русских бояр.

– Их не останется, уважаемый Низиб-бей, – губы Аримхана уже в который раз тронула довольная улыбка. – Я знаю способ, как выгнать всех бояр из домов на несколько дней. Поместья будут пусты. Только смерды и много, много добра, которое просто ждет, когда истинный хозяин заберет его в свои руки.

***

Свияжск появился впереди неожиданно. Только что тянулись по сторонам от дороги густые ивовые кустарники, открывались колосящиеся поля и луга с мерно жующими траву коровами – как вдруг на расстоянии полета стрелы явились высокие бревенчатые стены с чешуйчатым, крытом дранкой навесом и приземистые башни, из бойниц которых зловеще выглядывали пушечные стволы. У ворот стояла стража из десятка стрельцов с бердышами – но путников служивые не трогали, пропуская всех невозбранно. Военное лихолетье уже давно укатилось от этих мест далеко-далеко на юг, и если кого и опасались местные смерды – так это разбойных шаек, что никак не желали примириться с рукой Москвы над здешним уделами и грабившими все и всех, как во времена прежней казанской вольницы.

Но к городам черемисские и вотякские шайки приближаться боялись, а потому стрельцы у ворот откровенно зевали, оглядывая проходящих купцов, смердов и прочий люд.

Обоз вкатился под терем надвратной башни[25], в пахнущий смолистым духом полумрак. Построенный царем всего три года назад город еще не успел растерять лесные запахи, привезенные из густых чащоб. Впереди открылся обширный, плотно утоптанный двор, все еще незастроенный здешними обитателями. Назначенная принимать идущие под Казань войска числом в десятки тысяч ратников, сохранять для них воинскую справу и еду, крепость все еще оставалась слишком большой для немногочисленных пока горожан.

Телеги, словно готовясь занимать оборону, замкнулись в кольцо, внутри которого оказались заводные лошади и сами воины. Освобожденных невольников Касьян исхитрился осторожно оттереть наружу.

– Вот вы и дома, братья, – скинув подшлемник, боярин Умильный перекрестился и низко поклонился бывшим татарским рабам. – Теперь вам путь открыт во все стороны, к родным порогам. Доброго вам здоровия и счастья на отчине.

А затем, пока никто не успел обратиться с благодарностью, плавно переходящей в просьбу, махнул, зовя за собой, Касьяну и заторопился в дальний от ворот угол, к Тайницкой[26] башне, возле которой поднимался изукрашенный белыми резными наличниками у крыши и слюдяных окон дом воеводы.

Двор управителя, царским именем, приволжской крепости, огораживал невысокий тын из кольев в полпяди[27] толщиной. От ворога за таким не оборонишься, но скотину чужую, али бродяжку безродного он не пропустит. Илья Федотович остановился перед воротами, перекрестился на висящую на верхней, поперечной балке икону Божьей Матери:

– Спаси, помилуй и сохрани нас, грешных, заступись перед Вседержителем небесным. Сошли благословение Господне на нас, и на дом сей. Пусть пребывают в нем покой и благополучие, да минуют его земные беды, мор и недород…

Пока боярин Умильный громко и обстоятельно читал молитву, во дворе за воротами слышалась торопливая беготня, суета, и только когда она утихла, гость, еще раз перекрестясь, степенно вошел в ворота.

Воеводская челядь почти вся разбежалась по углам, оставив у крыльца пару девок, над которыми, на широких дубовых ступенях, возвышался опирающийся на посох упитанный и розовощекий воевода Лукашин, Петр Семенович, в тяжелой горностаевой шубе и высокой горлатной шапке[28]. Увидев гостя, он, словно в изумлении, слегка развел руки и спустился на несколько ступеней, громко воскликнув:

– Никак, Илья Федотович пожаловал?! Рад видеть, долгие тебе лета, боярин. Не желаешь сбитеня[29] горячего с дороги? Машка, поднеси корец[30]...

Умильный насторожился. Дело в том, что воевода Лукашин роду-племени был невеликого, кормление[31] свое получил не за заслуги, а всего лишь за отвагу во втором Казанском походе. И коли оставался на своем месте, так только потому, что великого дохода Свияжск принести своему управителю не мог. Посему уважение представителю рода бояр Умильных Лукашин обязан был показать великое – а он сбитень велит поднести не супружнице своей, а какой-то дворовой девке.

Хотя, с другой стороны – бабы, они животные такие, сегодня бревна таскать способны, а завтра от перышка в трясучку впадают. Сам же воевода и встречать на крыльцо вышел, и оделся лепо, и речь ведет вежливо… Пожалуй, здесь никакого неуважения нет, обижаться не на что. Илья Федотович с поклоном принял корец, неспешно, с достоинством его осушил и перевернул, демонстрируя, что не оставил ни капли:

– Благодарствую, боярин Петр Семенович. Здрав будь на многие лета.

Воевода махнул рукой, посылая вторую девку с угощением для сопровождающего гостя холопа, потом низко поклонился:

– Проходи, Илья Федотович, в дом. Расскажи, что видал, откуда вернулся.

– Благодарствую, Петр Семенович, – так же низко поклонился гость, – есть мне о чем рассказать, и дело к тебе есть государево.

Позади пискнула девка – похоже, Касьян, не связанный необходимостью чтить родовое достоинство, с удовольствием дал волю рукам.

– В людскую проводите служивого, – распорядился воевода и посторонился, приглашая гостя в дом.

– Благодарю, Петр Семенович, – боярин Умильный повел плечами, звякнув кольцами байданы, и начал подниматься по ступеням. Он все еще считался в походе[32], а потому мог спокойно обходиться броней, не натирая загривка дорогими шубами и кожухами.

Изнутри боярские хоромы выглядели столь же свежими и небогатыми, как и сама крепость: белые, пахнущие смолой бревенчатые стены безо всяких украшений, потрескивающие половицы, не успевшие закоптиться углы над образами. Бояре вошли в трапезную. Воевода занял место во главе укрытого подскатерником стола, гость сел на лавку по левую руку от него.

– Мальвазию[33] свежую купцы намедни привезли, – независимо отметил хозяин дома. – Я несколько бочонков прикупил.

– Хороша? – скромно спросил Илья Федотович.

– А мы отпробуем, – явно обрадовался воевода, поднялся со своего места, распахнул дверь во внутренние покои: – Остап, мальвазии кувшин принеси, кулебяку[34] сегодняшнюю, расстегаи[35] вчерашние, зайца и белорыбицы, что вотяки привезли.

– Вотяки не бунтуют? – к месту поинтересовался гость.

– Кто ясак по прежнему уложению платит, все довольны, – с готовностью пояснил воевода. – А кому разбойничать не даем, обижаются. Но я ужо станишников полсотни на месте повесил, еще двунадесять[36] в Разбойный приказ отправил.

– Не балуют?

– Балует кто-то, но из чужих. С юга басурмане изредка приходят, чукчи[37] иногда наскакивают, черемисы появляются. Государь о том мною извещаем многократно, и дважды походы против бунтарей посылал. В этом году боярин Петр Морозов ходил, город на Меше спалил, нехристей за Каму оттеснил, мордву и чувашей замирил.

Распахнулась дверь, румяная девка в белом ситцевом сарафане внесла на подносе долгожданный кувшин, два серебряных кубка, блюдо с пирогами, хлебом. Воевода, взмахом отпустив прислугу, своею рукой наполнил кубок гостя, затем свой, немного пригубил, по древнему обычаю показывая, что отравы в напитке нет.

– Она самая, Илья Федотович. Отведаешь?

– Отчего не отведать, – гость поднял кубок и в несколько глотков его осушил. – Хороша твоя мальвазия, Петр Семенович, спорить не стану.

– Кисловата, Илья Федотович. Видать, о прошлом годе лето холодное выдалось.

– Хороша, – покачал головою гость, то ли искренне, то ли из вежливости нахваливая угощения. – Ты, Петр Семенович, душою не криви. Хороша.

Опять распахнулась дверь, девка внесла блюда с целиком, вместе с испуганно прижатыми ушками, запеченным зайцем и свернутой в кольцо, так, что хвост оказался в пасти, полупудовой белугой.

– Жмотятся вотяки, – не удержался от возгласа Умильный. – Могли бы и нормальную белорыбицу привесть.

– Рыба вкусна, – не согласился хозяин. – И таковых довезли они две дюжины. Здешняя белорыбица, знамо, не астраханская. Как поход выдался, Илья Федотович?

– Не было похода, – взялся за кубок гость. – Разбежались басурмане, не дали сабелькой вострой во поле поиграть. Неужто не знаешь?

– Да прошли уже домой обозы бояр Грязного и Сатоярова, да они ничего сказывать не захотели.

– И я не стану, – отпил вина гость. – Хвалиться ноне нечем. Ты мне о другом молви, Петр Семенович. Отряд стрелецкий у боярина Морозова в приволжских степях не пропадал?

– Не случалось подобного, – твердо ответил хозяин. – Боярин Борис Солтыков о прошлом годе от луговых людишек[38] разор потерпел, две сотни стрельцов убитыми потерял, и столько же в полон попало. Но нынешним летом средь служилых людей урона почти не случилось. Да и не ходили они ниже Казани, по Каме и Моше станишников вычищали.

– И отсель никто на Поволжье не ходил?

– Вот те крест, Илья Федотович, – размашисто осенил себя воевода и скинул на скамью шубу, оставшись в подбитой куньем мехом ферязи[39]. Вздохнув наконец полной грудью, хозяин осушил кубок, отер усы бордовым рукавом полотняной рубахи и притянул к себе блюдо с зайцем.

– А с других мест стрельцы ниже Казани отправиться не могли?

– Откель, Илья Федотович? – удивился воевода, обнажая длинный кинжал. – Московские рати на Астрахань ушли, а прочие мою крепость минуют, иной дороги нет. Да и некому. Чердынские бояре свои усадьбы от станишников обороняли, что воевода Морозов гнал. Рязанцам и владимирцам за Суру и Волгу ноне не перейти, воды много. Разве молодые корсюньковские помещики побаловать решили?

Тяжело вздохнув, гость допил вино из кубка – воевода с готовностью наполнил объемный сосуд снова, затем отрезал крупный шмат хлеба, отрубил заднюю часть зайца, переложил весь кусок целиком на хлеб и придвинул боярину Умильному.

– Странное дело случилось со мной ныне, Петр Семенович, – отхлебнув мальвазии, гость извлек широкий охотничий нож, отрезал заячью лапу, откусил постного коричневатого мяса. – Возвращаясь из Астраханского похода, услышали мы стрельбу в степи. К самой сече не успели, но раненого одного подобрали.

– Чьих будет?

– То как раз неведомо, Петр Семенович. Обеспамятовал бедолага совсем, имени отчего не помнит, как в степь попал, не знает. Мыслил я, хоть ты знаешь, кто в поволжских степях дело ратное супротив татар ногайских ведет.

– Прости, Илья Федотович, – покачал головой воевода, – но и краем уха ничего не слыхивал.

– А может, упомнишь человека служивого? Заметен он изрядно: росту – косая сажень. Глаза – коричневые, как кора сосновая. Сам брит, волосы короткие, не иначе, как с зимы нетронутые.

– Холоп? Стрелец? Боярин?

– То неведомо, Петр Семенович, – отложив кость, боярин Умильный прихлебнул вина. – Назвался Андреем. Я поначалу за стрельца счел, но как разговоры служивый вести начал, так и засомневался. Больно держит себя уверенно, достоинство внутри несет. Как воевода обращается, не холоп. Страха нутряного нет, что в смердах и кабальных завсегда чуется. Явно кнута никогда в жизни не опасался служивый, голода и холода не терпел.

– На Руси от голода не умирают, – ответил старинной поговоркой воевода.

– Не то, Петр Семенович, – мотнул головой боярин. – Равного он во мне чует. На холопов с усмешкою глядит. Травы мокрой терпеть не желает, по три раза на дню менять просит. Руки его белые, нежные, без мозолей. Однако раны на теле ратные, от стрел татарских. Чем воевал, ума не приложу. Выстрелы слышал. Но на стрельца болезный не похож.

– Так давай, посмотрим на твоего увечного, – пожал плечами воевода. – Бог даст, узнаю.

– Добре, – кивнул гость. – Пошли.

На залитом солнцем дворе Илья Федотович с облегчением увидел, что получившие свободу полоняне разбрелись от обоза по сторонам. Теперь, вестимо, пойдут в церковь, Бога за избавление от гнета благодарить, а затем – и далее, на родную землю. Кто-то, видимо, в монастырь подастся, дабы крышу над головой и кусок хлеба получить, кто-то сам отправится родичей искать, а кто-то и воеводе Лукашину головную боль устроит – попутчиков в нужный город подбирать.

Холопы успели выпрячь и напоить коней, и теперь задали им сена. По деревенской глупости, естественно. Лошадям после похода сено задают, чтобы от постоянной зерновой подкормки брюхо не пучило. А ноне они половину дороги свежую травку щипали. Стало быть, ячменя им давать потребно, или овса. А сено можно и до зимы поберечь.

Но при воеводе выволочку холопам боярин делать не стал – только головой покачал и подвел Петра Семеновича к повозке с раненым.

– Ого, – восхитился ростом болящего воевода. – Да он, вижу, коня подмышку без труда запихнет[40]. Чьих будешь, служивый?

– Не помню, добрый человек, – Матях попытался приподняться на локте, но у него тут же закружилась голова.

– Какой же я добрый человек? – вроде даже обиделся боярин Лукашин. – Воевода я здешний. А вот ты кто таков? Может, лазутчик литвинский?

– Не может, – мотнул головой Андрей. – Языка, кроме русского, не знаю.

Бояре дружно расхохотались[41], и Илья Федотович чуть ли не с гордостью молвил:

– Вот видишь, Петр Семенович, совсем обеспамятовал молодец. А богатырь изрядный. Ни одна одежа наша на него не налазит. Как подобрали голого, так и везем.

– Сему горю я помогу, – кивнул воевода. – Есть у меня и полотно, и паволока[42]. Велю справу достойную сшить. А откуда взялся молодец, не ведаю. Такого не заметить трудно. Стало быть, через Свияжск не проходил.

– С татарами ногайскими он сражался, в сече и раны получил, – на всякий случай напомнил боярин Умильный.

– Так басурмане и меж собой дерутся изрядно, – пожал плечами воевода. – Опять же, купцом молодец может статься ограбленным.

– Пищальную стрельбу и я, и холопы мои слышали, – повторил боярин. – А откуда у ногаев или купцов пищаль?

Матях затаился, прислушиваясь к разговору. По всему выходило, местные отцы-командиры должны были принять его за своего. Но вот что они станут делать с «неизвестным солдатом», не имеющим документов и знакомых?

– Молебен благодарственный я сегодня закажу, – сообщил Илья Федотович, – за благополучное и бескровное окончание похода. Прикажу служивого в храм принести. Может, Господь ему разум и вернет.

– А коли не поможет, – добавил воевода, – можно в Белозерский монастырь его отправить. Тамошние монахи бесов изгонять издавна навострились. Именем Божьим и преподобного Кирилла[43], святой иконой Смоленской Богоматери.

– Нет, в монахи не хочу! – испугался Матях. Перспектива провести всю жизнь в темной келье его отнюдь не обрадовала. Тем более, что «память» таким путем ему все равно никто вернуть не сможет.

Бояре опять рассмеялись, и Илья Федотович задумчиво пригладил бороду:

– В Москву я нонешней осень поехать собирался. Мобыть, там служивого кто узнает? Стрелецкие между собой дружны, да и бояре всех родов в стольном городе обитают. Узнают кровника.

– Так тому и быть, – согласился воевода. – Пусть у тебя поживет, Илья Федотович, пока на ноги не встанет. А там, глядишь, и искать его кто начнет. Коли вести какие дойдут, я тебе немедля отпишу.

***

К удивлению Андрея, обещанную воеводой одежду принесли уже к вечеру – девчушка лет десяти в длинном платье, расшитом красно-синими цветами и в пронзительно-алом платке, глупо посмеиваясь, положила рядом на телегу темно-синюю рубаху из материала, очень похожего на атлас, и черные шаровары тонкой мягкой шерсти. Трусов в подарочном комплекте не предусматривалось, обуви – тоже. Вскоре появился и Касьян. Воин нес свой панцирь[44] через руку, словно промокший плащ, вкусно пах пивом, а на лице имелось умильное выражение кота, обожравшегося ворованной колбасой.

– Как здоров, служивый? – поинтересовался он. – Не оголо-лодал? Без меня, небось, никто не догадался хлеб-соль поднести, попотчевать горячим…

– Одеться хочу, – бывшего сержанта действительно никто из обозников кормить не стал, у всех нашлись в первом русском городе важные дела, потребовавшие куда-то срочно отойти. Но валяться голым Матяху надоело куда сильнее, нежели голодным.

– Это мы сейчас сделаем… – Касьян скинул на повозку тихо, словно потрепанная клеенка, шелестнувшую кольчугу, сладко зевнул, развернул рубаху: – Паволоки воевода не пожалел. Ну, поднимай руки.

Накинув рукава, воин приподнял раненого под затылок, помог просунуть в ворот голову, расправил ткань. Завязал витые желтые шнурки, заменявшие пуговицы. Косоворотка оказалась даже велика – шилась, видать, с запасом. Затем они совместными усилиями натянули штаны. Касьян небрежно вышвырнул прямо на землю завядшую траву, куда-то ушел, вернулся с сеном, напихал ее раненому под спину.

– Нам далеко еще ехать? – как бы мимоходом поинтересовался Матях.

– До усадьбы боярской? – опять зевнул воин. – Еще полторы сотни верст. Поперва до Хлынова[45], а ужо потом на юг, к Столбам. Успеешь на ноги встать, служивый. А сапог тебе, воевода, стало быть пожалел? Ну, ништо. Сейчас поршни свяжем.

Касьян, непрерывно зевая, утопал, спустя четверть часа вернулся, неся в руках несколько заячьих шкур – косых за время похода всадники наловили преизрядно, каждый вечер хоть пару, но запекали. Воин, прищурившись на босую ногу Андрея, быстрым движением ножа вырезал из одной шкурки продолговатую заготовку, наложил на другую шкурку, чиркнул ножом. Затем приложил заготовку к ступне, загнул края наверх, обвязал вокруг голени тонким ремешком. Точно так же изготовил корявое подобие сапога и на другую ногу.

– Все. Пару дней походишь, шкура по ноге утопчется, потом спереди разрез сделаем, а сзади ушьем. Я на охоту завсегда в поршнях хожу. Мягкие они, ногу ласкают, скрипа никакого.

– Ты давно Илье Федотовичу служишь? – решил Матях начать понемногу собирать информацию об окружающем мире.

– Давно, – в очередной раз зевнув, Касьян запрыгнул на повозку и улегся в ногах у Андрея поперек телеги – затылком опершись на жердь борта с одной стороны, а ноги свесив с другой. – Я еще деду его, Луке Васильевичу в холопы продался.

– А зачем? – удивился бывший сержант, хорошо помнивший со школьных времен, что все рабы стремятся к свободе.

– Молод был, хозяйство у отца хилое. Да и руки к сохе не лежали, – сонно ответил воин. – А в холопах лепо. Боярин кормит-одевает, тяглом и оброком никто не давит. Серебра, опять же, отсыпали. Да и счас, что получил, все твое. Хошь – в кабак неси, хошь – обнову справляй. О харчах и доме пусть Илья Федотыч размысливает. А наше дело холопье…

Касьян зевнул в последний раз и размеренно засопел.

Солнце медленно опускалось за крепостную стену. Часть обозников вернулась и стала зарываться в сложенное у яслей сено. Но многих знакомых лиц Андрей в этот вечер так и не увидел. Видать, нашли себе на ночь постель послаще и потеплее.

Об ужине Матях особо не беспокоился. Голода особого он не испытывал, а утро в обозе каждый день начиналось с плотного завтрака. Но в этот раз вышел жестокий облом: на рассвете, вместо того, чтобы палить костры и заваривать сытный кулеш[46], обозники принялись переодеваться, скидывая войлочные и стеганные поддоспешники, и напяливая вместо них яркие зипуны, подбитые мехом душегрейки, а то и длинные шерстяные плащи с большими яркими заплатами[47]. Про раненого тоже не забыли – Андрея переложили на жесткие деревянные носилки, подложили под голову чей-то скрученный поддоспешник, прикрыли пахнущим дымом меховым плащом.

Тоскливо удалил колокол, словно отпевая кого-то из великих этого мира. Ударил еще раз – и тут же эхом отозвалось несколько более тонких колокольных голосов. Матяха подняли и понесли.

Крепостная церковь, как выяснилось, вплотную примыкала к одной из башен, плавно перетекая в стену. Шатер колокольни прямо возвышался над площадкой для стрелков, округлый купол храма глядел наружу узкими бойницами… А может, это было всего лишь украшение – в конце концов, в оборонительных системах шестнадцатого века Матях разбирался слабо.

В храме царил глубокий полумрак, спертый воздух пах горячим воском, сладковатым ладаном, дымом. Все люди, которых Андрей мог разглядеть со своего места, держали в руках тонкие коричневые свечи. Минутой спустя точно такую же, уже зажженную свечу принес заботливый Касьян, дал раненому – бывший сержант зажал ее в ладонях и подумал, что стал в точности похож на подготовленного к отпеванию покойника.

– Господу помо-о-о-лимся!!! – наполнил помещение густой и низкий, как у скатывающейся со склона лавины, мужской бас. – Господу помо-о-олимся!!!

Призвав прихожан к молитве, священник начал петь менее разборчиво. Матяху удалось понять только то, что Бога благодарят за успешное окончание похода и за спасение от ран и смерти. Кислорода в воздухе оставалось все меньше и меньше, и Андрей почувствовал, что вот-вот «отключится». А может и в самом деле отключился – носилки качнулись, от неожиданности он попытался приподняться, упал.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – уходящий куда-то в инфразвук бас накатывался, словно желая проглотить гостя из далекого будущего. Матях закрутил головой, выронил свечу. По храму прокатился испуганный вздох. – Господи Иисусе, Иисусе Христе, молитв ради Пречистыя Твоя Матери и всех святых, смилуйся над рабом Божием Андреем, живота не жалевшего ради земли Святой, Имени Твоего и помазанника Господнего. Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны, и от боли, и от раны, и спаси Боже, душу его… Прим-и-и причастие, сы-ын мой…

Выросший рядом с носилками священник в черной рясе, со скрещенным на груди, шитым золотом полотенцем, поверх которого покоился массивный крест, протянул раненому большую деревянную ложку. Андрей покорно выпил, ощутил, как что-то горячее потекло вниз по пищеводу, в тоскующий от голода желудок, торопливо закусил выданным попом кусочком хлеба. В голове мгновенно зашумело, на душе стало легко и спокойно. Сержант даже приподнялся на локте, улыбнулся, попытался сказать «спасибо» – но храм опять наполнился перекрывающим все, хорошо поставленным басом:

– Слава Тебе, слава Тебе, сла-а-ава Господу нашему, слава Бо-о-оже наш!!!

– Ну что, полегчало после причастия? – тихонько поинтересовался Касьян, когда носилки отнесли назад к входным дверям.

– Еще как, – кивнул Андрей, окончательно осоловевший от выпитого и закрыл глаза.

– Снедать не хочешь? – без всякого перерыва поинтересовался Касьян. Матях открыл глаза и обнаружил себя снова на телеге, в которую угрюмый бородатый возничий запрягает лошадь. – Хорошо, служивый, имени ты своего не запамятовал. А то бы за кого здравия молить? Вот, воеводская стряпуха сегодня потчевала. Садись, служивый, отведай боярских пряженцов[48].

Старый воин был настолько уверен, что причастившийся Матях сможет легко сесть, что уверенность передалась и Андрею. Раненый оперся о доски днища руками – и действительно смог занять вертикальное положение! Голова, правда, еще кружилась, но в остальном он чувствовал себя нормально.

– Вот, держи, служивый, – Касьян протянул большой ковш с квасом и тряпицу с несколькими румяными пирожками. Оголодавший сержант навалился на еду и успел умять больше половины еще до того, как обоз двинулся в дальнейший путь. Кровь радостно отлила от головы к желудку, и Андрею пришлось снова лечь.

Возничий забрался на козлы, причмокнул, встряхнув вожжами – и повозка снова затряслась.

Изменилось немногое. Всадники ехали теперь без доспехов и оружия. Пареньки помоложе щеголяли яркими шелковыми и атласными рубахами, красными и синими сапогами, разноцветными штанами, вышитыми вдобавок витиеватыми узорами. Воины постарше оставались либо в суконных куртках – или ярких, или серых, но с цветастыми заплатами, либо в подбитых мехом безрукавках. Боярин Умильный предпочел темно-синюю, плотно облегающую куртку из драповой шерстяной ткани, из которой в двадцатом веке обычно шили пальто… Или станут шить? Ворот и обшлага рукавов были обиты коротким коричневым мехом, а вместо пуговиц красовались крупные драгоценные камни – не стекляшки же боярин себе нашивал?

Как понял Матях, после благодарственного молебна война для обозников как бы закончилась, и теперь они стали мирными людьми. В общем, все как в двадцатом веке: службу отслужил с автоматом на плече, демобилизовался, а потом за ношение оружия – сразу статья. Правда, здесь боевое снаряжение в «оружейку» никто не сдавал – оно зловеще позвякивало на трех передних телегах.

На второй день обоз выехал на берег довольно широкой, не менее ста метров, реки. Мощеная камнем и присыпанная мелкой гранитной крошкой дорога повернула верх по течению, но всадники решительно въехали в воду, высоко разбрызгивая искрящиеся на солнце брызги. Андрей подумал, что, как и перед переправой к Свияжску, возчики начнут перегружать барахло с повозок на спины заводним лошадям – но мужики решительно направили телеги поперек стремнины. Сержант приподнялся, ожидая, что его сейчас зальет – но глубина этого брода, не в пример предыдущему, оказалась немногим выше колесных ступиц, и на раненого разве что плеснуло несколько раз излишне высокой волной.

За переправой тракт стал заметно уже – ближние сосны и осины отстояли друг от друга метра на три, смыкаясь наверху кронами. Зато прекратилась мелкая противная тряска – повозки величаво покачивались на пыльной грунтовке, лишь изредка вздрагивая из-за выпирающих узловатых корней. То ли благодаря молебну и причастию, то ли благодаря восстановлению потерянной крови, но чувствовал себя Андрей все лучше. Сознания он больше не терял, ехал сидя, свесив ноги с телеги на сторону, по нужде кое-как добредал своими ногами, а на четвертый день даже попытался идти пешком, придерживаясь на всякий случай за жердину борта. Погруженным в мягкий заячий мех ногам ступалось легко, словно босиком по персидскому ковру.

Дорога из очередной чащобы как раз выбралась на луга – конные немедленно разъехались в стороны, с шелестом пробиваясь сквозь высокую траву. Боярин поравнялся с Андреем приветливо кивнул:

– Никак, на ноги встал, служивый? То добро. Не станем более повозкой трясучей тебя мучить. Эй, Трифон! Оседлай гостю коня из заводных, пусть от досок тележьих отдохнет.

– Вот блин… – себе под нос буркнул Матях. Ему сразу захотелось прыгнуть назад на сено и прикинуться больным и немощным. За свою жизнь самым близким к лошади транспортным средством, на котором ему довелось поездить, был мотоцикл. Да и с того едва не загремел, слишком сильно даванув на ручной тормоз.

Но, с другой стороны – рано или поздно, в седло придется подниматься. Ничего не поделаешь, здешний мир держится только на лошадях, и прожить здесь без них все одно не удастся. Так что, откладывать сию минуту смысла не имеет: раньше сядешь, раньше поедешь. Все вокруг, вон, скачут, и ничего.

Трифон, издалека видимый благодаря ослепительно-алой рубахе, прямо с седла наклонился над одной из задних повозок, подобрал сбрую, поскакал назад, к бредущему позади телег небольшому табуну. Вскоре паренек нагнал обоз, ведя в поводу красновато-рыжего, с черным хвостом и вороненой гривой скакуна.

«Гнедой, – откуда-то из подсознания всплыло правильное слово. – Рыжих лошадей не существует».

Холоп доскакал до Андрея и, сблизившись с ним, изумленно перекрестился:

– Господи святы…

– Вот, блин, – не менее удивленно вслух пробормотал Матях. Лежа на телеге, он смотрел на всадников снизу вверх, и они казались ему довольно высокими, выглядели рядом с лошадьми даже немногим выше привычных пропорций. Но сержант никак не ожидал, что встав, он увидит уши боевого скакуна у себя на уровне груди, а само туловище окажется немногим выше пояса. Воины из отряда боярина Умильного так же видели ранее подобранного в степи стрельца только лежачим и, хотя с самого начала восхищались его ростом, но никак не ожидали, что глаза сидящего верхом всадника придутся аккурат вровень с глазами выпрямившегося Андрея[49].

– Стремена приспусти, Трифон, – первым справился с удивлением Илья Федотович, – насколько ремня хватит. Подпругу проверь. Неровен час, сорвется.

Подняться в седло труда не составляло – стремя болталось на высоте колен. Матях, хорошенько оттолкнувшись, словно перед прыжком, запрыгнул коняге на спину и тут же поморщился от неожиданной боли в паху. Скакун, даром что ростом не вышел, тушу имел широченную, колени чуть не в стороны вывернулись. Да и длиной лошак больше тянул на крокодила, нежели на ослика.

Взгромоздясь, Андрей потянулся за поводьями – лошадь шагнула вперед, поддав его задней лукой седла в поясницу. Седок, пытаясь удержать равновесие, с силой сжал пятки и колени – коняга неожиданно резво рванул с места в карьер, больно стуча деревянным седлом по непривычной сержантской заднице. Матях сжал ноги еще сильнее, пытаясь дотянуться до узды – то, что останавливаться нужно, натягивая поводья, он из многочисленных поговорок знал. Передняя и задняя лука попеременно били его в поясницу и живот, скакун бешено хрипел, мотая головой, близкая трава мелькала с такой скоростью, будто он мчался на «Су-30» на бреющем полете. Наконец пальцы нащупали узкий ремешок повода. Андрей с облегчением рванул его на себя, наконец-то расслабляя ноги – и вдруг обнаружил, что конь остался стоять где-то позади, а он все еще продолжает нестись с прежней скоростью. Грива чиркнула промеж ног, послышалось заливистое ржание, и в голове успела промелькнуть только одна мысль, короткая фраза, каковой он так часто потчевал новобранцев:

– Надо тренироваться…

Затем ступни зацепились за спутанные колосья и Андрей со всего разгона плашмя грохнулся о землю.

Глава 6

Рагозы

– Не везет служивому, – покачал головой Илья Федотович. – Не успел от ран оправиться, так лошадь под ним понесла. Касьян, уложите его обратно в телегу. Как в усадьбу вернемся, в светелку возле терема снесите, пусть еще пару дней отлежится.

Распорядился – и забыл о странном ратнике, всеми мыслями устремляясь вперед. Обоз миновал поворот в сторону усадьбы боярина Смолина, и люди, не сговариваясь, начали погонять лошадей. Солнце еще не перевалило полдень, а значит – можно успеть до дома еще сегодня, во вторник. Тогда и разговеться удастся без острастки[50], выспаться под родной крышей, в мягкой постели.

Впереди снова блеснула вода, и неугомонный Трифон радостно заорал:

– Лобань! Лобань течет, – после чего въехал на самую середину широко раскинувшего плеса и натянул поводья, не давая разгоряченному скакуну хватить ртом студеную воду.

– Сам вижу, что Лобань, – недовольно буркнул боярин, так же въезжая в реку.

Отсюда, от этой стремнины и далее к восходу на полста верст лежали его земли вместе с полями, лесами, пятью деревнями и шестнадцатью выселками. На севере угодья Ильи Федотовича Умильного граничили с полями Богородицкого монастыря, на юге – с лесистыми владениями боярина Дорошаты. Если за время похода ничего не изменилось – под рукой помещика имелось шесть с половиной сотен крепостных, четыре с половиной тысячи чатей[51] пашни, бондарская мастерская, три кузни и две водяные мельницы на реке Еранка. Богатое хозяйство, требовавшее, от владельца постоянного внимания и присмотра. Вот и сейчас, вглядываясь в песчаные струйки, вымываемые течением из-под копыт коня, боярин прикидывал – не ушла ли вода из реки? Хватало ли дождей у смердов на полях? Не встали ли от безводья мельницы?

Лобань, и без того в самом глубоком месте едва скрывавшая человека по грудь, здесь, на плесе, казалась пугающе мелка. По колено, не более. Неужели и вправду земля под солнцем выгорела? В астраханских степях за все время похода ни единого дождя не выпало. Как бы и здесь засухи не случилось…

– Не хмурься, Илья Федотович, – словно угадав его мысли, остановился рядом Касьян. – Вон, облака каки по небу тащатся. Тяжелы, ако коровы недоенные. В сухи месяцы таковых не бывает.

Боярин покосился на своего холопа, резко дал шпоры коню и, обгоняя вязнущие в песке повозки, выметнулся на противоположный берег. Здесь, сразу за прибрежными зарослями, почти на полверсты от реки шла полоса залежи[52], которую хитрый хуторянин Антип, осевший здесь десять лет назад, забросал горохом. И ничего, гибкие плети, увешанные стручками, густо оплетали поднявшийся по пояс бурьян, ничуть не собираясь сохнуть.

У Ильи Федотовича отлегло от сердца: быть ему ныне осенью с хлебом, не пропадет. Разве только саранча с Казанских степей налетит – тогда ничем не спастись будет…

Всадник испуганно перекрестился, вытянул из-под рубахи нательный крест, поцеловал, спрятал обратно, оглянулся на обоз. Телеги одна за другой выползали на дорогу, переваливаясь через прибрежный глинистый гребень, на котором не могло вырасти ничего, кроме неприхотливого подорожника.

– Ермила! – окликнул он тридцатилетнего широкоплечего холопа в полукафтане[53] зеленого сукна, мерин которого задумчиво вышагивал возле передней повозки. – Веди обоз к усадьбе. Касьян, Трифон, за мной!

Трое всадников сорвались с места и помчались по узкой тропе, тянущейся вдоль воды. Примерно через час стремительного галопа боярин перевел скакуна на неширокую спокойную рысь, давая коням возможность перевести дыхание, отвернул от реки, поднялся через свежескошенный луг на холм, прозванный местными смердами Оселедцем за растущий на самой макушке небольшой березнячок. Отсюда открывался широкий вид во все стороны, и Илья Федотович смог одним разом увидеть и поблескивающие разливы перед мельницами на Еранке, и коричнево-желтые колосящиеся поля от подножия и до самого Рыбацкого леса. Между лесом и рекой сгрудились вокруг белокаменной, крытой темно-бурой черепицей церкви два десятка домов деревни Большие Рыбаки. Даже отсюда было видно, что почти в каждом дворе поднимаются высокие стога уже высушенного сена. Не ленятся смерды, запасаются на зиму. Дальше, за лесом, в темном пятне почти у самого горизонта скорее угадывалась, нежели различалась еще одна деревня – Рагозы, неподалеку от которой и стояла боярская усадьба. Между Рагозами и лесом тянулась желтая полоса: тоже, видать, хлеба поспевают. Слева, опять же у горизонта, золотые блики пускали купола Богородицкого монастыря. Саму обитель увидеть на таком расстоянии было никак невозможно, но Божьим соизволением свет ее храмов простирался на сотни верст округ.

Оглядываться Илья Федотович не стал. Он знал, что от самых его владений и вплоть до далеких Вятских полян лежали густые, непролазные лесные чащобы, в которых не водилось не то что бортников или татей, но и промысловиков, сторонящихся непуганой лесной нечисти.

– К рыбакам заглянем, батюшка Илья Федотович? – устал стоять на одном месте Трифон. – Узнаем, может хоть в этом году чего споймали?

Рыбаками обитателей деревни дразнили за то, что переехав сюда с Ладожского озера вместе с дедом нынешнего боярина, смерды по привычке попытались организовать ловлю в здешней речушке, в разливе перед уже тогда стоящей мельницей. Однако десяток откормившихся здесь щук и окуней попался в первый же раз, и с тех пор сети, на потеху окрестных обитателей, вытаскивали из воды одних лягушек. С тех пор прошло больше полувека, переселенцы забыли надежду хоть как-то улучшить благосостояние с помощью рыбалки, но прозвище осталось за ними навсегда.

– Ни к чему, – отмахнулся боярин, натягивая правый повод и заставляя коня развернуться на месте. – И так вижу, лепо все. Дальних деревень не разглядеть, но коли здесь урожай, там и там хуже быть не должно.

Трое всадников обогнули березняк, спустились по другой стороне холма, спокойной рысью проехали вдоль межи, разделяющей ржаное поле и покрытое темными пятнами пастбище, выехали на утоптанную грунтовку, ведущую к мельницам, и пустили скакунов в галоп. К тому моменту, когда они, завершив десятиверстный крюк, вернулись на основной тракт, обоз как раз успел добраться до росоха[54] и поворачивал в сторону Рагозы. Илья Федотович и холопы перешли на шаг, присоединившись к отряду. Однако, стоило коню немного остыть и успокоить дыхание, как боярин внезапно дал ему шпоры и во весь опор помчался вперед.

Следом, с залихватским посвистом и веселыми воплями, размахивая плетьми и подбрасывая яркие шапки, понеслись холопы. Две оставшиеся до родного очага версты промелькнули – и не заметишь. Копыта гулко простучали пыльной деревенской улице. Смерды, заметившие хозяина, срывали с голов шапки и низко кланялись – но большинство так и не успело выглянуть со своих дворов и понять, что случилось. На колокольне вслед весело улюлюкающему отряду тревожно ударил колокол. Однако в усадьбе прекрасно поняли, в чем дело, и ворота встречали возвращающегося хозяина широко распахнутыми створками.

Боярин влетел на середину двора, натянул поводья, осаживая коня, спрыгнул на землю. Гликерия была уже здесь, в атласном платке и кумачевом сарафане[55], низко поклонилась, махнув рукой до земли:

– Здравствуй, Илья Федотович.

Умильный шагнул было к ней, но тут с крыльца сбежал русоволосый зеленоглазый мальчишка, босой, в черных шароварах и шитой алым карурлином рубахе, со всего разбега прыгнул на него:

– Батюшка! Батька вернулся!

Отец, усмехнувшись в бороду, крепко прижал его к себе. Надо же – «Батька!». Трудно поверить, что уже через два года мальчишке исполнится четырнадцать, он будет зачислен в новики, начнет брить голову и вместе с отцом станет выезжать в ополчение, острой саблей и быстрой стрелой защищать порубежье от басурман и схизматиков[56].

– Батюшка, а я с лука ужо на сто саженей хвост попадаю! – словно подслушал его мысли долговязый Дмитрий. – Давай покажу, у меня столб за стеной вкопан…

– Дай отцу отдохнуть с дороги, – немедленно вмешалась мать. – Что сразу беспокоить начинаешь?

– Да пускай, – прижимая к себе сына, шагнул к ней Умильный. – Никита где?

– Занедужил, батюшка. Видать, водой колодезной с жары опился. А Серафима и Ольга с Алевтиной Куликовой в Богородское на молебен уехали. Я им пятерых холопов с собой дала, из страдников[57]. За три дня у них с хозяйством беды не случится. Прасковья осталась, с Никитушкой сидит.

– Ох, Прасковья, добрая душа, – покачал головой боярин. – В обозе раненый едет. Мыслю, стрелец московский. Память ему отбило. Пусть и за ним походит.

Во двор стали один за другим влетать поотставшие холопы, и усадьба мгновенно наполнилась шумом и толчеей.

– На сегодня все работы прекратить, – разрешил подворникам хозяин. – Баню для всех топить немедля! Ставьте здесь стол, хозяюшка моя угощение выделит, три бочонка вина из погреба взять дозволяю. Поминать нам сегодня некого, все целыми вернулись. То и празднуйте.

– Ура Илье Федотовичу! – тут же отозвался Трифон. – Любо боярину!

Умильный погрозил холопу кулаком: чай, не казацкая вольница – «Любо» кричать, но карать не стал. Тем более, что челядь восторженно подхватила:

– Ура батюшке! Ура Илье Федотовичу!

– Митрий, – кивнул сыну на двор боярин. – Проследи тут за порядком, пока мы с матерью к Никите сходим.

Мальчишка с готовностью расправил плечи, двинулся к подворникам:

– Ярыга! Тит, тебе сказываю! Прими коней, к ручью на водопой своди. Да шагом, гляди, шагом, горячие они, пусть остынут. Трифон, не скалься, мерина своего сперва расседлай. Трофим, Федор, сено от частокола быстро сгребите, телеги сейчас подойдут. Успеете за столами сбегать, поперва место расчистите!

– Хозяин растет, – с довольной улыбкой шепнул на ухо жене Илья Федотович, поднимаясь вместе с ней на крыльцо. А когда за ними закрылась дверь, он наконец-то крепко, по-настоящему прижал ее к себе, – ну здравствуй, супружница, – и прижался губами к красным горячим губам.

***

Усадьбу Умильных строил еще дед Ильи Федотовича, Порфирий Путиславович Умильный, которого дед нынешнего государя после жидовского бунта[58] выселил из Новгородских земель, конфисковав обширное имение возле Корелы[59], и дав взамен равные по размеру земли неподалеку от Хлынова, в вятских землях. Дед, насколько слышал Илья Федотович, о выселении особо не жалел, поскольку вместо каменистых россыпей, перемежающихся с песчаниками и озерами, получил более трех тысяч чатей одной только пашни, не считая лугов, лесов и залежей. В полуверсте от самой крупной из деревень Умильный поставил прямоугольник китайской стены сто на сто саженей – полсотни срубов, заваленных камнями и засыпанных сверху глинистой землей, а поверху пустил еще и дубовый частокол.

Отец, Федот Порфирьевич, приняв хозяйство, снес избы, стоявшие под защитой стен, и поднял вместо них один большой дом в три жилья, расширив конюшню и скотный двор, вырыл колодец на случай настоящей осады, приказал соорудить два порока[60] по образцу немецких, виденных им в Гамбурге, куда он плавал в юности из любопытства и по торговым делам. Увы, семь лет назад, вернувшись из литовского похода, Федот Порфирьевич неожиданно в три дня сгорел от сильных колик в животе и оставил усадьбу на нынешнего хозяина.

Правда, Илья Федотович перед предками лицом в грязь не ударил. После Казанского похода он вернулся с двумя турецкими тюфяками[61], отвергнутыми Пушкарским приказом[62] и поставил их на углах стены, по всем правилам насыпав выпирающие вперед земляные площадки с частоколом из мореного дуба, замоченного на всякий случай в Еранке еще дедом. Он же для придания усадьбе солидности велел построить над воротами терем с бойницами в полу и четырьмя комнатами для припасов и стражи. Теперь маленькая крепость могла не только принять всех крепостных из владений Умильных, но и дать им крышу над головой, принять скот и защищать достаточно долго, чтобы дождаться помощи от соседей или из Хлынова. Именно поэтому сейчас в обширном, утоптанном до каменной прочности дворе без труда разместились и двадцать повозок из воинского обоза Ильи Федотовича, и лошади взятых в поход смердов, да еще осталось место для трех длинных столов из струганных досок, за каждым из которых поместилось по три десятка человек.

Сам боярин, естественно, за одним столом с дворней не сидел. Он расположился в трапезной, с распахнутыми в сторону двора слюдяными оконными створками и со снисходительной усмешкой прислушивался к доносящимися снизу приветствиями. По левую руку от него опиралась локтями на вышитую скатерть жена, по правую – деловито резал булатным кинжалом копченую убоину Дмитрий, ради праздничного пира облачившийся в подаренный дедом английский кафтан с большими накладными карманами, отороченный куницей и украшенный двумя вошвами.

Да и угощение на боярский стол подавали совсем другое. Не приготовленную для челяди на ужин кашу с ветчиной, рыбные пироги и наскоро запеченных целиком долговязых петушков, а утонувшую в густом соусе лосину и зайчатину в глиняных лотках, белоснежные и рассыпчатые белужьи спинки, а также остро пахнущие чесноком щучьи головы и жгучую баранью печень с перцем и шафраном. Пил Умильный, в отличие от челяди, не крепкое хлебное вино[63], а настоянный еще по весне светлый мед с мускатом и гвоздикой.

– Расстегаев нужно болезному отнести, – вспомнил Илья Федотович. – Может, опяматовал ужо. Лежит голодный.

– Ты про Никиту? – не поняла супруга. – Так после того, как ты с ним поздравствовался, он заснуть успел. Прасковья заходила, успокоила. Но от стола отнекалась, опять к малышу ушла.

– Стрелец у меня раненый в обозе, – напомнил Умильный. – Я велел Касьяну в светелку возле терема его положить, все одно пустует. Забыли про него, мыслю. Нужно послать кого проведать.

– Давай я схожу, батюшка, – поднялся Дмитрий, торопливо отер кинжал о ломоть хлеба и спрятал его в ножны.

– Ни к чему. Он тебя не знает, испугается. Пусть Прасковья сходит. У нее очи, как у голубки. Любого успокоит. И к хворым подход имеет. Ты, Гликерья, распорядись. Пусть сходит на кухню, снеди для него наберет. Да и сама, Бог даст, перекусит. А то скажут, заморил боярин племянницу голодом. Не ест совсем. Как кушаком затянется, так пояс тоньше моего плеча кажется.

– Сейчас пошлю, батюшка, – кивнула женщина, вышла из трапезной.

– Так мы пойдем стрелять, отец? – моментально вернулся к самой интересной для себя теме Дмитрий.

– Конечно пойдем, сынок, – кивнул Илья Федотович. – Чай, для тебя и лук боевой взамен детского отложен. Поутру выберем из трех самый тугой да ладный, начнешь привыкать. Скачет кто, али мерещится мне?

Боярин поднялся, подошел к окну. Теперь топот копыт стал слышен еще яснее.

– Тит, – рыкнул на дворню хозяин. – Поди, ворота отопри. Не слышишь, стучат?

Ярыга, ухитрившийся пропить выданные ему на хозяйство деньки и тем попавший Умильному в кабалу, поднялся с лавки, неуверенно добрел до засова, начал шумно с ним возиться. Боярин уже собрался посылать помощников, когда толстая створка с шелестом поползла наружу и в усадьбу, ведя в поводу двух взмыленных коней, вошел отрок лет пятнадцати с болтающейся на боку саблей.

– Здравия тебе, боярин Илья Федотович, – тяжело дыша, поклонился юноша.

– И ты здравствуй, – кивнул из окна хозяин. – Опускай коням подпруги, к столу проходи, гостем будешь.

– Благодарствую, Илья Федотович, невмочен. Засветло до боярина Маркова домчаться должен. Боярин Зорин меня послал, к Паньшонкам всех соседей созывает. Татары!

Веселье за столом мгновенно оборвалось. Многие вскочили, закрутив головами, словно извечные порубежные разбойники успели прокрасться прямо в крепость.

– Откуда татары, ты чего?! – громче всех возмутился Трифон, запустив пятерню себе в кудри. – Государь наш год назад Казань взял, татар замирил, стрельцов в городе оставил. Ему все окрест сабли на верность целовали!

– То я не ведаю, – мотнул головой вестник. – Дозор воеводский татар оружных за Лемой-рекой видел. Рать сотен пять, сказывали, не меньше. С обозом и конями заводными. На дневку становились. Отдыхают, видать, перед набегом.

– Ярыга… – начал было боярин, но тут же махнул рукой: – А-а… Ефрем, корец гостю поднеси. Ты отрок, к столу садись, подкрепи силы. Дальше на свежих конях поскачешь. Своих, вон, совсем загнал. Ермила, Прохор, переседлайте лошадей. Дайте вестнику кого порезвее. И вина в дорогу налейте.

Убедившись, что его поняли, Илья Федотович затворил окно и вернулся к столу.

– Ужель поскачешь, батюшка? – Сын опустился на лавку. – Только сегодня же из похода?

– Нельзя соседа в беде оставлять, – задумчиво пригладил бороду Умильный. – Не по-христиански это.

Жизнь на русском порубежье сплачивала местных помещиков куда прочнее, нежели кровное родство или единоверие. Исконно вятские бояре Чернуша и Дорошата, сосланные из Новгорода бояре Умильный и Талица, смоленский боярин Рогузин, получивший землю всего двадцать лет назад, все они прекрасно понимали, что кроме их самих никто их смердов, их поля и деревни защитить не сможет. Пока с Хлынова али из Москвы помощи дождешься – басурмане все растащат, разорят и пожгут. Потому и ходили вкруг в дозоры, потому и поднимались в помощь соседу по первому призыву, дабы бить исконного врага единой силой, дабы выжечь на шкуре каждого разбойника крупное тавро: «На Вятку ходить нельзя. Там живет татарская смерть».

О прошлом годе, когда государь роздал поместья возле Богородского монастыря пяти татарам, что под командой хана Шиг-Алея вместе с московской ратью брали Казань, среди исконных русских земель появились деревеньки Татарская, Тат-бояры, Байбаки, Турунтай, Карачи и бояре забеспокоились, опасаясь, что местные басурмане снюхаются с разбойниками. Но, став хозяевами, вчерашние татарские сотники стали защищать русскую землю с той же отвагой, что и прочие помещики, хотя отрекаться от Аллаха и не думали.

– Нет, Митрий, – покачал головой Илья Федотович, – соседей без подмоги оставлять нельзя. Сегодня к ним беда стучится, завтра к нам придет. Как одни отбиваться станем? Однако же, призыв боярина Зорина – это не государево ополчение. Всех ратников по разрядной грамоте выставлять ни к чему. Я с собой только два десятка холопов возьму. Остальных в усадьбе оставлю. Татары рядом, мало ли что… Ты за старшего остаешься, сынок. За мать, брата и хозяйство наше в ответе. Пороки завтра проверь, ворота на запоре держи. Коли проехать нужно – пусть подворники пропускают и закрывают створки немедля. На стене дозорных выстави. Сколько потребно будет – сам смотри. Все понял?

Илья Федотович взял сына за плечи и сурово взглянул ему в глаза. Он не очень верил, что татары могут дойти до Рагоз, но поберечься все равно требовалось. Опять же, будущий воин, боярин рода Умильных, должен уметь командовать смердами и холопами. И сейчас, когда Дмитрий начинает мужать, самое время привыкать к оставленной им предками власти.

– Да, отец, – сурово, почти по-взрослому ответил мальчишка. – Все сделаю.

– Тогда я отдохну пойду. Как мать вернется, передай, в постель я направился. Ключнику скажи, путь укажет торбы наполнить и сумки собрать. Хорошо хоть, в баньке попариться успели, прости меня грешного Господи…

Боярин широко перекрестился, допил мед из высокого серебряного кубка и вышел из трапезной.

Глава 7

Пушкарь

Ранним утром, едва солнце успело подсушить выпавшую за ночь росу, ворота усадьбы распахнулись и из них широкой рысью вылетело два десятка всадников, каждый из которых вел в поводу двух заводных коней.

Ради близости похода, боярин Умильный на этот раз обоза с собой не брал, уложив снаряжение и припасы в чересседельные сумки. Да и не имелось времени у ополченцев тащиться рядом с медлительными телегами. Коли татар еще вчера видели за мелководной Лемой, сегодня они могли уже дойти до самих Паньшонок. Стало быть, и подмоге требовалось успеть туда дотемна. А обозу, даже торопясь, от Рагоз до Зоринской усадьбы – три дня хода. Этак татары все разорить успеют и назад спокойно уйти.

И все-таки лошадей Илья Федотович не гнал, в галоп не разгонялся, и даже с рыси временами переходил на шаг, давая скакунам возможность поберечь силы. Незадолго до полудня они миновали самую дальнюю Умильновскую деревушку – Порез, и оказались на землях одного из татарских соседей, Услум-бея. Выкашивающий луг смерд опустил косу, скинул шапку, поклонился всадникам, а затем, как заметил боярин, перекрестил им спины. Похоже, весть о татарах успела дойти и до крепостных.

На берегу реки Лумпун боярин остановил отряд на дневку, велел расседлать коней, напоить их и пустить попастись возле кустарника. За то время, пока люди жевали жесткое вяленое мясо, запивая его теплым шипучим квасом, скакуны немного отдохнули. Осушив свою флягу, Илья Федотович велел холопам одевать брони и седлать «заводных». Здесь, в одном переходе от поместья боярина Зорина, двигаться налегке становилось опасным.

***

– Кажется, валяться без сознания становится моей основной привычной, – пробормотал Андрей, начиная ощущать члены своего тела и понимая, что лежит он отнюдь не в траве, возле внезапно затормозившей лошади. Все вокруг неузнаваемо изменилось. В первую очередь, под спиной находились не доски или колючая шелестящая трава, а нечто матерчатое и комковатое. Или, говоря по-русски – какой-то дешевый, изрядно свалявшийся матрас. Во-вторых, пахло здесь не дорожной пылью или травяной свежестью, а вареной рыбой, к аромату которой примешивались запахи пересушенного сена, навоза, свежепиленной древесины. В-третьих, вместо поскрипывания тележных колес и нудного понукания возчиков он слышал кудахтанье, блеяние, недовольное мычание, деловитые перекрикивания людей, стук молотков, козье меканье. Возникало ощущение, что из воинского обоза сержант мгновенно перенесся в самый центр скотного двора.

И опять Матях с надежной подумал, что сон окончился – сейчас он откроет глаза и увидит обшитый «вагонкой» и покрытый лаком потолок. И окажется, что он просто приехал к бабушке в деревню, и та пошла на утреннюю дойку пожалев, как всегда, будить своего непутевого внука.

– Десять, девять, восемь… – начал мысленно считать Андрей, – …два, один!

Он поднял веки и обнаружил над собой плотно подогнанные друг к другу тонкие, в кулак, бревнышки, между которыми торчали белые пряди болотного мха.

– Очнулся, хороший мой? Ничего не болит?

Андрей повернул голову. Возле постели сидела тонкая, словно молодой ковыль, девушка лет восемнадцати, с округлым лицом и крохотным носиком, голубыми глазами и русыми, судя по выбивающимся из-под платка прядям, волосами. Губы у нее тоже были маленькие и узкие – не рот, а крохотная черточка. На подбородке темнела небольшая ямочка, еще меньше рта. Из одежды на девушке была рубаха свободного покроя с длинными рукавами, поверх которой, словно очень большая майка, лежал сарафан с синими атласными лямками, расшитой красными цветами грудью и широким зеленым поясом, сделанным почему-то не на талии, а немного выше живота.

– Ты кто? – несколько грубовато вырвалось у него.

– Прасковья Куликова я, – почему-то покраснела девушка. – Меня Илья Федотович просил присмотреть за тобой. Сказывал, недужный сильно.

– Да, вроде, ничего, живой, – Андрей повел плечами, согнул и разогнул ноги, потом присел в постели. Кажется, у него действительно ничего больше не болело. Однако, на всякий случай, сержант сразу предупредил: – Вот только не помню ничего до того, как нашли. Провал в памяти.

– Вот, – девушка сняла со стоящего рядом стола деревянный поднос с пирогами. – Хозяйка велела расстегаи с судаком и пряженцы грибные тебе принести. Оголодал, верно, с дороги. А я за сбитенем горячим схожу.

Дождавшись, когда сиделка выйдет, Матях откинул тонкое шерстяное одеяло, поднялся. Покрутил, разминаясь, руками, пару раз присел. Чувствовал он себя здоровым, как никогда. Вот только припахивало из подмышек изрядно, даже сам чувствовал. Да и не удивительно: сам не мылся чуть не полмесяца, одежду почти неделю не снимал. Вот и сейчас его прямо в рубашке и штанах на тюфяк уложили. Хорошо хоть, поршни кто-то снять догадался.

Сержант подошел к окну, дотронулся до светящегося прямоугольника. Рама была затянута чем-то, напоминающим кальку или пергамент. Андрей снял запирающую окно палку, потянул створки на себя. В лицо тут же ударило теплым ветром. Далеко впереди он увидел деревню, окруженную полями и огородами, слева играла белыми острыми листьями небольшая ивовая рощица, справа зеленело пастбище, на котором выщипывали траву несколько коров и десятка полтора белых коз с длинными витыми рогами. Внизу, метрах в пяти под окном, начиналась светло-желтая накатанная дорога, которая заворачивала за рощицу.

Матях высунулся наружу: вправо и влево от окна, вплотную примыкая к его домику, уходил частокол. Высота стены от земли до кончиков остро отточенных бревен составляла не меньше трех этажей обычного блочного дома. В общем, особо не полазишь и так просто не выпрыгнешь. Натуральный острог.

Сержант вернулся к постели, выбрал с подноса небольшой жаренный пирожок, запустил в него зубы. Ничего, вкусно. Грибов и лука кухарка не пожалела, картошки совершенно не чувствуется. Прожевав первый пряженец, он взялся за второй, потом потянул к себе раскрытый сверху продолговатый, похожий на лодку, пирог, открывающий взору подернутую румяной корочкой рыбную начинку.

Дверь распахнулась, вошла девушка с большим деревянным ковшом в руках, и по комнате тут же растекся запах пряностей:

– Вот, сбитеня отведай.

– Меня Андреем зовут, – сказал Матях, принимая ковш, немного отпил.

По вкусу и цвету напиток напоминал чуть сладковатый бразильский кофе, перенасыщенный корицей, гвоздикой и цветочными ароматизаторами. Похоже, даже перцу добавили.

– Хорошо, – после пары глотков отставил на стол угощение Андрей. – А ты тут как, Прасковья, за хозяйку будешь, или помогаешь просто?

– Племянница я Илье Федотовичу, – потупила взгляд девушка. – Как батюшка наш, Зосим Федотович, преставился, дядюшка нас с сестрой к себе взял. Нехорошо, когда девушки одни живут, без родичей, что заступиться могут. В имении он ключника своего оставил, за хозяйством доглядывать, а нас сюда забрал.

– Далеко имение-то?

– В Пятиречье оно, на берегу Ладожском. Возле порта Вьюновского.

– Далеко, – присвистнул Андрей и потянулся к ковшу. Хоть и странное здесь кофе варят, а пить все равно хочется. – Что же теперь с ним будет?

– Илья Федотович сказывали, как я или сестра замуж выйдем, имение отцовское в приданое пойдет…

– Так ты, значит, богатая невеста? – сержант окинул Прасковью взглядом: юная, стройная, небольшие, но хорошо угадываемые под сарафаном груди, мягкие черты лица… Андрей почувствовал, как некая часть тела внезапно очень сильно захотела жениться. Причем совершенно бескорыстно.

Что подумала девушка, узнать не удалось, поскольку она залилась краской и выскочила за дверь. Матях в несколько глотков допил горячий сбитень, ощутив, как его бросило в пот, вышел следом – и оказался на широкой, метра в четыре, стене. Слева шел частокол с редкими бойницами, справа открывался широкий двор, заставленный пустыми телегами. Пара бородатых мужиков в серых рубахах и темных шароварах занималась как раз тем, что сбивала с повозок колеса и укатывала их в сарай, а получившиеся дощатые корытца складывала в штабель возле высокого, вровень со стеной, стога сена, прижатого сверху огромной деревянной крышкой. Напротив Андрея возвышался многоярусный дом: каменный низ, бревенчатый верх, резные ставни и лотки для стока воды, остроконечная крыша, через которую выпирают четыре трубы. Да-а, одной печью этакую громадину и не протопишь: метров сорок в длину, не меньше, и около пятнадцати в ширину. Немного поодаль стояло несколько сараев, опять же со стогами сена между ними, а вот в самом центре двора Матях с огромным изумлением обнаружил самые настоящие катапульты – да вдобавок уже взведенные и заряженные каждая десятком булыжников с человеческую голову размером.

Правда, стоящие здесь метательные системы в корне отличались от тех, которые Андрей разглядывал в учебниках по истории: с туго закрученными жгутами из женских волос и чашами на концах рычагов для укладывания «боеприпаса». Здесь на высоких, сбитых из толстых бревен опорах лежала ось, поверх которой был привязан небрежно ошкуренный сосновый ствол. К короткой его части, длиной метра в два, крепились по сторонам две корзины кубометра по полтора, засыпанные камнями. К длинному рычагу – метров в шесть, была привязана большая кожаная петля. Скорее всего – из коровьей шкуры. Вот и вся система. Немножко гравитации – и никаких «аккумулирующих энергию элементов».

В поисках лестницы сержант прошел по стене до угла и обнаружил на небольшой выдающейся вперед площадке, короткую пушечку, накрепко примотанную проволокой к толстому чурбаку и смотрящую вдоль стены. Длиной пушка была в руку, калибром – в два кулака. Матях сунул ладонь в ствол, нащупал пыж, уважительно кивнул: заряжено. Похоже, крепость готова сражаться хоть сейчас.

Сержант двинулся дальше, за сараи, и вместо лестницы наткнулся на пологий земляной спуск. Навстречу поднималась Прасковья, которая тут же залилась краской и отвела глаза:

– Я корец и поднос заберу, боярин Андрей.

– Забирай, скромница ты наша, – кивнул Матях. – Скажи, а Илья Федотович где?

– Он с холопами к Паньшонкам умчался. Сказывают, татары там объявились.

– Татары? – въевшийся в плоть и кровь каждого русского человека синоним опасности сразу заставил иначе взглянуть на происходящие в усадьбе приготовления. – Далеко?

– Полста верст, боярин.

– Пятьдесят верст, это около ста километров, – произвел в уме нехитрый подсчет Матях и несколько успокоился. – Постой, не убегай. Помыться бы мне хотелось, одежду постирать. Не подскажешь, как это можно сделать?

– Баню вчерась топили, – Прасковья, хотя это и казалось невозможным, покраснела еще сильнее. – Хозяйка, мыслю, снова дрова палить не даст. Но вода теплая должна остаться. А порты и рубаху я могу постирать. Дни ноне жаркие, до завтра просохнет.

– Ага, – Андрей зачесал в затылке, вспомнив, что сменной одежды у него нет. Не голым же почти сутки сидеть? Впрочем, раз уж ему отвели отдельную комнату, можно переночевать и нагишом. Если что – в одеяло завернется, яко в римскую тогу. Зато потом окажется чистым и умытым. – Ладно, была не была. Показывай баню.


***

К зоринской усадьбе отряд Умильного подошел едва ли не самым последним. Впрочем, позорного в этом ничего не было – просто земли Ильи Федотовича находились дальше всех от места сбора. Внутри небольшой крепостицы собравшееся войско, естественно, не помещалось, а потому шатры стояли снаружи, возле дубового частокола. Многие из этих походных домов были хорошо знакомы и боярину, и его холопам. Немецкие белые парусиновые шатры принадлежали помещикам Хробыстину и Лыкову. Сказывали, привезли они их из Смоленского похода. Но не захватили в бою, а просто купили в одном из тамошних городов. Атласный переливистый остроконечный «дом» выдавал присутствие Федора Шуйского. Эту красоту подарил его деду отец нынешнего государя. Серая невысокая палатка боярина Дорошаты. Хотя в его руках и находилось целых пять деревень, но владения были лесистыми, пашни смердам еле хватало, и богатством помещик похвастаться не мог. Украшенная шелковой лентой удивительно сочного изумрудного цвета юрта принадлежала кавалеру Лебтону, переселившемуся на Русь из далекой Баварии. Ушлый немец, присягнув царю и получив на кормление безлюдные земли на правом берегу Косы, населил их буквально за несколько лет, не отпуская освобожденный во время походов полон, а осаживая его в свои владения. Его деревеньки так и назывались по местам, откуда он привел смердов: Астрахань, Волга, Кукморы, а то и просто – Полон, Степные. За юртой немца стояло несколько точно таких же, но попроще, крытые войлоком и коврами. Это примчались на подмогу те самые татары, которых поначалу опасались местные бояре: Ирим-мурза, Калтай, Чус-бек, Ардаши, Ухтым-бей.

Если все собравшиеся помещики, как и Умильный, привели с собой хотя бы по половине воинов, общая рать должна насчитывать не менее трех сотен конников. С такой силой полутысяче степняков никак не управиться.

– Касьян, – оглянулся на холопа Илья Федотович, – расседлывайте лошадей, становитесь лагерем. Я скоро.

Хотя ворота усадьбы были распахнуты настежь, боярин Умильный из вежливости спешился снаружи, перекрестился на надвратную икону и вошел во двор, ведя коня в поводу. Тут же подбежал местный холоп, забрал скакуна. Гость остановился, повел плечами. Зловеще зашелестели кольца байданы. Но Семен Васильевич Зорин ждать не заставил, торопливо вышел на крыльцо, спустился навстречу:

– Здрав будь, Илья Федотович. Заждались мы тебя. Проходи в трапезную, садись к столу. Подкрепись с дороги, чем Бог послал.

В обширной комнате, стены которой были обиты дорогим иноземным бархатом, а стол покрывала алая атласная скатерть, было тесно от собравшихся воинов, все как один одетых в броню, и звон железа временами перекрывал голоса людей.

Вернувшись на хозяйское место, боярин Зорин выбрал с опричного блюда[64] сочный кусок мяса, положил на хлеб, подозвал прислуживающего мальчишку, приказал передать появившемуся гостю. Поднял кубок:

– За здоровье соседа нашего Ильи Федотовича!

– Много людей привел? – поинтересовался у Умильного оказавшийся рядом длинноусый и круглолицый татарин Ардаши в панцирной кольчуге.

– Два десятка.

– Это хорошо, – кивнул Ардаши, и тут же похвастался: – А я полсотни набрал. И нукеров, что в разрядные листы записаны, и еще двадцать молодых, что только усы пробиваться стали.

– Ты мне лучше скажи, Иса Камович, – Умильный достал небольшой ножичек с перламутровой рукоятью, который он носил именно для таких случаев, принялся резать поднесенное мясо на тонкие ломтики, – ты мне скажи, откуда тут татары взялись? Казань, вроде, замирена. Ханы государю в верности поклялись.

– То не татары, – презрительно хмыкнул Ардаши. – То плешивые собаки со степи прибежали. Разве татарин три дня на месте стоять станет, коли воевать пришел? Татары уже и усадьбу сию сожгли бы, и деревни окрестные опустошили. А это так, шакалы безродные. Сами пришли, сами и боятся.

– Откуда ведомо, что стоят?

– Сын боярина Зорина с холопами в дозоре караулит. Полдня назад вестника прислал. Семен Васильевич сказывает, самим на татей идти надобно. Разогнать, пока беду не сотворили. Поутру, мыслю, и пойдем.

– Угу, – задумчиво кивнул Илья Федотович, накалывая ножом мясо и отправляя кусочки в рот. Пожалуй, он узнал все, что хотел. И где татары, и когда кованая рать выступать против них будет. Утром – это лепо. Кони и холопы отдохнуть успеют, со свежими силами в сечу пойдут.

Вот только почему степные разбойники третий день на месте стоят, не двигаются? Странно это. На уловку хитрую похоже…

***

Агрипину родители иногда все еще назвали Рипой. Но теперь все реже и реже. Вместе с маленьким именем для нее были связаны все детские воспоминания: как качалась на веревке под яблонями, как плела веночки, пытаясь украсить ими то маму, то отца, то корову или овец. Тогда она чаще слышала: «Рипа, хочешь меду?», «Рипа, иди творожку попробуй!», «Рипа, смотри что папа для тебя сделал!». Потом появились: «Агрипина, посмотри за курами», «Агрипина, покорми поросят», «Агрипина, принеси воды». И чем чаще девочка оказывалась «Агрипиной», тем дальше и дальше в прошлом оставалось ее босоногое детство.

Босоногое в прямом смысле этого слова, поскольку вместе со взрослым именем она приобретала и взрослые одежды. Если раньше на все случаи жизни Рипе хватало ситцевой и полотняной рубашки, то у Агрипины появились сапожки и лапти для жаркой погоды, она наравне с матерью могла пользоваться большими валенками, рубашка у нее теперь была сатиновая, которую она уже сама вышила разноцветным катурлином. Сарафанов имелось и вовсе два, один простой, на каждый день, и один из повалоки. Платков, так и вовсе пять. Обычный повойник, повойник с набитным рисунком, платок теплый, платок шерстяной, пуховый платок. Без платка девушке ведь нельзя, грех простоволосой ходить. Ну и, разумеется, еще пару юбок они с матерью сшили, полушубок овчинный отец стачал. Может, и не суконный, как у бояр, зато теплый.

Правда, о теплой одежонке думать было еще рано. Лето, чай, в разгаре. А потому к колодцу Агрипина шествовала в обычном повойнике и сарафане холщовом, простеньком. Черпанув общинной кадкой воды, она перелила ее в свои, подцепила их коромыслом, привычным рывком подняла на плечо, тронулась по тропинке, аккуратно переставляя ноги.

Мимо промчался конь, но стук копыт замедлился, вернулся назад…

– Рипа? Давай помогу…

Черноволосый Степка, сосед через улицу, спрыгнул с коня, одернул рубаху, сунул за пояс плеть. Девушка не поднимая головы, искоса посмотрела на него, улыбнулась, раздумывая, и наконец разрешила:

– Ладно, помоги…

Себе Рипа цену знала. Далеко не у каждой у них в Богородском есть такие пронзительные зеленые глаза, как у нее нос и губы красивые, грех жаловаться. Веснушек нет, ветрянка тоже стороной минула. Коса толстая до самого пояса, подружкам на зависть, грудь последний год так выдалась, даже страшно иногда становится, да и статью Бог не обидел. Так отчего же и не покапризничать, не повыбирать себе молодца по сердцу? Пятнадцатый год уже, скоро сватов встречать можно будет. Один раз согласишься – потом всю судьбу будущую под согласие это отдать придется. Степка что? Он ей, конечно, нравился. С детства бок о бок росли. Видела, что нравится, да ведь не на нем свет клином сошелся. Вон, Тимофей Масленников, рыжий как огонь и нахальный, как мартовский кот, тоже ничего, и тоже увивается. Купец тут, молодой и богатый, тоже пытался погулять уговорить. Да токмо видно было, что поблудить гость залетный хочет, без серьезности, потому сразу и погнала, восхитив своей снисходительной гордостью всю улицу.

– Так дашь коромысло-то?

– Чего уж, бери… – Рипа передала ношу соседу, еле успевшему пригладить непослушные вихры и прижать их шапкой.

– Тепло нынче… – заметил Степа, шагая рядом по траве. – Вечер, мыслю, теплый будет.

– Может, и теплый, – опять покосилась на него с улыбкой девушка.

А в общем, хороший он все-таки парень. Добрый, работящий. А что не купец, не боярин, речи сладкие вести не умеет – так одно дело под кустом полежать, сказки послушать, а другое – детей растить, хозяйство вести. Тут не до сказок.

– Так, может, погуляем вечером? – осторожно поинтересовался Степа.

– Может, и погуляем… – коротка тропинка от колодца до двора уже привела их к калитке.

– Ну, так я подойду вечером? – снимая коромысло, поинтересовался паренек.

– Ну-у… – поколебалась девушка. – Ну-у, ладно. Токмо недолго погуляем. На берегу посидим, да и хватит.

– Ага, – с готовностью кивнул Степка и побежал к коню.

Рипа проводила его взглядом, вошла во двор.

Разумеется, одной пары кадушек не хватило: только курам воды налила, поросятам, лошадям, да Полкану в плошку плеснула. А еще нужно было козам и корове воду приготовить, чтобы после пастбища сразу напиться могли, и напиться тепленькой, потом еще для готовки той же скотине принесть, самим для рукомойника, да для супа, да пол и посуду помыть. В общем, четыре раза до колодца туда и обратно, и Степки рядом уже не имелось. Опосля следовало стойло у коровы выгрести, на кучу для гниения перекинуть, свиной загон тоже очистить. Всем соломы свежей на пол застелить. Хорошо хоть, у коз и лошадок, кормилец, постоянно ковыряться не нужно. Раз в три дня убрал, и им хорошо.

Закончив во дворе, Агрипина села ощипывать курицу, которую мать собиралась завтра сварить, а закончив с птицей и присыпав голую тушку солью, побежала к колыбельке кормить Илью, братика. Когда тот вырастет, то, наверное, станет крепким парнем, защитником и работником – да токмо счас, в три месяца, кроме как в мох писаться да титьку требовать ничего не умел. А мамка за прялкой сидит, ей к малышу бегать недосуг. Прялся, это ведь дело такое – начнешь бросать, отскакивать туда-сюда, вся нить потом в колтунчиках окажется. Как вскочил – вот тебе сразу и узелок остался.

– Горшки в печь поставь, – попросила мама, после того, как Рипа сунула малышу вымоченную в молоке тряпицу, – мужики скоро с поля вернутся.

Девушка кивнула, взялась за ухват, переставляя заготовленный ужин в раскаленное с утра жерло печи, после чего побежала собирать яйца, а затем занялась тестом для пирогов. А то скотина вернется, так ее сразу доить потребуется, времени потом не станет.

Присесть удалось только вечером, за ужином, когда мать выставила на стол горшок, полный гречневой каши с солониной, мелко порезанную капусту и миску запеченных яиц – каждому по паре.

Впрочем, много печь не потребовалось, покамест их было всего четверо: мать с отцом, она, да Сергей, старший брат. Из остальных детей никто до отрочества не дожил. Вот, разве Илья вторым помощником станет. Дочь – она ведь как птица, подрастет, да и улетит из гнезда, свое станет вить.

– Я пойду, погуляю до темноты? – облизав ложку, спросил Сергей.

– И я! – тут же встрепенулась Рипа.

– Коли вдвоем, то ступайте, – пригладил бороду отец. – Да, токмо, больно не задерживайтесь! К ночи не вернетесь, дверь на засов запру.

Девушка, кивнув, кинулась к своему сундуку, в котором потихоньку копила себе приданое, достала нарядный сарафан, на плечи накинула темно-вишневый теплый платок, вплела в косу украшенную мелким бисером ленту. Сергей тем временем так же переоделся в атласную косоворотку, взамен полотняных порток надел черные шерстяные. Правда, хорошими сапогами обзавестись он пока не успел, не холоп боярский, чтобы на всем готовом жить. Приходилось гулять в поршнях самодельных. Правда, скроенных аккуратно, а не на скору руку, как зачастую для детей сшивают.

– Рипа… – услышала девушка тихий шепот, едва шагнув за порог, оглянулась на брата.

– Смотри у меня, Степка! – погрозил кулаком Сергей. – Не дай Бог сестру обидишь!

– Нешто для того я ее зову? – обиделся сосед.

– Все одно: смотри! – брат еще раз погрозил кулаком, после чего повернулся, и быстрым шагом пошел в сторону монастыря. Видать, и его в вечерних сумерках свои зазнобы дожидались. С той же стороны, из-за святой обители, послышались и звуки дуды[65], веселый перестук трещотки.

– Пойдем на гулянку? – предложил Степа, беря ее за руки.

– Не, не хочу, – замотала головой девушка. – Хочу в тишине посидеть. Пошли на берег?

– Идем! – оживился паренек.

Агрипина на миг ощутила волну стыда. Ведь Степка явно решил, что она хочет побить с ним наедине, а девушка всего лишь предпочла не показывать всем в поселке, что гуляет с соседом. А ну, как еще какой жених объявится? К чему лишать себя возможности выбрать кого получше? Нашепчут ведь всем сразу…

Волна прокатилась, и исчезла, а Рипа в качестве вознаграждения за обман прижалась к Степану покрепче – пусть порадуется.

До околицы оставалось всего три дома, после чего втрое сузившаяся пыльная дорога отвернула промеж полей к лесу, убегая куда-то в дальние края. Девушка потянула своего парня к березам, опустилась на траву под их шелестящими кронами. Отсюда, со склона холма, далеко были видны темные некошеные луга по ту сторону реки, густые леса напротив монастыря, алая полоса вечерней зари далеко у горизонта.

– Хорошо-то как у нас! – вырвалось у Агрипины.

Красива русская земля. Леса, реки, луга. Летом травы ароматные вырастают, цветы чудесные – гляди не наглядишься. Ляжешь, на мягкую траву, небо над головой высокое, даже страшно – словно падаешь в него. Зимой, по серебристому насту с этого самого склона на санях, да по ледянкам кататься можно с такой скоростью – дух захватывает…

– Я тут от нечего делать прялку решил вырезать, – неожиданно признался Степан. – Вроде, нарядная получается… Хочешь, подарю?

– А не боишься, что я на ней здесь по склону зимой кататься стану? – рассмеялась Рипа от неожиданной созвучности своих мыслей степкиному предложению[66].

Паренек дернулся, набычился, отвернувшись в сторону, и девушка, придвинувшись поближе, положила руку ему на плечо:

– Степа, ты чего, обиделся? Да шучу я, шучу…

Тот повернулся, качнулся к ней, и Рипа неожиданно ощутила на своих губах его горячие губы, упав от толчка на спину. Парень навалился сверху, не дав ей сразу его отпихнуть, но вместо раздражения девушка неожиданно ощутила странное приятное томление, разгорячившее тело. Степина рука с силой сжала ее грудь, и опять вместо боли прикосновение вызвало сладкое томление, желание чего-то близкого, но непонятного, неведомого, и лишь когда наигравшись с грудью рука, задрав подол заскользила по ноге, Агрипина спохватилась и отпихнула кавалера в сторону:

– Ты чего удумал, охальник?!

– Ничего, – невинно пожал плечами сосед. – Я ведь только так, дотронулся…

– Знаю я, чем ваши «дотронулся» заканчиваются! – возмущенно ответила Рипа, дернув плечом, однако не уходила, и даже не поднималась с травы.

– Не обижайся, Рипушка моя, – опять придвинулся к ней Степан и снова впился в губы поцелуем. И опять приятное томление потекло по телу и, кажется, за такие чувства она позволила бы ему все, что угодно… Кроме одного… Того самого, чего парень и хотел.

А жадные руки ласкали сквозь ткань ее грудь, бедра, время от времени опять проникали под подол, сперва добравшись до коленей, потом чуть выше, еще…

– Все, мне пора! – тяжело дыша, вскочила Рипа и торопливо оправила сарафан. – Отец с матушкой ждут…

Она взглянула на горизонт, усыпанный звездами и поняла, что пропустила все указанное время, какое только можно. Впрочем, она едва не упустила и еще кое что… Наверное, еще немного – и она бы точно не выдержала, отдала себя всю и навсегда…

– Все, я побежала! – отмахнулась она и кинулась к дороге, страшно боясь того, что Степан отправится ее провожать, захочет поцеловать на прощание… И она уже не сможет уйти… Совсем…

Пробежав по темной улице, она отворила родную калитку, толкнула дверь: так и есть, заперта. Сдержал-таки родитель обещание, закрылся. Агрипина отвернула к сараю, поднялась на чердак, на почти опустевший с прошлой осени сеновал и упала в душистые сухие травы. Тело ее все еще помнило состояние душевного томления и, закрыв глаза и окунаясь в него снова и снова, девушка неожиданно подумала, что Степка, пожалуй, совсем не так плох. Ласковый, любит безмерно. За ним, как за каменной стеной жизнь проживешь…

Она проснулась от оглушительного хлопка. Потом послышался еще, и еще один – словно гроза началась и гром над самой головой грохочет. Однако, дождя слышно почему-то не было, да и свет сквозь щели в стене не пробивался. Зато слышались какие-то странные голоса – гортанные выкрики, стоны. Еще на улице различались топот копыт и конское ржание.

«Кто же это по ночам лошадей выгоняет?» – удивилась Агрипина, и тут ночь внезапно прорезал тонкий, режущий как нож истошный женский крик. Ему ответил еще чей-то крик, потом еще один вопль, громкий вой. Хлопнула калитка двора, следом загрохотал засов ворот.

– Эй, кто здесь? – услышала она голос отца, и в ответ услышала дружный многоголосый хохот. В щелях задрожал алый отблеск факелов.

– Не-ет!

– Помогите!

– Что вы делаете?! – в последней фразе Рипа услышала материнский голос. – Нет, не тро-о…

– Мама-а!

Девушка, испугавшись за мать, кинулась было к дверце сеновала, но в последний миг испугалась уже за себя, метнулась к россыпям сена, принялась зарываться в них. Она еще не поняла, что случилась, но нутром своим, животным непонятным чувством чуяла – происходит нечто страшное, навроде прилета Змея-Горыныча, про которого когда-то сказывала на ночь бабуля.

Со двора доносилось недовольное мычание, ржание, торопливый топот, то и дело громко хлопала дверь. От инстинктивного ужаса Рипа затаилась, даже дышать перестала – и тут заскрипела ведущая на сеновал лестница, узкое помещение заполнилось красным пляшущим светом. Девушка закрыла глаза, замерев, как зайчонок под листом лопуха – но услышала, как кто-то решительно разворашивает тело. Бок обожгло от удара ногой, над самым ухом послышался довольный хохот – Агрипина почувствовала, как кто-то вырывает у нее из головы косу, взвыла от боли, отмахиваясь обеими руками, но пленитель не обратил на ее брыкания никакого внимания, дотащил до дверцы и небрежно, словно тюк соломы, скинул вниз. Девушка вскрикнула, больно шмякнувшись о землю, попыталась встать – но едва она поднялась, как ее снова схватили за косу, поволокли. На вопли, просьбы пощадить, никто не обращал внимания. Кто-то перехватил руки, которыми она держалась за голову, обмотал веревкой, потом пару раз крутанул ею вокруг шеи, отпустил. Рипа от неожиданности упала на колени, а когда поднялась, то увидела, что стоит привязанная к собственной телеге. В телегу была впряжена их же кобылка Еронька, и в нее вкидывали их вещи из их дома.

Впервые девушка смогла окинуть взглядом двор: ворота нараспашку, сараи тоже, скотины внутри не видно. Рядом с нагружаемыми телегами гарцуют трое черных всадников с пиками в руках, из дверей дома выволакивают всякое добро странные воины в длинных халатах, меховых шапках, с саблями на боках. Рипа вдруг увидела, как двое из грабителей вытаскивают сундук с ее приданым, дернулась – но веревка удержала на месте.

– Но-но! – один из всадников больно ударил ее древком пики промеж лопаток и девушка упала на колени. Взгляд ее остановился на распластанном теле: темные штаны, поршни, широкий кровавый рубец поперек спины, топор под рукой… Сережа! Рипа почувствовала, как из глаз покатились слезы. Она плакала молча, потому, что к горлу подступил какой-то тяжелый колючий ком.

Неожиданно телега тронулась. Никто даже внимания не обратил, что одна из пленниц стоит на коленях и не готова идти. Рипа упала, ее проволокло несколько шагов, но потом она каким-то чудом поднялась и побежала за веревкой. Впереди, за телегой, катящейся первой, точно так же бежали на привязи ее родители.

Разбойники были везде: но вынесли ворота первых двух домов, орудовали во дворе напротив, выгоняли обитателей дома дальше по улице, голосили возле монастыря. И только сейчас с колокольни покатился во все стороны набатный бой.

Агрипине приходилось бежать со всех ног: возницы старательно погоняли коней, отвернули в какой-то проулок, остановились перед нетронутым с виду двором. Всадник ловко вскочил на седло ногами, перемахнул ворота, загрохотал засов. Неожиданно послышались крики, лязг железа. В приоткрывшиеся створки торопливо ринулись остальные воины. Лязг стих. Ворота распахнулись и из-за них на улицу неожиданно выкатилась бородатая голова с выпученными глазами.

Со стороны монастыря грохнул пушечный выстрел, за ним второй, третий. Кто-то истошно заорал:

– Татары!!!

«Татары!» – внезапным пониманием обожгло девушку и по спине ее пополз холодок ужаса.

От монастыря снова донесся звук пушечного выстрела, и гулкое эхо заметалось над ночными просторами.

Аримхан недовольно сплюнул: русские так и не открыла ворота. Ногайский хан, оставив под своей рукой две полусотни, очень рассчитывал на то, что монахи распахнут ворота, чтобы принять под защиту своих стен убегающих из разграбляемого селения смердов. Тогда быстрая конница, промчавшись сотню саженей от крайних домов до каменных стен, сможет на плечах русских ворваться в крепость. А уж там добыча может оказаться такой, что и в мечтах себе не представишь. Но проклятые служители Божии так и не распахнули толстых дубовых створок, оставив полуголых, перепуганных, беззащитных единоверцев бессмысленно биться в ворота, либо вжиматься в стены, дрожа от предсмертного ужаса.

Однако, стоило нескольким из нукеров, соблазнившись легкой добычей, направить своих коней к русским, как стены ожили, из бойниц надвратных церквей и угловых башен одна за другой грохнули пушки, выстилая открытое пространство смертоносной каменной картечью, и татар тут же отвернули. К чему рисковать жизнью, если вокруг и без того в достатке разнообразной добычи?

Конечно, беглых, уклонившихся от петли рабов можно расстрелять из луков – но к чему тратить время и стрелы? У нукеров рода Исанбетовых сегодня и без того хватает приятных хлопот.

Вот только сотни перед монастырем стоят зря – не откроют монахи ворот, ни за что не откроют.

– Идите, развлекайтесь, – взмахом руки распустил своих нукеров Аримхан. – Веселитесь, я дарю вам этот поселок. Но помните, что перед рассветом мы должны уйти. Русские из соседних селений могут прислать помощь. Торопитесь!

Воины с радостными криками ринулись в рассыпную, торопясь урвать свою долю добычи, а их хан, бросив прощальный взгляд на золотые шатры, поворотил скакуна и поехал по улице, величественно поглядывая по сторонам. Вот он, его день. Сейчас он всевластен над этим городом. Волен казнить и миловать, волен обогащаться и дарить богатство другим.

Со всех сторон доносились крики, плачь, мольбы о пощаде, а изредка – и предсмертные крики. И Аримхан улыбался, слушая эту ласкающую сердце всякого воина музыку. Помните, русские, кто ваш истинный хозяин и господин, кто в любой миг может оборвать ваши судьбы или использовать вас всех на свое усмотрения. И если кто-то сможет спрятаться, уцелеть, не побежит в рабство у татарского седла – пусть знает, что дети, которых он растит, рано или поздно будут услаждать ногайских храбрецов своими телами или расстилать для них в степи ковры и собирать кизяк для господских костров.

***

Все, что смог придумать Матях, чтобы облачиться после бани – так это сложить одеяло пополам, да обмотать вокруг пояса. Правда, в подобной юбчонке разгуливать по усадьбе он не рискнул, мало зная о моральных принципах и моде людей шестнадцатого века. Просто прошмыгнул от бани на стену, да спрятался в отведенной ему комнате. Утром в нормальную одежду переоденется, тогда можно будет и расхаживать, любопытство проявлять. От нечего делать Андрей попытался поспать, потом побродил по терему, снова поспал. Когда солнце стало опускаться к горизонту, Прасковья принесла ужин: примерно полуторалитровый глиняный кувшин с холодным квасом, блины с медом, миску карасей в сметане, копченого леща, несколько небольших ватрушек с начинкой – судя по запаху, из орехов и грибов. А когда сержант, прикинув что таким ужином можно до отвала накормить стрелковый взвод, изумленно поднял на нее глаза, девушка смущенно ответила:

– Так ведь среда сегодня, боярин. Пост. Хворым, оно конечно, мясное в пост разрешено. Но ведь пост Господен… Его лучше соблюсти.

– Да ничего, – пожал плечами Андрей. – Я, пожалуй, и на этом… Скоромном выдержу. Может, хоть перекусишь за компанию? А то тоскливо как-то одному.

– Я боярин, в пост только хлеб и квас употребляю, – покачала головой Прасковья.

– Да-а, – усмехнулся Андрей. – Выгодная из тебя жена получится. Не ешь ничего, приданое богатое. Поди, женихи так вокруг и вьются?

– Нет, боярин, – покраснела девушка, – дядюшка нам с сестрой мужей пока не искал. В Москву осенью поедет, обещался про достойных да родовитых бояр узнать, что жен еще не имеют.

– Что, Илья Федотович вместо тебя мужа выбирать станет? – удивился Матях. – А вдруг он тебе потом не понравится?

– Да как же не по нраву придется?! – даже испугалась Прасковья. – Илья Федотович нам добра желает. Плохого жениха не привезет.

– Ты еще скажи, что только под венцом его увидишь.

– Нет, почему? Как сваты приедут, так мы друг на друга и посмотрим.

– Ишь ты, – Андрей поднялся во весь свой двухметровый рост, оказавшись выше девушки почти на три головы, шагнул к ней: – А ну, другой кто-то люб окажется? Что тогда?

Но Прасковья вместо ответа пискнула, как придавленная колесом мышь, глаза ее испуганно округлились и она прыснула за дверь. Матях поднял лицо к близкому потолку, ковырнул ногтем сучок на одной из жердин:

– Да, хорошо поговорили. Ладно, будем считать, что попытка поухаживать за туземкой прошла на троечку. Надо тренироваться.

Он вернулся к столу и приступил к трапезе, по въевшейся армейской привычке стремясь съесть все, что только возможно. Кто знает, когда удастся перекусить в следующий раз? В результате лещ и караси были истреблены полностью, ватрушки с орехами и блины – частично. Грибной выпечки он отведать уже не смог, поскольку живот оказался наполнен до самой гортани, и Матях был не в силах даже наклониться, без риска того, чтобы что-то не вывалилось обратно на стол. Тем не менее по всему телу растеклась приятная истома. Вот только лечь и закрыть глаза Андрей не мог – в обильном чревоугодии имелись, как выяснилось, изрядные минусы. Пришлось стоять у окна, вглядываясь в залитые предзакатными лучами поля и луга, уходящие к самому горизонту, и ждать, пока желудок не переварит часть угощения, освободив свободное место для оставшейся в пищеводе партии.

– Прости боярин, что спужалась. Велик ты больно…

– Прасковья? – оглянулся Матях. Девушка неторопливо собирала со стола миски. – А может, все-таки не очень велик-то? Ты мне, например, очень нравишься, хотя рост у нас разный. Глаза у тебя больно красивые. И сама изящная… Словно из слоновой кости вся выточена.

– Как ты можешь так баять, боярин? – опять зарделась Прасковья. – У тебя, может, жена, дети есть. А ты девиц честных смущаешь.

– Какая жена? Какие дети? – изумился Матях. – Откуда ты взяла?

– Так ведь беспамятный ты, Илья Федотович сказывал. Ничего про себя не помнишь. А коли тебя татары раздели, исподнего не оставив, то и кольцо обручальное забрали бы. Может, по тебе где-то супруга венчанная кручинится, а ты мне слова горячие баешь. Грешно это, боярин…

Девушка подхватила поднос и вышла.

– Это я попал… – вслух пробормотал Андрей. – Права ведь баба, поди теперь докажи, что холостой! Придется остаток жизни в бобылях доживать…

Впрочем, перспектива остаться холостяком сержанта пока особо не беспокоила. Были вопросы поважнее. Как жить в этом темном и неведомом шестнадцатом веке? Куда податься, чем на жизнь зарабатывать, как домом обзавестись? Не оставаться же навсегда у здешнего боярина в примаках!

Солнце потихоньку опускалось за далекий лес, уступая небо полной луне. На пока еще голубом просторе уже зажглись пара ярких звезд. А откуда-то снизу к окну начали подниматься комары.

– Ладно, будет день, будет и пища, – махнул рукой Андрей. – Разберемся.

Он закрыл окно и улегся в постель.

Однако сон не шел. Сержант ворочался с боку на бок, накрывался одеялом с головой, пытался взбить шуршащий сеном тюфяк. Провалявшись половину дня заснуть еще и ночью ему не удавалось. Наконец Матях плюнул, обмотался одеялом и вышел на стену подышать свежим ночным воздухом.

В холодном свете луны мир вокруг казался почти белым, словно к усадьбе подкралась зима. За полями извилистой полоской поднимался туман. Наверное, над рекой или теплым ручейком. Жизнерадостно орали лягушки, пытаясь заглушить одинокого жаворонка, которого, наверное, так же мучила бессонница. Откуда-то доносилось дробное перестукивание, напоминающее стрельбу из автомата.

Андрей затаил дыхание, прислушиваясь: а ведь правда! Где-то неподалеку одинокий автоматчик пытался вести огневой бой. Вот только против кого? Работал только один «ствол», в автоматчика не стреляли.

– Где это может быть? Ночью тихо, звуки далеко разносятся. Может, в паре километров. А может и в полусотне… Хотя…

Матях решительно тряхнул головой: какие автоматчики в шестнадцатом веке? Полный бред! Мерещится. Он совсем было собрался вернуться в комнатку, как вдруг, словно завершая череду из трех коротких очередей, тяжело ухнул пушечный выстрел. Еще очередь – и опять выстрел. Потом послышался очень, очень далекий колокольный звон.

– Вот черт! – высунувшись в бойницу, оперся на бревна частокола Андрей. И в голове его всплыла мысль, которая объясняла все: – А ведь это, наверное, татары! Эй, есть кто во дворе?! Часовой!!! Мать вашу, задницу свою проспите! Татары!!!

Со стороны дома послышались шаркающие шаги, кто-то громко зевнул:

– Кто тут глотку дерет?

– Да проснись же ты, чукча! – рявкнул Матях. – Не слышишь что ли, стреляют?! Татары!

В усадьбе начало происходить малопонятное шевеление, а Андрей, пытаясь разобраться в происходящем где-то вдалеке, пробежался по стене, вернулся в терем, прошел его насквозь, добежал до второй угловой площадки, на которой тоже стояла маленькая пушчонка. И уже отсюда разглядел, как небо у горизонта начинает озаряться алыми пляшущими бликами – пожар!

– Эй, служивый, чего кричишь? – окликнули сержанта со двора.

Вместо ответа, перекрывая все звуки, загремел колокол уже из деревни. Там, в неясном лунном свете, замелькали темные силуэты, тоже полыхнуло пламя.

Набат умолк. Стали слышны крики, звон железа. Высокое пламя, взметнувшееся над стогом в одном из дворов, осветило темных всадников, багрово отразилось от кривых сабельных клинков. Андрей увидел, как один из татар схватил за волосы женщину в длинной рубахе, рванул к себе, перекинул через седло. И крохотные фигурки тут же перестали казаться игрушечными. Матях в бессильной злости сжал и разжал кулаки: ни винтовки, ни автомата, ни ножа. Хоть бы оглоблю какую найти, что ли! Он наклонился над пушкой: нет, до деревни метров семьсот, не добьет. Но хоть что-то!

– Эй! – повернулся он во двор. – Огня! Огня сюда дайте! Стрелять не могу!

Внизу полуголые холопы возились возле камнеметов. Рядом крутился какой-то мальчишка в кольчуге, остроконечном шлеме и с обнаженной саблей в руке.

– Оглохли все вы там, что ли?! Огня принесите!

Когда Андрей снова взглянул в сторону деревни, то увидел, что от селения к усадьбе бегут люди: мужчины, женщины, девушки, дети. Некоторые из крестьян прижимают к себе маленьких детей. За ними пока еще никто не гнался. Разъяснять, что к чему было некогда, поэтому Матях просто спрыгнул вниз, скинул засов с ворот, рванул створки к себе, забежал в темноту под теремом и на ощупь открыл вторые воротины.

Крестьяне уже приближаясь. Минута напряжения спала, и только сейчас сержант понял, что во время прыжков потерял одеяло. Кое-как прикрывая ладонями срам, он заметался по двору, подобрал одеяло, обернулся.

В усадьбе наступило некое подобие порядка: пятеро холопов стояло возле камнеметов, чего-то выжидая. В железных держателях на стене, громко потрескивая и роняя на землю огненные капли, горели принесенные кем-то факелы. Андрей прихватил один из них, побежал назад на стену.

Здесь появились защитники: у некоторых из бойниц стояли холопы – одетые в кольчуги, простые и с вплетенными на груди железными пластинами, в шлемах, с саблями на ремнях и луками в руках. Но никто не стрелял – татарские конники успели нагнать убегающих крестьян, смешались с ними. Кого-то рубили, кого хватали за волосы или одежду, волокли за собой. Пустишь стрелу – поди угадай, в кого попадет, в своего или чужого?

– Ворота запирать надобно, боярин, – хрипло сказал один из холопов. – Ворвутся поганые в усадьбу, не управимся.

– Погодь, – срывающимся фальцетом ответил мальчишка. – Пусть еще смерды забегут.

Матях, выскочив на угловую площадку, тупо уставился на смотрящую вдоль стену, намертво закрепленную пушку, потом сунул факел ближнему холопу:

– Держи…

Сам, опустившись на колени, обнял руками чурбак, толкнул, наклоняя набок, поднатужился, отрывая от земли. Перед глазами замельтешили темные мушки, дыхание сперло. Не к месту опять поползло с пояса одеяло. Однако чурбак поддался, качнулся, послушно разворачиваясь жерлом к внешней бойнице.

– Не тронь! – мальчишка кинулся к сержанту, но Матях уже отер лоб и перехватил у холопа факел.

– Русские!!! – заорал Андрей крестьянам. – Падай оземь, убьет!

И ткнул факелом в запальное отверстие. Прошла почти секунда в ожидании выстрела. Сержант различил, как некоторые из беглецов послушно падали, но большинство продолжали бежать, не понимая опасности, а за ними с гиканьем летели всадники. Впервые в жизни Матях увидел столь четкое разделение светлых и темных сил: смерды в белом исподнем выглядели яркими, почти светящимися фигурками, татары в темных халатах казались черными, как бездонный колодец.

Выстрел грохнул так, что у Андрея заложило в ушах, а пушка вместе с чурбаком кувыркнулась со стены вниз. Вверх величаво поплыло большое белое облако. Направленный наугад заряд снес трех всадников, одного выбил из седла, а заодно опрокинул и двух крестьян – на белом исподнем явственно проступили темные кровавые пятна. Но самое главное – татары шарахнулись назад, стремясь уйти из-под прицела, оставили свою живую двуногую добычу.

Матях со всех ног помчался по стене, торопясь ко второй площадке. Следом бежал мальчишка:

– Нельзя тюфяки трогать! Батюшка велел ими вдоль стен палить, коли с лестницами на частокол полезут.

– Ты что, видишь лестницы? – огрызнулся на бегу сержант. – Когда полезут, тогда и стрельнем.

– Чем? Ты же заряды спалил!

– Фигня, зарядим… – Матях взялся за второй чурбак, поворачивая пушчонку на врага, высунул жерло в бойницу и закричал: – Русские, ложись!

На этот раз крестьяне начали послушно валиться в траву, а татары, опять кинувшиеся было за добычей, спали торопливо поворачивать коней. Андрей подумал, и стрелять не стал – зачем, если всадники и так назад шарахнулись? Беглецы начали подниматься и, пригибаясь, бежать к воротам. Конные, явно ощущая себя более крупной целью, колебались. Но как только они попытались снова начать погоню – Андрей снова заорал:

– Ложись!!!

Степняки, видя в бойнице пушечный ствол, решили не рисковать и начали отъезжать подальше.

– Ефрем!!! – на этот раз клич издал мальчишка.

Во дворе один за другим сухо стукнули рычаги камнеметов, в воздухе зловеще прошелестели россыпи валунов, со звонким чмоканьем начав врезаться в землю. Как минимум два камня по пуду весом накрыли по всаднику, да так что кровавые брызги брызнули в стороны на десятки метров, и отступление татар превратилось в бегство.

– Ефрем! – расправил плечи мальчишка. – Возьми смердов, сходите вниз, занесите раненых в усадьбу. Опосля ворота заприте, – юный боярин размашисто перекрестился. – Слава Богу, отбились.

***

Дразнящий запах мясного варева пробрался в складки медвежьей шкуры и заставил боярина Умильного сладко зевнуть и открыть глаза.

Не взяв с собою быстроты ради воинского обоза Илья Федотович, один из немногих, ночевал без шатра, прямо на расстеленном на земле походном бухарском ковре, завернувшись в медвежью шкуру. Да и раздеваться вблизи татар он, естественно, не стал. Зато выспался на славу – снятая с поднятого зимой медведя шкура помягче иной перины случается.

Воинский стан уже просыпался. Тут и там полыхали костры с подвешенными над ними огромными железными котлами, к небу поднимались запахи близкой трапезы и гомон собирающихся в поход воинов. Шатров, правда, сворачивать никто не стал – все одно сюда к вечеру возвращаться. Враг близко, одним рывком до него дотянуться можно. Но проверить перед выходом на сечу оружие, упряжь, броню – этого ни один воин не забудет, коли животом своим дорожит.

– Касьян! – привычно окликнул верного холопа боярин. – Зерцало мне подай. И для первого перехода Шведа пегого запряги, Секач пусть в заводных идет.

– Рядом с вами доспех, батюшка Илья Федотович, – тут же отозвался холоп. – Я сейчас снедь собираю, наши уже кашу едят.

Действительно, разведенный возле стоянки боярина Умильного огонь уже затухал, а холопы выстроились в длинную очередь к котлу. Подходя, каждый из них зачерпывал ложку каши, отходил в сторону и, обжигая губы и язык, понемногу выбирал еду из попавшего на ложку варева, одновременно вставая в конец очереди. И хотя ложки у всех имелись свои, но размеры былы примерно одинаковы – с кулак, а потому плошка успевала опустеть только-только, когда наступало время снова запускать ее в котел.

Разумеется, боярин в общей толпе не стоял – Касьян расстелил перед ним синее полотенце, на которое порезал хлеб, выложил кусок солонины, двух копченых судаков, поставил кувшин с любимым хозяйским медом.

– Себе тоже рыбу возьми, – разрешил Илья Федотович, затягивая ремни зерцала. Одетый поверх гибкой кольчуги доспех из трех сверкающих наведенным серебром толстых стальных пластин защищал только три, но самых уязвимых места: живот и нижние ребра на боках. Сильный удар сюда вполне мог отбить внутренности, даже не прорезав байданы, а потому перед сечей боярин свою броню предпочитал немного усиливать. – Хворых нет? Может, кого из холопов при добре оставить?

– Помилуй, батюшка Илья Федотович! – только руками развел старый воин. – Кто же перед сечей про болячки свои признается? Здоровы все, слава Богу.

– Добре, – кивнул боярин Умильный. – Тогда коней седлайте. Я так мыслю, молебна не будет, татар в рати много. Стало быть, кто желает, пусть сам молится. Потом некогда будет, скоро выступаем.

Первыми из лагеря, как всегда, ушли татары. Во всех походах всех русских ратей они завсегда первыми выискивали врага, первыми кидались в погоню, первыми завязывали перестрелку. Следом пошли три десятка Шуйских холопов, за ними – боярин Умильный.

Споров про местничество среди вятских бояр не возникало давно. Все прекрасно знали род каждого из соседей и понимали, кто за кем стоит. Все молчаливо уважали древность и почетность происхождения бояр Умильных – но пока еще новагородские переселенцы считались здесь не совсем своими, не местными. А поставить во главе рати чужака – все одно, что немцу Лебтону воеводство доверить! Посему Илью Федотовича уважали, но считали всегда вторым, а старшим признавали либо далекого царского родича двадцатилетнего Шуйского, либо сурового боярина Зорина, потомка князя Белозерского в пятом колене.

Учитывая близость врага, воины не отправили заводных коней в обоз, а вели рядом с собой, в поводу, чтобы при необходимости быстро пересесть на свежих скакунов. С тяжелым вооружением, естественно, так же никто не расстался. Витязи шли широким галопом в бронях, шлемах, придерживая поставленные на стремя рогатины с широкими, остро наточенными наконечниками. Издалека казалось, что по дороге, ведущей от Паньшонок до соснового бора струится огромная стальная змея, играющая на солнце радужными отблесками каленой чешуи.

В лесу движение колонны замедлилось. По узкой дороге, накатанной телегами живущих в Парне смердов, всадники едва разъезжались, так что с заводными конями воинам пришлось и вовсе двигаться по одному. К счастью, лесная просека тянулась всего две версты – и вскоре кованая рать снова перешла в галоп, подтягиваясь к отряду воеводы, расплескиваясь по жнивью далеко в стороны от пыльного тракта. Сенокос простирался почти до самой реки Себятицы, рассекающей владения боярина Зорина на две неравные части; речушки мелкой и извилистой, с извечно подтопленными берегами, на которых звонко шелестел на ветру округлыми листьями густой березняк. Дорога опять сузилась, и здесь, чтобы не задевать низкие ветви, ратникам пришлось перехватить рогатины в руки, опустив их, словно перед атакой, остриями вперед.

Татар Ирим-мурзы они нагнали на берегу. Илья Федотович увидел рядом с Федором Шуйским сына боярина Зорина в дорогой байдане и шеломе с яловым флажком на острие и понял, что враг находится уже совсем рядом.

– Переседлать коней, на заводных садимся, – кинул холопам приказ боярин Умильный и спешился, подошел ближе.

Федор Шуйский, увидев его, тоже спустился на землю, кивнул своим воинам:

– Седла перекидывайте, – и двинулся навстречу. За его спиной татарские полусотни единым движением качнулись вправо, помчались вдоль реки.

– Там басурмане, в двух верстах за березняком, – махнул рукой вдаль царский родич. – На месте стоят. Я так мыслю, нам по дороге идти не след. Узкая она. Пока через рощу всей ратью переберемся, узреют нас вороги. Посему я татар к Юшкинскому бору послал. Через сосняк конные все разом пройдут, задержки не случится. А мы кованой ратью вверх по ручью к схрону бортниковскому поднимемся. Там на левый берег перейдем и по полям до Парона доберемся, с татарами разом и ударим.

Юный Шуйский словно ждал от более опытного соседа одобрения своим приказам и боярин Умильный согласно кивнул:

– Лепо. А сигнал кто даст?

– Мы дадим, как на место выйдем. Татары ужо переседлались, а кованая рать еще только собирается. Уставших коней здесь под присмотром пары холопов оставим, чтобы на последнем переходе не мешали.

Илья Федотович снова согласно кивнул. Молодец мальчишка, толковый воевода из него вырастет.

Правда, за задержку кованой рати бояре беспокоились напрасно. Немногим более сотни воинов собрались все вместе всего за четверть часа, пересели на свежих коней и вытянулись в длинную цепочку, идущую по узкой тропинке вдоль реки. Примерно через полверсты березняк на левом берегу оборвался, взглядам открылось обширное колосящееся ржаное поле. Хлеба топтать – оно конечно грех, но случаются беды и куда более страшные. Посему всадники пересекли вброд мелководную речушку, собрались на поле в плотный отряд и слитной, сверкающей железом массой двинулись вперед. По сигналу Федора Шуйского требовательно заиграл трубач, еще и еще. Вскоре откуда-то издалека ему ответил другой.

Разумеется, засевшие в Пароне степняки не могли не услышать этой переклички – но и изменить что-либо они так же не могли.

Кованая рать перешла на рысь, разгоняясь по золотистым хлебам. Впереди уже виднелось несколько собравшихся вокруг колодца с высоким «журавлем» дворов, разбегающиеся к стреноженным за околицей коням люди. Умильного неприятно удивило отсутствие у разбойников шатров и малое количество коней – но до деревеньки оставалось всего полверсты, и руки уже привычно тянули из колчана тугой лук, натягивали звенящую тетиву.

Зажужжали, подобно злобным осам, летящие в сторону врага стрелы. Со стороны соснового бора показался еще один конный отряд, так же закидывающий непрошеных гостей из луков. Разбойники, сбиваясь в единое войско, так же попытались отстреливаться – на атакующую кованную рать посыпались стрелы с гранеными бронебойными наконечниками, то тут, то там стали слетать на землю витязи. Илья Федотович злобно зарычал, почувствовав, как чиркнула по спине вражеская сталь, как содрогнулось от попадания седло – он кинул лук обратно в колчан, выхватил из веревочной петли рогатину, опустил ее острие вперед, готовясь к удару – но так далеко мужество степняков не простиралось. Когда до сближающихся с двух сторон ратей осталось не более двух сотен шагов, разбойники дружно развернулись и во весь опор помчались прочь, по единственному оставшемуся для них пути – мимо Елового распадка, через Лысую вязь. Бросив на единственной улочке деревни и в поле за ней несколько распластанных человеческих тел и два десятка хромающих или бьющихся на земле раненых коней, полутысячная орда во весь опор неслась по дороге, выхлестываясь в обе стороны за ее пределы и даже не пыталась отвечать на жалящие ее в спину стрелы.

Боярин Умильный придержал поводья и поднял рогатину. Он знал, что через полторы сотни саженей дорога повернет в густой ельник между холмов, и стрелять станет бесполезно. Дальше начнется болото – проходимое, если знать надежные тропы. Но сечи на узких тропинках быть не может. Разве только удастся порубить несколько отставших или заплутавших степняков, да и только. Еще и сам, чего доброго, в бездонную яму попадешь. Но основная масса разбойников уйдет. Коли к топи повернули, не испугались – стало быть, тропы знают. Или сами тут бывали, или проводников нашли.

– Больно просто все оказалось, Илья Федотович, – высказал вслух тревожащую боярина мысль подъехавший Касьян. – Пришли через болото, грабить никого не стали, даже до Зоринской усадьбы не дошли. А как ополчение появилось, назад повернули. Без чести, без добычи. К чему приходили?

– Как бы не за ополчением, Касьян, – вздохнул боярин Умильный. – Нас они сюда выманивали. А биться и не собирались. Зачем?

Неспешным шагом доехав до деревни, он спешился – от удара ноги с сухим треском сломалась стрела, по самый наконечник вонзившаяся в заднюю луку. Илья Федотович выругался, попытался выломать из обитого кожей дерева сам наконечник, но не смог. Боярин махнул рукой и вошел в ближайший двор. Сено из стога надергано – это понятно, коней разбойники кормили. Но вот двери дома и сараев не выбиты, раскрытыми стоят. Ничего по двору не раскидано. Боярин заглянул в один сарай, в другой – крови нет. Изба затоптана грязными сапогами, пара сундуков стоит распахнутыми, вокруг валяются старые, серые от времени наматрасники, рваные рубахи. Но, опять же – нет крови. Разбитых кувшинов или мисок – тоже. Красный угол пустой – а икону басурмане красть не станут, не притронутся. Получается – не застали врасплох хозяев. Успели смерды вовремя куда-то в схроны лесные уйти, скотину угнать, самое ценное из домов вынести. Никакой добычи здесь степняки не нашли, только старье, никому ненужное. Но что же они тогда делали в Парне полных три дня?

Илья Федотович вернулся к коню, поднялся в седло. Нашел взглядом Шуйского, направился к нему.

– Уходить надо, боярин Федор. Думы меня мучат нехорошие.

– Какие думы, Илья Федотович?! – громко отозвался веселый Ардаши, поднимая перед собой за волосы отрезанную голову с открытыми закатившимися глазами. – Ты сам посмотри, какой же это татарин? То вотяки приходили воду мутить. Псы трусливые, а не воины. Сегодня к вечеру мои нукеры прикатят сюда все их головы до единой.

– Твои нукеры храбры, Иса Камович, – спокойно ответил боярин Умильный, – но чтобы перерезать вотяков, их в Лысой вязи нужно сначала найти. К тому же, вы, татары, всегда были еще и быстры, а потому вполне сможете догнать нас на обратном пути, собрав все головы, которые вам только попадутся. – И, снова повернувшись к молодому Шуйскому, Илья Федотович добавил: – Парон наша деревня. Добычи нам тут не взять, ловить некого. А коли победу праздновать – так сие лучше в своей усадьбе делать, а не в лесах далеких.

– Хорошо, – после короткого размышления кивнул тот. – Возвращаемся.

***

Андрей проснулся от стука двери, поднял голову и торопливо прикрылся одеялом, увидев хмурую Прасковью.

– Привет! А я теперь знаю, что неженат.

– Здравствуй, служивый, – девушка положила на табурет выстиранную и высушенную одежду. – Сейчас снедь принесу.

– Постой, – подтянув одеяло на колени, сел на тюфяке Матях. – Смотри сюда. Видишь, руки загорелые? А полос на пальцах нет. Стало быть, ни колец, ни перстней я не носил. Неженатый я, это точно.

– Да, боярин Андрей, – кивнула Прасковья и повернулась к нему спиной.

– Да посмотри ты, в самом деле! – возмутился сержант. – Загар сойдет, так и подтвердить мою свободу некому станет!

– Я тебе верю, служивый, – ответила от дверей девушка и вышла из терема.

Матях чертыхнулся, встал, оделся. Вышел наружу.

Обстановка в усадьбе действительно не располагала к веселью. Под самой стеной лежало несколько мертвых тел, легко угадываемых под грубой рогожей. Женщины, сбившись в кучу возле дома, не очень громко, но нудно скулили, отирая слезы. Угрюмые мужики, разбирая недавно сложенную стопку тележных коробок, набивали на оси колеса, запрягали в оглобли лошадей. Собирались они явно не на ярмарку, а потому при виде заготовленных рогож и охапок сена Андрею стало не по себе. Сержант вернулся в терем, сел на постель, потом снова поднялся и вышел на стену. Сколько можно задницу отсиживать? Все в доме при деле, все заняты, один он, как дурак, из угла в угол шляется.

Хотя, с другой стороны – а чего он умеет? Ни кобылу взнуздывать, ни телеги собирать, ни траву косить, ни баклуши бить. В смысле – заготовки для ложек строгать. Тут уж лучше и не напрашиваться. А то дадут простейшее поручение – потом позору не оберешься. Но и сидеть в четырех стенах тоже надоело.

Андрей, почесывая в затылке, прогулялся до угла. Взглянул на привязанную к чурбаку пушчонку, все еще направленную жерлом на дорогу. Вспомнил крики барчука: «Батюшка велел ими вдоль стен палить, коли с лестницами на частокол полезут».

В общем, такая тактика имела под собой здравую основу. Если стрелять вперед – сектор поражения получается узкий, пострадает пять-десять процентов атакующих. А если садануть картечью вдоль стены, да еще когда на нее толпа народа прет, то один залп снесет сразу все: и лестницы, и врагов. Так что, при малом числе стволов стрелять действительно разумнее вдоль укрепления, а не вперед.

Матях обнял пушку, поднатужился и повернул ее в прежнее положение. Потом прошел на другой угол, огляделся…

– Где же ствол? Ах, да, – он заглянул со стены вниз: тюфяк вместе с чурбаком валялся во дворе. Там, куда упал ночью. Сержант обогнул стену, спустился вниз, присел перед ней. Пушка все еще кисловато пахла порохом, а ствол изнутри покрывала толстая пленка копоти. – Да, милая. Тебя сперва отмывать нужно, а уж потом на место ставить.

В душе возникло знакомое ощущение уверенности: теперь он знал, что нужно делать, чего требовать от других.

– Эй, боец, – поймал Матях за локоть одного из бегающих по двору мужиков. – Ну-ка, тряпья старого мне принеси, и бензи… – сержант запнулся, торопливо перебирая в уме все возможные растворители и гадая, какие из них могли существовать в шестнадцатом веке. – Э-э-э… Уксуса, я хотел сказать, принеси. И порох с картечью, снова ее зарядить. Понял?

Мужик, ничуть не удивившись праву гостя распоряжаться, кивнул. Вскоре какой-то малец приволок Андрею обрывок мешковины, миску с белой, кисло пахнущей жидкостью. Сержант засучил рукава и, деловито насвистывая, принялся отдраивать ствол.

Минут через двадцать рядом остановился барчук, все еще одетый в кольчугу и плащ, с саблей на боку, стал наблюдать за его манипуляциями.

– Ну чего уставился? – хмыкнул Матях. – Порох тащи. Заряжать мортиру станем, али нет?

– А ты сможешь?

– Дурное дело нехитрое. Самопал, как самопал. Только большой и медный. Порох, говорю, тащи.

– Ладно…

Барчук ушел, но вскоре вернулся с тремя парнями, двух из которых Андрей знал по походу. Холопы приволокли мешочки из тонкой замши, бочонки с металлическими обрезками самого разнообразного вида и калибра, фитили, несколько коровьих рогов.

– Та-ак, – сержант протер ствол насухо, положил чурбак набок, потом заглянул в один из мешочков, зачерпнул рукой мелкозернистый порошок, похожий на гранулированный чай. – Ну, думаю, горстей пять хватит. Теперь пыж… Пыж есть?

– А что это такое? – не понял боярский сын.

– Вы что, с пушки никогда не стреляли?

– Стреляли, – обиделся барчук. – Как батюшка тюфяки из-под Казани привез, раза три стреляли для смеха.

– А заряжал кто?

– Илья Федотович снаряжал тюфяки, – сообщил один из холопов. – С Касьяном.

– Я-ясно, – потянул Андрей, прикидывая, не забить ли в качестве пыжа в ствол оставшуюся сухой мешковину. – Шомпол где?

– Ась? – отозвался холоп.

– Э-э, как все запущено, – верно понял ответ сержант. – У вас, похоже, ни шомполов нет, ни пыжей не заготовлено.

– Она хоть стрельнет после стараний твоих, служивый? – похоже, обиделся барчук.

– На пыж толстая кожа сгодилась бы, – поморщился Матях, – ну да ладно…

Он смял мешковину, сунул в ствол, прямым ходом направился к стене, поднял валявшуюся там жердину, вернулся, плотно забил ею заряд, потом высыпал пару горстей металлических обрезков, вколотил сверху мокрую ткань: картечи все равно, хоть сухая, хоть мокрая, хоть в вине вымоченная.

– Ну-ка, помогайте, – он поднял пушчонку, взялся за нее с одной стороны, холопы схватились с другой. – Огня кто-нибудь возьмите…

Совместными усилиями они отнесли «ствол» на прежнее место, на дальнюю угловую площадку. Сержант подсыпал порох в запальное отверстие, утрамбовал подобранной здесь же щепочкой и посторонился, кивнув барчуку с факелом:

– Давай, запаливай. Ткни огнем в дырочку наверху.

Боярский сынок, слегка покраснев, подступил, поднес факел. Пара секунд, показавшиеся вечностью – и тюфяк злобно грохнул дымом, выбив картечью множество земляных фонтанчиков вдоль стены. Чурбак опять опрокинулся, но на этот раз вниз не отлетел.

«Заряд слабый», – мысленно отметил Матях, а вслух сказал:

– Теперь слушай сюда. Вот это, – кивнул он вниз, на жердь, – это не шомпол. Это дрянь корявая. Шомпол должен быть вот такой длины, немного больше ствола, а по диаметру – точно совпадать, чтобы пыж прибивать без зазоров. С одной стороны на нем нужно сделать банник. Лучше всего из щетины, на крайний случай тряпочный. После выстрела ствол прочищается банником, чтобы искорки всякие удалить, потом туда заряд сыплется, пыж, сверху картечь, и снова пыж. Хорошенько шомполом пару раз прибиваешь, и можно стрелять. За то время, что татары от поворота дороги досюда доскачут, по ним раза два пальнуть можно. А потом еще и вдоль стены успеть выстрелить. Но для этого порох и дробь нужно сразу на порции разделить, чтобы в бою измерениями не заниматься, пыжи заранее заготовить. А еще лучше для пушки станину сделать поворотную. Чтобы и на цель быстро наводить, и назад откидывать для перезаряжания. Я понятно говорю?

– Быть посему, – гордо вздернул подбородок подрастающий боярин. – Вижу, сведущ ты в этом деле. Фрол, помоги служивому тюфяки наши снарядить со всем тщанием. Коли потребно будет, помощников бери. Да сам посмотри, как делать все справно да надежно.

– Сделаем, Дмитрий Ильич, – низко, чуть не в пояс поклонился безусому мальчишке бородатый мужик.

– Да быстрее, смотри. Татары опять рядом сказаться могут… – барчук отправился прочь, уводя двух холопов, а Фрол, пригладив волосы, спросил:

– Так чего тебе надобно для бани, служивый?

***

Обычного отступления рати в отчие земли у Ильи Федотовича не получилось. Бояре в Парне праздновали победу, считали поход законченным, а потому подчиняться избранному воеводе более не спешили. Басурмане по извечной привычке гнали побежденных до полного изнеможения и отлавливали в топях за ельником каждого отставшего или раненого, чтобы снять с него снаряжение и похвастаться добычей меж соратниками; многие русские витязи застряли в деревне, считая нужным закатить пир именно на костях поверженного недруга – пусть даже немногочисленных. Тем паче, что на вятских, издревле русских землях подобный праздник особыми опасностями не грозил. Посему вместе с Федором Шуйским и боярином Умильным к зоринской усадьбе ушло воинов сто, не более. Сам Шуйский с двумя десятками холопов, Умильный с теми же силами, Дорошата с десятком конников, немец Лебтон, честно приводивший по любому поводу двадцать три сабли, зажиточный боярин Хробыстин опять же с двумя десятками и помещик Корнеев, с трудом наскребающий каждый раз холопов десять, не более, и еще несколько мелких бояр, пришедших сам-перст, либо с парой холопов. Получилось вдобавок, что в воинский стан рать вернулась без хозяина усадьбы, застрявшего где-то далеко позади, и никакого торжества пришедшим из похода победителям ожидать не приходилось. Ничего удивительного, что, когда отряд приблизился с своему лагерю, молодой воевода забеспокоился.

– Рад был видеть тебя, Илья Федотович, – негромко пробормотал Шуйский, окинув быстрым взглядом пустые шатры, пологами которых играл теплый ветер, вытоптанные стоянки вокруг кострищ и запертые ворота чужой усадьбы. – Верю в твою правоту. Понимаю: победу столь легкую праздновать русскому воину не к лицу. Проще домой вернуться, страхом имени своего не оскоромив. Прощай ныне, двинемся мы далее, покуда солнце еще высоко.

– И я рад был встрече, – кивнул боярин Умильный, в очередной раз удивившись чутью царского родича. Не стал боярин Федор на хмельное застолье ради трети войска размениваться. Поход победный возглавлял он, и отделение его с праздником от основной рати может потом показаться подозрительным. Вроде как раздоры скрытые имелись, и руку молодого воеводы не все признали. А так: окончился поход, вот сразу и вернулся воевода домой, не стал время на застолье тратить. Коли же Илья Федотович прав окажется и ополчение ожидает хитрая ловушка – ответственность за сию беду ляжет на других. Как-никак, опытных бояр в оставшемся на поле боя отряде хватает, способны сами за себя постоять, без лишней опеки.

Приложив руку к груди и коротко поклонившись, Шуйский огрел коня плеткой и помчался нагонять свой отряд, который, не останавливаясь, миновал лагерь и вывернул на идущую в сторону Хлынова дорогу. Лишь несколько смердов, получив хозяйский приказ, начали сворачивать атласный шатер и укладывать на еще не запряженную телегу ковры и походные сундуки.

Кованая рать уменьшилась еще на четверть, что отнюдь не улучшило настроения боярина Умильного. Горящая в душе тревога подсказывала, что рано рать распускать, рано, что кулак кованый еще ох как пригодится…

– Касьян, – окликнул он холопа, на которого привык полагаться во всех делах, – выбери припасы, что на стол выложить не стыдно, полотенца новые расстели. Пошли холопов к боярам, пусть передадут, что хочу пригласить к столу, угостить с честью… Ради благополучного возвращения из похода Астраханского. Пусть уважат, еще на день задержатся. Трифона в усадьбу зоринскую отправь. Пусть у ключника бочонок вина немецкого, и бочонок хлебного купит. Разрешаю лишнего переплатить ради такого случая. Еще нам пяток баранов нужен, бычок молодой или кабанчик откормленный. Ну, и пирогов там, рыбы, коли есть. Ступай. И поворачивайся, дело не терпит.

Болтливый, но хитрый и находчивый Трифон полностью оправдал надежды хозяина. Баранов или бычка он, правда, не купил, однако смог получить с зоринского ключника два десятка гусей, три бочонка кислой капусты, кадку прошлогодних грибов, полдюжины отборной белорыбицы и телочку-трехлетку, упорно не желавшую раздаиваться. Хозяйского немецкого вина ключник, опять же, продать не рискнул – но ловкий холоп вместо него выторговал любимый Ильей Федотовичем сладкий хмельной мед. Для достойного угощения этого вполне хватало, и холопы ту же принялись раскладывать гусей по котлам, закапывая их в кислую капусту, а несчастную телку повели в последний путь к роднику, возле которого было сподручнее разделывать тушу. Вскоре над полупустым станом поднялись соблазнительные запахи, и бояре больше не жалели, что оставили своих соседей веселиться в освобожденной Парне. Ради общего пира воины поделились посудой и коврами, а потому стол выглядел вполне достойно. Персидские, бухарские, самаркандские и туркестанские ковры, нахлестываясь друг на друга, протянулись на двадцать саженей. На них стояли кувшины с медом и хлебным вином, деревянные подносы с белорыбицей и солониной, мочеными яблоками. Для каждого из воинов нашелся кубок и ломоть хлеба. Во главе стола, где сидели бояре, на ковры были выставлены три гуся на больших латунных подносах, нашедшихся у Лебтона и миски с кусками вареной убоины. Ниже, где сидели простые холопы, такой роскоши не имелось – котлы стояли за спинами воинов, и желающие сами подходили к ним и брали мясо или отламывали себе пропитанной кисловатым соком птицы.

Бояре по предложению Ильи Федотовича выпили поначалу за государя, затем за воеводу князя Вяземского, за победу над ханством Астраханским, затем – за успешный поход против разбойных вотяков. Следом уже боярин Дорошата поднял тост за самого Илью Федотовича. Затем разговор рассыпался. Захмелевшие помещики Корнеев и Хробыстин насели на скуластого безбородого Лебтона, пытаясь доказать, что осаживать полон – грех, что христиан освобожденных следует отпускать к родным землям. Немец согласно кивал с непроницаемым лицом – то ли соглашался, то ли ничего не понимал. Малоземельные бояре Лютов и Юшин завели разговор про урожай и цены на хлеб и репу, в который постоянно вклинивался такой же небогатый Цавелич, засеявший все свои поля дорогим, но капризным хмелем.

Боярин Умильный на правах хозяина больше доглядывал за столом, и по его команде холопы поменяли пару раз блюда с изрядно изломанными гусями на новые, добавили убоины, дополнили кувшины с хлебным вином. Любовь Ильи Федотовича к меду мало кто разделял, а потому бояре вместе со своими холопами предпочитали вино, слегка сдобренное сбитнем и головы их закружились куда раньше, нежели у главы стола. В споры Умильный старался не встревать, односложно отвечая своему соседу боярину Дорошате на сделанные шепотом предложения, однако вскоре разговор его таки увлек. Семен Юрьевич предлагал на пару разобрать пороги через Лобань ниже Афонек, который купцы завсегда обходили трехсотсаженным волоком. Собственно, сделать это было не так уж трудно: требовалось укатить со стремнины полсотни самых крупных валунов. Но холопов для такого дела у Дорошаты не хватало. А крепостных не пошлешь – кто же из них согласиться свой надел так просто бросить, или детей в летнюю страду отпустить? Стало быть, за работу требовалось заплатить – а богатством сосед так же особо не отличался. Опять же обидно: сил потратишь невмерно, а торговые люди да промысловики пользоваться трудами станут задаром. Однако времена меняются…

– Казанского ханства нет, – горячо шептал Дорошата, – Астраханского ханства нет. Путь от нас, Илья Федотович, и до Индии с Персией открыт. Я брод через реку, что ко мне из Нижнего Новгорода идет, так же разрыть разрешу, а на меже поместий наших пристань поставим. Тогда к нам ладьи торговые хоть от самого моря доходить смогут. Ты, боярин, свои бочки, железо, хлеб, полотно прямо в Персию сможешь отправлять. Я лес сплавлять стану, по Лобани, Кильмезю, а там уже по Вятке, Каме и дальше вниз по Волге.

– Угу… – прикусил губу боярин Умильный. Собственно, вот он, интерес соседа: лес сплавлять. Его поместье лесом богато, но плоты не ладьи – их волоком не перетащить. А коли пороги расчистить, так торговать деревом хоть в Астрахани, хоть в Москве можно. А вот надо ли платить за пороги Илье Федотовичу? Его скобяной да хлебный товар можно и повозками вывезти. – Ты, Семен Юрьевич, в Богородицкий монастырь, к игумену Трифону съезди. У них торговля большая, они за русло глубокое серебра отсыпать не пожалеют.

– Да нет же, Илья Федотович, – наклонился ближе Дорошата. – Коли монахи этим займутся, они и мой, и твой брод углубить захотят. А коли мы сие предприятие сотворим, ладьи крупные дальше твоего поместья, через Песочный брод, не пройдут. Стало быть, монахам в нашем порту товары придется грузить. А мы с них за то мзду брать станем…

– Татары!!! – во весь голос закричал всадник, скачущий еще в полуверсте от воинского стана. – Татары!!!

Люди одновременно повернули головы в его сторону, некоторые поднялись. Над пиршественным столом повисла тревожная тишина. Какие татары, откуда? Отрок скакал не со стороны парны, а от Хлынова. Откуда там могли взяться татары?

Мальчишка в разорванной на груди полотняной рубахе под десятками глаз промчался оставшееся расстояние и, отпустив поводья, чуть не свалился на руки мужчин:

– Татары в Богородицах! Тыщи! – он перевел дух, и продолжил: – Разграбили все, полон увели… Ратных у нас не осталось, сюда все ушли. Монахи за стенами отсиделись, ворот не открыли… Богомольцев, смердов… Кого посекли, кого с собой увели… А еще над Рагозами дымы видны были, в Рыбаках, в Данницах, Бутурлинах, Чаниге.

– Где?! – растолкал холопов Илья Федотович, прорвался к вестнику: – Где еще дымы были? Как Рагозы? Усадьбы цела? Смерды про набег упреждены? Спрятаться успели?

– То не знаю, боярин… – выдохнул малец. – Как басурмане ушли, меня игумен сразу сюда послал… в Паньшонки…

– Дочери мои, Серафима и Ольга, на молебен уезжали, – схватил его за плечи и с силой затряс Умильный. – Где они? Как? Целы?

– Ночью татары грабили… Утром ушли… Я сразу сюда поскакал…

– Вот оно… – отпустив мальчишку, сжал кулаки боярин. – Вот почему вотяки у Парона стояли. Они не на сечу пришли, они нас к себе отвлекали, пока остальные к домам нашим крадутся. Рагозы, Рыбаки, дочери… Проклятье! Зорин, язви его до седьмого колена, упреждать о странном стане должен был, а не бояр из своих усадеб выдергивать! Касьян, коней седлай!

– Куда седлать, барин? – попытался остудить порыв своего хозяина опытный воин. – Темень скоро, куда скакать? Да и нет уже вотяков в поместье, ушли они.

– Ты что не слышал?! – не выдержав, заорал Умильный. – Дочери мои у них! А может, и Гликерья с сыновьями.

– Илья Федотович, – подойдя сзади, обнял его за плечи Дорошата. – Не горячись, вернем мы их, не уйдут поганые. Холоп прав, нет больше вотяков ни у монастыря Богородицкого, ни в поместье твоем. Но и уйти им некуда. На закат Галицкие земли, на север Хлынов, на пути в Казань леса дремучие. Да и не ждут их более в Казани, станичников[67], стрельцы там московские сидят. Стало быть, путь у вотяков один, к восходу. Здесь они не появлялись, мимо нас не шли.

– Дети мои у них! – стряхнул с себя руки соседа боярин.

– И я про то, Илья Федотович. Уйти вотяки могли только через Чепцу, вдоль Изрека, по дороге Анареченской. Справа там леса, а слева их от нас река отгораживать станет. Где им еще убегать? Нам через Булатовскую переправу надобно реку перейти и станишников перехватить. Они же все с полоном, добычей, обозами. А мы налегке, да с заводными. Один наш переход за три вотяковских станет, а то и за четыре.

– Так поскакали!

– Помилуй, Илья Федотович, ну куда нам ночью через чащу идти? – вздохнул Дорошата. – Коням ноги переломаем, себе глаза выхлестаем. Прав твой холоп, утра ждать нужно. Вотяки сегодня разве Чепцу перешли, завтра вдоль Ирзека тронутся. Мы их еще до полудня обойдем и навстречу двинемся. Никуда не сбегут басурмане, ты не опасайся. Но сейчас трогаться нельзя. Темнота скоро. Да и прошли мы сегодня полста верст, не меньше. Роздых коням нужен. Пусть попасутся до утра.

Боярин Умильный молча повернулся к соседу спиной, отошел к пустому месту, где всего пару часов назад стоял шатер Федора Шуйского, уселся на примятую траву и сжал голову меж ладоней, слегка покачиваясь вперед и назад.

Остальные воины вернулись к столу. Хотя о празднике речи больше не шло, но хорошенько подкрепиться перед новым походом все равно следовало. На голодный желудок никакого врага не победишь, слабый сильному не соперник.

Илья Федотович вернулся к ковру только через час, когда примчался Прохор – посланный сыном Дмитрием холоп. Теперь стало известно, что хотя бы усадьба со всеми обитателями и большая часть смердов Рагозы, успевших до нее добежать, уцелели. Временами скрипя зубами, боярин принялся молча резать и отправлять в рот убоину, запивая ее ставшим вдруг совершено безвкусным медом, и тревожить его разговорами или сочувствием в этот вечер никто более не рискнул.

Глава 8

Анареченская дорога

Иногда из диких и малонаселенных лесов на восход от вятской волости приходили разбойники – но куда чаще оттуда везли пушнину, уголь, серебро, рыбу, пригоняли скот, меняя все это в Московском княжестве на хлеб, железо, броню, а так же немецкие кружева, вино и зеркала. Реки на западных рубежах русского государства все больше начинались, у истоков представляя из себя непригодные для плавания купеческих ладей узкие ручейки, а потому ведущий в Зауралье тракт был широк, хорошо натоптан и отличался от государевых почтовых дорог разве что отсутствием ямов[68] и проносящихся с посвистом почтовых троек. Холст, ситец, хлеб, репу, деготь на дороге можно было продать подороже, жир, шкуры и серебро купить подешевле – а потому смерды из ближних поместий давно протоптали стежки к хлебному месту.

По одной из узких лесных дорожек и вел свой отряд Илья Федотович, молчаливо признанный за воеводу. И по знатности боярин Умильный превосходил всех, опыт имел воинский, да и обидели вотяки, считай, его больше всех. Так кому еще кованую рать на общего врага направлять?

Булатовская переправа через полноводный Ирзек представляла из себя все тот же песчаный брод, только глубокий – человека по грудь скрывало, коням до шеи вода доходила. Смерды переправлялись здесь, укладывая свой товар на спрятанные в ближних кустах долбленки, но тратить время на поиски утлых лодчонок воевода не стал. Разоблачившись, бояре и холопы в три приема перенесли на себе боящиеся воды луки, воинскую справу, конские потники – что касается седел, упряжи, наглухо завязанных чересседельных сумок, то они переехали так, на конских спинах. Пользуясь случаем, переседлали лошадей, выйдя на дорогу на свежих скакунах.

Любому торговому обозу, равно как и войску, постоянно требуется два припаса: трава лошадям и вода всем – люди, обычно вдосталь запасающиеся едой, без свежего питья обходиться не могут. Потому и тянулась Анареченская дорога вдоль реки, сколько могла, прежде чем отвернуть к Уралу, петляя между холмов от ручья к ручью, либо от родника к тихому лесному озерцу.

Спуск к водопою возле переправы был донельзя удобен – берег песчаный, не топкий, широкий плес. На хорошем месте торговые поезда часто останавливались на ночевку, вытаптывая вокруг молодую лесную поросль, вырубая деревья на костры, и по левому берегу Ирзека давно образовалась широкая прогалина, раскидываясь на полсотни саженей в обе стороны от дороги. Боярин Умильный, пустив коня медленным шагом, склонился с седла, вглядываясь в траву. Примятая совсем недавно, она уже начала подниматься. Стало быть, последний раз путники здесь останавливались дней пять, шесть назад. Конские катышки есть, человеческих испражнений не видно. А вотяки свой полон в лес по нужде отпускать не станут, очень им охота беспокоиться из-за рабских мучений. Значит, грабителей со своей добычей тут еще не проходило…

Илья Федотович резко выпрямился, привстал на стременах, оглядываясь по сторонам. Поляну окружали чахлые ивовые и ореховые заросли – кустарник путешественники на дрова не рубили, предпочитали носить валежник из леса или рубить на дрова сухостой. Бор за кустарником начинался сосновый, чистый и прозрачный, сладковато пахнущий смолою и прелой хвоей.

– Хвоя, это хорошо, – тихо пробормотал боярин. – Хвоя все шаги заглушит, схрон не выдаст.

В предчувствии близкой сечи страх за дочерей отпустил его разум, и Илья Федотович превратился в расчетливого военачальника, холодно взвешивающего все шансы и возможности. Главный залог победы – это удар внезапный, атака свежими силами на усталого врага. Коли вотяки налетели на его имение и Богородицкий монастырь ночью позапрошлого дня, стало быть уйти они могли всего на два перехода. Задерживаться они не станут, боясь погони, но и идти в темноте после ночного налета не смогут – и коням, и людям роздых потребуется. Два перехода – это тридцать, самое большее сорок верст. От Рагоз до извилистого Чепца аккурат верст десять будет. Коли весь день до позднего вечера пленников гнать, возможно переправится через Чепец, самое большое – могли до Ирзека добраться. Но не дальше. Пеший человек – не конный. Как его кнутом не охаживай, а быстрее лошади бежать не способен. А коли первый привал грабителям придется делать у Ирзека, то второй переход – пятнадцать верст по Анареченскому тракту – аккурат к Булатовской переправе их и приведет. То есть – именно сюда. После двух дальних переходов вотяки устанут. Коли еще и засаду раньше времени обнаружить не сумеют…

– Родион! – оглянувшись, позвал к себе боярин узкоглазого холопа. – Кольчугу и шлем скинь, рогатину оставь Касьяну. Возьмешь с собой Ермилу, спуститесь по реке вниз, вдоль дороги. Коли разъезд вотякский увидишь, али обоз с полоном, сразу назад вертайтесь. В сечу соваться и в мыслях не смей! Пусть даже голого и связанного вотяка одного в кустах увидите! Вас заметить не должен никто. Ступай. Прохор! Коней заводных у ратников собери, отведи наверх по дороге. Головой за скакунов ответишь! Помощи тебе не дам, у меня каждый воин считан.

Про тысячи «татар», о которых сказывал монастырский мальчишка, Илья Федотович старался не думать. У страха глаза велики – каждый ворог за десятерых кажется. Вот сеча начнется, тогда всех и сочтут. Боярин Умильный хлопнул ладонью по крупу коня, заставляя его перейти на быстрый шаг и повернул на север, уводя кованую рать прочь от ожидаемых разбойников. Копыта полутора сотен коней оставили на траве и дороге именно эти следы: большой отряд переправился через реку и двинулся куда-то на север. А то, что спустя полверсты рать повернула в лес и вернулась назад, спешившись в сосняке и отпустив подпруги – так до того поворота, Бог даст, вотяки живыми не дойдут.

Ждать предстояло долго, а потому переступающим ногами скакунам на морды привесили торбы с овсом, люди развязали котомки, доставая солонину и бурдюки с черным шипучим квасом, кое-где послышались приглушенные голоса, недовольное конское фырканье. Илья Федотович, обломив ветку молоденькой сосны, приступил к самым кустам, опершись на гибкий ствол орешника и нетерпеливо покусывая горьковатые смолистые почки. Есть ему совсем не хотелось. Слишком уж многое зависело от того, насколько точно угадал он движение разбойничьего отряда, что успели сотворить со своим полоном и добычей вотяки за прошедшие дни.

Солнце медленно катилось по небосводу, временами прячась за толстые пухлые облака. Еще одна напасть – только дождя сейчас не хватает! Сила кованой рати – в скорости, в неоспоримом преимуществе всадника над сонным обозом. А коли дорога размякнет – вязнуть начнут все. Но пока с небес не капало, и боярин Умильный, сорвав новую ветку взамен изжеванной, продолжал ждать.

Наконец послышался дробный топот, и мимо засады промчались холопы – Ермила и Родион. Окликать их воевода не стал: до табуна с заводными доскачут, сами остановятся и сюда повернут.

– Касьян, – тихо распорядился Илья Федотович, бросив ветку на землю и отступая от дороги в сосняк. – Возьми десяток холопов с луками, пройдите правее сажен сто, ждите там. Сейчас, мыслю, разъезд вотякский появится. Пусть мимо поляны пройдет, а дальше, дабы отсель не видно было, стрелами его посеките. Понял?

Старый воин кивнул, бесшумно побежал по мягко сминающейся под ногами хвое. Боярин Умильный покрутил плечами, разогревая затекшие от долгой неподвижности члены, надел шелом и затянул под подбородком широкий сыромятный ремень. Глядя на него, начали подниматься остальные ратники, подходя к коням и проверяя доспехи. Послышалось звяканье – воевода резко оглянулся, недовольно вскинул руку, призывая к тишине.

И действительно – на дороге показалось трое всадников, двигающихся неспешным шагом. Двое были одеты в удивительно похожие длиннополые стеганные халаты, обшитые сверху малиновым атласом, головы их защищали треухи с нашитыми сверху стальными пластинами. Зато третий красовался в роскошной, наведенной золотом кирасе с серебряным орлом, раскинувшим крылья на груди.

– Не иначе, в набеге украл, – себе под нос пробормотал боярин. – Помнится, вотяки с нами на Литву не ходили…

Правда, голову станичника прикрывала обычная простеганная конским волосом и проволокой бумажная шапка – стальные черточки с расстояния в сотню шагов казались растекшимися во множестве капельками воды; на ногах красовались сапоги из толстой бычьей кожи с нашитыми на голенища железными бляхами.

Вотяк в кирасе, похоже, и был старшим в разъезде. Именно он придержал коня возле идущих от реки следов, именно он удовлетворенно хмыкнул, поняв, куда они ведут и тронул пятками бока коня.

Правильно, станичник, все правильно. Бояться нечего. Русские глупы и сейчас празднуют победу под пустой деревенькой Парон, в то время, как их жен и детей уволят в рабство в глухие леса, в далекие земли… Все спокойно…

Разъезд двинулся дальше. Конники не смотрели особо по сторонам, переговариваясь и шумно смеясь. Видать, удачный набег вспоминали… Илья Федотович перекрестился и пошел к коню. Самолично затянул подпругу, поставил ногу в седло.

Чуть в стороне звонко защелкали луки, и боярин Умильный злорадно усмехнулся, представляя, как граненые бронебойные наконечники с расстояния в десяток саженей насквозь пробивают мягкие человеческие тела и дырявят тонкий – в два ногтя[69] – ляхский панцирь. На таком удалении стрелу дубовый тын в пядь толщиной остановить не в силах – куда уж там халатам, али кирасе! И падают сейчас станичники на землю, хрипя от боли и отплевываясь кровью, а расторопные холопы выбегают к ним и торопливо оттаскивают с дороги прочь, дабы отряд вражий опасности раньше времени не заметил.

– Справили дело, батюшка Илья Федотыч, – услышал боярин голос вернувшегося Касьяна, согласно кивнул, вглядываясь сквозь ветви. Самое время и обозу подойти. Дальше, чем на полверсты от передового дозора он отставать не должен. Вот уже и конское ржание слышно, голоса громкие, лязг железа…

– Проклятье!

Вотяки оказались не так просты – впереди основного обоза по дороге двигался отряд никак не меньше трехсот всадников. Боярин Умильный в бессилии скрипнул зубами: забросать стрелами и стоптать решительной атакой близких врагов нельзя. При обозе обязательно услышат звуки битвы. Либо помощь пришлют, либо с добычей что сотворят. Оставалось одно – ждать. Ждать и молиться, чтобы ворог не заметил засаду.

Между тем враги, небрежно осмотрев поляну, повернули к реке, спешиваясь и подводя коней к водопою. Они отпускали подпруги, а некоторые даже скинули седла, явно готовясь к долгой стоянке. Илье Федотовичу послышалось, что он слышит чей-то плач, и боярин решительно поднялся в седло. Лучше, конечно, когда ворог собран вместе, пьян и безоружен. Но коли Господь такого подарка не делает – бить приходится такого, какой есть. Боярин перехватил правой рукой рогатину, опустив острие вперед, левую руку продел через петлю щита, ухватил поводья. Оглянулся на прочих ратников. Бояре и их холопы, без лишних команд сообразив, что час битвы пришел, сидели на конях, сжимая оружие.

В сосняке уже явственно слышался скрип колес – пожалел кто-то из смердов дегтя ось тележную смазать, благослови его Бог – и Илья Федотович понял: пора! Еще раз он оглянулся на соратников своих, кивнул, а потом дал шпоры коню, посылая его с места в карьер. Скакун жалобно всхрапнул, в несколько прыжков разогнался во весь опор и пробил своим телом густые заросли орешника.

Кованая рать мчалась молча, без боевого клича и лихого посвиста – только земля сотрясалась от ударов сотен копыт тяжело нагруженных коней. Сбившиеся у водопоя вотяки оборачивались, их глаза округлялись от ужаса. Кто-то кидался к лошадям, надеясь успеть запрыгнуть в седло, кто-то выхватывал саблю, кто-то сразу кидался наутек. Но что такое сорок саженей для хорошо отдохнувшего коня? Один выдох. Мгновение растерянности – и ощетинившаяся стальными остриями плотная лава уже врезалась в рыхлую толпу.

В это мгновение Илья Федотович забыл и про дочерей, и про разоренное поместье, про свой долг воеводы. Все его существо сосредоточилось на широком, обоюдоостром острие опущенной к земле рогатины. Он увидел впереди наголо бритого вотяка, без шапки, но в куяке[70] с длинной кольчужной юбкой. Станичник не бежал в ужасе, а обнажил длинный кривой клинок, и боярин чуть довернул коня, направляясь прямо на него. Враг что-то закричал, вскинул оружие – но что может пеший человек с короткой сабелькой против тяжелого всадника? Лезвие бессильно скользнуло по наконечнику, по ратовищу, пытаясь отвернуть смерть, и почти добилось своего – но отклонившаяся в сторону рогатина сместилось всего лишь с левой стороны груди на правую, и впилось в цель, раздирая, словно легкую бумазею, кольчужные кольца, ломая ребра и входя глубоко в плоть.

Боярин Умильный всем плечом ощутил тяжелый рывок, мгновенно понял, что рогатина засела слишком прочно и тут же бросил ее, не теряя времени на бесплодные попытки освободить оружие. В сече каждое мгновение на счету. Он качнулся на левую сторону, вытягивая руку со щитом, принял на него предназначенный коню удар, одновременно выхватывая свою саблю, рубанул, качнувшись вправо, еще одного храброго вотяка. Тот смог отвести булатный клинок, попытался ударить боярина по ноге – но идущий справа мерин Трифона грудью сбил его с ног, и в следующий миг копыто опустилось станичнику на грудь. Илья Федотович опять повернулся влево, встретил щитом грузило кистеня, и кольнул из-под деревянного, обитого сафьяном диска, противника в плечо, сверху вниз. Острие сабли вошло аккурат между воротом халата и железной пластиной науша, ноги вотяка мгновенно подогнулись. И снова боярин повернулся на правую сторону, от всей души, с оттягом рубанув поперек спины станичника, вскинувшего щит против Трифона, покосился влево – с той стороны опасности пока нет, скрестил клинки еще с одним врагом. Тот, узкоглазый и оскалившийся желтыми зубами, пытался пронзить кривым клинком грудь коня, но боярин успел подбить его саблю снизу вверх, а потом обратным движением со всей силы рубанул по ребрам под подмышкой. В воду потекла кровь. Вотяк прижал руку с саблей к раненому боку, попятился, упал на спину, поплыл…

На протяжении всей скоротечной сечи кони русского отряда продолжали, постепенно теряя разбег, двигаться вперед, и теперь уже стояли по брюхо в воде. Река давила, сносила, замедляла движение загнанных едва ли не на самую стремнину вотяков, и те уже не помышляли о сопротивлении, пытаясь кто перебраться на противоположный берег, кто убежать вниз по течению.

«Примерно сотню первым ударом стоптали, – мысленно прикинул Илья Федотович, – еще столько же порубили. Остальные по одному разбежались, от них пока мест опасности можно не ждать».

– Назад, на берег! – крикнул он соратникам, многие из которых излишне увлеклись преследованием и избиением побежденных. – К бою! Ур-ра-а! Ур-ра-а!

Древний боевой клич привлек внимание ратников, они стали поворачивать лошадей, возвращаться к брошенным после первого удара рогатинам, собираться на открытой поляне между сосняком и окровавленным берегом, с которого неслись жалобные стоны.

Нанизанный первым вотяк уже не дышал, продолжая, однако, крепко сжимать побелевшими пальцами рогатину возле наконечника. Илья Федотович остановил коня рядом, наклонился, ухватился за ратовище и резко выпрямился, освобождая оружие. Мертвец выгнулся дугой, неожиданно широко раскрыл глаза и сделал хриплый вздох – но жизнь все равно не вернулась в истерзанное тело, и мгновением спустя оно сползло с рогатины, бессильно раскинув руки в стороны. Боярин Умильный дернул правой рукой, попытавшись перекреститься, но та оказалась занята и он просто отвернулся, подъезжая к своей небольшой рати.

Отсюда ратники видели почти весь обоз, вытянувшийся вдоль дороги: десятки и десятки телег, привязанные к ним по сторонам смерды в длинных белых рубахах, женщины. Молодых девок и детей вотяки посадили на повозки, дабы товар не попортить – чтобы не исхудали, ноги не стоптали, не ободрались, спотыкаясь на кочках или о камни.

Впрочем, скарба у станичников тоже хватало. Грудами возвышались перевязанные веревками сундуки, узлы с тряпьем, поблескивали округлыми боками самовары, торчали края медных и латунных блюд, ножки кубков. Видать, на совесть потрудились гости незваные. Не только смердов вытрясти смогли, но и купцов, мастеровых зажиточных. А то и усадьбу чью-то разорили.

Вотяки скакали вдоль обоза с копьями наперевес, собираясь перед первой телегой, всего в паре десятков саженей от боярина Умильного, конь которого переступал во главе кованой рати. Воины русские и вотские смотрели друг на друга в упор, глаза в глаза, с неистребимой злостью и яростью. Одни видели перед собой грабителей и насильников, разоривших их дома. Другие – татей, желающих лишить их законной добычи. И всем было ясно, что в этот раз с поля боя не побежит никто. Потому, что каждому из сжимающих оружие людей было что защищать.

Вотяки не атаковали, ожидая, пока все воины не соберутся в один кулак. Илья Федотович тоже не торопился, выгадывая лишние мгновения отдыха для только что вышедших из сечи соратников. Метать стрелы на таком расстоянии враги не могли. Чтобы взяться за лук – копья к стремени поставить надо, щит за спину закинуть или к седлу прицепить. А в двух десятках саженей схватиться за них, коли враг ударить решится, снова не успеешь. Порубят в момент, луком от сабли не отмахнешься.

Между тем станичники перестраивались. Вперед выдвигались те, кто имел хороший кованый доспех – панцирную кольчугу, куяк, байдану или хотя бы невесть как попавшую в приуральские земли кирасу. Те, чьего богатства хватало только на тегиляй, стеганый халат или кожаную куртку с нашитыми на нее кусками старой кольчуги отступали назад, чтобы вступить в бой, когда плотный строй врага будет расколот и сеча рассыплется на отдельные стычки. Числом станичники уже не прибавлялись, и стало ясно, что кованой рати противостоит не более двух сотен всадников. Правда – стоящих в общем строю и готовых к битве. Витязи тоже сбивались в единое целое. Справа к Илье Федотовичу прижался Трифон, серые глаза которого азартно блестели, слева притиснулся тяжело дышащий Касьян.

– С нами Бог, братья! – опустил рогатину Умильный. – Не пощадим живота своего, не посрамим земли русской! Ур-ра-а-а!

Он дал шпоры – со стороны вотяков так же послышались гортанные выкрики, опустился частокол копий, тревожно заржали и начали разгоняться кони. Десять саженей, пять, две…

Зеленоглазый вотяк с длинными, свисающими вниз усами, в добротной кольчуге и мисюрке с длинной бармицей метился боярину Умильному в грудь, умело закрываясь щитом, а потому, налетая на него, Илья Федотович просто подбил рогатиной вражеское копье вверх, и проносясь справа, резко толкнул вперед щит, нанося удар окантовкой по беззащитной руке чуть ниже плеча. Станичник взвыл от боли и от предчувствия смерти. Его сердце еще билось, глаза видели, ноги сжимали бока верного скакуна, но он все равно был уже мертв – потому, что выжить в гуще битвы со сломанной рукой не способен никто.

Рогатина оставалась у боярина в руках, и он наклонился вперед, толкнул ее, вытянув руку на всю длину и дотянулся-таки до темного стеганного халата невидимого из-за конской головы врага. Тот нападения еще не ожидал, а потому острие беспрепятственно пробило плотную ткань и выскочило обратно, окрашенное свежей кровью. Копейный наконечник промелькнул слева – Умильный вскинул щит, отбивая его в сторону, повторно выбросил вперед рогатину, вогнав ее в темную шею вотякского коня. Тот завалился, вырывая оружие из рук, боярин выхватил саблю и торопливо рубанул спрыгивающего из седла станичника, пока тот не был способен отбиваться. Удар пришелся по руке у самой кирасы и снес ее напрочь. На освободившееся место, отталкивая соратника в сторону, вырвался новый противник – гладко бритый, с черными как ночь глазами, в дорогой байдане с наведенными серебром пластинами, в мисюрке с золотым узором по краю, с бармицей мельчайшего плетения. Такой дорогой доспех в поле не добывают – его любовно выбирают у хорошего мастера, платят весомым серебром или сороками драгоценных мехов, берегут под надежными замками. А значит, вотяк Илье Федотовичу достался в противники знатный, не чета обычным грабителям.

– Умри, Москва! – заорал тот на хорошем русском языке, закидывая саблю за голову – но столь затянутый удар боярин парировал без труда, отбив в сторону и обратным движением рубанув вотяка по горлу. Бармица удар вынесла, не прорезалась, но вмялась едва не до позвонков, и вотяк, странно хрюкнув, повалился вниз, под копыта.

Конь Умильного продолжал проталкиваться вперед, вынося к новым врагам. Двое узкоглазых разбойников, совсем молодой и пожилой, чем-то похожие друг на друга, сжимали в руках тяжелые прямые мечи, которые Илья Федотович видел разве что у лифляндских немцев. Тот, что помоложе, попытался уколоть русского в грудь – боярин подставил щит. Сталь пробила тополиный диск насквозь, высунувшись на три пальца с тыльной стороны и – застряла. Боярин потянул щит на себя, а потом полоснул оставшегося безоружным мальчишку от плеча к поясу. Глаза вотяка потухли – но второй тут же взревел страшным голосом, и принялся размахивать мечом с такой яростью, что одним из ударов просто выбил саблю из руки Умильного. Станичник торжествующе заорал и даже привстал в седле, собираясь обрушить клинок на голову Ильи Федотовича, но тут в воздухе неожиданно распластался баламут Трифон, вытянувшийся до того, что выпал из седла, но сумевший подставить под меч свой щит. Холоп упал, вскочил – вотяк обрушил меч уже на его шишак, и Трифон упал снова. Однако подаренного мига хватило для того, чтобы боярин сдернул с пояса кистень на тонкой длинной цепочке, взмахнул – станичник попытался парировать удар, но шипастый грузик просто захлестнул за лезвие и все равно долетел до головы, ударом в висок развернув голову врага чуть не затылком вперед. Вотяк сник – и Илья Федотович неожиданно увидел впереди полосу утоптанной травы, за которой стояли телеги длинного обоза.

Пробился!

Он рванул левый повод, поворачивая скакуна, дотянулся до рукояти застрявшего в щите меча, раскачал, выдернул и бросил на землю, следя, как двух саженях Касьян рубится с толстым грабителем, умело орудующим саблей. Скрежет сталкивающихся сабель перемежался со стуком щитов, которыми оба бойца действовали весьма ловко. Боярин дал коню шпоры – но холопу помочь не успел: вотяк привстал на стремена, навалился на Касьяна щитом сверху, закрывая половину неба – но саблей резанул понизу, и резанул не тело, защищенное доспехом, а под щитом, по руке. Старый воин вскрикнул, открылся, пытаясь прикрыться клинком – и тут наконец Илья Федотович опустил кистень станичнику между лопаток. Тот харкнул кровью, содрогнулся всем телом…

– Ты как?! – крикнул боярин.

– Живой… – Касьян обнял щит, придерживая его здоровой, правой рукой, и было видно, как вниз стекают струйки крови. – Выберусь, Илья Федотович.

– К обозу уходи! – боярин Умильный хлопнул кобылу мертвого, но упрямо держащегося в седле вотяка по крупу, отгоняя ее в сторону, опять вогнал скакуну в бока шпоры, торопясь к Лебтону. Немец, одетый в кирасу, глухой шлем, наручи, явно выдыхался, отмахиваясь от двух вертлявых вотяков, гарцующих вокруг, а холопы помещика сцепились с небольшой группой станичников, отступающей к лесу.

– Ур-ра-а! – закричал Илья Федотович, отвлекая разбойников на себя. Один из врагов повернулся, и немец не оплошал: подставив под скользящий удар противника прочную кирасу, он перехватил меч двумя руками и опустил его на спину отвернувшегося вотяка. Того словно ветром с седла смахнуло. Лебтон торопливо махнул своим длинным клинком в обратную сторону, пронеся клинок над самыми ушами кобылы и вынудив пригнуться уцелевшего грабителя, тут уже и Умильный подскакал ближе, взмахнул кистенем, вколачивая прикрытую треухом голову глубоко в плечи.

– Благодарю вас, Илья Федотович, – прохрипел из-под шлема немец, опустив меч.

Боярин не ответил, оглядывая поле битвы. Помогать больше оказалось некому: холопы Лебтона, потеряв одного из своих, вчетвером добивали двух вотяков. С другой стороны трое станишников пятились от помещика Корнеева, вместе с холопом прижимающего их к смородиновым кустам. Один из грабителей уже лишился шапки и по голове его струилась кровь, второй потерял щит – стало быть, не отбиться им от закованных в сталь и умелых в бою ратников. И все… Врагов не осталось.

Правда, из семи десятков своих боевых товарищей Илья Федотович видел в седлах не больше половины. Дорогая оказалась победа, за такую похвалы не жди.

Боярин поворотил коня, подъехал к Касьяну, все еще не расстающемуся со щитом:

– Руку покажи.

– Не тронь, батюшка Илья Федотыч. Мне так легче.

– Постой, дай щит снять помогу.

– Ни к чему… – попытался протестовать холоп, но хозяин, придерживая щит, решительно отвел его правую руку, повернул сколоченный из ясеневых досок диск, и увидел длинную белую полосу обнаженной кости, с которой вотякская сабля срезала все мясо.

– Потерпи малость… – боярин достал засапожный нож, быстрым движением перерезал ремни. Щит упал. Рука холопа безвольно повисла, а следом и он сам стал заваливаться набок.

– Родион! Ефрем! Ермила! – удерживая Касьяна, закричал Илья Федотович. – Слышит меня кто-нибудь, сучьи дети?! Ко мне!

Подскакал Ермила, спрыгнул на землю, принял обмякшее тело товарища, опустил на траву.

– Руку ему перетяни потуже, пока кровью не истек, – приказал Умильный. – И мхом раны переложи. Кого еще из наших видел?

– Родион у реки остался. Там несколько станишников пытались на коней сесть.

– А остальные?

– Больше ни души.

Илья Федотович зло зашипел. Прохора он оставлял при заводных, Родион у реки, Ермила здесь. Трое. Это что же получается, он в этой сече осьмнадцать душ положил? Да после такой победы впору голым пор миру идти! По спине пополз неприятный холодок. Боярин Умильный спешился, кинув повод на луку седла касьяновского мерина и самолично зашагал через поляну, заглядывая в лица павших ратников и походя добивая раненых вотяков. Вот с раздробленным лбом лежит белобрысый Матвей, а вот Егор, с виду даже не раненый, но не дышит. Вот Андрей, Олег… Илья Федотович перекрестился и развернулся к обозу.

Смерды, подобно покорным овцам, стояли привязанными к телегам и ждали своей участи. Даже девки с телег, и те убежать не пытались. Разве из малых детей кто, почуяв отсутствие присмотра, чесанул в лесные дебри. Правда, когда боярин начал перерезать веревки, невольники стали плакать, вставать на колени, пытались целовать руки – но сейчас это благодарное раболепие не вызывало у помещика ничего, кроме брезгливости:

– На поляну ступайте, – отмахивался он. – Раненых, убиенных подберите. Они за вас живот отдали. Сами откуда?

Ответы звучали разные: Рагозы, Романы, Бутырки, Лупья, Пура, Ярань – похоже, вотяки прошлись по вятской земле изрядно, не забыв ни единого поместья вокруг древнего монастыря. Но вот из самих Богородиц он не встретил никого и спросить о судьбе дочерей не смог.

Когда Илья Федотович вернулся к месту сечи, десятки смердов уже успели расчистить поляну, перенеся на повозки раненых и павших русских воинов, раздев и побросав в реку вотяков. С некоторым облегчением боярин Умильный увидел среди всадников Тихона, Славослова, Ергу, Тюмоню и еще нескольких холопов. Значит, потери его составили не полтора десятка людей, а где-то семь или восемь. Все меньше разору получается.

– Как ты, Илья Федотович? – выехал навстречу боярин Дорошата.

– Плохо, Семен Юрьевич, – честно признался помещик. – Похоже, не один отряд у вотяков был, а несколько. И ушли разными путями. Эти поместья возле монастыря грабили. А кто в Богородицком был – то неведомо. И куда сгинули, непонятно.

– А ты бея ихнего расспроси, – усмехнулся Дорошата. – Знает, поди, с кем дружбу водил.

– В полон взяли? – встрепенулся боярин.

– Подобрали бесчувственным. Резать не стали. Подумали – может, спрос захочешь учинить? Ты ведь у нас ныне воевода, Илья Федотович.

Холопы соседа торопливо приволокли и поставили перед очами помещиков гладко выбритого, черноглазого вотяка с узкой кровавой полосой на горле. Илья Федотович сразу узнал своего недавнего противника – пусть даже с того успели содрать бахтерец[71] и мисюрку. Впрочем, станичник оставался в темно-синей шелковой рубахе и парчовых шароварах, которые все равно выдавали его высокое звание.

– Каких будешь, тать? – склонивши голову, спросил Умильный.

– Да полно тебе, боярин, – с усмешкой ответил вотяк. – Сегодня ты победил, я твой полонянин и род мой выкупать меня должен. Завтра ты ко мне попадешь, и за тебя московитский царь серебро отсыпать станет. Какой я тать? Я – бей Фатхи Кедра, древнего рода воинского. Слыхал про таких?

– С кем на Богородицкое ходил, бей? – поинтересовался Умильный.

– С ногайцами, урус, – пожал плечами вотяк. – Крепко вы досадили им за последний год. Вот и рады любым путем должок отдать.

– С кем?

– А с ханом Аримханом Исанбетом и беем Низибом Камаловским. Друзья мои старинные. Отпиши им, богатый выкуп соберут.

– Ладно, когда ногайцы, – тяжело вздохнул Илья Федотович, поняв, что полон из Богородицкого кто-то из татар сейчас уводит далеко на юг. – Но почему ты, вотяк, в набег пошел? Вы ведь все добровольно крест на верность[72] государю нашему целовали, в верности клялись! Никто вас к присяге мечом не гнал, сами пришли.

– Больно много вы, московиты, власти к рукам прибрали, – криво усмехнулся бей. – Настала пора окорот дать.

– Ты ведь слово давал, Фатхи! – повысил голос Илья Федотович, – В верности поклялся!

– Мое слово, – хмыкнул бей. – Хочу – даю, хочу – назад забираю.

– Ты бы, может, и забрал, – пожал плечами боярин Умильный, – да кто тебе его отдаст? И никакой ты ныне не бей, не воин, за которого и выкупа взять не грех, и за один стол сесть не стыдно, а клятвопреступник. Изменник. Тать. А потому баять мы станем не по обычаю воинскому, а по судебнику государя нашего, Ивана Васильевича. Указано в судебнике, что пойманного станичника надлежит в Разбойный приказ для следствия и суда отправлять. Коли тать с поличным застигнут, то наказание ему тот определить должен, кому урон нанесен. Смерды у тебя в обозе, бей, мои. Поймал тебя с поличным я. Стало быть, и кару назначать мне надлежит.

Илья Федотович перевел взгляд на холопов соседа, подумал несколько мгновений, а потом пожал плечами:

– Повесить.

– Да как… – растерялся станичник. – Меня… Бея… Мой род… А выкуп, выкуп?!

Но его уже волокли к ближней сосенке, низкие ветви которой позволяли перекинуть веревку. Все по исконному обычаю: тать должен висеть в петле возле самого проезжего тракта. Недобрым людям для остережения, честным путникам – во успокоение.

– Почти тысячу коней холопы Лебтона за обозом нашли, – проводив бея взглядом, сообщил Дорошата. – Еще четыре сотни здесь отловили. Обоз богатый…

– Полон по домам распустить, – тут же отрезал Илья Федотович, – неча немцу на русских людей зариться. Добро поделить промеж ратников. Все добро. Неча смердам его назад тащить, коли сразу уберечь не смогли. И еще, Семен Юрьевич… – Боярин Умильный запнулся, словно не хотел произносить вслух таких позорных слов, но потом все-таки вытолкнул их изо рта: – Возвращаться станем через Булатовскую переправу, мимо Паньшонок. Коли по Анареченской дороге еще отряд вотяковский появится, нам его не одолеть. Уходить надобно, уводить тех, кого спасти удалось. На все воля Божия. Кого хотел Он избавить от доли невольничьей, того к нам в руки и послал.

***

Когда передовой отряд доскакал до широкого ручья, пересекающего Анареченскую дорогу, Низиб-бей натянул поводья и предупреждающе поднял руку.

– Что случилось, уважаемый? – подъехал к нему Аримханом.

Вместо ответа бей приподнялся на стременах, оглядываясь по сторонам, наклонился к прозрачной текущей воде. Ручей был широкий, но мелкий, чуть выше щиколотки, быстрые струи перекатывали по розоватому дну крупные песчинки.

– Да простит меня Аллах, – бей Низиб с силой провел ладонью по лицу, по бороде, словно стирая с них невидимую грязь, резко стряхнул в сторону и неожиданно повернул по воде вниз по руслу.

– Вы куда, уважаемый, – растерянно поскакал следом Аримханом. – Мы потеряем время! Русские наверняка уже мчатся в погоню!

– Мы ничего не теряем, – покачал головой его собеседник. – Или ты думаешь, на последней стоянке я по глупости не торопился поднимать в седло своих нукеров, давая им отдохнуть после тяжелого набега и вдосталь побаловаться с новыми невольницами? Не-ет, я ждал, пока неверный вспылит и уйдет один. Пусть идет, и оставляет следы, и уводит за собой русские сотни. А мы повернем сюда, оставив на дороге только двух караульных. Пусть русские умчатся вперед, пусть они вернутся обратно. Вот тогда мы и продолжим свой путь.

– Так ваша тайна… – с удивлением огляделся Аримхан. – Ваша тайна, это всего лишь ручей?

– Это не простой ручей, – с достоинством ответил Низиб-бей. – Еще мой прапрадед приметил его и послал сюда нукеров с десятком невольников, чтобы они убрали из русла все камни, которые могут поломать колеса али просто помешать возам. Он как-то проведал, что вязь, пожравшая лес в нескольких верстах впереди, летом совершенно пересыхает. Там, где по весне и осенью чавкает болото, в теплые недели остается только дурно пахнущий, но зато широкий луг, поросший густой и сочной осокой. Именно поэтому наш род ходил в набеги вместе со всеми только летом. Возвращаясь в степь, мы отворачивали сюда и пережидали, пока русские сперва погонятся за остальными, а потом вернутся с тем, что сумеют или не сумеют отбить. А потом уходили к своим кочевьям ничего не опасаясь.

– Сейчас все телеги, все нукеры повернут сюда, – понимающе кивнул Аримханом, – затем за пару часов вода размоет все следы, и никто и в мыслях не подумает, что целая армия скрывается совсем рядом с проезжим трактом? – и он громко расхохотался: – Я люблю тебя, уважаемый Низиб! И тебя, и всех твоих предков до самого седьмого колена!

Повозки, груженые добытым в русских поселках скарбом, с привязанными к ним невольниками и в сопровождении следящих за порядком воинов одна за другой сворачивали в поток, утопая в песчаном русле. Вода оказалась невероятно холодной, даже ледяной – Рипа, даже вскрикнула, когда ее ноги ступили в ручей. Впрочем, мнение рабыни все равно никого не интересовало. Возчик только погонял лошадь, торопя ее уйти за поворот и девушке приходилось бежать со всех ног. Да еще и татары, что скакали рядом, громко командовали:

– Давай, давай! – и время от времени то одного, то другого невольника огревали плетью. Рипа каждый раз втягивала голову в плечи, но ее не ударили ни разу, а вот бегущим впереди родителям – она видела – татарской плети попробовать довелось не раз. – Давай, давай!

Наконец, телега отвернула и совершенно онемевшие от холода ступни ощутили под ногами теплую и мягкую подушку. Еще несколько шагов – и веревка ослабла. Возница спрыгнул, пошел распрягать лошадь, а обессиленная девушка упала на колени.

– Рипа… Рипа, ты цела?

– Степа?! – на миг в душе всколыхнулась надежда, но тут же погасла: нет, ее любимые не прокрался во вражеский стан, чтобы спасти ее. Он стоял, прицепленный рядом с коровой и двумя козами к соседней повозке, тоже с веревкой на шее, но с руками, связанными за спиной.

– Я… – она поднялась на ноги и всхлипнула. – Да, я цела.

Конечно, цела. Она не ела и не пила два дня, она пробежала несколько верст, она сбила все ноги. У нее болела спина между лопаток и отбитый после падения бок. Она стоит с веревкой на шее у татарской повозки. Но если забыть про это, если вспомнить, что ее не убили, она ничего себе не сломала – то, конечно, цела.

Откуда-то сзади подошел длинноусый татарин, в засаленном стеганом халате, в обшитой металлическими пластинами шапке и с саблей, заткнутой за широкий матерчатый кушак. Замедлил шаг рядом с Агрипиной, окинул ее критичным взглядом, спросил:

– Девка, да? Девка, баба?

Девушка отвернулась, но татарин схватил ее за косу и резко рванул, поворачивая лицом к себе:

– Твечай!

– Не трожь ее! – крикнул Степан, дернувшись на своей привязи.

– Не трожь? – татарин осклабился, повернувшись к нему. – Совсем? Елато не трожь? – он с силой сжал грудь девушки. – Елато не трожь?

Агрипина взвизгнула, неожиданно ощутив татарскую руку у себя между ног. А степняк вдруг сильным рывком забрал ей сарафан вместе с рубашкой на голову, оставив совершенно обнаженной, повернул лицом к соседу. Девушка принялась отчаянно извиваться, пытаясь хоть как-то прикрыть наготу, чем вызвала у татарина еще больший восторг. Он со всей силы хлопнул ее по попе:

– Елато не трожь? Совисим не трожь? – девушка ощутила, как грязные пальцы лезут ей в девственное лоно. Степан от бессилия заскрежетал зубами, а татарин продолжал веселиться от всей души: – Совисим-совисим? И тако?

Он развязал кушак, распахнул халат. Схватил невольницу за косу, ткнул лицом в телегу, парой толчков заставил раздвинуть ноги. Рипа ощутила, как во врата ее лона уперлось что-то твердое, горячее, ощутила острую боль.

– Нет! Не надо! Не надо! Мама! Мамочка! Мама, нет. Я не хочу!!!

Степан отвернулся. Отец у соседней телеги сед и уперся лбом в холодный обод колеса. Но теперь татарина уже не интересовало, какое впечатление он производит на русских, обретших своего хозяина, ставших рабами, как им и положено быть. Он просто получал удовольствие, развлекаясь со своей невольницей. И его минутная прихоть значили в этом мире куда больше, нежели вся ее судьба.

Глава 9

Сын боярский

До усадьбы Илья Федотович добрался только на четвертый день после сечи. И хотя возвращался он с победой, да еще с полусотней взятых у вотяков коней, добротными доспехами и изрядным скарбом, особого торжества боярин не испытывал. Из пятнадцати телег короткого обоза на семи ехали отведавшие вотякской стали холопы. Пятеро убитых. Трифон, голова которого оказалась крепче тевтонского меча, при всякой попытке сесть али встать – тут же блевать начинает, как перепивший вина новик. Касьян, рука которого замотана от плеча до самых пальцев, ослаб, ходить не способен, то и дело в монастырь на покой просится. Не встать больше старому воину в строй. Отсохнет рука, видит Бог, отсохнет…

Боярин Умильный осенил себя крестом и впервые за последние годы не пустил коня в галоп, увидев впереди высокие стены отчей усадьбы. Горе, горе. Теперь всюду его ждало только горе… Всадник посторонился, пропуская телеги мимо себя, остановился на вытоптанном копытами и изрытом камнями баллисты лугу. Однако, татар тут стояло немало. А Дмитрий отбился. Молодец, сынок.

Обоз медленно вкатился в ворота, а навстречу, протискиваясь сбоку, выбрались две девушки:

– Батюшка! Отец!

– Ольга? Серафима?! – он рванул поводья, едва не разорвав губы коня, дал шпоры, помчавшись навстречу, спрыгнул с седла и сжал в крепких объятиях сразу обеих, не замечая, что царапает лица девушек кольцами своего панциря. – Девочки мои, милые… Как вы… С вами все хорошо?

– Да, – ответила старшая, подняв на родителя карие глаза. – Набег был татарский, на Богородицы. Нас чуть не угнали. Но стрелец один отбил. Потом страдники сбежались. Пересидели у монастыря. Только… Алевтина пропала, что с нами была…

– Господи, прости меня, грешного, за слабость мою и помыслы мирские, – перекрестился боярин. Он любил свою племянницу, но сейчас, увидев невредимыми дочерей, не испытывал скорби по ее страшной доле. Не мог сочувствовать, испытывая радость и великое облегчение.

От усадьбы шли сын Дмитрий, так же в броне и Гликерия, в темном платке и тяжелом черном парчовом платье. Отпустив дочерей, Илья Федотович обнял сына, но не надолго, буквально на миг, затем отстранился:

– Горжусь тобой, мой мальчик. Ну, сказывай. Как тут случилось все. Как убереглись, чем бились. Кто показал себя, а кого в страдники гнать потребно.

***

Разумеется, праздника не получилось, хоть после набега и уцелели все дети до единого. В усадьбе стоял дух скорби. Подворники омыли усопших, переодели и поставили гробы в домовой часовне для отпевания. Девки утирали глаза и мусолили платки. В ближние деревни поскакали вестники, сообщить родичам холопов, что близкие их обрели вечное блаженство. Но щемящая тоска все-таки отпустила сердце боярина Умильного, и он, оставшись один в своей любимой светелке – маленькой, но обитой османскими войлочными коврами, с печуркой, дымоход которой был вмазан в кухонную трубу, окошком, забранным слюдой, с дорогим удобным креслом, привезенном из немецкой страны Венеции и хитрым бюро красного дерева с пятью потайными ящиками, доставленным за два сорока горностаев северным морем из аглицкого города Ипсуича – здесь хозяин мог спокойно счесть убытки и прибытки свои, случившиеся за минувшие дни.

Дочери спаслись. Страдников при этом погибло двое, но то пусть. Господь кровинушек его сохранил, и роптать за прочее грех. Смердов вотяки посекли в Рагозах, Комарово и Рыбаках много, чуть не полсотни будет, но больше стариков, для продажи и развлечения негодных, али детей пуганных и потому шумных.

Полон он возвернул: и девок, и мужиков. Сильного урона тут не случилось, хотя оброка в этом году привезут не в пример меньше. Часть урожая грабители стоптали, дома в деревнях пожгли, амбары, овины. Скот станичники для смеха порубили. Что он получил взамен? Полсотни лошадей, да груду всякого скарба, половину из которого все одно не удастся пристроить к делу. Правда, совершенно целый бахтерец вотякского бея и еще несколько доспехов грабителей побогаче стоили больше, чем весь обоз с лошадьми впридачу – но то справа воинская, хозяйству пользы не принесет.

Впрочем, имелась у боярина Умильного и еще более тяжкая дума – погибшие холопы. Разом лишился он одиннадцати людей. Пятеро в сече полегли, двое в Богородицах головы сложили, еще двух стрелы татарские прямо здесь, в усадьбе нашли, один сгинул безвестно, Трифон и Касьян в седло подняться не могут. Из полусотни оружных холопов своих он потерял каждого пятого. А год уже кончается[73], в любой момент воевода Хлыновский, али дьяк[74] Разрядного приказа смотр назначить может. У Умильного – четыре с половиной тысячи чатей поднятой пашни. Значит, он обязан представить сорок пять ратников в полном вооружении, в броне, с заводными конями и походными припасами. А под рукой осталось всего тридцать девять. Раненых ни дьяк, ни воевода считать не захотят. Дмитрия, пусть тот и усадьбу от набега отстоять смог – тоже.

Но самое неприятное – Илья Федотович лишился Касьяна. Словно бы у него самого руку отсекли! Верного воина, на которого он мог положиться всегда и во всем. Который бодрствовал, когда он спал. Который прикрывал спину, когда он застревал в сече. Который мог командовать небольшой боярской ратью не хуже его самого. Мог вести поход вместо Умильного, мог с малой силой обойти хитрого ворога стороной, запутать, перехитрить, пойти в битву, не боясь и не оглядываясь, коли видел, что принесет этим пользу.

Нет больше ратника Касьяна. Не ходить ему в сечу, не водить воинов в лихие атаки. А Дмитрий мал, на него эту ношу не взвалить…

Илья Федотович опустился в кресло, положил руки на подлокотники, откинул голову на гнутую спинку, закрыл глаза.

Холопов, пожалуй, он найти сможет. Как по крепостным своим поедет, оброк собирать, глядишь, и соблазнится кто из сыновей мужицких на лихую службу в хозяйской усадьбе. Осенью в Москву отправится, там тоже вольные людишки могут за серебро богатому боярину продаться. Но этих дворовых на смотр выставить еще можно, а вот каковы они в сече, в походе окажутся… Глядишь, и опять половину в страдники придется отправлять, на землю сажать. Потому, как при виде пищалей они бледнеют, от татарского посвиста головы пригибают. Нет, не скоро силу свою восстановить удастся. Да еще Касьян… Кого вместо него приблизить? Ермилу? Прохора? Ефрема?

Нет, не то. Холопы они по сути и рождению. Послушны, отважны, но слова поперек не скажут, сами что-либо сделать не решатся. Трифон? Это может и рискнуть на свой страх, но… Молод еще, баламут. Рисковать может, отвечать – не умеет. Людей ему доверить нельзя. Тогда кто?

Боярин Умильный сидел в раздумьях довольно долго, потом решительно поднялся, вышел из светелки, спустился по лестнице, вышел из дома, пересек двор, поднялся на стену и решительно распахнул дверь в терем.

– Здравствуй, Илья Федотович, – подобранный в степи стрелец сидел на тюфяке и старательно обстругивал обломок оглобли. – Стучаться вас никогда не учили?

– Здоров и ты будь, служивый, – помещик придвинул к себе табурет, сел на него. – Сказывали мне о храбрости твоей при татарском набеге. Благодарность прими мою за помощь.

– Да чего там, – пожал плечами Андрей. – Не за что.

– И про то сказывали, как ты из тюфяка по смердам моим стрелял…

По спине сержанта пополз неприятный холодок. Зачастую очень трудно объяснить людям, что война – жестокая штука, и что на ней не существует морали и справедливости. Матях отложил недоделанный шомпол и наклонился вперед, сложив руки перед собой.

– Стрелял, – кивнул он. – Стрелял по смердам, что вперемешку с татарами бежали. И даже, думаю, ранил человек пять. Да только выстрелы эти спугнули чехов, отогнали как раз тогда, когда сын твой уже ворота собрался запирать. Не рань я этих пятерых, за воротами остались бы все. И порубили бы татары не пятерых, а пятьдесят. Всех до единого, как миленьких.

– Я не про то спрашиваю, служивый, – на губах боярина появилась странная улыбка. – Странно мне, как ты вдруг с зельем огненным справно сладился. Вроде, не помнил досель ничего?

– Не знаю, – пожал плечами Андрей. – То не я, то руки вспомнили. Как пушку увидел, так вроде все само собой получаться стало.

– Занятно. Видать, и вправду стрелец ты государев, – покачал головой Илья Федотович и неожиданно обнажил саблю. – А ну, это в руку возьми. Может, опять чего вспомнишь?

Матях принял оружие, несколько раз взмахнул легким клинком. Сабля летала в руках, как пушинка. Не меч – игрушка детская.

– Как? – с жадным интересом спросил боярин.

– Не то, – качнул головой Андрей, возвращая клинок. – Больно легкая. Странно.

– Легкая, баешь? – приподнял брови Илья Федотович. – Так то можно исправить. Пойдем.

Уже вдвоем они вышли из терема, поднялись в дом и повернули в обширную комнату, что располагалась за кухней, у задней стены постоянно горячей печи. Илья Федотович самолично отпер висячий замок, пропустил гостя внутрь. Здесь было тепло и сухо, и ржа не могла причинить вреда собранному железу. А железа имелось немало. Вдоль стен стояли копья, рогатины, совни на длинных древках. Отдельно, на чистых тряпицах, лежали длинные плоские ножи и граненые стилеты. Чуть дальше, на узких полочках, покоились сабли, за ними – несколько прадедовских прямых обоюдоострых мечей. Имелись здесь и топорики, и бердыши, серебристыми кучками лежали кольчуги, шлемы, непонятные комплекты из стальных пластин, пучки стрел, луки. А что покоилось в шести больших сундуках – оставалось только догадываться.

– Ну, смотри, служивый. Что по руке станет?

Андрей двинулся по оружейной комнате, осматривая собранное богатство. Копья – это оружие боя на дальней дистанции, в тесной стычке от них пользы мало. Сабли – это он уже попробовал. Прямой меч? Матях на мгновение остановился, но тут же отрицательно покачал головой: мечом, как и ножом, нужно уметь работать. Тем более, что по боевым качествам он уступает сабле – не даром на Руси кривые клинки еще в незапамятные времена мечи вытеснили. А саблю он уже пробовал. Еще шаг – и рука сержанта невольно потянулась к бердышу. Заканчивающийся стальным острием подток[75], острый кончик длинного лезвия. Значит, наносить удар можно обеими сторонами. Сам клинок изогнутый, как сабля, но длинный – в половину роста. Им и рубить удобно, и прикрыться, как щитом, можно. Дерешься на дальней дистанции – берись за древко внизу, и у тебя копье. Сошлись ближе – перехватывайся за середину, где под косицей как раз оставлено защищенное лезвием место для руки. И вот уже у тебя обоюдоострый боевой шест. Еще ближе сошлись: так кривым лезвием и в упор резаться сподручно. А по весу: всего чуть тяжелее, нежели «Калашников». В руку ложится легко и приятно. Чувствуется не былинка, а оружие прочное и надежное.

– И впрямь стрелец, – с некоторым разочарованием вздохнул Илья Федотович. Он надеялся обнаружить в раненом воине более родовитого гостя. И все-таки… Нет, не станет стрелец, пусть он и слуга государев, и токмо перед ним ответ держит, так уверенно с боярином родовитым разговаривать. Спорить не рискнет, дела свои, как несмышленышу, растолковывать. Для этого куда более родовитая кость нужна. И боярин Умильный решился еще на одну проверку: – Хотя… Давай еще одно мастерство опробуем. Вот, лук мой возьми. Стрельцу его нипочем не натянуть, это не зельем огненным плеваться. Тут навык, и сила богатырская нужны. Держи. А вот наперсток мой.

Наперстком оказалось широкое костяное кольцо, которое боярин одел Матяху на большой палец правой руки. В левую сержант принял лук – размером немногим больше метра, обтянутый тонкой кожей. И легкий – килограмма не будет. Андрей широко расставил ноги, зацепил кольцом тетиву, коротко выдохнул и растянул лук на всю ширину. От натуги что-то захрустело промеж лопаток, кровью налилось лицо, заныл большой палец. Матях подумал о том, что штангу, пожалуй, держать легче и, не дожидаясь отмашки, расслабился. Протянул оружие владельцу.

– Надо же, натянул, – на лице боярина читалось подлинное изумление. – Нет, служивый, ты не стрелец.

Сержант молча пожал плечами.

– Нет, не стрелец, – повторил Илья Федотович, задумчиво поглаживая бороду. – Потому, Андрей, не помнящий своего рода, хочу предложить тебе дело, чести твоей не роняющее ни в коем разе. Иди, служивый, ко мне в боярские дети. Дам я тебе на прокорм деревню Порез, снаряжу честь по чести. Броню дам знатную, коней, клинки, какие захочешь. Холопов тебе определю. Коли род свой, дом упомнишь, так вернешь мне долг за оснастку воинскую, и дело с концом. Я слово сдержу. В Москву тебя возьму, дабы друзья узнать могли. В Разрядный приказ съездим. А пока и честь сохранишь, и дом свой заимеешь. Что скажешь, служивый?

Матях молчал, пытаясь переварить услышанное. Как это – ему дают «на прокорм» целую деревню? Что он с ней будет делать? И как за это расплачиваться? Хотя, с другой стороны – мог ли он когда в жизни представить, что станет хозяином целой деревни?

– Ты не думай, – по-своему воспринял его молчание Илья Федотович. – В служении боярам Умильным стыда нет, и ни для кого быть не может. Род наш на Руси один из древнейших, мы с любыми князьями вровень держимся. Кем бы ты ни был по отцу с матерью, краснеть не придется… Или не желаешь более животом рисковать? К покою стремишься? Землю пахать, тягло платить, голову под татарскую саблю не подставлять? Так ты скажи, я пойму. Всякое повидал. Надел дам хороший, пяток лошадей, соху, топор, скарб какой на первое время, подъемных рублей пять заплачу, от оброка освобожу на три года. О чем мыслишь, служивый?

– Нет, – покачал головой Матях, – вот уж чего я точно не хочу, так это пахать землю сохой на лошадях. Уж лучше в боярские дети.

– То всякий сам для себя считает, – боярин принял от Андрея лук, повесил его на стену, на торчащие деревянные штырьки. – Так что скажешь, служивый? Согласен ко мне на службу пойти, али отгостевался, пойдешь кров родной искать?

– Ну, в общем да, – пожал плечами сержант, прекрасно понимая, что никакой иной возможности устроиться в новом мире для него не существует. Программисты здесь точно не нужны, сельское хозяйство для него и в двадцатом веке тайной за семью печатями было, строить или торговать он тоже не учился. А воевать… Воевать в России каждый мужчина умеет, государство позаботилось. Срочную почти всю оттрубил, какой никакой, а навык есть. – Мне что теперь, нужно колено преклонить и руку поцеловать?

– Да ты никак глумишься, служивый?! – неожиданно залился краской хозяин и схватился за рукоять лежащего на ближнем сундуке меча. – Али род мой недостойным считаешь?!

– Помилуй, Илья Федотович, – попятился Матях. – И в мыслях не было! Просто не знаю я, как поступать нужно в таком случае. Забыл же я все, Илья Федотович! Не знаю! И род твой не могу никаким считать, потому, как не знаю о нем ничего…

– Неужели про род бояр Умильных ничего не знаешь? – подобное заявление настолько удивило хозяина, что он растерял свой недавний гнев, хотя меча из рук все еще не опустил.

– Да я своего роду-племени не помню, Илья Федотович! Куда уж мне про чужие знать? И как поступать, тоже не помню. То ли кланяться положено, то ли «Ура» кричать.

– Это уже я запамятовал, служивый, прости, – окончательно успокоившись, положил оружие на место боярин. – А русский человек колени токмо пред Богом преклоняет, это ты полюбому помнить должен. Али и вправду готов был унижение принять?

– Не принял же, – довольно улыбнулся Андрей.

– Не принял, – согласился хозяин. – Значит, согласен в дети ко мне пойти?

– Согласен, – решительно кивнул сержант, хотя промеж лопаток и пробежал холодок неуверенности. Все-таки, новую жизнь себе выбирает, не в «Империю» играть собрался.

– Ну так иди сюда, сын боярский, – раскрыл объятия новоявленный «отец». Андрей шагнул к нему, мужчины обнялись. Илья Федотович уткнулся носом своему новому соратнику немногим выше солнечного сплетения, неожиданно почувствовав себя чуть ли не карликом и поспешил отодвинуться. – Панцирь я тебе в Суздале закажу. Кузнецы там сказочные, особливо пекшинские кольчужники. Брони под твою стать у меня средь припасов нет. Бердыш сразу забирай, щит выбери. Коней из конюшни моей брать можешь, пока своих не заведешь. Кожу, сукно, сатин тоже дам, из своей кладовой. Девки одежу тебе справят. Вошвы потом сам добавишь. Что еще надобно?

– Все, – пожал плечами Андрей. – Голый я к тебе попал, Илья Федотович.

– Да, главное… – Хозяин снова взялся за меч, но на этот раз просто отложил его в сторону, открыл сундук, в котором обнаружился изрядный запас серебра: кубки, покрытые тонкой чеканкой и залитые яркой эмалью, кувшины, украшенные драгоценными камнями, пухлые мешочки с вышивкой – наверное, кошели, блюда, вазы, чаши. Поворошив это добро, боярин достал нечто, похожее на поварской черпак среднего размера, но серебряный; сама чаша покрыта арабской вязью снаружи и изнутри, ручка украшена алым продолговатым камнем, походим на разрезанную вдоль каплю воды. – Вот, держи. Это будет твоя ложка!

– Благодарю, Илья Федотович, – неуверенно ответил Андрей, принимая подарок и покосился на Умильного, пытаясь понять, шутка это, или такое утонченное издевательство: вручать со всей торжественностью застольный инструмент. Хотя – дороговат подарок для шутки.

– Гликерии скажу, – кивнул боярин, – она тебе тряпицу даст, чтобы заворачивать.

По его серьезному тону Матях понял – не шутка. Вручение ложки – действительно торжественная процедура вроде принятия присяги. Хорошо хоть, целовать ее, как автомат, никто не требует.

– Так, – закрыл сундук хозяин и перешел к другому. – Поясной набор у меня есть полный. Хотел Дмитрию отдать, да пока на Литву ходил, он себе сам справил…

Илья Федотович протянул своему новому «сыну» широкий, в полторы ладони, коричневый ремень с наклепанными на него округлыми медными бляхами, толстой пряхой, похожей на армейскую – но вместо звезды на ней красовался натуральный мальтийский крест. С ремня свисало несколько более тонких ремешков с кольцами, резные костяные ножны, из которых торчала темная деревянная рукоять, небольшой мешочек. На двух кольцах держалась продолговатая замшевая сумочка, напоминающая патронташ для СКС, но более вытянутая и мягкая.

Андрей сразу перепоясался, зацепив штырьки на обратной стороне пряхи за самые крайние дырки ремня, оправил рубашку, убрав складки на ней за спину и в душе тут же возникло ощущение подтянутости и собранности. Теперь он действительно ощущал себя воином. Куда больше, нежели с пушкой в руках, но голышом.

– Епанча тебе любая мала будет, – продолжал вспоминать боярин, – Вечор сшить укажу. Саадак[76] не собран, опосля дам. Сапоги… А, засапожник… Кистень… – он быстрым шагом пересек комнату, распахнул створки сколоченного из досок шкафа. Достал еще один нож – но на этот раз в простых кожаных ножнах и длиной не десять сантиметров, а все тридцать. Последним сержант получил боевой кистень – стальную гирьку, невероятно похожую на обычный строительный отвес, но весом грамм двести, подвешенную на тонкий плетеный ремешок длиной в локоть и прикрепленный к короткой деревянной рукояти. – Теперь, думаю, все. Справу конскую на конюшне подворники дадут, рогатину себе по руке тоже сам справишь, навершие дам, ратовище у себя вырежешь. Да?

Матях неуверенно пожал плечами.

– Я так думаю… – запирая сундуки, почмокал Илья Федотович, – Я так думаю, с броней и поддоспешниками, войлочным и кожаным, с шеломом, шапкой бумажной… За снаряжение я на тебя, сын боярский, пять-три[77] рублей новгородских долга напишу… Нет, – тут же спохватился хозяин. – Еще лук потребен. Коли мой возьмешь, полста рублей за все будет. Татарский купить – рублей десять за саадак.

– А если пищаль взять? – Матях совершенно точно помнил, что пищали в шестнадцатом веке использовались уже вовсю.

– Что ты, кожемяка какой, али кабатчик, с зельем баловаться? – презрительно фыркнул боярин. – Да и на смотре ратника с пищалью подьячий не зачтет. То для стрельцов баловство.

– А стоит-то сколько? – стало интересно Андрею.

– Две-три куницы, – поморщился Илья Федотович. – Коли зело добротная, то и рубль спросить могут. Ну, захочешь, управишься, купим. Пусть лежит. Но пока у себя не держу. Не надобно. А пока пойдем. Снаряжение отобранное тут у двери оставь. Заберешь, как на дачу[78] поедем.

Поначалу Илья Федотович повел Матяха в домовую церковь – небольшую темную часовенку, занимавшую угол жилого дома. Снаружи она узнавалась по шатру с крестом, крытому деревянной остроконечной черепицей, похожей на крупную рыбью чешую. Из дома внутрь вели широкие двери с иконой Богоматери на притолоке. Правда, боярин совсем забыл, что внутри высокого, метра четыре, помещения метров десять в длину и пять в ширину стоит восемь гробов, над которыми читает заупокойную службу отец Георгий – со священником Андрей уже познакомился. Возле усопших толпились родственники – мяли в руках шапки мужики, плакали укутанные в темные платки женщины.

Перекрестившись и поклонившись иконостасу, боярин Умильный развернулся, быстрым шагом направился в трапезную. Остановился перед красным углом, в котором, перед ликом святого Сергия, чадила масляная лампадка, начал молиться. Андрей, не зная, что делать, встал сзади, крестясь и кланяясь одновременно с хозяином дома.

Хлопнула дверь, появилась дворовая девка:

– Снеди принесть, Илья Федотович? – кашлянув, поинтересовалась она.

– Детей моих сюда скличь, – не поворачивая головы, приказал Умильный, – Гликерию зови, и племянницу мою.

«Кажется, начальство подходит к моему принятию на службу весьма серьезно», – мысленно отметил Матях, искоса окидывая взглядом комнату. По размерам она не уступала домовой церкви, но выглядела куда богаче: стены обиты светло-синей тканью, похожей на атлас. Потолок белый, расписан зелеными цветами с разноцветными бутонами. В травяных джунглях бродили неведомые звери, из которых Андрей с большим трудом угадал только льва – по гриве, окружающей почти человеческое лицо, и собаку – по ошейнику. Длинный стол укрывал белый ситцевый наскатерник. Сквозь тонкую ткань просвечивал темный рисунок самой скатерти. Вдоль стен стояло несколько скамей, обитых сверху малиновым бархатом, еще четыре были придвинуты к столу. Единственное кресло с высокой спинкой и вычурными подлокотниками возвышалось с дальнего от дверей торца, спинкой к закрытым матовой слюдой окнам, и предназначалось явно для хозяина.

– Звали, батюшка? – это появился Дмитрий, наконец-то расставшийся с оружием и доспехами, а потому облаченный в ярко-зеленую шелковую косоворотку с алым воротом и темно-синие шаровары, заправленные высокие бирюзовые сапоги тонкой кожи. Шапки, в отличие от отца, он не носил, короткие русые волосы были взлохмачены, словно он долго кувыркался на сеновале, изумрудные глаза сверкали радостно и задорно.

«А мне шестнадцатый век всегда казался серым и угрюмым», – подумалось Андрею.

– Садись, – перекрестившись в последний раз, повернулся к столу хозяин дома и указал сыну место справа от кресла. – А ты, боярин Андрей, рядом с ним усаживайся.

Однако, прежде чем сержант успел занять отведенное ему место, дверь хлопнула снова, и Илья Федотович остановил гостя, положив ему руку на плечо:

– Вот, знакомься, боярин. Это супружница моя, Гликерия. Представить тебя по приезду не мог, в беспамятстве ты был. А это дочери, Серафима и Оленька…

При виде трех красавиц Матях просто остолбенел. И не потому, что не знал, чего делать, а потому, что вблизи хозяйку дома и ее наследниц видел впервые – не имели здешние знатные дамы привычки по двору шастать, как простые девки или взятая в примачки племянница. Между тем, посмотреть имелось на что. Невысокие чуть розоватые кокошники, густо усыпанные жемчугом, окаймляли белые, как мел лица с ярко-сиреневыми щеками. Толстый слой пудры – или чем они там пользовались? – покрывал кожу такой жесткой коркой, что закрывал лицо от посторонних взглядов не хуже паранджи. К сожалению, этот слой не мог скрыть глаз и улыбок женщин. Под черными, изящно выгнутыми бровями на Андрея смотрели глаза, в которых белок был абсолютно черным, черным как сажа, как ночное небо, как совесть европейского правозащитника. Карие глаза с поблескивающими зрачками смотрелись в них, как светлые кругляшки. Широкие улыбки открывали ровный ряд черных, глянцевых зубов[79].

– А-а… – открыл рот Андрей, не решаясь произнести какое-либо приветствие, а в голове стремительно проносились кадры из различных голливудских «ужастиков». Американские вампиры и ожившие мертвецы показались ему в этот миг образцом миловидности и шарма.

– Сюда, рядом с Дмитрием садись, – Илья Федотович вовремя избавил сержанта от мук, обняв за плечи и опустив на скамью.

Супруга села по левую руку от хозяина, девушки – рядом, напротив Матяха. Тот вздрогнул снова и уткнулся взглядом в стол, словно скромный девственник, впервые увидевший женскую грудь.

– Прасковья? Наконец-то! Ну, Никитушка, беги сюда!

Упитанного розовощекого мальчугана хозяин подхватил на руки, прижал к себе. Глазенки у наряженного в суконный длиннополый кафтанчик малыша лет пяти были карие, волосы русые, волосы – выбриты, как у отца. Матях скосил глаза в сторону девушки и в этот миг она, скромно одетая в простой сарафан с платком на плечах и повойником на голове, с бледными бровями и настоящей смугловатой кожей, без всякой косметики, с простыми белыми зубами показалась ему еще более красивой, чем в первый раз.

– Садись, племянница, – Илья Федотович опустился в кресло, посадил Никиту на колени, и тот немедленно принялся дергать завязки его подбитой горностаем ферязи. – Собрал я вас, чада мои, дабы поведать, что боярин Андрей согласился пойти под мою руку в боярские дети. А посему отныне место его за нашим столом. От меня по правую руку, рядом со старшим сыном моим, Дмитрием Ильичем. Даю я ему на кормление деревню Порез и земли к ней прилегающие…

Боярские дочери почему-то дружно захихикали, и хозяин решительно хлопнул ладонью по столу:

– А ну, цыц, балаболки! И еще хочу сказать. Боярин Андрей в сече с татарами обеспамятовал, а посему рода-племени своего не знает. Но историю рода, которому отныне предался, он знать обязан. И ты, Никитушка, тоже послушай. О твоих родителях сказывать стану. – Илья Федотович откинулся на спинку кресла, повернув сына к себе лицом и глядя ему в глаза. – Помнить тебе надлежит, из каких корней ты выходишь, как деды наши честь свою блюли, и как тебе ее блюсти следует.

Девицы замолкли. Похоже, с памятью предков в этом доме шутить не любили, и случайная ухмылка в неподходящий момент могла сильно выйти боком.

– Когда славные предки наши, Словен и Росс, – чуть прикрыв глаза, словно предаваясь воспоминаниям, начал боярин, – пришли на земли Ильменские в три тысячи девяносто девятом от сотворения мира году, увидели они, что земли сии богаты людьми и мехами, деревом и железом. Основали братья город Словенск и Старую Руссу, стали княжить и ходить в походы ратные на запад, и восток, и юг, сея страх великий на египетские и другие варварские страны[80]. Правили они мудро и долго, и дети их с честью продолжали дело родительское. Летом года шесть тысяч триста сорокового стол от родителя принял князь Новгородский и Русский Гостомысл. Спустя три года отдал он дочь свою, Умилу в жены князю соседнему, корельскому. Вместе с дочерью его поехали самые преданные бояре, коих в землях новых, варяжских и стали именовать «умильными». Много лет жили они у корельского князя, ходили в походы ратные, отражали натиски немцев безбожных. А в году шесть тысяч триста шестьдесят девятом князь Гостомысл почувствовал близость кончины своей. К часу этому из четырех сыновей его не осталось у стола ни единого. Все полегли ради дел славных, рубежи русские обороняя, варваров укрощая духом своим. Посему послал он вестников к дочери своей, Умиле. И сказал ей устами верными, что желает видеть на отчем троне внука своего, нареченного Рюриком. Отпустила Умила детей на родные берега, Рюрика старшего, а с ним братьев Синеуса и Трувора. И дабы сердце материнское успокоить, поплыл беречь Рюрика самый преданный и храбрый из «умильных» бояр, род коего в пределах Новгородских так с тех пор и рекли: Умильный. Честь по чести служили отцы наши. С Олегом Вещим ходили хазарам неразумным укорот давать, цареградцев данью обкладывать. Из рук апостола Андрея крещение святое принимали. Как немцы в схизматики из истинной веры подались, да на земли новгородские стали ходить разбойничать, то, Никитушка, славный предок наш, Тихон Лукич Умильный в году шесть тысяч восемьсот двадцать девятом вместе с воеводой Лукой к Шведам с ответным визитом отправились. Поперва в Финемарнен, опосля на Халоголад[81]. Да так погостевали, что схизматики страшной клятвой поклялись более с Русью не воевать, и доныне клятву сию хранят[82]. А как помрачение на князей нашло, Русь святую на куски порвали, да нехристей поганых позвали суд над собой вершить, то к басурманам неразумным, в Орду Золотую, предки наши так же за данью ходили[83]. Алексей Тихоныч – со Степаном Лепой, Михаил Алексеевич – с воеводой Анфалом. А в году шесть тысяч девятьсот тридцать первом на озере Котельковском в сече с князем литовским Витовтом отдал живот за Отчизну прапрадед мой Даниил Михайлович...

Боярин перекрестился, вытащил из-за пазухи нательный крест, поцеловал его и вернул обратно.

– Дед мой, твой прапрадед, Никита, Порфирий Путиславович ходил с торговыми делами на Обь. Басурман по дороге мечом охаживал, а добычу у чукчей, у Ледовитого моря, на кость и меха выменивал. Также и в Аглицкие порты на трех ладьях приходил с товаром, по пути собранным. Правды таить не стану, затмился разум у деда, поднял он меч свой супротив великого князя Иоанна Васильевича. Но вину признал, на кресте святом на верность присягнул и земли сии, на коих мы сейчас обитаем, от государя получил на вечные времена… Помолимся, дети мои, за упокой души славных родителей наших. И пусть даст Господь нам силы оказаться достойными деяний предков, не уронить чести имени своего, земли русской и рода бояр Умильных…

За столом повисла тишина. Под тяжелой дланью отца притих и несколько раз перекрестился даже малолетний Никитка – хотя молитвы, наверное, не произносил. Андрей, следуя общему примеру, опустил голову, шевеля губами, но думал не о Боге, а о себе. Что он мог сказать про свой род? Дед, наверное, сражался честно – потому, как в Отечественную пропал без вести. Но то дед по материнской линии – отец Андрея так же пропал без вести, поссорившись с матерью, когда будущему сержанту не было и четырех годиков. И всей чести – так это, что хоть от алиментов не бегал. А что было раньше, с прадедами и прапрадедами – дело темное. Честь рода… Интересно, а бегали бы в двадцатом веке от призыва молодые ребята, если бы каждому из них вот так же смотрели бы в затылок десять, двадцать поколений мужественных воинов? Можно сколько угодно утверждать, что люди разные, что дети за отцов не отвечают, что у каждого свой характер, а в семье не без урода – но Андрей почему-то был уверен, что ни Дмитрий, ни Никита из рода Умильных никогда не окажутся предателями или трусами. Потому, что имя таких предков – лучше умереть.

– Хотя, все мы русские, – прервал молитвенное молчание Илья Федотович. – Уверен я, боярин Андрей, что и твой род своего прошлого стыдиться не станет. Глаша, милая, раз уж мы собрались, прикажи Тимке, чтобы обедать накрывала. Полдень скоро. А дел насущных несчитано…

День и вправду оказался короток – сперва Матях с хозяином дома отправился на конюшню, где боярин выбрал для него седло, потник, уздечку, попону, попутно объясняя что-то и доказывая качество упряжи. Увы, сержант в этом деле ничего не понимал, а потому мог только кивать, стараясь делать вдумчивый вид. Потом дородная тетка в красно-синем узорчатом плаще и темной овчиной душегрейке поверх шерстяной кофты с длинным рукавами долго снимала с него размеры тонкой льняной бечевкой. Затем Дмитрий проводил сержанта в деревню Бараши, которую гроза татарского набега каким-то чудом миновала. Там местный умелец снял размер с богатырской ноги Матяха, пообещав стачать сапоги всего за неделю. Заказали пару сапог яловых, на выход, и пару воловьих, для похода. Барчук, так и не спустившийся в крестьянском дворе с седла, довольно долго выговаривал смерду, чтобы тот все делал сам, детям не поручал, и чтобы кожу лучшую взял, не жадничал. Седовласый мужик лет сорока, скинув соломенную панаму с седой головы, покорно слушал, молча кивая и не роняя в ответ ни слова. Дмитрий вскоре выдохся – дал шпоры коню, умчался.

– Будь уверен, боярин, – проводив взглядом нетерпеливого мальчишку, сказал сапожник. – Ладные сапоги справлю, сносу не будет.

Матях, поднявшись в седло, неспешным шагом двинулся следом, все еще опасаясь грохнуться с лошади, но уже несколько разобравшись в органах управления. Все вместе по простоте напоминало большой неуклюжий джойстик: тронул бока пятками – поехали, натянул поводья – тормоз; Потянул правый повод – поворачивает направо, Левый – налево. Главное – не забывать ослаблять повод по мере поворота и вовсе отпускать, когда нужно ехать прямо. Все просто, за исключением пустяка: если ездок ненароком делал слишком резкое или сильное движение, конь мог повести себя самым неожиданным образом, вплоть до вставаний на дыбы или скачков, сбрасывающих ездока в траву. Плюс постоянно колышащееся, а то и жестко пинающееся в зад деревянное седло. За полуторачасовую поездку Андрей намял им себе все, что только было можно. А все остальное – натер. В паху тоже нарастала боль из-за постоянно вывернутых в стороны ног. И если выезжая из усадьбы сержант подумывал по возвращении попытаться разговорить скромницу Прасковью, благо теперь он мог считать себя для нее как бы и ровней – боярский сын, все-таки! – то на обратной дороге сержант мечтал только об одном – упасть на свой топчан на живот, и не шевелиться до самого утра.

Глава 10

Помещик

– Боярин… – Андрей ощутил легкое прикосновение к плечу, резко поднял голову:

– Кто здесь?

– Вставай, боярин, заутреню проспишь, – хихикнула незнакомая девчонка и прыснула из терема.

– У-у-у-у… – разочарованно потянул Андрей, одновременно потягиваясь всеми членами. – Так не договаривались.

Он перекатился на спину, покосился в сторону окна. Через щели вокруг закрытых ставен пробивались красные предрассветные лучи.

«Похоже, отныне я числюсь в списке здоровых, – понял Матях, откидывая одеяло. – Стало быть, Прасковьи с квасом у постельки мне больше не положено, а положено вскакивать ни свет, ни заря и бежать, куда труба зовет».

Впрочем, дело привычное – на заставе сержанту тоже всегда первым подниматься приходится, чтобы потом подчиненных подгонять. Андрей натянул портки, ставшие уже привычными мягкие заячьи поршни, рубашку. Расправил складки, стянул их за спину, опоясался тяжелым ремнем.

– Коли заутреня, – невольно зевнул он, – значит, день начинается в церкви. Пойдем.

Никакой службы в часовне опять увидеть не удалось – трехдневное отпевание еще не закончилось, поп читал заупокойную службу. Правда, домочадцы боярина Умильного были все здесь: закутанные в платки дочери, холопы, подворники, девки. Крестились, кланялись.

«Их тут не меньше сотни получается, – подумал, присоединяясь к общей массе Андрей, низко поклонился ближайшей иконе. – Богато живет Илья Федотович. На него одного такая толпа трудится. Интересно, а сколько на мою долю перепадет? – Он выпрямился, столкнувшись с пронзительным взглядом худощавого скуластого старца, угрожающе протягивающего ему распятие с высокого иконостаса. – Кстати, нужно крестиком обзавестись А то один я тут такой, нехорошо».

Отвесив последний поклон, боярин Умильный повернулся к выходу. Следом заторопились все остальные.

В трапезной на столе уже возвышались блюда с холодными пирогами, кувшины с квасом и самовар с горячим сбитнем. По общему примеру Матях сам налил себе пряного горячего напитка, закусил пирогом с грибами. Вторым ему попался пряженец с луковой начинкой. На горячее две девки принесли глубокую оловянную чашу с купающимся в коричневом соусе мясом, пару крупных караваев. Хозяева повытаскивали ножи, стали отрезать хлеб, накалывать мясо и класть на мягкие ломти. Однако, как приметил Матях, все, кроме Прасковьи, ели только мясо – пропитавшиеся соусом куски остались на столе. И только худенькая скромница поступила наоборот – попробовала один хлеб, не притронувшись к скоромному угощению.

– Гликерия, подай квас, – попросил боярин. – Ты без меня погреб и амбары проверь, припасы сочти. Знать надобно, сколько за время набега крепостные наши съели. Что-то, может, прикупить потребуется. А коли что залежалось – отдай сиротам, пока не сгнило, себе потом свежее заготовим. Ты, Дмитрий, опять за старшего. Как отпевать закончат, телеги и лошадей дай смердам, почивших на кладбище отвезти. Вина хлебного для поминок выкати два бочонка. Ты, Никита…

– Можно, я собачек покормлю? – не дожидаясь разрешения, мальчуган вскочил, пробежался вдоль стола, собирая не съеденный хлеб и выскочил за дверь.

– Мальчишка, – усмехнулся в бороду Илья Федотович.

– А я, дядюшка, к увечным пойду, – поднялась Прасковья.

– Ты хоть поешь, добрая душа!

– Благодарствую, Илья Федотович, сыта.

– Сыта, сыта… Ай, молодые, – отмахнулся боярин, поднял со стола полотенце, вытер рот, усы бороду. – Никто родителей не слушает. Да благословит Господь нашу трапезу, да принесет она пользу нашим телам и душам. Мы с тобой, боярин Андрей, в Порез отправимся. Поместье посмотришь, а как вернешься, отводную грамоту составлять станем. Митрий, вели коней оседлать, а мы сходим, железо гостю в дорогу соберем.

При виде деревянного потертого седла, лежащего на спине каурого[84] скакуна Андрей мысленно содрогнулся, но виду не показал. Наклонился, прицепил круглый деревянный щит петлей за ремень позади седла, рядом с чересседельной сумкой, бердыш закинул за спину, через плечо, кистень и большущий засапожный нож пока запихал за пояс, ложку, бережно завернув в чистую тряпицу – уложил в поясную сумку. Целиком она не поместилась, ручка осталась торчать снаружи – ну да не пилить же ее из-за этого? Перекинул ногу через седло, осторожно опустился на сидение, прикусив губу.

«У меня там, наверное, синяк от колен до самой поясницы…» – про себя выругался он.

Илья Федотович, поцеловав жену, стремительно взлетел в седло, зачем-то причмокнул, послал коня вперед, в широко распахнутые ворота. Каурый сержанта, не дожидаясь понуканий, помчался следом. Седло несколько раз пнуло больное место. Андрей едва не взвыл и поднялся на стременах. Стало легче – лошади шли широким наметом, и встречный воздух легко пронизывал тонкую ткань, охлаждая тело. И Матях впервые подумал, что мчаться так по российским просторам – действительно хорошо!

– Мы, служивый, по той дороге пойдем, по которой вотяки уходили, через Святополье в сторону Поляниц, – оглянулся на Андрея боярин. – Взгляну, каково пришлось на тамошних выселках. А в лесу перед Поляницами к Порезу повернем. Прямая дорога, она конечно короче, но подходы к Керзе приболочены, да и река сама неудобная. Верховому пройти можно, но телегу не провести. А от Поляниц дорог много расходится. Анареченская дорога туда подходит. Тем, кто за Урал собирается, на Обь, али Печору – прямой путь. А кто из Сибири идет, оттуда али на Хлынов отворачивают, али к Москве, через брод боярина Дорошаты, за Лобань. Ну, и на Волгу поворот имеется, в самую Персию дорога. Это если на юг повернуть, и за землями соседа моего, ниже порогов, на струги сесть. Вода, она есть-пить не просит, сама до дальнего берега донесет.

– Странно, когда такой важный перекресток в лесу оказывается, – Андрей настолько расхрабрился, что даже хлопнул своего скакуна по крупу, заставив ускорить шаг и нагнать боярина Умильного.

– А кто тебе сказал, что он в лесу? – засмеялся Илья Федотович. – Вокруг Полян верст на пять округ давно лес извели. Поля, луга. Сено для купеческих обозов, бараны да кабанчики им на жаркое, постоялые дворы во множестве. Знамо дело, местный люд своего не упустит.

Теперь они ехали бок о бок: родовитый боярин, одетый в рубаху из камки, яркого узорчатого шелка, поверх которой, плотно облегая тело, сидел подбитый ватой жилет густого, как крымское вино, бордового цвета, с отороченными густым бобровым мехом воротом и обшлагами; в таких же темных, но зеленых штанах и высоких, до колен, васильково-синих сапогах из тончайшего сафьяна. По причине мирного времени боярин был безоружен – но Матях собственными глазами видел, как в широкий рукав рубашки Илья Федотович опустил продолговатый грузик кистеня, петля от коего осталась на запястье.

Впрочем, на этот раз сержант выглядел ничуть не хуже: синяя рубаха, черные мягкие шаровары, поблескивающий желтыми бляхами широкий пояс. Не князь, конечно, но и не смерд в застиранной рубахе, полотняных портах и веревкой вместо пояса – Матях на подворников уже насмотрелся.

Дорога, обогнув березовую рощу, вытянулась в прямую линию, надвое рассекавшую изрядно вытоптанный татарами луг, потом повернула вдоль заросшей лебедой канавы, за которой тянулись ровные грядки с капустой, кочаны которой уже начали завязываться.

– Возов пятнадцать нарежут, – удовлетворенно отметил боярин. – Лепо капуста этим летом уродилась. Еще репы бы собрать, и зимовать можно без опаски.

– Твое, что ли, поле, Илья Федотович? – не подумавши ляпнул Матях.

– Здесь все мое, – с некотором удивлением покосился на служивого Умильный. – И три телеги из пятнадцати тоже мои будут.

– Я не про то говорю, Илья Федотович. Мужицкое поле, или барщину на нем кто отбывает? – выкрутился Андрей.

– У меня барщины в крепостных грамотах ужо, почитай, лет десять не упомянуто, – покачал головой боярин. – Без догляда доброго урожая не собрать. А смотреть некогда. Государь наш, батюшка Иоанн Васильевич, засиживаться по углам не дозволяет. Дел ратных ноне много. Каженный год походы выпадают, али дозоры на Засечной черте. Посему смердам я токмо оброк положил. А на залежные земли страдников посадил.

– Понятно.

– Мороки много, – отрицательно качнул головой Илья Федотович. – Вот округ Москвы помещики многие со страдников и крепостных ни оброка не берут, ни барщины не требуют. Золотом, али серебром за землю получают, и все. Мыслю, надобно и мне так поступить. Мельники и кузнецы издавна рублем звонким за место и подъемные откупаются. И мне с товаром хлопотать не надо, и они быстрей поворачиваются.

Сержант не ответил. Андрей устал стоять в стременах, опустился в седло – и ему тут же стало не до разговоров.

Дорога тем временем нырнула во влажную низинку, пробилась сквозь густой ивовый кустарник, вновь поднялась к вспаханному полю, на котором зеленела молодая поросль.

– Федька Тверидин гречу посадил, – одобрительно кивнул боярин, придерживая коня. – Коли ранних заморозков не случится, успеет до осени второй урожай снять. Странно. Похоже, не ходили тут вотяки. Не потоптано ничего. Большой ратью по дороге вытянуться невозможно, обязательно все окрест с землей смешают. Так что, мыслю, целы все выселки у Святополья. И само оно цело. Давай-ка тогда дорогу срежем, и по меже до Керзи доскачем. Здесь версты три всего, не более.

Илья Федотович, дав шпоры, стремглав помчался по узкой травяной полоске между полем, засечным гречей и грядками, над которыми покачивались широкие лопасти листьев налившийся сладким соком свеклы.

– Господи, за что… – пробормотал Матях, потянул левый повод, поворачивая коня и с силой пнул его пятками в бока.

Однако, едва каурый перешел в галоп, заднице стало неожиданно легче. Седло уже не дергалось под седоком, постоянно пиная его в седалище, а лишь слегка покачивалось, как у несущегося по шоссе мотоцикла. Скачка продолжалась менее получаса часа. Когда впереди поднялась стена соснового бора, боярин перевел коня на шаг. Андрей, стиснув зубы, очень плавно подтянул поводья, и его каурый сообразил, сбросил скорость.

– Голову мерину придерживай, – оглянулся Илья Федотович, – не дай воды хлебнуть. Горячие кони.

Сперва Матях не понял, о чем идет речь, но, подъехав ближе, увидел скрытый за высокой прибрежной осокой прозрачный ручей шириной метра в четыре. Прозрачная вода журчала над темными валунами, кружила длинные пряди водорослей, поблескивала боками мелких рыбешек, рыскающих от берега к берегу.

– Керзя, – представил реку Умильный, направляя коня в воду и вскоре поднялся на противоположный, поросший сосняком берег. – Еще версты четыре до Селитры, торный тракт за ней.

По лесу гнать во весь опор боярин не решался, но скорость все равно держал приличную и Матях еле успевал уворачиваться от низких ветвей молодых деревьев, несколько раз едва потеряв равновесие и не выпав из седла. К счастью, его скакун, в отличие от автомобиля или мотоцикла, сам догадывался огибать толстые стволы или молодые елочки, которые попадались на пути. А то бы дело без аварии не закончилось. Наконец Илья Федотович остановился, спешился, отпустил подпругу.

– Вот и она, родимая. Давай, служивый, коней напоим, да сами червячка заморим. Полпути ужо позади.

– А как на счет «горячим коням пить нельзя»? – с облегчением спрыгнул на землю Матях и наклонился, разыскивая пряжку под брюхом.

– Да ты что, служивый? – удивленно приподнял брови боярин. – Мы же с полверсты шагом шли. Выходились кони, остыли. Ты подпругу-то ослабь, не то каурка голову опустить не сможет.

– Сейчас, – сержант уже нашел пряжку, но все никак не мог разобраться с хитрым захлестом ремня. Наконец тот поддался, повис. Андрей взял коня под уздцы, подвел к ручью в полшага шириной. – Это что, та самая Селитра и есть?

– Исток у нее рядом, возле Комарово. Впрочем, в Селитре и возле устья больше двух шагов не будет.

Мерин сержанта, почуяв воду, потянулся к ручью, начал совершенно по-человечески хватать губами воду. Когда скакун напился, Матях, по примеру боярина, развязал сумку, нашел матерчатую торбу с длинной ручкой, накинул ее коню на голову, за уши, и каурый начал похрустывать насыпанным внутрь зерном.

– Посмотрим, что там Глаша нам положила… – боярин извлек из своей сумы бумажный сверток, удовлетворенно хмыкнул: – Судак копченый. Давай щит, служивый, обедать станем.

Матях снял с седла щит, протянул Илье Федотовичу. Тот кинул деревянный диск на кочку рукоятью наверх:

– Садись, боярин Андрей, а то земля сырая, – Умильный первым опустился на край, развернул на щите рыбу, рядом положил заткнутый деревянной пробкой кожаный бурдючок. – Я меда хмельного с собой взял. На душе спокойно с утра. Беды не чую. Отчего и не выпить? Да угощайся, служивый. Глазами досыта не наешься.

– Спасибо, – Матях присел рядом с боярином, отломил себе от спины крупного, жирного судака кусок белого, пахнущего дымком мяса. – А ты всегда в предчувствия веришь, Илья Федотович?

– Всегда, служивый, – выдернул пробку боярин, поднес бурдюк к губам и сжал кожаный мешок, выдавливая густой ароматный мед себе в рот. – Бог все видит, все знает. И как он может упредить рабов своих иначе, чем через озарение или тревогу?

– А если он не захочет предупреждать?

– Молиться нужно, служивый. Молиться и верить. Или живота своего не жалеть в служении ему, в защите святой земли русской. Тогда и Господь заботой не обойдет. Вот ты, я заметил, в молитве ленив. На иконы надвратную или храмовую не перекрестился ни разу. Оттого и беспокойство тебя гложет. Но как даст тебе Господь знамение свое, коли не открываешь ты пред ним душу свою? Как достучится в закрытые врата сердца? Не веруешь ты, служивый. В церкви токмо по необходимости стоишь, перед трапезой не молишься. Не ищешь пути своего к Богу.

– Я землю его защищаю, – спокойно пожал плечами Матях, принял от Умильного бурдюк, сделал несколько глотков. Мед по вкусу напоминал сильно сдобренное специями и ванилином пиво. Однако, любят в здешних краях пряности! Ни в чем русичи шестнадцатого века меры знать не хотят. Уж коли одеться красиво – так значит во все яркое, синее, красное, зеленое, да еще с мехами, чуть не каждую пуговицу оторачивающими, с золотом да самоцветами. Коли есть – так одновременно и с перцем, и с медом, и с кардамоном. Даже в квас то хрена, то горчицы подсыпать норовят.

– Я знаю, – спокойно пожал плечами Илья Федотович. – Раз рубежи русские хранишь, стало быть, православный, хоть ты немец, хоть татарин, хоть схизматик безбожный. Но покоя в душе без веры тебе не обрести. И знамения Господнего не ощутить.

– Не помню я ничего, – вернулся к привычному оправданию Андрей. – Ни единой молитвы, никаких святых.

– Веру не помнят, – покачал головой Илья Федотович, спокойно разбирая рыбу на куски. – Ее хранят. Хранят в сердце и душе. Но ты не бойся. Господь все равно станет оберегать и любить тебя. Тем, кто выходит в поход ради спасения ближнего своего, кто не щадит живота ради земель отчих, все грехи прощаются. В походе пост можно не блюсти, заповеди нарушать, молитвы не возносить. Бог простит. И неверие простит. Лишь бы ратник позором себя не покрыл, трусом не показался, имени Господнего не отринул.

– Значит, мне можно не креститься и не молиться, а место в раю все равно за мной? – усмехнулся Матях.

– Да, – совершенно серьезно кивнул боярин Умильный, – все павшие в бою с неверными попадают на небеса, пред очи Господа нашего Иисуса Христа, – и Андрей со своей улыбкой почувствовал себя очень глупо.

– Может, поехали?

– Да, пора, – согласился Илья Федотович. – Поехали.

Дорога обнаружилась почти сразу за ручьем, метрах в тридцати. Грунтовка, не мощеная, но довольно наезженная, представляла из себя относительно ровное полотно глины, перемешанной с песком. Метра три в ширину – две телеги без труда разминутся.

– Однако, – удивился Андрей, вслед за боярином поворачивая вправо. – А тракт получше будет, чем тот, что к усадьбе ведет.

– Это, почитай, путь со всей Оби на Хлынов и Устюг. Опять же, коли с ладей перед Лобанью высадиться, то и из Индии, с Персии здесь пройти удобно. Всякое случается. Не каждый на струге может плыть.

– Тогда понятно… – Матях снова привстал на стременах, давая отдых измученному седалищу, и вслед за Умильным перешел в галоп.

Сосновый лес по сторонам от дороги быстро сменился лиственными зарослями, отступившими в стороны шагов на десять, потом эти заросли рассыпались на отдельные островки, за которыми виднелись покосы с частыми невысокими стожками. Пахнуло влажными травяными ароматами, перемешанными с неожиданно едким гнилостным духом.

– Болотце здесь за кустами, – пояснил боярин. – Сказывали, корова у местного колдуна в нем утонула. Он ее оживить хотел, но не смог. Так и гниет теперь, вечно полутухлая.

– Тут и колдуны есть? – удивился Матях.

– Нет, – мотнул головой боярин. – Здесь больше нет. Разве в дебрях лесных где скрываются. А вот в дедовских поместьях, в Карелии, сказывали чуть не в каждой деревне по чародею обитало. Чухонцы по колдовству известные мастера. Вон Комарово. Кажись, цела деревня, миновали ее вотяки.

Селение из полутора десятка дворов встретило их задорным собачьим лаем и свинячьим похрюкиванием. Мычания и блеянья Матях не услышал – наверное, скотину выгнали пастись. Вплотную примыкали друг к другу дворы, огороженные невысокими плетнями; огороды щетинились перьями лука и высокими стеблями цветущего укропа. Виднелись округлые кроны яблонь, вишен и слив; жердяные сарайчики, крытые соломой и дранкой; аккуратные домики, неотличимые от тех, что работящие горожане спустя четыреста лет будут ставить себе на дачных участках. Разве только окна с разукрашенными ставнями затягивало вместо стекол что-то, похожее на бумагу, да шифера или рубероида никто себе на крышу не настелил.

– Людей что-то мало, – задумчиво огладил бороду Илья Федотович, – Ну-ка, служивый, обожди…

Заметив сидящего на завалинке длиннобородого деда, неторопливо выстругивающего что-то из обычного полена для печи – еще несколько валялось возле ног – боярин повернул в сторону этого дома, подъехал к воротам, на две головы возвышаясь над дощатыми створками:

– Эй, Мокрун, смерды все где?! Да сиди, не вставай. Знаю, что ноги не держат.

– Так, батюшка, – опираясь на перила близкого крылечка, встал все-таки старик, – Так, сказывали, дом татары в Порезе пожгли. Погорельцы соседей созывали новый поднимать. Глядишь, за день поставят, вечор вернутся.

– Вечор не вернутся, – негромко ответил боярин, не столько для себя, сколько для Андрея. – Как под крышу подведут, новоселье справлять станут. Знаю я их, пока все бочонки не осушат, не уйдут. Ладно, поехали, служивый. Полдень скоро.

Илья Федотович снова перешел на рысь, слегка подпрыгивая и опускаясь в седле. У сержанта попасть в один ритм с каурым никак не получалось, а потому он просто стоял на стременах. Тем более, что ехать оставалось недалеко – соседняя деревня просвечивала желтыми крышами на холмике совсем недалеко, километрах в пяти, не больше. Впрочем, отдохнуть удалось еще раньше. Примерно на полпути Илья Федотович натянул поводья и вытянул руку, указывая на колосящиеся справа поля:

– Вон те кусты видишь, служивый? – Зеленая извилистая линия ивняка начиналась в паре сотен метров от дороги и уходила к едва различимому у горизонта лесу. – Это Бармашка. В лесу Лумпун течет, в него она и впадает. Стало быть, по эту сторону поля Черкишина Степана, он из Комарово. А дальше, за ручьем хлеб уже у Малышкиных растет. Они из Пореза. Твои, в общем, теперича крепостные. Значит, отсель и до Лумпуна твои владения, и вдоль реки до следующего ручья. Смерды его Вороньим кличут. Отсель не видно, шесть верст до него. А вот Керзю видно… – боярин повернул коня мордой к другой обочине. – Вон, березки и липы рядков растут. Это она.

Деревья поднимались примерно в километре от дороги.

– Это та река, что мы в лесу переходили? – уточнил Матях.

– Она самая, – кивнул боярин. – Керзя далеко тянется, аж за Барашки. И получается, что все земли твои, служивый, промеж четырех речушек заперты оказываются. На восход до Лумпуна, на закат до Керзи, а с севера и юга в Вороний ручей и Бармашку упираются.

– А если ручей русло поменяет?

– А ты смотри, чтобы не поменяли! – расхохотался Илья Федотович и дал шпоры коню.

Селение Порез, выглядевшее издалека чуть ли не крупнее Рагоз, на полсотни семей, вблизи оказалось деревенькой в шесть дворов и еще один дом, стоящий немного на отшибе и окруженный небольшим огородиком. Просто яркие соломенные крыши на сараях, амбарах, овинах и прочих пристройках издалека мало отличались от тех, что на человеческом жилье.

То, что здесь побывали разбойники, было понятно с первого взгляда: несколько пепелищ, разбросанных тут и там, обширные черные подпалины на многих кровлях, поломанные местами плетни. Однако траура по погибшим заметно не было. Наоборот – далеко разносился стук топоров, молодецкий смех, девичьи песни. Всадники повернули на голоса, обогнули густой сад, в котором скрывалась бревенчатая хата с закрытыми ставнями и наткнулись на россыпь сосновых хлыстов. Стволы ловко и быстро ошкуривались молодыми, лет по десять-двенадцать, ребятами. Их отцы и старшие братья трудились рядом, укладывая белые бревна в обширный короб без окон и дверей. Девки в цветастых платках и белых сарафанах, весело напевая, забивали щели мокрым болотным мхом, временами стряхивая лишнюю влагу в сторону – но почему-то каждый раз попадая на кого-то из парней. Те шутливо ругались, кидались на обидчиц, весьма охально их тиская. Начинался визг, писк – но вскоре все возвращались к работе. Дело спорилось – над землей поднимался уже пятый венец.

Увлекшись своим занятием, смерды не замечали гостей минут пять. Потом, наконец, кто-то испуганно вскрикнул. Смех и стуки оборвались. Мужчины поскидывали шапки, с достоинством поклонились. Женщины тоже начали кланяться, но при этом почему-то крестились – словно не человека перед собой увидели, а нерукотворную икону.

– Бог в помощь, – кивнул в ответ боярин. – Трифон Седой далеко?

– В лесу он, батюшка Илья Федотович, – отозвался один из мужиков со смеющимися глазами. Невысокий, но плечистый, в мокрой рубахе и черных холщовых штанах, заправленных в такие же, как у сержанта поршни, он спрыгнул со стены на землю, подошел ближе. Темные с обильной проседью волосы смерда забавно закручивались мелкими кудряшками: и на голове, и на бороде, и на усах. – Лес для дома выбирает. Одно понять не может, то ли получше выдавать, чтобы добро для тебя уберечь, то ли похуже, чтобы дом скорей завалился, и снова сосенки рубить пришлось.

Мужик коротко хохотнул, перевел взгляд на Матяха:

– Да ты, батюшка, никак соседа нам нового привез?

– Не соседа, а хозяина, – хмуро ответил боярин. – Даю я вашу деревню боярину Андрею на кормление.

– В таком разе, прощения просим, – мужик скребнул мозолистой рукой макушку, прижал к груди несуществующую шапку, низко поклонился. – Как по батюшке тебя звать-величать, хозяюшка?

Сержант пожал плечами, и вместо него ответил Илья Федотович:

– Андреем звать. А отчества не помнит. Татары в сече память отшибли.

– Стало быть, Андрей Беспамятный у нас теперь в боярах, – кивнул мужик.

– Ты, Гришка, язык свой окороти, – потемнел лицом Умильный и двинул своего коня грудью на смерда. – Он за тебя, безродного, кровь свою проливал, живота не жалел.

– Чегой-то не заметил я этого, батюшка, – нахально вскинул бороденку мужик. – Мы намедни от татар не за спинами боярскими укрывались, а в березнячок Бармашинский утекли, как пальбу заслышали, да зарницы по Богородицкой стороне разглядели. Бог помог, сами ушли, и скотину по меже увели, добро прихватили. Татарвье токмо барахло старое зацапало, да мусор, что из ям на задворках на полки в дома поставили. Однако же петуха красного они нам все одно подпустили. И счастье наше не в животе боярском оказалось, а в росе, что солому ночью подмочила. Отсырели крыши, вот пожар и не занялся. Одним домом, да сараями несколькими отделались.

Рука Ильи Федотовича потянулась к левому боку – туда, где должна висеть сабля. Но привычной рукояти на месте не оказалось, и ладонь бессильно сжалась в кулак.

– Допросишься у меня, Григорий, – наклонился к мужику боярин и поднес побелевшие костяшки сжатых пальцев ему чуть не под самый нос. – Чуешь, чем пахнет?

– Тверью пахнет, батюшка Илья Федотович, – ухмыльнулся мужик. – Там отродясь татар не видали.

– Окромя князей, – холодно парировал Умильный, выпрямляясь в седле. – Гляди, не доедешь целым до Твери-то. Дорога длинная, извилистая. Добра у тебя много… Ладно, как Трифон появится, вели в дом ко мне идти. И стряпуху позови, проголодались мы в дороге.

– Стряпуху пришлем, – хохотнул мужик. – Как же батюшку нашего голодом морить? Поезжай, Илья Федотович, не беспокойся.

Боярин Умильный поворотил коня, пустил его шагом когда немного отъехали, сказал, будто оправдываясь:

– Дерзок стал Гришка. Зазнался. Но хозяин крепкий, один за троих оброка дает. Жалко, коли после Юрьева дня уйдет. Напугали смердов вотяки… Однако же, – расправил плечи боярин, – однако же весь полон, что они с поместья угнали, я возвернул. Почитай всех возвернул. Вот только племянницу…

Он откинулся назад, звонко хлопнул коня ладонью по крупу, одновременно натянув поводья. Скакун встал на дыбы, сделал на задних ногах несколько шагов, а потом сорвался во весь опор. Но длилась скачка недолго: минуту спустя всадники влетели в ворота длинного – метров двадцать, и широкого – метров семь будет – бревенчатого, крытого дранкой дома.

Ворота находились примерно посередине дома, но оказавшись внутри, в крытом дворе, Андрей понял, что собственно жилищу отведена всего треть строения. Точнее – дом находился под большим навесом, общим для скота, хрюкающего и блеющего в загородках, амбаров, полных свеженькими капустными кочанами и белыми шариками репы, сеновала, сделанного прямо над жилым срубом, между его крышей и кровлей.

– Изрядная избушка, – огляделся сержант, спускаясь с коня.

– Обычный русский дом, – не понял его удивления боярин, спешиваясь следом. – Это смерды здешние мудрят что-то. Сказывают, как с Польши при деде моем переселились, все ляхтским образом жить норовят. А этот сруб мне ярыга поставил, дабы отдохнуть мог, когда на здешнем краю поместья задерживаюсь. Опять же оброк есть куда складывать. А то ранее я с целым обозом дворы объезжал. – Илья Федотович отпустил подпругу. – Где этого бездельника носит?

– Дом, наверное, строить помогает.

– А кто ему дозволял?! Ждан не крепостной, чтобы вольничать. Раб он мой. Мне его хлыновский суд головой за обман отдал.

– Какой обман? – поинтересовался Андрей.

– Часовню он мне подрядился возле Богородицкого монастыря поставить, в память о батюшки моем, – боярин перекрестился, отвесил низкий поклон, едва не уронив с лысины свою тюбетейку. – Задаток взял, подлец, а за часовню месяца два не брался. Я его с холопами сграбастал, да к воеводе в Хлынов отвез. Как суд собрали, мне его с женой и детьми головой отдали, пока долг не возвернет.

– Как же он отдаст, если в рабы попал? – не понял сержант.

– То его дело, – хмуро ответил боярин. – Думать был должон, как подряжался. Я его тут бортничать посадил. А остальное меня не касается.

– Значит, по гроб жизни влип?

– Нет, – нехотя признал Илья Федотович. – Бегает по воскресениям и праздникам в Богородицкое, стучит топориком. Столбы дубовые ужо вкопал, три венца срубил. Как наполовину поднимет, стало быть задаток отработал. Придется нового бортника искать. Или этого в крепостные уговаривать. Оброк втрое ниже наряда скину, может и согласится.

Наконец послышались торопливые шаги, в ворота вбежал низкий, упитанный и круглолицый лохматый мужичок в настоящем, хотя и сильно поношенном, засаленном суконном кафтане, подбитым мехом. Он с ходу упал на колени, стукнулся головой о присыпанную соломой землю.

– Ладно корчиться, коней прими! – рыкнул на него Умильный.

– Ульи проверял, батюшка Илья Федотович, – Ждан поднялся на ноги, взял поводья из рук боярина. – Медведь, сказывали, окрест ходил, поломать мог. А Лукерию я в погреб, за квасом послал. Сей час вернется.

– Татары хозяйство не разорили?

– Помилуй, батюшка, – замотал головой смерд, снимая у коня оголовье и вынимая изо рта узду. – Мы как огни заприметили, первыми скотину погнали. Кадушки, крынки, икону с собой забрали, погреб старым стожком закрыли, а более тут и брать нечего. Токмо дрова, да капуста с репой остались. Да куры в подполе. Басурмане ничего и не нашли. Ночью озорничали, в потемках. Кур распугали, несколько штук недочли утром. Чуток репы потерялось, видать лошадям давали. Полки поломали, дверь высадили. Но я починил.

– Это ты молодец, – боярин Умильный подошел к загородке, пощупал ближние кочаны. – Крепкие. Чьи?

– Гришка Тетерин в счет оброка привез. И репа тоже его. У меня три бочонка меда в погребе, три полти убоины, кабанчик, тоже Гришин. Кроме как по хлебу, ужо совсем счелся.

– Плохо… – Умильный хлопнул ладонью по крупному, с две головы кочану, повернулся к сержанту. – Плохо, Андрей. Не зря старается. Видать, удумал на новое место уходить.

– Может, и вправду уйдет, – пожал плечами ярыга. – Овин у него сгорел. Правда, без хлеба пока стоял, с дровами. Яблони татары зачем-то попортили, ветки порубали…

– Ты, чем за других жалиться, – оборвал его боярин, – лучше телеги запряги, оброк собранный и мед покидай, да в усадьбу ко мне перевези. Солнце еще высоко, до вечера успеешь.

– Как скажешь, Илья Федотович, – сразу погрустнел смерд, а боярин, ведя за собой Матяха, направился в дом.

Вход в жилой сруб располагался на высоте метров двух над землей. Дверь выходила на небольшой балкончик, с одной стороны упиравшийся в тонкую, грубо сколоченную створку, из-за которой явственно припахивало «удобствами», а с другой оканчивавшийся лестницей без перил из толстых, неровно отесанных досок.

Внутри на гостей сразу дохнуло влажным теплом. Дородная хозяйка лет тридцати в просторном платье, сверху донизу шитом цветами, с кокошником, с которого свисала жемчужная понизь, поклонилась, протягивая большой ковш с темным, пахнущим свежим хлебом квасом. Пока боярин, макнув усы в пену, отпивался после дальней поездки, Андрей огляделся.

Находились они, как он догадался, на кухне. Большую ее часть занимала стоящая в углу побеленная русская печь, с закрытым большой железной крышкой очагом. Отсюда шло две двери, одна с одной стороны печи, другая с другой. Потолки высокие, Матях без опаски выпрямился во весь рост. Хотя притолоки, конечно, на уровне груди.

– Спасибо, Лукерья, порадовала, – вернул женщине ковш Умильный. – Боярину Андрею тоже плесни, пусть горло промочит.

Женщина взяла со стола высокую крынку, снова наполнила ковш и протянула его Матяху. Квас оказался холодным до зубовной боли, и одновременно шипучим, остро покалывая язык.

– Вкусно, – признал он, допив последний глоток.

– Может, каши с салом положить? – предложила хозяйка.

– Не нужно, сейчас Варвара прибежит, – отмахнулся Илья Федотович. – Что у тебя тут так душно?

– Да брюкву поросятам запарила.

– Ну так отнеси, что ли, поросятам, – пожал плечами боярин. – А то дышать нечем. Пойдем, служивый.

Умильный повернул в левую дверь, за которой обнаружилась небольшая прихожая, застеленная чистым половичком. Помнится, на Руси такие комнаты назывались сенями. На стене висели пара овчинных душегреек, длинная шуба, похожая на лисью и нарядный синий, с желтыми шнурами, зипун, отороченный, на неопытный сержантский взгляд, обычным зайцем. Света здесь не имелось, только тот, что к кухни пробивался, и Илья Федотович сразу повернул направо, в еще одну комнату. Или, скорее, обширную горницу: два затянутых масляной, а потому полупрозрачной тканью окна, пара лавок, одна из которых стояла у длинной стенки выходящей сюда печи. Сколоченный из темных, плотно подогнанных досок топчан шириной чуть больше метра с резными спинками располагался у окна, застеленный чистой скатертью широкий стол – посреди комнаты.

– Вот, присаживайся, боярин Андрей. Отдохнем чуток, а там Варвара прибежит, снедь на стол соберет.

– А Лукерья что, готовить не умеет?

– Нечего ярыгу к хозяйскому добру подпускать, – мотнул головой помещик. – Потом не сочтешь, что получено, что съедено, а что они сами себе отвалили. Нет, пусть Ждан со своего огорода живет, а нас по уговору сход при наездах кормить должен. Староста Варваре что нужно выдаст, что останется заберет. Она сготовит, она попотчует, с нее и спрос свой, и спрашивать не я, староста станет.

Илья Федотович уселся на топчан, отвалился спиной на стену:

– Так что скажешь, служивый? Деревню ты увидел, земли, почитай, тоже. Пашни поднято немногим больше двух сотен чатей, так что выставлять в ополчение ты должон двоих ратников. Ну, сам выйдешь, да холопа с собой прихватишь. Что еще? Лес да река… Но в них ничего особенного нет. Не заболочены, лес больше сосновый, а у Бармашки березняк стоит. Ну, дом этот, что для себя, для отдыха ставил, тебе отдам, ярыгу с семьей тоже. На первое время пусть за домом присматривает, а далее сам решишь. Чует мое сердце, коли Ждан опять не запьет, к весне от кабалы избавится. Оброка я в этом году половину заберу, потому, как второго ратника у тебя нет, мне его снаряжать придется. Ну, а как холопа купишь, так тогда оброк тебе, и спрос с тебя. Что скажешь, боярин Андрей, согласен?

Матях прошелся по горнице, попытался по старой привычке выглянуть в окно, но разглядеть хоть что-нибудь на улице не смог.

Умом он понимал, что лучшего старта для новой жизни в новом или, точнее – старом времени у него быть не может. Однако в душу закрался холодок нерешительности: так, сразу, повесить на себя хозяйство в семь дворов и, на глазок, полтораста гектар, отвечать за мобилизацию, за снаряжение – и при этом ничего не смыслить ни в одном из этих дел…

Хлопнула за стеной входная дверь, вошел огромного роста – всего на полголовы ниже Матяха – мужик с иссиня-черной бородой, одетый в черную шелковую рубаху с красным воротом, атласные штаны и грубые, пахнущие дегтем сапоги, скинул картуз, низко поклонился.

– Ну, сказывай, – тут же забыл про Андрея боярин.

– Татары намедни налетели, Илья Федотович. Счастье, грохот мы услышали, пожары углядели. Успели и головы унесть, и скотину спасти, и добро прибрать.

– Да, это я знаю, – кивнул боярин Умильный, – молодцы.

– Полей нам басурмане не потравили, токмо у россоха[85] потоптали малость. Но дом Гешкин запалили, и сараев разных полдесятка. Я вашим именем лес от реки брать дозволил, пять-два сосен повалили.

– То правильно, – кивнул хозяин, – лес погорельцам дозволяю брать невозбранно, солому этим годом можете не везти. Хворых, увечных нет? Поля уродили?

– Бог миловал, батюшка Илья Федотович, – размашисто перекрестился староста. – Грех жаловаться, недоимок не жду.

– Вот и лепо, Трифон Георгич, – боярин Умильный повернул голову к Андрею: – Так что скажешь, служивый? Сговорились мы с тобой?

– Да! – стряхнул с себя неуверенность Матях. – Договорились.

– Тогда знакомься, Трифон Георгич, – поднялся на ноги и развернул плечи Илья Федотович. – Новый помещик отныне у вас в Порезе будет. Боярин Андрей Беспамятный. Человек ратный, храбрый. Прошу любить и жаловать.

– Здрав будь, боярин, – снова поклонился мужик. – Сегодня упряжу всех в деревне.

– И скажи, чтобы не дергались, – добавил от себя Андрей. – Я покамест ничего менять не собираюсь. Все по прежнему уложению пойдет.

– Благодарствую, боярин, – еще раз поклонился староста и двинулся к двери.

– Постой, – окликнул его Илья Федотович. – Варвара-то где?

– Она со мной пришла, боярин, – кивнул в сторону кухни Трифон. – Колдует ужо. Мы сегодня, новоселья ради, косых маленько побили. Так она почки-то собрала со всех, сейчас тушит.

Действительно – едва староста ушел, в горницу проскользнула розовощекая девица. Не то, чтобы толстая, но в теле, одетая не в вышитый, а набитной цветастый, синий с алыми розами сарафан, с таким же платком на плечах. Голову закрывал повойник, но по лбу и назад, к атласному накоснику, шел широкой лентой многоцветный бисерник.

– Грибочками пока побалуйтесь, – поставила она на стол большую деревянную миску, пару деревянных расписных стаканов. – Мне токмо меду хмельного нести, али хлебного вина отпробуете?

– Отпробуем, – придвинулся к ней боярин. – А как же. И еще чарку принеси, ты тоже отпробуешь…

– От еще, – гордо и независимо дернула плечом Варвара, и Матях сразу почуял, что в отношениях девки и боярина что-то не то. И явно не даром холопы хихикали, снаряжая его принимать Порез, и дом для отдыха боярин здесь построил не зря. Хотя, с другой стороны – а чего бы он тогда деревню эту первому встречному отдавал?

– Помоги… – боярин прихватил лавку у стены с одной стороны, Андрей взял с другой, поставили к столу. Илья Федотович вынул из ножен на поясе небольшой ножичек, наколол небольшой грибок, закинул в рот, потом наколол еще. – Молодец, Варварка. Забрал бы в усадьбу стряпухой, да Гликерья ее со свету сживет, как я в очередной поход уйду. Точно сживет, никаким клятвам не поверит…

С последними словами в горницу снова вошла девка, и боярин настолько жадно окинул ее взглядом с головы до пят, что Андрей понял – и он бы тоже не поверил.

Варвара поставила на стол медный кувшин, рядом – влажную крынку, еще одну деревянную чарочку.

– Да садись же ты… – сгреб ее Умильный, опуская рядом с собой. Одной рукой поднял кувшин, налил всем хлебного вина, поднял свою стопку: – Ну, чтобы здоровье было, Божьей милостью.

Он выпил, потянулся за грибочками. Андрей тоже опрокинул вино в рот и поперхнулся от неожиданности – это был самый настоящий самогон! Сержант схватился за крынку, торопливо хлебнул, и понял, что попал по полной программе: там плескалось пиво.

Илья Федотович, продолжая удерживать девку, налил еще:

– Вот, знакомься, Варя. Помещик ваш новый, боярин Андрей. Ему Порез отдаю, и земли окрестные. Будет вам защитой и опорой.

– Бросаешь, Илья Федотович, – укоризненно покачала головой девка, и опрокинула стаканчик. А потом решительно вывернулась из рук бывшего крепостника: – Каша подгорит…

– И-и-и-э-эх… – выпил боярин, проводив ее голодным взглядом, тут же налил себе еще и снова выпил. Потом спохватился: – Ты, служивый, не беспокойся. Обмануть не хочу. Земли здесь добрые, смерды работящие. Токмо Гришке не доверяй. Он хоть и хваткий, но… Но хва-ат… Старостой его поставить – половину оброка мыши съедят, другая по дороге потеряется. А он себе через год хозяйство новое отстроит, а еще через два – с казной хозяйской сбежит. Ловок, пес, и понять за ним ничего не успеваешь, как что-то твое к своему двору пристроит. Трифон хоть и туговат маленько, а за делом хозяйским, коли поручили, следит. Что скажут – сделает. Чего делать не захочет – так сразу и откажется, вилять не станет. Ну, давай выпьем, служивый.

Матях отказываться не стал. После пары стопок самогона и изрядной пивной запивки уверенности в своих силах у него прибавилось, и он отчаянно пытался вспомнить хоть чего-нибудь из агрономических знаний далекого двадцатого века. Трехполье, лесозащитные полосы, культивация, рекультивация, плоскорезы, капельное орошение, севооборот… Вот только что бы все это значило? Нет, переворота в здешней агротехнике он явно не произведет…

Вошла Варвара, молча и быстро поставила на стол большой, пахнущий мясом горшок, тут же вышла наружу. Илья Федотович вздохнул, скинул с угощения крышку. Внутри оказалась хитрая смесь капусты, лука и мяса в густом сметанном соусе. Сержант почувствовал, как во рту появилась обильная слюна, придвинулся ближе, покосился на дверь, ожидая, когда, наконец, принесут тарелки. Однако боярин вытянул из-за голенища крупную – примерно такую, как подарил Матяху – серебряную ложку, запустил ее в лакомство. Андрей, спохватившись, схватился за свою и пристроился рядом.

«Вот так и боролись с эпидемиями, – промелькнуло у него в голове. – Посуду с мылом, может, и не мыли, но у каждого была своя».

Горшок не в счет, он подвергался тепловой обработке.

В две ложки они быстро добрались до самого дна, после чего Илья Федотович тщательно облизал свой столовый инструмент, завернул его в чисто-белую тряпицу и вернул за голенище. Затем еще раз наполнил стаканчики.

– Эх, служивый, успеха тебе. Устраивайся. Сегодня-завтра осмотрись, а завтра к вечеру в усадьбу приезжай. В Москву будем отправляться. Походные получить нужно, с друзьями пива сварить, тебя показать… – Умильный выпил и решительно поднялся. – Поскачу, Ждана нагоню. Хоть время и мирное, а от видишь, что творится. Сопровожу до усадьбы от греха.

Илья Федотович хлопнул по плечу путающегося подняться сержанта, поправил тафью и вышел из горницы. Андрей остался хозяином. Осмотрел ложку, прикидывая где и как ее тут можно вымыть, поскольку изукрашенное каменьями серебро так просто в мойку не бросишь. И как он будет выглядеть в глазах подчиненных, выполняя бабью работу. И Матях принял свое первое в качестве боярского сына решение: тщательно облизал свою ложку, а затем завернул в тряпочку и убрал назад в поясную сумку. Наколол ножиком один за другим несколько грибов, переправил в рот. Налил еще пару глотков, выпил. Отошел к окну, попытался выглянуть, но, опять уткнувшись глазами в ровную глянцевую поверхность, отвернул к топчану, сел, отвалившись спиной к стене. Тут приоткрылась дверь, в горницу зашли Варвара и Лукерья. Матях, естественно, тут же вскочил – не мог же он сидеть, когда перед ним женщины стоят?!

– Что прикажешь, боярин Андрей? – спросила хозяйка.

– Что прикажу? – вздохнул сержант. – Баня у вас тут есть? Тут так получается, что я уже неделю не мылся.

– Как можно, – хмыкнула Варвара, и щеки девушки порозовели еще сильнее. – Конечно есть!

– Тогда баню мне истопите, вечером помоюсь, – распорядился Матях. – Ужин, надеюсь, и так сделаете. А я пока по окрестностям пройдусь, осмотрюсь все же немного.

Глава 11

Барин в бане

Умильный не обманул – лес вдоль реки стоял крепкий, сосновый, пахнущий сухим мхом и покрякивающий на ветру стройными вековыми стволами. От границы поля до воды было около километра, так что особо опасаться за бор не стоило: деревня в семь дворов не способна разорить такие заросли ни на дрова, ни на хозяйственные постройки даже если очень постарается. Лумпун оказался вполне приличной речушкой: метров пять шириной, с прозрачной водой и песчаным дном, над которым шастала рыбья мелочь. Андрею сразу захотелось на рыбалку – но он даже не представлял, имелись ли в шестнадцатом веке такие простые вещи, как леска или рыболовный крючок? Хотя – крючок всегда у кузнеца заказать можно, а вместо лески – тонкую бечеву использовать. Грузило добыть можно точно – раз пищали есть, должен быть и свинец.

Старательно отворачиваясь от моховиков и маслят – что он тут с ними делать станет? – Матях прошел пару километров вдоль берега, потом отвернул назад к деревне, остановился на краю желтого поля ржи.

– Мое поместье! – торжественно произнес он и прислушался к происходящему в душе.

Ничего. Как чувствовал себя двадцатилетним сержантом-срочником, так и остался. Хотелось домой. Обнять маму, подпоить и потискать Верку из квартиры напротив, погонять «Формулу 1» на компьютере, завалиться в ночной клуб. Дать в лоб какому-нибудь лоху, вообразившему себя крутым Рэмбо. В душе постоянно сохранялось такое чувство, что до приказа осталось всего полгода. Вот-вот служба закончится – и тук-тук, замелькают елочки за окнами скорого поезда.

Андрей тряхнул головой, двинулся вдоль поля до ближайшей межи и повернул к Порезу. Он и так часов пять погулял. Конец лета на дворе. Скоро стемнеет.

Правда, время сержант рассчитал все-таки плохо, и когда дошел до дома, то действительно начало смеркаться.

– Батюшка! – разглядела его с крыльца Лукерья. – Мы ужо затревожились. Варька баню стопила, как велено, свечи жжет. Как тебя по отчеству величать, боярин?

В первый миг Андрей удивился, что женщина чуть не в полтора раза старше его собирается обращаться по имени-отчеству, собрался было отмахнутся – но вовремя спохватился. Все-таки не просто сосед он здесь, а боярин. Хозяин. И Лукерья, кстати, его рабыня, как это не странно звучит. Боярин Умильный подарил.

Именно по имени боярина он отчество и выбрал:

– Андрей Ильич! – В случае чего всегда можно сказать, что не вспомнил отца своего, а в честь спасителя своего назвался.

– Так ступал бы париться, Андрей Ильич. Справы на тебе никакой, а вода остывает.

– Где?

– Так, за домом, батюшка. Промеж яблонь, дабы, не дай Бог, пожар, так на дом бы не перекинулось…

Оказалось, что баню с дороги не видать из-за дома, заслонявшего ее вместе со всем садом своей громадиной. Подсвеченная изнутри дверь выделялась ярким прямоугольником, и сержант в очередной раз удивился, какими яркими кажутся в темноте свечи. В предбаннике он скинул поясной набор, разделся, прихватил свечу и прошлепал босыми ногами в парилку. Тут было не то, чтобы жарко, но продолговатая печь со вмазанным посередине котлом давала достаточно тепла, чтобы всласть расслабиться и пропотеть. Но стоило ему вытянуться на полке, как громко хлопнула входная дверь. Матях приподнялся на локтях, кляня себя за то, что не взял оружия и окидывая взглядом помещение. Два деревянных ковша, три бадьи, кадушка, корыто. Бадьей кое-как можно попробовать отмахаться, коли противник один и без копья или меча…

Но внутрь быстро просочились две обнаженные фигуры, причем обе были Андрею уже достаточно знакомы.

– Э-э… Вы чего? – хрипло поинтересовался он, прикрывая руками срам. Между тем «срам», не видевший женского тела уже неведомо сколько месяцев, отчаянно пытался выбраться, вытянуться, напрягался изо всех сил, норовя выглянуть хоть краешком плоти.

– Это мы, – бодро сообщила Варя, словно это хоть что-то объясняло, и чем-то плеснула на печь возле трубы. Послышалось грозное шипение, помещение заволокло клубами кисло пахнущего пивом пара, и теперь в бане стало действительно жарко.

– Сейчас пропарим… – Лукерья зашелестела веником, придвинулась ближе, решительно уложила не знающего, как поступить, сержанта на полку, прошлась горячили листьями по самой коже. – Варя, ты посмотри, межа-то как вкопана. Мы тут осторожненько…

Андрей почувствовал, как ветки веника щекотят мошонку, касаются его мужского достоинства, уже готового взорваться от долгого воздержания и столь нечеловеческих издевательств.

– Андрей Ильич, – Варя приблизилась вплотную, скользнула по плечу розовыми сосками крупных, но хорошо удерживающих форму девичьих грудей, потянула его с полки. – Ты и меня веничком парни…

Она развернулась к Матяху спиной, наклонилась, едва не отпихнув еще прохладной розовой попкой, и сержант более выдержать не смог. Отдавшись извечным инстинктам, одним сильным ударом он ломанулся к зовущей плоти, и если бы промахнулся – то, наверное, все равно пронзил бы крестьянку насквозь. Варя взвыла, заскребла ногтями сырую стену – но молить о пощаде было поздно. Андрей не смог бы сейчас остановиться даже под страхом смерти, он бился вперед раз за разом, чувствуя, как все внизу живота словно каменеет, твердеет, становится бесчувственным – пока вдруг не взорвалось жарким блаженством, отнимающим все силы до последней капли.

Матях отступил, осел на полок, не имея больше возможности ни смущаться, ни наслаждаться, ни радоваться – и им тут же завладела Лукерья:

– Счас пару добавим… От хорошо… И веничком, веничком…

Истома сменялась теплом, тепло – удовольствием. А его тем временем пару раз слегка простегали березовыми ветками, окатили, перевернули, снова высекли и окатили. На этот раз он смог перевернуться сам.

– Межи совсем не видно… – тихо спела пышнотелая женщина и что-то быстро прошептала девушке на ухо. Та хихикнула, придвинулась ближе, горячей водой полила Андрею на голову, навалилась на грудь, заодно прижав к доскам правую руку:

– Ай, боярин, бороды еще совсем нет. Но мы волосы помоем, волосы почистим, волосы причешем…

Под ее прибаутками Матях почувствовал, как к его мужскому достоинству опять кто-то проявляет живой и вполне осязаемый интерес. И последнее быстро откликается взаимностью. Но грубо отталкивать занимающуюся волосами девушку он не мог. Тем более, что никаких неприятных чувств пока не испытывал. Скорее, наоборот. Хотя, конечно, интереса к Лукерье не проявлял. Но и не шарахался. Андрей вообще быстро перестал понимать – его ласкают или насилуют?

Впрочем, один из главных органов тела, как нередко бывает, имел на этот счет собственное мнение, и вскоре волна наслаждения опять прокатилась снизу вверх, сметая глупые мысли. Варя плеснула на печь еще пива, они с хозяйкой начали поочередно охаживать вениками друг друга, обливаться. А когда спустя некоторое время снова вспомнили про помещика, Матях почти полностью пришел в себя.

– Ты смотри, как растет… – кивнул девушке Лукерья, с нахальной непосредственностью поглаживая мужское достоинство молодого человека.

– А чего ему вянуть… – не дожидаясь, пока с ним сотворят чего-нибудь еще, Андрей спрыгнул с полки, обнял Варвару, посадил ее на свое место, не спеша огладил одну грудь, вторую, скользнул ладонью вниз, промеж ног. Стряпуха жалобно пискнула, но противиться не посмела. Сержант развел ей колени, так же неспешно вошел и начал короткими сильными ударами пробиваться к неизвестной, но желанной цели, одновременно гладя волосы, касаясь кончиками пальцев сосков, плеч, губ. Теперь настала очередь девушки стонать от бессилия и наслаждения, и ощущение бесконечной власти над ней позволило опять взорваться безмерной сладостью и утонуть в блаженной неге.

Немного придя в себя в третий раз, Матях торопливо ополоснулся и вышел из парилки прочь. Он понял, что такого «мытья» долго выдержать не сможет. Здоровья не хватит. С трудом различая в темноте дорогу, он дошел до крыльца, поднялся, нырнул в сени, на ощупь повернул налево, нашел топчан и вытянулся на нем во весь рост.

Свеча в дверях появилась, когда он почти задремал.

– Щучьи головы принести, Андрей Ильич? – узнал он Варин голос.

– Неси, – поднялся Матях, тряхнул головой, отгоняя сон. – И топчан мне постелить вели.

– Сделаю, Андрей Ильич, – послушно кивнула девушка, и в голове сержанта внезапно появилась веселая, задорная мысль:

«А хорошо быть помещиком…».

***

Проснулся Матях еще до рассвета, измученный упирающимися в ребра плотными, словно каменными, комьями слежавшегося сена. Вечером, укладываясь спать распаренный и размякший, да еще после четырех рюмок, принятых под рыбье заливное, он никаких неудобств не заметил. Однако к утру кинутый поверх топчана старый тюфяк стал казаться чем-то вроде прокрустова ложа.

Андрей поднялся, пошарил по столу, надеясь найти крынку с квасом, вытребованную вчера с Лукерьи, но хозяйка успела навести порядок.

– Ночью, что ли, приходила? – удивился сержант. Сразу вспомнилась вчерашняя баня, и он передернул плечами: – Хорошо хоть, с «межой» своей больше не приставала.

Правда, настроение от воспоминания ничуть не ухудшилось. Скорее – наоборот.

Хорошо быть помещиком…

Найдя штаны и рубаху, он оделся, застегнул тяжелый пояс, вышел на крыльцо. Поежился от освежающей прохлады. Окружающий мир, все еще погруженный в мягкий серый полумрак, напоминал огромное сонное море. Светлый туман, из которого, подобно островам, выглядывали далекие рощи, отдельные возвышенности, крыши домов и пышные березовые кроны, медлительно смещался куда-то на восток, перекатываясь пологими комковатыми волнами.

«Покурить бы сейчас…», – неожиданно подумалось Матяху и он, уже вслух, посетовал:

– А ведь Колумб уже лет пятьдесят, как Америку открыл. Лет сто всего потерпеть, и вся Европа никотином травиться начнет. А через двести – картошку станет сажать где ни попадя. Триста лет тому вперед паровой двигатель будет изобретен. Потом – двигатель внутреннего сгорания. Может, мне бензиновый двигатель изобрести?

В принципе, схема обычного двигателя проста и известна любому школьнику: поршни крутятся в цилиндрах, искра поджигает. Электросхема элементарна: прерыватель, катушка зажигания, свеча. Вот только если медную проволоку еще можно, наверное, как-то сделать и катушку намотать, то как изготовить свечу? Фарфоровый изолятор, внутри которого электрод впаян… Это в домашней печи не слепишь. Дизель проще – там электрической схемы нет. Но зато стоит насос высокого давления с очень высокой точностью обработки сопрягаемых деталей. Да еще топливо. Где его взять? Нужно привозить, подвергать крекингу, разделять. Короче, в лавке не купишь, автозаправок на каждом углу нет. Через двести лет будет проще – сперва появится сеть по продаже керосина, целые озера отходов – того самого бензина и солярки. А уже потом, на все готовое, придут машины. Так что, если подумать о топливе, то проще паровоз сделать, он на дровах ездить может. Правда, на этакой штуковине по здешним проселкам и тропам не покатаешься. К паровозу понадобятся рельсы. Причем много. Тысячи тонн хорошей стали. На кузнях столько не выкуешь. Значит, прежде, чем изобретать паровоз, нужно построить мощный прокатный стан. Можно, конечно, поставить паровой двигатель на корабль и возить товары по той же Волге куда-нибудь в Персию и обратно. Правда, отсюда к Каспийскому морю не сложно и без всяких машин вниз по течению скатиться, а обратно… А обратно подняться не получится, потому, как в низовьях Волги с лесами, а значит и дровами – напряженка.

Андрей в сердцах сплюнул в траву и пошел обратно в избу, сунулся на кухню, надеясь раздобыть-таки квасу и промочить пересохшее горло.

– Ой! – испуганно вскрикнула стоящая у печи в одной рубашке – правда, почти до пят – простоволосая Лукерья и торопливо запахнулась в платок. – Чего не спите, батюшка Андрей Ильич?

– Поспишь тут, на комках этаких, – поморщился Матях. – Не видела, что стелила?

– Прости, батюшка, но нет другого. Сам посмотри, на чем сами почиваем, – кивнула женщина в сторону второй двери, уходящей из кухни. – Ждан вернется, свежего сена набьет, душистого.

– А помягче ничего нет? Ну, перина там, или вроде подушки. Подушка-то мягкая, не сваливается.

– Помилуй, Андрей Ильич, – поняв, что помещик застрял рядом с ней надолго, Лукерья накинула платок на голову, завязала, поправила разрез на рубашке, чтобы не раскрывался на груди и наклонилась вперед, чем-то чиркая в дровах. – Нет у нас перьевика. Дому-то, почитай, двух лет не набралось. А кур всего полста будет. Сколько с одной возьмешь? На четыре подушки нащипала, а больше нет. Пока еще на перьевик, али одеяло накопится…

Она замолкла на полуфразе и принялась что-то старательно раздувать. Поднесла к занявшемуся крохотному огоньку тонкую полоску березовой коры, дала ей разгореться, кинула дальше в топку.

– Квасу дай, – попросил сержант.

– Здесь он, батюшка Андрей Ильич, – Лукерья на полминуты вышла во двор, тут же вернулась с крынкой. – Варвара вечор пироги с репой оставила, кушайте.

– Угу, – кивнул Матях, жадно прильнув к крынке. Потом взялся за пирог, пахнущий медом, но вкус имеющий не просто сладкой, а с некой кислой горчинкой; странный, но приятный. – А скажи, Лукерья, что ты вчера за разговоры такие вела, все «межа», да «межа»?

– Дык, батюшка, – широко улыбнулась хозяйка, отправляя ухватом в топку один за другим четыре крупных чугуна. – Мы в нее по зиме часто играем, в межу-то. Соберемся с бабами, парня какого холостого заманим, на лавку привяжем, лицо платком закроем, да хер-то наружу и выпустим. Это межа, стало быть, лежит. Ну, и трогаем по очереди, кто как исхитрится. У кого «межевой столб», стало быть, поднимется, тот и выиграл. «Межу вкопал»[86].

Андрей представил себя на месте этого парня и почувствовал, как у него самого стала активно «устанавливаться межа».

– Ладно, – решил он не уточнять подробнее правила игры. – Пойду, прогуляюсь.

На улице выглянувшее из-за горизонта солнце активно разгоняло остатки тумана, по разным дворам старательно голосили петухи. Из труб поднимались сизые и черные дымы. Похоже, не одна только Лукерья топила печь с утра пораньше. Сержант миновал сырую ложбинку, над которой стоял колодец с высоким «журавлем», стал подниматься на взгорок, приглядываясь к домам.

Жилища местных смердов более всего напоминали маленькие усадьбы, выстроенные по одному проекту. Собственно дом примерно пять на шесть метров, крытый соломой и с парой окон, затянутых промасленной тканью или тонкой, тщательно выскобленной кожей. Шагах десяти от него, под прямым углом к жилью, возвышался амбар – в ширину тоже метров пять, но в длину – не меньше пятнадцати. Дом и амбар соединялись воротами и калиткой – места только на них и хватало. Параллельно дому, шагах в десяти от амбара, шел сарай – то ли коровник, то ли свинарник. От угла к свинарника к дому стоял еще сарай, а потому внутренне пространство двора надежно закрывалось от посторонних глаз. Дальше, огораживая сады и огороды, от двора к двору тянулся плетень. В огороде у каждого хозяина стояло еще по две-три постройки. Видимо, огнеопасные – бани, овины[87].

Скрипнула калитка одного из домов, показался Трифон, поклонился, скинув шапку:

– Не меня ищете, боярин?

– Может, и тебя, – пожал плечами сержант, подошел ближе, привалившись плечом к столбу плетня – тот податливо откачнулся. – Скажи, староста, как бы мне перьевик получить? Ночевать, боюсь, придется здесь часто. Хочется все-таки на мягком спать, а не ломать ребра на комьях.

– Такого у нас в уговоре не было, – мотнул головой смерд. – Наша деревня ни тюфяков, ни подушек, ни перин поставлять не должна.

– Я же не говорю, что должна, – пожал плечами Матях. – Я говорю, что ночевать не на чем.

– Купить в Богородицком можно, али в Хлынове, – кивнул староста. – Капустой торговать поедем, справиться можно, сколько просят за них сейчас. На оброчные деньги сразу купить можно, коли велите. А как со стряпухой быть? Мы подряжались девку на приезды редкие давать, а не постоянно кормить. Коли жить здесь станешь, боярин, толковать про это надобно. Не по уговору получается.

– Понял, – вздохнул Матях, – Потом потолкуем, ступай. Нет, постой. А Гриша ваш, баламут, где обитает?

– Дальше, – махнул рукой Трифон в сторону новостройки. – У россоха на Комарово.

Дом Тетерина заметно отличался от всех прочих. В первую очередь – жердяные стены сарая оказались тщательно проконопачены и замазаны глиной. Плетень понимался на высоту человеческого роста и заглянуть через него, на огород было трудновато. Ворота не просто сколочены, а сбиты из плотно подогнанных досок и расписаны оранжево-синими сказочными птицами с орлиным телом и женским лицом. Похожие птицы, но только резные, украшали и столбы калитки. Андрей постучал, толкнул незапертую створку.

– Господи святы, батюшка боярин пожаловал, – при виде помещика смерд все-таки поднялся, скинул шапку и поклонился. Потом сел и снова взялся за корытце, что держал на коленях, наматывая на него тонкую суровую нить. Двое мальчишек лет по пяти торопливо шмыгнули в амбар и теперь опасливо выглядывали сверху, из щели под стрехой.

– Что делаешь?

– Поилку для кур, – поднял глаза на гостя Григорий. – Они ведь, дуры, вечно в воду с лапами лезут. Утром нальешь, к полудню два раза менять приходится. А я нитку-то натяну, им и не влезть. Только голову опустить можно. Утром налил, и до вечера можно не смотреть.

– Хитро… – Матях пересек двор, выглянул в огород. Неподалеку от дома, в копанке метров пять диаметром, плавали гуси, довольно окатываясь водой. – Не загаживают?

– А за пару дней я ее вычерпываю всю, огород теплой водой полить, – усмехнулся Тетерин. – Новую потом из колодца сливаю. И репе хорошо, и птице, и я с прибытком.

– Молодец, – Андрей вернулся к хозяину. – Куры, гуси. Так у тебя, наверное, пера птичьего просто завал? А я на жестких досках сплю. Может, выручишь?

– Чего стараться-то? – пожал плечами мужик. – Оброк я, почитай весь, старосте свез. Юрьева дня дождусь, да и поеду новой доли искать. Сад мне попортили, овин спалили. Да и нет у меня пера, потрачено все.

– Овин спалили, дом и сараи остались. С собой не увезешь. И копанку не захватишь, и колодец. Сад порченый за пару лет опять разрастется, а с нового урожая еще лет десять ждать, – присел рядом с Гришей на скамейку Матях. – Тебе это надо? Опять же, люди хорошие куда дороже земли свежей будут. Кого ты там найдешь, Тетерин? На одном месте и камень мхом обрастает, а ты с себя сам весь мох ободрать норовишь.

– Хитрые речи ведешь, боярин, – отложил готовую поилку крепостной и взялся за другую. – К чему бы?

– Бока отлежал, – пожал плечами сержант. – Перьевик вместо тюфяка хочу, и одеяло теплое. И не потом как-нибудь, а на днях.

– Так ведь нет же у меня.

– Ай, Гриша, – наклонился вперед Андрей, поставив локти на колени. – Навидался я людей разных. И таких как ты, тоже встречал. Ты мужик хитрый, находчивый, хваткий. А я ведь с тебя не требую ничего. Просто с просьбой пришел. Жизнь, она ведь такая, Гриш… Сегодня я тебя о чем-то попрошу, завтра ты меня…

Матях усмехнулся и, понимая, что сказал вполне достаточно, поднялся.

– Ладно, пойду я. Дела…

Ответа он дожидаться не стал. А то ведь ляпнет человек что-нибудь второпях, а потом от своих слов отказываться неудобно будет. Тут лучше терпение проявить, пусть подумает.

На улице под присмотром двух десятилетних пострелят с длиннющими кнутами уходило в луга стадо, собранное из коров, коз и овец. В сторону Лумпуна катились две телеги, человек по пять в каждой. Судя по торчащим в сторону вилам, крестьяне собирались за сеном. У нового дома опять стучали топоры. Хозяин доделывал мелочи, на которые бросаться всем миром смысла не имело. Что касается Матяха, то он, вроде бы, никаких дел в деревне больше не имел.

Сержант вернулся в дом, доел пироги, запивая квасом, потом спустился во двор и вывел из загородки коня. Вспоминая, как правильно пользоваться упряжью, он накинул каурому оголовье, затянул ремешок, перекинул поводья на гриву. На спину сперва положил потник, потом седло. Со всей силы натянул под брюхом подпругу. Бердыш он повесил на переднюю луку, щит на заднюю, чересседельную сумку кинул на холку. Кажется, все.

– Куда ты, батюшка? – из дома, с лукошком в руках, появилась Лукерья. – Я как раз яйца собрала. Сварить могу в дорогу.

– Спасибо, – покачал головой Матях. – Сыт. Илья Федотович сегодня к себе в усадьбу требовал. Пойду.

– Постой, я хоть сала принесу…

Сало Андрей дождался – надо хоть какой-то провиант с собой захватить! Кинул тяжелый сверток из серой новины[88] в сумку, кивнул на прощание перекрестившей его женщине и вывел скакуна со двора.

Садиться в седло сержант не собирался – пусть отбитая задница хоть немного отдохнет. И дорогу выбрал не прямую, а тот путь, каким его Умильный сюда привел. Чтобы не заблудиться с непривычки. По его прикидкам, за вчерашний день они отмахали не больше тридцати километров. Значит, к вечеру до усадьбы он в любом случае доберется, жокея из себя можно не изображать. Ходить его в погранвойсках научили, не запарится. Тем более, что топать можно налегке – вся поклажа у каурки на спине.

До Комарово, по хорошей дороге, он дотопал меньше, чем за час. Солнце, поднимаясь, начало припекать – но и дорога шла уже по направлению к зарослям. Тень и легкий ветерок приятно освежали. Андрей, перекинув поводья через плечо, шел, весело насвистывая, придерживаясь правой обочины и не особо глядя по сторонам. А потому ответный лихой свист заставил его вздрогнуть от неожиданности, остановиться и оглянуться. Позади, метрах в десяти, стоял парень лет двадцати, с еще только пробивающимися усиками, в стеганной жилетке на голое тело и шароварах, выпущенных поверх сапог, в ухе торчали сразу две серьги. Впрочем, самым главным был колчан, висящий у него через плечо и лук, с наложенной на тетиву стрелой. Продолговатый граненый наконечник смотрел Андрею точно в грудь.

Послышалось покашливание, заставившее сержанта повернуться снова – впереди из-за толстой березы выдвинулся коренастый бородач в войлочной куртке с коротким рукавом и красноречиво положил ладонь на рукоять сабли. Бежать некуда, дорога закрыта.

– Ты, странник, лошадку-то отпусти, – это появился третий незнакомец. В толстом бархатном кафтане, с кинжалом на поясе и саблей на боку, он так же подошел сзади, остановился, похлопал каурого по крупу возле хвоста. – Зачем она тебе? Все одно пешим ходишь.

И незнакомец дружелюбно улыбнулся, отчего его казацкие усы над гладко выбритым подбородком расползлись на лишние три сантиметра. Матях протянул руку к бердышу – незнакомец отступил на шаг, покачал головой:

– Не надо, странник. Мы не душегубы, нам лишний грех ни к чему.

– Не шевелись! – громко предупредил парень с луком. – Пристрелю, Богом клянусь.

– Оставь лошадку, – не потребовал, а даже попросил усатый. – Сумочку с пояса сними, да руки за спину заведи. Мы, странник, живота твоего не ищем. В хорошие руки продадим. Чай, не басурмане какие-нибудь. В одного Бога веруем.

И он широко перекрестился, словно это мгновенно превращало его в честного человека.

– Ты руку-то с бердыша убери. И в сторонку отойди тихонечко, – усатый сунул руку за пазуху и вытащил оттуда кожаный ремешок. – Вот так, лепо…

И в этот момент Андрей, уже разжавший руку и приподнявший ее над бердышом, скрипнул зубами: да как же так?! Он, русский воин, сержант, боярский сын, защитник селений и крестьян мирных – вот так просто перед тремя уродами спасует? Да какой же он защитник, если себя не может защитить! Жизнь спасет – но зачем ему такая жизнь? Как он людям в глаза смотреть сможет, что скажет про себя? Что струсил, шкуру спасая? Что сам, как баран покорный, руки под веревки подвел?

Матях быстро цапнул бердыш, поддернул его вверх, скидывая с луки седла и со всего размаха рубанул грабителя. Усатый успел отреагировать, откачнулся – но сержант ослабил хватку, позволив шершавому древку заскользить по ладони, и только когда косица ударила по пальцам снова сжал кулак. Оружие, в долю секунды удлинившись почти на метр, самым кончиком стального полумесяца легко чиркнула врага под подбородком, и Андрей сразу упал, откатился на пару шагов. Вовремя – басовито тренькнула тетива, послышался глухой стук, жалобное ржание. Сержант вскочил на ноги, увидел, как конь промчался мимо – из щита, пришпиливая его к крупу, торчало тонкое древко стрелы. Но жалеть каурку было некогда: впереди стоял бородач с уже обнаженной саблей, позади – Андрей лопатками чувствовал – лучник торопливо доставал новую стрелу.

– Х-ха! – Матях рубанул грабителя со всего размаха, из-за головы. Тот, естественно, увернулся – но при этом был вынужден остановиться, отклониться в сторону, и сержант проскочил мимо, развернулся. Парень у кустов сплюнул и опустил лук. На линии прицела, спиной к нему и заслоняя цель, стоял его же товарищ.

Андрей перевел дух и перехватил бердыш двумя руками – левой под косицу, правой – за середину древка. Вес оружия в руках придал уверенности и спокойствия. Он даже позволил себе на мгновение отвести взгляд от врага и оценить состояние вежливого грабителя в кафтане. Тот лежал на дороге и мелко стучал по пыльной земле ногами. Вокруг головы расползалось кровавое пятно.

Бородач сделал выпад, пытаясь уколоть Матяха в лицо, рубанул сбоку, тыкнул клинком с другого. Сержант вскинул бердыш вверх, в сторону, в обратную. Парировать оказалось нетрудно – огромное лезвие само по себе закрывало половину тела, оставалось только слегка менять его положение. Грабитель отступил, и сержант тут же провел несколько ударов, словно на тренировке в «учебке». Только там было: приклад, штык вперед, приклад, штык сверху вниз, а здесь – подток, лезвие острием вперед, подток, лезвием сверху вниз.

Бородатый, скалясь, отступал, уворачиваясь от стального полумесяца и подставляя клинок под удары древком. Отпрыгнул еще на шаг, закинул саблю за голову, кинулся вперед. Матях вскинул бердыш над головой – и тут же понял, что убит. Грабитель неожиданно резко присел, скользнув вместе с клинком под руки Андрея и быстрым движением резанул его поперек живота.

Послышался скрежет. Оба на мгновение замерли. Сержант – вскинув оружие над головой и прислушиваясь к своим ощущениям. Бородач, стоя на одном колене, с саблей перед собой – ожидая, когда противник рухнет после смертельного удара. Вот тут Андрей и ударил его сверху вниз подтоком, вложив в подток всю силу обеих рук. Стальное острие вошло грабителю в ухо, проламывая череп насквозь, и погрузилось глубоко в плечо.

Парень у кустов резко вскинул лук – Матях, рванув бердыш, кинулся в сторону. Стрела тихо прошелестела в стороне и сержант бросился в атаку. Десять метров – парень выдернул из колчана стрелу. Пять – он наложил ее на тетиву. Три – лучник понял, что выстрелить не успеет, разжал пальцы, бросая бесполезное оружие и резко махнул правой рукой. Андрей увидел выскальзывающий из рукава грузик кистеня, вскинул бердыш перед собой, но груз захлестнул за древко и перемахнул плечо, угодив куда-то под лопатку. Правая рука мгновенно повисла, перестав подчиняться – одной левой сержант рубить не смог, и просто ткнул подтоком вперед. Попал в бедро немного выше колена. Парень взвыл, упал и тут же торопливо отполз на трех конечностях в кусты, поднялся там, морщась от боли, выдернул из-за голенища нож.

Андрей остановился – лезть однорукому в густые заросли не хотелось. Однако и оставлять бандита живым – тоже.

– Держи! Держи его! – услышал он далекие крики. По дороге со стороны Полян бежали какие-то мужики, и сержант понял, что пора сматываться. На этот раз конфликта совести и трусости в душе не возникло. Матях кинулся к своему каурому, остановившемуся метрах в пятидесяти, прыгнул в седло, перекинул бердыш через плечо, рванул щит, выворачивая наконечник стрелы из конского бока. Скакун жалобно заржал. Андрей, удерживая щит левой рукой, ударом ноги обломил наконечник, закинул деревянный диск за спину, оберегаясь от стрел, потянул правый повод, поворачивая коня мордой в кустарник и резко сжал бока пятками. Каурка всхрапнул и ринулся вперед, проламывая молодую ивовую поросль, вырвался на открытое жнивье и помчался во весь опор, унося всадника от уже совсем близкой погони.

Куда нужно скакать, Матях в общих чертах понимал: через Керзю на другой берег, там найти дорогу, а уж она сама к усадьбе выведет. Речка мелкая, в любом месте можно перейти. Тракт проезжий тоже рядом должен быть, километрах в трех-четырех через поле по прямой. А потому он не очень беспокоился, и только погонял скакуна, торопясь донести боярину Умильному тревожную весть: какая-то банда опять двигается на его деревни и сейчас приближается к Комарово.

Менее, чем через час сержант влетел в распахнутые ворота, решительно осадил коня перед крыльцом дома и неуклюже спрыгнул на землю.

– Чехи… – устало прошептал он и уселся на ступени. Скачка вымотала его так, что дышал Матях едва ли не тяжелее, чем взмокший скакун, изо рта которого капала кровавая пена.

– Беспамятного порезали! – с облегчением услышал Андрей тревожные крики. – Боярина посекли! Илья Федотович! Боярин! Татары!

– Помилуй, служивый, да что это с тобой? – наконец спустился из дома хозяин. – Кто посмел?

– Банда к Комарово идет… – коротко и четко выдохнул Матях. – Чехов десять видел… Час назад столкнулись…

– Откель?

– От Полян… Из леса…

– Да что же твориться ныне! – в сердцах топнул ногой Умильный. – Ни дня спокойного не проходит. Коней всем седлать! Броню одеть, рогатины взять. Касьяна к боярину Андрею зовите… Ах, да… Ну так хоть Прасковью покличьте, пусть лечит служивого.

– Я с вами, – поднялся на ноги Матях и взмахнул правой рукой. Она продолжала болеть, но уже слушалась.

– Куда тебе, служивый? – покачал головой боярин. – Вон, опять в крови весь.

– То не моя, то коня ранили.

– Помилуй, служивый, разве я не вижу? Вон, у тебя и рубашка посечена на животе, и кровь сочится.

Сержант опустил глаза вниз и впервые понял, почему остался жив: по его широкому поясу, по медным бляхам, пряжке, толстой темной коже шел глубокий рубец. Рубашка над рубцом и штаны ниже его были рассечены и пропитаны кровью.

– Вот черт, – удивился Андрей. – Я и не почувствовал даже.

– Господи помилуй, – торопливо перекрестился боярин. – Что же ты Нечистого в доме христианском поминаешь…

– Все равно с вами поеду, – упрямо мотнул головой Матях. – Там и моя деревня на дороге. Мне теперича на роду написано Гриш всяких, Варвар и Лукерий шкурой своей прикрывать. Опять же, крестник у меня на дороге остался недобитый. Хромой он ныне, далеко не уйдет.

– Ладно, – неожиданно легко согласился Илья Федотович. – Коли так рвешься… – Он резко повысил голос: – Тит! Коня боярскому сыну переседлай! С нами поскачет! А ты, служивый, в терем поднимись. Я комнату в нем за тобой оставил. Пока сбираемся, Прасковья тебе раны перевяжет. Все одно брони на тебя нет, назад в седло поднимешься, и все. А племянницу мою туда подошлют. Иди, приляг. Хоть дух переведешь.

Боярин Умильный развернулся и быстрым шагом поднялся обратно в дом. Оно и понятно – ему ведь тоже переодеться нужно.

В тереме все осталось как раньше. Да и чему тут было меняться? Кровать, стол, пара табуретов. Андрей потрогал постель, покачал головой: здешний тюфяк был все-таки куда как мягче, нежели тот, что в Порезе. Затем, расстегнув ремень, он осторожно отодрал рубашку от верхней раны. Кровь еще толком не свернулась, поэтому особой боли он не почувствовал. Похоже, разбойничий клинок чиркнул лишь по самой поверхности кожи, ремень не дал ему погрузиться глубже.

– Подожди, хороший мой, – дверь открылась, появилась Прасковья. Как всегда, в простеньком платке, длинном сарафане без украшений. Она поставила на стол деревянную миску, положила рядом кучку тряпок. По комнате сразу пополз кислый запах водки, перемешанной с уксусом. – Постой, дай я посмотрю, болезный.

– Ерунда там, не страшно, – остановил ее Андрей, когда она присела перед ним. – Лучше на спину посмотри. Больно, а самому не разглядеть.

– Так повернись, хороший… – девушка поднялась, отошла и открыла ставни, вернулась. – Ой, пятно какое черное. Что это?

– Кистень долетел, зар-раза. Ничего страшного не видно? Переломов нет?

– Пятно черное, вокруг синее… – спину вдруг обожгло холодом, быстро сменившимся приятной прохладой. – Так легче, боярин?

– Да, хорошо…

– Я тогда пока тряпицу оставлю… – Прасковья обошла сержанта и опять опустилась перед ним на корточки. – Ой, как много. Подожди, помою…

Макая тряпочку в миску, девушка быстро отмыла кровь с живота, протерла рану, приложила к начавшему слегка кровоточить разрезу немного сухого мха. Потом потянула вниз штаны. Матях смущенно зажмурился – но, к его удивлению, «межевой столб» на близость дамских ручек реагировать не стал. Видимо, решил, что сейчас не до того.

Прасковья проложила мхом второй порез, обмотала все тело большим куском новины, помогла натянуть порты, туго застегнуть пояс – чтобы тряпка не разматывалась.

– Сейчас, тряпицу на спине поменяю.

– Ермила! Прохор! – послышался со двора решительный голос боярина. – Что возитесь?! По коням!

– Пора! – подпрыгнул Андрей, торопливо накинул рубаху, метнулся к двери, но на полдороги спохватился и повернулся к девушке: – Я все хотел сказать тебе, Прасковья… Ты самая красивая девушка, какую я только встречал в этом мире.

– Ты хороший человек, боярин Андрей, – после малой заминки ответила боярская племянница.

– Я… – под полом терема послышался топот копыт. – Вернусь, договорим, – и сержант помчался во двор.

Для отражения очередного набега боярин Умильный поднял в седла только пятнадцать человек. Коли его новый сын боярский не ошибся, и татар всего десять-двадцать грабителей, то сил вполне хватит, чтобы вырезать всех любителей чужого добра до единого.

Всадники мчались по дороге стремительным галопом, удерживая поставленные на стремя рогатины, поблескивая начищенными шеломами и шишаками.

«А Беспамятный мой все-таки боярином был, – довольно думал Илья Федотович, вглядываясь вперед. – В сечу сам запросился, раной прикрываться не стал. Храбр. Видать, слава Богу, не прогадал я с ним, положиться можно».

У россоха в сторону Полян отряд отвернул с дороги на узкую, но хорошо утоптанную тропу, перешел на шаг. Впереди расстилался широкое поле осоки, в котором растворялась тропа, и всадники направили коней прямо на него. Под копытами зачавкала вода, кони недовольно зафыркали, но продолжали двигаться вперед, выдергивая глубоко погружающиеся в илистое дно ноги.

– Илья Федотович, – указал вперед Родион. Он щурился от солнца, отчего его глаза и вовсе стали походить на темные щели. – Гляньте, дымов-то нет. Похоже, не тронуты ни Комарово, ни Порез.

– Может, не запалили еще?

– Так ведь до Комарово версты две всего отсель, не более. Крики бы услышали, звон железа.

– Ты, никак, решил, что служивого наши криксы в лесу покусали? Али сам он порезался?

– Нет, батюшка Илья Федотович, – покачал головой Родион. – То станичники могли оказаться. Они на деревню не пойдут, мужиков побоятся. На дорогах супротив странников одиноких промышляют, подводы разоряют, обозы малые…

– И то верно, – согласился боярин, поднимаясь в стременах. Сквозь березы, шелестящие ветвями на противоположном берегу реки, хоть и с трудом, но крайние дома в деревне различить было можно. И выглядели они вполне благополучно. Окончательно успокоил Умильного вид двух смердов – бабы и мужика, спокойно сметывающих на лугу стог.

Отряд перебрался через наволок[89], раскидал копытами прозрачную воду Керзи.

– Ну, боярин Андрей, – обернулся Илья Федотович, – где тебя зарезать пытались?

– На дороге, киломе… Около версты в сторону Полян от Комарово.

– Туда и поскачем, – боярин пустил коня широкой рысью.

Путь через свежескошенное поле занял минут пять. Еще меньше времени занял поиск места схватки – на дороге, раскатанные колесами в длинные бурые полосы, еще сохранились два кровавых пятна. Боярин спрыгнул, звякнув кольцами байданы, опустился на одно колено, разглядывая то, что темнело посередине дороги:

– Я вижу, одного ты точно отправил в преисподнюю, служивый. Столько не со всякого кабана натечет. Но тел нет, а следы колес легли на свежую лужу, разбрызгали как воду… – он выпрямился. – Это не тати. Это купец. Опять новгородцы балуют, молодцы-ушкуйники. Где торгуют, там и воруют!

В этот миг Илья Федотович начисто забыл свои полные гордости рассказы про предков, промышлявших на Оби и Волге точно таким же образом.

– Далеко обоз уйти не мог. Небось, только к Порезу докатился. За мной!

Кавалькада сверкающих доспехами ратников снова сорвалась с места и помчалась к ближним деревням, десятками копыт вколачивая пыль в утоптанную дорогу. Три версты – пять километров, отряд промчался в считанные минуты, и вскоре стало видно, что боярин не ошибся: за прошедшие со времени схватки три часа купеческий обоз только-только успел миновать Порез и грохотал меж свекольных гряд по тракту, ведущему к Хлынову.

Холопы, удерживая рогатины, с веселым посвистом промчались по обочинам, обгоняя медлительные повозки, остановились впереди, перегородив торговым людям путь. Илья Федотович немного поотстал – не солидно родовитому боярину носиться, как застоявшемуся жеребенку.

– Родион, Матвей, сзади приглядите, дабы не утек никто, – приказал он ближним воинам и поскакал вперед.

Двадцать одна телега, столько же возниц. Четыре черноволосые узкоглазые девки с мешками под глазами и спутанными волосами – невольницы. В пути для баловства, а на месте, глядишь, и на продажу сгодятся. Коли отмыть, пропарить, да хлебным вином ввечеру напоить. Еще трое оружных смердов шли позади обоза, столько же – спереди.

Хотя числом торговые гости и превышали боярский отряд почти вдвое, однако противиться остановке не пытались. Да и куда бездоспешным мужикам супротив готовой к бою кованой рати? Правда и испуга путники не выказывали. Чай, не по Дикому Полю ехали, а по земле русской, законом и обычаем освященной. А снаряженные по государеву воинскому уложению всадники на станичников походили мало.

Ехавший верхом возле первой подводу упитанный купец, завидев приближающегося боярина, наклонился к возничему, торопливо подхватил у того из-за спины высокую горлатную шапку, темно-бордовую ферязь, во множестве расшитую жемчугами и самоцветами, накинул на плечи и приосанился:

– Здрав будь, боярин. Почто помеху мне чинишь, дорогу загораживаешь?

– Да вот татей ловлю, что на дороге озорничают, – натянул поводья Илья Федотович. – Не видал таких?

– Прости, боярин, Бог миловал, – степенно перекрестился купец, и кивнул возничему: – Трогай!

Холопы, перегораживающие проезд, не шелохнулись, а Прохор даже красноречиво опустил рогатину, почти коснувшись ею лба купеческого коня.

– А вот сын боярский Андрей аккурат перед полуднем сразу на троих наткнулся, – спокойно продолжил Илья Федотович. – И прямо на сем тракте.

– От доеду до Хлынова, – вскинул украшенный жидкой бороденкой подбородок купец, – да пожалуюсь воеводе, что на проезжем тракте оружные помещики проезжих людей татями смущают. Он быстро про все в Разбойный приказ отпишет.

– А не учинить ли заодно у проезжих людей спрос в Разбойном приказе, где они товар добывают? – чуть наклонился в седле боярин. – Многие из них для осторожности лазутчиков уперед своего обоза пускают. Дабы станишников, коли затаятся где, заблаговременно заметить, пока товар дорогой далеко. А коли вместо станичников странник одинокий встретится – так и его приметить. Да и обхапать, пока не видит никто.

– Мой товар со странника перехожего не снять, – гордо заявил купец. – Шелка я везу китайские, атлас, лекарский камень, благовония индийские, сласти разные, самоцветы дорогие и редкостные, кость черепаховую…

Матях, поняв, что этот беспредметный разговор может длиться очень долго, спешился, двинулся вдоль обоза, поглядывая на мешковину, закрывающую груз. Ведь путь телеги проделали долгий. Погода сухая, теплая. Над дорогой постоянно пыль летит. Вон, как все возы запылились. Если грабители и вправду были из охраны обоза, путники не станут бросать их тела просто так, как ненужный мусор, наверняка с собой взяли. Если брали – мешковину откидывали. Если откидывали, то… Он остановился, увидев покрывало, запыленное только наполовину. Угол тряпки был испещрен длинными узкими полосами, словно ее сперва смяли, а потом разгладили вновь. Андрей скинул из-за спины бердыш, ухватил его правой рукой под косицу, а левой, глядя вознице прямо в лицо, отдернул мешковину.

Обозник отвернулся.

Под покрывалом лежали тюки ткани. Но лежали не ровно, как им полагалось на досках, а наперекосяк, боком. Сержант дернул ближний рулон и обнаружил под ним пару грязных, успевших натоптать не одну версту сапог. Сапоги от веса груза ничуть не смялись, поскольку все еще оставались на ногах.

– Илья Федотович, – усмехнулся Андрей. – Ты только посмотри, какой я товар нашел! Свежее мясо…

Купец и боярин разом пришпорили лошадей и почти одновременно спрыгнули на землю рядом с Матяхом.

– Тут ужо явное душегубство, – довольно рассмеялся Умильный. – Прав ты, купец, в земскую избу нужно нам с тобой ехать. Ой нужно…

– Нет, – мотнул головой растерявшийся купец. – Не знаю я их… Не видел…

– Ермила, – подозвал самого широкоплечего холопа Илья Федотович. – А ну, выкидывай тюки на траву.

– Зачем кидать? Это же шелк, боярин! Он на вес золота! Чистое серебро! Серебро попортишь! – заметался торговый человек, но Ермила невозмутимо принялся выполнять приказ, и вскоре все увидели лежащих на дне повозки мертвецов: чернобородого, с изломанным и окровавленным лицом, и усатого, под гладко выбритым подбородком которого темнел короткий разрез.

– О-о, гость дорогой, да по тебе явно Разбойный приказ скучает! Мертвецы, обличающие деяния твои, имеются. А остальное ты кату на дыбе расскажешь, как в допросную избу отвезем. Прохор, Ефрем, вяжите станичника.

– Постойте! – вскинув руки, попятился купец. – То не мои люди! Шел обоз по дороге, мы их и увидели на земле, мертвых. Вот и подобрали. До храма ближайшего довести, батюшке передать. Дабы отпел, земле предал по-христиански. А то грех. Люди все ж, а брошены, ако псы безродные.

– Сие поступок добрый, – согласно кивнул Илья Федотович и размашисто перекрестился. – С мертвыми на Руси не воюют. Пусть на земле освященной лежат. А торговый человек-то мирным и богобоязненным оказывается… А, служивый?

– Третий был, – негромко сообщил Матях. – Лучник. Молодой, безусый. Я его в левую ногу ранил, чуть выше колена. Так что, хромать он должен, и перевязку иметь. Рана свежая, узнать легко.

– Слыхали? – кивнул холопам Умильный и те, обнажив сабли, двинулись вдоль обоза.

– Я вижу, боярин, – облизнул мгновенно пересохшие губы купец, – благое дело ты делаешь, пути торные от татей-душегубов освобождаешь. Вот, прими за это от меня благодарность бескорыстную.

Торговый человек распахнул ферязь, отцепил с пояса тяжелый матерчатый мешочек с вышитой на нем змеей, протянул Андрею.

– Серебро доброе, новгородское.

– Служивый кровь свою пролил, коня в сече потерял, а ты от него серебром откупиться хочешь? – удивленно приподнял брови Илья Федотович. Купец тяжело вздохнул и отстегнул еще один кошель.

– За хлопоты и расходы благодарность мою прими…

– Есть! Ага! – Ермила за шкирку содрал с повозки одного из возниц, немедленно дал ему в зубы, потом еще и еще. Секундой спустя запустил руку под мешковину и достал оттуда лук.

– Забери у него эти деньги, служивый, – спокойно попросил Илья Федотович. – На дыбе они ни к чему.

– Помилуй, боярин… – куда только пропала гордая осанка торгового гостя? Он побледнел, губы тряслись. – То ребята молодые побаловали. Кровь горячая, ум короткий. Ущерба не принесли, виру за коня и обиду я заплатил…

– Виру ты заплатил за то, на чем тебя поймали, купец, – сухо парировал Умильный. – А воевода захочет узнать обо всем. Немало у нас последние годы смердов и путников одиноких безвестно сгинуло. Вот и расскажешь, кто из них на твоей черной душе оказался.

Ермила приволок разбойника и кинул его перед боярином на колени. Пленник выглядел жалким – уже не на двадцать, а от силы на пятнадцать лет. Вместо душегрейки на нем была сатиновая косоворотка, серьги пропали, но под широкими свободными шароварами легко различалась перевязка на левой ноге.

– Он? – спросил Умильный.

– Он, – кивнул Матях.

– Будет чем ныне воеводе перед государевыми дьяками хвастаться, – кивнул Илья Федотович, взял у Ермилы лук, словно составленный из двух маленьких, с локоть длиной, склеенных посередине. – Ты смотри, рукоять плоская, шелком клеен, резьба на дуге. Лук-то османский, дорогой. И зачем такой торговому гостю?

– Вот тебе крест, боярин, – опустился на колени купец, – нет на мне крови, душ христианских. Издалеча иду, никогда здесь не бывал, никого не трогал.

– Откель?

– Далеко иду. От самого Самарканда.

– Вот как? – боярин молча передал лук Андрею, заложил руки за спину. – Как же ты шел?

– От Самарканда по Яксарату[90] до моря, там торговым путем до Тобола, мимо Уфы[91], на Анареченскую дорогу и сюда.

– Полона, что татары гнали, на Анареченской дороге не встречал?

– Нет, боярин.

– Лжешь! – неожиданно взъярился Илья Федотович и схватился за саблю.

– Ей Богу, не встречали никого, – перекрестился купец. – Любого из людей моих спроси.

– Правду, молви, смерд. Меж смертью и животом выбираешь… – кончиком сабли боярин приподнял подбородок торгового гостя, взглянул ему в глаза. – Истину знать хочу!

– Не встречали никого, боярин, – неожиданно подал голос паренек. – Помилуй дядьку мого Христа ради. Я баловал, мне и ответ держать. Хочешь, в закуп пойду, хочешь, виру назначай.

– Кому ты нужен в закупе, безногий, – поморщился Умильный. – Да и не судья я на государевых землях. То воеводе, да людям, земством избранным, решать[92].

– Воля твоя, боярин, – склонил голову парень. – Дядьку отпусти. Не знал он. Вперед послал, тракт лесной посмотреть. Мы с братьями одни путника пугнуть решили.

– То слова пустые, – Илья Федотович опустил клинок. – А вот где гулял твой дядька, то еще проверить надобно. Может, у Самарканда. А может статься, тут по чащобам обитает, да товар с людей проезжих шибает. Давай, гость торговый, сказывай. Как шел, где. Что видел, с кем знался?

– Из Самарканда я девяноста днев назад отправился. Горной дорогой к озеру Айдаркул шел, оттуда по Яксарату к морю отвернул. Жарко там, и песок один. Мало кого встречал, товаром не торговал. Навару мало, коли рядом с прежним торгом дела вести. Сорок дней шли, потом на север повернули, к Тоболу.

– В степи встречал кого?

– А как же, боярин, видел. Кочевье рода Гиджаков встретил, почти у моря. Аманжолы встретились, земли Джансугуров пересекали, на пастухов наткнулись. Сказывали они, ногайских татар много в степи появилось, но мы не видели. У башкир встретили два ногайских рода, от Уфы неподалеку. Они, вестимо, с Волги. От гнева государева ушли, как заместо Ямчургея хан Дербыш в Астрахани сел. На ножах они с нынешним ханским родом.

– Что за татары?

– Кочевье хана Арима из рода Исанбетовых и бея Салиха Такташа.

– Где встретил? – по спине Умильного пополз холодок от предчувствия удачи.

– У Бакаевского леса. Там испокон веков кочевья Аблаевские были. Они по весне даже земли распахивали, чатей сто, а то и более. И каженный год на зимовку в те места возвращались. Между реками Чермасан и Севада.

– Чермасан? – хмыкнул Илья Федотович. – Какая же это река? Воробей с берега на берег перескочит.

– Там они и стояли, – торопливо закивал купец. – Бей Салих ближе к лесу, а хан – на другом берегу, верстах в десяти выше.

– Хана видел?

– Нет, – мотнул головой торговый гость. – Токмо бабы, дети, да старики. На товар и смотреть не стали.

– Когда ты их кочевья миновал?

– Так… – замялся купец. – Дней десять будет, не более.

– Дней десять… – Илья Федотович кинул саблю в ножны, прикусил губу. Потом повернул голову к Андрею: – Так что, простишь их, служивый, али к хлыновскому воеводе повезем?

И тон, и поведение Умильного говорили о том, что ему сейчас явно не до поездки в далекий город, что гложет его какая-то тревожная мысль, и Матях мотнул головой:

– Черт с ними, пусть проваливают.

– Это ты верно заметил, служивый. Душу Диаволу они продали, в царство небесное им не войти, – согласился Илья Федотович. – Но Бог велел прощать. Коли ты прощаешь… Ефрем!

Боярин взмахнул рукой, дозволяя холопам освободить дорогу. Первый возничий тут же тряхнул вожжами, торопясь уехать, пока ратники не передумали. Купец и его племянник поднялись, все еще не веря в неожиданно благополучное разрешение своей судьбы. Парень захромал к своей телеге, торговый гость, воровато оглядываясь, принялся торопливо метать раскиданные по траве тюки дорогих тканей обратно в повозку.

– Эй, купец, – подошел ближе Андрей. – Скажи: про такого хана, как Кубачбек, ты слыхал?

– Знаю, – выпрямился тот. – Богатый ногаец. Возле Аралсора его кочевья. Степи там обильные, воды много. Реки полноводные в любой стороне: Волга, Ащиозек, Узень. Так что скот его от засухи никогда не дохнет. Правда, с Дербыш-Алеем он тоже не в ладу. Сказывали, дальше к Уралу откочевал, к низовьям.

– Стало быть, между Волгой и Уралом кочует? – уточнил Андрей, еще не очень представляя, как сможет распорядиться полученной информацией.

– Там, боярин, там, – купец покосился на задумчиво покусывающего губу Умильного и заторопился: – Благодарствую вам за милость, бояре. Век Бога молить стану…

– Езжай, – оборвал поток благодарностей Илья Федотович. Хозяин обоза не заставил повторять приглашение дважды – ловко запрыгнул в седло и дал шпоры коню.

Боярин Умильный тоже поднялся в седло, подобрал поводья:

– А кем тебе хан Кубачбек приходится, служивый?

Матях чуть не прикусил себе язык, в один миг разваливший всю его красивую легенду с потерей памяти. Хотя – боярин здешний отнюдь не профессор невропатологии, нестыковки в признаках болезни заметить не должен.

– Не знаю, – покачал головой сержант. – Всплыло в голове, когда про ногайцев говорить начали. Такое у меня чувство, что плохой это человек, враг.

– Это, небось, тебе его стрелы такое воспоминание вколотили, – сделал неожиданно правильный вывод Умильный. – Мы тебя аккурат в местах его кочевий подобрали. И с Дербышем он недружен, вполне мог на русский отряд напасть.

Последняя телега обоза откатилась уже метров на сто, купец и вовсе скрылся за взгорком. Холопы подъехали к своему боярину, и тот неожиданно начал отдавать быстрые и решительные приказы:

– Прохор, скачи в Дорошаты, бей от меня челом боярину. Скажи, знаю, куда татары полон угнали. Пусть верховыми ко мне в усадьбу завтра же приходит, в погоню пойдем. Ефрем, ты к Лебтону давай, кланяйся. Ермила – к соседям Хробыстину и Лыкову мчись. Матвей – тебе Лютов и Юшин. Больше, мыслю, никого оповестить не успею. Все, гоните!

– И где полон? – не утерпел от вопроса сержант.

– У реки Чермасан, – боярин ласково пригладил бороду. – Вотяк, что на Анареченской дороге попался, признал, что Аримхан Исанбет в набеге участие принимал. Купец тоже его кочевье пустым увидел. Стало быть, он.

– Так ведь это почти десять дней назад было!

– Ну и что? Коли купец хорошей дорогой десять дней оттуда шел, то и татары с полоном и добычей не быстрее к юртам своим доберутся. Мыслю, только сейчас они туда и подходят. Теперь им отдых нужен. Только дней через пять с места стронутся. Степь большая, спрятаться легко. Бояться не станут. А мы служивый, логово-то их ныне прознали. От нас верст два по девяносто будет. Аккурат за пять дней и дойдем. Давай в усадьбу вертаться. Бог даст, завтра к полудню тронемся.

В ворота усадьбы отряд кованой рати въехал незадолго до сумерек. Всадники принялись расседлывать коней, отводить их к поилке. В доме только Илья Федотович мог позволить себе небрежно бросить поводья ярыге и уйти в дом. Матях тоже самолично расстегнул подпругу своего уставшего скакуна, скинул уздечку. Ласково поглаживая конягу по морде, довел ее до воды. Заметил ярыгу, подошел к нему:

– Слушай, Тит. Мы завтра опять в поход уходим. Ты мне каурого, на котором я утром вернулся, заседлай, ладно? Понравился он мне. От смерти, считай, унес.

– Как же я его тебе заседлаю, боярин? – удивился тот. – Его же днем забили.

– Как? Почему?! – растерялся Андрей.

– Дык… Рана рваная на боку. Брюхо разодрано, на спине потертости. И загнал ты его совсем, боярин. Вот и забили…

– Как?! Где?

– За домом его разделали. Под навесом, что напротив черного хода. Ну, возле кухни.

Сержант кинулся туда, но все чего увидел – это большущее корыто, в котором лежали окорока, порубленная хребтина, ребра, сваленные отдельно копыта.

– Вот, ч-черт, – присел рядом Матях. В голове никак не укладывалось, что эта куча мяса еще недавно была большим и теплым, дышащим, живым существом. – Извини, меня, каурка. Вот уж не знал, что так получится?

Из дома вышла стряпуха с парящей горячей водой бадьей, остановилась недоуменно уставившись на неожиданного гостя:

– Тебе чего, боярин Андрей?

– Ничего… – Матях поднялся, прошел к конюшне и поймал закладывающего в ясли сено ярыгу за плечо: – Ну-ка, Тит, научи меня лошадей нормально седлать. А то, похоже, эту премудрость я тоже забыл.

Глава 12

Нинутра

Увидеться с Прасковьей в этот раз сержанту не удалось. Вечер он потратил на то, чтобы усвоить хотя бы главные навыки обхождения с лошадьми: как седлать, чтобы складок на потнике не появилось, чтобы седло сидело на спине надежно, но и коню не мешало. Что класть седло на холку нельзя – лопаткам будет мешать двигаться. Что поить нужно прежде, чем кормить. Что коня на одном зерне долго держать нельзя – брюхо вспучит. Сеном нужно прикармливать обязательно, а еще лучше – травой. Что жеребцов в поход брать опасна – буйные они, дурные и непослушные. Жизнь доверить можно только кобыле, али мерину.

Поутру же начались хлопоты другие. Поскольку доспехов, подходящих Матяху по росту и стати, в усадьбе не нашлось, для него срочно слатали тегиляй: расшили, вставив на боках суконные клинья и прикрыв их кольчужными лоскутами, длинный и толстый, плохо мнущийся халат, набитый ватой и конским волосом, местами выпирающим из швов. Помимо суровых ниток, халат во множестве простегивала тонкая стальная проволока, а потому так просто, саблей без сильного замаха или ножом прорезать его было невозможно.

Пока Андрей на нижнем этаже дома занимался примерками и ждал, пока подворники управятся с работой, у стен усадьбы собирались отряды: десять ратников во главе с Дорошатой, пятнадцать – у Лебтона, двадцать – у боярина Хробыстина. Лютов и Юшин пришли сам-два, а помещика Лыкова, как назло, дома не оказалось. В Хлынов ненадолго отъехал. Ждать – времени не имелось.

Получив готовое защитное снаряжение, Матях отправился на конюшню, где ярыга подвел ему оседланную чалую[93] лошадь, пояснил, что лежит в сумках на заводных скакунах, и вручил поводья сразу трех коней. После этого у боярского сына осталось времени только на то, чтобы перехватить на кухне пару пирогов с зайчатиной и подняться в седло.

В этот раз отряд из шести десятков всадников шел вовсе без обоза. Только благодаря этому Илье Федотовичу и удавалось двигаться по узкой, местами вовсе растворяющейся среди кустарника и травы тропе, тянущейся у самого берега Лобани. Вытянувшиеся в длинную цепочку ратники огибали взгорки и болотины, ныряли в овраги и выбирались на холмы, пробивались через ивняки или вброд переходили неглубокие ручьи и протоки, впадающие в реку. Боярину Умильному ни разу не удалось перейти в галоп или хотя бы на рысь, но кони все равно шли раза в три быстрее пешего человека, а потому уже первую дневку воины устроили у впадения Лобани в Кильмезь. Напоив коней, люди повесили им торбы, сами подкрепились пока еще свежими пирогами, и примерно спустя час повернули на закат, двигаясь вдоль слившейся в единое целое реки. К сумеркам ратники вышли на берег Вятки и даже успели продвинуться вниз по течению еще на несколько верст.

Отряд остановился, только когда окончательно стемнело. В первую очередь воины позаботились о лошадях, сняв с них поклажу, расседлав и напоив. Потом подкрепились сами и улеглись спать. Бояре, за исключением Лебтона, растянулись прямо на земле, завернувшись в медвежьи шкуры – немцу его холопы расстелили ворсистый бухарский ковер, положили высоко взбитую подушку и ватное одеяло. Холопы ограничились либо снятыми с конских сил потниками и чепраками, либо попонами. Правда, кое-кто имел в загашнике сшитые из звериных шкур покрывала, а сержант нашел в одном из своих тюков войлочный цветастый ковер, в который и завернулся, словно сосиска в тесто.

Утро началось с пирогов, нескольких глотков сырой речной воды, запитой хлебным вином, седлания коней. Спустя час после подъема малый отряд кованой рати уже двигался рысью по тропе, ставшей достаточно широкой и утоптанной. Да и Вятку, в отличие от Лобани или Кильмезя, мало где можно было пересечь вброд, пусть даже и погрузившись по самый подбородок.

Незадолго до полудня всадники миновали Мамлыж, поднявший рубленые крепостные стены на другом берегу реки. К этому времени тропа раздвинулась настолько, что на ней могли разъехаться двое верховых. Время от времени встречались утоптанные поляны со следами кострищ. Видимо, там нередко останавливались на ночлег рыбаки или купеческие ладьи. Короткая дневка да одной из таких стоянок, уже успевшими набить оскомину неизменными русскими расстегаями, пряженцами, ватрушками и пирогами, и снова началась скачка тряской походной рысью, отбивающей задницу, словно деревянное сидение в автомобиле без амортизаторов.

Лес расступился совершенно неожиданно. Только что по сторонам тянулись непролазные чащобы – как вдруг по глазам ударил свет, впереди открылись хлебные поля и шелковистые луга, еще не успевшие нарастить траву после последнего покоса. Боярин Умильный уверенно повернул от Вятки в сторону стоящего неподалеку поселка, и вскоре по широкой, накатанной тысячами телег дороге, проходящей сквозь древнюю деревню Дым-Дым-Омга[94], стремглав промчался отряд кованой конницы: шестьдесят всадников, две сотни коней. Куда несутся витязи и откуда, спрашивать никто не стал: даже те смерды, что находились на улице, предпочли разбежаться по дворам или скрыться в проулках.

Новый ночлег, на котором вместо закончившихся пирогов ратники подкрепились солониной, запивая ее хмельным медом, и утром снова скачка – теперь уже по хорошо накатанному тракту через Кизнер и Грахово, по которому в обход еще недавно разбойничьей Казани купцы возили с Камы на Русь лечебное земляное масло[95] и гоняли для продажи скот. Через четыре часа, миновав богатые села Абалач и Бизяки, воины выехали к Каме.

Даже в отсутствие водохранилищ, превративших в двадцатом веке эту реку в одно сплошное озеро, ширина Камы впечатляла. От берега до берега она составляла никак не менее полукилометра. Казалось, водный поток разделял землю надвое – за спиной ополченцев поднимались густые леса, изредка разрываемые распаханными полями или участками дикой степи. Впереди – простиралась одна сплошная степь, радующая глаз густой зеленой травой. На этом берегу стояло множество причалов, лежали на песке и покачивались на волнах большие и малые рыбацкие лодки, сохли на ветру сети. На том – все было мертво: ни людей, ни жилищ, ни лодок, ни причалов.

«Хоть немного отдохнем, – подумал Андрей, – пока баркасы найдутся, чтобы отряд переправить».

Но он ошибался. Отдых длился ровно столько времени, сколько понадобилось ратникам на снятие седел. Пока Матях наравне с прочими воинами скидывал на траву вьюки с заводных коней, боярин Умильный успел сговориться с местными рыбаками. А может, и не рыбаками – коли в берег упирается наезженный тракт, в этом месте почти наверняка найдутся люди, которые зарабатывают на жизнь перевозкой путников. Во всяком случае, Илья Федотович указал ему лодку, на которую они вместе с боярином Юшиным и его холопом перетаскали свои вещи. Потом Андрей взял лошадей за поводья, подвел к самому берегу, уселся в лодку. Желтолицый усатый татарин в рубахе с засученными до локтей рукавами взялся за весла.

Кони недовольно заржали, но пошли вслед за отплывающим суденышком, погружаясь все глубже и наконец поплыли.

– Чалого, чалого береги! – услышал сержант. – Морду его придерживай. Видишь, слаб.

Но оказалось, что обращаются не к Матяху – боярин Юшин прикрикнул на своего холопа, следившего следил за лошадьми с другого борта.

Полчаса – и скакуны, замотав мордами, начали на глазах вырастать над бортами. Лодка ткнулась носом в берег, и люди принялись торопливо выгружать вещи.

– Погуляйте чуток, – разрешил Андрей четвероногим соратникам. – Пощипайте травку, пока остальные доплывут.

Сам он достал выданное еще Лукерьей сало, нарезал несколько ломтиков, уселся на невесть откуда взявшемся пеньке, любуясь великой русской рекой, а заодно подкрепляясь. Чуяло сердце, что по окончании переправы Илья Федотович не даст на еду ни единой лишней минуты.

Ополченцы двинулись дальше вскоре после полудня. Боярин Умильный экономил каждое мгновение, а потому не дал даже подсушиться скакунам, плывшим последними.

– Потники впитают, – жестко покачал он головой в ответ на просьбу соседа. – Всем нелегко, Семен Юрьевич. Не о конях, о единоверцах наших думать нужно, что уже третью неделю в полоне томятся.

И ложади опять перешли на рысь.

К вечеру Матях почувствовал, что перестает осознавать действительность. Скачка, еда, скачка с короткими перерывами на сон – все слилось в единый бесконечный и непрерывный круговорот. Андрей начал путать реальность и сон – во время которого скачка продолжалась и продолжалась до рассвета. Ложились под копыта верста за верстой однообразной бесконечной степи, уходили назад узкие ручейки, тополиные рощи и отдельно растущие дубы. Иногда начинало казаться, что не смотря на все старания отряд не двигается, а просто стоит на месте. И вдруг в полусонный разум пробились крики:

– К бою! Щиты в руки, шеломы одеть! Заводных отпустить!

Сержант тряхнул головой, избавляясь от гипнотической полудремоты, приходя в себя. Несколько раз взмахнул руками, привстал и опустился на стременах, отцепил с луки седла щит, в котором белела свежая пробоина, выдернул из-за спины бердыш, ухватив его чуть ниже косицы – чтобы удар подальше доставал. Впереди, примерно в двух километрах, стояло несколько юрт, над которыми курились сизые дымки. Между юртами и кованой ратью вытянулась тонкая цепочка всадников. Бездоспешных, но с копьями и щитами в руках.

«Сейчас начнется», – подумал Матях, но никакого беспокойства не ощутил. Скорее всего потому, что так окончательно и не избавился от сонного наваждения.

Илья Федотович Умильный тоже не испытывал особого беспокойства. Горстка воинов, готовых лечь костьми на защиту своего кочевья, не походила на татар. Во-первых, ногайцы не носили похожие на толстые блины лисьи шапки, красовавшиеся на половине воинов. Во-вторых, луки в руках степняков были прямые, а не двояковыгнутые, как русские или османские. В-третьих, маловато их для рода, только что вернувшегося из набега. В-четвертых – за спинами всадников, в стойбище, были видны только испуганные женщины, хватающие детей и прячущиеся с ними в юрты.

– Ну чего, вдарим, Илья Федотович? – предложил остановившийся рядом боярин Хробыстин в прочном трехслойном бахтерце[96]. Его черная борода лежала поверх брони и за время долгого перехода местами стала серой от пыли. – Их всего три десятка. Враз стопчем.

– То не ногайцы, Сергей Владиславович, – покачал головой Умильный. – То башкорты[97]. У нас с ними вражды нет. Ефрем!

Боярин отдал свою рогатину холопу, зацепил щит за луку седла и, тронув пятками коня, спокойным шагом поехал вперед. Навстречу ему двинулся степняк в простой кольчуге, обитой лисьим мехом мисюрке, красных атласных шароварах и, как ни странно, алых мягких тапочках с задранными вверх носками. Всадники остановились друг от друга на расстоянии вытянутой руки, готовые при первом признаке опасности схватиться за сабли, поэтому оба вели себя очень аккуратно, следя за каждым своим жестом. Илья Федотович поднял правую руку, приложил к груди, слегка поклонился:

– Прощения прошу за беспокойство. Именем государя я с детьми боярскими татар безбожных преследую, что набег на земли русские учинили, разор сотворили изрядный, полон угнали немалый.

– Труд творишь благое, боярин, – так же уважительно поклонился в ответ кочевник. – Москва царь дружба мы целовали. Разорили именем как?

По-русски степняк говорил почти без акцента, но вот слова употреблял в самом неожиданном виде.

– Зовут меня Ильей, по отцу Федотович, из рода бояр Умильных.

– Бей Анвер Гали, – представился в ответ хозяин кочевья. – Татары разорили именем как?

– Татары? – наконец понял суть вопроса боярин. – Вотяк полоненный признал, что Аримхан Исанбет и бей Низиб Камалов в набеге участие принимали. Весть до меня дошла, что здесь их кочевье стоит, между реками Чермасан и Севада.

– Аримхан… – степняк прикрыл жадно блеснувшие глаза. – Гость – честь для дому. Русский боярин – три честь для дому. Войди юрта, сядь очаг. Бека зарежу, кумыс много. Пойдешь, обидишь. Сказывать дастархан много.

Боярин задумался. С одной стороны – нужно было торопиться вперед, до указанного купцом места оставалось не больше половины перехода. С другой – после четырехдневной скачки, перед смертной сечей ратникам требовался отдых. К тому же, Анвер Гали был местным, а потому наверняка точно знал, и где разбил свои шатры Аримхан, и как проще подобраться к его стоянке. А может, степняк слыхал и про то, где скрывается Низиб Камалов со своим родом.

– Благодарю, бей, – приложил руку к груди Илья Федотович. Затем от отъехал к своему отряду и громко сообщил: – Анвер-бей приглашает нас к себе в гости! Привал!

***

Ради достойной встречи гостей Анвер-бей постарался на совесть. Правда, для угощения степняки закололи не беков, а быков. Зато двух. В полном соответствии с традициями, их выпотрошили и повесили на вертел, который двое молодых ребят крутили над костром. Правда, как заметил сержант, его отнюдь не запекали целиком, как можно было бы подумать, исходя из исторических фильмов или иллюстраций в книжках. Просто по мере прожаривания верхней корочки желающие подходили и отрезали себе ломти мяса, запивая их из выставленных тут же бочек с кумысом. Правда, самому Андрею попробовать этого лакомства не удалось – его, наравне с прочими боярами, Анвер-бей пригласил к себе в юрту.

Центр передвижного дома занимал, естественно, очаг: обычное кострище, обложенное камнями, с железным вертелом на воткнутых в землю рогатинах. Землю вокруг устилали ковры. Коричневые, синие, зеленые, с растительным орнаментом и одноцветные, ворсистые и не очень. У стен, так же завешанных коврами, стояло три сундука. Напротив входа имелось небольшое возвышение, на котором, поджав под себя ноги, и восседал хозяин кочевья.

Дастархан представлял из себя просто скатерть, расстеленную на полу, и гостям волей-неволей пришлось, по примеру бея, выкручивать ноги, размещаясь вокруг. Хуже всех оказалось Лебтону, с его жесткими кирасой и латной юбкой, но хозяин вышел из положения, предложив гостю взять один из сундуков. Перед каждым из бояр стояла медная или серебряная пиала, но из угощения пока еще имелись только кувшины все с тем же кумысом, подносы с порезанными на дольки дынями и арбузами, миски с изюмом, курагой, сиреневой рассыпчатой халвой.

– Встреча дом почетный радость, – провозгласил хозяин, собственноручно наполнив пиалы ближним гостям: боярину Умильному и Хробыстину. – Видеть дружба много!

Он приподнял пиалу, приглашая всех выпить, и остальные бояре начали наливать себе кумыс сами. Дав немного времени, чтобы русские ратники попробовали угощение, Анвар-бей вежливо склонил голову к Илье Федотовичу:

– Детский жена здоров сильно?

– Я-а… – надолго задумался Умильный, глядя на ломоть арбуза. – Рано еще, вроде…

– Детский жена рано где? – повторил степняк.

– Маленький у меня ребенок, Анвар-бей, – покачал головой Илья Федотович. – Нет еще у него жены.

– Как же это сказать-то по-русски, – покачал головой бей. – Семья…

Андрей поднял голову, с удивлением прислушиваясь к словам. Кочевник говорил явно на своем языке – но сержант его все равно прекрасно понимал!

– Семья, это семья, – негромко произнес Матях.

– Ты меня понимаешь, боярин? – встрепенулся Анвар-бей. – Ты можешь передать уважаемому гостю мои пожелания здоровья и спросить про здоровье членов его семьи? Я разбираю русскую речь, но баю плохо.

– Да ты, никак, служивый, и по-башкотски кумекаешь? – еще больше хозяина изумился Умильный. – Откуда?

– Понятия не имею, Илья Федотович, – пожал плечами сержант. – Когда в себя у вас на руках пришел, вашу речь понял. Сейчас его услышал – тоже понял.

– Дык, может, ты вовсе татарин? – поинтересовался сидящий напротив помещик Хробыстин.

– Какой он татарин? – хмыкнул Дорошата, закинул в рот горсть изюма. – Ты на нос его посмотри!

– Чем тебе не нравится мой нос? – Андрей почувствовал, как лицо залила краска.

– Нравится, – широко улыбнулся помещик. – Не татарский. У меня такой же.

Матях шумно выдохнул – злость утихала у него куда медленнее, чем вспыхивала. Однако оскорблять его, похоже, никто не собирался. Шутка.

– Ладно, извини, Сергей Юрьевич, – поморщился боярский сын. – А хозяин интересуется здоровьем твоих детей, Илья Федотович, и супруги.

– Поблагодари его, боярин Андрей, – кивнул Умильный. – Спроси, как его жена, дети.

– Все три здоровы, спасибо, – в переводе с русского на башкирский хозяин не нуждался. – И дети здоровы. Младший прихворнул, с коня упал. Но, милостью Аллаха, уже на поправку идет.

Матях, мгновенно насторожившись, перевел. После Чечни в любом мусульманине он инстинктивно начинал подозревать врага.

– А еще скажи уважаемому боярину, мой мудрый гость, – продолжил степняк, – что я искренне восхищен московским царем. Он храбр не по годам. Я поражен, как в столь юном возрасте он покорил самые могучие из ближних ханств, не побоялся первым идти в сечу, а так же проявил всемерную мудрость, не казня и не карая недавних врагов, не превращая в рабов семей их и подданных. Служить такому государю великая честь, коей я очень горжусь.

Внимательно выслушав перевод, хозяин поднял свою чашу с кумысом, все выпили.

– А сколько лет нашему любимому государю? – шепотом спросил у сидящего рядом Юшина сержант, торопливо проглотив похожий по вкусу на кефир напиток.

– Двадцать годов, и еще пять будет, – перекрестился боярин.

– Я знаю, что все башкорты храбрые воины и честные друзья, – начал ответный тост Умильный. – Я рад, что они присягнули на верность государю нашему, Иоанну Васильевичу, и отныне в беде и радости станут стоять с нами бок о бок.

– Русские также отважные воины, – немедленно начал ответное восхваление бей. – Ведомо мне, что у хана Арима под рукой не менее четырех сотен нукеров. Но вы идете против них малым числом, по своей воле, гоня коней во весь опор. Это ли не храбрость, это ли не презрение к смерти?

«Примерно один к восьми в пользу татар», – мысленно сосчитал Матях, закончив перевод, налил себе «конского кефира» и тут же выпил. Как он заметил, данные о численности противника заметно подпортили настроение и остальным боярам.

– Мертвые сраму не имут, – твердо заявил в ответ боярин Умильный. – Мы пойдем к ногайскому кочевью, и покараем неверных за наших павших и оскорбленных братьев! А ты, бей Анвар, как наш новый собрат и слуга государев, мог бы и помочь в добром деле.

– Это мой долг перед Аллахом и московитским царем: защищать обездоленных и помогать нуждающимся!

Матях готов был поклясться, что бей обрадовался этому предложению! Более того – похоже, именно к мысли запросить помощи хозяин стойбища и подводил своих гостей.

«Предаст, – с холодком в душе подумал сержант. – Боярин поверит, а этот степняк устроит вместе с братьями-мусульманами ловушку. Кровью умоемся…».

– Многими людьми помочь можешь? – нахмурился Умильный.

– Три десятка нукеров у меня здесь, еще столько же у Черсмана табуны стерегут. Два десятка с баранами в степи. Завтра ввечеру всех собрать можно.

– Целый день? – не удержался от комментария Матях. – Уйдут ведь татары! Заметят неладное, снимутся со стоянки, и в степь удерут.

– Куда они денутся, боярин Андрей? – рассмеялся Дорошата. – Это же кочевники! У них стада, дети, повозки, обоз. Ползут, как улитки. Догоним.

– Догоним, – невероятно довольный разговором, хлопнул в ладоши Анвар-бей. Несколькими минутами спустя двое его джигитов внесли в юрту большущее медное блюдо с лежащим на нем целиком сваренным бараном. Третий поставил на возвышение стопку деревянных блюд. Хозяин, выдернув из ножен кинжал в две ладони длиной, с украшенным рубином оголовьем, быстро и ловко отсек голову барана, положил на блюдо, передал Умильному: – Это тебе, боярин. Ты всему голова, тебе и голову есть. Вы, бояре, сила отряда, вам ноги полагаются, – разложил по блюдам окорока хозяин. – Мудрость, она основа всего, потому тебе, уважаемый, даю основу…

Один из помогающих хозяину нукеров поставил перед Матяхом блюдо с обтекающим жиром седлом барашка.

«Ох, и обожрусь же я сегодня», – понял Андрей, выпил еще пиалу кумыса, достал свой маленький ножик и принялся резать мясо.

***

Больше всего Матяху хотелось отвести людей в сторонку от кочевья, поставить отдельную стоянку, окружить ее «растяжками» и выставить часовых. Ладно, пусть гранат и мин у него тут нет – но хотя бы простейшие меры предосторожности можно предпринять! Но ничего подобного: русские ратники, отдыхая после четырехдневного перехода, бродили по стойбищу, смешиваясь со все прибывающими и пребывающими вооруженными кочевниками, ели соленый овечий сыр, рассыпчатую брынзу, пили кумыс, вместе строгая мясо с висящих над кострами туш, играли в кости и нарды.

Одно хорошо – никто из воинов не снимал доспеха и не расставался с саблями.

Матяху очень хотелось отвести людей в сторону – но в этом мире он уже не был сержантом погранвойск, а потому все, чего он мог сделать, так это отлить себе в бурдюк, что раньше лежал в сумке, немного кумыса, нарезать длинные ленты подрумяненного мяса и усесться на чахлую, затоптанную траву немного в стороне от стойбища, положив рядом с собой добрый тяжелый бердыш, и оглядываясь по сторонам. Ветер дул со стороны степи, а потому, не смотря на близость человеческого жилья, пахло здесь не мясом, кислятиной и потом, а цветущими лугами и подсыхающими на сеновале травами. По небу, в невероятной выси, чуть ли не в стратосфере, висели легчайшие перистые облачка. Хотелось лечь на спину, заложить руки за голову, и утонуть в теплых солнечных лучах, любуясь голубой бесконечностью – но чеченцы имели неприятную привычку резать людям глотки или брать их в рабство именно в такие блаженные моменты, а потому сержант сидел, лениво жевал пахнущее костром, совершенно несоленое мясо и каждые три-четыре минуты крутил головой по сторонам.

– Скучаешь, боярин Андрей? – от стойбища подошел Семен Юрьевич Дорошата, покачивая кожаным мешочком размером с кошель зажиточного купца. – Не пьешь, не играешь, разговоров не ведешь.

– Отдыхаю, – хмуро ответил Матях.

– А я смотрю, ты пустым мясом давишься, – опустился рядом Умильновский сосед. – Захотел приправой своей походной с тобой поделиться.

Семен Юрьевич протянул сержанту мешок. Матях заглянул внутрь, сунул палец в серый порошок с черными крапинками, попробовал на язык и от неожиданности передернул плечами – это оказалась соль, примерно наполовину перемешанная с перцем.

– Что такое, служивый? Приправа обычная, у нас в Вятских землях все такую с собой берут, – удивился реакции Андрея Дорошата, и рассеянно поскреб себя по ребрам. Ничего, естественно не почувствовал и сам же рассмеялся. По телу, словно холодная драконья кожа, переливалась мягкими изгибами толстая панцирная кольчуга, под которой таился толстый кожаный поддоспешник. Где уж тут почесаться – не всякий меч до тела достанет. – Чую я, дурные мысли тебя гложут, боярин. Поделись, к чему таиться? В одном строю нам сражаться, вместе победу обретем, али головы сложим. Вместе и беды одолевать должны.

– Никаких мыслей, – пожав плечами, Матях обильно посолил мясо. – Просто не верю я бею. Обманет. Нас тут задержит, а сам, небось, уже татар предупредил.

– С чего бы это?

– Так ведь мусульмане они, – ответил Андрей и на всякий случай уточнил: – Аллаху молятся. А мы – христиане. По их понятиям – неверные. Значит, предадут они нас при первом удобном случае. К тому же, они кочевники, татары. А мы – русские…

– Скажешь тоже, служивый… – от всей души расхохотался боярин. – Какая разница, мусульманин, христианин? Бог един! Нет татар, русских или башкортов, все люди едины перед Господом. Анвар-бей государю Иоанну присягал. Значит, он собрат он наш. Аримхан присягал Ямчургею, а посему враг он наш. Неважно, какого ты рода-племени, какому Богу молишься. Главное, это честь твоя. Клятва, которую ты на верность господину своему принес. Тех же татар возьми. Те, что тверские, испокон веков Москве служат. Те, что поволжские… Так ногайцы дербышевские за нас дерутся, ямчургейские против. Крымские татары султану османскому верны. Али греков возьми. Они, хоть и православные, а за османов. Или смоленских мужиков. Они, как удача ратная обернется, то Москве присягают, то Литве. И дерутся каждый раз честно. Что же они, нерусские, что ли?

– Все равно я бею здешнему не верю, – упрямо мотнул головой Матях. – С чего бы это он обрадовался, когда ему в походе нашем участие принять предложили? Умереть торопится?

– Так ведь любой за честь примет за отчизну живот положить, – вроде даже и не понял собеседника боярин. – Послужить делу царскому, славу ратную обрести. Вот Анвар-бей всех своих холопов и скликает. Потому и пир закатил, что в поход вместе с нами выйти разрешили.

– А-а-а… – кивнул сержант, не понявший ни единого из аргументов боярина. В его мире новобранцы, узнавшие, что поедут в Чечню, не то что не радовались возможности «отчизну защитить» или «славу ратную обрести», но некоторые вообще чуть не вешались.

– Вот то оно и есть, служивый, – кивнул боярин и аккуратно вытянул из рук Андрея свою мягкую солонку. – Все мы одному государю, и общей земле служим. И верить должны друг другу, иначе нельзя.

– Неужели все так уж и честны? – криво усмехнувшись, поинтересовался Матях.

– Без Иуд в любом роду не обходится, – боярин затянул узел мешочка с такой силой, что едва не порвал веревку. – Однако недруга понять и простить можно. Но Иуду – нельзя. Изменникам святой земли место одно – на колу. Им жить нельзя.

– Вот так заснешь, соседу доверившись, – тихо предположил Андрей, – а утром обнаружится, что он-то Иудой и стал.

– Но ведь и без сна тоже нельзя, служивый, – поднялся с земли Дорошата. – Поэтому, служивый, нужно уметь верить.

***

Заяц нукерам попался небольшой, а потому хорошо пропекся над огнем и мясо его легко отделялось от костей. Аримхан Исанбет макал кончик ножа в мешочек с пряностями, потом втыкал его в угощение, аккуратно срезал ломоть, отправлял в рот. Очистив очередную косточку, он откладывал нож, брал ее в руку и метал в танцующую перед ним обнаженную невольницу, пытаясь попасть в живот. Пока еще это не удалось ни разу, но зато от самого процесса Аримхан испытывал огромное удовольствие.

Наконец-то в его роду установился нормальный порядок. И нукерам больше не нужно ловить в отаре овец, когда у мужское желание начнет перехлестывать терпимые пределы, женам не нужно ходить по солнцепеку за кизяком, не нужно вычерпывать воду из колодца, разводить на рассвете огонь. Для всего этого существуют русские. Их дело трудиться, а четным ногайцам Аллах завещал отдыхать, отдавать приказы своим невольникам и точить сабли для новых набегов. Поэтому не имело значения, попадет он костью в свою невольницу или нет. Важно то, что он может делать это. Может делать вообще все, что захочет: хочет, кости кидает, хочет – утоляет свою похоть. А захочет – может приказать рабыне самой запихать все кости себе между ног, и та сделает это, не посмев поперечить ни единым звуком.

Снаружи послышался топот, перед юртой спрыгнул на землю верный Замлет, торопливо поклонился порогу и, придерживая саблю за рукоять, вошел внутрь:

– Прости, хан, но русские совсем рядом!

– Вот как? – если Аримхан и испугался этого сообщения, то вида не подал. Просто отложил блюдо с кроликом и указал своему соратнику место рядом с собой.

– От кобылиц примчался наш табунщик, молодой Тади Тахташ, внук одноглазого Тахташа, погибшего под Каза…

– Я помню! – остановил его хан, вскинув ладонь.

– Он видел следы подкованных коней, идущих к кочевью соседа нашего, Анвар-бея. Много следов.

Аримхан кивнул.

– Табунщик, хотя и молод, но оказался смел и сообразителен. Он подкрался к кочевью и увидел там много русских. Он насчитал их почти сто. А еще Анвар-бей начал созывать с окрестных пастбищ своих нукеров.

– Ну что же, – спокойно пожал плечами Аримхан. – Башкорту всегда не нравились наши приходы, но у него никогда не доставало сил нам помешать. Теперь, видать, он почуял эту силу. Посылай вестников, нам тоже понадобятся все мужчины. Пусть у отар и табунов останутся только старики и дети. Ступай.

– Анвар-бей может собрать до сотни нукеров, – осторожно предупредил Замлет. Вместе с русскими их станет две сотни. А у нас всего четыре сотни нукеров. Русские, когда они одеты в железо, очень сильны…

– Русские сильны, но они глупы и очень жадны, – спокойно пожал плечами хозяин кочевья. – Поэтому мы не станем с ними драться. Мы станем их убивать. Завтра утром, Замлет, ты прикажешь свернуть кочевье и вместе с ним и двумя сотнями воинов двинешься на восход, вдоль леса, который тянется до самой Чермасанки. Перед рекой остановишься. Русские, увидев следы, погонятся за тобой. Ты встретишь их перед обозом, начнешь сечу. Я же все это время стану таиться за лесом с двумя другими сотнями. Когда русские и башкорты увязнут в битве, я ударю им в спину, и мы вырежем их всех еще до того, как они поймут, что пропали.

– Да, любимый хан, – повеселев вскочил татарин. – Ты мудр не по годам, Аримхан. Ты смог разгромить русских еще до битвы, и сделал это всего за мгновенье!

– Спеши, Замлет. Завтра поутру нам потребуются все нукеры из храброго рода Исанбетовых.

Ногаец выбежал из юрты, поднялся в седло. Только теперь Аримхан заметил, что русская невольница продолжает танцевать. Хотя – чего странного? Ведь никто не разрешал ей останавливаться.

– Иди сюда, – подозвал рабыню хозяин. Та подбежала, опустилась перед ним на колени. – Собери все кости, что раскиданы в юрте и запихни их себе между ног.

Глаза невольницы округлились. Она немного подождала, словно надеясь, что странный приказ будет отменен, потом поднялась и пошла по коврам, собирая ханские объедки. Ногаец подтянул ноги под себя и приготовился наблюдать за забавным зрелищем.

***

Матях проснулся от холода – поежился, сел. Над головой сверкали звезды, на траве ответно поблескивала роса, изо рта шел пар. Сержант понял, что позорно уснул на добровольно выбранном для себя посту. Прав был боярин Дорошата – без сна тоже обойтись нельзя. И рано или поздно придется себя самого, свою жизнь и свободу кому-то доверить.

Стойбище спало. Несколько людей сладко посапывали возле кострищ, над которыми висели бычьи скелеты, кое-кто устроился на траве в стороне от юрт, но большинство, судя по всему, забрались в башкирские складные дома. По сторонам от кочевья, сразу в трех местах, горели костры – стало быть, охранную службу кто-то нес. Скорее всего – местные.

– Нужно уметь верить, – повторил себе под нос Андрей, которому очень хотелось спать. – Нужно.

Он поднялся, дошел до пустыря между юрт, на котором вятские воины складывали свои припасы, нашел свое седло, сумку, размотал ковер и забрался на него, прикрывшись сверху теплым стеганным тегиляем.

– Седлать коней! Выступаем, выступаем…

Андрею показалось, что он сомкнул глаза всего минуту назад – но над степью уже вовсю светило солнце, вокруг ржали кони, разговаривали люди.

– Вот, черт… – сержант поднялся, скатал свою подстилку, накинул на плечи тегиляй, опоясался, подобрал бердыш и отправился искать в подогнанном к стойбищу табуне своих скакунов.

Теперь, набравшись опыта, он снаряжал лошадь для нового перехода быстро, но тщательно, не допуская никаких складок на потнике, следя, чтобы ремни не болтались и не натирали брюхо, чтобы мундштуки ложились точно на свое место. Едва Матях поднялся в седло, рядом появился Ефрем с изрядными мешками под глазами:

– Илья Федотович тебя ищет, боярин. По ту сторону стойбища они, у колодца.

Андрей кивнул, прихватив в руку поводья заводных, пересек кочевье. Боярин Умильный и Анвар-бей ждали верхом:

– Здрав будь, боярин, – кивнул Илья Федотович.

– Приветствую тебя, мудрейший, – приложив руку к груди, поклонился степняк, на котором на этот раз поверх кольчуги на плечах лежал темно-вишневый плащ.

– Меня зовут просто Андреем, – покачал головой сержант, которому не очень понравилось столь пышное и вычурное обращение.

– Раз мы собрались, – кивнул Умильный, – тогда выступаем!

Он махнул рукой вперед, и первым устремился через степь.

– Передай воеводе, боярин Андрей, – тут же вмешался кочевник, – спешить ни чему. До стойбища Аримхана верст пять, не более.

Однако Умильный этому совету не внял.

В этих местах земля походила на лист покоробившегося от влаги картона. Глядишь вдаль – вроде ровная. Идешь ногами – постоянно есть небольшие подъемы, впадинки, местами даже округлые озерца, поросшие водорослями и камышом по краям. Пару раз встречались и леса – скромные лиственные рощицы, по размерам не превышающие километра в любом из измерений.

Впрочем, отряд подобные препятствия ничуть не задерживали – всадники шли на рысях, обходя чересчур густые заросли и проскакивая мимо озер, больше походящих на стоячие пруды. Впереди, в пределах видимости, мчались два разъезда, оберегая основные силы от возможной засады, следом, во главе с боярином Умильным и Анвар-беем – два сорока башкир, большинство из которых были одеты в стеганые халаты, малоотличимые от обычных русских тегиляев, либо в старые кольчуги и колонтари. Чуть позади шла, тяжело впечатывая копыта в землю, кованая рать, сверкающая пластинами доспехов, шеломами, широкими наконечниками рогатин.

Примерно через час пути степняк, подняв в руку щит и покрутив стоящее в петле копье с граненым наконечником, повернул голову к сержанту:

– Уже рядом.

– Мы близко, – перевел Андрей, снял со спины бердыш и тоже перебросил щит в руку.

Еще несколько минут – и отряд вышел к широкому пятну утоптанной земли. Несколько черных пятен кострищ, неизменный для любого кочевья колодец, ровные круги жухлой травы, оставшиеся от полутора десятков юрт.

– Ушла банда! – Матях повернулся к степняку и криво усмехнулся, открыто выражая свои чувства. – Видать, предупредил кто-то.

– Может, и упредил, – спокойно согласился Анвар-бей, резко наклонился прямо с седла, зацепил горсть золы из кострища. – Теплая земля-то. Видать, утром ушли. Может, и вправду упредил их кто-то, мудрый Андрей. А может, сами чужую рать заметили. Кочевья бок о бок стоят. Мы увидели, как у них полон появился. Они – как к нам войско русское пришло.

Башкирец поднялся высоко на стременах, оглядываясь вокруг и тихо рассмеялся:

– Да вон же они, к Бакаевскому лесу пошли.

Татарского обоза видно не было, да этого и не требовалось: десятки колес тяжело нагруженных возов, сотни ног, прошедших по одному и тому же месту пробили в травяном покрове такую мощную просеку, что преследовать ногайцев можно было даже на ощупь.

– Больше трех верст пройти не могли, – добавил Умильный. – Сейчас достанем. Вперед!

– Татары!!!

Это были именно они – десятки и десятки темных силуэтов, гарцующие немного правее Бакаевского леса километрах в двух от брошенного стойбища.

– О, Аллах, всемилостивый и всемогущий, – пригладил бороду Анвар-бей, стряхнул щит с руки и взялся за колчан.

– Господи, благослови, – перекрестился Илья Федотович, точно таким же жестом кинул щит обратно на круп коня и потянулся за луком. – Служивый, ну-ка давай назад, к Лебтону. Спину прикрывать станешь.

– Почему?! – возмутился Матях. – Что я, не человек, что ли?

– Человек, не человек, а в седле держишься плохо, я же вижу. Улетишь с коня в сшибке, затопчут без пользы. Ступай к Лебтону, поддержите, если что…

Боярин смотрел только вперед, на татар и думал, видно, только о них, не собираясь отвлекаться на разговоры. Матях негромко чертыхнулся, но приказ выполнил, отвернув к немцу, одетому в нелепую на фоне гибких русских доспехов кирасу, к которой пристегивалась пластинчатая латная юбка, железные наручи, сверкающие стольные набедренники… Шлем типа «армэ» с вытянутым вперед решетчатым «клювом» придавал воину и вовсе анекдотичный вид.

Между тем легкая степная конница и русская кованая рать, бросив заводных коней, сбились в единый плотный монолит. Всадники, взяв в руки луки, начали сближаться с врагом. Татары тоже тронулись навстречу. Расстояние сократилось до полутора километров, километра…

Защелкали луки[98]. Сперва стреляли только отдельные опытные мастера, потом за дело взялись оружные холопы, а когда дистанция сократилась до полукилометра, стрелы метали уже все, кроме Матяха, не имеющего этого оружия и Лебтона, не способного в своих тяжелых железах натянуть тетивы. Воздух наполнился зловещим шелестом. Зловещие вестницы смерти падали сверху, непредсказуемые, как дождевые капли. Большинство их впивалось в землю – но Андрей, уже познавший на своей шкуре, чем может закончиться подобный «огонь наугад», торопливо отцепил щит и поднял его над головой. И очень вовремя – послышался гулкий стук, рука ощутила удар, и с обратной стороны деревянного диска выглянул самый кончик стального острия.

Смертоносный дождь не ослабевал ни на минуту. Вот всхрапнула лошадь, вот другая. Вот, злобно ругаясь, спрыгнул с завалившегося коня незнакомый сержанту холоп. Вот послышался уже человеческий болезненный вскрик. Неожиданно почти одновременно выпали из седел сразу двое степняков.

И тем не менее скачка не замедлялась, расстояние между отрядами сократилось до сотни шагов. Пара последних выстрелов – уже прицельных, гранеными наконечниками в близких врагов, по их злым глазам, в черные сердца потомственных грабителей и насильников – и боярин Умильный быстрым движением кинул лук в колчан, схватил щит, выдернул из петли рогатину и опустил ее острием вперед.

В этот раз ему выпал противником совсем молодой татарчонок, безусый и с большими испуганными глазами. Не мудрствуя лукаво, боярин ударил рогатиной в середину его щита, одновременно принимая своим его копье и отбрасывая по касательной в сторону. Неопытный мальчишка щит держал поперек седла, не отбиваясь, а прикрываясь им. Естественно, дерево не выдержало удара, помноженного на скорость и вес закованного в латы воина, его боевого коня, и просто раскололось поперек, а рогатина пошла дальше, нанизав на себя человека, словно вязальная спица – шерстяной клубок. Илья Федотович опустил рогатину, стряхивая с нее падающее мертвое тело, снова поднял, метясь в грудь ногайца с морщинистым лицом. Копья столкнулись, взаимно парируя удары, всадники грохнули щитами – и разъехались на встречных направлениях, так и не сумев лишить друг друга жизни. Умильный нацелил рогатину в следующего врага, удачно принял на щит его пику – но сам промахнулся, и наконечник вошел под седло, в тело татарского коня. Отдача едва не вывернула руку – боярин бросил копье, выдернул саблю, ударил окантовкой своего щита в низ татарского – верхний край качнулся наружу, приоткрывая щель, и Умильный наугад ткнул туда саблей, разъехался с этим татарином, скрестил сабли с другим, в островерхом шлеме, похожим на шелом, но подбитым по краю горностаем. Рубанул раз, другой – но под клинком все время оказывался обитый черной кожей круглый щит. Ногаец попытался подколоть витязя сбоку, округ щита – но удар пришелся в прочную пластину зерцала. Наступательный разбег выдохся, кованая рать завязла в татарской массе, остановилась, и боярин теперь бился только с одним врагом, вынужденный или убить его, или погибнуть. И в этот момент позади, за спиной, послышалось залихватское посвистывание, улюлюканье, радостный вой атакующей татарской конницы, и ногаец зловеще улыбнулся.

***

Аримхан был отважен, а не глуп, и потому заставил своих нукеров не просто спрятаться за лесом, а спешиться и, придерживая коней, уйти под деревья. Так, чтобы случайный враг, заехавший слишком далеко и случайно заглянувший за островок березняка, перемешанного с тополями и осиной, не разглядел ничего, кроме серых стволов и колышущейся листвы. И только когда со стороны обоза донесся яростный вопль атакующей русской конницы, лязг сабель, стуки столкнувшихся щитов, он приказал подниматься в седло.

Атакующая лава, дождавшаяся своего часа в засаде за Бакаевским лесом, молча, дабы не привлекать к себе внимания раньше времени, пронеслась по чистому полю и врезалась ратникам в спину, мгновенно стоптав задние ряды, и прижав всех остальных витязей к основному отряду. И только двум-трем десяткам нукеров Анвар-бея удалось избежать опасности, вовремя шарахнувшись в стороны от места битвы. Их никто не преследовал: Аримхан, пользуясь внезапностью и немалым численным преимуществом, торопился вырезать всех русских воинов, попавших в окружение.

Вой и посвист услышал и Матях, пока что наблюдавший за схваткой из безопасных задних рядов. Он обернулся, и увидел, как из-за березовой рощи вылетают все новые и новые десятки татар, мчащихся во весь опор, пригнувшихся к самым гривам, выставив вперед длинные копья с веселыми цветастыми кисточками чуть ниже наконечников.

– Вот, черт… – только и успел сказать он, пытаясь развернуть скакуна навстречу новому врагу, но в плотном ратном строю это никак не удавалось ни ему, ни его более умелым в обращении с лошадьми соседям. Ратники извивались в седлах, выкручивались, пытаясь выставить рогатины против нового врага. Закованный в железо Лебтон просто кинул свою полосатую пику, выдернул меч и выставил его в направлении ногайцев. Минута, другая – и кочевники оказались уже совсем рядом, а секундой спустя Матяху в щит ударило копье, выбило его из рук куда-то за спину, мелькнуло над головой, но неопытному седоку хватило и этого: сержант взмахнул ногами и полетел вниз.

«А вдруг это всего лишь сон?» – с надеждой подумал он, но удар о землю, перетряхнувший все внутренности мгновенно расставил все по своим местам: здесь люди калечат друг друга по-настоящему. Матях увидел опускающееся прямо на лицо грязное коричневое копыто, поддернул бердыш и прикрылся им плашмя. Холодное лезвие со страшной силой вдавило в лицо, размазывая нос по щекам, потом отпустило. Сверху рухнуло тяжелое тело, забилось в судорогах. Потом конское копыто опустилось на землю рядом с плечом. Андрей почувствовал себя мухой, по дурости своей залетевшей в кофемолку и теперь уворачивающейся от мелькающих ножей. Поднатужившись, он отпихнул тело в сторону, подтянул ноги, приподнялся. Вставать было некуда: над головой покачивалось конское брюхо.

«Наш, не наш? Жопа к лесу повернута… Значит, татарин», – и сержант резанул длинным лезвием бердыша вдоль по брюху. О том, что за этим последует, он задумался поздновато: рыжая шкура разошлась, и прямо на голову рухнул поток крови вперемешку с горячими потрохами.

– Ап, ап, – хватанул он воздух, пытаясь не захлебнуться этим парным месивом, напряг все силы и резко выпрямился.

По глазам ударило чистым солнечным светом, легкие наполнились чудесным свежим воздухом. На радостях Матях торжествующе завопил, вскинул бердыш высоко над головой и тут же опустил его на голову ближайшего ногайца. Лезвие чиркнуло по стали остроконечного шлема, срубило кусок меха с подбивки и впилась бедолаге в плечо, отрубив руку вместе с частью тела. Андрей дернул огромный топор на себя, крутанулся вокруг оси, пронося бердыш, словно остро отточенную, тяжелую вертолетную лопасть. Оружие прорубило халат одного татарина, вспоров тело до самых костей, сверкнувших белыми обрубками, второго. На третьего инерции не хватило – но, получив ощутимый тычок по голове, он изящно кувыркнулся из седла через круп на землю.

– А ну, ложись, болезные!!! – взревел сержант, замахиваясь в другую сторону. Один из татар попытался парировать удар – но легонькая сабля тяжелого топора остановить не смогла, и сразу оба клинка впечатались ногайцу в лицо. Брызнула кровь. – По-обрегись!!!

Драться пешему против конных оказалось чертовски удобно. В росте Матях конным не уступал, зато твердо стоял ногами на земле и в любой момент мог пригнуться, подпрыгнуть, отступить в сторону. Взмах бердыша – и показавшаяся над краем щита голова подпрыгивает, отделяясь от плеч, улетает в сторону. Тычок подтоком в обратном направлении – удар вминает красивую, с серебрением и позолотой кирасу глубоко под ребра. Укол – острие лезвия погружается глубоко в конскую шею, опуская татарина под копыта своих же друзей. Короткие сабли кочевников просто не доставали до орудующего длинным бердышом Андрея, а пики они побросали, когда после первой сшибки сеча перешла на короткую дистанцию.

– Сюда идите! – рычал залитый с головы до ног кровью сержант, возвышаясь над бранным полем. – Я здесь!

Однако вокруг него уже образовалось свободное место и ему, сжимая бердыш двумя руками, приходилось бегать за ближайшими татарами, упрямо не желающими вступать в бой. При виде кровавого монстра, выросшего откуда-то из-под земли в самой гуже сражения и ростом равного конным воинам, ногайцы забыли о стремлении вырезать небольшой русско-башкирский отряд. Они думали только об одном – не оказаться рядом с устрашающей фигурой, не попасть под удар огромного, похожего на стальной полумесяц лезвия.

– Нинутра! Нинутра пришел! – послышались тревожные крики. – Нинутра!

Матях этих кличек не слышал. Побитый, потоптанный, вымазанный смрадной дрянью и злой, как сто китайцев, он жаждал крови, искренне хотел кого-нибудь убить. В этот миг для него перестали существовать все заповеди Божеские и человеческие, в голове словно висел туман, а пульс гулко стучал в висках: уничтожить всех!

Аримхан, уже вложивший свою саблю в ножны и предоставивший возможность своим нукерам спокойно дорезать оставшихся русских, внезапно с ужасом увидел, как прямо среди его воинства с ифритским воем прямо из-под земли выросла кровавая фигура, ростом превосходящая любого из всадников и страшным ударом огромного топора снесла сразу несколько его воинов.

– О, Аллах, – пробормотали мгновенно побелевшие губы, а по спине, под толстым слоем брони и войлока неожиданно пополз предательский холодок. Порождение крови и земли металось по полю боя из стороны в сторону, убивая всех на своем пути, и уже через мгновение битва закончилась. Нукеры больше не думали о сражении. Они видели только кровавого ифрита, и думали только о том, как скрыться от него, как не попасть под удар гигантской секиры. – О Аллах, за что ты караешь нас, правоверных?

– Москва-а!!! – кто-то из башкирских десятников успел собрать рассеянных по степи нукеров и сейчас, увидев неуверенность в татарских рядах, повел собратьев в решительную атаку. – Москва-а-а!!!

Вид свежих сил, готовых ударить по топчущимся татарским всадникам, окончательно сломил дух увязших в сече ногайцев. Они начали дергать поводья, отворачивая коней, давать им шпоры, уноситься из-под удара в разные стороны, спасая свою жизнь.

– За что, о Аллах? Разве я не был искренним в своих молитвах, разве я блюл все твои заветы… – гадать было поздно. Аримхан почувствовал, что еще миг – и он окажется на этом поле один против всех. Он потянул левый повод и со всех сил ткнул скакуна пятками в бока. – Йо-хо!!!

Тот рванул с места в карьер. Татарин последний раз оглянулся на кровавого ифрита, после чего прижался к гриве своего коня.

Удар башкирцев пришелся практически по пустому месту: враги разбежались. Битва была выиграна окончательно и бесповоротно. Спасая свои жизни, татары во весь опор мчались, куда глаза глядят, словно брызги от брошенного в темные воды камня. Большинству из них повезло: легкие и быстрые как ветер степняки мчались все в том же направлении, что и раньше – вдоль вытоптанной обозом колеи. С веселым посвистом они нагоняли одиночных врагов и весело опускали свои сверкающие клинки им на спины, головы, рубили по ногам. Взмах – и вот уже не всадник, а просто оседланный конь, яростно взбрыкиваясь, продолжает бешенную скачку. Следом двигалась на рысях и кованая рать, потерявшая плотный строй, но по-прежнему грозная и смертоносная.

Расстояние до длинного обоза, в котором вперемешку катились запряженные волами арбы с огромными колесами из цельного дерева, легкие двуколки, груженые пучками стрел, обычные телеги, сколоченные из толстых жердей, победители преодолели за считанные минуты. Завидев их, кинулись прочь, в широкую степь одетые в шаровары и халаты женщины, испуганные дети. Началось самое веселое и интересное: всадники гоняли чернооких грудастых девок из стороны в стороны, словно попавших в загон зайцев, сбивали конями с ног, заваливали в траву, сдирали легкие атласные штаны либо задирали платья. Жалобные крики сливались с веселым смехом и перекличками друзей. Голых баб отпускали побегать, чтобы поймать снова, распинали между торчащими из земли корнями, ими менялись, их собирали в обвязанные веревками кучки.

Про освобожденный от жестоких басурман полон победители вспомнили не раньше, чем через час, и все это время спасенные смерды и девицы в просвечивающих лохмотьях, бывших когда-то сарафанами и рубашками, простояли, по-прежнему привязанные к подводам и возам. И только когда веселые холопы и их торжествующие союзники устали развлекаться и, связав полуголых баб, начали рыться в сложенном на телегах барахле, некоторые из них мимоходом почиркали ножами по веревкам, и продолжили заниматься своим делом, выискивая среди мешков и свертков что-нибудь ценное и не очень большое.

***

Минут пять Андрей, тяжело дыша, стоял с бердышом на перевез, но драться было больше не с кем. Конная лава укатилась куда-то вдаль, одиночные татары предпочли уносить ноги, не возвращаясь на опустевшее поле боя, а добивать узкоглазых раненых, стонущих то тут, то там у сержанта рука не поднималась. Тем более, что он не очень различал, кто из них злобный ногаец, а кто – дружелюбный башкир. Матях немного прошел по полю, увидел блеснувшую меж халатов кирасу, наклонился, отпихнул в сторону лежащего сверху мертвеца. На добротном немецком железе четко пропечатывался след от конской подковы, однако кираса не смялась, выдержала.

– Эй, есть кто живой? – постучал сержант по железу согнутыми костяшками пальцев.

В ответ послышалось утробное мычание. Матях вздохнул, зашел с другой стороны, поднатужился, ухватившись за конскую ногу, сдвинул тушу чуть в сторону. Открылся шлем. Андрей приподнял железную маску, улыбнулся хлопающему глазами Лебтону:

– Как настроение, сударь?

– Спасибо, боярин. Мне кажется, я цел. Если, конечно, ты не ангел смерти. Откуда столько крови? Ты ранен или убит, боярин Андрей?

Только теперь, постепенно отходя от ярости битвы, сержант ощутил плечами влажный от впитанной крови тегиляй, увидел куски свисающих лошадиных кишок. Его немедленно затошнило, и Матях торопливо избавился от матерчатого доспеха:

– Фу, какая гадость!

– Не скажи, боярин, – попытался покачать в шлеме головой немец. – Это была печень. Она очень вкусна, коли ее в вине мозельском вымочить и на углях запечь.

– Спасибо, я сыт… Ну вот, рубашка тоже испорчена! – Андрей сдернул через голову и откинул в сторону покрытую множеством кровавым пятен одежду, оставшись в одних портах и поясе на голом животе.

– Ого. Откуда столько шрамов, боярин? – окинул его взглядом рыцарь.

– Стрелы татарские, – небрежно отмахнулся сержант. – Попал я тут недавно в переделку.

– Прости, боярин, – прокашлялся немец. – Если ты не очень устал, может, поможешь мне подняться?

– Да, – спохватился Андрей, и принялся растаскивать мертвецов. Нашел на земле чью-то пику, с ее помощью отвалил в сторону лежащую у немца поперек ног конскую тушу. Потом ухватил товарища по оружию за руку, поднял вертикально. Нашел ремни на плечах, расстегнул, помог снять шлем.

– Благодарю, боярин, – облегченно перевел дух Лебтон. – Если не затруднит, помоги от юбки избавиться.

Пластинчатая латная юбка также крепилась несколькими ремнями, после освобождения от которых тяжело шмякнулась вниз. Ремни на руках и на бедрах немец расстегнул уже сам, оставшись в одной только кирасе.

– Я вижу, судьба оказалась к нам благосклонной, – огляделся Лебтон. – Мы храбро сражались и одержали победу.

– Да уж, мы с тобой оба изрядно постарались, – рассмеялся Матях, утер мокрое лицо, взглянул на ладонь: – Вот черт! И тут кровь. Нет уж, печень, может, жареной и хороша, но я хочу умыться. Если кто-то станет меня искать, я у колодца.

Поначалу Андрей направился в сторону брошенной татарской стоянки пешком, но, увидев заводных коней, вполне резонно предположил, что верхом у него получится быстрее. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти – как будут говорить в этих местах спустя четыреста с половиной лет.

Когда он вернулся к месту сечи, между заваленной трупами и изрытой копытами землей и ближним лесом стоял в три ряда длинный обоз. Смерды с кровавыми шрамами на запястьях разбирали тела, оттаскивая к глубокой яме мертвых врагов, среди которых почему-то не обнаруживалось ни одного раненого, а погибших и раненых русичей укладывали на свежую траву, брошенную в повозки. Скорбное действие отнюдь не мешало бурному пиру, идущему в полусотне метров в стороне, возле обоза. Здесь вовсю пылали костры, жарились бараньи туши, ручьем тек кумыс и вино. Ничего не поделаешь, радость от трудной победы невозможно заглушить горечью утрат, на алтарь этой победы принесенных. Впрочем, уцелевшие воины не забывали про раненых, время от времени совершая визиты к телегам, принося друзьям ломти жареного мяса и лечебное красное вино из взятых в поход припасов.

Когда Матях спрыгнул с коня, вонзил свой сверкающий, тщательно отмытый в колодце бердыш в землю и сладко потянулся обнаженным телом, прикидывая, к какому из костров направить свои стопы, над лагерем внезапно повисла тишина, в которой с трудом различался уважительный шепоток: «Нинутра… Нинутра прискакал…».

Андрей отпустил подпругу коню, хлопнул его по крупу, отпуская гулять, а когда снова повернулся к лагерю, то перед ним стоял старый башкирец, в серой войлочной шапке с узкими, разрезанными спереди полями и подбитом соболем длиннополом кафтане с рубиновыми пуговицами.

– Да прибудет с нами милость богов, Нинутра. Не оставь нас своей силой и милостью.

Старик достал из-за пазухи шелковый сверток, развернул ткань, оказавшуюся платком, продемонстрировал монисто из мелких серебряных монет, снова свернул и положил к ногам сержанта. Его место занял более молодой воин в новеньком атласном халате, одетом поверх еще одного, бархатного. Этот осторожно положил рядом со свертком серебряную пиалу, сыпанул в нее горсть монет. Следующий поднес узорчатый черепаховый гребень с золотыми вставками, потом Андрею отдали покрытый тонкой чеканкой кувшин, большой поднос, сплетенную из тонких золотых нитей сеточку, унизанную жемчужинами. Степняки выстроились к Матяху в длинную очередь, которая быстро двигалась. Кто просил о милости, кто-то просто отдавал подарок. Куча подношений быстро росла, а веселье в лагере начало разгораться с новой силой.

Последним в череде оказался Илья Федотович. Он ничего не подарил, а только крепко обнял на глазах у всех.

– Я рад, что ты цел, служивый, – и шепнул на ухо: – Башкорты сочли тебя Богом войны своих предков.

– Надеюсь, они не собираются сделать из меня чучело и поставить в храме?

– Анвар-бей приглашает тебя к своему дастархан, – боярин закрутил головой и окликнул ближнего холопа: – Эй, Прохор! Возьми суму, собери подарки нашего боярина. И смотри, чтобы ничего не потерялось!

Хозяин башкирского кочевья сидел, естественно, на дорогом самаркандском ковре, перед ним красовались блюда с сушеными фруктами, кусками мяса, крупяными осколками сахара. Рядом темнел солидный бочонок с кумысом. Наверняка из добычи, с собой башкирцы кислого молока не везли.

– Рад видеть тебя, достопочтенный гость, – бей навстречу не встал, но приложил руку к груди и низко, уважительно поклонился. – Теперь я понимаю истоки твоей мудрости. А тело твое внушает почтение, неся следы тысяч сражений и стычек…

Андрей с присущей ему скромностью не стал уточнять, что все эти порезы на плечах и руках татары устроили ему на протяжении всего лишь одной не очень удачной схватки. Он зачерпнул приготовленной фаянсовой[99] пиалой кумыс, выпил, зачерпнул еще, осушил чашу, а уже с третьей присел на ковер и ухватил сразу пару ломтей сочного жареного мяса.

– Велик Аллах, и милость его к правоверным бесконечна, – закончил свою мысль хозяин кочевья. – Бог принес нам победу, и да не отвернет он от нас своего пресветлого лика в дальнейшем.

– Бога славят за победу, – перевел Матях.

– Слава Господу нашему, Иисусу Христу, – согласился Илья Федотович, усаживаясь на ковер напротив степняка, отпил кумыса и продолжил: – Отвага башкортских воинов и их бея велика, велик и их вклад в победу. Думаю, будет справедливо, если они заберут себе весь скот, который имелся у Исанбетского рода, и коней их, что шли рядом с обозом и остались в степи. А мы милостью Божией потихоньку тронемся с обозом к родному дому.

– Милостью Аллаха, снизошедшего к защищающим обездоленных русским воинам, ваша дорога должна быть покойна и ровна. Но не будет справедливости, коли вы вернетесь назад с пустыми руками, без взятого на копье скота и конских табунов. Я так мыслю, вы имеете полное право на половину всего скота. А это барахло, – пренебрежительно махнул рукой бей. – Это барахло мы тоже поделим пополам, дабы никто не затаил обиды, полон поделим…

«Так вот оно в чем дело! – внезапно сообразил Андрей. – Вот откуда взялся вчера такой великорусский патриотизм у потомственного кочевника! Он просто учуял возможность грабануть слишком сильного и незваного соседа. Они с Умильным вошли в долю, и теперь добычу делят».

Пока что позиции степняка выглядели предпочтительнее. Чтобы честно поделить татарский скот, его сперва нужно собрать по окрестным угодьям. А то, что русский воевода, имея на руках много раненых, не может ждать, понятно и младенцу. Предлагая на первый взгляд честную сделку «все пополам», Анвар-бей просто вынуждает русских бросить изрядную часть добычи – тот самый пасущийся по окрестностям скот.

– Полон делить нельзя! – жестко ответил Умильный. – То братья наши, христиане, в рабство жестокое угнанные. Они не добыча, они отныне снова свободные смерды.

– Русский полон будет свободен, – согласился бей. – Коли Аллах пожелал обрушить свой гнев на их хозяев, не нам, смертным нарушать его волю. Но ногайских пленниц и татарчат малых отпускать ни к чему. Они должны нести кару за жадность своего рода, за грабежи земель русских и вытаптывание чужих пастбищ. Отпустить их, значит нарушить предначертание Аллаха и вызвать на себя его гнев.

– Пополам! – немедленно согласился боярин, запив ответ кумысом. Андрей, уставший переводить длинные витиеватые фразы, последовал его примеру. Нахмурившийся степняк тоже выпил. Позиции подравнялись: оба понимали, что татарчата кочевнику ни к чему. Их в степи не удержать – прыгнет на коня, что пасутся окрест сотнями, да и умчится по широкой степи к родичам из иных родов.

– Я отдам тебе детей, а ты… – предпринял было наивную попытку Анвар-бей, но Илья Федотович сразу закачал головой: уж коли пополам, так все пополам. Чтобы обид не осталось.

В задумчивости мужчины взялись за еду, прихлебывая кислое молоко и закусывая его мясом. После пятой выпитой пиалы Андрей почувствовал, как в голове у него зашумело, а мысли стали мягкими и тягучими, как у «горячего эстонского парня».

«Ничего себе кефир…» – подумал он, и зачерпнул себе еще.

– Анвар-бей храбр, его род велик и с каждым годом становится все более многочисленным, – вкрадчиво начал Илья Федотович. – Мыслю я, ему понадобятся многие новые юрты. Я предлагаю твоему роду, мой друг, взять себе из добычи все шатры, всех лошадей и весь скот, а я заберу остальной обоз и всех пленников.

– Чтобы мой род стал многочисленным, моим нукерам потребуется много женщин, – расплылся в улыбке степняк. – Я возьму шатры, лошадей, скот и пленниц, а ты уведешь с собой детей.

– Дети пленниц не смогут стать достойными продолжателями столь великого рода, – замотал головой боярин Умильный. – Я не могу допустить подобного… Хорошо, все, как договорились, а пленниц пополам.

– О Аллах, как можно! – вскинул руки степняк. – Я получу пустые шатры без жен и ковров. Кому они будут нужны?! Дом без женщины пуст.

– Дом без детей пуст, – холодно поправил Умильный. – Я готов поделиться ими, если ты поделишься пленницами.

Анвар-бей опустил руки, пошевелил губами. Осушил свою пиалу кумыса. Подумал. Потом неожиданно раскрыл объятия:

– Ты брат мой, храбрый боярин, да прибудет с тобой милость Аллаха, да продлит всемогущий твои счастливые годы. Мои шатры раскрыты для тебя, мои стада – твои стада, мои земли – твои земли. Не станем ссориться из-за такой мелочи. Я дарю тебе всех этих детей.

– Пленниц пополам? – невозмутимо поинтересовался Умильных.

– Э-э-э… – разочарованно потянул степняк, а потом решился: – Поровну.

– Все, – тут же согласился Илья Федотович. – Ты – мой брат!

Под восторженные вопли изрядно нагрузившихся воинов воевода и бей поднялись на ноги, крепко обнялись, долго хлопая друг друга по спинам. Потом вместе выпили. Нукеры нарезали с барашков и принесли на дастархан поднос с высокой грудой подоспевшего горячего мяса.

– Давай их сюда! – махнул рукой Анвар-бей, самолично зачерпывая кумыс для Умильного. – Делить будем.

– Поровну… – приподнял палец боярин.

Хохочущие нукеры древками копий подогнали от обоза на открытое место примерно четыре десятка девиц, некоторые из которых путались в спущенных до пяток шароварах, некоторые были в рваных платьях, а часть – и вовсе голышом.

– Эй, ты давай вперед, – Анвар-бей указал пальцем на голую девочку лет четырнадцати со спутанными за спиной руками. – И ты…

Второй выбранной девице было не больше пятнадцати. Она сохранила распахнутый спереди халат, имела длинную черную косу и хлопала черными подведенными глазами.

– Одинаковые? – поинтересовался степняк.

– Угу, – кивнул боярин.

– Одну налево, – указал Анвар-бей, – другую направо. Теперь вы две. Одинаковые?

– Не-ет! – возмутился Илья Федотович, прихлебнув кумыса. – У одной грудь, так грудь. А вторая плоская, что моя кошка.

– Зато бедра какие! Есть за что взяться! Есть куда руку запустить…

– Так давай еще грудастую, и еще широкозадую подберем.

– Ладно, вон ту, без штанов, в пару по грудям, а ту, что за ней, в пару первой.

– Принято.

Девушки разошлись по указанным местам.

– Сайфи, выгоняй сюда тех, что рядом с тобой, в халате…

В обсуждение стали азартно включаться остальные воины, громко обсуждая достоинства и недостатки каждой из пленниц, тыкая пальцем, смеясь и даже ударяя о чем-то об заклад. Общее веселье не разделяли разве что освобожденные полонянки, которые совсем недавно находились примерно в том же положении, что сейчас ногайские девушки. Толпа женщин постепенно таяла, разделяясь на две небольшие группы. Андрей с удивлением заметил, что в его переводе больше никто не нуждается, пьяные мужики и так прекрасно понимают друг друга, а потому полностью посвятил себя истреблению жаренного мяса, подсаливая его из мешочка, принесенного на «стол», скорее всего, боярином Умильным. Отвлек его от этого увлекательного процесса всеобщий взрыв хохота. Как оказалось, после сортировки пленниц в поле остались только две: довольно аппетитная пышечка с крупной грудью, широкими бедрами длинными черными волосами, сплетенными в десятки косичек с разноцветными ленточками; одетая в черную войлочная курточка без рукавов, едва доходящая до нижних ребер и расшитая цветочным узором, свободные шаровары из полупрозрачного шелка и мягкие узкие тапочки, стояла бок о бок с тощей, как Клаудиа Шиффер, кривоглазой и совершенно беззубой теткой непонятного возраста, укутанной в засаленный халат.

– Сайфи, отпусти эту несчастную, да прибудет с ней милость Аллаха, – разрешил Анвар-бей. – Я дарую ей свободу.

Нукер, распределявший невольниц с помощью древка копья, развернул тетку и дал ей пинка, отправляя в степь. Руки несчастной никто связывать не думал, а потому и развязывать не пришлось.

– А ты, – подманил к себе последнюю из пленниц степняк. – Ты… Тебя я дарую нашему другу и покровителю, явившему себя в этом сражении. Отныне ты принадлежишь Нинутре!

По собравшимся к месту представления воинам пробежала волна одобрительного шепота, а потому боярин Умильный, набравший было в грудь воздуха, решил промолчать.

– Да прибудет с нами милость древних богов, Нинутра. Не оставь нас своей силой и милостью.

– Да прибудет с вами милость всех Богов, Анвар-бей, – спокойно кивнул Матях. – И да не оскудеет рука дающего.

– Прохор! – громко рыкнул Илья Федотович. – Забери подарок щедрого друга и брата нашего, Анвар-бея, и проследи, чтобы он не потерялся в дороге! Слава отважному бею!

– Ура-а-а! – подхватили клич довольные воины и поспешили к кострам за своими чашами.

Сержант тоже пару раз опрокинул в себя кумыс, запивая съеденное мясо, кинул в рот несколько приторно-сладких фиников, и почувствовал, как голова окончательно «поплыла».

«Кажется, в кефире всего полпроцента алкоголя, – попытался вспомнить он. – Это сколько же я выпил? Надо закусить».

Однако вместо закуски почему-то получилось так, что он выпил еще две пиалы кумыса, после чего вытянулся во весь рост и с удовольствием заснул. Проснулся Андрей от холода – после захода солнца спать полуголым оказалось не очень удобно. Поэтому он спустился к общему лагерю, взял чей-то халат, завернулся в него и заснул снова. На этот раз – до утра.

***

– Мы нападем на них, уважаемый Аримхан? Мы сейчас пойдем и разгоним их всех, да?

Проскакав по широкой дуге, Аримхану Исанбету удалось собрать часть своих нукеров, не попавших под стрелы и сабли преследователей, не затерявшихся в травяных просторах. Три десятка мужчин. Всего три десятка из гордого и богатого рода. Все молчали, осознавая горечь произошедшего, и только один, мальчишка лет четырнадцати, имени которого хан не помнил вовсе, продолжал задавать глупые вопросы, толи надеясь избавиться от ужаса, прогнавшего его с поля боя, толи и вправду надеясь вернуть вчерашний счастливый день.

– Нет, – покачал головой Аримхан, – мы не станем их трогать. Я знаю, что все вы храбрые воины и готовы сложить свои головы, чтобы уничтожить прирученного русскими ифрита. Но я не для того стал ханом рода Исанбетов, чтобы он оборвался на моих глазах. Нет, я сохраню вас всех, чтобы вы смогли уронить свое семя в лоно женщины, чтобы оставили детей, храбрых воинов. И когда под юртами рода Исанбетов опять послышаться детские голоса, вот тогда мы и вернемся со своей местью.

Ногаец отвернулся от горящих вдалеке ярких точек, от десятков костров, возле которых сейчас делили его добро и его женщин и неспешным шагом поехал в темноту, уводя последних нукеров рода, только что переживших самую страшную в своей жизни битву.

***

Новый день означал расставание. Башкиры, разбившись на отряды по семь-восемь человек уходили в степь собирать имущество, которое отныне принадлежало им, увозили новые юрты к своему кочевью, складывали найденные окрест камешки в высокий столбик. Здесь они встретились с Богом войны, и память об этом должна остаться для многих и многих последующих поколений. Русские же ратники, собрав свое имущество в чересседельные сумки, вешали его на спины заводных коней, которые будут идти вслед за обозом, везущим раненых, павших и добычу. За повозками на тех же веревках, на которых всего день назад шел русский полон, теперь бежали дочери и жены тех, кто этот самый полон захватывал.

Боярину Андрею никто из холопов или бояр никто ни советов, ни указаний давать не посмел, но сержант и сам сообразил, что делать. Заводных коней – в общий табун, бердыш – за спину, чалого коня оседлать, и вместе с основным отрядом – вперед, в полной готовности к схватке на случай засады.

Умом он конечно понимал, что выглядит так же глупо, как Рэмбо в Афганистане: голый по пояс, плечистый, весь в шрамах и увешан оружием, хотя воевать не с кем. Но что поделаешь, если тегиляй и рубаха безнадежно испорчены, а оружие в походе положено всегда иметь под рукой.

Матях нагнал Умильного, пристроился рядом, благо степь позволяла – хоть всю армию в ряд выстраивай. Покосился на своего начальника, пару раз кашлянул и, не дождавшись ответа, спросил:

– Вроде победили, Илья Федотович. Полон вернули, добычу взяли. О чем грустить?

– Взяли, взяли, – кивнул боярин. – Да только не всех освободили. Сказывают, племянницу мою, Алевтину Куликову, в Богородицком ногайцы в полон увели. Нынешний полон аккурат из Богородицкого получается. А Алевтины средь них нет. Видать, бею Низибу досталась. Можно поискать, купцам челом бить, выкуп заплатить, да надо ли? Чую, позора она хлебнула полной мерой, как все девки сии.

– Может, и хлебнула, – пожал плечами Андрей, – только своя кровь все-таки. Пусть лучше дома сидит, а не у чехов каких-нибудь на цепи.

– Ее теперь и замуж никто не возьмет. Порчена девка.

– Я не про «замуж», – покачал горловой сержант. – Я про нее говорю. Пусть в старых девах останется, да только мук лишних терпеть не станет.

– Добрый ты, однако, служивый, – неожиданно улыбнулся боярин. – И не поверил бы, что секирой своей направо и налево басурман, аки траву косил.

– Есть время для сенокоса, а есть время для собирания цветов, – переиначил Библию сержант. – Не надо грустить. Нужно вытаскивать девицу, коли возможность есть.

– Гнать можно было дальше, – вздохнул Умильный. – Поймали бы купца какого, али татарина из ногайцев. Узнали, где Низиб кочует. Да токмо у меня один холоп в сече зарезан, да двое раненых. У Лебтона двое мертвых, у Дорошаты пятеро раненых. Хробыстин Сергей Александрович двух холопов холстиной укрыл, да еще двоих увечными везет. Полон освобожденный… Куда мне с таким хомутом в погоню уходить?

– Можно, значит, татар в степи ловить?

– А чего же сложного? – пожал плечами Умильный. – Степняк, он ведь существо беззащитное. Овцы завсегда при нем, табуны, жены, дети, юрты. И ползет он со своими стадами от колодца к колодцу по полверсты в день. А мы с тобой жен, детей, добро за крепкими стенами дома оставили, на коней сели, да заводных прихватили. И не травой скакунов покормим, а овсом отборным, и не всякого с собой возьмем, а самого быстрого. И куда этот бек от нас денется, куда убежать сможет?

– Что же они тогда деревни наши грабят?

– А потому и грабят, что как крысы тайком подкрадываются, да убегают в дальние края, али за стены крепостей, навроде Казани бывшей, прячутся. Но уж коли мы этих крыс в своих пределах ловим – травим всех до последнего, пощады в этом деле не бывает.

– Это здорово, – кивнул Андрей. – А коли так, то почему бы нам не сходить на Волгу, да и не поймать там хана Кубачбека? Помню я о своем прошлом мало, но засело у меня в башке это имя. Чую, именно он людей моих побил, да и меня едва жизни не лишил…

– Месть, дело славное и нужное, служивый, – вздохнул боярин Умильный, – да только плод, на коий ты замахнулся, больно крупный, да высоко растет.

– Это как? – не понял Андрей.

– Земли богатые и далекие. Ащиозек, Узень, Урал там же. Нукеров супротив тебя тамошние кочевья выставить могут не сотни, тысячи. Малыми силами по степи рыскать – это токмо погибель себе искать. Далеко идти, много ворогов. Тут не соседскими силами, и даже не вятским ополчением двигать потребно. Тут надобно государевой ратью идти. Со стрельцами, гуляй-городом, пищалями полевыми. Супротив государевой воли ногайцы не устоят.

– Ясно, – облизнул пересохшие губы Матях, пытаясь избавиться от мысли, которая глодала его с самого рассвета, и перескочил на другую тему: – А как с деньгами быть, Илья Федотович?

– С коими? – не понял боярин.

– Да вот давеча купец мне серебра дал, вчера башкиры кое-что насыпали. Я ведь, помнится, пятьдесят три рубля должен?

– Тридцать пять, – поправил боярин. – Лук ты у купца на саблю взял, стало быть, покупать его не нужно. Оставь пока, служивый. Как сможешь, отдашь.

– Ну, так я и хочу…

– Чем отдавать? – усмехнулся Умильный. – Купец тебе, я видел, по весу гривны две передал. Два рубля, то есть. Башкорты еще пару пожертвовали. Так пусть у тебя будут. Нехорошо, когда у сына боярского ни единой монеты в кошеле нет. Как прибыток хороший появится, так и отдашь.

Боярин, заканчивая разговор, дал шпоры коню и ускакал вперед, а Андрей остался наедине со своими мыслями. Правда, думал он совсем не о том, как поскорее вернуть долги. Думал он о том, что уродливые человечки из будущего были готовы на немалые затраты и старания, чтобы вернуть свой дурацкий «кастинг». А это устройство до сих пор лежит в одном из сундуков хана Кубачбека. Если заловить и обтрусить хана, как вчера обтрусили Аримхана, то устройство хранения памяти вполне реально получить в свои руки. Затем его достаточно «засветить», показав кому-нибудь из летописцев, а лучше – сразу нескольким, чтобы подстраховаться от пожаров или безалаберности библиотекарей, и дело сделано. Где-нибудь в будущем летописи прочтут, сделают правильные выводы и пришлют экспедицию. И тогда уже он, имея в руках весомый и крайне важный для будущего аргумент, сможет диктовать свою волю. Пожалуй, в такой ситуации речь пойдет уже не об острове в океане с избушкой и муляжом телевизора, а о возвращении в свое, родное время. Или кастинг – тю-тю. Случайно упадет на большую наковальню…

Настроение сержанта мгновенно улучшилось. Он привстал на стременах, шумно вдохнул в себя пряный степной воздух, а потом огрел коня ладонью по крупу пуская его в карьер и зажмурился, подставляя лицо свежему ветру.

Глава 13

Лисий хвост

Обратный путь занял почти две недели. У Ильи Федотовича рука не поднималась подгонять и без того измученных невольников, освобожденных из рук татар. Похоронив павших на высоком берегу реки Белой, в красивом сухом месте, длинный обоз переправился через реку и пошел на север, по тянущейся вдоль полноводной Камы, утонувшей в лесах дороге. Через восемь дней обоз приютил многолюдный город Чердынь, издавна оберегавший восточные границы Святой Руси и охраняющий главную сибирскую дорогу. Отслужив благодарственную службу в Спас-Юрьевском храме, отпев и упокоив на освещенной земле умершего от антонова огня лебтоновского холопа, наскоро продав взятое с ногайцев оружие и броню, прикупив ячмень и овес для коней, красное вино и мед людям, новую рубаху Матяху, весь путь ехавшему в тегиляе на голое тело, боярин Умильный повернул на Анареченскую дорогу и по нахоженному тракту к началу сентября привел обоз к воротам своей усадьбы.

Поле возле стен моментально наполнилось людьми, повозками, лошадьми. Как ни велик был двор наследного дома Умильных, но вместить всех пришедших он не мог. Разумеется, обширные погреба и амбары боярина накопили достаточно припасов, чтобы накормить не только такую толпу, но и в десять раз большую. Правда, недолго – но ведь гостевать у Ильи Федотовича больше одного вечера никто и не собирался.

Подворники принялись укладывать на уже начавшую подвядать траву грубую дерюгу, поверх стелили скатерти с вышитыми краями, а то и бахромой из множества кисточек. Ставили на стол хлебное вино, свежеиспеченные караваи, копченую рыбу – лещей, окуней, судаков, плотву, что скупо, но поставляла к столам местных жителей полноводная Лобань, котлы с кулешом, обильно сдобренным салом и пшенной кашей с убоиной, миски с мочеными яблоками, солеными грибами, кисловатой вишней. Здесь было и чем насытиться, и чем полакомиться, и от чего захмелеть, радуясь возвращению на родную землю.

Бояре разместились в трапезной, и уж на этот раз, не желая ударить в грязь лицом, Илья Федотович развернулся вовсю. На столах, сменяя друг друга, появлялись темноглазые полупудовые щуки на пару, оскалившиеся зубастыми пастями, спинки белужьи, полотки утиные сушеные, языки лосиные, зайчатина в лапше, студни рыбные с шафраном, потроха лебяжьи, уток, тетеревов, рябчиков, почки заячьи на вертеле, куры соленые, поросята запеченные и еще куча всего самого разного, попробовать чего у Андрея не хватало размеров желудка. Вино бургунское, мальвазия, аликанте, петерсемена[100] и даже сам хозяин, вопреки обычаю, не стал пить своего любимого хмельного меда, предпочтя ему романею[101].

Однако же, если простой люд, объевшись каши со свининой и дармовой рыбой и упившись вином, начал петь песни и танцевать в три притопа или водить хороводы, то в трапезной до позднего вечера шел долгий подробный разговор.

Бояре дружно решили, что всех детей отдадут Лебтону, который отправит их на запад, в неметчину, к своим знакомым и родичам, и продаст по сходной цене. Доход потом поделят все бояре в равной доле. Поначалу было завязался интересный для Андрея разговор: Дорошата поинтересовался, вправду ли в немецких землях все люди, кроме служивых, рабами числятся – даже смерды, на земле сидящие и дети их во власти кавалеров остаются. Но Лебтон толком ответить не успел: боярин Хробыстин запросил всех прочих девок себе, и предложил долю свою в добыче из этого желания определить. Возник горячий спор, едва не перешедший в драку, в результате которого Сергею Владиславовичу досталось всего пятнадцать душ, а еще пять – ушли Дорошате, вместе с одной повозкой по жребию. Затем стали считать свои доли прочие участники похода. Бояре Лютов и Юшин в итоге выторговали себе право выбрать любые возы по своему желанию, но токмо по одному. Лебтон и Умильный делили все прочее в равных долях, но уже со жребием. И так далее, и тому подобное. Матях заскучал очень быстро, но свалить к обычным ратникам не мог, чтобы не уронить в глазах родовитых бояр свою честь и достоинство. Приходилось смотреть на всех сотоварищей с умным видом, обжираться с тоски рыбой и заячьими почками, и наливаться кислым немецким вином.

Чем все кончилось, Андрей помнил слабо. Но досидел он на пиру до победного конца, после чего обнялся с новыми друзьями, поклялся им в любви до гроба и благополучно сбежал в свой терем, где и уткнулся головой в подушку, едва скинув одежду и завернувшись в одеяло.

Утро удивило тишиной. Поле за приоткрытыми ставнями опустело совершенно – словно и не было тут вчера полутора сотен людей, десятков телег, множества лошадей. Расставание произошло незаметно: до Богородицкого оставалось всего десяток верст по безопасной российской дороге, а потому освобожденные пленники ушли туда сами. Бояре, прихватив свое добро, с первыми петухами отправились по поместьям – они тоже успели соскучиться по своим домам и женам.

– Черт, – сплюнул Андрей. – Я тоже домой хочу. Что-то затянулась моя служба…

Увы, его путь домой лежал через далекие приволжские степи, куда так просто, с приятелями-соседями, Умильный идти не хотел. Утешало только одно – теперь Матях знал, что этот путь существует, и он достаточно реален. Кастинг – летопись – ультиматум посланцам из будущего – и он сможет, наконец-то, обнять свою мать.

Сержант отвернулся от окна, и вздрогнул от неожиданности: тряпочный комок в углу комнаты внимательно смотрел на него узкими серыми глазами.

– А ты еще кто?

Комок не ответил. Однако черные косички, шелковые штаны и короткая курточка быстро напомнили, кого отправили ему в терем.

– Ах, да, – кивнул Андрей. – Подарок Анвар-бея. Что же мне с тобой делать… Давно сидишь? – перешел он на «тюркский язык», которым его наградили добрые потомки. Невольница не ответила, и он уточнил: – Ты есть хочешь?

На этот раз девушка кивнула.

– Зовут-то тебя как? – Андрей спохватился, что все еще шастает голым и стал торопливо одеваться.

– Алсу, – тихо выдохнула пленница.

Матях рассмеялся, услышав знакомое слово, покачал головой:

– Сказать кому, что Алсу окажется у меня в рабынях… Хотя, и сказать-то некому. Ладно, – он опоясался своим широким ремнем. – Пошли, пока не померла с голодухи.

Во дворе тоже особой суеты не наблюдалось. Пара смердов разгружала в сарай содержимое высокой одноосной арбы, упирающейся оглоблями в землю, ярыга Тит таскал от колодца в хлев кадушки с водой, на скамеечке у дома жмурился на холодное осеннее солнце Касьян, в серой выцветшей косоворотке и таких же штанах.

Невольницу сержант подвел к кухне с черного хода, завел внутрь, кивнул стряпухе:

– Дайте татарке чего-нибудь на зуб, чтобы не загнулась, – сам пошел дальше, кивнул Касьяну: – Как дела, вояка?

– А как они у однорукого быть могут? – огрызнулся холоп. – Ни сдохнуть, ни жить нормально. Только тяфкать могу, ако пес цепной.

– А чего с рукой? – удивленно замедлил шаг Матях. Из обоих рукавов старого воина выглядывали вполне нормальные пятерни.

– Вотяки мясо острогали, – дернул головой холоп. – Нет руки, видимость одна. Болтается, что плеть на заборе.

Он качнул плечом – левая рука соскользнула с колена вниз, закачавшись наподобие тряпки. Касьян поймал ее за большой палец, вернул на место.

– И боярин не отпускает, – вздохнул он. – Хотел в монастырь Богородицкий уйти – запретил. В хозяйстве пользы от меня тоже никакой. Вот, сижу, греюсь, как хряк в луже.

– Так, может, заживет?

– Нет, служивый, – покачал головой старый воин. – Там и связки порезаны, и мяса половины нет, кость наружу торчит. Такое не зарастает.

– Плохо, – кивнул Андрей. – Кстати, а Прасковьи ты не видел?

– В людской она. За ранеными смотрит. Ныне год такой выдался, токмо один с ложа поднимется, а боярин ужо двух новых увечных везет. Скоро ни единого холопа непорезанного не останется.

Людская располагалась на противоположной от кухни стороне дома. Наверное, чтобы дворня меньше к кастрюлям шастала, и меньше вкусные ароматы нюхала, а больше работала, на прочее не отвлекаясь. Здесь имелось множество широких лавок, на которых и укладывались на ночлег ярыги и холопы – так что отведенное сержанту помещение считалось местом достаточно комфортным. Сюда же уложили и раненого воина – второй «порезанный», Ефрем, уже оклемался от потери крови, и о случившейся беде ему напоминал только длинный шрам на ноге. Тюмоня же, получивший удар поперек лба и перелом ключицы, по сей день лежал пластом, и даже ложки поднять не мог. Скромно одетая, с завязанным на волосах ситцевым платком Прасковья как раз кормила его с ложки густым грибным бульоном, один наваристый запах которого мог заменить бутерброд с твердокопченой колбасой.

– Здравствуй, красавица, – кивнул Андрей, входя в комнату.

Девушка подняла на него глаза, снова опустила на раненого и тихо спросила:

– Тебя у заутрени не было, боярин. Прихворнул никак?

– Ерунда, – отпахнулся Матях. – Здоров, как бык. А ты как?

– Благодарствую, хорошо все, милостью Божьей.

– Это хорошо, – кивнул сержант, прикидывая, что делать дальше. Будь он в своем времени, то пригласил бы девицу в кино или в кафе. Может, заманил бы в клуб потанцевать. А здесь-то как ухаживают? Не на кухню же ее звать, сбитеня попробовать! Может, подарок сделать? Тогда, гладишь, у нее и у самой какая идея может проскользнуть. Пусть хотя бы намекнет, как поступать следует…

– Подожди, я сейчас, – вскинул руки Андрей, выскочил на улицу, быстрым шагом дошел до терема, открыл принесенную сюда холопами чересседельную сумку, нашел среди сделанных башкирами подношений жемчужную сетку, направился назад. Однако во дворе его перехватил одетый в ярко-синие бархатные шаровары и многоцветную атласную рубаху, слегка кривенький Умильный. Похоже, боярин от души отрывался после вынужденного походного аскетизма.

– Ты почто заутреню пропустил, служивый?

– Поспал, Илья Федотович, – пожал плечами Матях.

– Ну ладно, заутреню проспать, – расхохотался боярин. – Но как ты завтрак-то упустил?!

– Зато хорошо выспался, – парировал сержант и, пользуясь случаем, поинтересовался: – Скажи, Илья Федотович, а как можно разузнать точно, где кочевье хана Кубачбека?

– Экий ты настырный, боярин Андрей, – широко ухмыльнулся хозяин усадьбы, – и зело злопамятный. Не хотел бы я оказаться среди твоих врагов, служивый.

– И я этого не хочу, Илья Федотович, – кивнул Матях. – Так как, есть такие каналы?

– Это дело несложное, – отмахнулся боярин. – Любого купца русского, что по Поволжью торг ведет, залови, купи что-нибудь дорогое, да и подраспроси. Все тебе расскажет. И где твой Кубачбек кочует, и как, в каком месяце у какого колодца стоит, когда кочевья меняет, сколько скота гонит, сколько людей, али нукеров в роду, сколько стада-табуны пасут. Торговые гости народ такой: никогда не знаешь, то ли радоваться их приезду, то ли вешать на осине не медля.

– А чего же не вешаете? – поинтересовался сержант.

– Дык, десятину платят, – пожал плечами Умильный. – Опять же, мы повесим, они повесят, и что будет? Мы про них не знаем, они про нас не знают, у нас шелка не купить, у них стали нет. Разве лепо сие? Вот перед походом всех купцов в поруб посадить – то дело благое. А так: пусть гуляют.

– Понятно, – кивнул Матях и нацелился было бежать дальше, но боярин окликнул его снова:

– Ты вон ту повозку видишь, служивый? – указал Умильный на одну из взятых в татарском обозе телег.

– Да, а что?

– Эта, и та что за ней: твоя доля, – небрежно махнул рукой хозяин усадьбы.

– Доля?.. – удивленно уставился на повозки сержант, еще не понимая, в чем дело.

– А ты как думал, – вроде как обиделся Умильный. – Да мне тридцать две повозки достались! Но я в походе воеводой был, опять же двадцать ратников выставил. А ты сам-перст явился. Лыков и Юшин, вспомни, только по одному получили, пусть даже и на выбор. Хотя пришли сам-двое. А тебе я две телеги добра отдаю. Знаю, дом у тебя новый, пустой. Обживаться нужно.

– А холопам? – негромко поинтересовался сержант, кивнув в сторону людской.

– Холопам? – приподнял брови Илья Федотович и покачал головой: – А ты за них, служивый, не горюй. Они свое взяли. Карманы золотом, али добром, что нашли, набили, с девками побаловались, и хватит. Им больше ничего не надобно, вина в кабаке купить, обнову справить, повеселиться всласть, да и хватит. Посему из добычи монеты и веселье холопам принадлежит, а невольники, обозы, казна, земля – то уже боярская добыча. Дабы мы с тобой, служивый, могли всех этих бездельников кормить цельный год, для похода снарядить, обуть-одеть, коли сами платье купить поленились. Ничего, холопов заведешь, узнаешь…

– Наверное, – кивнул Матях и зачесал в затылке: – Две повозки. А я один. Человечка бы мне надо.

– Так у тебя эта, узкоглазая есть.

– Одна, – кивнул сержант. – А повозок две. Я ведь верхом поскачу, не потащусь на облучке, как крестьянин какой-то.

– А чего? – не понял Умильный. – Коней можно к повозке привязать, дабы не отстали.

– А можно, я Касьяна с собой возьму? – пропустил ответ мимо ушей Матях. – Все одно без дела шляется. А с вожжами и одной рукой управиться сможет.

– Испортился Касьян, – недовольно нахмурился боярин. – Гликерья сказывала, поручений не справляет, вино где-то таскает, пьян каженный день.

– Разберемся, – махнул рукой Андрей. – Лишь бы до Пореза спокойно доехал.

– И то верно, – кивнул хозяин. – Забирай.

– Скажи, Илья Федотович, – осторожно поинтересовался сержант. – А где бы мне встретить такого купца, которого про Кубачбека расспросить можно?

– Ой, служивый, все у тебя одно на уме! – шутливо погрозил пальцем боярин. – Купец, это не сложно. Те, что с Хлынова на Анареченскую дорогу, али к Вятским полянам идут, тоже поволжских ханов знать могут. Да вот только похода тебе с ними не сладить. Поход может только государь дозволить, али воеводы его ближние. А сие токмо в Москве решаемо… – Илья Федотович запнулся, зачесал в затылке. – Ты это… Через неделю приезжай. В Москву станем сбираться. Товар, урожай сбудем, жалованье за ратную службу получим, пива сварим, знакомцев твоих поищем.

– Понял, приеду, – согласился Андрей, хотя испытывал стойкое подозрение, что узнать его в столице не сможет ни один человек. – А урожай для продажи мне тоже брать?

– Не нужно. Порез – место проезжее. Как весна настанет, ледоход тронется, реки непроезжими станут, ты быстро все припасы расторгуешь, да по цене не в пример нынешней. Купцы посуху поедут, а им всем кушать ведь хочется, иначе не умеют. Это мне есть резон барыш считать. Все одно ехать, так заодно и хлеб скину. В первопрестольной серебра несчитано, они его не жалеют. Хотя нет, служивый. Мед ты весь с собой забери, его вместо пирогов не продашь.

– Понял, не дурак, – кивнул сержант.

– Да вижу, – почему-то погладил живот хозяин усадьбы. – Ладно, забирай моего однорукого, телеги, девку свою, да поезжай.

– Угу, – Андрей развернулся, нашел глазами холопа: – Эй, Касьян! Вели повозки запрягать, вон ту, и эту. Проследи, чтобы нормально сделали, сам со мной поедешь. Понял?

– Как скажешь, боярин, – с видимой ленью поднялся старый воин со скамейки, а Матях быстрым шагом направился на кухню, подогнать Алсу. Заметил жемчужную сетку в руках, остановился. Оглянулся на Умильного: боярин уже входил на конюшню. Сержант повернул в сторону людской и через минуту увидел Прасковью. Девушка уже закончила кормить раненого, но не уходила, просто сидя рядом. Увидев Андрея, она поднялась, взяла опустевшую миску.

– Вот, – протянул ей подарок сержант. – Это тебе. Чтобы не только в платочки куталась.

– Спасибо, – зарделась боярская племянница, потупив глаза. – Зачем же это? Я ведь и не просила…

– Хочу, чтобы ты была еще красивее, чем сейчас кажешься, – усмехнулся Матях. – Ну же, бери. Мне такие украшательства ни к чему.

Прасковья приняла россыпь нанизанных на золотые нити жемчужин, еще раз кивнула:

– Спасибо.

– Мне сейчас ехать надо. Отправляет Илья Федотович восвояси. За хозяйством посмотреть, дела закончить. Может, навестишь?

– Не знаю, боярин Андрей, – оглянулась на раненого девушка. – Нужна я здесь. Пока… Может, потом?

– Да я сам пока не разобрался, – пожал плечами Андрей. – Боярин через неделю в Москву зовет. Получается, сюда загляну, и тут же дальше поеду. Подождешь?

– Подожду, боярин, – кивнула Прасковья и стремительно прошмыгнула мимо, за дверь.

***

С тяжело гружеными повозками нечего было и думать, чтобы срезать путь хоть ненамного, ехать пришлось до самой развилки в лесу, незадолго до Полян. Когда сержант понял, что к Порезу они доберутся в лучшем случае в сумерках, то послал Касьяна вперед, с известием о своем скором приезде, а заодно с приказом затопить баню. Чай, почти три недели не мылся! Андрею уже начинало казаться, что налипшая на потную спину пыль образовала такую толстую корку, что вот-вот начнет откалываться, словно старая штукатурка. Разумеется, Матях мог ускакать и сам, но опасался оставить однорукого холопа наедине с таким количеством добра. Ведь случись чего – и не отобьется. Дороги на Руси считаются местом безопасным – однако же, как сержант имел возможность убедиться на собственном опыте, в жизни случается всякое.

В деревню они с невольницей и вправду приехали затемно, но зато теперь их ждали. Светился ярким светом прямоугольник окна, лохматый круглолицый Ждан встретил телеги у ворот и принялся тут же распрягать коней, Лукерья поднесла ковш с холодным шипучим квасом, сразу поинтересовавшись:

– Потчевать прикажешь, батюшка Андрей Ильич, али сперва париться пойдешь?

– Парится! – решил Матях. – После еды всегда только спать хочется, а отмыться от степной грязи нужно.

– Как скажешь, батюшка. Ты ступай, баня натоплена. А Варю я сейчас пришлю квасу для хлебного пару принести.

Разумеется, Варя пришла. Правда не сразу, а к уже успевшему согреться и разомлеть на полке Андрею. Плеснула квасом на камень печи, начала греть Матяха веничком в ароматных клубах пара – но на этот раз уже сержант сграбастал девку и опрокинул на влажные дубовые доски полатей. Потом ополоснулся, пристроился и хорошенько «потер Варе спину», забрался под потолок, в самый жар, приходить в себя и мечтательно произнес:

– Сейчас бы пива…

– У Лукерии мед хмельной есть, – отозвалась Варвара. – Завсегда для боярина запасала.

– Лукерия не придет, – ухмыльнулся Андрей. – Муж-то дома.

Словно в ответ хлопнула дверь предбанника, появился белесый женский бок.

– Боярин меду в баню просит, – сообщила ему Варя.

– Это мы мигом, – узнал Андрей голос Лукерьи. – Сейчас мужа пошлю.

– И невольницу захватите, – свесился с полка Матях. – Ее тоже отмыть после дороги надо.

Женщина вышла, а спустя несколько минут послышался яростный визг, словно кто-то прищемил кошке хвост и никак не хочет отпускать. Голую татарку впихнули в парную, следом за ней, ухохатываясь, вошли Ждан и Касьян. Алсу, кидаясь из стороны в сторону и пытаясь прикрыть наготу, прорывалась к дверям. Правда, безуспешно. Последней появилась Лукерья, принялась старательно разводить в кадушке воду, а затем, уловив момент, внезапно опрокинула ее пленнице на голову. Визг захлебнулся. Пока татарка протирала залитые глаза, мужчины кинули ее на скамью, принялись стегать вениками. Причем, похоже, от души, а не из желания прогреть и смыть грязь. Девушка брыкалась, пытаясь отбиться от ударов, опять начала визжать – но тут подкралась женщина и снова под общий хохот вылила на нее ведро воды.

– Давай-давай, отродье басурманское, – посоветовал Ждан. – Принимай причастие русское.

Поняв, что вырваться из рук истязателей не получится, Алсу свернулась калачиком, одновременно спасаясь и от нескромных взоров, и от сыплющихся на тело ударов, но не тут-то было – пленители сохраняли решимость отмыть ее целиком, от пяток и макушки до пупка, а потому, растерев в волосах настойку ромашки и смыв его водойой, пройдясь вениками по спине и ногам, опять мужчины взялись за жертву, повернули на спину, раскинули руки и развели ноги, открыв своим взорам и веникам нетронутую девичью грудь, похожую на две перевернутые пиалы из чуть желтоватой слоновой кости, украшенные остроконечными сосками, впалый мускулистый живот, рыжие кудри внизу.

– Тепленькой… – Лукерья выплеснула на невольницу новый поток.

Татарка всхлипнула, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону. Честное слово, Андрею стало ее жалко. Но он твердо помнил внушенную еще начальной школой истину: чистота – залог здоровья. А потому вмешиваться не стал.

– Ладно, отпарили, – наконец решил Ждан. – Пойду, на кухне ее посажу, чтобы не простыла.

– Так как, сказываешь, тебя звать-величать? – стоило закрыться двери, как Касьян тут же запустил свою единственную руку Лукерье между бедер.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – ответила женщина и легонько стукнула его черпаком по макушке.

– Кажется, пива мне сегодня не дождаться, – сделал правильный вывод Матях и спрыгнул с полка. – Пойдем, Варвара, ужинать. А то мое брюхо уже к спине присохло.

В горнице Андрея ждал неожиданный сюрприз: на широком топчане лежала, прикрытая белым покрывалом, толстая перина, да еще со свернутым одеялом сверху.

– Гриша? – лаконично спросил он у Варвары.

Девушка кивнула и поставила на стол кувшин, деревянную стопку, блюдо, на котором красовались тонкие ломтики жаренной рыбы, присыпанные сверху колечками лука.

– Еще стакан давай, – указал на кувшин сержант.

Варя опять кивнула, вышла, а вернулась не только со стаканом, но и с длинной чугунной латкой. Поставила на стол, сняла крышку – под потолок взметнулись клубы сизого пара, а внизу, из груды темно-темно коричневой квашеной капусты выглядывал бок потемневшего от долгого пребывания в печи гуся.

От такого красочного зрелища Андрей забыл даже про вино. Он торопливо достал ложку, запустил ее в капустные россыпи, зачерпнул полной мерой, поднес ко рту, одними губами попробовал несколько прядок…

– Какая вкуснятина! Варя, у тебя золотые руки, – Андрей набил капустой полный рот. В тушеном гусе, как известно, самое главное, вкусное и ценное, это капуста. Сам гусь никакой особенного не представляет. – Вот уж порадовала, так порадовала. Кстати, а ведь и я тебе гостинец приготовил! Куда там Ждан мои сумки кинул?

Сержант взял со стола свечу, вышел во двор, нашел свои сумки, достал запомнившийся с самого начала свернутый платок, вернулся в дом и протянул девке. Варя недоверчиво развернула подарок и поражено охнула. Глаза ее округлились, она несколько раз посмотрела то на монисто, то на уплетающего капусту Андрея, потом подняла украшение, примерила к груди. Заметалась в поисках зеркала – но таковым Матях еще не обзавелся. Тогда девушка положила подарок на стол и начала решительно раздеваться.

Андрей обреченно понял, что выпить сегодня так и не сможет.

***

Проснулся он от того, что теплый бок Варвары исчез из-под одеяла – девушка отправилась готовить завтрак. Вчерашняя рыба и гусь, как и положено на боярской усадьбе, еще ввечеру были истреблены «дворней». Матях добрался до стола, понюхал горлышко кувшина. Так и есть, водка. Стаканчик вина с утра он бы, может, и выпил, но этого не хотелось. Боярский сын Андрей Матях сладко потянулся, одел портки, вышел на улицу, бодрой трусцой пробежался до колодезного журавля, окатился ледяной водой.

– Что ж ты мучаешься так, боярин? – окликнул сержанта развалившийся на крылечке Касьян. – В бане воды горячей еще полно.

– Горячей вечером умываться нужно, – Андрей крутанул руками, разгоняя кровь. – Чтобы спалось лучше. А утром хорошо холодненького. А чего телеги вчера не убрали?

Повозки с трофейным добром стояли возле дома.

– А места нет во дворе, – пожал плечами холоп. – Ждан сказывал, оброк намедни с двух дворов привезли. Телок пригнали, убоины привезли, капусту, репу, брюкву, ячмень… Ну, в общем, и погреб весь полон, и закрома. Ярыга ужо собрался в усадьбу все везти.

– Вот, черт, – сплюнул Матях. – Мало добра – плохо, много – опять же головная боль. Только к Илье Федотовичу везти ничего не нужно. Придумаем что-нибудь. Я теперь здесь хозяин, при мне все и оставаться должно. Помоги лучше посмотреть, чего тут на мою долю тут выпало…

Разборка возов и сортировка имущества заняла время почти до обеда. Основной добычей оказались ковры – их обнаружилось аж четырнадцать штук. Большинство Андрей перетащил в свою комнату: выстелил ими пол, развесил на бревенчатых стенах, обил тонкую дверь. Пару войлочных ковриков, по совету Касьяна, отложил для походов – стелить на землю при ночлеге. Еще пару, самых потертых – отдал Лукерье, чтобы с мужем у себя в комнате тоже постелили. Зимой ноги меньше студить будут.

Закончив дело, подкрепились огненно-красным борщом, сваренным Варварой на парной телятине, закусили его заливной стерлядкой, под которую очень удачно проскочили две стопки хлебного вина, запили все сытом, после чего Андрей обнял холопа за плечи и отвел во двор, к сложенным нам, над загончиком для свиней, походным сумкам. Показал на колчан со взятым у купца луком.

– Есть у меня такое дело, Касьян, – вздохнул сержант. – Я ведь не просто все забыл, а абсолютно все. Мне, как сыну боярскому, с лука стрелять положено. А я не помню, с какой стороны-то за него браться.

– Это ерунда, дело несложное, – отмахнулся старый воин. – Тут главное наперсток хороший иметь. А то ведь тетива пальцы отрежет, «ква» сказать не успеешь. Постой, у меня вроде свой валялся где-то. Мне он более ни к чему. Может, тебе налезет, батюшка боярин. Вот, смотри. Самолично из рябины вырезал…

Наперсток оказался широким деревянным кольцом, с узким пазом посередине. На большой палец Матяху он, естественно, не налез, но сержант не огорчился.

– Ерунда, дела на пару часов. Сейчас вырежу.

Рябины росли вдоль дороги, у заболоченной низинки перед деревней, так что далеко ходить не пришлось. Засапожником Андрей срезал ветку немногим толще своего пальца, снял кору, потом откромсал кусочек шириной сантиметра полтора, спрятал большой нож, вытащил маленький, который про себя называл «столовым», начал аккуратно выбирать сердцевину.

– Бог в помощь, разлюбезный наш батюшка-боярин Андрей Ильич…

– Здравствуй, Гриша, – даже не оглядываясь, Матях узнал смерда по его глумливым интонациям. – Спасибо за перину. Нашлась, значит?

– Да вот сидел я, думу думал, – Терехин пристроился рядом с сержантом на старый рябиновый пенек. – Чем, думаю, хрюшек своих кормить? Они ведь, боярин, не то, что овца, али курица, что и пасутся сами, и яйца несут, или шерсть дают. Хряк, он ведь как копилка. В него что кинул, то потом и сожрал. Не больше и не меньше.

– Значит, подбрасывать в эту копилочку нужно почаще, – улыбнулся Андрей, – и без жадности.

– Так ведь я, боярин, душа добрая, – рассмеялся Гриша, поглаживая курчавую с проседью бородку, – мне для родного кабанчика ничего не жаль. Вот только где бы взять все то, чего не жалко?

– Да хватит тебе крутить, – не выдержал Матях. – Говори прямо, чего хочешь?

– Лумпун наш, река, рыбкой особо не богат, – хитро прищурился смерд. – Но хрюшки, они ведь роду не боярского, к разносолам не капризные. Могут и плохонькую сожрать, коли подквасить, да запарить хорошенько, чтобы кости размякли.

– Ну-у?

– Позволь мне, батюшка, вершу на Лумпуне вколотить. Зима скоро. Я с сыновьями щитов-то ивовых наплету, а по весне, как половодье схлынет, колышки поперек русла, за лесосекой вколочу, да щиты-то к ним и примотаю.

– Рыбка, это хорошо, – кивнул Андрей. – Рыбу я люблю.

– Помилуй, боярин! – возмутился Гриша. – Я ж к тебе со всей душой! И перину принес, и разрешение спросил, тайком делать не стал. Да и нет рыбы хорошей в Лумпуне. Ерши, да караси. И то мелочь одна. Куда их тебе на стол? Вот разве кабанчику скормить, и то побрезговать может.

– Плотва, щуки, судаки, лещи, окуни, – рассмеялся сержант. – Только не говори, что ты их свиньям скармливать станешь, вместо того, чтобы жарить, коптить, вялить. Хрякам, может, что и перепадет. Но только не впаривай мне, что ты стараешься только ради них. А что касается тайком поставить… Так ведь можно и вообще ничего не получить.

– Эх, боярин, – махнул рукой мужик. – Я к тебе с добром, а ты меня… Все вы так и норовите семь шкур содрать.

– Зачем семь? – пожал плечами Матях. – Половины хватит.

– Сколько?! – задохнулся от возмущения Гриша.

– Ладно, шучу, – сержант понял, что сильно перегнул палку. – Скажем, каждую пятую готовую рыбку – мне на стол. Договорились?

– Если уже сготовленную, копченую там, али вяленную, то десятину надо просить, по совести-то.

– По совести, это одну пятую, – покачал головой Андрей. – А коли десятину, то я Трифону передам, пусть следит, чтобы все правильно было.

– Да ладно, боярин, – примирительно кивнул смерд. – Зачем Трифон? Я сам, по совести все отсчитаю.

– Я так и думал, – кивнул сержант, отлично понимая, что двадцать процентов «по совести» наверняка окажутся примерно равны десяти «по закону». Но в первом варианте хлопот должно быть меньше.

– И еще, батюшка Андрей Ильич… – судя по тому, насколько вежливо заговорил мужик, Матях понял, что у него хотят выцыганить что-то еще. – Мне вершу каженный день проверять придется. Как раз мимо пасеки ездить стану…

– Ну и что?

– Слыхал я, что к весне ярыга твой, Ждан который, долг намерен полностью отработать.

– Вот, черт, – сплюнул сержант и примерил на палец почти готовое кольцо. Получалось, нужно сточить еще совсем немного.

– Свят, свят, – торопливо перекрестился Григорий. – Милостью Божией, он все честно по уговору старому исполнить собирается.

– Ладно, – на этот раз Матях точно знал, чего обещать, и чего требовать, благо разговор с боярином Умильным был. – Значит, так. Пасеку с весны отдам на твое попечение, но треть меда мне.

– Батюшка…

– Треть, – твердо повторил Матях. – И так готовое все получаешь. Однако осенью, как Ждан ульи на зимовку складывать станет, проверь, чтобы все по совести было сделано. Знаю я таких гавриков. Весной на дембель – так летом после них хоть трава не расти. Ничего не сделают.

– Проверю, – кивнул повеселевший смерд. – За каждой семьей прослежу. Сладких тебе снов, батюшка Андрей Ильич. Надеюсь, не раз еще свидимся.

– Угу, – кивнул Матях, прикидывая, как быть в сложившихся обстоятельствах. Коли ярыга из долговой кабалы выкрутится, значит и Лукерья вместе с ним уйдет. Кто тогда за хозяйством смотреть станет? У него ведь и скот имеется, и дом, и припасов изрядно хранится. Самому эти заниматься некогда. То в Москву ехать требуется, то в поход позвать могут, причем в самый неожиданный момент. На кого все оставить? Варвара, конечно, девка хорошая. Но ведь ее только как стряпуху деревенский сход выделяет. Еще неизвестно, что они запросят за ее работу каждый день, вместо оговоренных пары раз в месяц. Хозяйство на нее не повесишь. А если повесишь – нужно будет платить. Да еще управится ли? И честная ли девка? Устоит ли перед соблазном продать доверенное добро и удрать куда подальше?

Андрей неожиданно поймал себя на том, что мыслит, как настоящий, потомственный помещик и рассмеялся: еще немного, и так обживется, что домой не захочется. А что касается хозяйства, то выход тут один: жениться нужно. Вот тогда можно ничего не бояться. И не обкрадет, и не убежит. Во всяком случае – с высокой долей вероятности. Если сам не облажаешься, и не свяжешься с какой-нибудь блудливой шмарой без царя в голове.

С этими мыслями сержант одел себе на палец кольцо – пусть и не обручальное, но весьма нужное. Оно сидело, как влитое: плотно, надежно, проворачиваясь, но не соскальзывая.

– Наверное, сойдет, – Андрей вернул нож с резной костяной рукоятью обратно в ножны, выбросил ветку в кустарник и пошел назад к своему дому.

Касьян уже приготовил две учебные стрелы – прямые палочки длиной чуть больше метра, к одному из концов каждой из которых коричневой сосновой смолой крепился камушек. Андрей уж не стал интересоваться, как холоп ухитрился соорудить их, пользуясь всего одной рукой.

– А чего без оперения?

– Это не для точности, – покачал головой старый воин. – Просто пустить попробуй. Хороший лук натянуть не у каждого получается. А этот добрый, османский. Под Казанью такими многих стрельцов побили. Эти палки, коли поломаются, али улетят, без надобности. Поперва узнаем, может, тебе и учиться ни к чему?

Сержант хмыкнул, поднял лук, зацепил пазом кольца суровую льняную нить, поднатужился, резким движением оттянул тетиву почти на метр, и тут же отпустил, тяжело дыша:

– Ну как?

– Лепо, – кивнул холоп. – Да токмо без стрелы тетиву и бык натянуть может. Но государь наш их к себе в рать не зовет. На, с этим попробуй.

Андрей принял от него стрелу, наложил на тетиву, по детской привычке попытался ухватить за комелек пальцами, но быстро сообразил, что натянуть таким образом тугого лука не сможет. Попытался перехватить тетиву согнутыми безымянным и указательным пальцами, зажав стрелу между них.

– Эй, боярин, что ты как немец ее хватаешь, ей Богу? Лука таким макаром не удержать. Ты по-человечески возьми, наперстком большого пальца зацепи, теперь кончик придержи указательным и средним. Вот, так у тебя тетиву уже не вырвет. А вот теперь стрелу-то туда, в кулачок и вставляй…

Сержант попытался выполнить его инструкцию, начал натягивать лук – но стрела выскользнула из руки. Попытался снова – опять не получилось.

– От черт! – не выдержал он. – Никогда не думал, что стрелять из лука так сложно.

– Ты зажми комелек-то, – показал пальцем Касьян. – Кожей, подушечкой у костяшки зажми… Вот, вот так…

Стрела, хоть и очень неудобно, оказалась твердо прихвачена над согнутым большим пальцем. Андрей, поднатужившись, натянул тетиву, начал искать, куда выстрелить – но тут лук переиграл и, едва не разрывая спинные мышцы, сжался до первоначального состояния.

– Ну что же ты, боярин! – взорвался холоп. – Чего ждешь? Ворога нашел, стрелу на него навел, натянул тетивушечку-то, да пальчик указательный чуток и расслабил. Остальное она сама, родимая, сделает. Ну, давай!

– Ладно, – Матях снова зажал комель стрелы в кулаке, глазами выбрал в качестве мишени крону отстоящей метрах в пятидесяти яблони, направил стрелу на нее, сделал резкий выдох, натянул тетиву до хруста в позвоночнике, чуть ослабил указательный палец – тум-м! Сильный рывок едва не выдернул большой палец из сустава, левую руку толкнуло так, что все тело слегка откачнулось назад, а стрела – стрела вообще исчезла. Только в широкой кроне, крутясь, как выдернутые из вороньего хвоста перья, падали вниз несколько жлтых листиков.

– Молодца боярин, – покачал головой Касьян. – А ну, повтори.

В этот раз Андрей снайпера изображать не стал, навел стрелу в чистое небо, под углом примерно сорок пять градусов, накрепко придавил в кулаке комель, резко натянул и тут же спустил тетиву. Ему показалось, что несколько секунд он мог наблюдать уходящую в небесную голубизну темную точку, но вскоре видение растаяло, как и не было.

– Чего теперь? – поинтересовался сержант.

– Ну, – кивнул старый воин, – пожалуй, стрелы метать у тебя получается лучше, нежели у многих. Холопам боярским до тебя далеко. Тоды давай сноровку на цели опробуем. Не сочти за труд, подсоби, боярин.

Вместе они подняли одну из уже пустых трофейных телег на попа, оперев колесами о стену двора, вторую поставили перед ней.

– Вот она, моя любимая, служивый, – холоп достал из-за пазухи лисий хвост, видимо, заранее подготовленный, подошел и прицепил посередине днища верхней телеги. – Ну что, боярин Андрей, попадешь?

– Чем?

– А вот… – Касьян заглянул во двор и вскоре вернулся с купеческим колчаном. – Я видел, там пять штук еще есть.

Матях достал одну из стрел, поднес наконечник к глазам. Больше всего он напоминал острие декоративной кованой ограды – четырехгранное, доходящее до двух сантиметров в толщину, после чего резко сужающееся и превращающееся в два тонких пера, между которыми и просовывалось древко стрелы, чтобы потом его крепко-накрепко примотать его суровой нитью и залить клеем. Само древко, толщиной в мизинец и длиной не менее полутора метров, заканчивалось тремя широкими перьями, похожими на гусиные. Перья были расщеплены вдоль и привязаны сердцевиной в специальные впадины, причем шли не по прямой, а закручивались в пологую спирать.

– Так что, служивый, – поторопил Матяха холоп, – в хвост рыжий попадешь? Токмо отойди подалее. Отсюда в него без лука тыкнуть можно.

Касьян отвел сержанта метров на пятьдесят, почти к самой дороге. Лисий хвост отсюда казался просто яркой точкой, кляксой, словно у кого-то в телеге перьевая ручка протекла. Андрей посмотрел на нее, потом пожал плечами, наложил стрелу на тетиву, плотно зажал ее в кулаке, навел на цель, резко натянул тетиву и тут же спустил. Левую руку возле запястья обожгло острой болью – там быстро набухал красным ровный рубец.

– Браслет тебе надобно носить, боярин, – посоветовал холоп и быстрым шагом пошел к дому.

Разумеется, чуда не случилось: стрела в хвост не попала, насквозь пробив правые верхние углы в днищах обеих возов и глубоко погрузившись в стену.

– Это что же? – не веря своим глазам, пробормотал Матях. – Если бы не телеги, я мог и стену в доме пробить?

– А то! – довольно кивнул Касьян. – Лук-то османский, тугой лук.

– А ну, люди там внутри окажутся? – не утерпев, Андрей стукнул холопа в лоб. – Или скотину пораню?

– Да откуда они там, боярин? – недовольно буркнул Касьян, потирая голову. – На пастбище все должны быть.

– Давай посмотрим, – Андрей распахнул ворота двора, шагнул внутрь, заглянул в загон за стеной. Увидел в сене под яслями голую ногу, наклонился, ухватил за шиворот Алсу, почему-то одетую в драный потертый тулуп, выволок наружу: – Ты чего здесь делаешь? Почему в таком виде?

– Я всех напоила, – испуганно сжалась девушка. – И травой сушеной пол застелила.

– А одежда где?

– Тетенька забрала. Она и еще мужчина меня раздели, дали шубу эту, сюда пригнали. Показали, где вода, где вилы. Побили палкой…

– Побили? – критически осмотрел невольницу Матях. – Синяков не видно…

– Чего она там бормочет, служивый? – поинтересовался Касьян.

– Говорит, побили ее, раздели. Сюда за скотом ухаживать загнали.

– А что же она, во дворце жить хотела? – одобрительно кивнул холоп. – Дабы кормили, поили и на ручках носили? Хватит, попила русской кровушки! Видел я, как полоняников наших, некормлеными, непоеными от зари до зари пахать, как волов, заставляли. Гнилую краюшку кинут, да плетей на закуску, и дохни под небом, траву жри, и работай, пока они брюхо под солнцем греют.

Это было правильно. На русских рабов Матях в Чечне тоже насмотрелся. Правда, там никто не разрешал забирать в полон девок, отцы и братья которых занимались работорговлей и разбоем. Правильным было и то, что русские бабы и мужики, содержавшие этих сволочей будучи рабами, никак не должны кормить и поить их, уже сами взяв в невольники. Ждан и Лукерья, через селение которых всего месяц назад прокатилась разбойничья орда, имели полное право ненавидеть новую приживалку. И все-таки…

– И все-таки, была красивая, соблазнительная девица, – покачал головой сержант. – А превратили ее в какую-то бабу-Ягу. Смотреть противно. И кстати, – неосторожно приблизившийся Касьян получил в лоб еще раз, – говорил я, что поранить кого-нибудь можем?! А ты, Алсу, – перешел Андрей на «тюркский» язык, – пойдем со мной.

На кухне Лукерья как раз кормила Ждана пахнущей мясом рассыпчатой гречневой кашей, так что отлавливать рабов по одиночке Андрею не требовалось.

– Так, работящие мои, – хлопнул в ладони сержант. – Давайте, быстренько верните татарке одежду, и запомните: она должна помогать вам по дому и ухаживать за скотом, но я хочу чтобы вид этой грудастой, черноволосой девки ласкал мой взгляд. И нечего превращать ее в лохматое, грязное и драное чучело, покрытое синяками. Вопросы есть?

На несколько мгновений в воздухе повисла угрюмая тишина, потом Лукерия с грохотом бросила на стол оловянный черпак, кинула в сторону спрятавшейся за хозяина татарки взгляд, полный чем-то, мало похожим на ласку, ушла в комнату за печью, вернулась с тряпочным свертком и грубо швырнула его девушке.

– А ты, – оглянулся Матях на Алсу, – сперва сходи к колодцу умойся. А то тоже привычку взяла, по полу в скотном загоне ползать. Для чего тебя в бане вчера отмывали?

Татарочка прижала шаровары и курточку к груди, подобрала разлетевшиеся туфли и осторожно упятилась за дверь. Ждан недовольно фыркнул в миску:

– Закрома полны, боярин. Коли еще оброк привезут, класть некуда станет.

– Значит, нужно сарайчик какой-нибудь сколотить.

– В сарае репа да свекла померзнет, – подал голос Касьян. – Хлев ставить надобно, и скотину туда переводить. А корма здесь, в тепле оставить.

– А скотина не замерзнет в морозы?

– Коли сытно кормить, да сена на землю не жалеть, дабы прилечь могла, то ничего с ней не сделается. Лишь бы крыша от снега, да стены от ветра имелись.

– Хлев рубить, это время надо. Сосны у Лумпуна валить, сюда возить, сруб верстать, – покачал головой Ждан. – Да еще пасека, поля у лесосеки, скотина, хозяйство. До зимы не успею.

– Кто же тебя заставляет сруб ставить? – удивился сержант. – Вкопать четыре столба, балки для кровли кинуть, да досками обшить. Дюймовки пары кубов хватит, на одной телеге привезти можно. Два дня работы на все, только гвозди загонять успевай.

– Чего баешь, боярин? – не понял ярыга.

– Из досок сарай по быстрому сколоти!

– Дык, где столько досок-то взять, батюшка боярин? – развел руками Ждан. – То ведь бревен двадцать распустить надобно! Мне одному и не сделать. А коли с Лукерией, так это до весны только пилить, хозяйство напрочь забросив.

– Из жердей составить, и весь сказ, – предложил Касьян.

– Задувать меж жердями станет, – покачал головой ярыга. – Щели не назатыкаешься. Уж проще сруб поставить. Но одному никак. До первого снега не успеть.

– Вот черт! – раздраженно сплюнул Андрей. Он совершенно забыл, что нынче доски добываются простым, но нудным способом: просто пилят стволы вдоль двуручной пилой, от комелька к вершине. Или наоборот. Сути это не меняет: заниматься подобным делом можно только от огромной нужды. Например, пол настелить – по округлым бревнышкам особо не нагуляешься. Стол сколотить, скамьи. Ну, может, ворота красивые сделать. И хватит. Все остальное проще делать из готового кругляка – меньше мороки будет.

Матях подошел к столу, взял крынку, отпил кваса прямо из горла.

Получается, не обшить ему, как хотелось, свою комнату изнутри «вагонкой» – Андрей, городской житель, предпочитал ровные стены. В преддверии зимы под доски можно было бы набить дополнительного утеплителя. И снаружи дом доской не обшить – от дождя, чтобы гнил меньше, и для тепла, опять же. Ни штакетника не поставить, ни дорожки через распутицу не выстелить. Обидно.

– Ладно, нет, так нет, – махнул рукой сержант. – Варя где?

– Размолвка у нее с отцом, – пожала плечами Лукерья. – Но заячье заливное она оставила, в погребе. Принести?

– Неси, – боярский сын Андрей ушел к себе в горницу, поставил лук в угол, расстегнул и бросил туда же тяжелый пояс.

Его комната теперь напоминала иллюстрацию по теме «персидский гарем». Ковры, ковры, ковры. Еще утром все это казалось удачной находкой, уютной и красивой обителью. Сейчас Матях подумал о том, что через щели между бревнами зимой станет поддувать ветер, а ковер – это ведь та же тряпка, сквозь него ветер станет проходить, как через сетку. Да еще этот хлев, который желательно построить как можно быстрее. Сруб в одиночку не поднять, Ждан прав. Тут нужно мужиков пять припахать. Одного лес валить, другого – бревна подвозить, третьего – рубить углы, а еще пару – венцы укладывать. Да только где их взять? Андрей пробыл в шестнадцатом веке уже достаточно, чтобы понять: крепостных так просто на посторонние работы согнать невозможно. Они делают только то, что изначально с помещиком, хозяином земли, в качестве арендной платы было обговорено.

– Хотя, чего голову ломать? – пожал он плечами. – Заплатить мужикам, и все. Пусть сделают.

– Уборочная сейчас, Андрей Ильич, – заметил вошедший в горницу вместе с ним Касьян. – Не пойдут.

– Ладно, чуток потерпеть можно, – уселся Матях за стол. – Как время появится, так пусть и сделают. Договоримся. Сколько стоит сруб поставить?

– Да двух полушек хватит, боярин.

– Надо в кошелек заглянуть, которым купец месяц назад откупился. Может, наберется.

– Конечно наберется, – согласился Касьян. – Уж пара полушек обязательно по швам завалилась[102].

Вошла Лукерья, поставила на стол продолговатую деревянную миску с плавающей в полупрозрачном желе мясистой тушкой, пару плошек с капустой и грибами, уже хорошо знакомый сержанту кувшин с водкой – хлебным вином.

– Ну что ты мнешься? – кивнул Андрей холопу. – Сходи за стаканами, да садись к столу. Мне одному скучно.

В голове по-прежнему сидело чувство неприятия окружающего мира. Ну как так – жить среди лесов, и считать доски дефицитом?! Хотя, с другой стороны – а чего сделаешь? Как можно извернуться?

В общем-то, пилорама – устройство простое, как пенек. Берутся несколько пил размером с двуручную, крепятся в пакет. Расстояние между полотнами такое, какую хочешь доску получить. После этого пакет начинает двигаться вверх-вниз, на него подается бревно – а с другой стороны вываливаются готовые доски.

– Ну что, батюшка Алексей Ильич, – появился со стаканами Касьян, – давая…

– Помолчи, – оборвал его сержант. – Ешь молча, дай подумать.

Матях налил себе стаканчик, опрокинул в горло, стараясь удержать за хвост появившуюся мысль. Итак, нужно научиться как-то двигать бревно и пакет с пилами. Впрочем, зачем бревно толкать? Положить на наклонную плоскость, на простенькие вальцы, оно само под ножи сползет, законы гравитации никто не отменял. А вот как шевелить пакет с пилами? Пустить лошадей вокруг ворота? Их кормить нужно, за ними уход требуется, погонщик. Тем более, что уже давно существуют ветряные мельницы. Правда, это устройство тоже довольно сложное. Вот бы чего попроще… Например, опустить колесо с лопатками в реку. Течение станет крутить колесо, колесо – приводить в движение пакет с пилами. И все… В общем, вполне реальный проект получается. Коли тут за целый сруб пару монет просят, то на минилесопилку его финансов тоже должно хватить.

– Ну, Касьян, – Андрей налил себе еще стакан, – давай выпьем за то, что я гений!

– Как скажешь, боярин, – не заставил себя упрашивать холоп, тяпнул «рюмашку» и плотоядно потянулся к заливному.

– Куда поперек батьки! – сержант опустил руку к маленькому ножу, но на месте его не обнаружил. Идти в угол за поясом было лениво, поэтому Матях вытянул «засапожник», отрезал себе часть тушки с задними лапами, посмотрел, куда отложить – но ни тарелок, ни хлеба на столе не имелось. Видимо, по обычаю зайчатину полагалось употреблять прямо из латки.

– Ну и ладно, – Андрей оторвал лапу, запустил зубы в нежное, хотя и чуть суховатое, мясо. Холоп немного выждал, а потом полез в латку с другого края.

Дверь в горницу приоткрылась, сквозь щелочку аккуратно протиснулась татарка, теперь уже в шароварах и курточке, ощутила на себе взгляд, тут же низко поклонилась:

– Не гоните меня, господин. Я буду тихой и послушной…

С этими словами девушка юркнула в угол, села и буквально втиснулась в ковры, едва не слившись с рисунком.

– Бездельницы эти узкоглазые, – высказался Касьян. – Нет от них проку в хозяйстве.

– Ломать не строить, – пожал плечами Матях. – Из красотки уродину сделать легко, а вот наоборот – трудно. Пусть пока все так остается, а там посмотрим.

– Это да, – покосился в угол холоп. – Баба в теле.

Алсу сжалась еще сильнее, предчувствуя для себя новые неприятности.

– Ну и чего ты там тискаешься? – качнул боярский сын ножом в ее сторону. – Давай, давай, поднимайся. Пошевеливайся.

Девушка, недовольно насупившись, поднялась, глубоко вдохнула, вскинула руки над головой, соединив в кольцо и, вывернув ладонями наружу, пошла по горнице, звонким голосом напевая:

– Яркие тюльпаны цветут в степи после теплых дождей под ласковым солнцем…

Холоп от неожиданности поперхнулся заячьими позвонками, оглянулся, торопливо налил себе еще стаканчик, опрокинул в рот, запихал туда же горсть хрустящей капусты с алыми морковными прожилками, выловил себе переднюю лапу с мясистыми лопатками, поднялся:

– Ну, я на сеновал пойду, боярин. Отдохну маленько, – он еще раз оглянулся на танцующую невольницу, похабно ухмыльнулся и скрылся за дверью.

– Мягки травы на пологих холмах, нежен ветер, прилетающий из широких просторов, – татарка медленно ступала по ковру, но бедра ее двигались быстро, то описывая плавные круги, то мелко подрагивая вверх-вниз. Странным казалось то, что темная ямка пупка при этом оставалась совершенно неподвижной, равно как и плечи. Голосом девушка обладала звонким, но вот на счет слуха или чувства ритма, в отличие от своей будущей тезки, явно не блистала.

– Ты есть-то хочешь? – поинтересовался сержант.

Песня оборвалась на полуслове – Алсу торопливо закивала, продолжая работать бедрами.

– Тогда садись, – кивнул Матях на скамейку рядом с собой.

Невольница присела на самый край, взяла щепотку капусты, еще щепотку, еще. Потом дотянулась до миски с грибами, воровато покосилась на господина и вытащила из латки кусок мяса. Сбоку было видно, как крупные упругие груди приподнимают полы короткой курточки, упираясь сосками в войлок.

Андрей резко отвернулся, налил себе водки, выпил, закусил капустой – есть он уже не хотел. Чай, почти половину зайца слопал. Снова отвернулся от татарки – проклятая куртяшка помимо воли приковывала к себе взгляд. В штанах так же появилось напряжение, словно их обитатель тоже хотел выглянуть, и оценить соблазнительный предмет. Боярский сын налил себе еще, повернулся к невольнице, положил ей руку на холодный мускулистый живот, скользнул по нему наверх, сжал грудь в своей ладони. Алсу замерла, никак не препятствуя ласке, но и не отвечая на нее.

Странное ощущение – иметь рабыню. С виду – точно такая же девушка, как те, каких он тысячами встречал в своей жизни, с которыми случайно сталкивался на улице или в институте, разговаривал, шутил, с которыми общался, некоторых из которых пытался соблазнить, кое-кем всерьез увлекался. Но эту красивую, сероглазую татарочку он имел полное законное право убить, продать, запороть до смерти. Он мог вступать с ней в сексуальную связь в любое время, когда только пожелает, нисколько не интересуясь ее мнением, мог одолжить другу, мог осыпать подарками и награждать лаской, а мог навсегда сослать в какую-нибудь болотную яму копать торф для всей деревни. И никто никогда не осудит его за любую подобную выходку, никто слова поперек не скажет. Делай, что хочешь. Невольница…

– Когда поешь, унеси все на кухню, – резко поднялся из-за стола Матях. – Скот с пастбища пригонят, помоги с ним управиться. Сама знаешь, какой уход животине нужен, барышня не городская. А у меня еще дела хозяйские, недосуг.

Он подхватил свой пояс, привычно застегнулся и вышел на улицу.

Трифона боярскому сыну пришлось немного подождать – тот вернулся с покоса только поздно вечером, в сумерки, везя сразу на трех возах пухлые соломенные снопы.

– Никак кровлю менять собрался? – поинтересовался Матях. – Вроде, она на твоей избе и так хорошая.

– Ужо поменял, – мужик спрыгнул с телеги, скинул шапку, поклонился, отер войлочной папахой лоб. – Аккурат перед набегом и поменял, батюшка боярин. Ее ведь, родимую, каженный год надобно перекидывать. Гниет она от дождей-то. И тебе поменять надобно, Андрей Ильич. Фрол-то, как позапрошлый год дом окончил, так более и не делал ничего с крышей. Дранка трескается, течь вот-вот начнет. А что Варвара не приходит, то уж не обессудь, жатва у нас. На каждодневку мы не договаривались, хоть она и согласная. Вечор заглянет, ушицу щучью сварила.

– Сруб мне поставить нужно, – не стал развивать скользкую тему Андрей. – Оброк теперь никуда отправлять ненужно. Хочу его во двор, под крышу класть. А скотину в новый хлев перевести. Сделаете? С работой гнать не стану, как сельхозработы закончите, так и срубите. Пару полушек заплачу. Такая, вроде, сейчас цена?

– Коли токмо за работу, так и сойдемся, – кивнул староста. – А коли скобы и солому свою брать придется, то маловато получится.

– В Москву мне скоро ехать, – пожал плечами Андрей. – Так что скобы можно и купить.

– Зачем в Москве? – удивился смерд. – У батюшки Ильи Федотовича три кузни есть. Там и купить можно. Они цены большой не ломят.

– Ладно, делай, как удобнее, – махнул рукой сержант. – Если что, потом доплачу.

Староста не обманул. Когда Матях вернулся к себе, в горнице его уже ждал пузатый закопченный чугунок, от которого исходил густой, как болотная осока, рыбный аромат.

– Тройная? – повел носом боярский сын.

– Ты прости, Андрей Ильич, – смущенно ответила Варя, теребя в руке платок. – Размолвка у меня дома вышла. Вот и не приходила днем. Теперича опять назад бежать надобно.

«Еще бы! – подумал Андрей. – Если бы моя дочка пошла к кому обед сварить, а вернулась только утром, я бы ее вообще прибил».

– Горячая, – вслух пожаловался он, откладывая свою серебряную ложку.

– Дык, из печи токмо…

– Надо подождать чуток, пусть остынет, – боярский сын отошел к постели, прилег на нее с ногами, вытянувшись во весь рост. Теперь, когда везде лежали ковры, Андрей мог позволить себе оставлять жаркие заячьи поршни в сенях и ходить по комнате босиком.

– Так ты не гневаешься, Андрей Ильич? – Валя присела на краешек постели.

– А чего мне на тебя сердиться? – удивился Матях и потянул ее к себе.

Спустя примерно полчаса, когда чугунок уже явно должен был слегка остыть, они поднялись с постели. Садиться за стол девушка отказалась, торопясь домой, а сержант с удовольствием подкрепился наваристой ухой, потушил свечу, разделся и забрался под одеяло, разомлевший от сытости и полностью удовлетворенный. В этот момент и скрипнула дверь.

– Ну кто там еще? – недовольно буркнул Андрей.

– Разреши мне остаться здесь, господин, – полушепотом спросила татарка. – А то хозяйка с кухни прогоняет, в сене спит твой нукер. Я не стану мешать, я на земле…

– Оставайся… – безразлично буркнул сержант и повернулся на бок.

***

Поутру Матях, все еще захваченный идеей поставить небольшую лесопилку, вместе с Касьяном помчался к Лумпуну. Десять километров до леса всадники промчались минут за двадцать, после чего боярский сын, помятуя советы Умильного, скорость сбросил, въехав под сосновые кроны шагом. Здесь вовсю ощущалась осень. Хотя ели и сосенки не имеют привычки сбрасывать на зиму свои иглы, однако встречающиеся там и тут кустарники, березы, густые рябинники стояли совершенно голые, разбросав по сторонам жухлую листву. Осенний холодок забирался под рубашку, студил колени, и Андрей уже в который раз вспоминал о том, что еще до похода на татар по совету Ильи Федотовича успел заказать кое какую одежду. И что ее давно пора забрать.

На самом берегу Матях спрыгнул на землю, отпустил коню подпругу, подвел к воде. Однако скакун рекой не заинтересовался, предпочтя выщипывать мягкими губами все еще зеленую осоку.

– Куда ему пить, боярин, – усмехнулся с седла холоп. – Не устал еще совсем.

– Наше дело предложить, – пожал плечами Андрей, – его дело отказаться. А ручеек бодренький…

Скорость течения в Лумпуне составляла километров пять, шесть. Явно быстрее пешехода. Значит, лопасти колеса должен раскрутить без труда. Разумеется, если построить плотину, то мощности можно снять намного больше – но есть ли смысл корячиться? Достаточно поставить пару понижающих редукторов с помощью ременной передачи, и мощ-ща вырастет сколько нужно. Правда, за счет скорости распиловки. Но если пилораму и вправду удастся сделать автономной, то это не будет иметь особого значения. Кинуть на станок бревно утром, бревно вечером, увезти доски. Хватит за глаза и за уши. За неделю можно напилить достаточно, чтобы обшить стены в горнице и весь дом снаружи, еще за пару недель получится столько материала, что хватит кинуть на крышу вместо соломы или дранки. А потом, глядишь, и на продажу останется. Если цену шибко не задирать, то наверняка найдется много желающих купить готовую дюймовку или пятидесятку, вместо того, чтобы целый день продольной пилой вручную елозить.

– В принципе, почти все: валки, колесо, желоба можно сделать на месте, – вслух подумал Матях. – Но вот полотна для пил придется покупать. Штук этак двадцать, чтобы с запасом было. Ладно, была не была. Попробую соорудить мастерскую…

Он поймал лошадиные поводья, затянул подпругу, поднялся в седло, повернул к дому.

– Заяц! – неожиданно заорал Касьян, указывая вперед и давая шпоры коню. – Ату его, ату! Бей, боярин! Лупи его!

Сержант, еще не очень понимая, в чем дело, устремился вслед за холопом, продираясь через кустарники и перепрыгивая ямы. Впереди и вправду мелькал серый с черным хвостик – косой улепетывал со всех ног, отчаянно петляя, прижав уши к спине и стелясь над самой землей, раскидывая сдвоенными ударами ног мягкую лесную подстилку.

– Давай, барин, давай!

Скакун взметнулся над лежащим поперек дороги бревном, нырнул куда-то вниз, и Матях неожиданно понял, что поводья-то он в руках держит, но вот седла задом не чувствует.

– Вот блин, – только и успел сказать Андрей, отпуская тонкий ремешок и с ужасающим хрустом врезался в орешник.

– Ну ты дурак, боярин! – возмущенно заорал Касьян, осаживая своего скакуна. – Такого русака упустил!

– Ты с кем разговариваешь, холоп?! – рыкнул боярский сын, выбираясь из кустарника. Болела нога, спина, левое плечо, но, судя по всему, на этот раз он отделался всего лишь несколькими царапинами.

– Холоп, да не твой! – нахально заявил с седла Касьян. – Вот уеду к Илье Федотовичу, будешь сам тут ползать. Ешкин кот, прямо под копытами косой скакал. Бить надо было! Кистенем по голове, да в сумку за уши.

– Каким кистенем? Не брал я ничего.

– Ну ты и вправду дурак, Андрей Ильич, – разочарованно сплюнул старый воин и тронул пятками коня.

Кобылка боярского сына подошла с другой стороны, виновато прядая ушами.

– Ладно, чего уж там, – погладил ее по морде Андрей. – Тренироваться мне надо. Ты тут не при чем.

Он снова поднялся верхом, погнался за холопом.

– Касьян, так вы что, с кистенем за зайцами охотитесь?

– А с чем же еще? – успевший успокоиться старый воин пожал плечами. – Стрелой этакого вертлявого ни в жисть не выцелить, промахнешься. А кистенем, как нагонишь, стук по загривку – и подбирай его, тепленького. Опять же, и руку набить полезно. Татарин, али схизматик какой, он ведь не такой шустрой. Коли зайцу промеж ушей попадаешь, так и этим басурманам промеж глаз не промахнешься, дело привычное.

– Понятно, – сержант сделал для себя мысленную отметку в методике тренировок.

– И вообще, служивый, – покосился на боярского сына Касьян. – Как можно без кистеня из дома выходить? А ну, станичник какой встретится, али волк забредет? Не саблю же с собой ради случая носить!

– После обеда попытаемся еще раз заячью охоту устроить, – неожиданно решил Матях. – До обеда – лук, после обеда – гонки за зайцами.

– Воля твоя, боярин, – оживился холоп. – Как скажешь. Эх, а вдруг и у меня получится?

Вернувшись к дому, они вкопали за околицей бок о бок десяток кольев сантиметров двадцати диаметром. Точнее, копал боярский сын Андрей, а холоп Касьян, пользуясь увечьем, ограничивался только советами. Например, указал нужную толщину бревнышек, чтобы стрела в них не застревала – не выдернуть потом будет, а пронзала насквозь и падала на жнивье[103]. По той же причине – чтобы стрелу найти проще было, Матях выстроил столбики в шахматном порядке. А то проскочит летунья в щель – и поминай, как звали. Затем боярский сын собственноручно повесил лисий хвост в середину мишени и отошел шагов на двадцать.

– Кто ж с такого отхода стреляет? – хмыкнул старый воин. – Тут ужо пора бросать лук-то, да за рогатину, али саблю хвататься.

Матях промолчал, доставая у него из колчана стрелу. Ему бы хоть с двадцати шагов попасть, а уж там видно будет.

Лупил он в стену в полную силу, и только это не давало разругаться от обиды – вся злость уходила в натягивание тетивы. Стрелы попадали понизу, слева, справа от хвоста, но к цели не приближались. Андрей выпускал все пять, после чего холоп бежал, собирал их в поле, приносил и советовал:

– Ты не дергай так резко-то, боярин. На цель смотри, не упускай, оттяни тетиву-то, замри на миг, дабы не трястись, не качаться, да и спускай.

Легко сказать! Ни у лука, ни у стрелы не имелось никаких мушек и прицелов, чтобы навести его на цель, совместить, плавно нажать спусковой крючок… Попытка направить на хвост кончик острия приводило к тому, что стрела улетала далеко вправо. Андрей делал поправку – она уходила влево. Метил вдоль древка – загонял снаряд почти в землю.

– Руки у тебя, видать, тоже обеспамятовали, – хмыкал холоп подавая очередную стрелу. – Пошли, может, вина хлебного выпьем? А, боярин?

– Пока хоть раз не попаду, – покачал головой Матях, – никакой жратвы.

– Так ты не целься, боярин! – закрутил головой старый воин. – Стрелу наводить токмо заклятием можно. Она при выстреле гнется, вправо летит, потом влево перегибается, закручивается. Стрелу не целить, то не самострел, ее чуять надобно. Не глазами, душой до хвоста этого отправлять!

– Я душой не торгую, – буркнул Андрей, – чтобы к стрелам их привязывать. Мне просто нужно попасть.

Однако, успев выстрелить раз пятьдесят, он действительно перестал пытаться найти точку, совместив с которой граненый наконечник можно вколотить стрелу в лисий хвост – не существовало такой точки в природе! Теперь он стрелял просто по наитию, надеясь, что оно поможет, как помогает некое неведомое чудо удерживать равновесие велосипедисту, находить дорогу по отвесным скалам альпинисту, скакать по перилам и ступенькам сноубордистам. Ведь, согласно законам природы, все эти развлечения невозможны, противоречат здравому смыслу и законам природы – балансирование на двух точках опоры, обнаружение проходимого пути среди каменных отвесов, прыгать на жесткой доске. И все-таки люди это делают!

– Мне нужно чудо. Просто чудо, – он закрыл глаза, тряхнул головой, снова открыл, вглядываясь в рыжее пятно. – Мне нужно попасть именно в него. Просто попасть.

Он поднял лук, на мгновение замер, прикидывая нужное направление, потом резко оттянул тетиву и тут же отпустил. Вдоль деревянной стены плавно закружилась вниз прядка волос.

– Да ведь ты же попал, – удивленно пробормотал Касьян. – Как есть попал! Х-ха! Молодец, боярин, переупрямил-таки лук! Ну, тогда пошли, а то живот подвело. Надо за это выпить!

– Ладно, – покачал головой боярский сын. – Повторять сегодня не станем. Вдруг не получится? Пошли перекусим.

Пить Андрей не стал. Он и так в седле не очень твердо держится, так зачем же лишней головной боли добавлять? А вот кистень из сумки достал, покрутил над головой, пару раз стукнул в стену, оставив небольшие вмятинки.

Вообще-то, кистень не производил впечатления страшного оружия. Так, небольшая железка каплеобразной формы на ремешке длиной в локоть, закрепленном в короткой деревянной рукояти. Это не сабля с почти метровым сверкающим клинком, и не рогатина, способная при хорошем разбеге пробить стену дома. Однако, синяк под правой лопаткой не сошел полностью до сих пор. Так что, вполне может пригодиться эта штука, если жареный петух клюнет. Например – зайца завалить.

Охотиться они поехали к березовой роще, что стояла, задрав черные голые ветви, неподалеку от устья Бармашки. Луга, покошенные здесь еще в августе, уже успели слегка зарасти, но, предчувствуя осень, растения не стремились подняться вровень с конским брюхом.

– Ты под деревьями, боярин, смотри, под деревьями, – полушепотом подсказал Касьян. – Они молодые побеги погрызть любят. А коли на траву выходят, так ближе к кронам, чтобы от ястребов прятаться.

– Ладно, понял, – кивнул Матях, накладывая руку на торчащую из-за пояса рукоять кистеня. – А они в лес не побегут?

– А мы выпугнем…

Всадники двигались вдоль опушки медленным, спокойным шагом, однако никакой дичи пока не встречали. Впереди показался сосняк, отделенной от рощи зеленой полосой около километра шириной.

– Слушай, Касьян, а может в лес…

– Держи-и-и!!! – Коричневый комок вырвался из-под самых копыт касьяновского коня и сообразительно чесанул в самую чащу. – Ату его!

– Пошла! – не совладав с нахлынувшим азартом, Андрей рванул правый повод с такой силой, что едва не порвал своей кобыле губы, вдавил пятки ей в бока. Лошадь возмущенно заржала, но повернула и стала разгоняться в карьер, быстро нагоняя ушастого. Боярский сын видел его мелькающие пятки уже совсем рядом, у передних ног скакуна, замахнулся кистенем, свешиваясь с седла – удар!!! Мимо!

Проклятый заяц, отвернув в поле, продолжал улепетывать со всех ног, а Матях из-за слишком сильного взмаха едва не свалился на траву, но каким-то чудом удержался на лошадином боку, словно вцепившаяся в добычу когтистая рысь.

– Ату его! – Касьян кинулся наперерез. Косой, увидев нового врага, отвернул влево – но холоп уже поравнялся с ним, отпустил поводья, взмахнул рукой… Есть, меховой комок закувыркался по земле. Всадник промчался еще немного вперед, развернулся, подъехал к добыче, наклонился, поднял ее за уши, демонстрируя Андрею: – Во какой!

Матях, утвердившись в седле, отвернулся, затрусил вдоль белых стволов, приглядываясь по сторонам. Зайцы, конечно, звери не стайные, но уж очень тут для них места подходящие. Должны быть еще. И тут впереди, метрах в ста, в траве выросла смешная фигурка, похожая на вскочившего по стойке «смирно» маленького часового, над головой которого торчал примкнутый к автомату штык. Даже два «штыка», и оба настороженно крутились в стороны, как локаторы радиолокаторы.

– Пошла, – тихо выдохнул боярский сын, отпустив поводья и пнув кобылу пятками. Заяц, тут же присев, порскнул в сторону, но всадник уже мчался во весь опор, стремительно его настигая.

– Н-на! – качнулся вперед Андрей, опуская кистень – но чуть-чуть не рассчитал: грузило только чиркнула косого по боку возле задних лап, опрокинув и отшвырнув в сторону, но заяц тут же вскочил и помчался в обратную сторону, мечась, как пьяный. Пока Матях разворачивался, Касьян уже оказался рядом и одним быстрым ударом добил подраненную дичь.

– Второй!

Боярский сын не ответил, снова продолжив свое патрулирование, пока ему поперек дороги из усыпанных алыми ягодами кустов калины не вырвался еще один зверек. Заяц рванул в рощу, и Андрей, разозленный двумя предыдущими неудачами, без колебаний послал кобылу следом. Над головой промелькнула ветка, но не задела. Всадник наклонился, едва не уткнувшись лицом в густую черную гриву, привстал на стременах.

– Давай, давай, родимая… – он опустил руку, помахивая грузиком кистеня и готовясь нанести удар.

Косой нырнул под гнилое бревно, выскочил с другой стороны – кобыла взметнулась в воздух, перелетела препятствие, опустилась вниз. Мгновение невесомости – Андрей чуть свел колени, придерживаясь ими за седло, и даже не ударился задницей, оставшись стоять на стременах. Заяц метнулся в густой шиповник – лошадь промчалась чуть в стороне, уклоняясь от острых колючек, повернула вслед за коричневым с черной полоской хвостом, перемахнула черную, полную воды яму, еще одно бревно, пробила тяжелым телом ивовые заросли. Косой опять вильнул – но Матях отреагировал почти мгновенно, повернув скакуна следом, с выкриком выдохнул, словно при ударе карате и положил кистень ушастому аккурат промеж лопаток.

Заяц мгновенно исчез из вида. Боярский сын, слегка потянув поводья, замедлил скачку, отер рукой лоб:

– Еще раз пять так поохотиться, и меня из седла гвоздодером будет не выдернуть… – он повернул назад, проехал по своим следам, нашел зайца, резко качнувшись, схватил его за лапы и кинул поперек седла. – Вот и я с почином. Теперь нужно еще одного, чтобы счет подравнять.

Но больше Андрею не повезло – русаки, словно почуяв неладное, больше всадникам на глаза не попадались. Впрочем, настроение у охотников все равно было отличное. Домой они вернулись в сумерках, передали добычу встретившей на крыльце распаренной – видно, только что от печи, Варе:

– Вот, кормилица, готовь. На всех хватит.

Дальше все было как всегда: Касьян торопливо выпил несколько стаканов вина, ушел на сеновал, прихватив с собой расстегаи с брусникой и медом, а стряпуху боярский сын тут же опрокинул на постель. Когда Варя ушла – Матях немного подкрепился, улегся спать, и только после этого в темную горницу пробралась Алсу: тихонько подъела пироги на столе, выпила сладкого сыта и улеглась под печью на мягкий бухарский ковер.

***

Жизнь, вильнув из стороны в сторону, нашла для себя привычное русло и успокоилась. Андрей вставал с петухами, умывался у колодца, пил квас с холодными пирогами, после чего вешал на покрытую множеством пробоин стену из десятка кольев лисий хвост и начинал стрелять. Касьян, поначалу дававший много советов, теперь просто усаживался неподалеку и молча смотрел, лишь изредка замечая, что, дескать, «кибить неровно стоит», или «рога перекосило». Матях молча менял хват, и продолжал охотиться за хвостом, от которого все чаще и чаще летели в стороны шерстяные лохмотья. Если в первый день боярский сын вставал в двадцати шагах от мишени, то на второй выбрал позицию уже в пятидесяти шагах, а на третий – в ста. Старый воин уже не ворчал, что, дескать, на таком расстоянии проще ножом ткнуть, а больше стенал, что бегать за стрелами далеко. Но Андрей невозмутимо стрелял и стрелял, стараясь не обращать внимания на хроническую боль в спине и отбитое тетивой левое запястье. Триста, триста пятьдесят выстрелов до обеда, потом небольшой перекус и – скачка по жнивью и лугам, вдоль ивовых зарослей у канав и ручьев, проверка березняков и густых зарослей у старого кладбища. Длинноухих попадалось, увы, немного, но зато Андрей все тем же кастетом собственноручно подбил двух лисиц, после чего повесил хвосты себе на душегрейку, купленную у Трифона – носиться по улице в одной рубахе стало уже холодновато.

На четвертый день своего отдыха в поместье Матях отмерил от мишени ровно сто метров, кинул возле намеченного рубежа взятое с кухни полено, выпрямился. Черный бревенчатый прямоугольник казался отсюда столь маленьким, что его можно было закрыть пальцем большой руки. Рыжий хвост – просто крохотным ярким пятном.

– Ну что, Касьян, добежишь? – усмехнулся боярский сын, накладывая стрелу на тетиву.

– Это смотря куда, боярин, – уселся холоп на приготовленный чурбачок. – Коли до хвоста, то сбегаю. А коли в белый свет запустишь, то уж звиняй. Искать и не возьмусь.

– Тогда смотри, – уже привычным движением Андрей натянул лук, расслабил указательный палец. Тетива, вырвавшись из захвата, сильно стукнула его по обмотанному тряпкой запястью, а стрела задрожала в щите на уровне хвоста, но на полметра левее.

– Ладно, – вздохнул Матях, снова готовясь к выстрелу. – Знаю, что не снайпер. Но во всадника на такой дистанции точно попаду.

– В лошадь попадешь, – негромко поправил старый воин и пригладил бороду. – Вот Захар Ильич, что меня, малого, учил, так он стрелой белке в глаз попадал, да еще в прыжке.

– Белка прыгала, или Захар? – Матях снова спустил тетиву.

– Не помню, боярин, – рассмеялся холоп. – Давно было.

– Ты мне лучше вот что скажи, – задал Андрей вопрос, который не раз возникал у него на охоте, но потом вылетал из головы. – У меня кистень на деревянной ручке сделан. А у тебя, я смотрю, просто на руке висит. Это почему?

– Дык, батюшка Андрей Ильич, – пожал плечами холоп, – твой кистень, он для боя сделан. С рукоятью его и держать сподручнее, и ударить крепче. А у меня он так, для всех нужд сразу. Я его петельку на запястье-то накину, сам в рукав опущу, он у меня там и лежит родимый, никому в глаза не бросается. А коли приспичит неприятность якая, я рукой махну, он сам тут же и выпрыгивает.

– Ладно придумано, – кивнул Матях.

– А то, – согласился Касьян. – Как гуляешь где, так по виду…

Послышался женский визг, распахнулась створка ворот, со двора выскочила, взметнув свои косички, босая Алсу, метнулась за угол. Следом появилась Варвара с дымящимся половником в руках, огляделась по сторонам, но вместо татарки увидела мужчин и тут же нырнула обратно.

– Это еще что? – опустил лук Андрей. – Ну-ка, пойдем.

Невольница пряталась в малиннике, усевшись на корточках и втиснувшись в проход между кустами. Боярский сын просто поманил ее пальцем, и девушка тут же вылезла, глядя на него преданными собачьими глазами. По шее и щеке у нее шли длинные царапины, под ребрами виднелся свежий кровоподтек.

– Что все это значит? – хмуро поинтересовался Матях.

– Я ничего не делала, господин, – мелко затараторила она. – Я только через кухню прошла. Я все сделала. И воды налила, и сено сменила, еду разнесла. Только прошла. Там теплее. А меня тут же бить стали. Кричать. Еды совсем нету-у…

Невольница заплакала крупными сверкающими слезами.

– Ладно, – кивнул Андрей. – Пошли, заслушаем другую сторону.

Он взял татарку за руку, повел за собой, поднялся на крыльцо, толкнул дверь в сени.

– Развелось тут узкоглазых, басурман проклятых, – донеслась с кухни пламенная речь. – Русскому человеку ступить некуда, чтобы на инородца не наткнуться. Прутся, как мухи на мед. Пашня новая – немцам, пастбище – татарам, храм – жидам. Все сидят на нашей шее, мужиков соблазняют, порчу на них пускают…

– Так-так-так, – покачал головой Матях пройдя через сени. – Ну и на ком тут порча? Варвара, ты какого черта невольнице рожу разодрала?

– Ага, что я не знаю, что татарка эта проклятая, чуть я за дверь, сразу к тебе в постель, на теплое место бежит!

– Это чья постель, твоя что ли?! – повысил голос боярский сын. – Ты чего это тут раскомандовалась? Мозги давно не чистили? Так я могу и прочистить.

Стряпуха заткнулась, но глаза ее моментально наполнились влагой.

– Ну вот, и тут тоже самое, – раздраженно сплюнул хозяин дома, развернулся и хлопнул дверью. – А ты, Алсу, иди ко мне в комнату и не высовывайся, близко к Варваре не подходи, ясно?

Он вышел на крыльцо, подобрал лук и одну за другой выпустил две оставшиеся стрелы в сторону цели. И обе, одна над другой, четко впились в лисий хвост.

За время обеда Варя не произнесла ни слова, поставила на стол печеночные колбаски – завернутую в тонкую пленку и обжаренную с луком баранью печень, ломтики арбуза в патоке, блинчики с медом, квас, сыто – и ушла, громко хлопнув не только дверью в горницу, но и дверью в дом. Касьян горестно вздохнул:

– Завсегда девки бесятся незнамо с чего. Тут мужику лучше не встревать… – холоп наткнулся на холодный взгляд боярского сына и заткнулся.

– Вставай, – распорядился Матях. – Поедем зайцев гонять. Самое время брюхо набитое растрясти.

Охота, видимо, из-за плохого настроения, не удалась. Всадники вернулись домой в полной темноте, и по темному окну в доме Андрей понял, что Вари сегодня можно больше не ждать. Хорошо, если угощения какого оставила. А то ведь от обиды могла и плюнуть на свои обязанности, благо сход поддержит.

Тут выяснился еще один неприятный момент: Лукерья с мужем уже спали, огня в печи не имелось, свечи не горели. Впервые за все время пребывания в шестнадцатом веке сержанту приспичило самому развести огонь – но он совершенно не представлял, каким образом это можно сделать.

– Ладно, Касьян, – после короткого раздумья решил он. – Давай спать ложиться. Утро вечера мудренее.

– Как скажешь, боярин, – не стал спорить холоп и ушел во двор.

Андрей скинул поршни, прошелся по горнице, нащупывая мебель, возле постели разделся, полез под одеяло. Вскоре в установившейся тишине он услышал жалобные всхлипывания.

– Что такое? – Матях вылез из-под одеяла, на звук нашел свернувшуюся калачиком татарку. – Ну что ты, Алсу? Хватит плакать…

От добрых слов девушка заскулила еще сильнее.

– О, Господи, – Андрей поднял ее, прижал к себе. – Ну, перестань.

Нос девушки уткнулся ему под мышку, плечо ощутило прикосновение влажных ресниц, а руки – теплую бархатистую кожу на боках. Ладони скользнули вверх, с боков прикоснувшись к горячим упругим грудям, потом скатились к бедрам, едва прикрытым тонкой тканью. Алсу замерла, перестав плакать. На этот раз руки молодого человека остановиться не смогли и проникли под завязки, ко впадинке между бедер, к густым кудрявым волоскам. Невольница часто задышала, не думая протестовать. Андрей, еще более разгоряченный близостью и доступностью девушки, перестал ломать голову над моральными аспектами конфликта веков, а просто подхватил ее на руки и перенес на свою постель. Татарка, пока не порвали, торопливо развязала веревочку шаровар, откинула их в сторону. Боярский сын, на ощупь исследовавший ее тело, снова прикоснулся к кудряшкам, услышал испуганный стон и без дальнейших колебаний проник в зовущее лоно.

Юная невольница оказалась отнюдь не девственницей, и на похотливое желание своего господина отвечала с такой страстностью, что погасила последние проблески совести в душе посланца из будущего. Матях полностью предался наслаждению, целуя губы принадлежащей ему рабыни с такой же страстностью, словно это была царица всего мира.

Впрочем, в эти минуты он никакой разницы не ощущал…

***

Утром выяснилось, что невольница спит у него на груди, положив голову на сердце, а темные косички разметав по сторонам. Немного поколебавшись, боярский сын все-таки не стал поднимать ее грубым окрикок вроде «рота, подъем!», а подтянул подушку, переместил голову татарки на нее, потом осторожно выбрался и стал одеваться.

– Мама, я только до дойки, – отчетливо произнесла Алсу, подгребая подушку под себя. – Мама, такой сон смешной…

Царапины на ее шее покрылись темной корочкой, которая местами успела потрескаться. Наверное, через недельку заживет, а через две и вовсе затянутся.

«Все-таки страшные дуры эти бабы, – покачал головой Матях. – Из-за чего свары устраивают?»

Ладно на гражданке, еще до армии, пытались его делить, хотя понятно было: гуляет просто парень, к службе готовится. Да и сами ничего серьезного не предполагали – отрывались по молодости, прежде чем во взрослую жизнь войти. Пьянки-гулянки, турпоходы-рыбалки. Побаловались и разошлись, всем новых впечатлений хочется. Но вот чего эти девки передрались? Как будто не ясно, что и невольница никуда по своей воле не денется, и с девкой дворовой у боярского сына ничего быть не может. Попариться вместе в баньке, это одно. А уж коли планы на будущее строить – то тут и отношения, и чувства должны куда сильнее быть.

– Интересно, как там Прасковья? – вспомнил Матях. – Вроде, приехать обещала…

Он попытался вспомнить ее глаза, стыдливый румянец, что не покидал щек во время разговора. Но вместо этого перед глазами всплыли густые клубы пара, рыхлое Варино тело.

Интересно, а боярская племянница с кем моется?..

– Тьфу, – мотнул головой молодой человек, отгоняя невесть откуда вползшую мысль. – Прасковья девушка скромная, не то что эти…

– Мама, еще чуть-чуть… – пискнула татарка.

– Да спи, спи, черт с тобой, – разрешил Андрей, опоясываясь ремнем. – Бед для тебя еще вдосталь найдется. А я пойду, кваску попью. Что-то в горле пересохло.

Лукерья уже успела растопить печь, ставило в обширное жерло топки глиняные горшки и чугуны.

– Это ж куда тебе столько жратвы? – удивился Матях.

– Так не ты один кушать л