Book: Властелин мира



Властелин мира

Адольф МЮТЦЕЛЬБУРГ

ВЛАСТЕЛИН МИРА

НЕМНОГО ОБ АВТОРЕ

Адольф Мютцельбург родился во Франкфурте-на-Одере в 1831 году. С детских лет он был уверен, что станет писателем. Ученье давалось ему легко. Он много и жадно читал, пробовал свои силы в сочинительстве. Еще в тринадцатилетнем возрасте он послал в одну из газет два своих рассказа и был крайне удивлен, когда ему вернули написанное. Познакомившись с творчеством Александра Дюма, Адольф сделался его страстным почитателем. Вскоре он переехал в Берлин, решив посвятить себя литературной деятельности. Из-под его пера один за другим начинают выходить популярные исторические романы. Особое место в его творчестве занимают продолжения «Графа Монте-Кристо»особо полюбившегося ему романа его литературного кумира.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I. ДОН ЛОТАРИО И ЛОРД ХОУП

— Еще один прыжок, мой славный Сокол, и мы на той стороне! А там лети себе по равнине, как стрела индейца. Ну, смелее!

Произнося эти слова, молодой всадник ободряюще похлопывал правой рукой по холке своей лошади, поскольку в левой держал поводья.

Это был, впрочем, рискованный шаг, и Сокол, казалось, не осмеливается преодолеть зияющую у него под ногами расщелину в скалах. Он приготовился было к прыжку, но потом, испугавшись, вновь заупрямился.

— Что это с тобой? Давно не пробовал шпор? — сердито воскликнул молодой человек, не задумываясь о том, что неудачный прыжок лошади стоил бы ему жизни, ибо расщелина достигала в глубину более тридцати футов. — Сейчас я тебе напомню!

С этими словами он вонзил длинные испанские шпоры в брюхо лошади, которая от боли встала на дыбы, резко прянула в сторону, словно намереваясь сбросить всадника, но потом одним мощным прыжком перенесла его через казавшееся непреодолимым препятствие.

Очутившись на противоположной стороне расщелины, Сокол остановился, дрожа всем телом и пугливо всхрапывая, он будто сознавал, что избежал большой опасности. А всадник звонко расхохотался.

— Не говорил ли я тебе, глупое животное? — воскликнул он, словно лошадь могла его понять. — Кратчайший путь — самый лучший, пусть даже он лежит через сотню таких расщелин!

Отважный всадник, произносивший эти слова, был статным молодым человеком немногим более двадцати лет от роду, истинным испанцем с головы до пят, таких же чистых кровей, как и его конь. Из-под соломенной шляпы выбивались вьющиеся каштановые волосы, над орлиным носом сверкали темные глаза, а усы были закручены столь тщательно, словно дон Лотарио ехал на лошади по Пуэрта-дель-Соль — самой аристократической улице Мадрида, — а не преодолевал скалы Верхней Калифорнии, которая в описываемое нами время — в начале сороковых годов XIX века — еще принадлежала Мексиканской республике.

— Вперед, — крикнул дон Лотарио, — но не так быстро, иначе мы, чего доброго, еще свернем себе шею!

Лошади и всаднику предстояло спуститься в долину, преодолевая выступы скал и хаотичные нагромождения камней. Ни малейшего намека на тропу не было, и любой менее отчаянный человек натерпелся бы смертельного страху, решившись на подобное предприятие даже пешком. Лишь человек такой безрассудной храбрости, как дон Лотарио, мог доверить свою жизнь лошади: не заботясь о том, куда Сокол ставит копыта, наш герой смотрел в долину. Дон Лотарио как раз собирался замурлыкать какую-то песенку, но тут лошадь снова остановилась.

— Каррамба, Сокол! — вскричал он. — Если ты так пуглив, нам то и дело придется ссориться. Что с тобой? Почему ты ловишь ноздрями ветер? Ах, вот оно что! На этот раз ты прав.

С этими словами он бросил поводья, и руки его метнулись к кобурам, притороченным по обе стороны седла. Через мгновение в каждой оказалось по двуствольному пистолету.

Предосторожность была, похоже, не напрасной. Перед нашим всадником как из-под земли, словно горные духи, выросли пять темных фигур. Это были индейцы, уроженцы здешних мест. Двое из них были вооружены копьями и луками, двое — только ножами, а у пятого за плечами виднелось старое охотничье ружье.

— Ни шагу дальше! — крикнул дон Лотарио, когда этот последний приблизился. — Что вам нужно? Ни шагу дальше, говорю вам! Иначе четырех из вас уложу из пистолетов, а последнему хватит и моего ножа!

Однако прежде, чем он успел привести свою угрозу в исполнение, краснокожие вновь исчезли, то ли испугавшись, то ли вообще не собираясь нападать на бледнолицего. Еще некоторое время дон Лотарио оставался на прежнем месте: ему хотелось удостовериться, что индейцы в самом деле удалились. Вскоре он вновь заметил их поодаль на гребне скалы — они спешили в противоположном направлении.

— На этот раз я сэкономил порох! — невозмутимо заметил испанец, убирая пистолеты в кобуру. — Может быть, краснокожие охотились за лордом; в таком случае я смогу предостеречь его, и в знак благодарности он будет более откровенен со мной. Вперед, Сокол, теперь ты достаточно отдохнул! Через десять минут мы должны быть на горе Желаний.

Лошадь, осторожно выбирая, куда поставить копыта, продолжила спуск по скалам и через несколько минут благополучно добралась до поросшей зеленой травою долины. Испанец потрепал лошадь по холке, щелкнул языком, и она помчалась, в полной мере оправдывая свою кличку, причем почти так же бесшумно, как летит по воздуху сокол, ибо мягкий зеленый покров скрадывал топот копыт.

Не прошло и десяти минут после встречи дона Лотарио с индейцами, как он уже миновал мост, недавно перекинутый через небольшую речку с кристально чистой водой, и остановился у подножия горы, которую местные жители называли горой Желаний.

Он посмотрел вверх и покачал головой. Почему? Непосвященному было бы нелегко узнать причину. Но тот, кто знал, что всего полгода назад на этой горе не было ничего, кроме нескольких жалких пихт, кривых кедров и кустарника, и обнаружил теперь деревянные, а кое-где даже каменные постройки, венчавшие ее вершину, — тот не удержался бы и тоже покачал головой. Эти постройки поднялись как по волшебству. Вершина горы стала совершенно неузнаваемой. Одни каменные глыбы были взорваны, другие соединены друг с другом кирпичной кладкой, так что вершину горы окружал теперь прочный каменный пояс — стена, образующая внушительную линию укреплений, амбразуры которой свидетельствовали о том, что она предназначена именно для обороны.

От подножия горы вверх змеилась широкая дорога, сооруженная по всем правилам строительного искусства. И все это лорд Хоуп сделал с горсткой людей, так что дон Лотарио имел все основания покачать головой.

Он пустил лошадь рысью по удобной дороге. Очутившись наверху, он и там обнаружил перемены: простую решетку, преграждавшую вход, сменили прочные каменные ворота с мощными дубовыми створками.

— Кто идет? — услышал дон Лотарио голос караульного, донесшийся через маленькое окошко в воротах.

— Дон Лотарио, — ответил молодой человек. — Доложите милорду. Он принимает?

Ответа не последовало, однако спустя несколько минут дон Лотарио уже въезжал в открытые ворота цитадели.

Крепкий малый в матросском костюме принял у него лошадь, и испанец направился к каменному зданию, фасад которого выделялся строгой красотой. Перед тем как войти, он еще раз в восхищении остановился, бросив взгляд на свободное пространство между домами. Там были сложены бочки, балки, хозяйственная и мелкая домашняя утварь, стояли ящики и сундуки, тачки и повозки, громоздились уложенные рядами тюки. Над всем этим был растянут брезентовый навес для защиты от непогоды. Кругом озабоченно сновали мужчины в легких костюмах, напоминающих матросские. Между ними, на большом ящике, стоял коренастый крепыш с решительным лицом, отдававший короткие команды и временами поглядывавший на окно большого каменного дома. Вероятно, хотел удостовериться, что действует как надо.

В главном здании дона Лотарио ожидали новые сюрпризы. Полы были устланы коврами, в нишах красовались алебастровые вазы, у стен стояли мраморные статуи, лестничные марши были украшены цветочными гирляндами, в дверях блестели великолепные замки.

— Кажется, дону Лотарио угодно, чтобы его встречали на лестнице! — услышал он сверху звучный голос. — Простите, я не знаю обычаев вашей страны.

Испанец непроизвольно снял шляпу и отвесил глубокий поклон. Он стоял перед хозяином дома, создателем этого дворца, настоящим волшебником.

Лорд Хоуп был выше среднего роста, широкоплечий, с могучей грудной клеткой. У него были черные волосы, небольшая бородка, тонкое, очень бледное лицо, на котором выделялись темные глаза. Никто не заподозрил бы в нем англичанина. Однако это был настоящий аристократ. Глядя на его непринужденную позу, на ту легкость, с какой он приветствовал гостя, на его мимолетную любезную улыбку, надменный и своенравный испанец снова поймал себя на мысли, что перед ним необыкновенный человек, достойный восхищения.

— Милорд, мне кажется, я грежу! — сказал он в замешательстве. — Эта роскошь, это великолепие! А всего две недели назад я ничего подобного не видел. Возможно ли такое?

С той же едва уловимой улыбкой, придававшей его бледному лицу своеобразное, с трудом поддающееся разгадке выражение, лорд вместо ответа спросил:

— Разве вы собираетесь оставаться в коридоре, дон Лотарио?

Испанец, смутившись, поднялся по небольшой лестнице и вошел в распахнутую дверь. Это была всего лишь передняя, но юноше она показалась вполне достойной того, чтобы поместить в ней члена королевской фамилии. Потом он прошел в следующую дверь. Повсюду его встречала та же изысканная роскошь: прекрасные ковры, великолепные обои, картины на стенах, изящная мебель. При этом его не покидало ощущение уюта, удобства, гармонии — на молодого испанца увиденное произвело неизгладимое впечатление. Он пробормотал несколько восхищенных слов и, опустившись в кресло, продолжал осматриваться широко открытыми глазами. Между тем лорд подошел к окну и сделал рукой какой-то знак — должно быть, отдал управляющему очередное распоряжение. Когда он вновь обернулся к гостю, тот воскликнул:

— Скажите же мне, ради Бога, как вам удалось доставить сюда все это? Наверное, из Нью-Йорка, ведь даже в Новом Орлеане не найти таких сокровищ?

— Друг мой, — небрежно ответил лорд, — мне не по душе американский вкус. Эти вещи попали сюда из разных мест. Ковры — из Парижа, мебель — оттуда же, обои — из Лондона, как и этот камин: зимой, я думаю, он может понадобиться. Что касается картин и статуй, часть из них принадлежала мне и раньше.

— Из Лондона! Из Парижа! — Испанец покачал головой. — Но ведь всего этого на одном корабле за один рейс, должно быть, не доставишь! Как вам удалось разрешить такую задачу? И привести все в порядок за каких-нибудь две недели! Невероятно!

Лорд тем временем подал своему управляющему очередной знак.

— Вы хотите сказать, что здесь не обойтись без корабля? Вы правы! — ответил он. — Вон там стоит мой пароход.

Испанец подошел к окну, выходящему на запад, откуда открывалась взору широкая панорама местности. Виднелись вершины простирающихся до самого моря скал, то тут, то там между скалами можно было разглядеть и синеву далекого моря. На расстоянии приблизительно в тысячу шагов от подножия горы Желаний скалы прорезал узкий, по ширине едва ли превышающий реку, залив, напоминающий шхеры у побережья Норвегии. В этом заливе стояла на якоре легкая парусная яхта, которая своими прекрасными очертаниями еще раньше привела дона Лотарио в восторг. Теперь рядом с ней покачивался на волнах небольшой пароход.

— Это пароход? — воскликнул испанец. — И он принадлежит вам?

— Разумеется, — ответил лорд с обычной невозмутимостью. — Что же в этом удивительного? Разве в Нью-Йорке нет людей, владеющих пятью, шестью такими пароходами, а бывает — и большим их числом?

— Конечно, конечно, — выдавил испанец, все еще не придя в себя от удивления. — Но это коммерсанты, которые извлекают из своих судов прибыль. Тот, кто может построить нечто подобное для собственного удовольствия, должен быть богатым, очень богатым человеком.

— Возможно, — вскользь заметил лорд Хоуп. — Я и в самом деле не знаю, во сколько обошелся этот пароход.

— Я приехал, милорд, — продолжал испанец, — просить вас посетить и мою гасиенду. Но я робею. Что может вам предложить мое скромное жилище?

— Не говорите так, не исключено, что я узнаю там кое-что новое для себя, — спокойно ответил лорд. — Правда, пока я еще слишком занят, чтобы принять ваше приглашение. Однако, прошу вас, — добавил он, указывая на столик с изысканной легкой закуской и прохладительными напитками, который только что бесшумно внес негр-слуга. — Вы все еще рассматриваете пароход? — с улыбкой поинтересовался лорд у своего гостя.

— Еще бы! Но цвета на его флаге — это не английские цвета, — удивился дон Лотарио. — Белый, красный, зеленый… это…

— …цвета итальянского флага, которые я предпочитаю английским и к тому же могу носить с полным правом, поскольку имею владения в Италии и являюсь гражданином Тосканы, — закончил начатую им фразу лорд. — Впрочем, совершенно не имеет значения, какие цвета на твоем флаге, главное — чтобы они были настоящими.

— А вы не боитесь ставить эти прекрасные суда на якорь так далеко от своей резиденции?

— А чего же мне бояться?

— О, вы еще не знаете эту страну! — воскликнул испанец, явно обрадованный, что сможет наконец дать своему хозяину добрый совет. — Мы живем здесь при почти полном отсутствии законов. Слабая рука мексиканского правительства не в силах дотянуться до этих мест.

— Прекрасно, именно это обстоятельство меня и привлекает, — сказал лорд с улыбкой.

— Как ни приятно такое положение, в некоторых случаях оно может обернуться неприятностями, — продолжал дон Лотарио. — Мои соотечественники, а тем более североамериканцы немедленно попытались бы похитить у вас эти великолепные суда, и я боюсь, что вы, проснувшись однажды утром, обнаружите пустую якорную стоянку. Ведь она довольно далеко от горы Желаний. Похитители могут выйти в море раньше, чем вы обнаружите пропажу.

— Не исключено! Впрочем, и на этот случай приняты необходимые меры, — усмехнулся лорд Хоуп.

— Наверное, вы держите на пароходе многочисленную команду? — предположил испанец.

— Отнюдь нет. На судне всего шесть человек. Этого вполне достаточно. А если кто-то действительно осмелится посягнуть на мою собственность, я знаю еще одно средство, чтобы обеспечить ее безопасность. Вы что-нибудь слышали об электрическом телеграфе?

— Кажется, слышал, — ответил испанец, несколько смутившись. — Если не ошибаюсь, это новое изобретение [1].

— Совершенно новое, — подтвердил лорд. — Я провел здесь первый опыт, который закончился к моему полному удовлетворению. Как только на судне появляется посторонний человек, я тотчас узнаю об этом. Вдобавок это изобретение позволяет мне взорвать пароход, если возникнет угроза, что он попадет в чужие руки.

— Вы и в самом деле предусмотрели все, — растерянно заметил молодой человек. — Однако, милорд, позвольте обратить ваше внимание еще на одно обстоятельство. Остерегайтесь индейцев — мне кажется, в самое ближайшее время они попытаются напасть на вас.

— С тех пор как мне представился случай оказать одному из вождей краснокожих важную услугу, я уверен, что могу не опасаться местных индейцев, — невозмутимо сказал лорд.

— На вашем месте я бы не слишком полагался на это, — воскликнул дон Лотарио. — Краснокожие — хитрые и коварные бестии.

— Благодарю вас, дон Лотарио, — ответил лорд с такой холодностью, что юный испанец от досады закусил губу.

— А вы не пьете этого вина? — помолчав, спросил он у хозяина.

— Нет, херес мне не по вкусу, впрочем, я вообще почти не употребляю вина, — заметил лорд. — Однако пусть вас это не смущает. Я полагаю, вино неплохое. Мой управляющий знает в нем толк, да и должен разбираться в винах, поскольку пьет больше меня. Как вы находите это вино?

— Превосходное, — ответил испанец, который, казалось, повеселел оттого, что разговор перешел на другую тему. Он облегченно вздохнул, и щеки его окрасил легкий румянец. — Так я могу надеяться, милорд, что в ближайшее время вы нанесете мне ответный визит?

— Помнится, мы уже говорили об этом, — заметил лорд.

— Да, правда! — спохватился дон Лотарио, несколько обескураженный своим новым промахом. — Кстати, милорд, простите меня за бестактность, но, когда я осматриваю эту комнату, мне представляется почти невероятным, чтобы только мужская рука была способна обставить ее с таким вкусом.

— Вы полагаете, что для этого необходима помощь женщины? — равнодушно осведомился лорд Хоуп.

— Да, мне так кажется. А между тем я еще ни одной…

— Разве мой управляющий не может быть женат, — с улыбкой прервал лорд, прежде чем молодой человек успел закончить фразу. — Не угодно ли вам осмотреть и остальные комнаты?

— С величайшим удовольствием, — согласился дон Лотарио, вынужденный волей-неволей оставить затронутую тему.



Лорд Хоуп провел гостя через анфиладу комнат. Испанца вновь и вновь поражало великолепие обстановки, тонкий вкус, с каким были подобраны отдельные предметы. Наконец они остановились перед металлической винтовой лестницей.

— Не хотите взглянуть на мою домашнюю обсерваторию? — спросил лорд. — Она еще не вполне приведена в порядок — инструменты подняли туда только вчера.

— С удовольствием! Мне еще не приходилось видеть ни одной обсерватории! — восхищенно ответил испанец.

Лорд Хоуп поднялся по лестнице первым. Четырехугольное сооружение с широкими окнами в мавританском стиле венчало каменную постройку и было отведено под обсерваторию. Прекрасные блестящие инструменты, составлявшие оборудование обсерватории, вызвали у испанца, разбиравшегося в астрономии немногим лучше, чем в китайской конституции, возглас удивления. Однако он был любознателен, а поскольку самому лорду, видимо, доставляло удовольствие объяснять юноше назначение астрономических приборов (по крайней мере судя по его готовности удовлетворить любопытство дона Лотарио), ближайшие полчаса были посвящены интенсивному обучению.

— Довольно! — воскликнул наконец дон Лотарио. — У меня голова идет кругом. Боже мой, оказывается, я полный невежда. А вы, человек, который во много раз богаче меня, знаете все это!

— Так, по-вашему, богатство в известной степени исключает образованность? — спросил лорд.

— Вовсе нет, — ответил дон Лотарио. — Но, к сожалению, нам обычно внушают, что состоятельным людям нет нужды много учиться.

— Такие мысли могут внушать вам только глупцы! — вскричал лорд. — Кстати, где вы учились?

— Я? Вначале с домашним учителем, потом два года в Мехико и полгода в Новом Орлеане. Вот и все!

— Вам следовало бы отправиться на несколько лет в Лондон и в Париж, — заметил лорд.

— Да, не мешало бы, — со вздохом ответил дон Лотарио. — Но теперь уже слишком поздно.

— Слишком поздно? Сколько же вам лет? — спросил лорд Хоуп.

— Двадцать один год.

— И это, вы считаете, слишком поздно? — воскликнул лорд. — Дорогой друг, в ваши годы я был много невежественнее вас, но понимал, что впереди вся жизнь, и учился.

Это было резкое наставление, и испанец помрачнел, опустив глаза. Однако он сознавал правоту лорда, а от такого человека не стыдно было и выслушать небольшую нотацию.

— Вы даете мне добрый совет, милорд! Но, к сожалению, я уже не смогу воспользоваться им, — вздохнул он.

— Отчего же? Разве вы прикованы к своей гасиенде? Или без вас не смогут обойтись?

— Дело не в этом, я влюблен и вскоре женюсь! — покраснев от смущения, сознался дон Лотарио.

Смущение ли молодого испанца или румянец, окрасивший его лицо, послужили тому причиной — неизвестно, но только взгляд обычно холодного и равнодушного лорда вдруг потеплел, сделался более участливым.

— Вам всего двадцать один год, и вы уже решились вступить в брак? Здесь, правда, женятся рано.

— Решился, милорд. Вы позволите мне задать вам один вопрос? — неуверенно произнес дон Лотарио.

— Говорите же! — сказал лорд, на этот раз мягче и сердечнее.

— Милорд, я испытываю к вам столь большое доверие, я так глубоко убежден, что вы знаете жизнь, что хотел бы посоветоваться о своей женитьбе именно с вами, узнать именно ваше мнение. Дело не совсем обычное, и я все еще в нерешительности. Я знаю, что еще очень молод, а с тех пор, как увидел вас, почувствовал себя мальчишкой настолько же глупым, насколько умным считал себя раньше. Могу я поговорить об этом с вами, милорд?

— Разумеется, мой друг. Но не сейчас. Поразмыслите еще раз сами, а потом, когда я наведаюсь на вашу гасиенду, мы это обсудим. Скажу вам только одно. Когда мне было двадцать один год, я тоже собирался жениться. В то время мои желания не исполнились, и это сделало меня бесконечно несчастным. И тем не менее, если бы священник благословил тогда меня и мою возлюбленную, я бы не стал тем, кто я есть.

— И вы удовлетворены, что ваша женитьба тогда расстроилась? — почти с испугом спросил дон Лотарио.

— Не знаю, — коротко ответил лорд, и внезапная перемена в его лице свидетельствовала о том, что он предпочел бы не говорить на эту тему. — Вы еще не обратили внимания на прекрасный вид, который открывается отсюда.

— Верно, вид замечательный! — согласился молодой испанец, выглянув в широкое окно. — И ваши люди прекрасно поработали. Душа радуется, глядя на все это! Вон там отчетливо видны поля. Вероятно, рис? А это — хлеба! Что я вижу? У вас даже возделывается виноград! Прекрасная мысль. Не сомневаюсь, года через два вся долина будет цветущим садом. Вы успели уже столько, сколько другому и за десять лет не сделать. Но что это?

— Вы имеете в виду большое сооружение внизу? — спросил, улыбаясь, лорд. — Попробуйте-ка догадаться!

— Не собираетесь ли вы заложить рудник?

— Я предполагал, что вы подумаете именно об этом, — ответил лорд. — Но вы ошибаетесь.

— В таком случае это можно было бы принять за колодец; но воды у нас в избытке. На той стороне есть река, здесь недалеко протекает ручей с чистейшей водой.

— А что бы вы сказали, если бы мне захотелось иметь горячую воду?

— О, это совсем другое дело! — воскликнул испанец, не скрывая удивления. — Вы полагаете, что обнаружили горячий источник?

— Надеюсь, — ответил лорд. — Хотя, возможно, я и ошибаюсь: скважина уже довольно глубока, а мои ожидания все еще не оправдались. Впрочем, некоторые признаки позволяют думать, что будет найден горячий источник, каких в этой местности открыто уже немало.

— А для чего вам нужен такой источник? — заинтересовался дон Лотарио.

— О, лично мне он ни к чему, — ответил лорд. — Если поиски увенчаются успехом, это станет благом для страждущего человечества. Я отдам его больным безвозмездно.

— Браво! — вскричал дон Лотарио. — Но откуда вы берете древесину для возведения лесов? На сорок миль в округе не отыщется и пяти бревен, чтобы напилить такие толстые балки. Это опять-таки одно из ваших чудес, причем чудо не из последних.

— Пожалуй, вы правы, — улыбнулся лорд. — Недостаток древесины — неприятная особенность здешних мест. Но я легко выхожу из затруднительного положения, ведь у меня есть пароход. Как только он прибыл сюда, я послал его вверх по реке Орегон до американской пристани, где для меня уже были приготовлены два плота. Пароходу оставалось только отбуксировать плоты вниз по течению и вдоль побережья.

— Вы — настоящий чародей или состоите в сговоре с добрыми духами!

— Может быть, может быть… Только мои добрые духи — смекалка, сила и труд. Но об этом мы поговорим подробнее тоже в другой раз. Надеюсь, вы окажете мне честь пообедать со мной?

— О, благодарю! — обрадовался испанец. — В котором часу вы, однако, обедаете?

— Когда вам будет угодно, — любезно сказал лорд Хоуп. — Вам предстоит далекий путь, не так ли?

— Целых два часа, если ехать через горы, — ответил Лотарио. — Однако на такую поездку я могу отважиться только днем. Ночью мне требуется на это почти четыре часа, и это, можете мне поверить, довольно скучное времяпрепровождение. А нельзя ли мне прежде взглянуть разок на скважину или на пароход?

— Разумеется, — кивнул лорд, уже намереваясь спуститься по лестнице. Испанец последовал его примеру.

Во дворе продолжалась напряженная работа. Лорд Хоуп направился к небольшим воротам, пробитым в оборонительной стене недалеко от большого каменного дома. Чтобы добраться до них, требовалось пройти вдоль этого дома.

Дон Лотарио по временам посматривал на дом, выдержанный в духе строгой красоты и отличавшийся особой соразмерностью линий. Внезапно его взгляд задержался на одном из окон, и от неожиданности он застыл на месте.

Лорд, шедший впереди, обернулся и тоже взглянул на это окно.

— Кто это? — с содроганием спросил дон Лотарио. — Разве это человеческое лицо?

У него были все основания усомниться. В лице, которое он увидел за решеткой окна, не было почти ничего человеческого. Оно отличалось мертвенной бледностью с землистым оттенком; глаза ввалились, волосы были взъерошены. Но самым ужасным было застывшее, словно у трупа, выражение лица несчастного.

— Это умалишенный, — пояснил лорд, не в силах сдержать охватившую его дрожь.

— Умалишенный! — повторил потрясенный испанец. Его поразило, что даже такой хладнокровный человек, как лорд, не сумел скрыть волнение. — Боже мой, — не мог успокоиться дон Лотарио, — не из числа ли он ваших близких? Уж не ваш ли это отец?

— Нет, — ответил лорд, все еще не вполне владея собой. — Но кто знает, может быть, это убийца моего отца!

— Убийца! — в ужасе вскричал испанец. — И вы держите убийцу отца в своем доме?

Лорд Хоуп промолчал, отвел взгляд от злополучного окна и, опустив голову, медленно пошел вперед. Когда он распахнул ворота, дон Лотарио заметил тропинку, которая, извиваясь среди скал, спускалась к заливу.

Спустя полтора часа наши герои возвращались той же дорогой, и дон Лотарио вновь нерешительно поднял глаза на таинственное окно, но напрасно. Ужасное лицо исчезло. Последовал ли владелец дома его примеру, он не заметил — тот говорил о посторонних вещах.

Обед уже ожидал их. Стол был накрыт всего на две персоны. Никогда прежде молодому испанцу не приходилось сидеть за столь богато сервированным столом. Он даже не знал названий большинства подаваемых блюд. Лорд ел очень мало и добавлял в воду, которую велел себе принести, всего несколько капель вина. Дон Лотарио, напротив, обедал с большим аппетитом, тем более что разговор шел теперь о таких вещах, где он и сам мог вставить словечко. Лорд попросил его рассказать, например, о различных сторонах жизни в Калифорнии. Разгоряченный изысканными винами и переполненный впечатлениями, которые произвел на него необыкновенный человек, юноша поднялся наконец из-за стола и стал прощаться.

— Не откладывайте надолго свой визит, милорд, прошу вас! Теперь вам известно, что речь идет об очень важных для меня сердечных делах.

С этими словами он протянул лорду руку, которую тот наспех пожал, и вскочил в седло.

— Двадцать один год! — прошептал лорд, когда молодой испанец резво поскакал, направляясь к подножию горы. — И я в его годы был таким же простодушным, веселым и довольным. И мне казалось, я стою на пороге счастья!

Он задумчиво смотрел в голубую даль, потом вернулся к работникам, отдал на ходу несколько распоряжений и велел управляющему через несколько минут быть готовым к прогулке верхом. Затем скрылся в доме и вскоре появился вновь в соломенной шляпе и с тростью в руке. Рукоять трости представляла собой подобие стального молотка.

Слуга уже держал под уздцы лошадь лорда, чистокровного арабского скакуна. Едва ворота открылись, лорд пришпорил коня, и управляющему стоило изрядных трудов не отстать от своего хозяина. Лошадь лорда летела галопом к подножию горы, а всадник держался в седле с таким завидным хладнокровием, будто скакал в манеже; затем он направил коня к ручью и поехал вдоль берега.

Потом лорд повернул назад на гору Желаний, неотступно сопровождаемый управляющим, и направился к воздвигнутым лесам, которые, как он объяснил испанцу, предназначены для обнаружения горячего источника.

Леса представляли собой массивный помост из толстых досок, служивший опорой для бурильной машины, которая в это время, как, впрочем, и всегда, находилась в действии. Около машины хлопотали четверо рабочих. Пробуренная и обшитая внутри досками шахта была уже довольно глубокой.

Один из работников, по-видимому старший, приветствовал лорда с некоторым смущением.

— Ну, — спросил лорд, подъезжая к нему вплотную, — все еще ничего не нашли?

— Нет, милорд. И, наверное, уже не найдем, — услышал он малоутешительный ответ.

— Должно быть, я допустил ошибку, — заметил лорд, покачивая головой. — Насколько же вы углубились в землю?

— По моим расчетам, на сто восемьдесят три фута, — ответил рабочий.

— Так глубоко? Тогда и впрямь мало надежды, — продолжал лорд с сомнением. — Начнем заново в другом месте. Здесь непременно должны быть горячие источники. Кстати, можно ли использовать эту шахту для какой-нибудь надобности?

— Не знаю, — подумав, пожал плечами его собеседник. — Может быть, как резервуар для воды в сухое время года?

— Хорошо, пусть шахта остается, — распорядился лорд. — На сегодня достаточно. Возвращайтесь в форт.

Рабочие не заставили просить себя дважды, натянули куртки и отправились вверх по склону горы.

— Нужно еще раз исследовать грунт, — сказал лорд, обращаясь как бы к самому себе и нимало не беспокоясь об управляющем. — Возьми поводья, Хэки. Я спущусь вниз.

Он соскочил с лошади и, не выпуская из рук трость, ловко спустился в шахту. Там он пробыл примерно четверть часа, полностью скрывшись от глаз управляющего. Когда он поднялся на поверхность, на его лице играл легкий румянец — вероятно, от физического напряжения.

Вскоре оба всадника уже поднимались к вершине горы. Наверху, оказавшись перед воротами, лорд еще раз бросил взгляд на долину, которую начали окутывать синие сумеречные тени.

— Хм, что это? — спросил он, устремив взгляд вдаль. — Ты тоже заметил эту вереницу людей, Хэки?

— Да, господин граф.

— Разве ты забыл, что здесь меня следует называть не «господин граф», а «милорд»? — прервал его лорд в таком резком тоне, что управляющий в замешательстве опустил глаза. — Ну Так что, ты видишь эту вереницу?

— Да, милорд, человек триста, никак не меньше. Только это не индейцы.

— Мне тоже так показалось, — согласился лорд. — Необходима осторожность, господин управляющий. Белые здесь похуже индейцев, так что распорядитесь удвоить на ночь караулы!

Ворота были уже открыты, и лорд поспешил прямо к своему дому. Нигде не задерживаясь, он направился в обсерваторию и уже через несколько мгновений рассматривал незваных гостей в подзорную трубу.

Как и предполагал управляющий, их оказалось около трехсот человек. В трубу лорд разглядел их вполне отчетливо, и то, что он обнаружил, привлекло самое пристальное его внимание. Кроме мужчин он насчитал и немало женщин. Вся эта масса людей двигалась, вытянувшись длинной цепочкой. Одни шли пешком, другие ехали верхом, третьи сидели и лежали, разместившись в больших повозках, запряженных лошадьми, а то и волами. Мужчины все как один были вооружены, причем, как показалось лорду, вооружены очень неплохо. Люди уже миновали мост и направились прямо к горе. Лорд видел, как они останавливались, как снимали с повозок палатки, видел, как хлопотали неизвестные переселенцы, устраиваясь на ночлег. Повозки они поставили вокруг палаток, чтобы защитить лагерь на случай ночного нападения. Один за другим в лагере вспыхивали костры, из реки начали таскать к ним воду. Все это происходило примерно в тысяче шагов от подножия горы Желаний.

— Милорд! — донесся снизу чей-то голос. — Трое неизвестных хотят поговорить с вами.

— Я видел, как они поднимались! — сказал лорд. — Проводите их в прихожую и зажгите лампы.

Он сложил подзорную трубу, не спеша спустился вниз, прошел в свою комнату и оставался там некоторое время, как и подобает важной персоне, которая намеренно заставляет ждать себя людей, жаждущих аудиенции. По крайней мере именно так подумал бы каждый, кто не знал (а не знал этого никто), что лорд тем временем через потайное отверстие рассмотрел троих незнакомцев и подслушал их негромкий разговор.

Все трое разительно отличались друг от друга. Первый был немолодой мужчина, почти старик, невысокого роста, седой, с небольшой бородкой тоже тронутой сединой. Морщины на его лице свидетельствовали скорее о приверженности к умственным занятиям, чем об изнурительном труде под открытым небом. У него были проницательные, не без лукавства глаза, тонкие губы, впалые щеки. Одет он был в длинный потрепанный сюртук, на голове красовалась низкая квакерская шляпа.

Второй незнакомец выглядел настоящим геркулесом, Косая сажень в плечах. Лицо его выражало добродушие и упрямство. Он был в короткой блузе и кожаных штанах, заправленных в высокие сапоги; довершала его наряд измятая соломенная шляпа. За поясом торчал нож. Он напоминал необузданного покорителя американских прерий.

Третий совершенно не походил на двух первых. Ростом он не уступал второму, но отличался изяществом и хорошим сложением. Его одежда, теперь неряшливая, износившаяся от ветра и непогоды, когда-то, вероятно, считалась изысканной — по крайней мере для переселенцев. На нем была соломенная шляпа с черной лентой, просторный ворот рубашки обхватывал шейный платок, завязанный свободным узлом; он был облачен в сюртук, брюки и жилет модного покроя из плотной серой ткани. За поясом также торчал нож. Покрытое легким загаром лицо с правильными чертами отличалось благородством линий, длинные темно-каштановые волосы почти касались плеч. Лорда особенно привлекли прекрасные темные глаза молодого человека, спокойная, хотя и несколько небрежная, поза. В разговор своих товарищей он не вмешивался.



При появлении лорда, спускавшегося по лестнице в прихожую, все трое, с притворным спокойствием ожидавшие хозяина дома, слегка вздрогнули.

Великан отвесил неловкий поклон, старик снял шляпу, и только молодой человек, более других сохранявший самообладание, в знак приветствия машинально дотронулся до своей шляпы.

— Вы интересовались моей персоной, господа, — сказал лорд по-английски, остановившись на некотором расстоянии от незнакомцев. — Моя фамилия Хоуп. Что вам угодно?

— Выходит, вас нужно называть «лорд Хоуп», — заметил самый старший из трех, окидывая лорда хитрым взглядом. — Кто из нас будет говорить? — обратился он затем к своим товарищам. — Давай ты, Хиллоу!

— Это дело не по мне, я не в ладах со словами, черт побери! — ответил великан.

— Говори лучше ты, Уипки! — бросил молодой человек самому старшему. — Тебе и карты в руки!

— Верно, но только не здесь, а среди братьев, — ответил Уипки, растянув в улыбке тонкие губы и вновь искоса взглянув на владельца дома. — С таким благородным господином объясняться лучше всего тебе, Вольфрам!

— Что ж, я согласен, — равнодушно ответил молодой человек. — Итак, милорд, от имени своих братьев я сообщаю вам о принятом нами решении: мы просим снабдить нас продовольствием.

— Что это за братья, позвольте узнать? — обронил лорд.

— Мы — святые последнего дня, — ответил Вольфрам. — Обычно нас называют мормонами.

— Ах вот оно что, я слышал о них, — сказал лорд и посмотрел на юношу с таким равнодушием, как будто все еще не знал, о чем идет речь.

— Вы готовы исполнить нашу просьбу? — спросил молодой мормон, решивший в свою очередь не терять хладнокровия, несмотря на подчеркнутую сдержанность, сквозившую в словах лорда. — Нам хватило бы нескольких мер риса или пшеницы, нескольких бочонков вина или пива. Сколько вы за это потребуете?

— Сколько я за это потребую? — повторил лорд пренебрежительно. — Мой дом — не гостиница!

— Но мы — переселенцы, — угрюмо заметил мормон. — Мы сбились с пути, а направляемся в Юту, к Большому Соленому озеру.

— Итак, вы нуждаетесь в помощи, вам недостает самых необходимых продуктов? — спросил лорд.

— Не совсем так, — мрачно уточнил мормон. — Нам нужно пополнить свои запасы, и вы должны нам в этом помочь. Не будете же вы требовать от нас чего-то помимо платы?

— Может быть, — совершенно невозмутимо ответил лорд. — Я ничего не продаю. Мои запасы нужны мне самому.

— Хорошо! — сказал Вольфрам, намереваясь, видимо, прекратить разговор. — Уипки, Хиллоу, вы все слышали?

Оба его приятеля, внимательно следившие за всем происходящим: здоровенный Хиллоу — несколько озадаченно, а маленький Уипки — с видимым беспокойством, — смотрели теперь на молодого человека во все глаза и, казалось, не знали, что и сказать.

— В лагере, помнится, толковали и о том, чтобы достать немного хорошего вина для больных, — пробормотал Хиллоу.

— Да, верно, — сказал Вольфрам, небрежно повернувшись к лорду. — Среди наших людей несколько больных, в том числе и женщин. Собственные запасы у нас уже вышли. Не уступите ли вы нам дюжину бутылок?

— Уступлю ли я? — повторил лорд. Внешне он сохранял спокойствие, но вспыхнувший в глазах огонь выдавал его настроение. — Сударь, я уже сказал вам, что не занимаюсь мелочной торговлей. Кстати, позвольте дать вам совет: разговаривая со мной, смените тон, если не хотите, чтобы вас вышвырнули из этого дома.

Молодой человек побагровел — казалось, он прилагает огромные усилия, чтобы не потерять самообладания. Его товарищи напряженно ожидали исхода этого словесного поединка.

— Нас триста человек, милорд, примерно половина — мужчины, владеющие оружием, — насмешливо заметил Вольфрам. — Что нам мешает изгнать вас с этой столь живописно расположенной горы и самим занять ваше место или по крайней мере отобрать у вас то, в чем мы испытываем нужду?

— Что вам мешает? — повторил лорд, подойдя поближе к молодому человеку. — Во-первых, вам мешает чувство долга, если оно вам знакомо. Во-вторых, вам мешает то печальное обстоятельство, что я предусмотрел возможность подобных нападений. Вы и ваши сто пятьдесят мужчин рискуете сложить головы под этими стенами. Разговор окончен, молодой человек. Уходите, если не желаете, чтобы по вашей вине я заставил страдать и ваших товарищей и запретил им расположиться в моих владениях.

— Запрещать-то вы можете, но что за этим последует — увидим! — со смехом ответил Вольфрам.

— Джон! Джек! — крикнул лорд, отвернувшись от наглеца.

В то же мгновение рядом с лордом оказались двое дюжих молодцов, выросших как из-под земли.

— Вышвырните этого человека за ворота! — приказал лорд, указывая на Вольфрама.

В следующий же момент, прежде чем молодой мормон успел приготовиться к обороне, он был схвачен и выдворен из прихожей. До присутствующих донеслись только его запоздалые проклятья.

Хиллоу и Уипки были до такой степени ошеломлены случившимся, что не осмелились прийти на помощь приятелю. Да это ничего бы и не дало. Только Хиллоу машинально потянулся к ножу, торчавшему за поясом. Видимо, он решил, что теперь наступила его очередь.

— Господа! — сказал лорд почти учтиво. — Вы видели, как я поступаю в своем доме с наглецами. Если вам угодно продолжать разговор в том же духе, вас постигнет такая же участь. Но если будете благоразумны, я готов вас выслушать.

— Милорд, — начал теперь вкрадчивый Уипки, — не наказывайте нас и наших братьев из-за этого молодого человека. Мы действительно в трудном положении и нуждаемся в продовольствии больше, чем захотел признаться Вольфрам. Уже три месяца мы испытываем все тяготы странствия по лесам и горам. В стычках с индейцами мы лишились многого из нашего снаряжения, в том числе и компаса. Поэтому мы сбились с правильного пути, и нам предстоит добираться еще три недели. Если вы будете настолько любезны, что поделитесь с нами частью своих запасов — неважно, на каких условиях, — вы окажете нашей общине огромную услугу. Мы достаточно сильны, милорд, и быть в числе наших друзей — отнюдь не бесполезно.

— Прекрасно! — сказал лорд, не придавая, похоже, никакого значения этим заверениям. — Вы получите все, что просите. Скажите, не вы ли предводитель мормонов?

— Нет, милорд. Наш предводитель, Фортери, болен, не может передвигаться. Он лежит в нашем лагере. А я всего лишь секретарь, мое имя — Уипки, доктор Уипки.

Произнося эти слова, он слегка поклонился. Лорд не счел нужным ответить ему тем же, только добавил:

— Продовольствие будет доставлено в лагерь почти одновременно с вашим возвращением. Прощайте, господа!

Когда мормоны миновали ворота цитадели, в наступившей темноте они увидели сидевшего на камне и поджидавшего их Вольфрама. При их появлении он поднялся и медленно зашагал впереди, упрямо задрав подбородок.

— Договорились? — обернулся он к своим спутникам.

— Конечно.

— Я так и думал! — язвительно заметил Вольфрам. — Ну, Хиллоу, я тебе припомню, как бросать меня в беде!

— Скажешь тоже! — обиделся верзила. — А что я, по-твоему, мог сделать, когда все произошло так быстро!

Они молча спускались с горы, ориентируясь на пылающие в лагере костры. Едва они добрались до места, как стоящий в карауле сообщил о появлении трех посторонних, которые доставили большую повозку со съестными припасами. Это были посланцы лорда. Они привезли несколько больших мешков с мукой, хлебом, запас вина и свежие фрукты. Сгрузив продовольствие, они исчезли так же быстро, как и появились.

Спустя полчаса к выставленному на ночь посту приблизился незнакомец в темной широкополой шляпе и длинном плаще.

— Проводите меня к вашему предводителю, — потребовал прибывший.

— Он болен.

— Мне это известно, но тем не менее я должен с ним побеседовать. Я — лорд Хоуп.

— Тот самый, что прислал нам продукты?

— Тот самый.

— В таком случае проходите, милорд. Палатку, где поместили нашего предводителя, вы узнаете по флагу, который на ней укреплен.

Лорд Хоуп беспрепятственно добрался до указанной палатки. Едва он хотел войти, как оттуда вынырнул Уипки и преградил ему путь.

— Это вы, милорд? — воскликнул старик. — Чему мы обязаны?

— Я хочу побеседовать с вашим предводителем.

— Что ж, это весьма его обрадует, он нашел ваше вино превосходным.

Уипки вошел первым. Лорд последовал за ним. Палатка оказалась оборудованной довольно неплохо, если принять во внимание обстоятельства. На походной кровати лежал человек средних лет с бледным лицом и беспокойными, живыми глазами. Перед ним стояла бутылка вина — одна из присланных лордом. В некотором удалении от больного, за импровизированным столом, занимались шитьем женщины, не блиставшие красотой. Старшей было на вид лет сорок, младшей — лет двадцать пять.

Уипки представил лорда, и Фортери, предводитель общины мормонов, казалось, был приятно удивлен. Если доктор Уипки надеялся, что беседа гостя с хозяином палатки (которой он с нетерпением ожидал) состоится в его присутствии, ему пришлось разочароваться. Фортери недвусмысленно дал ему понять, что намерен остаться с лордом наедине. Женщинам тоже пришлось выйти.

Лорд Хоуп пробыл у предводителя общины около часа. О чем они говорили, никто тогда не знал. Впрочем, одна из женщин проболталась Уипки, что хотя ничего и не поняла' из этого разговора, но видела, как лорд вручил Фортери пачку каких-то бумаг, напоминающих билеты. Это была истинная правда. Лорд передал главе общины сто тысяч долларов банкнотами и получил с него расписку. Правда, никто из членов общины об этом не узнал. Фортери сказал только, что попросил лорда ссудить лично ему тысячу долларов.

Когда лорд покидал палатку, он опять столкнулся с Уипки, который вертелся у входа, пытаясь по выражению лица выходившего гостя догадаться, о чем шла речь. Но тщетно! Этот человек слишком хорошо владел своими чувствами.

Уипки вызвался сопровождать лорда на обратном пути, и они отправились вдвоем.

— Если вам небезразлична судьба предводителя общины — а он, похоже, дельный человек, — не давайте ему во время похода много пить, — сказал лорд попутчику. — Вода только повредит ему. Заставляйте его время от времени принимать хинин.

— Вы, я вижу, еще и врач, — ответил Уипки, внимательно прислушиваясь к рекомендациям лорда. — А я всего лишь доктор теологии.

— Думаю, что знаю не меньше иного врача, — бросил лорд — Так что запомните: немного воды и временами хинин. Что касается ревеня, больному он противопоказан.

— А до сих пор он его принимал, — сказал Уипки, стараясь ничего не упустить из советов лорда.

— С этого дня о ревене нужно забыть, иначе через месяц Фортери не будет в живых!

При этом лорд мельком взглянул на Уипки, который, видимо, с головой ушел в какие-то свои мысли. Читал ли он в душе этого человека? Вероятно. В противном случае не давал бы своих советов. Чтобы спасти больного, ему нужно было давать много воды и большие дозы ревеня. Казалось, лорд предвидел, что Уипки в избытке станет давать заболевшему именно то, от чего он его предостерегал.

Тем временем собеседники приблизились к большому костру, вокруг которого расположились несколько мужчин и женщин.

— Лорд Хоуп, если не ошибаюсь! — воскликнул один из сидевших, поднимаясь навстречу лорду.

— Вы не ошиблись, — ответил тот. Он сразу узнал Вольфрама, но не утратил своего обычного хладнокровия.

— Милорд, — сказал молодой человек, понизив голос, — вы нанесли мне смертельную обиду. Такое оскорбление искупают кровью. Мы будем драться этой ночью или завтра на рассвете.

— Драться мы не будем, — отрезал лорд.

— Как? Выходит, вы просто трус и полагаетесь только на своих слуг?

— Дорогой друг, — сказал лорд, побледнев как смерть, — если вы попытаетесь испробовать мою силу и ловкость, то наверняка не уйдете отсюда живым. Но я не собираюсь убивать вас. Я отклоняю ваш вызов. Вы сами виноваты. Вы оскорбили меня в моем собственном доме, и я велел вышвырнуть вас. Только и всего!

Произнося эту тираду, он обводил глазами лица мормонов, собравшихся вокруг костра, пока его взгляд не задержался на лице женщины, так плотно закутанной в свое одеяние, что видны были одни только ее глаза, — так обычно поступают турчанки. Но глаза эти были прекрасны, и хотя читать по глазам нелегко, лорду почудились затаенная печаль и обида.

Он быстро повернулся и спокойно зашагал дальше, оставив побелевшего от гнева Вольфрама на прежнем месте. Можно было подумать, что лорд видит происходящее у него за спиной, что он способен точно рассчитать время, которое потребуется молодому мормону, чтобы сделать то, что он, по предположению лорда, не мог не сделать; как бы то ни было, пройдя всего несколько шагов, лорд внезапно отскочил в сторону. Он не ошибся — в тот же момент раздался выстрел. Пуля, просвистев между лордом и доктором Уипки, угодила, к счастью, в шест, поддерживающий палатку. Если бы лорд чуть замешкался, этот выстрел мог оказаться для него роковым.

Обернувшись, он увидел, что какая-то женщина пытается удержать Вольфрама от необдуманных поступков, и узнал ту, которая привлекла его внимание у костра. Несмотря на все ее усилия, Вольфраму удалось вырваться из ее рук. Не помня себя от ярости, он отшвырнул в сторону пистолет и, выхватив из-за пояса нож, одним прыжком, словно тигр, настиг лорда.

Тот хладнокровно ждал. Как только разъяренный мормон оказался рядом, лорд ловко увернулся от занесенного ножа и молниеносно ударил нападавшего в левый висок. Удар был настолько силен, что Вольфрам рухнул наземь как подкошенный, не издав ни звука. Уипки вместе с остальными мормонами бросился к потерявшему сознание собрату. Лишь закутанная до глаз женщина не поспешила последовать их примеру, оставшись на прежнем месте.

Когда мормоны вспомнили наконец о лорде, он уже исчез.

II. ЭДМОН ДАНТЕС, ГРАФ МОНТЕ-КРИСТО

Спустя два часа лорд уже находился в комнате, которую оборудовал своими руками. Кроме него, сюда еще никто не входил. С первого взгляда становилось ясно, что перед вами химическая лаборатория, отвечающая самым взыскательным требованиям. Плавильная печь, тигли, реторты, колбы, склянки, лампы, сотни металлических банок с веществами всех цветов и оттенков — ничего не было упущено предусмотрительным хозяином.

В одном из тиглей, стоящих на сильном огне, бурлило желтоватое вещество, на поверхности которого время от времени образовывался неприятного цвета шлак; лорд удалял его и сливал в отдельный сосуд. На поду лежали куски такого же вещества, частично покрытые землей; там, где земли не было, они блестели, как благородный металл.

Лорд снял наконец тигель с огня и вылил его содержимое в продолговатую форму. Затем положил в тигель новый кусок вещества и поставил на огонь.

Когда масса в форме застыла, он открыл форму и осмотрел слиток.

— Ошибки быть не может, — сказал он вполголоса. — Это золото, настоящее золото!

— И в самом деле чистое золото, Эдмон? — услышал он мягкий, мелодичный голос, и чья-то нежная рука опустилась на его плечо.

— Ты, Гайде? — Лорд обернулся, не выказывая, впрочем, ни малейшего удивления.

— Ты не сердишься, что я прошла следом за тобой? Когда мы перебирались в этот дом, ты сказал, что передо мной открыты все двери и я могу говорить с тобой в любое время.

— Да, Гайде, я говорил так, — ответил лорд, сопровождая свои слова такой мягкой улыбкой, на которую, казалось, этот человек просто неспособен. — Говорил и повторяю сейчас.

— Когда ты, Эдмон, за целый день ни разу не заглянул ко мне…

— Ты права, — виновато сознался лорд. — Я действительно не был у тебя.

— …я подумала: «Ты должна знать, чем он занят. И вот я здесь.

— Благодарю тебя, — проникновенно сказал лорд и поцеловал у нее руку. — Я непременно пришел бы к тебе. Больше всего времени отнял у меня сегодня молодой испанец. Теперь послушай, Гайде, что я тебе скажу. Видишь это золото?

— Вижу, мой возлюбленный, мой повелитель, — ответила она с улыбкой. — Ты занялся алхимией?

— Это золото я не приготовил, даже не отыскал — я просто извлек его из-под земли. И это только начало…[2]

— Выходит, скважина, которую ты велел пробурить, привела тебя к золотоносной жиле?

— Скважина — всего лишь для отвода глаз. Позволь, я расскажу тебе. Помнишь тот день, когда мы, добираясь сюда из Нового Орлеана, наткнулись среди скалистой пустыни на человека, скорее похожего на живой скелет? Солнце немилосердно жгло, раскаляя известковые скалы, нигде ни травинки, ни капли воды, ни кустика, чтобы укрыться от нестерпимого зноя. Я опасался за тебя — даже моя холодная кровь готова была закипеть в этом пекле. И вдруг из-за одного камня до нас донесся стон. Я соскочил с повозки, подошел ближе и увидел несчастного, которого можно было принять за мертвеца. Глубоко запавшие глаза лихорадочно блестели, кожа высохла, как у мумии, и через нее отчетливо проступали кости.

«Ах, сударь, — пробормотал он, силясь приподняться, — вас послало само небо. Дайте хоть глоток воды!»

«Воды? — переспросил я. — В этой пустыне? Да известно ли вам, что вода здесь дороже золота?»

«Я знаю, — ответил он, глядя на меня такими глазами, что невозможно описать. — За каждый глоток воды я расплачусь ведром золотого песка!»

Я дал ему кружку воды с вином. Он ухватился за нее как утопающий за соломинку и с жадностью выпил. Затем я велел отнести его на повозку и дал одно из моих снадобий, надеясь спасти несчастного. Но спустя полчаса он позвал меня.

«Я умираю, — в отчаянии произнес он, — я знаю, что это конец. Вы единственный, кто проявил ко мне сострадание, и я вознагражу вас щедрее иного короля. Я сказочно богат, богаче владык Индии».


Легкая дрожь пробежала по моему телу. Мне показалось что в нем говорит безумие. И я снова вспомнил того человека, аббата Фариа, о котором я тебе уже рассказывал, Гайде, вспомнил творца моего счастья.

— Я помню, — ответила Гайде и кивнула в знак того, что внимательно слушает рассказ лорда.

— Его тоже считали сумасшедшим. Бедный Фариа! — со вздохом продолжал лорд. — Короче, я сдержал улыбку, но не верить ему тоже не мог. Только спросил его, как случилось, что он, несмотря на свое богатство, вынужден в одиночестве погибать в пустыне. Он вздохнул.

«Пути Господни неисповедимы, сударь! — сказал он мне на это. — Я родом из Германии, моя фамилия Бюхтинг. Я имел жену и детей, службу и кусок хлеба. Но по дьявольскому наущенью я воспылал безумной страстью к жене своего брата и убил его. Потом бежал в Америку. Несколько лет провел на восточном побережье, но не мог спокойно смотреть на чужое счастье. Меня влекло уединение, одиночество. Я перебрался в Калифорнию и жил там на побережье, зарабатывая на хлеб трудом. Однажды, копая землю, чтобы спрятать немного денег, я обнаружил нечто, что сделало бы меня властелином мира, если бы мне было суждено остаться в живых. Я нашел золото, самородное золото. Я принялся копать дальше и повсюду находил чистое золото. Тогда меня вновь охватило безумное желание жить. Я был богат, как Крез, богаче владык мира. Муки совести померкли перед блеском золота. Я мог вернуться к жене, к детям, я мог всех сделать счастливыми. Но при мысли, что кто-то откроет мою тайну, меня охватил ужас. Я вознамерился добраться до Нового Орлеана, продать там несколько слитков золота, которые захватил с собой, запастись всем необходимым, купить тот участок земли и тихо-мирно извлекать свои сокровища. Я немедля собрался в путь. До этой пустыни я добрался вполне благополучно. Мне и в голову не пришло, что пробираться через нее придется в такое время года, когда там нет ни воды, ни людей. Примкнуть к Другим путникам я не решился, зная за собой привычку разговаривать во сне и опасаясь раскрыть свою тайну. Дней пять назад я почувствовал сильный голод и жажду, которые буквально сводили меня с ума. Но я продолжал тащиться Дальше. Добравшись до камня, где вы нашли меня сегодня утром, я уже не в силах был подняться. Силы мои иссякли. Я знаю, что должен умереть, умереть от жажды, умереть самым богатым человеком на земле. Но это Божья кара, я знаю!

Постойте! — воскликнул он затем. — Моя тайна не должна уйти в могилу вместе со мной. Вы — мой спаситель, по крайней мере пытались им стать. Вас привело ко мне само Провидение. Отправляйтесь в Калифорнию, там есть гора, которую называют горой Желаний, ибо каждый, кто с вершины этой горы окидывает взглядом расстилающуюся у ее подножия долину, испытывает страстное желание владеть этой долиной. Отсчитайте от подножия горы со стороны ее восточного склона сто шагов на север. Там вы обнаружите четыре камня, как бы случайно образующие прямоугольник. Начинайте копать между ними, и вы найдете золота больше, чем в сокровищнице любого из королей. Обещайте мне только одно: навести справки о моей жене и детях. Если они еще живы, велите послать им часть найденного золота. У меня с собой все бумаги, из которых вы узнаете, откуда я и все прочее, что требуется для исполнения моей последней воли».

Слова его стало трудно разобрать, мысли у него путались, и он начал бредить, снова и снова упоминая о своих сокровищах. Спустя четверть часа он умер. Ты помнишь, Гайде, мы велели похоронить его там же, в пустыне. Простой камень лежит на месте его последнего упокоения.

Я добрался до Калифорнии, нашел гору Желаний и отыскал четыре камня. Ночью я принялся копать в указанном месте и действительно обнаружил золото. Я убедился, что покойник был прав: если бы Провидение судило ему владение этими сокровищами, он был бы самым богатым человеком; на земле. Но мне тоже приходилось опасаться проницатель— ности своих людей, и, чтобы не выдать себя, я велел за-ложить известную тебе шахту. Во внутренней деревянной обшивке я ночью тайком проделал отверстие, через которое и добрался до подземных сокровищ. Они находятся близко от поверхности земли — на глубине человеческого роста. Тогда я еще не проверял добытый металл, хотя с первого же взгляда принял его за золото. Лишь сегодня я захватил несколько кусков породы и провел исследование. Теперь вижу, что это золото, чистое золото, и, думаю, я стал вдвое, а возможно, и втрое богаче прежнего.

— Но ведь тебя и раньше считали одним из самых состоятельных людей на свете! — заметила Гайде.

— Да и по праву, — сказал лорд. — Я уже написал одному из своих знакомых в Германии, чтобы разузнать о семье покойного. В ближайшее время должен прийти ответ. Если верить бумагам, ему было приблизительно пятьдесят лет, и его дети, сын и дочь, теперь, должно быть, взрослые. Как только я их найду, я намерен дать им столько золота, сколько способен унести обычный человек, но давать его постепенно, иначе такое богатство может сделать их несчастными.

— А тебя самого, Эдмон, охватило волнение, когда ты убедился, что нашел чистое золото?

— Да, я и сейчас еще взволнован!

Он взял Гайде за руку и заглянул ей в глаза. Лицо его стало серьезным, почти торжественным. Гайде смотрела на него вопросительно. Она, дочь Али-паши из Янины, которую Эдмон когда-то спас, изящная, гибкая, в белом одеянии, с цветами в темных волосах, с античными чертами лица, выдававшими греческое происхождение, — чертами, которые придавали ее лицу выражение кротости, — и он, бледный, сосредоточенный, с высоким лбом, с лицом, в котором отчетливо проглядывал сильный, решительный характер, — оба они олицетворяли замечательный союз мужчины и женщины, являя собой символ самого прекрасного и святого в жизни: он — воплощение силы, энергии и,рассудительности, она — воплощение мягкости, преданности и любви.

— Да, Гайде, — повторил он, — я взволнован, и не боюсь тебе в этом признаться. Ты знаешь мою жизнь, знаешь, что я вытерпел, за какие преступления я должен был отомстить. Мне, слабому, темному и пропащему, судьба дала средства и указала пути, как выбраться из мрака каземата, из тьмы моего невежества. Карающая Немезида свела меня с тем аббатом Фариа, который создал из бедного, неразумного и наивного Эдмона Дантеса могущественного графа Монте-Кристо. Кем я впоследствии стал и что я совершил — всем этим я в большей или меньшей степени обязан ему. И все-таки в то время меня преследовала одна только мысль: сокровища, которые оставил мне умерший в каземате аббат, призваны стать лишь орудием мести за меня самого, за голодную смерть моего отца. Ты знаешь, что стало с Фернаном, который выдал меня, ибо домогался моей возлюбленной, который оклеветал меня и предал твоего несчастного отца. Он добровольно принял смерть, когда жена и сын отвернулись от него, оставив его один на один со своим позором. Тебе известно, как я отплатил Данглару, подсказавшему Фернану дьявольски хитрый план, заключавшийся в том, чтобы представить меня сторонником бонапартистов. Он сейчас нищенствует в Риме, а ведь был одним из самых крупных банкиров Парижа. Жена отреклась от него, дочь бежала, едва не сделавшись женой каторжника, отбывавшего наказание на галерах. А тот Вильфор, что собирался навек упрятать меня в подземельях замка Иф, чтобы я никогда не смог сообщить, что его отец — приверженец Наполеона… Ты знаешь, он сошел с ума и теперь содержится в нашем доме. Его жена и сын мертвы. Избежала смерти только Валентина, его дочь, хотя он об этом не знает. Все мои враги, некогда вознесшиеся к вершинам богатства и славы, ныне повержены в прах. Я стал орудием в руках судьбы. Я торжествовал. Может быть, я зашел чересчур далеко, может быть. Но я постараюсь восстановить попранную мной справедливость, я уверен в своих силах.

Все это я сделал, Гайде, ибо поклялся отомстить за то зло, которое мне причинили. Для моей личной мести моих богатств оказалось вполне достаточно. Но за те десять лет после моего освобождения из подземелья, что я провел в свете, за время моего пребывания в Париже, этом центре так называемого цивилизованного мира, среди людей, считающих себя умнейшими и достойнейшими, я убедился, что помимо несправедливости, допущенной в отношении меня, господствует несправедливость в отношении тысяч людей, которые так же несчастны, как несчастен был и я. Я не в силах отомстить за всех, не в моей власти изменить существующий в мире порядок — я всего лишь человек, не Бог! Но я в долгу перед человечеством, и временами мне не дает покоя мысль, что забывать о несчастье других перед лицом собственного несчастья, употреблять свои богатства лишь для достижения своих собственных целей было недостойно меня. Что-то нужно менять в этом мире, Гайде! Влить свежую кровь в эти ссохшиеся вены, вдохнуть новую жизнь в эту чахлую плоть! Когда я покидал Европу, я уже сознавал это, и на сердце у меня был камень, ибо я полагал, что мои силы слишком слабы и мне не добиться того, что туманно рисовалось тогда в моем воображении. Не просто случай свел меня в то время с умирающим от жажды — это был перст Божий, это была воля Провидения, постигшего мои неясные мысли! Теперь я верю, что совершу то, что прежде представлялось мне слишком трудным, то, для чего недоставало раньше моих сил. Как я это выполню, что именно мне нужно сделать, чтобы искупить перед человечеством вину, которую несут перед ним сильные Мира сего — все вместе и каждый в отдельности, — я пока не знаю. Но со временем мои неясные мысли обретут форму. В облике графа Монте-Кристо я отомстил за все то зло, что причинили мне и моему отцу; в обличье лорда Хоупа я намерен оправдать свое новое имя, вернуть миру надежду, утешить и исцелить страждущих, ободрить упавших духом, помочь слабым. Человечество жаждет справедливости. Я попытаюсь вновь воздвигнуть алтарь земной справедливости, повергнутый алчностью, слабостями, корыстолюбием людей! Да будет Бог милостив ко мне, да поддержит меня в моих начинаниях! — Его голос окреп, в нем зазвучали патетические нотки. Гайде смотрела на него почти с трепетом.

— Поэтому ты и выбрал себе имя «надежда»? — спросила она едва слышно. — Поэтому ты и называешь себя «лорд Хоуп»?

— Отчасти да! — ответил он. — На этой земле существует лишь одна власть — власть денег. Любовь, добродетель, справедливость — все забыто, всем правят деньги. С помощью собственных богатств я попытаюсь свергнуть власть золотого тельца. Сила против силы. Яд против яда. Подобно тому как я спас Валентину от ее мачехи-отравительницы, дав ей другой яд, который повлек за собой ее мнимую смерть, точно так же я собираюсь с помощью своих сокровищ избавить мир от идола, поправшего добродетель, честь, счастье. Да, золото — это бальзам, это целительное снадобье, но не для нашего развращенного общества. Я волью его в те жилы, которые еще не утратили свежести и чистоты. Удастся ли мне это — знает только Всевышний, который избрал меня орудием своей мести и позволил мне познать, что в этом мире существует и воздаяние!

Лорд умолк. Пока он говорил, Гайде, бледная, трепещущая, опустилась перед ним на колени.

Неожиданно с потолка донесся негромкий тонкий, звенящий звук.

— Встань, Гайде, — сказал лорд Хоуп, поднимая и привлекал к себе прелестную женщину. — Али хочет со мной говорить. Он стучит в мою дверь. Оставим пока мечты о будущем и вернемся к настоящему. Видишь, в каждой комнате находится маленький колокольчик, при помощи пружины он прикреплен к моей двери. Поэтому, где бы я ни находился, я всегда слышу, если стучит Али.

— Ты велик даже в малом! — сказала Гайде с мягкой улыбкой и осушила выступившие слезы. — Ах, Эдмон, ты сделал меня счастливейшей из женщин. А что я для тебя?!

— Ты — это все! — воскликнул лорд. — А теперь пойдем!

И он увлек ее за собой. Но сделал это не так бурно и порывисто, как поступил бы влюбленный юноша, а как зрелый мужчина, сознающий, что владеет величайшей драгоценностью на свете.

III. НЕВЕСТА МОРМОНА

— Тебе нужно поговорить со мной, Али? — спросил лорд, вернувшись в свою спальню.

Повторный стук подтвердил его предположение. Али не мог отвечать иначе, поскольку был нем.

Лорд распахнул дверь. Али знаками спросил, может ли господин принять управляющего.

Эдмон ответил согласием. По-видимому, произошло нечто необычное, ибо подобные визиты управляющего случались нечасто; здесь, в Калифорнии, такое наблюдалось впервые.

В дверях появился управляющий, прежде именовавшийся синьором Бертуччо, а ныне — мастером Хэки.

— Милорд, — начал он, — стук в ворота оповестил охрану, что снаружи кто-то есть. Оказалось, это женщина. Она утверждает, что пришла из лагеря мормонов, и непременно хочет поговорить с вами.

— Проведите ее сюда, — распорядился лорд.

На пороге возникла женская фигурка. Она была с головы до ног закутана в свое одеяние, однако лорд с первого взгляда узнал ее. Именно эта женщина привлекла его внимание у костра, именно она пыталась помешать Вольфраму выстрелить в него.

Увидев лорда, она откинула вуаль, закрывавшую ее лицо, и порывисто бросилась к его ногам.

— Милорд! — воскликнула она по-английски. — Как бы вы ни распорядились моей судьбой, пока я жива, я отсюда не уйду — Вы должны дать мне приют, иначе я покончу с собой!

Внешне лорд хранил полное спокойствие, хотя подобное вступление не могло не поразить его. Он молчал, пристально всматриваясь в ночную гостью. Черты ее прекрасного лица несли печать горя и скорби, необычных для ее возраста. На мраморно-бледном лице выделялись лучистые голубые глаза. Прелесть ее облика довершали вьющиеся золотистые волосы. Сейчас глаза незнакомки были влажны от слез, губы болезненно вздрагивали, а руки с мольбой простерты к нему.

Что прочел лорд на ее лице, в ее глазах, определить было невозможно. Однако он сказал:

— Вы не покинете мой дом, если он способен защитить вас. Встаньте, миледи!

Лорд пододвинул ей кресло. Она заметила его только теперь и оперлась на него рукой, словно была очень слаба. Затем опустилась на сиденье.

— Ваше желание будет исполнено, однако звучит оно довольно странно. Надеюсь, вы не откажетесь все объяснить?

Просительница опустила глаза, и они опять наполнились слезами.

— О, милорд, вы станете презирать меня, если я признаюсь, что судьба связала меня с тем несчастным, который поднял на вас руку!

— Вовсе нет, я видел, как вы пытались помешать ему. Однако я слышу, что по-английски вы говорите с французским акцентом. Говорите по-французски! Наверняка это родной для вас язык!

— Вы это почувствовали? Да, я француженка, внебрачная дочь французского генерала. Когда он познакомился с моей матерью, он, как мне рассказывали, уже был женат на Достойной женщине. Моя мать, насколько я знаю, была дочерью немецкого офицера, который во время войны поступил на французскую службу. Сама я матери никогда не видела. Очевидно, она была бедна и нужда толкнула ее на эту связь, которая никак не могла закончиться браком. Эгой связи я и обязана своим появлением на свет. Мать, вероятно, умерла вскоре после моего рождения. Может быть, мой отец в самом деле любил ее, а может быть — меня; как бы там ни было, он велел дать мне хорошее воспитание, как если бы я была его законной дочерью. Я выросла в монастыре под Парижем, среди дочерей знатнейших семейств Франции. Там я жила до семнадцати лет. За неделю до моего отъезда из монастыря мне показалось, что настоятельница посматривает на меня с жалостью. Впрочем, я не придала этому значения. Лишь прощаясь со мной, она произнесла слова, которые прозвучали довольно странно: «Да благословит вас Бог, мадемуазель! Ваш жизненный путь будет нелегким». Однако и на этот раз я не обратила на ее напутствие особого внимания. Но сразу же по прибытии в Париж узнала, что дела мои неожиданно изменились в худшую сторону. Более того, они стали просто ужасными. Еще две недели назад отец писал мне, что я должна остановиться в гостинице, он встретит меня сам или кому-нибудь поручит встретить, а затем позаботится обо мне. Я поселилась именно в той гостинице, которая была мне указана. Ее хозяйка поглядела на мое платье с удивлением. «Мадемуазель, — сказала она, — вам весело, вы смеетесь? На вас светлое платье?» «А почему бы и нет, сударыня?» — спросила я озадаченно. Она с недоумением уставилась на меня. Потом, видимо, решила, что такое создание, как я, не может любить своего отца, как любит законная дочь, и поэтому сказала мне всю правду: «Ваш отец неделю назад покончил с собой. Палата пэров признала его бесчестным, так как, говорят, он некогда предал пашу Янины» [3]. На мгновение я словно окаменела, потом лишилась чувств. Но что с вами, милорд?

И в самом деле, лорд стал бледнее обычного. Он невольно поднял глаза к небу. «Ты справедлив, Господи!» — говорил этот взгляд.

— Я знал вашего отца, — сказал он, — это был генерал де Морсер. Но продолжайте, прошу вас!

— Теперь нетрудно угадать историю моих страданий, — всхлипнула француженка. — Я была уничтожена, сражена. Я осталась одна в целом свете, без всякой поддержки. Я отдала хозяйке гостиницы все деньги и драгоценности, какие имела, и получила разрешение три месяца жить у нее. Затем попыталась разыскать своего брата, сына генерала де Морсера; я надеялась, он проникнется состраданием ко мне, придет на помощь. Но когда я навела более подробные справки, я горько разочаровалась. Жена и сын генерала приняли героическое решение не брать ничего из доставшегося им наследства. Они все продали и деньги раздали бедным. Потом госпожа де Морсер с сыном Альбером перебрались в Марсель, а с ними исчезла и моя последняя надежда.

Впрочем, нет, что я говорю, — не последняя! Уже в это время я познакомилась с человеком, с которым и вы встречались, милорд, человеком, который едва не застрелил вас, — я говорю о Вольфраме. Он жил со мной в одной гостинице, мы встретились за столом. Как он мне сказал, он немец и приехал в Париж изучать новейшие достижения и изобретения в области техники. Большого пристрастия к занятиям я за ним не замечала. Про таких говорят: легкомысленный субъект, но вы видели, в нем есть что-то привлекательное, несмотря на его резкость. Это «что-то» вскоре целиком покорило меня — ведь я никогда не встречала прежде молодых людей. Спустя месяц Вольфрам признался мне в любви, я ответила, что тоже неравнодушна к нему.

Между тем минуло три месяца. Как-то в порыве откровенности я поделилась с Вольфрамом своими опасениями о будущем. Он внимательно выслушал меня, потом спросил, умею ли я молчать. Я сказала, что умею. Тогда он признался, что не может вернуться в Германию, но не может и оставаться далее в Париже: повсюду он наделал долгов. У него нет денег даже на то, чтобы расплатиться с нашей хозяйкой. Ему, добавил он, не остается другого выхода, как уехать в Америку, и он будет счастлив, если я соглашусь отправиться с ним.

Я немного испугалась, но быстро овладела собой. Любовь побуждала меня видеть все в розовом свете. Он упрашивал меня, умолял, говорил, что в ближайшие дни вынужден будет бежать, и мысль о том, что я больше никогда его не увижу, показалась мне невыносимой. Я поклялась уехать вместе с ним в Америку. Ведь весь мир был мне враждебен. Париж был для меня ничем не лучше Америки. Только об одном я просила Вольфрама: пока в Америке нас не соединят узы брака, он должен обращаться со мной как с сестрой. Он согласился.

Мы бежали. В Гавре сели на пароход, который отплывал в Нью-Йорк. Вольфрам сдержал свое слово и обходился со мной как с сестрой. Не нравилось мне только, что на пароходе он много пил, играл в карты и болтал всякий вздор. Вскоре я постигла самую суть его характера. По натуре он добр, может быть, даже благороден, талантлив, образован; говорят, он весьма способный архитектор. Но, видимо, ему чего-то недостает — удовлетворенности, чистой совести. Что-то угнетает его, не давая искренне радоваться жизни. То ли это какая-то вина, то ли мысль о том, что он неудачник. Не знаю. Но иногда он делается ужасно мрачным и невыносимым. В такие минуты я боюсь его, у меня зарождаются сомнения, могу ли я обрести счастье с этим человеком.

Мы прибыли в Нью-Йорк. Там случай свел Вольфрама с доктором Уипки. Он был апостолом, посланцем мормонов. Казалось, он был счастлив, что встретил такого человека, как Вольфрам. Уипки сулил ему золотые горы, обещал постоянную доходную работу, если Вольфрам перейдет к мормонам. Что было известно Вольфраму о мормонах? Думаю, немного. Если что-то он о них и знал, то от меня скрывал. Мне эта секта была знакома только по названию. Уипки дал нам денег на дорогу. Мы отправились в Нову, тогдашнюю столицу мормонов.

Быстрый отъезд из Нью-Йорка, поспешность, которую проявил Вольфрам, стремясь добраться до Нову, помешали нам осуществить свое намерение — повенчаться еще в Нью-Йорке. Теперь я благодарна Всевышнему. Клянусь вам, милорд, все это время Вольфрам видел во мне только сестру, и я, хотя и не знала нравов света, сумела сохранить свою честь. Не думайте обо мне дурно, милорд, уверяю вас, мне не стыдно посмотреть в глаза любому!

Она простерла руку, как бы давая клятву, и с волнением взглянула на лорда.

— Я верю вам, — спокойно и твердо сказал тот. — Продолжайте ваш рассказ. Я уже предвижу конец.

— Моя судьба решилась, когда мы прибыли в город Нову в штате Иллинойс, — упавшим голосом продолжала француженка. — Мы застали колонию мормонов накануне распада. Из-за своей нетерпимости святые последнего дня успели перессориться с остальными жителями этого быстро растущего города. Дело дошло до открытой борьбы, в которой погиб Джозеф Смит, создатель и глава секты, а сам город был разрушен. Преемником Смита стал Бригем Янг. Он объездил всю страну вдоль и поперек в поисках нового пристанища для общины. По его совету было решено перебираться на Дальний Запад, в Юту, на Большое Соленое озеро. Несколько отрядов уже отправились туда. Мы должны были последовать за ними. Уипки организовал новый отряд, и нам с Вольфрамом предстояло к нему присоединиться.

Что за жизнь у этих мормонов! Мне не в чем их упрекнуть, я восхищаюсь их усердием, старательностью, их приверженностью этой странной вере; признаю, среди них немало сильных натур, толковых людей, но все, что я узнала об их семейной жизни, внушает мне только отвращение. У них царит многоженство, которое ввел Джозеф Смит будто бы под влиянием повеления свыше.

В это время Вольфрам просил меня стать его женой, пока отряд еще не отправился в путь. С дрожью ждала я этого предложения. Я спросила его, как же нам венчаться, ведь мормоны не признают католических священников и Церковного освящения брака. Он посмотрел на меня с Удивлением. «Мы скрепим наш брак по обычаям мормонов. Разве тебе этого мало?» «Нет! — ответила я ему, залившись слезами. — Единственное, что я принесла с собой из Старого Света, — это моя вера. Я никогда не позволю отнять ее у меня. И ты надеешься, Вольфрам, что я покорюсь обычаям этих людей? Не думаешь ли ты, что я когда-нибудь смирюсь, зная, что у моего мужа есть кто-то еще кроме меня. Нет, Вольфрам, я не стану твоей женой, если наш брак не благословит католический священник и ты не поклянешься, что, пока я жива, не будешь любить никого, кроме меня!»

«Но ты требуешь невозможного, Амелия! — засмеялся он в ответ. — Даже если бы я и обещал — а я охотно бы это сделал, — что проку? Мы среди мормонов и должны следовать принятым у них обычаям. Ведь меня могут заставить взять еще одну жену».

«Но мормонам принадлежишь ты, а не я! — сказала я тогда. — Я никогда не присоединюсь к ним!»

«И ты отказываешься выйти за меня замуж, если на то не будет благословения католического священника? — угрюмо спросил он. — Никогда бы не поверил, что ты так мало любишь меня и так цепляешься за всякие предрассудки».

«Предрассудки? — заметила я с горечью. — Будем откровенны друг с другом, Вольфрам. Да, я полюбила тебя, но никогда не стану твоей женой, разве что перед алтарем католической церкви. Слышишь — никогда!»

Он пожал плечами и удалился, даже не оглянувшись. Я осталась охваченная страхом, близкая к отчаянию. Надежду в меня вселяло только то, что Вольфраму наскучит такая жизнь и он сам отстанет от мормонов. Но, увы!

Мы покинули Иллинойс вместе с отрядом. По дороге от одной женщины, с которой мы подружились — ибо нас сблизили одни и те же заботы, — мне стало известно, что вскоре решится моя судьба. Как только мы доберемся до Большого Соленого озера, сказала моя подруга, меня ждет суровое испытание: решено вершить суд над «невестой мормона» — так меня прозвали — и отдать мою руку Вольфраму. Я с ужасом ждала этого дня. Я знала, что не переживу его.

Наконец сегодня, когда я увидела этот форт, услышала о ваших благодеяниях, когда мне представился случай оценить ваше поведение по отношению к Вольфраму, которого я отныне всей душой презираю, — сегодня у меня возникла мысль бежать, доверить свою судьбу вам. Какой-то внутренний голос подсказал мне, что вы найдете способ спасти меня от этого позора!

— Вы останетесь в этом доме, мадемуазель! Я не боюсь ваших мормонов! Но прежде вы должны узнать, кто я.

— О, я знаю это! — воскликнула француженка. — Вы самый великодушный и благородный человек!

— Может быть, вы заблуждаетесь. — Лорд так помрачнел, что едва не напугал Амелию. — Выслушайте теперь меня. Почти тридцать лет назад — впрочем, время не играет здесь особой роли — в Марселе жил совсем молодой, полный надежд человек, который наслаждался жизнью. Он был счастлив. Владелец судна, на котором он плавал — этот юноша был моряком, — ценил его способности и собирался назначить капитаном. Кроме того, молодой моряк намеревался жениться на прекрасной девушке, которая страстно любила его. Нашлись, однако, люди, которые позавидовали его счастью. Среди них оказался некий Данглар, судовой бухгалтер. Он сам добивался должности капитана, обещанной молодому человеку. Ненавидел молодого моряка и некий Фернан, кузен его невесты. Он сам был влюблен в кузину и не желал уступать ее юноше. Завистники заключили между собой союз. Данглар написал донос, где представил молодого человека агентом бонапартистской партии, а фернан передал донос властям. Молодой моряк был арестован в тот момент, когда со своей невестой, по имени Мерседес, собирался отправиться к алтарю. К несчастью, у него действительно оказалось при себе письмо, адресованное стороннику Наполеона в Париже, некоему Нуартье. Он не знал ни его содержания, ни того, кому оно предназначалось. Принимая на себя обязанность вручить письмо адресату, он всего лишь выполнял обещание, которое дал своему умирающему капитану. Королевский прокурор Марселя, господин де Вильфор, на словах сторонник Бурбонов, тоже, казалось, был склонен поверить молодому человеку. Однако Нуартье, давний и ярый приверженец Наполеона, был его отцом. Попади письмо в деловые бумаги, карьера молодого честолюбивого юриста была бы кончена. Поэтому он разорвал письмо и, чтобы уничтожить всякую память о его существовании и скрыть, что его отец продолжает тайную деятельность в пользу Бонапарта, отослал молодого моряка в замок Иф вблизи Марселя и отдал приказ заточить его в подземелье навечно. И действительно, несчастный провел там четырнадцать лет. Он испытал все муки отчаяния и поклялся отомстить своим врагам. Наконец ему удалось бежать. Став по воле случая владельцем несметных сокровищ, он вновь появился в свете. Он нашел своих врагов достигшими вершин благополучия и признания. Данглар стал богатым банкиром, Фернан женился на Мерседес, бывшей невесте молодого моряка. Он успел дослужиться до генерала и сколотил немалое состояние, выдав туркам пашу Янины. А молодой моряк появился под именем графа Монте-Кристо, и ему удалось отомстить своим недругам. Данглар теперь просит подаяние в Риме, господин де Вильфор сошел с ума, Фернан покончил с собой после того, как жена, Мерседес, и сын, Альбер, оставили его. Тот моряк, мадемуазель, — ваш покорный слуга, а Фернан — генерал де Морсер, ваш отец! Амелия, с напряженным вниманием выслушавшая рассказ лорда, невольно вскрикнула и закрыла лицо руками. Наступила томительная пауза. Лорд тоже был взволнован — он принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

— Милорд! — воскликнула француженка. Выражение ее лица трудно было описать: здесь была и боль, и готовность к самопожертвованию. — Милорд, я не вправе быть судьей тем ужасным событиям, о которых вы рассказали. Я верю, мой отец был виновен. Должно быть, он имел черствое сердце, иначе не оставил бы мою мать. Но я его дочь, милорд! Я готова посвятить вам всю свою жизнь! Позвольте мне искупить хотя бы часть той огромной вины, что лежит на моем отце! Вверяю вам свою судьбу, милорд, и если вы считаете, что я могу что-то сделать, чтобы вычеркнуть из вашего сердца память о вине моего отца, — скажите мне, умоляю вас!

— Вы готовы искупить его вину?

— Да, милорд.

— Даже если это будет нелегко?

— Даже тогда, милорд.

— Ну что же, — сказал лорд, глядя ей прямо в глаза, — в таком случае возвращайтесь к мормонам!

— О Боже! — воскликнула, побледнев, Амелия. — Это… это единственное, чего я не…

— Это слишком тяжело, я так и думал, — спокойно сказал лорд.

Мгновение Амелия смотрела на него с недоумением. В том, как были произнесены эти слова, слышалась какая-то отчужденность, какая-то холодность.

— Я готова! — решительно сказала она, вставая. — Я иду, милорд, это не будет для меня непосильным бременем.

— А вы не хотите узнать, почему я потребовал от вас такой жертвы? — спросил лорд.

— Нет, милорд, — ответила она. — О причинах я не спрашиваю, я дала слово — и я иду, даже если это будет стоить мне жизни!

— Еще одно, мадемуазель! — остановил ее лорд. — Я должен сказать вам кое-что.

Он взял ее руку и некоторое время серьезно смотрел в ее глаза.

— Амелия, у меня есть очень веские причины к тому, чтобы толкнуть вас на подобный шаг. Сейчас я не могу их открыть, да и вряд ли вы меня поймете. Но не считайте меня каким-то тираном! Нет, то, о чем сейчас идет речь, не наказание, а дружеская услуга. Возвращайтесь к мормонам, Амелия, но не такой, какой явились ко мне — с отчаянием и тоской на сердце, — а другой, полной мужества и надежды. Я буду незримо оберегать и защищать вас повсюду. Ни Вольфрам, ни кто-либо другой не причинят вам вреда, не смогут ни к чему вас принудить. Что бы ни случилось, какой бы близкой ни казалась опасность, положитесь на меня! Уже завтра один человек вручит вам мое письмо. Этот человек — друг. Вообще, не теряйте надежды и не падайте духом! Дочь Морсера не должна расплачиваться за то, что сделал отец. Да благословит вас Бог, Амелия! И если вам придется трудно, помните, что страдаете за своего отца! Никогда не забывайте: все, что вы делаете для меня, вы сделали и для него!

— Вот еще что, милорд. Я никогда не соглашусь на брак с Вольфрамом, по крайней мере на тех условиях, какие ставят мормоны.

— Не бойтесь! — улыбнулся лорд. — До крайностей дело не дойдет!

Он сам проводил Амелию до ворот форта. Стояла тихая прекрасная ночь, как почти все летние ночи в этих краях. Лорд задумчиво глядел вслед удаляющейся женской фигурке, которая постепенно таяла в темноте.

«Эх, Фернан, Фернан, — думал он, глубоко потрясенный, — будь в тебе хоть малая частица благородства, каКим обладает эта девушка, ты не сделал бы нас обоих несчастными!

На следующее утро лагерь исчез — отряд направился дальше, на север.

IV. НА ГАСИЕНДЕ

Спустя примерно неделю лорд приехал с ответным визитом к дону Лотарио, преисполненному гордости оттого, что принимает у себя этого удивительного человека. Воздав должное гостеприимству хозяина, лорд Хоуп попросил молодого испанца познакомить его со своей невестой, что как раз и отвечало тайному желанию дона Лотарио. Вскочив на; коней, оба направились на гасиенду дона Рамиреса, с дочерью которого, донной Росальбой, и был помолвлен наш герой. По дороге он обратился к лорду:

— Я знаю, милорд, вы далеко превосходите меня в знании жизни. Мне известна также ваша проницательность, ваше умение разгадывать скрытые мотивы людских поступков. Поэтому прошу у вас совета в одном серьезном деле. Я еще очень молод и плохо разбираюсь в людях.

— Так говорите же, — подбодрил его лорд. — Уверяю вас, я желаю вам только добра.

— Благодарю вас, милорд. Видите ли, во-первых, моя невеста донна Росальба старше меня, во-вторых, я плохо ' знаю женщин. И то, и другое беспокоит меня.

— Что касается первого, тут нет большой беды, — спокойно заметил лорд. — Нередко мужчины обретают семейное счастье именно с женщинами, которые старше их. Если же вы хотите знать мое мнение о втором, я считаю, что это — ваша собственная вина: вам бы следовало увидеть мир и глубже изучить человеческое общество.

— Пожалуй, вы правы! — согласился испанец. — Но дон Рамирес, мой дальний родственник, считает этот брак необходимым и само собой разумеющимся. Да мне никогда и в голову не приходило, что моей женой может быть не донна Росальба.

— В таком случае это дело можно считать вполне решенным, — заметил лорд. — Да и к чему вам знать мое мнение? Если оно разойдется с вашим, вы только рассердитесь на меня.

— О нет, нет! — воскликнул молодой человек. — Вы должны откровенно поделиться своими впечатлениями.

— А если они будут не в пользу донны Росальбы? — спросил лорд.

— Тогда… тогда я повременю со своим решением, — не вполне уверенно ответил дон Лотарио.

Лорд еле заметно улыбнулся. Как плохо знает юноша свое сердце! Ему уже ясно, что донна Росальба — ангел во плоти, идеал женщины, а он все еще хочет услышать чье-то мнение!

Между тем дон Лотарио пустил свою лошадь галопом. Лорд тоже пришпорил своего арабского скакуна. Через несколько минут они оказались у ворот гасиенды дона Рамиреса.

Это была небольшая, но ухоженная усадьба. Земли вокруг нее были очень хороши, а по большей части и превосходно обработаны.

Молодой испанец, сгорая от нетерпения, подъехал прямо к входным дверям, откуда показалась седая голова старого испанца с хитрой физиономией.

— А, это ты, Лотарио! — воскликнул старик. — Ты, я вижу, не один. Росальба будет очень удивлена.

— Пусть удивится! — весело засмеялся молодой человек, слезая с лошади.

Слуга— мулат принял лошадь лорда, и гости в сопровождении дона Рамиреса прошли в просторную полупустую гостиную.

— Дон Рамирес — лорд Хоуп. Тот самый волшебник, Дядя, о котором я тебе рассказывал! — представил дон Лотарио.

Оба заверили друг друга, что рады знакомству: лорд — довольно холодно, со своей обычной бесстрастностью, старый испанец — сгорая от любопытства.

— А где же донна Росальба? — поинтересовался нетерпеливый влюбленный.

Вероятно, заметила гостей и решила немного принарядиться, — пояснил дон Рамирес.

Ожидание длилось добрых четверть часа. Все это время дон Лотарио был как на иголках, а лорд с хозяином гасиенды беседовали о том, как живется в Мексике.

Наконец появилась та, которую столь страстно ожидали. Лорд встретил ее поклоном, слишком низким, чтобы считать его искренним, дон Лотарио поцеловал у нее руку. Лорду же оказалось вполне достаточно того, что он увидел.

Донне Росальбе было никак не меньше тридцати лет. Небольшого роста, стройная, как почти все испанки, она когда-то была, вероятно, очень недурна, но время расцвета ее красоты миновало. И лишь глаза ее — темные, страстные — все еще были прекрасны. Однако взгляд был колючий, пронизывающий.

«Бедный Лотарио! — подумал лорд. — Перед Росальбой ты словно голубь перед змеей!»

Молодой испанец был воплощением нежности. Лишь иногда его глаза с немым вопросом робко искали взгляд лорда, который сразу же завязал с донной Росальбой оживленную беседу по-испански.

Разговор вертелся вокруг повседневных дел. Испанка не сводила глаз с гостя. Вскоре она ловко перевела беседу на ту тему, которая ее особенно интересовала, — о самом лорде.

— Мы с вами соседи, — сказала донна Росальба, — вы живете к нам ближе всех, по крайней мере из европейцев. Мы наслышаны о вас: Лотарио рассказывал нам удивительные вещи о вашем богатстве и вашем уме.

— Он преувеличил — молодости это свойственно, — уклончиво заметил лорд.

— О нет, нет! — возразила донна Росальба. — А можно хоть одним глазком взглянуть на все эти диковины?

— Когда вам будет угодно, — ответил лорд. — Но должен вас предупредить: то, что вы увидите, — это только фрагменты не завершенной пока работы.

— И вы не женаты, милорд?

В самом ее вопросе, в том взгляде, какой она бросила на лорда, было нечто такое, что привлекло его внимание и побудило сделать жест, истолкованный ею как отрицательный ответ.

— И не намерены жениться? — продолжала донна Росальба.

— Лишь при условии, что буду счастлив так же, как дон Лотарио, — ответил лорд.

Испанка непроизвольно перевела взгляд с лорда на дона Лотарио, а потом опять на лорда. Конечно, молодой испанец был очень привлекателен в расцвете своих сил и красоты, но и лорд, пожалуй, мог поспорить с ним в этом. Кого интересует не только внешность, тому, безусловно, не могли не импонировать его уверенный взгляд, его выразительное бледное лицо. Во всем его облике было нечто притягательное. Он превосходил всех, хотя был немного выше среднего роста. Казалось, он рожден властвовать, подчинять своей воле, покорять.

— В таком случае я желаю счастья нашим дамам! — с сожалением вздохнула донна Росальба. — Среди них найдется немало таких, которые во многом превосходят меня.

— Сомневаюсь, — возразил лорд, не заметив, видимо, что донна Росальба, прежде чем опустить глаза, наградила его красноречивым взглядом, говорившим больше, нежели тысяча слов.

— Если милорд извинит меня и ненадолго составит компанию моей дочери, я хотел бы сказать несколько слов с глазу на глаз будущему зятю, — обратился к лорду дон Ра-мирес. — Согласитесь, милорд, накануне свадьбы необходимо уточнить некоторые детали.

— Разумеется, — улыбнулся лорд, — и если дон Лотарио не станет ревновать…

— Помилуйте, милорд, к вам? — воскликнул молодой испанец, в восторге от этой шутки. — Разве я не говорил, что считаю вас лучшим своим другом?!

И в восхищении от лорда, которого никогда не видел столь любезным, он вместе с доном Рамиресом вышел из гостиной.

— Лотарио немного опрометчив, — заметила донна Росальба, получившая теперь возможность сосредоточить весь огонь своих глаз на лорде.

— Меня радует его преданность. Итак, скоро вы станете его женой? Желаю вам счастья — дон Лотарио превосходный человек.

— Несомненно, я люблю его всем сердцем, — сказала донна Росальба. — Мы ведь ровесники, росли вместе. У него такая чистая, невинная душа. Настоящее золото! Я счастлива! Но даже не будь он таким, каков он есть, — что остается нам, бедным детям пустыни, милорд? Выбор наш невелик. Нас выдают замуж за соседа, за родственника — это решают родители. Не так уж много достойных иностранцев приезжает в Калифорнию, чтобы затруднить нам выбор и дать возможность сравнивать. Одно только смущает меня в Лотарио.

— В самом деле? — спросил лорд. Умение владеть собой позволило ему без особого труда скрыть отвращение, которое он испытывал к этим прозрачным намекам. — Я считаю дона Лотарио образцом во всех отношениях, — заметил он.

— Так оно и есть, — согласилась донна Росальба. — Но я боюсь, милорд, он слишком молод для меня. Вас это удивляет? Вы улыбаетесь? Нет, я не шучу, я всегда отдавала предпочтение более зрелым мужчинам. Они знают жизнь, лишь они умеют по достоинству оценить женщину, поскольку имели возможность сравнивать.

— Это верно, — сказал лорд. — Но ведь и дон Лотарио станет старше.

— Однако я тоже не вечно буду так молода! — воскликнула донна Росальба. — Клянусь Богом, выходить замуж за столь молодого человека — бофшой риск! Постоянно будешь спрашивать себя: каким станет его характер? Останется ли он таким же, как сейчас? Мне по душе более зрелые мужчины, твердые, сложившиеся характеры!

— Вы правы, — признал лорд. — Ну что же, будете его ангелом-хранителем, не так ли?

— Если он согласится взять меня в этом качестве — с большим удовольствием! Впрочем, не говорите ему об этом.

— О, как можно! — воскликнул лорд, приложив руку к сердцу. — Тем более что я признаю вашу правоту. А дон Лотарио не настолько дружен со мной, чтобы я, когда речь идет о такой даме, как вы…

Он не закончил фразы, хотя бы потому, что дон Рамирес с доном Лотарио снова вошли в гостиную.

Визит обещал быть непродолжительным, поскольку это было лишь первое знакомство. После кофе гости начали прощаться с хозяевами, условившись о скорой встрече. Кому был предназначен долгий взгляд, которым донна Росальба провожала обоих всадников: лорду или будущему супругу?

На обратном пути дон Лотарио искоса бросал беспокойные взгляды на молчаливого лорда.

— Ну, что же вы медлите? — спросил тот с улыбкой. — Вам не терпится узнать мои впечатления о донне Росальбе?

— Не терпится, — признался, покраснев, дон Лотарио. — Но только без прикрас!

— Извольте, я считаю, что донну Росальбу можно назвать единственной в своем роде, — ответил лорд.

— В самом деле? — вскричал молодой испанец, не улавливая двоякого смысла этих слов. — Вы действительно так думаете, милорд?

— Какие тут могут быть шутки! Я поражен, я увидел больше, чем ожидал.

— Вы делаете меня счастливейшим из смертных, милорд!

— О, это, чего доброго, вызовет ревность донны Росальбы, — возразил лорд. — А теперь прощайте, сеньор!

— Как, вы уже намерены расстаться со мной! Не хотите вернуться ко мне на гасиенду?

— Нет, мой друг. Солнце уже садится, а дома меня еще ждут дела. Я поскачу прямо через поле, а затем пересеку горный хребет. До свидания. Когда вы появитесь снова?

— Как только смогу, милорд, как только вы позволите! — воскликнул дон Лотарио. — Тысяча благодарностей!

— Ну полно, полно! — ответил лорд. Слегка поклонившись испанцу, он пришпорил своего коня.

Лорд не поехал тем путем, что лежал через горы, а поскакал глубоким ущельем, буквально стиснутым скалами. Эту дорогу обнаружил один из его людей. Она оказалась надежнее, короче и удобнее и пролегала по руслу пересыхающей летом горной реки.

Лорд ехал не менее двух часов, затем, недалеко от долины, которая была теперь его собственностью, придержал коня и издал продолжительный резкий свист. Он дважды повторил его, оглядываясь по сторонам, и лишь теперь увидел медно-красную физиономию индейца, внезапно вынырнувшую невдалеке.

— Подойди сюда, чего ты медлишь! — крикнул лорд по-испански; большинство индейских племен Калифорнии понимало этот язык и могло на нем, хоть и не без труда, объясниться.

Индеец медленно приближался, словно под воздействием магического взгляда гремучей змеи. Казалось, он делает это против своей воли, не имея сил противиться.

— Где предводитель красных людей? — спросил лорд. — Он далеко отсюда?

— Он там, в хижине одного из своих воинов, совсем близко, — ответил индеец.

— Быстро отправляйся к нему и передай, что с ним хочет говорить белый человек с горы Желаний! — приказал лорд.

Индеец мгновенно исчез, словно радуясь возможности скрыться с глаз лорда.

Тот невозмутимо сидел в седле. Вскоре из-за скалы показался другой индеец, выделявшийся среди своих братьев по крови более высоким ростом и крепким сложением.

— Подойди ближе, Летящая Стрела! — подозвал его лорд, и тот с глубоким поклоном приблизился. — Я спас твою любимую жену от пантеры, едва не разорвавшей ее. Потом, когда ваше племя страдало от голода, я прислал вам еды. Ты обещал, что я всегда могу рассчитывать на тебя и твоих воинов. Ты сдержишь свое слово?

— Приказывайте, сеньор! Что мы должны сделать? — напрямик спросил вождь.

— Завтра в полночь, когда звезда, что восходит там, будет у меня над головой, ты соберешь своих братьев, сколько сможешь найти. Затем вы отправитесь на юг, на гасиенду дона Лотарио — ты ее знаешь.

Вождь молча сделал утвердительный знак и весь обратился в слух.

— Ты нападешь на гасиенду так неожиданно, — продолжал лорд, — чтобы никто не успел оказать сопротивление. Если оно все-таки будет, вы и пальцем никого не тронете. Слышишь? За каждого бледнолицего, кто погибнет, я уничтожу сотню красных людей. Но горе тебе, если дон Лотарио будет убит или хотя бы ранен! На нем не должно быть ни царапины. Иначе я сотру с лица земли весь ваш род. Позаботься только о том, чтобы он был связан. Что до всего остального — делайте что хотите! Можете разграбить гасиенду, унести с собой деньги, запасы зерна, угнать скот. Опустошите пашни, заберите всю утварь, сожгите дом. Пусть на следующее утро на месте гасиенды будут только кучи мусора и пепла! Ты меня понял?

— Да, сеньор, — ответил индеец, в глазах которого вспыхнула зловещая радость.

— Но ты будешь молчать, молчать как мертвец, — с угрозой произнес лорд. — Если разболтаешь об этом — берегись!

— Красные люди никогда не говорят с бледнолицыми, — заметил вождь. — Но бледнолицые узнают, что мы сделали, станут нас преследовать и убивать.

— Они не сделают этого. Как только вы исполните все, что я приказал, вы отправитесь на север, в страну бледнолицых, которая простирается от одного моря до другого, и останетесь там до тех пор, пока обо всем случившемся здесь не забудут. Денег и припасов вам хватит на несколько лет.

— Хорошо, — пробормотал индеец. — Сеньор будет доволен нами.

Лорд дал шпоры своему коню.

— Сегодня вторник, — прошептал он, приближаясь к воротам своей крепости. — В пятницу дон Лотарио будет у меня.

Так и случилось. В пятницу, около полудня, вверх по дороге, которая вела к вершине горы Желаний, во весь опор мчался всадник. Его лошадь — не Сокол, а другая — была в пене, сам всадник — без шляпы. Мертвенная бледность покрывала его лицо, а прекрасные темные волосы трепетали на ветру. Он без устали погонял свою вконец измученную лошадь, пользуясь за отсутствием шпор собственной ладонью.

Как догадался читатель, это был дон Лотарио. Ворота форта распахнулись в ответ на его истошный вопль, и уже через минуту он, усталый до изнеможения и дрожащий, опустился в кресло, поспешно придвинутое лордом.

— Это ужасно, милорд! — воскликнул он срывающимся голосом. — Ужасно! Я нищий, я пропал!

— Что это значит, дон Лотарио? — невозмутимо спросил лорд, пристально вглядываясь в лицо испанца. — Что случилось? Вы нищий — трудно поверить…

— Я должен отомстить, милорд, отомстить этим краснокожим, этим негодяям, этим собакам! И дону Рамиресу и донне Росальбе! Проклятье на их головы! Нет, я не выдержу, я сойду с ума! Будь они все прокляты!

— Но как все это понимать, дон Лотарио? Расскажите толком! — Лорд положил руку на плечо молодого человека.

Казалось, это прикосновение несколько успокоило дона Лотарио. Дыхание его стало ровнее, он вытер пот со лба и попытался собраться с мыслями.

— Так слушайте, милорд! — сказал он наконец. — Позавчера ночью, когда я сладко спал (мне снилось, что я у донны Росальбы), меня вдруг разбудило зарево пожара и страшный шум. Целая толпа краснокожих дьяволов ворвалась в мою спальню, в одно мгновение меня схватили, связали и куда-то потащили. Я вопил как сумасшедший, звал на помощь, просил своих людей отомстить за меня. Все было напрасно. Меня продолжали куда-то тащить, потом бросили наземь и оставили лежать. О, милорд, вы не можете себе представить, что творилось у меня в душе! Прямо перед собой я видел нашу гасиенду, видел родовое гнездо, где надеялся быть счастливым: из окон вырывались языки пламени, повсюду бесчинствовали краснокожие, все разрушали, грабили, громили, растаскивали — а я беспомощно лежал на земле, не в силах шевельнуться. Крики ярости, вырывавшиеся из моей груди, тонули в грохоте рушившихся стен, в треске пламени, в ликующих возгласах грабителей! Все, все разорили эти негодяи, милорд! Они собирались не просто ограбить меня, нет — они хотели уничтожить мою собственность, сделать меня нищим! Они не оставили камня на камне, не пощадили даже плуги, мотыги, лопаты — что не унесли, то бросили в огонь; скот, который не смогли увести с собой, прирезали; запасы, какие были не в состоянии унести, побросали в реку или предали огню. Невозможно представить себе это зрелище! И все это я вынужден был видеть, лежа со связанными ногами, а когда наступил рассвет, моя прекрасная гасиенда лежала в развалинах, я был нищим, жалким, несчастным, у меня не осталось ничего, кроме собственной жизни и этих лохмотьев!

— Ужасно! — сочувственно заметил лорд. — А ваши люди погибли, не так ли?

— Нет, никто не пострадал — это совершенно непостижимо! — воскликнул дон Лотарио. — Похоже, негодяи стремились только разорить меня. О, зачем они сохранили мне жизнь, я охотно отдал бы ее, только бы не видеть этого позора. Нет, никто не был даже ранен, если не считать одного парня, который попытался защищаться. Это настоящий разбой! Мои люди разыскали меня и освободили от пут. К тому времени индейцы уже успели скрыться. Да мы бы и не смогли преследовать их: они захватили с собой всех моих лошадей, всех волов. Я был на грани безумия. Только мысль о донне Росальбе еще поддерживала меня, только о ней я еще думал… о-о-р! — Он схватился руками за сердце и застонал от обиды. — Дон Рамирес уже знал о моем несчастье — должно быть, видел зарево, — продолжал дон Лотарио. — Я бросился к нему на грудь, я все рассказал ему, я плакал, как ребенок, потому что думал о Росальбе, о том, что мечта о нашем счастье рушится. Мне хотелось ее видеть, только она одна могла утешить и поддержать меня. Наконец она появилась. О, лучше бы мне никогда не видеть ее! Она не выглядела ни испуганной, ни бледной — она была холодной и невозмутимой.

«Я с сожалением узнала, что за одну ночь вы стали бедняком, дон Лотарио», — сказала она.

Ее слова поразили меня в самое сердце — они были такими безжалостными. Она сказала мне «вы», хотя мы всегда говорили друг другу «ты»!

«Ошибаешься, Росальба! — воскликнул я. — Пока у меня есть ты, я не беден! Я еще самый богатый человек на земле!»

«Будь благоразумен, — сказал дон Рамирес и встал между мной и своей дочерью, потому что я поспешил к ней, — будь благоразумен, Лотарио. Расставим все по своим местам. Теперь тебе и думать нечего о женитьбе, это так. В сравнении с тобой я теперь богат, как Крез. Сам видишь, прежнего Лотарио больше не существует. Пусть моя дочь поступает, как ей угодно, но мой долг — долг отца — напомнить ей, что тот, кому она собирается отдать свою Руку. — всего лишь бедный идальго».

«Более того, — вставила донна Росальба, — теперь дону Лотарио самому нужно искать богатую невесту».

Голова у меня пошла кругом. Лоб пылал. Я ничего не мог понять. Я был близок к беспамятству.

«Выходит, донна Росальба возвращает мне свое слово?» — пробормотал я, запинаясь.

«Разумеется; и для вашего же блага, дон Лотарио, — сказала Росальба. — В Мехико вам не составит труда найти состоятельную невесту, ибо не везде еще известно о вашем несчастье. Ну а мне — мне нечего бояться. Мое будущее обеспечено. В жены бедному идальго я не гожусь — для этого я слишком избалованна. Но здесь поблизости есть люди, слава Богу, тоже не слепые. Скажу только, что ваш друг лорд, например, сказал мне немало…»

Она запнулась — вспыхнувшая во мне злость, вероятно, испугала ее. Она вскрикнула и исчезла. И это женская честь, милорд? Неужели все люди таковы?

Слезы текли по щекам молодого испанца. Он тяжело и судорожно всхлипывал.

— Я предвидел это, — спокойно, но участливо заметил лорд. — Когда я говорил вам, дон Лотарио, что донна Росальба единственная в своем роде, я хотел сказать, что на свете для нее существует только голый расчет. Именно расчет заставил ее стать вашей невестой, именно расчет руководил ею, когда она говорила мне такие вещи, которые я не стал бы слушать, если бы не стремился постичь ее сущность, именно расчет побудил ее теперь отказать вам. Расстаться с такой женщиной — благо для вас, дон Лотарио. Она сделала бы вас несчастным!

— О Боже, Боже, как тяжело, удар оказался слишком жесток! — стонал испанец.

— Время исцелит вас! — утешал его лорд. — Однако продолжайте, мой друг.

— Что еще рассказывать? — воскликнул дон Лотарио. — Я вернулся на свою разоренную гасиенду, бродил по пепелищу, плакал, проклинал жизнь, все и вся. О, милорд, сегодня я просто не могу понять, как тогда не сошел с ума. Наступил вечер, я бросился на землю, у меня не было даже крыши над головой. Мои люди остались на гасиенде дона Рамиреса, а я не хотел, не мог оставаться там даже одну ночь. Я лежал без сна на влажной от росы земле и ждал рассвета. Наконец настало утро. Я поплелся к дону Рамиресу. Я все еще надеялся, все еще считал, что меня не решатся прогнать, как одряхлевшую, ставшую бесполезной собаку. Но я ошибся. Он принял меня холодно и равнодушно сказал, что Росальба немного нездорова, но просила пожелать мне счастья; он посоветовал мне отправиться в Мехико и продать там свои земли. Впрочем, дон Рамирес сказал, что и сам не прочь купить их за тридцать тысяч долларов.

Теперь я знал достаточно, милорд. Но я не подал виду и остался спокоен. Я только попросил его дать мне на время лошадь, и он великодушно подарил мне одну, самую старую и плохую. Я подумал тогда о вас, милорд. Мы знакомы не так давно, однако мне показалось, что нужно спешить именно к вам. Ведь, помнится, вы признались, что желаете мне только добра.

— Я и сегодня повторю это, Лотарио, — сказал лорд, снова кладя руку на его плечо. — Вы и сами не так давно сожалели о том, что вам пришлось жить в этой глуши, что вы не научились ничему путному. Теперь весь мир к вашим услугам, дон Лотарио!

— Да, но раньше я был самостоятельным, богатым человеком, а что я теперь? — вздохнул испанец.

— Будьте моим учеником, моим сыном! — воскликнул лорд.

— О, милорд, — молодой человек глубоко вздохнул, — это, пожалуй, единственное, что могло бы меня утешить!

— Так вы согласны? Замечательно! Забудем все! Не думайте больше о своей жизни на гасиенде, где такому молодому человеку, как вы, суждено зачахнуть, не думайте больше о донне Росальбе, которая сделала бы вас несчастным. Обратите свой взор в будущее. Вы сказали, что теперь бедны. Сколько же стоило прежде ваше имение, дон Лотарио, но только откровенно?

— Четыреста пятьдесят тысяч долларов, если по-честному, — ответил испанец.

— Прекрасно, даю вам за него четыреста тысяч долларов. Вы довольны?

— Если бы я не знал, милорд, что вы самый хладнокровный человек на свете, я бы подумал, что вы бредите или Решили разыграть меня! — почти с испугом воскликнул дон Лотарио. — Помилуйте, за гасиенду, которая более не стоит пятидесяти тысяч, — нет, никогда!

— Но речь идет только о стоимости участка земли, — возразил лорд с полнейшей невозмутимостью. — Я обнаружил на нем следы древних рудников.

— В самом деле? — с сомнением спросил испанец. — Нет, нет, вы намеренно не говорите мне правды. Ваше великодушие глубоко меня трогает. Я всегда буду вам благодарен, но воспользоваться им не смогу.

— Черт побери! — воскликнул лорд. — При чем тут великодушие? Угодно вам сделать мне одолжение — продать вашу собственность за четыреста тысяч долларов — или нет?

— Бог мой, если дело обстоит так, я, пожалуй, соглашусь, — смущенно пробормотал дон Лотарио.

— Вот и договорились. Я незамедлительно выдам вам долговое обязательство, ибо предполагаю, что вы не захотите получить всю сумму наличными. Впрочем, если вам угодно… может быть, двадцать тысяч долларов наличными? Их будет достаточно для ваших нужд, пока вам не представится удобный случай вложить свое состояние. Вот вам на первое время двадцать тысяч долларов.

— Мне кажется, я грежу, — пролепетал дон Лотарио, машинально принимая двадцать тысячедолларовых банкнотов, которые вручил ему лорд. — Неужели это не сон! Я все еще богат!

Тем временем лорд набросал несколько строк на большом листе бумаги.

— Вот, дон Лотарио, — пояснил он, — это чек на триста восемьдесят тысяч долларов. Банкирский дом братьев Ротшильд в Лондоне, Париже и Вене ручается за сумму долга, которую я указываю здесь на свое имя.

Мгновение дон Лотарио невидящим взором смотрел на подпись, потом скатал бумагу и сунул ее в карман. Между тем лорд сел рядом с ним.

— Ну, вот и договорились! — сказал он с улыбкой. — Тогда предлагаю вам отправиться путешествовать. Вы должны познакомиться с жизнью, узнать людей. Вы еще слишком молоды, чтобы понапрасну тратить время. Вам надо увидеть другие страны, познакомиться с иными нравами и обычаями, набраться опыта, приготовить себя к чему-нибудь дельному.

— Да, да, это и мое желание, — согласился с ним дон Лотарио. — А куда я должен ехать: в Нью-Йорк, в Париж?

— Нет, в Берлин, — ответил лорд.

— В Берлин? — спросил молодой испанец, сделав круглые глаза. — Черт побери, этот город мне известен разве что по названию. Кажется, это столица…

— …Пруссии! — закончил за него лорд. — Туда я и хотел бы вас послать. Вначале вы поедете в Нью-Йорк и пробудете там полтора месяца, затем в Париж, где останетесь на три месяца, потом в Лондон, где сможете прожить столько же, после чего отправитесь в Берлин. В Париже и Лондоне вы познакомитесь с миром политики, а в Берлине вам предстоит изучать науки. Спокойнее всего заниматься этим именно в Берлине. Когда я был в Индии, в Калькутте, я познакомился с молодым немецким ученым, которому оказал одну услугу. Из газет я узнал, что он уже вышел в профессора, надеюсь, он еще жив. В Берлине он будет вашим наставником.

— Я сделаю все, что вы прикажете!

— Кроме того, в Берлине у меня будет для вас еще одно поручение, — сказал лорд. — Возьмите эти бумаги. В них содержатся сведения, которые вам необходимо знать. Речь идет о некоем семействе, по фамилии Бюхтинг, разыщите его. Глава семьи давно уехал в Америку, оставив в Берлине жену и двоих детей — сына и дочь. Правда, в Берлине у меня есть свой агент, но я не хотел бы обременять его этим поручением. Если семейство бедствует, вам следует время от времени посылать ему некоторые суммы. Во всяком случае, известите меня, в каком положении находятся эти люди. Это ваше особое задание, остальное вы все знаете. Вот вам еще одна бумага. В ней я перечислил те принципы, какими рекомендовал бы вам руководствоваться в жизни. Не забывайте ежедневно заглядывать в эту бумагу.

Дон Лотарио взял поданную лордом бумагу словно святыню и положил вместе с долговым обязательством.

— Теперь еще одно! Если вы будете экономны и бережливы, двадцати тысяч долларов вам должно хватить на год-полтора. Если не уложитесь в эту сумму, вам достаточно обратиться с этим чеком к любому крупному банкиру.

— Но, милорд, у вас ведь еще нет никакого документа, которым я бы подтвердил, что мое владение принадлежит теперь вам! — воскликнул дон Лотарио.

— При случае вы составите для меня такой документ, — успокоил его лорд.

— Хорошо, — пробормотал испанец, невольно покачав головой. — А когда я должен ехать?

— Немедленно, сегодня же!

— Немедленно? — испуганно вскричал юноша. — Но позвольте, милорд…

— Разве вас что-то еще здесь удерживает? Вам будет полезно отвлечься и рассеяться. Можете взять из моего гардероба все, что окажется вам впору и придется по вкусу. Мой пароход уже стоит под парами. Через час он направится в Нью-Йорк забрать оттуда кое-что, в чем я испытываю нужду. По пути зайдет в перуанский порт Кальяо, там вы сможете сделать необходимые покупки. Не забудьте немного подучиться морскому делу у штурмана. В жизни все может пригодиться. Если мне потребуется отправить вам письма, вы найдете их в банкирском доме братьев Ротшильд, а в Берлине — у моего агента, который представится вам, как только вы туда прибудете. Итак, все в порядке?

— Все, милорд! — ответил дон Лотарио.

Спустя час он уже находился на пароходе, который покидал морской залив. Дону Лотарио все еще казалось, что он грезит.

V. АЛЬБЕР ЭРРЕРА

— Прощайте, лейтенант Эррера! До скорой встречи!

— До свидания, дружище! Не робей!

— Смерть кабилам! Да здравствует Франция!

Такие возгласы выделялись из общего гомона, напутствуя того, кому предстоял нелегкий путь. Именно к нему тянулись руки с наполненными вином бокалами. Вино искрилось, солнце смеялось, глаза провожавших блестели.

Кому же предназначались эти напутственные слова? Не одному ли из тех самых кабилов? В это нетрудно было поверить, ибо тот, к кому тянулись все руки, был молодой человек в белом бурнусе с откинутым капюшоном. Под бурнусом виднелся пояс, из-за которого торчал кривой ятаган. В руке юноша держал длинноствольное бедуинское ружье. У него было смуглое лицо, темные волосы, такого же цвета борода и усы, серьезные задумчивые глаза. Однако, несмотря на его наряд, приветственные крики друзей недвусмысленно свидетельствовали о том, что перед нами — сын Франции.

Молодой человек сердечно благодарил провожавших. Иногда на его губах появлялась улыбка, но глаза оставались серьезными. Временами он озабоченно посматривал на палатку командира. Палатка ярко блестела в лучах солнца, а над ней был укреплен национальный флаг Франции, бессильно повисший в царящем безветрии. Невдалеке от палатки взбивал копытом желтый песок великолепный конь, взнузданный и украшенный по обычаям кабилов.

Вскоре толпа провожавших раскололась надвое: друзья лейтенанта потеснились и образовали проход, отдавая честь старшему по званию офицеру, который направлялся к ним от командирской палатки. Он был высокого роста, статный, крепко сложенный; усы и борода клином придавали ему по-настоящему бравый вид. Это был полковник Пелисье[4], тогдашний командир батальона расквартированной в Мостаганеме французской дивизии.

— Итак, вы готовы, мой юный друг? — спросил он юношу. — Черт возьми! Ваше счастье, что мы не встретили вас в часе езды отсюда, между скал. Мы определенно приняли бы вас за кабила и расстреляли. Тем лучше. Вы введете в заблуждение самого проницательного человека. Вы что же, лейтенант Эррера, и в самом деле настолько хорошо усвоили язык кабилов, что не вызовете у них подозрений?


— Я полагаю, господин полковник! — ответил Альбер. — Пока я имел честь сражаться под знаменами моего отечества против сынов пустыни, я изучил язык наших врагов и, надеюсь, знаю его в совершенстве.

— Вы ведь три месяца были однажды в плену, не так ли? Там у вас и правда была возможность познакомиться с нравами и языком этих безбожников. Значит, вы надеетесь на успех операции?

— Я должен надеяться, и я надеюсь, господин полковник.

— В таком случае никаких препятствий для вашего отъезда нет, — заметил Пелисье. — С Богом, лейтенант Эррера! Если вы благополучно вернетесь, родина не забудет ваших заслуг!

— Благодарю вас, господин полковник! Но у меня есть одна просьба. Могу я сказать вам несколько слов наедине?

— С удовольствием выполню вашу просьбу, лейтенант! — ответил полковник и направился назад в свою палатку. Молодой человек последовал за ним.

— Господин полковник, — сказал юноша, когда они остались одни, — мне нужен человек, которому я могу доверить последнюю просьбу. А кого мне следует просить об этом одолжении в первую очередь, как не моего командира? Я сознаю, что пускаюсь в предприятие, из которого могу вернуться живым лишь при самом благоприятном стечении обстоятельств. Я не испытываю страха, господин полковник, — я рад оказанному мне доверию, я горжусь этим знаком признания. Я хотел только просить вас, если не вернусь с задания, переслать это письмо моей матери, Мерседес Эррере, в Марсель. Адрес указан на конверте.

И еще одно. Я доверяю вам свою тайну, господин полковник. Дело в том, что Эррера не моя фамилия — это девичья фамилия моей матери. Я — сын человека, небезызвестного и для вас, — человека, память о котором я не в силах избавить от бремени лежащего на нем бесчестья. Но в свое время он занимал в обществе весьма достойное положение, и мой долг — вернуть фамилии покойного, ибо она по праву является и моей фамилией, былую славу. Если я благополучно вернусь, господин полковник, полагаюсь на то, что вы сохраните мою тайну, ибо я еще весьма далек от мысли вновь брать фамилию отца. Если же я погибну за родину, скажите тому, кто спросит о моем имени, что эту услугу отечеству оказал сын несчастного генерала де Морсе-ра.

— Как? — с удивлением воскликнул Пелисье. — Вы — Альбер де Морсер, сын генерала? Если не ошибаюсь, вы прибыли к нам вместо кого-то другого и начинали службу в самом низком звании?

— На все это есть свои причины, — печально, но с достоинством ответил Альбер. — Немало людей упрекало мою мать и меня за то, как мы поступили. Но мы не могли иначе, не хотели сохранить наследство, над которым тяготело предательство и еще одна, более ранняя вина, неизвестная большинству тех, кто нас осуждал. Моя мать распродала все, а деньги раздала беднякам. Сам же я решил, что если когда-нибудь и добьюсь чего-то в жизни, то буду обязан этим только самому себе. Даже фамилия моего отца не должна ни помогать, ни мешать моим собственным усилиям. Поэтому я и взял девичью фамилию матери. Судьба оказалась ко мне благосклоннее, чем я ожидал. Я лейтенант французской армии, мои товарищи любят меня, мои командиры не раз выказывали мне свое расположение.

— Хорошо! — сказал полковник Пелисье. — Пусть будет так. Если вы погибнете, чего я не допускаю, родина узнает, кто пролил за нее кровь. Если вы возвратитесь… тогда…

— …тогда, господин полковник, — быстро прервал командира Альбер, — тогда, повторяю еще раз, я не кто иной, как лейтенант Эррера. И для вас, и для всех остальных. Прощайте, господин полковник! Благодарю вас!

— Прощайте, лейтенант Эррера! — сказал Пелисье, протягивая ему руку. — Мне будет приятнее вновь увидеть нашего старого друга, нежели известить мир о гибели Альбера де Морсера!

Молодой человек с признательностью взглянул на полковника и вышел из палатки.

Лошадь нетерпеливо била копытом песок, товарищи еще теснее окружили Альбера. Снова зазвучали добрые напутствия, со всех сторон слышались пожелания успеха. Альбер Эррера был уже в седле. Белоснежный бурнус окутывал его подобно облаку.

— Прощайте, друзья! — закричал он. — Дайте дорогу! Прощайте! Смерть кабилам! Да здравствует франция!

— Да здравствует Франция! — загремело отовсюду. Лошадь поднялась на дыбы, потом рванулась вперед.

Альбер на прощание взмахнул рукой. Еще раз огласили окрестности приветственные клики. Бурнус всадника затрепетал на скаку, потом Альбера окутало облако песка, и через несколько минут он уже исчез за низким кустарником, который покрывал равнину и тянулся до самых предгорий Атласских гор, синеющих вдали.

Спустя час лошадь сменила галоп на размеренную рысь, и Альбер оказался один среди бескрайней равнины, один с ятаганом, пистолетами, верным конем и сердцем, полным мужества и веры, один под темно-синим небом, горячим солнцем, окруженный низкорослыми кустами, над которыми тут и там возвышались вершины скал — предвестники синеющего на юге горного массива.

Ему было поручено обнаружить убежища, в которых укрывались кабилы, уходя от преследования французов после неудачной атаки. На открытых пространствах французы всегда брали над ними верх. Но чего стоили эти победы, если разбитый неприятель успевал на своих лошадях оторваться от преследования и укрывался в горах, откуда мог в любой момент вновь нанести неожиданный удар? Сколько сражений проиграли кабилы, сколько героизма проявили французы, предводительствуемые такими командирами, как Вале, Бюжо, Кавеньяк, Шангарнье, Бедо и Ламорисьер! И тем не менее враг был снова готов к борьбе, почти так же силен. Отряды кабилов вновь и вновь блокировали пути передвижения французов, громили их обозы и уничтожали небольшие формирования французской армии. Французы ожесточились сверх всякой меры. В провинции Оран находился сейчас, как утверждали, сам неутомимый эмир Абд аль-Кадир, там же пребывал его союзник Бу Маза. Ходили слухи, что готовится совместное нападение на французов. Лень ото дня возрастала дерзость кабилов, все дальше их отряды углублялись во французские тылы, и тем не менее застигнуть значительное число кабильских воинов, сосредоточенных в одном месте, было невозможно. Предгорья Атласа с их ущельями, пещерами, недоступными вершинами всегда предоставляли уходящим от преследователей сынам пустыни надежное укрытие. Горы служили им сборными пунктами, естественными укреплениями и складами, и проникновение туда было бесполезным и безрассудным делом до тех пор, пока с полной определенностью не будет известно, где следует искать кабилов. Неподготовленный поход в эти горы мог обернуться для французских войск огромными бессмысленными потерями.

Именно поэтому Альбер Эррера и держал теперь путь в горы. Ему было поручено разузнать, куда скрываются отступающие отряды кабилов, ему предстояло, рискуя жизнью, действовать в одиночку среди тысяч хитрых, кровожадных врагов. Задание представлялось настолько опасным, что пойти на это мог лишь человек безрассудной храбрости. Но когда речь зашла о подобном разведчике, Альбер вызвался добровольно, и полковник Пелисье, отчаянный и неразборчивый в выборе средств, принял предложение молодого способного офицера.

Неожиданно путь Альберу преградила небольшая река.

Молодой человек решил немного передохнуть, напоить лошадь и подыскать подходящее место для переправы. Но это оказалось не так легко, как он предполагал. Берега были очень высоки и круты. Возможно, где-то и существовал удобный брод, но Альберу никак не удавалось его обнаружить. Проискав напрасно четверть часа, он надумал поехать вверх по течению в надежде встретить место, где берег пониже и более пологий.

В этот момент он заметил на противоположном берегу всадника. Судя по одежде, это не был кабил: с первого взгляда лейтенант определил, что перед ним алжирский еврей. Иудей тоже ехал вдоль берега, вероятно, как и Альбер, в поисках удобной переправы. Француза он еще не заметил, и Альбер мог без помех за ним понаблюдать.

Он был среднего роста, тощий, с тронутой сединой черной бородой; согнувшись, он сидел на невзрачном муле, время от времени боязливо посматривая на юг, на горы, словно подозревал, что там находятся враги. Это бросилось в глаза лейтенанту. Он был слишком хорошо знаком с обстановкой в Алжире и знал, что почти все евреи — на стороне французов и нередко соглашаются на роль соглядатаев и осведомителей.

Может быть, и этот еврей — шпион, пытающийся отыскать французов.

Похоже, трудная миссия, которую взял на себя Альбер, должна была начаться с минуты на минуту. Он был одет каоилом и хотел, чтобы его принимали за сына пустыни, следовательно, еврей не должен доверять ему. Между тем Альберу не терпелось узнать, где находится ближайший лагерь кабилов и на какое племя он наткнется. Это облегчило бы ему задачу.

Тем временем еврей отыскал брод и въехал в реку. Альбер уже принял решение повстречаться с ним. Во-первых, ему хотелось выведать у еврея как можно больше, во-вторых, он стремился подвергнуться проверке и убедиться, действительно ли первый встречный примет его в этом наряде за кабила.

Он резво поскакал вдоль берега. Еврей находился уже посередине реки, когда заметил Альбера, и лейтенант отчетливо увидел, как испугался бедный иудей и придержал своего мула. Избежать встречи было уже невозможно.

— Дай мне дорогу! — повелительно закричал Альбер. — Мне нужно на ту сторону!

Еврей принялся понукать своего мула, потом слез с него и с трудом вытащил заупрямившееся животное на берег, где находился Альбер.

— Откуда ты взялся? — спросил молодой француз, смерив его испытующим взглядом и приняв горделивую осанку, которая характерна для коренных жителей этих мест, мусульман, при общении с евреями. — Ты направляешься из лагеря правоверных?

— Я еду с гор, это верно, но не оттуда, откуда ты думаешь.

— Может быть, тебе известно, где Бу Маза? — продолжал Альбер. — Отвечай, мне нужно к нему.

Казалось, еврей колеблется. Ведь он находился на территории, разделявшей две враждующие стороны. Задавать вопросы, касающиеся такой известной личности, как Бу Маза, следовало с осторожностью.

— Я слышал о нем, — ответил наконец еврей. — Он со своими людьми двигался через горы.

— Куда ты направляешься, нечестивец? — воскликнул Альбер. — Я знаю, что ты задумал! Ты хочешь выдать франкам убежища в горах, где скрываются правоверные! Покажи свой фирман!

Еврей, подавленный, похоже, огромным горем, медленно извлек из кармана бумагу, испещренную арабскими письменами. Она была составлена заместителем Абд аль-Кадира. Едва пробежав первые строки, лейтенант стал внимательнее, так как имя владельца фирмана было ему знакомо. Документ был выдан Эли Баруху Манасу, торговцу из Орана, и разрешал ему отправиться в горы на поиски своей дочери. Еще со времени пребывания в Оране Альбер знал, что Эли Барух Манас — один из богатейших купцов города. Его единственная дочь славилась красотой. Таким образом, перед молодым офицером оказалась не совсем обычная личность. Альберу приходилось слышать и о том, что этот еврей друг французов. Большинство офицеров связывали с ним денежные дела.

— Эли Барух Манас? — спросил Альбер, нахмурив лоб. — Я знаю, ты друг франков.

— Но еще больше — друг правоверных, — несмело заметил еврей. — Хотя Бог не покарал бы меня, если бы я водил дружбу с франками, ведь правоверные причинили мне немало горя.

— Что ты хочешь этим сказать, гяур? — прикрикнул на него Альбер. — Что значат твои предательские слова?

— Как Бог свят, я не предатель! — вскричал еврей. — Я бедный, несчастный отец, у которого, вопреки закону и справедливости, похитили родное дитя! Моя несчастная, моя любимая дочь, моя Юдифь! Она была прекрасна, как дочери Сиона, и мудра, как царица Савская! Я пропащий человек!

Слезы брызнули у него из глаз. Это был неподдельный крик души.

— Расскажи, как это случилось. Я хочу знать! — сказал лейтенант. — Что с твоей дочерью?

— Ее украли, похитили! — воскликнул иудей. — О, моя бедная Юдифь! Разве не была она самой прекрасной девушкой на свете?! Разве сами господа французские офицеры не простаивали сутками под окнами моего дома, чтобы хоть разок поймать взгляд ее черных глаз?! Но она была гордой, чистой девушкой, не отвечала на их призывные взоры. «Отец, — часто говорила она мне,. — не приводи мне женихов ни нашей, ни чужой нам крови, я хочу сама отыскать того, кто мне понравится.» Господи, она была моим единственным ребенком! Я не смел обрекать ее на страх и на муки. И чего я только не делал для нее! Все, что способен сделать для своей дочери какой-нибудь барон или даже принц. Разве она не говорила по-французски и по-английски, разве не играла на фортепьяно и не пела как соловей? Если бы я захотел вывезти мою Юдифь в свет, она затмила бы всех французских дам и могла бы выйти замуж за генерала — ведь у меня, кроме того, водятся деньги! Но она не хотела этого, она стремилась к уединению, и я делал все для нее, ведь она была моим единственным ребенком. Однако злой дух внес смятение в ее душу: она попросила меня отправить ее к тетке, Ребекке, жене моего брата, в Маскару на месяц. Тетка написала, что больна и хотела бы повидаться с Юдифью. Я просил Юдифь подождать еще две недели, пока я сам не смогу сопровождать ее, потому что у меня были неотложные дела в Алжире. «Отец, — сказала она в ответ на мои просьбы, — зачем тебе утруждать себя? На дорогах все спокойно, а Маскара недалеко. Я отправлюсь одна!» И она отправилась…

Еврей не смог продолжать свой печальный рассказ — судорожные рыдания прервали его слова. Альберу стоило немалого труда по-прежнему играть свою роль. Судьба несчастного отца вызвала у него сочувствие. Но он мысленно взвешивал, как отнесся бы к этому повествованию мусульманин-кабил.

— Когда я вернулся из Алжира, — продолжал, немного успокоившись, Манас, — навстречу мне с криками и плачем бросились служанки; я думал, что умру от ужаса, когда они сказали, что моя дочь попала в руки разбойников! Мне казалось, этого я не вынесу! Они рассказали, что благополучно добрались почти до самой Маскары, как вдруг из-за кустов появились несколько всадников. В то же мгновение они напали на маленький караван, разграбили его, застрелили двух слуг, а когда служанки хватились Юдифи, ее уже с ними не было: один из разбойников посадил ее на лошадь позади себя и умчался.

— И ты поверил, что это были правоверные? — спросил Альбер.

— Поверил ли я, да я знаю это наверное! — воскликнул еврей. — Я бегал, расспрашивал, не ведал ни минуты покоя, пока не узнал, что Юдифь увез один из тех правоверных, что скрываются в горах. Я помчался в лагерь и упросил выдать мне фирман, добрался до этих людей, упал на колени, плакал и умолял вернуть мне дочь. Но никто не говорил мне, где она, они пинали меня, били и кричали, что мне поделом, потому что я проклятый еврей и якшаюсь с франками.

В отчаянии он вцепился себе в бороду, и слезы потоком хлынули у него из глаз.

— И ты собираешься теперь отправиться к франкам? — мрачно спросил Альбер. — Ты решил выдать им, где находятся правоверные, и просить их помочь тебе вернуть дочь, не так ли, гяур?

— Не знаю, что я сделаю! — не помня себя от горя, закричал еврей. — Но я раструблю на весь свет об этой несправедливости и этом злодеянии, а кто вернет мне мою Юдифь, тому я буду служить как собака, будь то франк, правоверный или еврей!

— Слушай меня, гяур, — сказал Альбер, — мне нужно переправиться на тот берег, к правоверным. Если я найду того, кто украл твою дочь, я обвиню его в том, что он нарушил законы. Правоверному не пристало ронять свое достоинство и якшаться с дочерью неверного пса. Абд аль-Кадир и Бу Маза тоже не одобрят этого, если узнают.

Еврей печально покачал головой. Слова Альбера показались ему слабым утешением, и он непроизвольно обратил взор на север, будто ожидал от французов более действенной помощи. Альбер задумался.

— Вы уже сообщили об этом происшествии французскому командованию? — неожиданно спросил он на своем родном языке.

Услышав французскую речь, еврей вздрогнул и с испугом взглянул на молодого человека.

— Не успели? Ну что же, — сказал Альбер, — отправляйтесь к полковнику Пелисье и оставайтесь у него неделю-другую. Ждите дальнейшего развития событий. Если вашу дочь можно спасти, она будет спасена. А теперь отвечайте мне без обиняков, где вы встретили кабилов: может быть, мне удастся сократить путь.

— Силы небесные! — воскликнул, не веря своим ушам и глазам, еврей. — Господин — француз?

Кто я, вам теперь безразлично, — коротко заметил Альбер. — Итак, где кабилы?

— Вам известно, где находятся горы Дахры?

— Приблизительно, — ответил Альбер. — Так, значит, они там? Хорошо, я еду туда. А теперь, мой друг, не поднимайте шума. Прямиком езжайте в лагерь и оставайтесь там. Никому, кроме полковника Пелисье, не говорите, что встретили меня. И вот еще что! Вы приняли меня за кабила, не так ли? И даже теперь поверили бы в это?

— Клянусь Богом, да! — воскликнул Манас. — Я подумал было, что мне встретился один из этих псов.

— А теперь прощайте! — бросил Альбер и, оставив еврея в полном недоумении, стал переправляться вброд.

VI. КАБИЛЫ

К заходу солнца Альбер уже был в лагере кабилов. Караульные задержали его и отвели к шейху, с которым он имел довольно продолжительную беседу. Теперь он стоял, опершись на своего коня, в той горделивой и вместе с тем небрежной позе, какую имеют обыкновение принимать арабы, и исподволь внимательно изучал лагерь своих врагов.

Лагерь располагался в горной долине на юге провинции Оран, в той изобилующей ущельями местности, которая носит название Дахры.

От шатра шейха слух об Альбере, видимо, распространился теперь по всему лагерю. Его обитатели собирались кучками и перешептывались. Все юоры были устремлены на молодого человека. Кабилы толпились вокруг него и разглядывали скорее с восхищением, нежели с робостью.

Должно быть, шейх отнесся к словам Альбера с большим доверием, чем тот мог предположить. Начало его предприятия казалось удачным.

— Тебя послал Ахмед, бей Константины, защитник правоверных? — спросил, почтительно приблизившись к Альберу, старик араб.

Вместо ответа лейтенант молча кивнул.

— Он не погиб, как болтали завистники? — продолжал старый араб.

— Он жив, — ответил Альбер, — он жив и, клянусь бородой пророка, докажет франкам, что у него еще достаточно сил.

— И он послал тебя известить нас о своем скором прибытии? — не отставал старик.

— Он послал меня узнать, нуждаются ли в нем правоверные, — с достоинством ответил Альбер.

— К несчастью, да, — вздохнул араб. — Дела у нас не стали лучше, напротив — идут все хуже. Франки продолжают наступать. Не может ли Ахмед-бей послать нам в помощь своих людей?

— Он готов прислать две тысячи всадников, сыновей Страны Финиковых Пальм, — ответил лейтенант.

— Тогда добро пожаловать к нам! — радостно воскликнул араб. — Будь и ты нашим гостем!

Стоявшие кругом кабилы одобрительно зашумели. Альбер вдруг сделался важной персоной.

Нетрудно догадаться, какой план разработал молодой офицер, чтобы обеспечить успех задуманной операции. Он явился под видом посланца того самого Ахмед-бея, который храбро защищал от французов Константину, а затем, по слухам, отступил на юг, в Билед-уль-Джерид, Страну Финиковых Пальм, граничащую с пустыней Сахарой. Его считали давно умершим, возможно, его и в самом деле уже не было в живых. Тем желаннее была бы теснимым французами кабилам весть о том, что храбрый воин ислама еще жив, что он решил вновь включиться в борьбу и послать на помощь правоверным свежие силы. Если Альберу повезет и он достойно сыграет роль эмиссара Ахмед-бея (а казалось, так оно и есть), то самая трудная часть его предприятия позади и он может надеяться, что пробудет у кабилов до тех пор, пока не обнаружит их тайные убежища.

Альбер, выдававший себя за посланца Ахмед-бея, получил в свое распоряжение трех слуг, которым было поручено заботиться о нем и его лошади. Ему отвели отдельную палатку. Вечером следующего дня ждали приезда Бу Мазы. Альбер должен был встретиться с ним, а затем вернуться к Ахмеду и сообщить бею, что его с нетерпением ждут.

Довольный тем, как идут его дела, молодой офицер растянулся на львиной шкуре, служившей ему постелью, и пре-Аался мечтам. Ночь была тихой. Кругом не слышалось ни звука, если не считать раздававшегося по временам конского ржания да крика караульного, отмеряющего каждый час. Эту привычку кабилы строго соблюдали даже в военном лагере. Как изменился Альбер за последние годы, с тех пор как его настигли тяжелые удары судьбы! Мысленно он возвратился в Париж. Кем он был там? Одним из тысяч тех, кто смотрит на собственную жизнь почти как на обузу и пытается всеми силами скрасить ее однообразие. И как разительно изменилась его собственная жизнь теперь, с тех самых пор, как он начал бороться за то, чтобы занять в ней достойное место! Как много вещей, о которых он прежде не задумывался, которые, возможно, даже презирал, теперь приобрели в его глазах привлекательность и ценность!

Он поймал себя на мысли, что его неотступно преследует фантастический образ несчастной дочери Манаса. Он представлял себе ужас и замешательство бедной девушки, видел, как она сопротивляется дерзкому арабу. Затем он подумал, что ему, может быть, посчастливится спасти ее, и не без доли тщеславия вообразил себе всеобщее внимание, которое привлек бы этот его поступок, ведь Юдифь, кажется, очень хороша собой, он припомнил, что немало слышал о ней в Оране. Он воображал себе ее блестящие черные глаза, слышал ее вздохи — и незаметно уснул.

Когда на следующее утро он проснулся и высунул голову из своей низкой палатки, то не без удивления обнаружил, что его положение явно изменилось. У его палатки сидели на корточках, держа в руках длинноствольные ружья, трое кабилов, остальные стояли, разбившись на группки, и перешептывались друг с другом. Похоже, лагерь охватило какое-то беспокойство. Альбер подумал о приближении французов, но когда снова попытался высунуть голову, три его стража одновременно вскинули ружья и прицелились в него, так что Альберу пришлось быстро ретироваться. Теперь у француза не было сомнений, что это не почетный караул.

Через некоторое время он рискнул снова выглянуть из палатки. На этот раз кабилы не подняли ружей, и Альбер с величайшим достоинством и хладнокровием покинул свое временное жилище. Он направился к шатру шейха. Как видно, что-то случилось. Кабилы уступали ему дорогу, бросая на него недоверчивые, испытующие взгляды, шушукались и отдельными группами по нескольку человек провожали его до шатра шейха.

Едва Альбер вознамерился узнать, можно ли ему видеть шейха, как тот вышел из шатра.

— Ты обманул нас, нечестивый пес! — сказал он, повысив голос. — Аллах покарает тебя!

— Кого ты имеешь в виду? — спокойно поинтересовался Альбер, оглядываясь вокруг, словно за его спиной находился некто, кому были адресованы эти гневные слова. — Кого должна настигнуть месть Аллаха?

— Тебя! — вскричал шейх, — Ты обманул нас! Ты франк, гяур, собака, а не посланец Ахмед-бея!

— Ну, это уж слишком! — вскипел Альбер, поворачиваясь к шейху спиной. — Я возвращаюсь к Ахмед-бею, я скажу ему, что правоверные обошлись с его посланцем как с гяуром, и тогда он задумается, посылать ли помощь тем, кто оскорбил его, оскорбив меня.

— Ты хитрый и ловкий обманщик! Но Аллах помог нам разоблачить твою гнусную ложь. Скоро камни Дахры окрасятся твоей кровью! Ты знаешь этого человека?

И он указал на палатку, у входа в которую виднелось бледное лицо, обрамленное черной с проседью бородой. С первого взгляда Альбер узнал искаженную страхом физиономию еврея из Орана.

Так вот оно что! У него закипела кровь. Значит, его предал этот еврей. Человек, которому он обещал, если удастся, освободить его родное дитя, — этот человек вернулся в лагерь кабилов, чтобы донести на него.

А зачем? Этот вопрос мелькнул в голове молодого француза. Ответить было несложно. Еврей полагал, что предательство поможет ему вернуть дочь. Любовь к ней сделала его предателем.

В душе Альбер проклинал этого еврея, которого сделало преступником одно из благороднейших чувств, дарованных нам природой. Тем не менее он вынудил себя хранить ледяное спокойствие.

— Какого человека? — спросил он. — Того, у палатки? Я повстречал его у брода, и он поведал мне басню о своей украденной дочери. Я сбился с пути, а когда он сказал, что знает, где правоверные, я велел показать мне дорогу. Вначале я принял его за шпиона, и думаю, не ошибся. Он направлялся в лагерь франков!

— А не ты ли сказал ему, что ты франк? Не ты ли обещал ему помочь? — допытывался шейх.

— Нет! — невозмутимо ответил Альбер. — Как я мог такое сказать, если я правоверный, а судьба его дочери волнует меня не больше, чем судьба первой встречной собаки. Если этот гяур пришел ошельмовать меня, пусть остается в лагере, пока вы не пошлете гонцов к Ахмед-бею, а когда они вернутся и подтвердят вам, что я сказал правду, я собственной рукой отделю голову этого гяура от туловища!

— Я прошу милосердия, милости! Говорю вам, он франк! — вскричал еврей, бросаясь к шейху и падая перед ним на колени. — Он послал меня к французскому полковнику, который мне поможет. Он говорил со мной на языке франков! Клянусь жизнью, он франк, шпион! Шейх правоверных сдержит слово, он человек чести и вернет мне дочь за то, что я открыл ему важную тайну. Накажи меня Бог, если я солгал!

— Так вы верите этому гяуру? — с нескрываемой иронией спросил Альбер, обращаясь к шейху и остальным кабилам. — Вы верите ему больше, чем словам правоверного? Неужели вы настолько глупы, что не догадываетесь, зачем он явился? Поскольку я ему признался, что прибыл издалека, что незнаком с уроженцами ваших мест, шельма еврей смекнул, что может выдать меня за франка, обмануть правоверных и, погубив меня, вызволить свою дочь!

Альбер говорил с таким спокойствием, голос его звучал так уверенно, а взгляд был полон такого презрения, что сказанное им произвело нужное впечатление. Евреев мусульмане ненавидят сильнее, нежели французов. Уже само поведение молодого человека, полное достоинства, разительно отличавшееся от жалкого вида еврея, скрючившегося в пыли, говорило в его пользу. Кабилы были озадачены. Они перевели взгляд на шейха.

— Тогда поклянись на Коране, что ты посланец Ахмед-бея! — нашелся тот.

— Клясться? Нет! — гордо возразил Альбер. — Если бы ты потребовал этого вчера, я поклялся бы, скажу прямо. Но сегодня я клясться не буду. Почему, спросишь ты? Разве одно только слово правоверного не дороже сотни клятв этого презренного гяура? Неужели ты потребуешь, чтобы добрый мусульманин возложил руку на Коран только для того, чтобы опровергнуть эти злые наветы? Нет, если ты не веришь моему слову, шейх правоверных, ты не поверишь и моей клятве. Отправляй гонцов к Ахмед-бею. Я сам укажу дорогу правоверным, я готов. Но клясться я не намерен. А теперь позволь мне уйти. Бесполезно тратить слова, пока вы считаете меня лжецом!

— Подождем прибытия Бу Мазы! — несколько смягчившись, произнес шейх. — Пусть он решит, стоит ли посылать к Ахмед-бею и проверять истинность твоих слов. До тех пор ты останешься в лагере, и горе тебе, если ты вздумаешь его покинуть. Пуля…

— Довольно об этом! — прервал шейха Альбер и решительно зашагал навстречу почтительно расступившимся перед ним кабилам. Молодой офицер знал обычаи этих людей. Он знал, что теперь они считают его невиновным, и хотя пользы от этого ему будет мало — о побеге нечего было и думать, — его утешала мысль, что их месть настигнет его не сразу.

Не спеша, он прошелся по всему лагерю, осмотрел все позиции, отчетливо запечатлел в памяти отдельные детали, после чего возвратился в свою палатку. Охрана была уже снята, и Альберу принесли самое лучшее из того, что нашлось в лагере: рис, мясо, финики, инжир и мед. И несмотря на все это, он был пленником — его предприятие постигла неудача.

VII. ПЕЩЕРА ДАХРЫ

Миновал полдень. Альбер потребовал, чтобы ему принесли трубку и табак. Он курил, ожидая прибытия Бу Мазы, который должен был появиться вечером. В полотняной стенке палатки оказалась небольшая дырка, и молодой человек время от времени приникал к ней, чтобы узнать, что происходит в лагере кабилов.

Вскоре он обратил внимание на охватившее его врагов необычайное волнение. Что за причина: прибыл Бу Маза или случилось что-то другое? Альбер поднялся и вышел из палатки.

Он увидел собирающихся в дорогу женщин, обратил внимание, что сгоняют вместе всех мулов и навьючивают их поклажей. Похоже, лагерь готовится сняться с места. Но для чего? Привычным ухом Альбер уловил отдаленные ружейные выстрелы. Раздавались они редко — возможно, ветер доносил эхо только некоторых из них. Вероятно, французы были недалеко. Неужели полковник Пелисье рискнул начать наступление уже теперь? Может быть, он получил сведения о том, где находятся кабилы? Не исключено, что тут действует и другой корпус.

Лагерь между тем снялся с поразительной быстротой. Не прошло и четверти часа, как все племя было готово к отходу. Альберу тоже вернули его лошадь. Ему было велено держаться поблизости от шейха, и он подчинился. Из отдельных реплик он понял, что французы подошли к горам, зная, по всей вероятности, местонахождение лагеря кабилов. Наверное, силы французов были велики, потому что кабилы не решались принять бой.

Через три часа племя оказалось в самой труднодоступной части гор. Отряд спускался в ущелье. К своему удивлению, Альбер увидел, что голова колонны кабилов исчезает в своеобразных воротах, созданных природой в скалах. Скоро Альберу удалось, однако, разгадать эту тайну. В скальной породе в этом месте существовала огромная пещера, где без труда могли разместиться сотни людей, а располагалась она в столь отдаленных и глухих местах, что отыскать ее было под силу лишь опытному проводнику, знающему горы как свои пять пальцев.

Раньше Альберу уже приходилось слышать рассказы о существовании в Дахре таких пещер, однако он никак не предполагал, что они могут быть настолько грандиозны. Пещера, в которую он попал, имела огромный свод, подобный своду величественного собора, но не такой высокий. Отдельные ходы вели, похоже, еще дальше в толщу горной породы и там разветвлялись.

В пещере царил непроглядный мрак, да и за ее стенами уже наступила ночь, поэтому пришлось зажигать факелы и разводить костры. Все готовились ко сну, и Альбер последовал примеру кабилов, которые, плотнее закутавшись в свои бурнусы, укладывались наземь.

Ночью он проснулся и услышал разговор какого-то кабила с шейхом. Кабил — вероятно, караульный — сказал шейху, что за стенами пещеры нет-нет да и раздаются одиночные выстрелы французов. Вскоре Альбер снова заснул пробудился, когда в пещере забрезжил первый предутренний свет.

Он уже окончательно пришел в себя, и — удивительное дело! — то ли ему почудилось, то ли это была действительность: внезапно до его слуха донеслись отдаленные звуки французских сигнальных рожков! Ему стоило немалого труда сдержаться и не вскочить на ноги — ведь поддаваться эмоциям он не имел права! Он вновь услышал те же звуки — это была реальность! Французы, должно быть, находились где-то поблизости! Приподнявшись сперва, он затем опять улегся на землю, прислушиваясь с напряженным вниманием.

Вскоре пробудились и кабилы. К шейху устремились гонцы, ночная тишина сменилась шумным оживлением. Шейх поднялся и направился к выходу из пещеры. Звуки французских сигнальных рожков раздавались все ближе. Временами слышались одиночные выстрелы.

Кабилы громко, наперебой кричали. Похоже, они были ошеломлены. Из услышанного Альбер уловил причину их обескураженности: на всех возвышенных местах показались французы, притом, по-видимому, в немалом количестве. Вероятно, им тоже была известна эта пещера: их действия говорили о том, что они намерены окружить ее.

Появился французский парламентер и предложил всем кабилам, находившимся в пещере, сдаться. Условия сдачи были приемлемыми. Половина мужчин должна оставаться у французов в качестве пленных, другая половина вместе с женщинами и детьми — покинуть пещеру, предварительно сложив оружие.

Однако шейх велел передать, что на эти условия не пойдет. Он требовал, чтобы всем кабилам было позволено беспрепятственно уйти из пещеры, при этом оружие сдаст только половина воинов. В противном случае, гласил ответ шейха, кабилы будут защищаться до последнего.

Видимо, командующий французскими войсками захотел проверить истинность этого утверждения, потому что спустя несколько минут у входа в пещеру показались головы зуавов и затрещали ружейные выстрелы.

Молодой офицер решил, что настало время подумать о собственном спасении. Пока кабилы готовились к отражению атаки французов, он попытался приблизиться к выходу из пещеры. Альбер еще точно не знал, что делать. Бежать сразу, наудачу он не решался, опасаясь, что соотечественники примут его за араба. В этом случае можно не сомневаться, что пуля настигнет его прежде, чем он успеет произнести хоть одно слово. Но может быть, ему удастся сдаться в плен, если французы ворвутся в пещеру.

Между тем кабилы, стремясь воспрепятствовать вторжению врагов, поступили очень хитро: они оставались в темноте и по обе стороны от входа в пещеру соорудили больверки, так что середина пещеры была совершенно свободной. Правоверные не без основания ожидали, что огонь французов будет сосредоточен главным образом на середине пещеры.

Альбер понимал: если дело примет серьезный оборот, последствия будут ужасными. Кабилы имели большое преимущество: фигуры наступавших четко вырисовывались на фоне освещенного входа в пещеру, в то время как у французов не было иной мишени, кроме зияющего мрака, царившего в пещере. Даже если товарищи Альбера сумеют ворваться внутрь (что влечет за собой с их стороны огромные потери), продолжение боя станет еще более кровопролитным, поскольку рукопашная схватка будет идти в полной темноте. Предвидя такой исход, кабилы заранее погасили почти все факелы.

Альбер ожидал начала схватки с тревогой и беспокойством. Шейх находился недалеко от входа и отдавал приказания своим соплеменникам. Держась какое-то время поблизости от него, Альбер услышал, как шейх вполголоса сказал одному из своих приближенных, что на худой конец ему известен еще один выход из пещеры, воспользоваться которым смогут, правда, лишь единицы. Молодой офицер проскользнул, узнав об этом, ближе к входу, теперь он избегал попадаться на глаза шейху, опасаясь, что тот отправит его в глубь пещеры.

Завязался бой. Пули зуавов проникали в пещеру и ударялись об ее стены. Кабилы открыли ответный огонь. Тесное замкнутое пространство многократно усиливало звук каждого выстрела, превращая его в громовые раскаты Страшного суда. Казалось, еще немного — и пещера рухнет. Выстрелы с французской стороны были пока редкими, зуавы боялись еще по-настоящему продвигаться вперед. Они, видимо, догадывались, что представляют собой превосходную мишень. И в самом деле, где бы ни появился француз, пули кабилов настигали его. Альбер горевал, видя безуспешные попытки зуавов как-то укрыться от ответного огня. Наконец появилась целая рота французов. Вероятно, командование верно рассудило, что отдельные стрелки сделать ничего не смогут. Французам удалось прорваться к пещере, и бой, в котором приняло участие много сражающихся, вспыхнул с новой силой.

Теперь Альберу особенно нужны были осмотрительность и осторожность — возможность побега сделалась для него реальной. Он поднял с земли первое попавшееся ружье и поспешил вперед. Французы обрушивали град пуль на стены пещеры, кабилы отвечали залпами.

— Назад! — услышал Альбер рядом с собой. — Здесь тебе нечего делать. Назад!

Это был шейх. Альбер остановился — кабилы и вправду могут убить его, сделай он еще хоть один шаг.

— Разве я не имею права сражаться против гяуров, как другие правоверные? — спокойно спросил он.

— Нет! — твердо ответил шейх. — Мы не доверяем тебе. Ты пленник.

Надежда на побег рухнула. Может быть, и к лучшему для Альбера: он уже видел, что французы отступают. Три четверти из них, едва успев прорваться к пещере, остались лежать у самого входа убиты или ранены. Преодолеть вход оказалось невозможно. Рожки заиграли отбой.

Спустя несколько минут вновь явился парламентер. Как и кабилы, Альбер ожидал от французского командования более приемлемых условий примирения. Но он ошибся.

Французы потребовали, чтобы шейх, а вместе с ним и три четверти воинов сложили оружие и сдались в плен. Если в течение пятнадцати минут этого не произойдет, пусть кабилы готовятся к самому худшему.

Как и предвидел Альбер, кабилы встретили это требование презрительными насмешками. Шейх велел ответить, что настаивает на своих прежних условиях. Своему ближайшему окружению он сообщил, что теперь уже скоро Бу Маза ударит французам в тыл.

Отпущенные четверть часа истекали, на этот раз в гробовой тишине. В ожидании повторной атаки кабилы полностью забаррикадировали вход в пещеру.

Вскоре у входа показались зуавы. Они несли перед собой большие связки хвороста — фашины. Альбер решил, что для защиты от пуль кабилов. Зуавов с фашинами становилось все больше и больше. Внезапно фашины вспыхнули, и солдаты принялись швырять их в пещеру, стараясь забросить как можно дальше. Пылающая масса покрыла весь пол у входа. Связки хвороста были начинены порохом. Он ярко вспыхивал, и вскоре дневной свет закрыло облако дыма.

Стены пещеры содрогнулись от ужасного многоголосого вопля. Альбера, словно молния, озарило одно воспоминание. Как-то полковник Пелисье заметил, что готов выкурить целое гнездо кабилов, если застигнет их в какой-нибудь пещере. Боже праведный! Полковник привел свою угрозу в исполнение. Кабилы были обречены, и он, Альбер, вместе с ними!

Как описать наполнивший пещеру нечеловеческий вой, как передать этот вопль ужаса и отчаяния, как воссоздать картину всеобщего смятения и оцепенения! Пламя постепенно разгоралось, пожирая все новые и новые фашины. Огненная стена у входа росла, и густой удушливый дым медленно полз в пещеру, вначале распространяясь под ее сводом и затем опускаясь все ниже. На мгновение и Альбер потерял самообладание: к подобной смерти он не был готов!

Вдруг он вспомнил о втором выходе, о котором упоминал шейх. Среди криков отчаяния, раздававшихся вокруг, он искал главу племени. Вот Альбер, кажется, увидел наконец высокую фигуру шейха, спешащего в глубь пещеры, и, думая только о том, как бы спастись, круша все на своем пути, он стал пробиваться к нему. Его уже окутывал зловещий дым, уже последний проблеск дневного света померк в этом аду, он чувствовал, что ступает по человеческим телам, слышал кругом жуткие вопли, но не терял шейха из виду, не отставал от него. Прямо перед ним мелькало белое одеяние шейха, к которому присоединились еще несколько кабилов.

Что случилось с ним дальше, Альберу удалось вспомнить лишь с огромным трудом — вспомнить как кошмарный, неправдоподобный сон. Память подсказывала ему, что он боролся с кабилами, которые, обезумев от страха, убивали друг друга, что ему не давал дышать вездесущий дым и что в конце концов он оказался в узком проходе, где царил полный мрак. Словно из бесконечной дали до него доносился шум шагов и голоса идущих впереди кабилов, что позволяло ему ориентироваться в темноте. Дым преследовал его повсюду, пока наконец он не увидел над головой слабый свет и лежавших рядом в беспамятстве нескольких кабилов. Измученный до полусмерти, он тоже лишился сознания и рухнул наземь.

Нет, однако, лучшего средства вернуть к жизни обессиленного, потерявшего сознание воина, чем гром выстрелов, и Альбер услышал этот гром недалеко от себя. Он открыл глаза и приподнялся.

Только теперь он увидел, где находится. Это оказалась вершина той самой скалы, в толще которой была пещера, ставшая для кабилов роковой. Рядом с ним лежали шейх и трое незнакомых ему кабилов, также обессиленные до последней степени. В некотором отдалении он заметил группу конных арабов, готовых вступить в бой. Еще дальше вовсю кипело жаркое сражение между арабскими всадниками и пешими кабилами с одной стороны и французами — с другой.

Вскоре Альберу было суждено все узнать. Шейх глубоко вздохнул.

— Приди Бу Маза на четверть часа раньше, несчастья можно было бы избежать! — сказал он. — Но велик Аллах, и Мохаммед пророк его. Такова судьба! Покоримся воле Аллаха!

Итак, теперь с французами сражались опоздавшие совсем ненамного люди Бу Мазы. Альбер уже более не вспоминал о пережитом ужасе и все свои мысли направил на то, что его ожидало. Каким будет исход битвы?

Из слов шейха и его спутников Альбер понял, что Бу Маза сам командует своими людьми. Французы тоже попали в затруднительное положение. Их главные силы были сосредоточены в долине, у входа в пещеру.

Ожесточенный бой продолжался около часа. Наконец французам удалось пробиться на противоположную сторону долины и подняться на вершины. Но и они, видимо, понесли значительные потери, потому что уклонились от продолжения боя. Похоже, они были довольны, что избежали такого же разгрома, какой прежде учинили кабилам в злополучной пещере.

Вскоре снова явился французский парламентер. Альбер, вместе с шейхом и его спутниками присоединившийся к кабилам, отчетливо слышал все, что тот говорил. Командующий французскими частями велел передать: кабилы погибли в пещере, так как проявили неразумное упрямство, оказывая сопротивление, и уничтожили немало его лучших солдат. Если расплачиваться за это придется французам, захваченным в плен людьми Бу Мазы, он, командующий, также безжалостно казнит пленных кабилов.

Бу Маза — теперь Альбер уже видел его: истый араб со смуглым лицом и черной бородой — посовещался со своим окружением. Сначала, правда, захваченных французов собирались расстрелять, но, поскольку среди попавших в плен кабилов оказалось несколько родовитых, от мести воздержались. Бу Маза просил передать французскому командованию, что впоследствии они обсудят возможность обмена пленными, а до того времени он гарантирует захваченным французам безопасность.

Проводив парламентера, Бу Маза повернулся к шейху, который почтительно приблизился к нему и поцеловал полу его плаща.

— Я уже слышал, что ты спасся, и это радует меня, несмотря на несчастье! — сказал Бу Маза. — Аллах велик! Он решил испытать правоверных, прежде чем даровать им победу. Скольких ты спас?

— Еще этих троих, — ответил шейх. — Что касается его, — он указал на Альбера, — о нем я поговорю с тобой позже.

Увидев, что Бу Маза смотрит на него, Альбер с глубоким уважением поклонился ему.

— А сколько у тебя было людей? — опять спросил Бу Маза.

— Мужчин, способных носить оружие, — четыреста, — сказал шейх. — Кроме того, восемьдесят стариков, столько же женщин и двести детей. У нас было шестьсот лошадей и триста мулов. А спаслось нас всего четверо!

— Аллах велик! — воскликнул Бу Маза, простирая руки к небу. — Он отомстит за эти жертвы! Мы потеряли больше людей, чем в открытом бою. Нужно проверить, может быть, кого-то еще удастся спасти. Что ты скажешь на это?

— Не думаю, — ответил шейх, указывая на скалу. — Дым все еще просачивается через трещины.

Тем не менее были отданы распоряжения проникнуть в злополучную пещеру. Альбер тоже сомневался, чтобы кто-нибудь избежал гибели. Шейх сделал знак следовать за ним, и Альбер убедился, что и теперь продолжает находиться под наблюдением.

Вместе с кучкой кабилов он спустился в долину. Огромный костер у входа в пещеру продолжал дымиться. Полуобугленные фашины оттащили в стороны и открыли доступ свежему воздуху. Но войти внутрь удалось не сразу, лишь после того, как были убраны трупы задохнувшихся.

Альбер отвернулся, не в силах видеть лица, до неузнаваемости обезображенные смертельным страхом. Но он не мог не слышать рев взывающих к мести кабилов; он слышал их яростные вопли и временами невольно трепетал, опасаясь, что эти безумцы заглянут в его душу и узнают всю правду. Узнают, что он принадлежит к тем, кто совершил это чудовищное злодеяние. Он содрогнулся. Ведь он тоже француз, на его счету тоже немало кабилов, уничтоженных, правда, в бою! Но вместе с тем он спрашивал себя, допустимо ли такое по законам войны, не совершил ли командир, отдавший подобный приказ, ничем не оправданную жестокость.

Спустя час Альбер стоял лицом к лицу с предводителем кабилов. Шейх рассказал тому все, что было ему известно об Альбере, особенно подчеркнув причины, которые вызвали подозрения. Бу Маза слушал спокойно, внимательно, с серьезным лицом. Он не сводил глаз с Альбера, а тот, слишком хорошо зная, как много теперь поставлено на карту, придал своему лицу самое невозмутимое выражение.

Когда шейх закончил, дали сказать Альберу. Он повторил все, что уже сказал шейху, опроверг подозрения, которые навлек на него еврей. Бу Маза выслушал его столь же спокойно.

— Если этот человек сказал правду, — обратился он затем к шейху, — мы могли бы восполнить потери, которые понесли. Я слышал, что Ахмед-бей жив. Мы можем испытать этого человека. Каково расстояние до Билед-уль-Джерида, до жилища Ахмед-бея?

— На хорошей лошади я проскакал двенадцать дней без перерыва, — ответил Альбер.

— Хорошо, я дам тебе для сопровождения полсотни своих людей, — сказал Бу Маза. — Ты вернешься к Ахмед-бею и скажешь ему, что мы ждем его и его воинов. Если ты не найдешь жилища Ахмеда, если ты солгал, мои люди привезут тебя сюда и ты получишь по заслугам!

Альбер ждал этого, он давно предполагал, что кабилы предложат именно такое решение. Он был согласен — для него подворачивался самый удобный случай совершить побег к своим.

VIII. ЮДИФЬ

Какие образы способна вызвать у нас скачка в Билед-уль-Джерид через те районы Алжира, которые непосредственно граничат с пустыней! Вечно голубое небо, раскаленное солнце, огромные безжизненные пространства, высокие горные хребты, приветливые оазисы и отряд молчаливых кабилов, закутанных в свои длинные белые бурнусы, — право же, в такой скачке заключена высокая поэзия!

Однако для Альбера Эрреры это было путешествие в неясное будущее, в мрачную неизвестность, — путешествие, которое могло грозить ему смертью! С каждым ударом копыт своего коня он все больше удалялся от соотечественников, от родины, от цивилизованного мира и приближался к тем местам, о которых не имел даже представления, но которые должны были решить его судьбу.

Прошло без малого четырнадцать дней. Дахра с ее ужасами осталась позади. По предположениям Альбера, цель путешествия была уже достаточно близка. Между тем путь был далекий, и ошибиться на день-два было нетрудно. Кроме того, по мнению кабилов, Альберу ничего не стоило несколько сбиться с пути. Так что подозрений пока ни у кого не возникало.

Да и где, собственно говоря, находилась эта страна, Билед-уль-Джерид? Ведь там, на юге Атласа, у северной границы Сахары, не существует привычных нам, заключенных в незыблемые пределы государств, с какими мы встречаемся в Европе. Одинаковое название распространяется на некую территорию, не имеющую границ в общепринятом смысле слова, и, произнося название «Билед-уль-Джерид», или Страна Финиковых Пальм, имеют в виду то обширное пространство от Марокко до Триполи, ту бескрайнюю равнину с редкими постройками, где обширные песчаные пустыни чередуются с горными хребтами, приветливыми долинами и оазисами.

На второй же день после того, как Альбер с кабилами покинули лагерь Бу Мазы и отправились в путь, в небольшой кабильской деревушке к ним присоединилась маленькая группка путешественников. Она состояла из четырех мужчин, один из которых был, без сомнения, господином, а остальные — слугами, и трех женщин. Их сопровождало несколько тяжело навьюченных мулов. Господин был, по-видимому, высокородный араб — слуги явно перед ним раболепствовали; даже с кабилами он был немногословен и весьма сдержан. Лиц женщин до сих пор никто не видел. Обычно они вместе с арабом и его слугами держались приблизительно в ста шагах позади отряда, словно самостоятельный, хотя и маленький, отряд. Вечерами господин вместе с женщинами скрывался в большой палатке, которую для них разбивали слуги. На страже у входа в палатку становился один из слуг.

Не имея пищи для своей фантазии, Альбер терялся в догадках, одна романтичнее другой, относительно этого араба и его жен. Он допытывался у кабилов о причинах, заставивших незнакомцев примкнуть к их отряду. Но и кабилам мало что было известно. Бу Маза сказал их командиру, что на второй день пути к отряду присоединится один правоверный с тремя женами и тремя слугами и будет сопровождать кабилов до самого конца путешествия. В случае опасности их следует защищать так же, как если бы они входили в состав отряда.

В один из следующих дней Альбер случайно остался на некоторое время без сопровождающих. Большая часть кабилов ускакала немного вперед, остальные отстали. Получилось, что Альбер ехал в одиночестве. Мягкий песок скрадывал топот конских копыт, наподобие ковра, поэтому он не сразу услышал догонявшего его всадника. Лишь когда тот поравнялся с ним, Альбер узнал таинственного араба.

Несколько минут оба молча разглядывали друг друга. Казалось, прежде чем начать разговор, араб сосредоточенно пытается что-то прочитать в лице Альбера. Тому в свою очередь прежде хотелось узнать, что же привело к нему незнакомца.

Внимательнее вглядевшись в лицо араба, Альбер заметил, что тот не так уж и молод. Он хранил серьезность, был мрачен, смотрел недоверчиво, испытующе.

— Ты и есть тот чужеземец, который должен привести нас к Ахмед-бею? — высокомерно спросил араб.

— Что касается тебя — не знаю, — спокойно ответил Альбер. — Но я служу отряду проводником.

— Я — родственник Ахмед-бея. Мой отец сражался вместе с ним в Константине против французов. Теперь я перебираюсь жить к нему. Он все так же строг в соблюдении заповедей Корана? Он все еще служит примером для правоверных?

— Разумеется! — ответил Альбер, сделав вид, что удивлен. — Разве хоть один человек когда-нибудь сомневался в этом?

— Нет, но прежде о нем говорили, что он принимает в свой гарем христианок и евреек.

— Возможно, в этом отношении он не вполне строго следует Корану, — вскользь заметил Альбер. — Это не беда.

— Ты думаешь? — спросил араб, испытующе глядя на Альбера. — Правоверные по ту сторону Атласских гор строги. Они не потерпят, чтобы какой-то воин взял в свой гарем еврейку, — они отвергнут его.

Теперь Альберу стало ясно, с кем он разговаривал. Он был приятно удивлен.

— Значит, это ты похитил дочь Эли Баруха Манаса, еврея из Орана? — спросил он с такой невозмутимостью, словно речь шла о покупке хорошей лошади. — А теперь собираешься доставить ее Ахмед-бею?

— Кто это тебе сказал? — мрачно спросил араб. — И что тебе вообще известно об этом деле?

— Хочешь сохранить его в тайне? Меня все это не интересует. Просто я слышал такой разговор в лагере правоверных. Именно отец этой еврейки обвинил меня в том, что я франк. Глупец! Он надеялся своей ложью спасти дочь!

— Как? Значит, ее отец был в лагере еще раз?

— Конечно! Ты этого не знал? Он вернулся, чтобы оболгать меня. Чего он этим добился? Ты везешь его дочь в чужую страну, а он наверняка погиб — задохнулся в пещере Дахры.

— Аллах иль Аллах, — пробормотал араб после слов Альбера, и казалось, с его души свалилось тяжкое бремя. — Значит, ты думаешь, Ахмед-бей не слишком щепетилен в соблюдении этой заповеди?

— Я так предполагаю, — ответил Альбер, — но, правда, не могу сообщить тебе ничего определенного. В гареме бея я не был, жен его не видел, и есть ли среди них христианки или еврейки — я не знаю.

— Бу Маза — глупец, ему не следовало посылать меня в такую даль, — угрюмо заметил араб. — Если воин берет в жены еврейку, каким образом он может оскорбить нравственное чувство правоверных?

Выходит, сообразил Альбер, Бу Маза отослал прочь похитителя иудейки, чтобы его связь с дочерью Манаса не возмущала правоверных, ибо этот Манас — гяур.

— Меня уверили, что путешествие займет примерно четырнадцать дней, — сказал араб.

— Оно может продлиться и пятнадцать, и шестнадцать дней. Мне жаль тебя, — добавил Альбер с легкой насмешкой, — ты будешь жаждать уединения с прекрасной еврейкой!

— Возможно! — ответил араб, наскоро простился и поскакал назад к своим слугам.

Теперь молодому французу были известны обстоятельства, связанные с таинственным арабом. Узнал он и то, что, сам того не подозревая, довольно долго находился поблизости от красавицы иудейки.

Другие кабилы уже заметили беседу наших героев и приблизились, чтобы послушать, о чем говорил молчаливый незнакомец с тем, кто, казалось, менее всего заслуживал подобного доверия. На вопросы, которыми они его засыпали, Альбер отвечал очень скупо. Он считал излишним рассказывать другим о том, что узнал сам. Сказал только, что незнакомец интересовался Ахмед-беем. Спустя несколько минут другое обстоятельство целиком и полностью завладело всеобщим вниманием, переключив его с вышеописанного разговора.

— Лев! — закричал один из кабилов. — Лев! Прекрасный экземпляр! Вперед! Поохотимся на льва!

Это известие распространилось в отряде с быстротой молнии. «Лев!» — радостно кричали со всех сторон, кабилы молодцевато выпрямлялись в седлах, потрясая ружьями. Лошади отвечали энергичным ржанием, словно догадываясь о том, что им предстояло. В Альбере также проснулся охотничий азарт, жажда борьбы.

— Дай-ка мне ружье, порох и свинец, дружище, — попросил он, подъезжая к командиру отряда. — Я не могу упустить такую возможность!

— Как хочешь! — ответил тот, тоже готовясь к неожиданному развлечению. — Возьми вот это — доброе ружье!

Альбер схватил протянутое ему ружье — его собственное отобрали еще в лагере кабилов. К ружью был привязан мешочек с порохом и пулями. В одно мгновение Альбер зарядил оружие, пришпорил коня и помчался вслед за кабилами.

Охотники разбились на две партии. Одни уверяли, что льва видели здесь, другие — что там. Альбер поехал наудачу, направив коня к возвышенному месту, чтобы оглядеться и сориентироваться.

Тем временем один из кабилов действительно успел обнаружить льва. Весь отряд поспешил к нему, привлеченный ликующим воплем счастливца.

Теперь и Альбер увидел зверя. Лев спокойно стоял перед зарослями кустарника, как бы желая выяснить, не он ли явился причиной всей этой суматохи. Затем не спеша двинулся дальше, словно пренебрегая возможностью укрыться в чаще.

Вырвавшиеся вперед кабилы находились уже очень близко от него. Двое из них, сгорая от нетерпения, выстрелили. Пули не поразили зверя, пожалуй, даже не задели его. Но он вдруг испугался: повернул голову, тряхнул гривой и, поджав хвост, пустился наутек, все быстрее и быстрее.

Несколько минут весь отряд во главе с Альбером преследовал царя пустыни. У подножия довольно высокой скалы лев наконец остановился. Одним могучим прыжком он достиг вершины и замер в неподвижности, глядя на своих преследователей сверху вниз.

Зверь был действительно великолепный. Как гордо стоял он, недовольно потряхивая гривой и описывая хвостом огромные круги! Как сверкали его глаза, устремленные на кабилов! Был момент, когда у него появилось, видимо, желание бежать, однако потом он гордо выпрямился, подставив врагам голову.

Альбер не ожидал, что лев остановится. Он не удержал лошадь и через мгновение оказался у подножия скалы, примерно шагах в двадцати от льва, почти под ним. На миг он заколебался, стоит ли оставаться в такой опасной близости от животного. Потом решительно поднял ружье. За его спиной уже прогремели несколько выстрелов, но они оказались неудачными.

Столь же неторопливо и спокойно, как Альбер поднимал свое ружье, лев приготовился к прыжку. Оба, человек и зверь, впились друг в друга широко открытыми глазами. Это был ужасный момент. Лошадь дрожала и фыркала. Казалось, она больше, чем седок, сознавала всю опасность единоборства.

Альбер прицелился. Лев приподнялся. Прыжок, выстрел. Альбер ощутил навалившуюся на него огромную тяжесть, почувствовал, что по лицу струится теплая кровь…

— Боже, я пропал! — невольно воскликнул он по-французски и потерял сознание.

Эти несколько слов, произнесенные на языке смертельного врага, решили судьбу молодого человека.

Трудно было представить себе более веские доказательства против Альбера. Слова, которые вырываются у человека в последний, самый опасный, самый решающий момент его жизни, — эти слова исходят из глубины его души! Притворство в подобных случаях невозможно. Лишь француз, Франк, в такой ужасный момент мог взывать к Богу гяуров, а не к Аллаху правоверных!

Когда Альбер снова пришел в себя, он увидел, что окружен угрюмыми кабилами. Он сам не знал, что именно сорвалось с его уст. Он протянул руку, прося о помощи. Но никто не шелохнулся. А между тем положение, в котором он находился, было не из легких.

Передние лапы и голова льва покоились на груди Альбера, когти впились в его тело. Лошадь лежала неподвижно, словно мертвая. А лев и в самом деле был мертв. Вероятно, в момент прыжка пуля Альбера поразила его прямо в сердце; именно кровь животного струилась по лицу молодого человека.

— Вытащите гяура и позаботьтесь о его безопасности! — повелительно произнес командир отряда.

Трое кабилов схватили тушу льва и потащили ее прочь. Теперь, когда Альбер в полной мере ощутил тяжесть огромного зверя, пронизавшая его боль показалась ему едва ли не более сильной, чем раньше. Но он превозмог ее. Молодого офицера не оставляла в покое мысль о том, что же могло произойти. Ведь он ничего не помнил!

Он почти не обратил внимания, как его подняли и помогли подняться его лошади. Она дрожала и всхрапывала, но, как и Альбер, не получила сколько-нибудь серьезных повреждений. Вскоре молодой человек уже снова сидел в седле. Его белый бурнус был выпачкан кровью, как, вероятно, и его лицо; когда он провел по лбу рукой, то увидел на пальцах кровь.

Никто до сих пор не сказал ему ни слова. Альбер взглянул на убитого льва. Похоже, его хотели оставить нетронутым, словно не собирались захватить с собой даже великолепную шкуру.

Альбер медленно поехал вперед. Рядом с ним не было никого, кабилы держались впереди и за спиной. Альберу стало ясно, что его намеренно избегают.

Так продолжалось около часа. Посоветовавшись с ближайшим окружением, командир повел отряд к находящейся неподалеку пальмовой рощице. Похоже, там собирались разбить лагерь. Видимо, путешествие подходит к концу. Но почему? Альбер понял, что разоблачен, иного объяснения просто нельзя было себе представить.

Неразговорчивые и мрачные, кабилы занимались привычными делами, связанными с разбивкой лагеря. Казалось, даже на них тяжелым бременем навалилось то, что они узнали. Альбер заметил: те, с кем он успел сойтись ближе всего, теперь сторонились его особенно старательно, не удостаивая даже взглядом.

Наконец настало время, когда все случившееся должно было разъясниться: к нему подошел командир кабилов.

— Ну что, приятель, — спросил он холодно, но с некоторой долей иронии, — сколько нам осталось добираться до Ахмед-бея?

— Точно не знаю, — невозмутимо ответил Альбер, — но скоро мы его найдем.

— Ты уверен? — вскричал араб. — Ты осмеливаешься и дальше водить нас за нос, проклятый гяур?!

В глазах кабила Альбер увидел смертельную ненависть.

— Почему это я вдруг стал гяуром? — в свою очередь спросил он. — Проснулись прежние подозрения?

— Ты когда-нибудь слышал, чтобы в минуту опасности правоверный взывал к Богу франков?! — насмешливо спросил командир.

Альберу все стало понятно. Так вот в чем дело! Да, да, у него в ушах вновь зазвучал собственный крик. Он взывал к своему Богу, а не к Аллаху мусульман!

Что же теперь делать? Продолжать лгать? Он мог бы пойти на это. В запасе у него были еще тысячи причин для оправдания, тысячи отговорок. Он скажет, что за время своей жизни среди неверных усвоил гнусную привычку: при необычайных обстоятельствах взывать к Богу на манер франков. Он скажет многое, что вызовет у кабилов новые сомнения.

Но Альбер устал лгать. Он уже пресытился своей ролью. Да и что толку дальше разыгрывать из себя правоверного? Ведь Ахмед-бея ему все равно не найти, мифической цели не достигнуть. Печальная игра закончилась немного раньше, а в сущности, это ничего не меняет.

— Ну что же, — спокойно ответил он, — я франк, гяур, я обманывал вас, а теперь все выяснилось!

С этими словами он отвернулся и бросился наземь. Он устал. Он жаждал покоя.

Командир вернулся к своим. Альбера не интересовало даже то, как была воспринята обманутыми уверенность, которую они сейчас обрели. Ему стало безразлично, как решится его судьба, убить его не могут, так как Бу Маза приказал в любом случае доставить его к себе. А если бы и захотели — пусть попробуют: он намерен дорого продать свою жизнь и погибнуть с оружием в руках.

Альбер поднялся и направился к небольшому озерцу. Оно находилось в рощице и, вероятно, регулярно возникало во время сезона дождей, чтобы к концу лета вновь высохнуть. Он смыл с себя следы крови. Когда наступил вечер, он плотнее закутался в бурнус и улегся спать, совершенно равнодушный ко всему на свете и к собственному будущему.

Ночь была темная, безлунная, звезды тускло мерцали сквозь кроны пальм. Альбер спал спокойно и довольно крепко, хотя временами все же просыпался. Вдруг прямо у себя над ухом он услышал чей-то голос и различил французскую речь. Ему показалось, что он грезит. Он хотел приподнять голову, но нежная рука остановила его.

— Ради Бога, не шевелитесь, вы погубите нас обоих! — прошептал женский голос.

Альбер окончательно проснулся. Рядом с ним, почти касаясь его телом, лежала женщина. Ему почудилось, что он чувствует ее дыхание.

— Боже мой, кто вы? — спросил он тихо. — Кто здесь говорит со мной на моем родном языке?

— Меня зовут Юдифь, я несчастная дочь Эли Баруха Манаса, — ответила незнакомка. — Сегодня, когда вы убили льва, от одного из моих слуг я узнала (моего похитителя в это время поблизости не было), что вы француз. Он сказал мне, что подозрение на вас пало только потому, что вас выдал какой-то еврей. Этим евреем мог быть только мой отец. Я начала расспрашивать подробно и узнала все. С этой минуты мной овладела лишь одна мысль: искупить перед вами свою вину. Любовь ко мне сделала моего отца злодеем. Я обязана все исправить, и потому я здесь.

— Что же вы намерены предпринять? — спросил Альбер, еще не опомнившись от удивления. — И как вам вообще удалось ускользнуть от своего похитителя, обмануть его бдительность и пробраться ко мне?

— Я расскажу вам, но прежде вы должны обещать мне, что согласны бежать, — прошептала прекрасная еврейка.

— Бежать? Почему бы и нет, если представится удобный случай? Обещаю вам.

— Хорошо, тогда слушайте. Как меня похитили и что мне до сих пор приходится терпеть, вас вряд ли заинтересует. К тому же я должна спешить. Короче говоря, до недавнего времени я не видела иного способа спастись, кроме как принять смерть. Я узнала, что кабил собирается к Ахмед-бею, и подумала, что, как только мы к нему доберемся, я пропала. Наконец несколько дней назад у меня неожиданно появилась некоторая надежда. Я заметила, что один из слуг кабила бросает на меня такие взгляды, которые не вызывают никаких сомнений в его намерениях. Мне удалось поговорить с ним наедине, и он признался, что любит меня и решил спасти, если я соглашусь стать его женой. Я испытываю к нему не меньшее отвращение, чем к его господину, однако его предложение приняла. Это казалось мне единственным способом вновь вернуться к отцу, на родину. Вчера мы долго разговаривали с ним тайком и обо всем договорились. Мы собирались вернуться в обжитые места, и оттуда я должна была написать отцу, чтобы он отыскал меня и привез мне денег. Бежать мы условились сегодня ночью, взяв лошадей моего жениха и его господина.

И вот теперь произошел случай, который открыл мне глаза на то, кто вы и в каком незавидном положении оказались из-за предательства моего отца. У меня сразу же созрело решение. Вечером, как мы договорились со слугой, я подмешала в воду, которую имеет обыкновение пить на ночь мой похититель, усыпляющий напиток. Теперь он спит так крепко, как не спал ни разу в жизни. Потом я закуталась в самый длинный и самый плотный плащ и, пользуясь темнотой, проскользнула сюда. Теперь ваше спасение в ваших руках!

— Но я пока не вижу для этого никакой возможности, — прошептал Альбер, с изумлением слушавший рассказ Юдифи.

— О, это совсем просто, — тихо сказала она. — Вы закутываетесь в мой плащ и исчезаете таким же способом, каким попала сюда я. В тысяче шагов от палатки, где мы ночуем, ждет кабил с двумя лошадьми. В темноте он не узнает вас в этом наряде, если вы к тому же немного сгорбитесь. Вы убежите вместе с ним, а утром сами решите, как избавиться от нежеланного попутчика.

— Благодарю вас, мадемуазель! — ответил молодой Француз. — А вы? Что будет с вами?

— Со мной? Я останусь здесь, вместо вас.

— Как вы благородны, как великодушны! — мягко сказал Альбер. Потом немного помолчал. — Будь я вооружен, я мог бы принять ваш план, — продолжал он. — Я разыскал бы кабила и, не долго думая, убил бы его как врага моего отечества. Потом подошли бы вы, и мы убежали бы вместе. Но принять ваш план таким, как вы предложили, я не могу.

— О, не говорите так! — умоляюще прошептала девушка. — Не беспокойтесь обо мне. Вы спасете себя, а со мной ничего дурного не случится, можете быть уверены! Не отказывайтесь от моего предложения!

— Есть, пожалуй, еще одна возможность! — заметил Альбер. — Будь у кабила три лошади или сумей он захватить меня с собой, мы могли бы убежать втроем.

— Нет, нет, я не думаю, чтобы он пошел на это! — прошептала Юдифь. — Прошу, умоляю вас, не теряйте драгоценного времени!

— Один я не побегу, — решительно заявил Альбер. — Совесть не позволит мне так поступить. И все же я благодарен вам, благодарен от всей души!

— Вы отказываете мне! Это жестоко! — вздохнула Юдифь. — Вы пренебрегаете моим советом точно так же, как презираете мой народ!

— Нет, клянусь Богом, нет, — уверял ее Альбер. — Но решение мое твердо, ничто не в силах его поколебать. Без вас я отсюда не уйду.

— Вы лишаете меня последней надежды на то, чтобы изгладить из вашей памяти поступок моего отца! — укоризненно сказала Юдифь.

— О нет, мадемуазель, никто лучше меня не может оценить чувство, которое подсказало вам ваше сердце, но даю вам слово, я прощаю вашего отца ради его дочери. Не настаивайте на своем. Отсюда я не уйду, разве что узнаю и о вашем спасении.

— В таком случае я тоже остаюсь! — почти в полный голос твердо заявила Юдифь.

— Прошу вас, не жертвуйте собой напрасно! — продолжал настаивать Альбер. — Спасайте себя! Позже вы убедитесь, что моя счастливая звезда не покинула меня. Я тоже увижу свое отечество.

— Так вы отказываете мне? — повторила Юдифь.

— Я не в силах пойти на это ни при каких условиях, как бы мне ни было больно! — ответил Альбер.

— Тогда прощайте! — прошептала девушка и быстро растаяла во мраке ночи.

IX. САМУМ

Наверное, ни один отряд никогда не угнетала такая жуткая тишина, какая давила на тот, в котором находился Альбер, в полдень следующего дня. Вряд ли когда-либо оказавшиеся в пустыне люди так напоминали призраков, были так мрачны и молчаливы, как входившие в этот отряд кабилы. Отряд производил теперь поистине зловещее впечатление, рождавшее самые мрачные предчувствия.

Раскаленный воздух дрожит, будто нагретый пламенем свечи, с трудом пропуская даже солнечный свет. Этот свет, обычно ослепительно яркий, был сейчас тусклым и отбрасывал едва заметные тени. Суеверный вообразил бы, что нарушился привычный порядок вещей и бренный мир движется навстречу своему концу.

Такая перемена в погоде наступила не сразу. Еще ночью, когда Юдифь покинула Альбера и он принялся размышлять о своем разговоре с дочерью Манаса, молодой человек ощутил невыносимую духоту. Он приписал это внутреннему жару, охватившему его беспокойству и в конце концов заснул, погрузившись в тяжелые, кошмарные сновидения. Проснувшись наутро, он почувствовал, что те своеобразные изменения в атмосфере, о которых мы упоминали, уже произошли. Альбер едва дышал, одежда прилипала к телу, при малейшем движении пот лил с него градом.

Он слышал, как некоторые из кабилов предлагали остаться в пальмовой рощице и переждать тот природный катаклизм, какой предвещала наступившая духота. Командир был против. Ему якобы по опыту известно, что такого рода явления нередко продолжаются несколько дней, и он вполне уверен, что до наступления бури, если она вообще разразится, можно добраться до большого оазиса, расположенного в северном направлении. Его слово оказалось решающим. Кабилы собрались в путь, и Альбер опять сел в седло.

Взгляд его был устремлен на небольшую группку людей, обыкновенно державшуюся в арьергарде основного отряда, — группку, где находилась Юдифь. Сегодня, как и всегда, Альбер насчитал четырех мужчин и трех женщин. Выходит, Юдифь сдержала слово — отказалась бежать.

Кабилы оставили рощицу далеко позади и очутились на плоской равнине. Куда ни глянь, повсюду тяжелый дрожащий воздух, красноватое небо, бледный диск солнца. Даже всадники впереди были почти неразличимы. Альберу представлялось, что он смотрит на окружающее сквозь толстое цветное стекло. Он предчувствовал, что произойдет нечто ужасное — вероятно, разразится один из тех страшных ураганов, которые губят целые караваны, не одну сотню людей.

Лошади забеспокоились. Воздух сотрясал то какой-то жалобный вопль, то непонятный, вселяющий ужас глухой звук. Прямо перед носом у кабилов, ехавших в середине отряда, вдруг стрелой промчалась антилопа, словно по пятам за ней гнался демон. Стороной, словно тени, пронеслись другие животные. Взметнулась пыль. Зной нарастал с каждым мгновением. Ряды всадников вновь пересекли животные — газели, пантеры, антилопы. Пронесся даже жираф.

— Самум! Самум! — со страхом передавали из уст в уста.

Спустя минуту все пришло в ужасное смятение. Люди бросились к мулам, навьюченным кожаными мешками с водой. Мешки были моментально разрезаны. Каждый смачивал платок в тепловатой жидкости. Все лица были полны ужаса, мертвенно-бледны и мокры от обильного пота. Альбер тоже бросился к мулу и намочил в воде весь бурнус, мгновенно сорвав его с себя.

Внезапно налетел порыв ветра, но прохлады не принес. Казалось, он шел из раскаленной печи. За первым порывом последовал второй, а с ним на отряд обрушилось облако пыли. В воздухе возник неясный гул, с каждой секундой делаясь все сильнее.

— Самум! — снова пронеслось по рядам, и отряд рассеялся.

Вдруг до Альбера долетели приглушенные женские голоса. Их жалобный тон напомнил ему о той, которую он забыл в этом разгуле стихии. Он подумал о красавице еврейке и сразу же почувствовал прилив сил.

— Юдифь! — громко крикнул Альбер по-французски. — Если вы живы, дайте мне знать!

— Я здесь! — услышал он в ответ. — Освободите меня! Кабил не дает мне двинуться с места!

В этой гнетущей обстановке, когда вокруг не было ничего, кроме туч раскаленного песка, вселяющей страх полутьмы, рева самума, стонов и жалоб людей и животных, — ничего, кроме предчувствия неминуемой смерти, — Альбер, принуждая к повиновению свою храпящую, дрожащую, поднимающуюся от страха на дыбы лошадь, пробивался вперед, до боли напрягая глаза — их и без того жгло словно огнем, — пытаясь хоть что-то разглядеть, что-то различить в окружающем его мрачном хаосе.

Неожиданно он увидел впереди темную массу, очертаниями напоминающую всадника, и рядом с ним еще одну фигуру. Ему показалось, они борются друг с другом. Он пришпорил лошадь, спеша приблизиться.

— Ты умрешь, умрешь, как и я! Тебе не уйти! — долетел до него мужской голос, и он узнал похитившего Юдифь араба.

— Оставь меня, чудовище! — умоляла негодяя дочь Манаса. — На помощь!

Теперь Альбер воочию увидел Юдифь и кабила: кабил пытался перетянуть девушку на свою лошадь. Молодому французу оба показались тенями, они тоже не замечали Альбера, хотя он находился от них в каких-нибудь двух шагах. Вдруг справа от него что-то блеснуло — это был ятаган в руке кабила.

— Оставь меня, безумец! — кричала Юдифь. — На помощь! Он убьет меня!

Альбер успел перехватить ятаган. Лезвие сверкнуло, рассекая воздух, — раздался крик раненого кабила. Все еще пытаясь удержать Юдифь, он упал и со стоном исчез под копытами своего коня.

Это я, Юдифь! Сюда! — вскричал Альбер. — Дайте мне поводья вашей лошади! Все в порядке — я держу их!

Левой рукой он схватил поводья лошади, за холку которой судорожно цеплялась девушка, а в правой по-прежнему сжимал окровавленный ятаган. Альбер снова дал шпоры лошади, направляя ее вперед. Тучи раскаленного песка, которые обрушивались на него, становились все плотнее.

Между тем рядом с Юдифью выросла, словно тень, еще одна фигура. Альбер увидел, как к девушке опять потянулись чьи-то руки. Что это? Неужели ангел смерти не хочет упустить свою добычу? Юдифь вскрикнула.

Это оказался второй кабил — тот, что собирался бежать с ней.

— Прочь! Оставь меня в покое! У тебя нет никаких прав на меня!

Альбер снова сделался свидетелем единоборства, в его руке вновь сверкнула сталь ятагана, и опять темная фигура рухнула наземь и исчезла из глаз. Сдавленный крик на мгновение заглушил рев урагана.

Куда же теперь? Путь свободен, а что дальше? Альбер пришпорил лошадь. Он был готов бежать, но куда? Повсюду свирепствовал самум. Но и оставаться здесь он не мог. Он увлек за собой лошадь Юдифи. Похоже, животные сами чувствовали, что нужно спасаться, — их гнал инстинкт.

Вскоре лошадь под Юдифью пала. Альбер пытался поднять ее, но безуспешно. Времени на раздумья не было, он обхватил девушку левой рукой и перенес к себе, не выпуская из правой ятагана. А теперь вперед!

Настала ночь. Тучи песка словно пытались пригнуть Альбера к земле. Его лошадь храпела все сильнее. Скоро она падет. Тогда Альберу, а с ним и Юдифи конец. В смертельном страхе она обхватила его руками. Альбер смотрел на ее бледное лицо, закрытые глаза, черные, разметавшиеся от ветра волосы. Он чувствовал биение ее сердца. Внезапно его охватил жар, кровь бросилась в лицо, голова раскалывалась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Его лошадь вязла в песке, но пока плелась. Сколько она еще протянет? Может быть, минуту. А что дальше?

Неожиданно он рухнул в бездну, в абсолютный мрак. Из груди Юдифи вырвался крик, Альбер почувствовал, как лошадь под ним забилась. Потом он потерял сознание.

X. МАКСИМИЛИАН МОРРЕЛЬ

Трибуны большого зала заседаний Палаты пэров Франции редко бывали заполнены так, как 28 сентября 1840 года. Предстояло разбирательство серьезного обвинения. На узких сиденьях трибун теснилась элита парижского общества. Все взоры были устремлены в зал — тот самый зал, который в свое время был свидетелем вынесения обвинительного приговора генералу де Морсеру, пэру Франции.

В зале царила мертвая тишина. Там, внизу, сидел канцлер Пакье, президент Палаты пэров, сбоку от него — королевский прокурор Фран-Карре, перед ними широким полукругом располагались примерно двести человек, все в изысканных костюмах или блестящих мундирах, люди в большинстве своем уже немолодые. Это были пэры Франции — цвет французского дворянства.

По другую сторону от канцлера можно было видеть небольшую группу, насчитывающую девятнадцать человек; некоторые из них были в мундирах, большая часть — в штатском. Почти все взгляды, однако, приковывал к себе один из них.

Роста он был чуть ниже среднего, бледный, с каштановыми волосами и бородкой, крупным носом, одетый просто, без претензий. Он задумчиво смотрел прямо перед собой, почти не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Лишь иногда он оборачивался к своему защитнику — человеку, которого знал весь Париж. Это был Беррье, знаменитый адвокат. Временами он шепотом обменивался несколькими словами с седовласым стариком в генеральском мундире, также занимавшим место на скамье подсудимых.

Слово взял королевский прокурор. Он произнес длинную речь. Но то ли факты, содержащиеся в обвинении, были уже известны присутствующим, то ли им не уделяли должного внимания, а только его слова были едва слышны на трибунах, где слушатели перешептывались друг с другом и обменивались мнениями.

Наконец прокурор снова занял свое место, и поднялся первый из обвиняемых — тот самый молодой человек, немногим старше тридцати, насколько можно было судить по его внешности. В зале воцарилась гробовая тишина.

— Впервые в жизни, — начал он, — мне наконец позволено говорить во Франции и открыто обратиться к соотечественникам…

После этой вступительной фразы он спокойно и уверенно, немного взволнованным голосом заговорил о своем великом родственнике, своем дяде, об интересах Франции. Каждая его фраза была веской и содержательной.

— Как участник политического дела, — закончил он свое выступление, — я не признаю за политическим судом права судить мои намерения и поступки. Ваши формальности никого не введут в заблуждение. В той борьбе, которая начинается, существуют только победитель и побежденный. Если вы на стороне победителя, мне нечего ждать от вас справедливости, а в великодушии я не нуждаюсь!

Он сел на свое место. Это был Луи Наполеон Бонапарт, третий сын бывшего короля Голландии. Он предстал перед судом за вооруженную высадку в Булони, за повторную попытку добиться того, чего позже ему все-таки удастся достигнуть, — власти над страной, первым императором которой был его дядя.

Затем начался процесс и специальный допрос, затянувшийся до самого вечера. Наконец зал опустел, слушатели покинули трибуны. Первое заседание суда закончилось.

Однако канцлер Пакье и королевский прокурор Фран-Карре оставались в Люксембургском дворце. За легким ужином они оживленно обменивались мнениями по поводу прошедшего дня, после чего перешли в один из внутренних покоев дворца. Канцлер занял место за огромным столом, покрытым зеленым сукном. Прокурор уселся на некотором расстоянии от него.

Вслед за тем судебные приставы ввели в комнату молодого человека и оставили наедине с блюстителями правосудия. Вошедший оказался крупным, статным человеком приблизительно тридцати лет от роду.

— Господин Максимилиан Моррель, если не ошибаюсь? — спросил канцлер Пакье.

— Да, сударь, — ответил молодой человек. — Капитан Моррель. Но, прежде чем ответить на ваши вопросы, позвольте мне в свою очередь задать вопрос вам. Я слышал, сегодня начался процесс по обвинению участников Булонского дела. Почему меня не предали суду Палаты пэров?

— Разные причины побудили нас сделать в отношении вас исключение, — ответил канцлер. — Для начала мы считаем необходимым побеседовать с вами наедине. Что будет дальше — зависит от результатов этой беседы. Итак, к делу. Ваше имя нам известно. Так же как и ваше прежнее положение. Теперь, как мы выяснили, вы больше не занимаете никакой должности. Вы — частное лицо, не так ли?

— Я владелец дома на Елисейских Полях и замка в Трепоре.

— Вы женаты?

— Да, господин канцлер.

— На ком?

— На Валентине де Вильфор, дочери прежнего королевского прокурора.

В эту минуту прокурор прошептал канцлеру на ухо несколько слов, и какое-то время оба тихо переговаривались друг с другом.

— Вы утверждаете, что женаты на Валентине де Вильфор, дочери прежнего королевского прокурора? — спросил канцлер.

— Сударь, — едва не вспылив, быстро ответил Моррель, — я не утверждаю этого, я и в самом деле ее муж.

— Но никакой Валентины де Вильфор больше не существует, она умерла, — спокойно заявил канцлер, уверенный в своей правоте.

— Она и была мертва, по крайней мере все так считали, — сказал капитан, подняв глаза кверху, словно желая поблагодарить небо. — Ее считали мертвой, но ее спас некто, кого я ставлю первым после Бога. Впрочем, я полагаю, господин канцлер, к делу это не относится. Моя жена не имела никакого касательства к известному вам делу.

— Речь идет лишь о выяснении ваших семейных обстоятельств, — сказал Пакье, похоже не вполне удовлетворенный ответом Морреля. — Продолжайте, пожалуйста! Вы были французским офицером. Почему вы ушли в отставку?

— Во-первых, я взял отпуск в Алжире, чтобы залечить полученное там ранение, — ответил капитан. — К тому же во Франции меня задержала женитьба, и наконец, моя супруга просила меня оставить службу и жить только для нее. Это и решило мою дальнейшую судьбу.

— Но что побудило вас сделаться сторонником Бонапарта? — почти по-дружески поинтересовался канцлер.

— Мой отец был приверженцем Наполеона, дед моей жены, Нуартье де Вильфор, тоже, видимо, знаком вам как бонапартист. Таким образом, дух бонапартизма живет в нашей семье. Кроме того, я действовал согласно желанию одного человека, которому мой отец обязан своим спасением, а я — жизнью своей жены. Согласно желанию того самого человека, о котором я уже упоминал. А его желания при всех обстоятельствах будут для меня законом.

— Это граничит с безумием! — вполголоса пробормотал канцлер. — И кто же он, этот человек?

— Граф Монте-Кристо! — с гордостью ответил Максимилиан.

Канцлер был удивлен ответом и взглянул на королевского прокурора с почти насмешливой улыбкой.

— Граф Монте-Кристо? Кто это? Где он находится? — недоверчиво спросил Пакье. — Я никогда о нем не слышал!

— Возможно, и не слышали, я сам не знаю, где он теперь, — сказал капитан. — Однако такой человек существует. Разве вам не приходилось слышать о нем, когда он несколько лет назад был в Париже? О графе говорили все.

— В самом деле, я что-то смутно припоминаю, — согласился канцлер. — Вероятно, какой-то авантюрист или что-то в этом роде.

— Господин канцлер! — едва сдержался молодой человек. — Не судите о том, кого не знаете! На свете нет более благородного человека!

— Вы, кажется, очень высокого мнения о нем — прекрасно! — пожал плечами Пакье. — Следовательно, именно граф Монте-Кристо поручил вам примкнуть к сторонникам Наполеона. Почему он это сделал?

— Вы требуете от меня слишком многого — я не знаю, — ответил Моррель. — В июле меня разыскал некто, мне неизвестный. Он передал привет от графа Монте-Кристо и сказал, что граф помнит меня. Потом от имени графа он велел мне отправиться в банкирский дом Ротшильда и получить некую сумму, которую мне вручат, когда я удостоверю свою личность. Он заметил также, что графу будет приятно, если я примкну к тому делу, которому служит человек, ожидающий от меня этих денег. Я спросил, что это за дело. Посланец графа ответил, что я это узнаю. Я отправился к братьям Ротшильд и, представившись, получил значительную сумму. С этими деньгами я вместе с женой выехал в Лондон, ибо человек, которому мне надлежало передать деньги, находился там. Взяв их, он сказал, что они предназначены Луи Наполеону и его делу. Я счел своим долгом также присоединиться к этому делу, тем более что питал симпатии к принцу.

— А кто был этот человек в Лондоне?

— Его имени я вам не назову, — ответил капитан. — Среди обвиняемых его нет, и участия в осуществлении плана он не принимал. Это просто один из друзей принца.

— А кто был другой — тот, что привез вам поручение графа Монте-Кристо? — спросил канцлер.

— Даю вам слово, что не знаю его. Я никогда его не видел — ни до того, ни после.

— Довольно странно, — с неудовольствием заметил Пакье. — А вы не можете сказать, имел ли тот лондонский господин отношение к графу, и если имел, то какое?

— Нет, господин канцлер. Я никогда об этом не спрашивал.

— Можете вы назвать по крайней мере сумму, которую граф переправил с вами в Лондон?

— И это мне запрещено. Могу только сказать, что это была немалая сумма.

— Больше миллиона?

— Конечно! Намного больше.

— В таком случае этот граф Монте-Кристо должен быть богат!

— Несомненно. Я считаю его одним из самых богатых людей на свете.

— А откуда он получил эти несметные сокровища? Мне никогда не приходилось слышать о таком состоятельном семействе — Монте-Кристо.

— На этот счет не могу вам сказать ничего определенного — ответил Моррель. — Я уважаю графа как лучшего и благороднейшего из смертных, как спасителя моей семьи. Я никогда не спрашивал, откуда у него эти богатства. Кроме того, по-моему, это к делу не относится. Обратитесь к графу сами.

— Побольше откровенности, капитан Моррель, и вам вернут свободу. Назовите нам человека, которому вы передали деньги.

— Ни в коем случае! — возразил Моррель. — К тому же этот человек, насколько мне известно, еще находится в Лондоне.

— Если вы будете упорствовать, нам придется проявить строгость, — предостерег канцлер. — Из заключения вас освободят не раньше, чем вы назовете имя, которое нас интересует.

Кровь бросилась в лицо капитану. Казалось, он с трудом сдерживает себя.

— Вы шутите, господин канцлер, — сказал он. — Надеюсь, во Франции еще существует справедливость. Пусть меня предадут суду Палаты пэров, суду присяжных, какому угодно другому суду. Пусть суд вынесет мне приговор, и я буду отбывать наказание, как все прочие участники этого дела.

— Посмотрим! — сказал канцлер загадочным тоном. — Мы вас больше не задерживаем!

Он позвонил. Появились судебные приставы. Под их конвоем Моррель покинул комнату, холодно попрощавшись. Когда он ушел, канцлер с недоумением взглянул на королевского прокурора и покачал головой.

— Ну, что вы скажете обо всем этом? Мистификация это или правда? Существует ли такой граф — Монте-Кристо? Правду сказал капитан или солгал?

— Я внимательно следил за его поведением и выражением лица, — ответил Фран-Карре. — Похоже, он говорит правду. А о графе Монте-Кристо я немало слышал несколько лет назад. Однажды я даже видел его в доме де Вильфора, который прежде занимал мою теперешнюю должность. Впрочем, я полагаю, есть довольно простой и надежный способ узнать правду. Супруга Морреля живет здесь, в Париже, в доме, который принадлежит зятю капитана. Поскольку она была с мужем в Лондоне, ей тоже известно, с кем встречался там Моррель. Если я обрисую ей участь, ожидающую ее супруга, в самых мрачных тонах, она выложит нам все как есть. Завтра же и отправлюсь к ней.

— Верно, неплохая мысль! — одобрил Пакье. — Разыщите госпожу Моррель и постарайтесь также разузнать все что возможно, об этом графе Монте-Кристо. Неизвестно кто скрывается под этим именем!

XI. ВАЛЕНТИНА

Утром следующего дня в одной из комнат приветливого дома на улице Меле можно было наблюдать такую картину. У окна за вышиванием сидела сестра капитана Морреля, Жюли. Ее муж, Эмманюель Эрбо, устроившись напротив, углубился в газету. Маленькая девочка, пристроив у себя на коленях куклу, заставляла ее танцевать: белокурый ребенок безуспешно пытался привлечь внимание отца к своим невинным забавам. Но сегодня Эмманюель читал, не замечая ничего вокруг, как и вторая молодая женщина, сидевшая на софе. Одной рукой она прижимала к себе маленького сына, а в другой держала газету.

У нее было нежное выразительное лицо, тонкость черт и аристократическую прелесть которого еще более подчеркивало ее черное платье. Она выглядела несколько бледной, но эта бледность не производила впечатления нездоровья. Впрочем, взгляд ее был слегка печален, а темный наряд вносил некий диссонанс в семейную идиллию, царившую в доме Эрбо.

Это была Валентина, жена Морреля, с маленьким Эдмоном. Со времени ареста мужа она оставила дом на Елисейских Полях, где чувствовала себя слишком одиноко, и перебралась к Эмманюелю и Жюли, с которыми могла по крайней мере поговорить о Максимилиане: чета Эрбо разделяла горе Валентины. Молодая, любящая женщина облачилась в черное платье, чтобы даже внешне подчеркнуть, как глубоко она переживает временную потерю своего Максимилиана.

В эту минуту в комнату вошел старый слуга Пенелон, оьшший матрос, в прошлом — искусный мореход, который служил еще отцу Максимилиана и Жюли. Пенелон передал молодой женщине какую-то записку.

Что это значит? — спросила Валентина, пробежав лазами написанное. — Господин Фран-Карре, королевский прокурор, просит принять его для короткой беседы. Для чего я могла понадобиться прокурору?

— Боже мой, Валентина, как ты не догадалась? — воскликнула Жюли. — Наверняка он собирается говорить с тобой о Максе!

Молодая женщина, прочитав записку, вначале сильно побледнела — возможно, оттого, что слова «королевский прокурор» напомнили ей об отце, — но потом справилась со своими чувствами и быстро поднялась.

— В таком случае мне следует с ним встретиться, не так ли? — нерешительно спросила она.

— Несомненно! — поддержал Эмманюель. — Пенелон, проводи господина королевского прокурора в гостиную. Будьте осторожны, Валентина, никогда нельзя знать, с какой целью пришел королевский прокурор. У него могут быть добрые намерения, а возможно, он хочет все разузнать о Максимилиане. Так что будьте начеку!

— Господи, я так мало знаю о том, что сделал Макс! Мне это будет нетрудно! — воскликнула Валентина.

Она передала Жюли своего Эдмона и прошла в гостиную, где навстречу ей поднялся одетый в черное господин с бледным худым лицом, со шляпой в руке.

— Госпожа Валентина Моррель? — спросил он, учтиво поклонившись.

— Это я.

— Дочь господина де Вильфора, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно, господин королевский прокурор. Прошу вас садиться. Чему я обязана удовольствием видеть вас у себя? Подозреваю, вас привели ко мне дела моего мужа.

— Вы правы, сударыня, — ответил Фран-Карре, который целиком и полностью перенял здесь непринужденный тон и манеры истинного джентльмена. — И надеюсь, это обстоятельство извиняет мою дерзость.

— Напротив, я даже благодарна вам. Меня утешает уже сама возможность услышать что-то о моем муже. Как я узнала из газет, его нет среди обвиняемых, представших перед судом Палаты пэров.

— Его участие в этом деле незначительно. Я даже надеюсь, что он окажется в числе тех, кто отделается непродолжительным лишением свободы. Но отчасти это зависит от него самого.

— Как так — от него самого?! — спросила Валентина, обрадованная, и удивленная.

— Да, да, сударыня! От него самого! — ответил Фран-Карре. бросив на молодую женщину самый невинный, самый простодушный взгляд, на какой только был способен. — Позвольте мне быть с вами откровенным! Я пришел к вам не по долгу службы, а как друг, истинный друг! Надеюсь, вы согласитесь со мной, что ваш супруг поступил опрометчиво. Он спокойно наслаждался жизнью в лоне счастливой семьи, имея превосходную супругу. Зачем он пустился в политические спекуляции, зачем принял участие в авантюре, которая теперь полностью и навсегда потерпела неудачу? Ему не следовало это делать хотя бы ради вас!

— Ваши слова не лишены справедливости! — согласилась Валентина, которая с сочувствием встретила тираду королевского прокурора. — Но у моего мужа были некие святые для него обязательства, заставившие его принять сторону принца.

— Я знаю, ваш супруг был весьма откровенен с нами на этот счет. Он выполнял желание графа Монте-Кристо и передал в Лондон сумму в два миллиона. Мне кажется, речь шла о двух миллионах.

— Мне и в самом деле это неизвестно, — чистосердечно призналась молодая женщина, не подозревая, что дружелюбный господин намерен выпытать у нее все, что можно. — Однако меня удивляет, что Макс сказал вам об этом. Он имеет обыкновение скрывать от всех свое знакомство с графом Монте-Кристо.

— Ну что вы, он рассказал нам гораздо больше! — воскликнул Фран-Карре. — И был совершенно прав, потому что знает: мы желаем ему добра, а искренность всегда ведет к цели. Тем более странно, что он упорно отказывается отвечать на один вопрос, который нас весьма и весьма интересует. Речь идет об имени одного-единственного человека, к тому же совершенно незначительного. Вероятно, ваш муж дал слово чести не называть его имени, и это соображение мешает ему подумать о собственном благе и благе своей семьи. Ибо не скрою, что свободу ваш супруг получит не раньше, чем назовет имя этого человека. Поэтому я подумал о вас…

— О ком же идет, собственно говоря, речь? — испуганно спросила Валентина.

— Речь идет о человеке, которому ваш супруг вручил в Лондоне упомянутую сумму, — уточнил Фран-Карре.

— Боже мой, к сожалению, я его не знаю! — искренне огорчившись, призналась госпожа Моррель. — Как жаль!

— Действительно, очень досадно! — заметил королевский прокурор. Он понял, что обманулся в своих ожиданиях, и теперь с трудом сохранял спокойствие. — Я полагал, что вам известно это лицо. Ну что же, есть еще один выход. Если не ошибаюсь, завтра вы сможете получить свидание с мужем. Он вам скажет, что его спрашивали об этой фамилии. Употребите все свое красноречие, сударыня, чтобы побудить его отказаться от своего упорного молчания. От этого зависит многое. Скажите ему, что он не увидит вас, не увидит сына, не вдохнет воздух свободы, пока не назовет фамилию этого человека.

— Боже мой, это ужасно! — в крайнем испуге вскричала молодая женщина. — Макс так упрям, так своенравен! И мне не суждено его увидеть свободным! Он не увидит своего Эдмона — да муж просто сойдет с ума!

— Тем больше у вас оснований объяснить ему неразумность запирательства! — решительно сказал Фран-Карре. — Если он любит вас и ребенка, он назовет этого человека, с именем которого мы не связываем особенно больших планов, но оно, это имя, увы, непременное условие освобождения вашего супруга. Возможно, я мог бы и сам узнать его, поскольку проявляю к вам большой интерес. Но в таком случае мне необходимо знать, что за человек передал вашему супругу такое поручение графа Монте-Кристо. Он вам знаком?

— Господи, даже это я не в силах вам сказать! — воскликнула молодая женщина, еще больше смутившись.

— Фатальное невезение! — заметил прокурор, не в силах скрыть неудовольствие. — Выходит, не остается иного средства, кроме того, что я вам предложил. Постарайтесь завтра убедить вашего мужа назвать это злополучное имя. Приложите все усилия, возьмите с собой сына. Иначе, сударыня, — я вынужден, несмотря на свое расположение, преупредить вас, — в противном случае вы, быть может, долго не увидите мужа! Впрочем, я надеюсь, он будет благоразумным' Вы обещаете мне сделать это?

— Обещаю! — твердо заявила Валентина. — Я очень благодарна вам, господин королевский прокурор!

— Ну что же! Тогда оставим эту скучную политику, сударыня, и поговорим о других вещах. Вы знаете, какое-то время я полагал, что вас нет в живых! Я едва решился поверить вашему супругу, когда он сказал, что женат на Валентине де Вильфор, дочери прежнего королевского прокурора.

— И вы были совершенно правы, — ответила Валентина с невеселой улыбкой. — Скажу вам, что только чудо спасло меня от смерти. Еще несколько лет назад я никому бы не рассказала эту историю, но теперь стала спокойнее и в том, что тогда казалось мне ужасным, непостижимым, бесчеловечным, усматриваю волю Провидения. Вы, может быть, не знаете, что мой отец был женат дважды. Первый раз в Марселе, когда служил там королевским прокурором, на Рене де Сен-Меран. Это моя рано умершая мать. Она была богата, и по материнской линии мне досталось большое наследство. Отец женился снова, на молодой красивой женщине. От нее у него родился сын. Я со своей стороны не обрела в ней матери, и даже отец едва осмеливался мне признаться, что еще любит меня. В доме я чувствовала себя лишней, пока в конце концов по воле случая не познакомилась тайком с Максимилианом Моррелем. Официально этот молодой человек не был вхож в наш дом, однако мы нередко встречались украдкой. Но наша любовь оказалась несчастливой: я была помолвлена с другим молодым человеком, Францем д'Эпине. Отец и мачеха настаивали, чтобы я вышла за него замуж. Так что в своем доме у меня не было никакой защиты и поддержки, единственный, кто понимал меня, — это мой дедушка по отцовской линии, Нуартье де Вильфор.

— Это мне известно, — заметил королевский прокурор, очень внимательно слушавший рассказ Валентины. — Его разбил паралич, и он не мог даже говорить.

Верно, однако мы с ним прекрасно понимали друг друга. К нему одному я питала доверие, но даже ему я не осмеливалась признаться в любви к Максимилиану. Впрочем, и собственный сын, не говоря уже о моей мачехе, относился к нему с пренебрежением, и я опасалась, что его влияния окажется недостаточно, чтобы избавить меня от брака с бароном д'Эпине, вообще говоря славным и добрым человеком. Поэтому свою последнюю надежду я связывала с моими бабушкой и дедушкой по материнской линии, с маркизой и маркизом де Сен-Меран. Они должны были приехать в Париж, чтобы присутствовать при составлении брачного контракта между мной и Францем д'Эпине.

Незадолго до того в Париже появился граф Монте-Кристо. Он был вхож и в наш дом. В то время я не имела ни малейшего представления, что он окажет решающее влияние на мою судьбу. Я лишь мимоходом обменялась с ним несколькими фразами, да и он почти не обращал на меня внимания. Однако я слышала, что он знаком с Максом, больше того, Макс даже считается его другом.

Добралась до нас одна только бабушка. А дедушка, маркиз де Сен-Меран, в дороге внезапно умер в страшных мучениях. Несколько дней спустя подобным же образом умерла и бабушка. Тогда я еще не знала, что они были отравлены и что какое-то время убийцей даже считали меня, полагая, что я намереваюсь вступить в права наследства. Вскоре скончался Барруа, слуга моего дедушки Нуартье, причем так же внезапно. Я слышала, что и сам дедушка заболел, но справился с болезнью. В это время в Париж приехал барон д'Эпине для подписания брачного контракта. Я не видела выхода, я думала, что потеряна для Морреля навсегда.

Положение вещей внезапно изменил случай. Франц д'Эпине уже собирался поставить подпись под контрактом, когда дедушка Нуартье велел позвать его к себе. Он признался молодому человеку, что некогда, кажется в тысяча восемьсот четырнадцатом году, убил на дуэли д'Эпине-отца. Внучка такого человека не могла стать женой д'Эпине-сына. Барон отступил.

Я была спасена, но лишь для того, чтобы стать жертвой неожиданной и опасной болезни. Дни и ночи я пребывала в состоянии полусна и уже считала, что умру. В одну из этих ночей я увидела, как в стене отворилась потайная дверь и появился граф Монте-Кристо. Что он мне говорил, я тогда почти не понимала, ибо лежала в бреду. Знаю только, он просил меня быть спокойной, что бы ни случилось.

А случилось так, что, по мнению всех, включая и Морреля, я скончалась. Очнулась же лишь в нашем родовом склепе «когда открыла глаза, увидела перед собой графа Монте-Кристо. Он сказал мне несколько утешительных слов, затем взял на руки — я была слабой и легкой, как ребенок, — и вынес из склепа. Стояла ночь. Он усадил меня в карету и доставил в свой дом, где меня встретила и выходила девушкА — настоящий ангел добра и красоты. Потом я вместе с графом отправилась на юг, на остров Монте-Кристо.

— Удивительно! Право, удивительно! — воскликнул, покачивая головой, королевский прокурор. — И там вы нашли капитана Морреля?

— Вы угадали, — подтвердила Валентина. — Потом я узнала, как все произошло. Макс, поверив в мою смерть, хотел лишить себя жизни, но граф взял с него слово сделать это не ранее определенного срока. Мне стало известно также, что в первое время граф не испытывал особого восторга, узнав о симпатии Морреля ко мне. Дело в том, что он ненавидел всю мою семью, а в особенности — моего отца. Но отчаяние Макса тронуло его сердце, и он, уже зная причину поразивших нашу семью внезапных смертей, решил спасти меня. А причина оказалась неожиданной.

Моя мачеха сделалась убийцей. Она безумно любила своего избалованного сына, а поскольку по ее линии его ожидало весьма небольшое состояние, она вознамерилась увеличить его за счет моего наследства. Однако произойти это могло только в случае, если я и все мои родственники уйдут из жизни. Поэтому она отравила моих бабушку и дедушку де Сен-Меран, а яд, который выпил Барруа, предназначался дедушке Нуартье. Наконец пришла и моя очередь умереть, и графу удалось спасти меня только благодаря тому, что он, арендуя дом по соседству, пробил дверь и видел все, что со мной происходило. Вместо яда, которым ежедневно потчевала меня мачеха, он давал мне снотворное питье, вызвавшее мою мнимую смерть. Лишь таким образом ему удалось спасти меня. Но Морреля он держал в неведении, решив подвергнуть его испытанию. Когда же Макс и в самом деле попытался лишить себя жизни, граф соединил нас.

Потом я узнала, что в нашем доме происходили и более ужасные события. Мой отец догадался, что его жена — убийца, и, чтобы не выступать ее публичным обвинителем, к чему обязывала его занимаемая должность, он подал ей страшный совет — покончить жизнь самоубийством. Она так и поступила, но отравила также их общего сына! В тот же самый день отцу предстояло вести процесс против человека, который едва не стал мужем Эжени Данглар.

— Я знаю, — вставил Фран-Карре, — против так называемого князя Кавальканти.

— Да, таково было его имя! — продолжала Валентина, пытаясь скрыть охватившее ее волнение. — В ходе процесса удалось установить, что мнимый князь Кавальканти — беглый каторжник и убийца. И не только это! Выяснилось, что он — внебрачный сын моего отца, которого тот намеревался убить сразу же после появления на свет. Спас младенца случай. Это был сокрушительный удар для отца. Он вернулся домой, обнаружил трупы жены и сына. Не выдержав потрясений, он сошел с ума.

Валентина закрыла лицо руками. В первую минуту даже суровый королевский прокурор не нашел что сказать. Так вот какова судьба его предшественника по службе! Какую мрачную страницу из истории парижских нравов довелось ему прочитать!

— Вы взволнованны, сударыня, — наконец сказал он. — Я не хотел этого! У меня не было намерений огорчать вас. Оставим эту тему. Вы сказали, что граф Монте-Кристо был врагом вашего отца. С чего вы это взяли? Ведь тогда граф появился в Париже впервые. Он был знаком с вашим отцом?

— Мой муж все мне объяснил, — ответила Валентина, уже успевшая немного успокоиться. — Вину за непримиримую вражду, которую граф питал к моему отцу, несет отец. Когда он служил королевским прокурором в Марселе, граф был простым моряком и собирался жениться на одной девушке. Впоследствии она вышла замуж за генерала де Морсера, того самого, что лишил себя жизни незадолго до трагедии в нашей семье. Граф — тогда его звали Эдмон Дантес — был обвинен в том, что является якобы участником бонапартистского заговора. Император в то время находился на Эльбе. Шла подготовка к его возвращению во Францию. Эдмон Дантес был невиновен. Он выступал лишь посредником, передавшим письмо, содержания которого не знал. К несчастью, послание было адресовано моему дедушке Нуартье — давнему приверженцу Наполеона, в то время как отец держал сторону Бурбонов. Отец опасался, что будет скомпрометирован, если сведения из этого письма получат огласку. Он боялся повредить своей карьере и из честолюбия решил навсегда — так он по крайней мере надеялся — упрятать молодого Дантеса в подземелья замка Иф. Отсюда и зародилась враждебность графа к моему отцу, когда после долгих лет заточения он бежал из тюрьмы и собрал — не знаю где — несметные сокровища.

— Теперь я понимаю, — сказал Фран-Карре. — Итак, граф неслыханно богат? В самом деле?

— По всему, что рассказывал мне муж, так оно и есть в действительности. Он один из самых богатых людей на земле!

— В таком случае странно, что о нем так мало говорят, — заметил королевский прокурор. — Где же он находится теперь? Ведь не во Франции же?

Поскольку имя графа уже упоминалось в связи с Морре-лем и его причастностью к Булонскому делу, любому другому такой вопрос показался бы каверзным. Но молодая женщина была слишком неискушенной в подобных делах и чересчур взволнованной своими печальными воспоминаниями, чтобы обратить на это внимание.

— Не знаю, — ответила она с прежней непосредственностью. — Если бы знала, попросила бы его что-нибудь сделать для Макса, которого он так любит.

— Откуда у вашего супруга такая огромная благодарность к графу?

— О, на это я могу вам ответить: Макс никогда не делал из этого тайны! — воскликнула молодая женщина. — Отец моего мужа был торговцем в Марселе и владел судном, на котором Эдмон Дантес служил моряком. За расположение, которое мой свекор не раз проявлял к молодому моряку, тот платил ему искренней преданностью. Ей суждено было проявиться в полной мере, когда Эдмон Дантес превратился в графа Монте-Кристо. Вы только послушайте! Отец Морре-ля находился на грани банкротства и собирался застрелиться. Слишком много несчастий выпало на его долю. Пятого сентября истекал срок уплаты по векселю на двести тысяч Франков; отца могло спасти только прибытие единственного корабля, который у него еще оставался. Но корабль затонул, спаслась только команда. Мой свекор впал в отчаяние. Макс часто мне об этом рассказывал. Он видел пистолет на столе своего отца — отец сам говорил ему о своем решении покончить счеты с жизнью. Вдруг появляется агент фирмы «Томсон и Френч» в Риме, перекупивший этот вексель, и он — вернее, незнакомый человек — дает поручение моей золовке Жюли отправиться в некий дом, где прежде жил отец Дантеса, и взять там кошелек. Так Жюли и сделала. В кошельке оказался тот вексель, но с уведомлением, что вся сумма получена. Одновременно в гавань вошел корабль, который носил то же имя, что и погибший, принадлежал господину Моррелю и был полон товаров. Мой свекор был спасен.

— Но как это стало возможно? — воскликнул королевский прокурор в недоумении. — Ведь корабль погиб.

— Граф Монте-Кристо велел построить новый. Он сам выкупил злополучный вексель и погасил его. Не ожидая благодарности, не объявляясь, он исчез. Макс снова увидел его только в Париже спустя много лет, но не узнал. Это ли не благородство и великодушие? Разве теперь не ясно, что мой муж не задумываясь, слепо исполнит все, что прикажет ему граф — спаситель его семьи и устроитель его семейного счастья?

— Да, в самом деле, — согласился Фран-Карре. — Насколько же богат должен быть этот человек? Вы упоминали об острове Монте-Кристо. Вероятно, граф сделал название этого острова своим именем. Где он расположен?

— Вблизи острова Эльба, — уточнила Валентина. — Он выбрал для своей резиденции подземный грот и великолепно его отделал. Теперь этот грот принадлежит нам, но мы бываем там редко. Это слишком далеко.

Королевский прокурор задумался. Его лицо приобрело довольное выражение, которое, впрочем, сразу же исчезло.

— А ваш дедушка Нуартье! Он еще жив? Он живет вместе с вами? — спросил он.

— Он остался в нашем доме на Елисейских Полях. Я не хотела причинять ему мучения — заставлять перебираться сюда, где я живу со времени ареста мужа. Кроме того, я надеюсь, что скоро все мы вновь соберемся вместе. Я навещаю его каждый день. Он ревностный бонапартист, и я думаю, Макс примкнул к партии принца не без его влияния.

— Он принимает визиты? — спросил королевский прокурор, который воспринял важные сведения, по душевной простоте сообщенные ему молодой женщиной, с самым равнодушным выражением лица. — Я не отказался бы заглянуть разок к почтенному Нуартье.

— Думаю, это невозможно! — с сожалением ответила Валентина. — Он не в состоянии говорить, может делать только знаки глазами и не видит никого, кроме Макса и меня, не считая, конечно, маленького Эдмона.

— Жаль! Прошу засвидетельствовать ему мое почтение! — заметил королевский прокурор, вставая. — А теперь, сударыня, еще раз: употребите все средства, чтобы убедить вашего супруга назвать нам имя известного ему человека из Лондона. От этого зависят покой и счастье вашей семьи. Все дело только в этом злополучном имени! Боже мой, здесь нет никакого умысла, никто и не помышляет о том, чтобы причинить вред этому человеку, который, вероятно, находится в Лондоне. Но Палата пэров желает знать его имя, и ваш супруг поступает опрометчиво, проявляя непонятное упрямство. Прощайте, сударыня! Можете быть уверены, что я сделаю все, чтобы быть вам полезным! Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое почтение вашим близким!

И королевский прокурор покинул молодую женщину, которая незамедлительно возвратилась к Жюли и Эмманюелю. Оба собеседника остались довольны. Фран-Карре узнал хотя и не все, что собирался, но многое. Валентина настолько была убеждена, что этот человек настоящий друг, что даже сомнения, высказанные на сей счет Эмманюелем, не могли поколебать ее уверенности.

Когда же в полдень следующего дня она возвращалась после свидания с мужем, глаза ее были заплаканы, а на сердце лежала огромная тяжесть. Моррель стоял на своем. Он сказал, что ни ей, ни кому бы то ни было другому не собирается называть фамилию известного ему лица. Он требует только, чтобы его судили в соответствии с законом.

Макс упрекал жену в том, что она так много рассказала королевскому прокурору. Короче говоря, Валентина чувствовала себя глубоко несчастной. Она поспешила к королевскому прокурору. Однако Фран-Карре не принимал.

Спустя два дня она снова поехала к мужу в тюрьму. В свидании с капитаном ей было отказано. Валентине сообщили, что дальнейшие попытки добиться его напрасны.

Эмманюель составил прошение в Палату пэров и королю. Ответа не последовало. Валентина проводила день за днем в бесконечных мучениях: никаких известий, ни строчки, ни слова от мужа!

Вскоре, правда, неизвестный передал ей короткую записку без подписи. В записке говорилось:

«Не тревожьтесь, сударыня! Скоро Ваш муж будет свободен. Порукой тому слово человека, который в большой беде был Вашим спасителем и утешителем».

Кто еще мог написать эти слова, кроме графа Монте-Кристо? У Валентины вновь появилась надежда. Однако время шло, а Моррель все не возвращался. В самом ли деле граф настолько могуществен, чтобы противостоять намерениям правительства?

XII. В ПАЛЕ-РОЯЛЕ

Это было в Пале-Рояле, в одной из потайных его комнат, ибо собравшаяся здесь компания остерегалась посторонних. В воздухе плавал сигарный дым, от пламени газовых светильников было невероятно жарко. На одном столе стояли бутылки вина и бокалы, на другом были разбросаны карты и деньги. Здесь собрались отпрыски лучших семейств Парижа — почти сплошь молодые люди и те, кто по крайней мере сам причислял себя к таковым. Ни один случайный посетитель сюда не допускался, каждый новый участник мог попасть в это общество не иначе как по рекомендации одного из завсегдатаев. Здесь играли, и играли по-крупному.

Сейчас игра на время прервалась. Одни устроились на диванах, другие стояли, разбившись на группы и обсуждая новости.

Одну из таких групп составляли четверо наших старых знакомых. Это были Люсьен Дебрэ, секретарь министерства внутренних дел, граф Шато-Рено, избравший несколько лет назад дипломатическую карьеру (от скуки, как он уверял), журналист Бошан, которого побаивались, зная его острое перо, и барон Франц д'Эпине, бывший жених Валентины, — бледный молодой человек с выразительным лицом, носившим налет меланхолии.

— Сколько же времени вы отсутствовали, д'Эпине? — спросил Бошан.

— Около года, — ответил барон.

— Ведь вы, кажется, побывали и в Африке?

— Я как раз оттуда, — сказал молодой человек. — Пытался разыскать одного из наших общих знакомых, но, к сожалению, безуспешно.

— Кого же? — вмешался Дебрэ. — Я и не предполагал, что кто-то из них отправился в Африку.

— Теперь у нашего общества короткая память, — с некоторой грустью заметил барон. — Я имею в виду Морсера.

— Да, черт побери, болтали, что он тогда уехал в Африку! — воскликнул Шато-Рено. — Бедняга! Мне было искренне его жаль. Отец мертв, состояние по глупости пошло прахом — что ему еще оставалось делать? Так вы не встретили его там, д'Эпине? Вероятно, он давно погиб или пропал без вести.

— Вероятно, — согласился барон. — Помните, господа, как однажды утром мы собрались у него, чтобы познакомиться с графом Монте-Кристо? Сейчас опять все в сборе, кроме Морсера и Морреля.

При этих словах барона пятый молодой человек, стоявший немного поодаль от нашей четверки и делавший вид, что погружен в собственные мысли и не проявляет никакого интереса к разговору, прислушался с особым вниманием.

— Да, верно, кроме Морреля! Где он? Что с ним стало? Он был славный малый! — заметил Шато-Рено.

— Моррель участвовал в Булонском деле и за это арестован, — внес ясность Дебрэ.

— Это правда? Неужели он настолько безрассуден? — Удивился дипломат.

— Тем не менее это правда; если не ошибаюсь, он всегда питал симпатии к Наполеону. Где же он познакомился с принцем? Он жил в Париже?

— Я потерял Морреля из виду, — заметил Бошан. — В последний раз я видел его на погребении той самой Валентины, на которой он потом женился.

— Как так? — испуганно вскричал д'Эпине. — Разве Валентина не умерла? Что это значит?

— Вот и видно, что вы не живете в Париже, — заметил Дебрэ. — Тогда, правда, вы были в отъезде. Говорят, Валентина была в глубоком обмороке или даже в летаргическом сне. Ходили слухи, что из этого состояния ее вывел граф Монте-Кристо.

— Удивительный человек этот граф! — покачал головой д'Эпине. — Вам известно, господа, где он закончил свой жизненный путь?

— Отнюдь, больше о нем не было ни слуху ни духу, — сказал Бошан. — Исчез он так же внезапно, как и появился, — словно метеор. Жаль, он был такой романтической личностью, что я даже намеревался заказать ему несколько романов-фельетонов в духе Александра Дюма. У него, надеюсь, нашлось бы достаточно материала.

— Простите, господа! — вмешался в разговор уже упомянутый пятый молодой человек. — Вам угодно знать, где встретил смерть граф Монте-Кристо?

— Может быть, вы располагаете сведениями на этот счет, господин де Лупер? — осведомился Шато-Рено.

— Пожалуй! — ответил новый собеседник. — Я слышал, что некоторое время назад некий человек взобрался на римский Капитолий, произнес речь, обращенную к народу, а затем в пламени вознесся на небо. Можно не сомневаться, это был граф Монте-Кристо.

— Конечно! — подхватил шутку Бошан. — И это, вероятно, было самовозгорание.

— Несомненно! — с иронией заметил де Лупер. — Ведь граф буквально светился, ибо обладал одними только блестящими качествами.

— Так вы знали его, юный Ротшильд? — спросил Дебрэ.

— Я мельком видел его в Париже, — продолжал Лупер в том же легкомысленном тоне. — И мне непонятно, как такой человек мог произвести впечатление на просвещенных парижан.

— Это верно, — согласился Шато-Рено. — Мы все, пожалуй, поддались тогда на эту мистификацию.

— А я вряд лисоглашусь с вами, — возразил д'Эпине немного серьезнее. — Что ни говорите, граф был незаурядной личностью.

— Тут яподдерживаю вас, — заверил его Бошан. — Достаточно вспомнить, как он погубил старого Морсера. Голову даю на отсечение, именно граф был виновником той сцены, что разыгралась в Палате пэров и повлекла за собой смерть генерала. Удивительное было время.

— Дом на Елисейских Полях, который граф тогда занимал, еще стоит, — добавил Дебрэ. — Он подарил особняк Моррелю, и тот жил там некоторое время.

— А Моррель действительно в заключении? — допытывался д'Эпине. — Но ведь среди тех, кому официально предъявлено обвинение, его нет.

— Верно, суду Палаты пэров его не предавали, — сказал Бошан, — но в последнее время режим его содержания в тюрьме стал, говорят, более строгим. Я слышал, что ему не разрешают свиданий с женой.

— Готов подтвердить это, — присоединился к Бошану Дебрэ. — Я читал прошения по этому поводу, направленные его женой министру и королю.

— Выходит, Валентина осталась жива и вышла замуж за Морреля, — задумчиво пробормотал Франц д'Эпине.

— Вы все еще не потеряли к ней интереса? — спросил дипломат. — Радуйтесь, д'Эпине! Во всяком случае, уже тогда она любила своего капитана. Вы никогда не были бы с ней счастливы.

— Это правда, — согласился д'Эпине. — А Вильфор, как я слышал, сошел с ума. Его уже нет в живых?

— Не могу вам сказать, — ответил журналист. — Он исчез так же, как и его сын, князь Кавальканти. Ни о том, ни о другом ничего больше не слышно.

— Как? — вскричал д'Эпине. — Этот подлый преступник ускользнул от наказания? Он же беглый каторжник, убийца — и правосудие его не покарало?

— Ну, я тоже не знаю всех обстоятельств этого дела, — вмешался в разговор Дебрэ. — Но, насколько мне известно, Доказать его причастность к убийству не удалось. Граф Монте-Кристо, единственный свидетель против него, к тому времени уже исчез.

— Исчез после того, как он — все полагали — указал убийцу, — дополнил сказанное Шато-Рено.

— Весьма запутанная история, — сказал д'Эпине. — Кто же была мать этого человека?

Никто не ответил. Бошан, показав глазами на отвернувшегося в это время Дебрэ, приложил палец к губам — вероятно, чтобы дать знак д'Эпине. Тот понял намек.

— Выходит, имени де Вильфора оказалось достаточно, чтобы дать преступнику ускользнуть? — спросил он затем.

— Похоже на то, хотя с полной уверенностью сказать трудно, — ответил Бошан. — Несомненно лишь одно: лжекнязь Кавальканти, в прошлом каторжник Бенедетто, избежал наказания и, похоже, даже улизнул. Возможно, из-за отсутствия улик.

— И все-таки, — продолжал д'Эпине со вздохом, — прежде всего меня интересует судьба Морсера. Кажется, все семейство вымерло, исчезло с лица земли. Загадочная судьба!

Вся компания погрузилась в задумчивость, за исключением одного человека, который по-прежнему хранил ледяную холодность. Это был де Лупер, следивший за выражением лиц своих собеседников.

Между тем игра за другим столом возобновилась. Молодые люди перешли туда и приняли участие в игре. Лишь барон и журналист остались на прежнем месте.

— Кто такой этот барон де Лупер? — спросил д'Эпине. — Прежде я никогда о нем не слышал.

— Я тоже мало что знаю о нем, — ответил Бошан. — Он начал появляться в свете примерно год назад. Я слышал, он из провинции и почти полностью спустил в Париже свое состояние. А с тем немногим, что у него осталось, он принялся испытывать судьбу, играя на бирже.

— Ах вот оно что! Обратите внимание, он носит парик, хотя выглядит еще довольно молодо!

— Действительно, я только сейчас заметил, — вполголоса сказал Бошан. — Эти прекрасные черные волосы — фальшивые! Они слишком контрастируют с красноватым цветом лица. А взгляните на того мексиканца! Вот у кого волосы настоящие! А что за локоны! И какой цвет лица! Что значит южная кровь!

— В самом деле, прекрасный молодой человек! Кто он? По-французски говорит бегло, но с иностранным акцентом.

— Я ведь сказал вам, он мексиканец, из Калифорнии. Его зовут дон Лотарио де Толедо. Он путешествует, стремясь то ли истратить свои капиталы, то ли получить образование. В сущности, это одно и то же. Он прибыл в Париж примерно три месяца назад и сразу же был принят в лучших семействах. Весьма приветливый, простодушный юноша. С первых же слов ясно, что в столице он впервые. Но здесь таких любят. У женщин он пользуется бешеным успехом. Должно быть, у него водятся деньги — этот Лупер так и вертится около него.

— Тем хуже для молодого человека! Но что поделаешь, каждому приходится учиться! — заметил д'Эпине. — Впрочем, пойдемте отсюда, Бошан, здесь скучно.

— Я уже обещал Шато-Рено отправиться вместе с ним — нужно держать свое слово, — возразил журналист.

Друзья обменялись рукопожатием, после чего д'Эпине удалился, а Бошан подошел к игорному столу.

Игра между тем оживилась: были сделаны высокие ставки. Счастье улыбалось дону Лотарио — золото так и текло к нему. Лупер был в проигрыше и посматривал на молодого испанца с тайной завистью. Он занял у него денег, которые Лотарио ссудил ему с величайшей готовностью. Барон проиграл и эти деньги. Неожиданно Фортуна изменила и дону Лотарио, и через каких-нибудь четверть часа оба остались с пустыми карманами. На этот раз везло Шато-Рено и Дебрэ.

Наконец собравшиеся вознамерились покинуть Пале-Рояль. Лупер был явно не в духе, а Лотарио, похоже, не слишком печалился из-за своего проигрыша, который, впрочем, оказался невелик.

— Черт возьми, господа, вам известно, что я остался без гроша? — воскликнул Лупер с наигранным смешком.

— Вы шутите! Человек вроде вас, ежедневно ворочающий на бирже тысячами, — и без гроша? — фыркнул Шато-Рено.

— Нет, нет, какие шутки! — продолжал барон. — Вы не одолжите мне десять тысяч франков до завтрашнего вечера, граф?

На тонком, истинно аристократическом лице графа мелькнула презрительная усмешка. Он пожал плечами.

Простите меня, барон, — ответил он любезно, но с нескрываемой иронией, — но я не имею привычки давать из выигрыша в долг. Еще мой отец, мой дед, мои предки никогда этого не делали. Такова семейная традиция. Иначе на следующий же вечер будешь в проигрыше.

— Весьма похвальная традиция! — засмеялся Бошан. — Пожалуй, я заимствую ее и завещаю своим детям и внукам.

— Тогда вы, господин секретарь, помогите мне выбраться из этого затруднительного положения! — обратился Лупер к Дебрэ.

— Пардон, — ответил тот столь же учтиво, что и Шато-Рено, — в другой раз я непременно окажу вам эту услугу. К сожалению, завтра я должен оплатить разницу на бирже. Надеюсь, это не станет причиной недоразумений между нами. Для этого сумма, которую вы просите, слишком мала.

В его отказе также сквозила откровенная насмешка. Лупер, очевидно, почувствовал это и закусил губу. Потом перевел взгляд на Лотарио, но, вероятно, решил, что на него можно положиться, и промолчал.

Компания расходилась. Дебрэ, Шато-Рено и Бошан ушли втроем.

— Должно быть, этот Лупер здесь в последний раз, — заметил граф. — Я о нем очень невысокого мнения.

— И я к вам присоединяюсь, — констатировал Дебрэ. — А что вы скажете о доне Лотарио?

— По-моему, он честный, достойный юноша, — отметил Бошан. — Нам следует предостеречь его от Лупера. Почему этот барон так увивается вокруг него. Он иностранец, в Париже новичок. Лупер его разорит!

— Разве у дона Лотарио не было рекомендации к аббату Лагиде? — спросил Шато-Рено.

— Больше того, это основная его рекомендация, — ответил Бошан. — Поэтому именно за него можно ручаться. Мне еще не приходилось слышать, чтобы аббат Лагиде протежировал подозрительному человеку.

— Это правда, — согласился Дебрэ. — И как я слышал, молодой человек наведывается к аббату довольно часто. Нужно сказать Лагиде, чтобы он предостерег юношу от Лупера и ему подобных.

Тем временем оба, дон Лотарио и Лупер, не ведая о том, что о них говорят, молча шли рядом, направляясь на левый берег Сены, где поселился молодой испанец. Было уже за полночь. На улицах ни души. Дон Лотарио насвистывал какую— то мелодию и курил сигару. Лупер мрачно шел рядом, сжав кулаки.

— Лотарио, — прервал он молчание, — вы должны ссудить мне до завтрашнего вечера десять тысяч франков.

— Думаю, что не смогу этого сделать, — простодушно ответил испанец.

— Черт побери, и вы увиливаете! — вспылил барон. — Вы должны дать мне денег.

— Но, любезный друг, сперва надо обдумать, могу ли я себе это позволить! — несколько раздраженно ответил дон Лотарио. — Сегодня я проиграл сумму, которой мне должно было хватить до конца месяца. Дома у меня примерно четыре тысячи франков. На эти деньги мне жить в Париже. Я не могу еще раз идти к своему банкиру. Я и так уже потратил здесь гораздо больше, чем следовало. Из-за вас мне пришлось бы отказаться от своих планов и снова требовать денег. Честно говоря, это мне будет нелегко.

— Ну что же! Больше я у вас просить не стану! Между нами все кончено! Прощайте, дон Лотарио!

Однако высокомерный тон, каким барон это произнес, на сей раз не дал результата, равно как и те несколько шагов, которые он сделал, удаляясь от своего собеседника. В доне Лотарио заговорила гордость.

— Господин барон, — крикнул он вслед Луперу, — если из-за этого вы намерены прекратить наше знакомство — извольте! Я рад, что узнал вас с такой стороны. Всего наилучшего!

Казалось, Лупер намеревался что-то возразить, но, поскольку испанец продолжил свой путь, ему осталось только направиться в противоположную сторону. Однако через несколько шагов он остановился.

— Проклятье! — пробормотал он. — Мой кошелек пуст. Я мог бы выкачать деньги из этого заносчивого испанца. Впрочем, все еще впереди. Попробую сделать то, что уже давно задумал. Ведь когда-нибудь нужно начинать. А теперь мне как раз нужны деньги, много денег. Дать их мне может только она. Смелее!

Решительным шагом он направился правым берегом Сены и вскоре добрался до Итальянского бульвара. Оказавшись у прекрасного особняка, он поднял глаза на окна второго этажа. Они были ярко освещены — вероятно, там еще продолжался прием.

Лупер принялся не спеша прогуливаться по бульвару,временами посматривая на окна. Он увидел, как подкатили несколько экипажей и затем поехали вниз по бульвару. Наконец свет в окнах (похоже, это были окна самого просторного из салонов) погас.

Дождавшись этой минуты, барон вошел в переднюю. Последняя коляска отъехала от парадного входа, и Лупер растворился в темноте, окутавшей внутренние покои особняка.

XIII. ТЕРЕЗА

Тем временем молодой испанец невозмутимо продолжал свой путь. Многое в Лупере было ему не по душе. То, как обошлись с бароном сегодня вечером Дебрэ и Шато-Ре-но, не могло не привлечь внимание дона Лотарио и озадачило его. Он почувствовал, что Луперу не доверяют, и это обстоятельство заставило и его насторожиться.

Несмотря на то что уже наступила осень, ночь была теплой. Дон Лотарио поднялся на Новый мост. Когда он приблизился к памятнику Генриху IV, установленному прямо посередине моста, у него выскользнула трость, и он наклонился за ней. Тут же заметил у перил женский силуэт.

Одинокая фигурка, застывшая у парапета, заинтересовала его. Он неслышно подошел к перилам и перегнулся через них в нескольких шагах от незнакомки. При этом с любопытством посматривал время от времени на свою соседку, которая, казалось, совершенно не замечала его присутствия.

Ее лицо было почти полностью скрыто от его глаз шляпой, по моде тех лет очень широкополой. Лотарио окинул взглядом ее наряд. Он был прост, однако, насколько мог судить дон Лотарио, свидетельствовал о прекрасном вкусе, и если зрение не обманывало нашего героя, легкий шелковый плащ скрывал очаровательную фигурку. Незнакомка так сильно наклонилась, что не могла не видеть воду. Дона Лотарио она не заметила, но невольно сделала едва уловимое движение в его сторону, и молодому человеку представилась возможность разглядеть ее.

В неверном свете дальних фонарей он различил тонкое бледное лицо, прекрасные, гладко зачесанные волосы, небольшой, но приятный лоб, маленький, красивой формы нос и тонко очерченный рот с плотно сжатыми губами. В целом это создавало впечатление скорее привлекательности, нежели броской красоты. Но именно такие лица нравились дону Лотарио.

Некоторое время молодой испанец надеялся, что незнакомка взглянет на него. Увы, надежды оказались тщетными. Его соседка словно застыла. Взор ее был прикован к волнам, а рот по-прежнему плотно сжат. По всей вероятности, она не догадывалась, что за ней кто-то наблюдает.

Дону Лотарио пришлось дать знать о своем присутствии и подождать развития событий. Он опять уронил свою трость, на этот раз намеренно, и тут же поднял ее, не сводя глаз с незнакомки.

Она рассеянно оглянулась, нисколько не испугавшись. Выходит, она знала, что он рядом.

— Простите, сударыня, — сказал дон Лотарио, — я помешал вам.

Ответа не последовало. Женщина вновь приняла прежнюю позу, будто не слышала, что к ней обратились, или не заметила, что обратились именно к ней.

— Возможно, мы оба поклонники искусства, — продолжал испанец. — Вероятно, вы, как и я, изучаете световые блики на воде. Здесь прекрасная возможность заниматься этим, и к тому же никто не мешает.

— Вы изучаете световые блики? — насмешливо спросила неизвестная особа.

— Совершенно верно, — поспешно подтвердил дон Лотарио, чрезвычайно обрадованный тем, что ему удалось разговорить незнакомку. — Смотрите, как замечательно отражается в воде эта цепочка фонарей!

— В самом деле, очаровательное зрелище, — согласилась молодая женщина. — Вы намерены рисовать Париж именно отсюда? Картина должна получиться весьма непривычной.

Дон Лотарио рассмеялся, тем более что в словах незнакомки слышалась откровенная ирония. Впрочем, он достиг своей цели — разговор завязался.

— Жаль, что вы не поклонница искусства, — сказал он. — А я был уверен в обратном. Это первое, что пришло мне в голову, когда я увидел молодую женщину в такое время и в таком месте.

— Нет, я не художница. Я не изучаю отражение в воде света газовых фонарей. Я просто люблю наблюдать за отражением, которое отбрасывает на этих темных волнах моя собственная душа.

Теперь дон Лотарио не сомневался, что встретил женщину, пережившую какое-то горе. Его потряс суровый, строгий тон ее голоса. Ему никогда не приходилось слышать из женских уст ничего подобного.

— И вы пришли сюда, чтобы без помех предаться своим ночным мыслям? — спросил он.

— Может быть, — ответила она. — Впрочем, на этой земле есть огромный недостаток: здесь даже нельзя углубиться в собственные мысли — тебе непременно помешают.

— Если это упрек мне, я спокойно принимаю его, — сказал дон Лотарио. — Я даже ставлю себе в заслугу, что мне удалось отвлечь молодую и красивую женщину от печальных мыслей.

— Выходит, я должна быть вам благодарной? Пусть так! — заметила незнакомка. — Однако мои мысли не были столь печальными. Это, скорее, философские размышления. Я смотрела на черную, холодную, глухо шепчущую воду. Я видела, как на мелких волнах играют световые блики. Воображение рисовало мне, что в этот момент на дне находится, может быть, чье-то бездыханное тело и течение медленно сносит его, а здесь, наверху, ничего об этом не знают, и его никогда не найдут или отыщут с большим опозданием. Я представляла себе, как мало беспокоятся об этом трупе, как предпримут поиски и как в конце концов зароют его в землю и никто не будет его оплакивать. Спустя месяц никому и в голову не придет, что на свете жила такая душа. Не правда ли, довольно мрачно — впрочем, только для нас, которые еще живут, чувствуют и мыслят! Но если лежишь на дне, там, должно быть, совсем хорошо.

— И об этом вы думали? — с испугом и смущением спросил дон Лотарио.

— А почему бы и нет? — почти шутливо ответила женщина. — Разве вас никогда не посещали такие мысли?

— Лишь однажды, но не в такой отталкивающей форме, — признался молодой испанец. — Тогда меня оставила возлюбленная.

— Значит, и вас покидала любимая женщина? — спросила незнакомка. Голос ее звучал непривычно, в нем слышались почти торжествующие нотки. — Обычно такое случается редко, не только здесь, в Париже, но и повсюду. Чаще мужчины бросают своих возлюбленных. А мы, несчастные женщины, от души радуемся, если мужчина остается с нами.

Если бы дон Лотарио в этот миг меньше был занят собственными мыслями о прошлом, эти слова, возможно, открыли бы ему тайну незнакомки. Но он думал лишь о донне Росальбе и о жестоком оскорблении, которое она ему нанесла.

— У меня было достаточно причин ненавидеть женщин, — сказал он, и его юношескому тщеславию льстила возможность открыть ей подобную тайну. — Мне любопытно знать, оправдали бы вы мою бывшую возлюбленную за ее поступок, расскажи я вам свою историю?

— Прежде вам нужно посвятить меня во все подробности, — ответила, явно заинтересовавшись, неизвестная особа.

Молодому человеку только это и было нужно. Подобно всем юношам, он верил, что бесхитростная история его первой любви не может не пробудить у другой женщины интерес к нему. Он рассказал о несчастье, которое его постигло, и о том, как отнеслась к нему донна Росальба. Лорда Хоупа он упомянул лишь вскользь, не желая затягивать свое повествование. Незнакомка выслушала его исповедь спокойно.

— Сударь, — сказала она, — ваша донна Росальба — самая заурядная, корыстная девица. Только теперь, узнав, как вы молоды и как мало знаете свет, я понимаю, что вы позволили ей провести себя. Донна Росальба никогда не любила вас — она вас обманывала. Но вы еще не можете судить обо всех женщинах и должны благодарить судьбу, что она избавила вас от тягостного брака и роли семейного раба. Жаловаться вы были бы вправе, если бы знали, что в самом деле были любимы и ваша возлюбленная принесла бы вас тем не менее в жертву светским предрассудкам.

— Истинная любовь не признает предрассудков такого рода, — возразил дон Лотарио.

— Это теперь вы так рассуждаете. Может быть, вы и правы, — не согласилась незнакомка. — Я же считаю подобные предрассудки оправданными, хотя и стала их жертвой. Однако мне пора. Я благодарна вам — вы напомнили мне о реальной жизни. Прощайте, сударь!

— Надеюсь, вы позволите проводить вас? — сказал дон Лотарио. — Где вы живете?

— В квартале Марэ, улица Гран-Шантье. Ваше предложение я принимаю, хотя нисколько не боюсь ходить одна. Вы, наверное, убедились в этом, встретив меня здесь.

— Вы живете на улице Гран-Шантье? — переспросил Лотарио. — Там живет весьма известный человек, с которым меня здесь познакомили. Я бываю у него очень часто, почти каждый день.

— Теперь, когда я вас внимательнее разглядела, мне тоже кажется, что я видела, как вы проходили мимо моих окон, — заметила незнакомка. — Кто же этот человек, о котором вы говорите? Самая известная личность на моей улице, насколько я знаю, аббат Лагиде.

— Именно его я и имел в виду, — сказал дон Лотарио. — Вы с ним знакомы?

— Немного. А где живете вы? Надеюсь, провожая меня, вы не слишком удалитесь от собственного дома? Иначе я и в самом деле прекрасно доберусь одна.

— Я поселился недалеко от Люксембургского дворца. Впрочем, это не имеет значения. Для меня сейчас еще слишком рано, да и путь недалек. Позвольте предложить вам руку?

— Охотно позволяю, — ответила незнакомка, спокойно принимая предложение испанца.

Они перешли по мосту на правый берег Сены. Улицы теперь совершенно обезлюдели.

— Так вы не художник, как представились сначала? — спросила дона Лотарио спутница.

— Увы, надеюсь, вы не станете на меня сердиться за эту невинную выдумку?

— Вы называете это выдумкой? С тем же правом я могла бы назвать это ложью. Ведь мужчины беззастенчиво обманывают нас, женщин.

— Боже мой, не будьте так строги! — воскликнул молодой человек. — Не будь мы, мужчины, столь изобретательны, нам не удавалось бы завязывать знакомство с дамами.

— А я и не думаю принимать это всерьез, — равнодушно сказала незнакомка. — Хотя утверждаю, что знакомство, начавшееся с обмана, обманом и заканчивается.

— Как вы суровы! — с укоризной заметил испанец. — Уверен, что с нашим знакомством такого не случится.

— Вы полагаете, нам предстоит узнать друг друга ближе? — спросила она.

— Мне кажется — да! — решительно сказал дон Лотарио. — Если вы знакомы с аббатом Лагиде, это будет нетрудно: я попрошу аббата представить меня вам. Правда, прежде необходимо назвать ему ваше имя.

— Меня зовут Тереза, остальное для вас не имеет никакого значения. Кроме того, излишне утруждать аббата Лагиде подобной просьбой. Я сама себе хозяйка, живу одна, могу знакомиться, где и с кем захочу! Наносить мне визит или нет — это ваше дело.

Дон Лотарио был поражен сверх всякой меры. Неужели он ошибся? Не из тех ли она «независимых» дам, каких так много в Париже? Или эта женщина, скажем, вдова, которую действительно можно назвать независимой? Но нет, в словах Терезы не чувствовалось никакого намека на то, чтобы увлечь, соблазнить. Наоборот, они, скорее, отбивали желание знакомиться: звучали так холодно, так равнодушно. Или это тоже одно притворство, призванное еще больше разохотить молодого человека?

Но ведь она знакома с аббатом! Пусть аббат разрешит эту загадку!

— В таком случае я дерзну нанести вам визит в ближайшие дни, — сказал Лотарио. — В котором часу?…

— Назначить вам определенного часа я не могу, — ответила Тереза. — Я не связываю себя точным временем, в отличие от светских дам. Я ухожу из дому, когда мне вздумается. Если вы удачно выберете момент, считайте, вам повезло. Как мне доложат о вашем приходе?

Меня зовут Лотарио де Толедо, — ответил молодой человек. — И вы примете меня? Ваше обещание не пустая отговорка?

— Фу, как дурны, должно быть, мужчины, если в каждом слове им чудится ложь!

— А если даже и так! Женщины так часто обманывают нас! — парировал дон Лотарио.

— Это верно! Как я могла забыть об этом! — сказала Тереза. — Ну, вот мы и пришли. Прощайте, сударь!

Она высвободила свою руку и позвонила. Дверь открылась, и она исчезла.

Лотарио в задумчивости стоял возле ее дома. Это приключение оказалось совсем иного рода, чем он предполагал. Во всяком случае, оно было необычным, как необычной была и сама молодая женщина. Ему не терпелось продолжить начавшееся знакомство, кое-что разузнать об этой таинственной Терезе. Завтра нужно расспросить аббата Лагиде. Впрочем, стоит ли посвящать его в эту тайну? Ведь Тереза отказалась продолжить знакомство с ним через аббата. Не было ли в этом намека? В конце концов Лотарио отмел все сомнения. Он решил просить совета у Лагиде, который был рекомендован ему как советчик и старший друг.

— Вот уж действительно история! — сказал он наконец и улыбнулся, довольный собой.

Затем плотнее запахнул плащ и отправился домой.

XIV. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

В доме на Итальянском бульваре, за которым столь внимательно наблюдал господин де Лупер, в тот вечер и в самом деле собралось небольшое общество. Это были те самые подруги, которые не порвали отношений с баронессой Данглар, после того как ее супруг, один из первых банкиров Франции, разорился и по примеру своей дочери бежал. Тогда баронесса на несколько месяцев покинула Париж, но жизнь вне столицы была ей, истинной парижанке, невыносима. Она вернулась и, владея значительным состоянием, которого не коснулось банкротство мужа, без труда вновь зажила на широкую ногу. Отыскались некоторые старые друзья, и с каждым новым вечером, когда баронесса принимала, салоны ее особняка становились все многолюд-

Лишь один из прежних друзей, самый близкий, перестал бывать у баронессы. Это знакомый нам Люсьен Дебрэ, секретарь министерства внутренних дел, — тот самый Дебрэ, что вечером находился в Пале-Рояле вместе с Шато-Рено и Бошаном. Раньше он ежедневно наносил визиты Дангларам. В глазах всего парижского общества он был тем другом, который пользуется особой благосклонностью хозяйки дома, возможно, даже ее любовником. Вместе с баронессой он, используя ее личные средства, легко извлекал из биржевых операций немалые доходы. Как секретарь министерства, он всегда был в курсе самых последних новостей и, удачно играя на бирже, неизменно выигрывал. Выигрыш компаньоны делили поровну. Потом, вероятно, поползли какие-то подозрительные слухи, а у Люсьена Дебрэ оказалось достаточно капитала, чтобы заниматься биржевыми спекуляциями в одиночку. Незадолго до того, как баронесса покинула Париж, Дебрэ расплатился с ней сполна. Это было сугубо деловое прощание, и к постигшему ее большому несчастью — потере мужа и дочери — добавилось едва ли не большее: ей пришлось убедиться в бессердечии и холодности человека, которого она считала искренним другом и возлюбленным.

С тех пор минуло несколько лет, и баронесса утешилась, как может утешиться женщина, которая еще владеет миллионами, умна и по-прежнему привлекательна. Будь она вдовой, у нее не было бы недостатка в женихах. Но она не была разведена с мужем, хотя, вероятно, желала этого. Ей ничего не было о нем известно, если не считать, что вскоре после исчезновения из Парижа барона видели в Риме. О своей дочери она тоже не знала ничего определенного. Ходили слухи, что Эжени Данглар избрала карьеру певицы, выступала под чужим именем и имела в Италии шумный успех.

Баронесса была радушной хозяйкой, однако гости, учитывая ее длительное нездоровье, решили разъехаться ранее обычного: первые приглашенные покинули особняк в два часа ночи.

Самые близкие знакомые задержались еще на четверть часа. Разговор зашел о процессе Луи Наполеона.

— Не люблю я этих волнений, — промолвила дама с добродушным лицом. — Всегда неприятно, когда видишь и слышишь, как пытаются очернить и обвинить подсудимого.

— Это, конечно, верно, — заметила другая, очень бледная дама. — Но на меня подобное волнение оказывает в некотором роде благотворное действие. Я смотрю на эти публичные судебные заседания как на своеобразный театр. Какие пикантные сцены разыгрываются там время от времени! Я не имею в виду политические процессы, обычно они очень сухи. Но вспомните хотя бы о заседании, на котором лжекнязь Кавальканти объявил, что господин де Вильфор — его отец!

— Тсс! — прошептал какой-то господин. — Госпожа Данглар рядом, а этот Кавальканти едва не стал ее зятем!

До баронессы, вероятно, долетели обрывки разговора — она отошла на несколько шагов.

— Об этом я как-то не подумала, — продолжала бледная дама. — Но теперь баронесса нас не слышит. Так вот, разве подобное волнует, даже потрясает меньше, нежели какая-нибудь сцена в театре? Если не ошибаюсь, госпожа Данглар сама присутствовала при этом и даже упала в обморок. Ну в самом деле, она испытывала особый интерес к человеку, который выдавал себя за князя и чуть было не добился руки Эжени. Впрочем, это дело прошлое.

При этом на лице у нее промелькнула гримаса, и на лицах остальных женщин тоже появилась многозначительная мина. Что и говорить, гости не слишком уважали хозяйку дома.

— Однако я немного устала! — услышали они теперь голос баронессы. Это означало, что пора прощаться. Присутствующие обступили госпожу Данглар. Она и в самом деле была очень бледна. Гости заторопились.

Салон опустел. Баронесса вернулась в свою комнату. Бледность еще не сошла с ее лица. Она распорядилась, чтобы ей помогли переодеться и оставили одну. Горничная все исполнила и вышла.

Госпожа Данглар сидела, подперев голову рукой, и казалось, глубоко задумалась. Временами из ее груди вырывался тихий вздох. Потом она попробовала почитать, но вскоре отложила книгу.

Раздался негромкий стук в дверь. Это был знак, что горничная хочет ей что-то сказать. Она крикнула:

— Войдите! Боже мой, я же сказала, чтобы меня оставили в покое! Что случилось?

— Только что, госпожа, мне вручили одну визитную карточку с настоятельной просьбой передать ее вам.

Баронесса, неприятно удивленная, взяла карточку и поднесла ее к свету. Внезапно она вздрогнула, карточка едва не выпала у нее из рук, однако судорожно сжатые пальцы удержали ее уголок.

— Проводите этого господина в будуар, — едва слышно приказала она. — Я буду говорить с ним наедине.

Горничная удалилась. Госпожа Данглар вскочила. Казалось, ей не хватает воздуха, нечем дышать. Она прижала руку к груди и сделала несколько шагов по комнате.

— Боже мой, что это? — простонала баронесса и еще раз бросила взгляд на карточку.

Там было написано следующее:

«Барон де Лупер желает говорить с госпожой Данглар по делу, касающемуся лжекнязя Кавальканти. Он надеется, что сможет сообщить баронессе важные сведения».

— Лупер? Кто этот барон Лупер? Никогда о нем не слышала, — прошептала баронесса. — Мужайся, мое бедное сердце, время страданий еще не миновало!

Она взяла небольшой флакончик, открыла его, поднесла к носу и сделала несколько энергичных вдохов. Там, по-видимому, находилась некая ароматическая соль, так как на щеках баронессы вновь появился легкий румянец. Решительной походкой она прошла через смежную комнату и открыла дверь в свой будуар.

Горничная успела зажечь там всего одну свечу. Небольшое помещение, отделанное с такой изысканной роскошью, какую парижанки умеют придавать комнатам для приема самых близких друзей, было слабо освещено. Госпожа Данглар вошла и закрыла за собой дверь.

В кресле, небрежно развалясь, скрестив ноги, сидел неизвестный человек. В одной руке он держал шляпу, а в другой — трость, концом которой выводил на ковре какие-то замысловатые фигуры. При появлении баронессы он встал и поклонился. Госпожа Данглар окинула его быстрым испытующим взглядом, не в силах полностью подавить страх. Однако не узнала его. В глаза ей бросились прежде всего черный парик и темные усы незнакомца. Держался он легко и непринужденно, не испытывая ни малейшего смущения.

— Слушаю вас, сударь, — сказала баронесса. — Вы пришли по делу, которое меня интересует, и хотя я пока не догадываюсь, какие важные сведения вы намерены сообщить мне в этой связи…

— К чему эта официальность, мамочка? — прервал ее незнакомец. — Я явился собственной персоной, потому что, разумеется, могу сообщить вам наиважнейшие сведения. Я — Андреа Кавальканти, который некогда едва не удостоился чести стать вашим зятем, но как сын, конечно же, ближе вашему сердцу.

Первыми же словами, произнесенными его грубым и неприятным голосом, госпожа Данглар была сражена и невольно опустилась на стул. Теперь она поднесла к глазам платок. Она была близка к обмороку. Такой встречи баронесса не ожидала!

— Вы, кажется, удивлены, мамочка? — продолжал Лупер. — Надеюсь, это приятное удивление. Разве вы никогда не испытывали желания с любовью взглянуть на собственного ребенка — единственного, кто не покинул вас, когда все остальные бросили?

Последние слова были сказаны настолько фальшиво-сентиментальным тоном, что не могли не вызвать улыбку у всякого здравомыслящего человека. Однако госпоже Данглар было не до улыбок. Этот грубый человек, которого она уже тогда с неприязнью принимала в своем доме, человек, разоблаченный впоследствии как беглый каторжник, вор и убийца, — этот человек был ее сыном, плодом ее преступной связи с господином де Вильфором! Этот человек — ее ребенок, которого она считала мертвым с момента его рождения и о существовании которого впервые узнала на том ужасном судебном заседании!

— Но откуда вам известно, что я — ваша мать?!

— Вы правы, сударыня! — спокойно ответил Лупер. — Прежде всего необходимо уточнить факты. Где я появился на свет, вам известно не хуже меня. Но вы не знаете, что случилось со мной после. Я тоже узнал об этом лишь в тюрьме от моего бывшего приемного отца Бертуччо, который тем временем стал управляющим у графа Монте-Кристо. Этот корсиканец Бертуччо, которого вы, пожалуй, никогда не видели, да, наверное, и не слышали о таком, был заклятым врагом господина де Вильфора, моего настоящего отца. Господин де Вильфор приговорил к расстрелу брата Бертуччо за его бонапартистский образ мыслей, и Бертуччо поклялся убить моего будущего отца. В то время де Вильфор еще не был моим отцом. Бертуччо отправился в Париж и узнал, что господин королевский прокурор поселился в Отейле, в часе езды от Парижа, и частенько навещает небольшой домик, где живет молодая дама. Этой дамой были вы, мамочка! Господин де Вильфор имел также обыкновение временами спускаться в сад и прогуливаться там около получаса. На этом корсиканец и построил план мести. Однажды ночью господин де Вильфор появился в саду с небольшим ящиком в руках. Бертуччо уже подстерегал его. Он видел, как господин де Вильфор закопал ящик, и нанес ему удар кинжалом. Королевский прокурор рухнул наземь. Бертуччо посчитал его мертвым. Он не сомневался, что в ящике сокровища, откопал его и, прихватив свою добычу, скрылся. Этому обстоятельству я и обязан своей жизнью, мамочка!

В этом месте сын выдержал небольшую прочувствованную паузу, поднеся к глазам носовой платок. Госпожа Данглар сидела безмолвно и неподвижно, словно статуя. Она еще не ведала этих тайн.

— Когда Бертуччо открыл ящик, — продолжал Лупер, — то вместо драгоценностей обнаружил в нем младенца. Он был немного обескуражен этим обстоятельством, однако осмотрел ребенка, и поскольку ему показалось, что малютка еще жив, он принялся вдувать ему в легкие воздух и растирать его до тех пор, пока ребенок не вскрикнул. Затем отнес его в Воспитательный дом. Этим малышом был, конечно же, я! Потом Бертуччо вернулся на Корсику и рассказал приключившуюся с ним историю своей сестре. По прошествии нескольких месяцев та отправилась в Париж. Предъявив неопровержимые доказательства своего права на ребенка, которые Бертуччо сохранил, она вытребовала меня из Воспитательного дома и привезла на Корсику, где мне дали имя Бенедетто.

Я мог бы вырасти достойным, порядочным человеком, способным доставлять радость своим родителям, если бы они впоследствии вновь обрели своего сына. По крайней мере Бертуччо и его сестра не жалели ничего, чтобы воспитать меня благоразумным. Вся вина лежала только на мне самом или, может быть, на тех необычайных обстоятельствах, при которых я появился на свет. Короче говоря, я вырос незаурядным парнем. Иными словами, мне пришлось бежать, чтобы уклониться от слишком близкого знакомства с корсиканской полицией, и вскоре я попал в компанию, которая приняла меня с распростертыми объятиями и ввела в еще более достойное общество: я попал на галеры. Там я свел дружбу с другим каторжником, неким Кадруссом.

Вместе с ним я бежал; и вот теперь, мамочка, начинается еще один, совершенно необычный период моей жизни, который вы отчасти, но только отчасти, знаете и который мне самому до сих пор не вполне ясен, — я имею в виду период моего знакомства с графом Монте-Кристо.

Лупер снова прервал свой рассказ, ожидая, очевидно, что баронесса вымолвит хоть слово. Но этого не произошло: госпожа Данглар все еще была близка к оцепенению.

— Черт его знает, какие намерения в отношении меня были у этого Монте-Кристо, — продолжал Лупер. — Словом, меня позвали к нему, и он сказал мне, что я встречу своего отца, маркиза Кавальканти. Он отрекомендовал мне его как очень состоятельного человека, чему я был весьма рад. Однако вскоре обнаружил, что этот «отец» не является моим отцом и прекрасно осведомлен, что я не его сын. Монте-Кристо поручил ему сыграть роль отца, так же как мне — роль сына.

Я согласился, ибо граф дал мне столько денег, сколько мне требовалось; к тому же у него в руках была моя тайна. В своем доме в Отейле Монте-Кристо впервые более коротко свел меня с вашим семейством — вы знаете, когда он говорил об истории, разыгравшейся в его комнате. Тогда мне еще не было известно, на что он намекал. Но граф, вероятно, знал все. Наверное, Бертуччо, ставший тем временем его управляющим, сообщил ему все подробности этого дела.

Одним словом, меня считали князем, и господин Данглар почувствовал ко мне или к моим мнимым богатствам необычайную симпатию. И не успел я опомниться, как стал женихом вашей дочери. Еще немного, и я бы женился на собственной сестре. Но произошло непредвиденное. Кадрусс, бежавший со мной с галер, разыскал меня в Париже. На всякий случай мне следовало избавиться от человека, который мог все испортить. Он собирался ограбить дом графа. Я не имел ничего против, надеясь, что граф его схватит, а возможно, и убьет. Но получилось иначе. Кадрусс покинул дом графа невредимым, и тогда я его заколол. Для вас, мамочка, я не делаю из этого тайны.

Произнося эти слова, Лупер так понизил голос, что его было едва слышно. Баронесса содрогнулась от отвращения. Вероятно, силы бы вновь оставили ее, но ужас этой сцены заставлял ее держаться.

— Я потом часто ломал голову: кто мог меня выдать? — продолжал Лупер. — Кроме графа и Бертуччо, моя тайна никому не была известна. Сам граф, я думаю, не видел убийства Кадрусса. А если и видел — какой смысл ему было портить всю затею? Он сделал меня князем, давал деньги, помогал мне войти в высшее общество. Тем не менее иногда я подозревал в предательстве именно его. Словом, вы помните, что полицейские агенты явились в ту минуту, когда я собирался подписать контракт, который должен был сделать меня мужем мадемуазель Эжени. Мне удалось скрыться, но ненадолго. После того как я странным образом еще раз встретился с мадемуазель Эжени в гостинице близлежащего города, меня схватили судебные приставы и доставили в Париж.

Все же я не считал себя пропащим. Граф Монте-Кристо послал ко мне Бертуччо и приказал добиться для меня некоторых послаблений. Поэтому я был твердо уверен, что именно граф является моим отцом. Но потом Бертуччо открыл мне всю правду. Я узнал, что тот самый королевский прокурор, который должен быть моим обвинителем, — мой отец. Поскольку он в свое время собирался убить меня сразу после моего появления на свет, я, скажу откровенно, считал, что мне нечего щадить его самого. Вы помните, мамочка, как я заявил ему прямо в лицо, что он — мой отец, а я — плод его незаконной связи.

Благодаря этому я оказался в большом выигрыше. Процесс отложили. У меня появилась надежда бежать и восстановить свою репутацию. Между тем единственный свидетель, который мог выступить против меня, — граф Монте-Кристо — уехал из Парижа. Теперь я решительно отрицал все то, в чем прежде признавался, так как верил, что граф — мой отец и в любом случае спасет меня. Я отрицал убийство Кадрусса, и собрать улик против меня не смогли. Режим моего заключения был смягчен. Я получил четыре тысячи франков (подозреваю, что от вас, мамочка) и с их помощью без труда подкупил охрану и бежал. Я снова стал свободен.

Клянусо вам, сударыня, сейчас я вознамерился вести честную жизнь. Как видите, я изменил свой внешний облик и решил переделать внутренний. Я бережно расходую деньги, принял имя барона де Лупера и довольствуюсь спекуляциями на бирже и игрой — двумя занятиями, которыми живут многие порядочные люди. Вот каков я на сегодняшний день!

А теперь самое главное! После того как я узнал, что господин де Вильфор был моим отцом, у меня в памяти всплыла сцена, которую граф Монте-Кристо разыграл тогда с вами в спальне и в саду купленного им дома в Отейле. Я вспомнил ваше волнение; впоследствии, когда я уже стал бароном де Лупером, я слышал, что тогда на судебном заседании вы упали в обморок, — так вот, я навел справки в Отейле и узнал, что в злополучном доме жила в то время дама, которая теперь носит титул баронессы Данглар. Мне стало ясно, что моей матерью не мог быть никто, кроме вас! Как глубоко обрадовало и тронуло меня это открытие! Женщина, покинутая своим мужем и своей дочерью! Ах, мамочка, разве нет Божьего промысла в том, что вы нашли меня именно в тот момент, когда лишились супруга и дочери?!

Вновь наступила прочувствованная пауза, вновь Лупер поднес к глазам платок, а госпожа Данглар продолжала сидеть в полной неподвижности и смотрела на сына как на призрака.

— Вы спросите меня, почему я не прислушался к голосу своего сердца и не разыскал вас раньше? — продолжал барон. — Я охотно сделал бы это. Но вначале я не был уверен в истинности того, что узнал, потом вы уезжали, и я не успел до конца навести справки в Отейле. Кроме того, мне хотелось предстать перед вами порядочным, честным человеком. Вы не можете не понять это чувство. Однако больше я не в силах был противиться велению сердца. Я должен был вас разыскать, должен был вас видеть. А вы, вы не скажете мне ни слова?

Ни слова! Госпожа Данглар не покидала своего кресла, рядом с которым находился небольшой стол. Казалось, она вот-вот упадет. Баронесса ухватилась рукой за столик, удер-жалась и наконец подперла свою тяжелую голову правой рукой, а левой схватилась за сердце. Лупер сделал попытку поддержать ее, но она так повелительно вытянула левую руку, как бы отстраняя его, что он в замешательстве вынужден был вновь опуститься на свое место.

Повисло долгое молчание. Кто знает, какая борьба происходила в эту минуту в душе госпожи Данглар, кто в силах описать эту борьбу? Столик, на который она опиралась, и свеча, стоявшая на нем, дрожали.

— Сударь, — промолвила она наконец еле слышно, не поднимая глаз на Лупера, — вы сами признаете, что стали разбойником и убийцей. Не требуйте, чтобы я признала в вас сына — ни перед людьми, ни в своем сердце! Мое сердце переполнено не любовью, а отвращением к вам! Но я скажу вам только одно, я обязана сказать.

Одно время вы считали графа Монте-Кристо своим благодетелем, даже своим отцом. Вы верили, что обязаны ему своим спасением. Может быть! Но вы были не чем иным, как игрушкой в его руках. Я не знаю, каким образом этот ужасный, этот загадочный человек проник во все наши тайны. Но он узнал их, он воспользовался ими, чтобы отомстить моему мужу, Данглару, которому он поклялся отплатить злом, и одновременно нанести удар ненавистному де Вильфору. Поэтому он выбрал галерного каторжника и сделал его князем, поэтому он ввел вас в наше семейство, околдовал моего мужа, положение которого знал, а в алчности уже убедился, — и все это лишь для того, чтобы скомпрометировать нас в глазах всего общества, опозорить навсегда имя Данглара. Именно он — в этом я больше не сомневаюсь, — именно он предал вас, донес на вас в полицию, причем так удачно выбрал время, что полицейские власти явились прямо к нам в салон, в поисках вас им пришлось пробираться сквозь толпу собравшихся гостей. Графу вы не обязаны ничем! Все, что он сделал для вас, он сделал для осуществления своей мести, а вас избрал ее орудием. Знал он и то, что вы убили Кадрусса, — в этом нет никаких сомнений!

— Дьявольщина! — вскричал Лупер. — Что, если это правда! Об этом я как-то не подумал! Но что, черт побери, граф имеет против господина Данглара и моего отца?

— Я узнала об этом позже, по слухам, и мне пришлось самой доискиваться до сути дела, — ответила госпожаДанглар также едва слышно. — В свое время, в Марселе, де Вильфор по доносу моего мужа отправил графа в тюрьму.Тогда граф был еще простым моряком, и Данглар примернотем же — лучше бы ему оставаться таким на веки вечные!

— Значит, именно ненависть к Данглару, ненависть к господину де Вильфору, моему отцу, побудила графа…

— …превратить вас из каторжника вначале в князя, а потом из князя снова в преступника, — чуть ли не шепотом закончила баронесса. — Ослепление моего мужа ифинансовые затруднения, которые он уже тогда испытывал и из которых рассчитывал выбраться с помощью вашего мнимого состояния, благоприятствовали плану графа. Иначе до такого никогда, пожалуй, не дошло бы!

— Этот Монте-Кристо — черт побери! — я считал его своим добрым другом! — воскликнул барон, возвращаясь к прежним своим мыслям. — Но если дело обстоит так, я поговорил бы с ним по-своему! Черт возьми! — вскричал он, вскакивая с кресла. — Если встречу графа, ему не поздоровится!

Госпожа Данглар бросила на него испуганный взгляд, потом, дрожа, вновь отвела глаза.

— Оставьте графа! — тихо сказала она. — Кто знает, где он теперь, может быть, его месть была справедливой. Скажите лучше, зачем вы пришли. Знаю, ко мне вас привела не сыновняя любовь!

— В самом деле? — удивился Лупер. — Впрочем, вы, пожалуй, правы, мамочка! Если это и не любовь, то, во всяком случае, доверие, какое сын должен питать к своей матери. Я пришел излить вам душу. Видите ли, мамочка, это чертовски трудно — честно прожить жизнь, даже если спекулируешь на бирже и играешь по-крупному. Сегодня вечером случай свел меня с несколькими господами, настоящими аристократами, и я проиграл все, что имел. У Шато-Рено и Дебрэ хватило бесстыдства отказать мне в ссуде! Ладно, они еще пожалеют об этом!

При упоминании имени Дебрэ госпожа Данглар вздрогнула.

— Теперь ума не приложу, что будет со мной завтра, — продолжал Лупер. — Кроме того, завтра я должен оплатить свою долю в партии акций, и если я не сделаю этого, то потеряю кредит на бирже. Разумеется, в этом отчаянном положении я подумал о вас. Но только крайность заставила меня — Даю вам слово, — а также сыновняя любовь, тоска, желание…

— Значит, вы явились взять у меня денег?

— Да, что-то в этом роде! — ответил сын. — Мне хватит небольшой суммы, на первый раз…

Госпожа Данглар попыталась подняться с кресла. Несмотря на то, что она опиралась на столик, это ей не удалось. Тогда на ее лице появилась непреклонная, почти сверхчеловеческая решимость, она сделала над собой огромное усилие, встала и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась, протянула барону пачку банкнотов и тут же рухнула в кресло. Силы ее были исчерпаны.

Лупер с нескрываемой радостью взял деньги и тут же судорожно их пересчитал.

— Пятьдесят тысяч франков, — довольно уныло подвел он итог. — Благодарю вас, мамочка! Говорят, вы богатая женщина. При том безденежье, в каком я сейчас нахожусь, мне, скорее, подошла бы сумма вдвое больше.

— В другой раз! — с трудом промолвила госпожа Данглар. — В доме у меня больше нет наличных денег. Оставьте мне свой адрес, я вышлю вам недостающую сумму. Но не злоупотребляйте моей добротой, сударь! Никогда, никогда между нами не может быть и речи о родственных чувствах. То, что я делаю сейчас — поймите меня правильно, — я делаю только с целью купить ваше молчание. К несчастью, я слишком дорожу мнением света и не хочу, чтобы меня считали матерью такого сына. Не злоупотребляйте этим! Ведь господин де Вильфор сошел с ума, а граф Монте-Кристо исчез, так что вам, пожалуй, будет нелегко выступить против меня с вашими собственными показаниями, а в моем сердце, не буду скрывать, не шевельнется никакого другого чувства, кроме отвращения к галерному каторжнику и убийце!

Лупер закусил губы и сердито сунул деньги в карман.

— Ну, мамочка, — сказал он, вставая, — вам не придется сетовать на меня. Вы увидите, я хороший сын. Мой адрес — на визитной карточке. Не заставляйте меня слишком Долго ждать!

— Ступайте прямо, в соседней комнате горит свет! — крикнула баронесса как могла громко. — Горничная проводит вас. Никогда больше не приходите ко мне, пока я не велю вас позвать!

— Пожалуй, вам еще придется сделать это! — мрачно, со злостью пробормотал Лупер.

Очутившись на улице, барон долго расхаживал взад и вперед. Он был взволнован, насколько позволяло ему врожденное хладнокровие. Его сердила холодность баронессы. Он размышлял над ее словами. Пожалуй, она права. Он не мог открыто выступить против нее, а чтобы каким-то иным способом подтвердить, что она его мать, у него недостает доказательств, ими располагали только де Вильфор, Монте-Кристо и Бертуччо. Даже самообвинение Вильфора — ведь на том судебном заседании он признался, что является отцом обвиняемого, — не играло решающей роли, поскольку вслед за тем он сошел с ума и, следовательно, мог еще раньше не отдавать себе отчета в своих словах. Его признание также могло быть сделано в состоянии безумия. Лупер чувствовал, что баронесса не полностью в его руках, и это его раздражало.

Наконец все его мысли обратились к графу Монте-Кристо. Он еще раз все обдумал и пришел к выводу, что баронесса сказала правду: он был всего лишь орудием в руках графа. Это привело Лупера в безграничную ярость. Он уже не вспоминал о том, что прежде и так был разбойником и убийцей, галерным каторжником, — он думал лишь о том, кем бы мог стать, если бы граф его не выдал. Как всякий преступник, он снимал всю вину с себя и взваливал ее на графа. Он поклялся отомстить Монте-Кристо. Да, ему доставляло удовольствие, своего рода утешение знать, что теперь он снова может кого-то ненавидеть, что он вправе вынашивать мысли о мести и убийстве: ведь ему так долго пришлось вести скучную и по-своему даже честную жизнь. Он отыщет графа, разоблачит его и уничтожит.

Принятое решение успокоило его. Кроме того, в кармане лежало пятьдесят тысяч франков. Остальные пятьдесят тысяч он сможет получить в ближайшее время. На первый раз этих денег достаточно. И он, удовлетворенный, отправился домой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. ТЮРЬМА

В ту ночь — такую памятную для дона Лотарио и госпожи Данглар — Моррель, скрестив руки и нахмурившись, неспешными шагами расхаживал по своей тесной камере.

Он был погружен в раздумья о графе Монте-Кристо, о том, что рассказывал ему граф, когда они вместе покидали Париж, о своих собственных страданиях в каземате замка Иф. Теперь Моррель понял то, чего не понять никому, кто не испытал это на себе, — он понял все отчаяние человека, который разлучен со своими близкими и не знает, когда вновь свидится с ними и свидится ли вообще!

А ведь его камера выглядела настоящим дворцом по сравнению с тем мрачным и сырым узилищем, где томился некогда Эдмон Дантес. Она, скорее, напоминала жилую комнату. Там стояли кровать, стол, стул. Дневной свет проникал через забранное решеткой окно. Теперь, ночью, камера Морреля скудно освещалась висящим на стене фонарем. Днем окно открывали, и в камеру врывался свежий воздух. Моррель получал книги, бумагу, перья — короче говоря, он пользовался льготами, способными смягчить суровость тогдашнего заключения графа, будь они ему доступны.

Но об этом Моррель не задумывался, и его можно было простить. Он раздумывал лишь о тяготах своего положения. Уже несколько недель он не видел ни Валентины, ни маленького Эдмона. Несколько недель не слышал ничьих голосов, если не считать голоса надзирателя, впрочем, довольно приветливого человека.

Почему Монте-Кристо не предпринимал ничего, чтобы освободить его или хотя бы добиться для него свидания с женой? Этот вопрос больше всего волновал капитана. Однако ни разу ему не пришло в голову упрекать графа. Даже в самых потаенных уголках души он никогда не винил Монте-Кристо: его уважение к этому человеку, чувство благодарности, которое он к нему испытывал, были слишком велики.

Шум у дверей отвлек капитана от невеселых мыслей. Может быть, это дежурный офицер, пришедший проверять посты. Его появление сулило своего рода нарушение привычного уже однообразия, и Моррель обрадовался.

В замке повернулся ключ, и на пороге выросла чья-то темная фигура. Потом дверь захлопнулась.

Моррель с удивлением уставился на посетителя. На вошедшем не было мундира, значит, он не надзиратель и не солдат. Он был закутан в длинный плащ, а в руке держал шляпу.

— Добрый вечер, господин капитан! — приветствовал он узника. — Как ваши дела? Надеюсь, не слишком плохо?

Моррель внимательнее вгляделся в неожиданного посетителя, ибо тусклый фонарь давал мало света.

— О, это вы, сударь! Слава Богу! — воскликнул он. — Я часто о вас думал!

Он узнал того самого человека, который однажды приходил к нему от графа с поручением доставить в Лондон некую сумму денег. Моррель действительно не раз думал об этом неизвестном ему человеке — тот, по-видимому, был близок графу Монте-Кристо.

— Охотно верю, — сказал незнакомец, распахивая свой плащ. — Вашему положению не позавидуешь.

Моррель пододвинул гостю единственный стул и предложил присесть. Он увидел перед собой мужчину средних лет, одетого просто и совсем неприметно. Гость был высок ростом, худощав, с выразительным лицом. С первого взгляда определить его возраст оказалось нелегко. Длинные, слегка тронутые сединой темные волосы почти достигали плеч, оставляя открытым высокий бледный лоб. У него были большие красивые глаза, нос с легкой горбинкой и рот, свидетельствующий об энергии и настойчивости.

— Чему тут завидовать? Меня мучают самым недостойным и несправедливым образом! — воскликнул Моррель. — Если бы все шло в соответствии с законом, меня уже приговорили бы к определенному наказанию и по крайней мере разрешили бы иногда видеться с женой и сыном.

— Как вы можете ждать здесь справедливости! — вскричал неизвестный. — Впрочем, поговорим об этом в другой раз. Сейчас речь о вашем собственном деле. Вы, конечно же, упрекаете меня и графа. Ведь мы до сего времени ничего не сделали для вашего освобождения. Но это не наша вина. Вас стерегут с такой строгостью, что мне стоило огромных трудов добиться хотя бы этого разговора. Разумеется, пришлось подкупить охрану.

— Каждое ваше слово служит мне утешением, — сказал Моррель, в сердце которого вновь затеплилась надежда.

Тут они услышали, как в замке снова заскрипел ключ.

— Что это? — удивленно спросил незнакомец. — Ведь надзиратель обещал не беспокоить нас с вами два часа!

Дверь между тем отворилась, пропустив человека, закутанного в длинный плащ, и опять закрылась. Правда, на этот раз засов не был задвинут. Незнакомец в недоумении поднялся со стула.

— Здравствуйте, господа! — сказал вошедший с саркастической улыбкой. — Извините, если я помешал, и позвольте мне присоединиться к вам.

— Кто вы такой, сударь, что осмеливаетесь вторгаться сюда? — опять спросил незнакомец, еще не оправившийся от удивления.

— Моя фамилия — Фран-Карре, я прокурор Его Величества короля, — ответил вновь пришедший. — А доступ в эту тюрьму мне открыт, вероятно, так же, как любому другому.

— Здесь пахнет предательством! — воскликнул первый из пришедших. — Каналья надзиратель выдал меня!

— Этот человек просто исполнил свой долг. Он сообщил мне, что кто-то стремится тайно побеседовать с капитаном Моррелем, и я поручил ему устроить такие переговоры, но указать мне время. Мне было необходимо познакомиться с вами, сударь!

— Весьма обязан! — заметил незнакомец, теперь уже вполне овладевший собой. — Но, как вы догадываетесь, мне требовалось поговорить с господином Моррелем с глазу на глаз. А поскольку я не вправе требовать, чтобы вы покинули нас, господин королевский прокурор, моя миссия на этом окончена. Честь имею кланяться!

— Позвольте! — сказал королевский прокурор, когда незнакомец, взяв шляпу, направился к двери. — Я ведь сказал, что пришел познакомиться с вами, а эта цель еще не достигнута. Кроме того, далеко вам не уйти — я, разумеется, приказал задержать вас, как только вы перешагнете порог этой камеры. Так что вам лучше остаться. Для нас обоих удобнее побеседовать именно здесь. Вы согласны, не правда ли?

— Не совсем, — ответил неизвестный. — Но раз уж вы предупредили, что меня задержат, придется, пожалуй, остаться. Что же привело вас сюда, господин королевский прокурор?

Последняя фраза была сказана таким повелительным тоном, а выражение лица говорившего было таким спокойным и решительным, что казалось, должностное лицо здесь — незнакомец, а Фран-Карре — допрашиваемый. Прокурор вначале в самом деле оторопел, но быстро взял себя в руки.

— Что привело, сударь? Странный вопрос! — засмеялся он. — Вы ведь уже знаете. Я хотел познакомиться с господином, проявившим столь большой интерес к капитану Моррелю.

— Допустим, вы узнаете мое имя или ближе познакомитесь со мной, что дальше? — поинтересовался неизвестный.

— Дальше я буду просить вас в интересах государства и господина Морреля дать мне те самые разъяснения, которые по сей день отказывается дать капитан, — ответил Фран-Карре. — Как видите, я с вами откровенен.

— Откровенны — как бывает откровенен королевский прокурор! — учтиво сказал незнакомец, переходя на непринужденный тон. — Ну что же! Мне известно, какого рода разъяснений вы ждете. Я сам просил моего друга Морреля дать их вам.

— В самом деле? — обрадованно воскликнул Фран-Карре. — Так что же вы медлите, господин капитан?

— Я по-прежнему отказываюсь давать показания, — упорствовал Моррель, который все это время был внимательным, но безмолвным слушателем. — От меня вы этого имени не узнаете — ни в коем случае!

— Какое упрямство! — вскричал королевский прокурор и обратился к незнакомцу: — Тогда положите конец делу, сударь, и назовите мне этого человека в Лондоне, потому что не знать его вы не можете!

— Откровенный вопрос предполагает и откровенный ответ, — улыбнулся неизвестный. — Но в данном случае я, увы, не могу вам его дать. Я не вправе ни опекать господина Морреля, ни действовать вместо него без его согласия. А поскольку я не имею чести быть обвиняемым, я, вероятно, и не обязан отвечать на ваши вопросы.

— Мы напрасно теряем время! — невольно заметил Фран-Карре. — Вы, правда, пока еще не обвиняемый, сударь, но в самое ближайшее время станете им.

— Я? С чего вы взяли? — воскликнул незнакомец. — Ваша уверенность просто пугает.

— Оставим шутки, — уже строже сказал королевский прокурор. — Во-первых, вы виновны в том, что подкупили надзирателя, во-вторых, есть подозрение, что вы — участник Булонского дела.

— Это правда? Какое ужасное подозрение! — вскричал незнакомец. — А вы все еще даже не знаете, кто я.

— Не знаю, но узнаю, прежде чем вы покинете это здание, — невозмутимо пообещал Фран-Карре, в котором теперь заговорило оскорбленное служебное достоинство. — Извольте же сообщить ваше имя!

— Так сразу? — спросил неизвестный. — Это предполагает продолжительное знакомство, которым я еще не удостоил даже своего друга Морреля. Я думаю, мы немного повременим.

— Сударь, вы забываете, с кем говорите! — с обидой воскликнул королевский прокурор. — Или вы назовете мне свое имя немедленно, или отправитесь со мной в другую камеру. Но предупреждаю: вы покинете это здание не раньше, чем власти установят вашу личность!

— Ну, если уж этого не избежать… — улыбнулся незнакомец. — Как добрый француз, я чту закон!

Он наклонился к королевскому прокурору и прошептал на ухо свое имя.

Тот вздрогнул, словно от удара электрическим током.

Неизвестный же как ни в чем не бывало отошел от него. Фран-Карре проводил его взглядом, выражавшим одновременно и недоверие, и робость. Когда он увидел спокойную осанку и гордое лицо незнакомца, на котором играла тонкая улыбка, робость одержала верх. Прокурор был слишком искушенным человеком и имел достаточно поводов знакомиться с людьми различного ранга, чтобы понять, что неизвестный не солгал. Он молча поклонился, на что незнакомец в свою очередь ответил молчаливым же поклоном. Прокурор отвел глаза и погрузился в глубокое раздумье.

Он услышал имя, известное всему Парижу, — имя человека, в равной мере выделявшегося знатным происхождением, богатством и ученостью, человека, который, правда, не был политическим деятелем, не занимал никакой должности, но, может быть, именно в силу этих обстоятельств был особенно влиятелен. И этот человек оказался другом Морреля, а скорее всего, и другом графа Монте-Кристо и — так по крайней мере можно было предполагать — приверженцем Наполеона. Если такая личность будет втянута в процесс, значение этого судебного разбирательства возрастет еще больше. В последнее время с огромным трудом удалось немного приглушить интерес публики к Булонскому делу. Но стоит только привлечь этого человека к суду как тайного сторонника Луи Наполеона, угасший было интерес публики неминуемо вспыхнет с новой силой. А в тайне его участие не сохранить — болтунов в Париже хватает. Короче говоря, Фран-Карре попал в незавидное положение. С одной стороны, у правительства Франции были все основания выразить ему признательность за то, что он установил причастность к делу этого человека, но, с другой стороны, его могли и упрекнуть за излишнее рвение. Во всяком случае, сделанное открытие следовало скрывать самым тщательным образом.

Королевский прокурор настолько предался своим мыслям, что совершенно забыл о присутствии посторонних и медленно, задумчиво расхаживал из угла в угол. Наконец он, видимо, принял решение.

— Сударь, — сказал он, — вы говорили, что капитан Моррель не знает вашего имени?

— Да, это правда, — уверенно ответил незнакомец.

— А вам бы не хотелось, чтобы он узнал его теперь? — спросил Фран-Карре.

— Вообще говоря, это не имеет значения, — заметил неизвестный. — Правда, мне хотелось бы, чтобы господин Моррель услышал то, что я собирался ему сообщить, из моих собственных уст.

— Согласен, только позволю себе просить вас побеседовать со мной в другом помещении. Разговор будет весьма непродолжительным. Не беспокойтесь, я не намерен обременять вас!

— Я убежден в этом, — ответил незнакомец с учтивостью светского человека. — Но не позволите ли мне прежде продолжить прерванный разговор с господином Моррелем без свидетелей?

— Это невозможно, совершенно невозможно! — с сожалением воскликнул Фран-Карре. — Знай я заранее, что встречу здесь вас, сознаюсь, я, может быть, и не помешал бы вашей беседе. Но теперь у меня не хватает смелости столь явно нарушить свой служебный долг. Итак, если вы не возражаете, мы с вами уйдем отсюда вместе.

— Я готов. — Неизвестный повернулся к капитану.

— Постойте! Вы слышите эти голоса, эти крики? — удивленно вскричал вдруг королевский прокурор. — Что там происходит?

Он вскочил, и почти одновременно с ним в замешательстве вскочили Моррель и незнакомец. До них в самом деле донесся неясный шум, в котором можно было различить пронзительные крики. Камера, скупо освещенная фонарем, наполнилась ярким красноватым светом. Прокурор поспешил к двери.

В этот миг дверь распахнулась, и в камере сделалось еще светлее.

— Спасайтесь, господин королевский прокурор! — с перекошенным от страха лицом кричал надзиратель. — В переднем флигеле пожар!

Фран-Карре сжался от испуга. Однако он слыл мужественным человеком. Он схватил надзирателя за руку и крепко сжал ее.

— Спокойно, спокойно, мой друг! — пробормотал он. — Огонь потушат. Я не слишком хорошо знаком со всеми закоулками этого здания. Какие выходы ведут на улицу? Покажите их нам, но не забывайте о своей службе. Не открывайте камер, пока не прибудет достаточно солдат.

— Из этого флигеля всего один выход, — ответил, дрожа всем телом, надзиратель, — он ведет через лестницу в тот флигель, где возник пожар. Лестница тоже или горит, или вот-вот займется.

— Пожалуй, все еще обойдется, — сказал королевский прокурор. — Пойдемте со мной. Уж мы найдем выход!

Эти слова были обращены к незнакомцу. Между тем зарево пожара разрасталось с ужасающей быстротой. В камеру долетали отчаянные вопли заключенных. Моррель побледнел.

— А я, выходит, должен остаться здесь и сгореть заживо, господин королевский прокурор? — с горечью спросил он.

— Ей-Богу, опасность не так велика, и мне не остается ничего другого, как успокоить людей. Они слишком легко теряют голову в подобных случаях. Огонь непременно укротят. Пойдемте, сударь! — не задумываясь о судьбе Морреля, обратился Фран-Карре к незнакомцу.

— Э, нет, такому не бывать! — ответил тот. — Неужели вы полагаете, что я брошу моего молодого друга?

— Делайте что хотите! — вскричал королевский прокурор. — Опасность угрожает всем нам. Пусть каждый заботится о собственном спасении! Надзиратель, не открывайте камер до прибытия вооруженной охраны!

По узкому коридору прокурор направился к лестнице. Опасность и в самом деле существовала. Треск дерева, пожираемого пламенем, усилился. Воздух сделался горячим и душным. Многие заключенные, содержавшиеся в заднем флигеле тюрьмы, вероятно, проснулись и как сумасшедшие принялись колотить в двери камер. Из переднего флигеля доносился дикий рев, на фоне которого порой слышались отчаянные крики: «Откройте двери! Мы задыхаемся! На помощь!»

— Пойдемте, — сказал незнакомец Моррелю, — нам нужно искать выход, иначе этот ночной визит может стоить мне жизни! Скорее, может быть, и вам удастся ускользнуть в этой суматохе!

Моррель поспешил в свою камеру за шляпой, ибо ему оставили его собственную одежду.

— Вы что, не слышали приказа господина королевского прокурора? — спросил надзиратель, преграждая путь капитану. — Вы должны оставаться здесь!

— Глупости! — ответил за Морреля неизвестный. — Не задерживайте нас! Вас отблагодарят!

С этими словами он оттеснил надзирателя в сторону и вместе с Моррелем заторопился по коридору.

В конце коридора на фоне ярких отблесков пламени отчетливо выделялась одинокая черная фигура.

— Это королевский прокурор, — сказал незнакомец. — Плохо дело! Если уж он не в состоянии выбраться из здания, как же нам найти выход из этого лабиринта? Самое лучшее — не отставать от него!

Они приблизились к прокурору. Теперь все трое в полной мере осознали грозившую им опасность. Единственная лестница, которая, как уверял надзиратель, вела из этого флигеля в передний, была охвачена пламенем. Если бы не ветер, относивший дым в другую сторону, находиться в узком коридоре уже теперь было бы невозможно. Передний флигель пылал, а о пожарных не было ни слуху ни духу. Доносились лишь вопли заключенных.

— Кошмар! — с дрожью в голосе заметил королевский прокурор. — Минут через десять лестница сгорит дотла, и пламя доберется до камер. Спасение может прийти к нам только со стороны канала.

— Канала? Вы имеете в виду канал, который окружает этот флигель? — спросил неизвестный.

— Именно его, — ответил прокурор. — Но, прежде чем нам удастся выломать решетки в окнах, прежде чем подставят лестницы или бросят нам веревку, мы задохнемся в дыму.

— Вы не можете распорядиться, чтобы открыли камеры? — спросил незнакомец.

— Существует строжайший приказ делать это не раньше, чем появится достаточное количество охраны.

— Но по горящей лестнице им сюда не добраться! — возразил неизвестный.

— Разумеется! — пожал плечами Фран-Карре. — Но чем я могу помочь? Солдатам не удастся расположиться даже во дворе, потому что ветер гонит пламя прямо туда! Повторяю, спасение может прийти к нам только со стороны канала. Надеюсь, уже принимаются необходимые меры, чтобы помочь нам! Надзиратель! Идите сюда! Есть ли хоть одна свободная камера с окнами на канал?

— Нет, господин королевский прокурор! — ответил надзиратель, у которого зуб на зуб не попадал.

— Так откройте любую, кто бы там ни был! — приказал Фран-Карре. — Нам необходимо позвать на помощь!

— А остальные камеры?

— Пусть остаются закрытыми, пока не поступит приказ.

Надзиратель устремился вперед. Все трое последовали за ним с поспешностью, вполне естественной в такой ситуации. Надзиратель открыл одну из камер и посторонился, пропуская своих спутников.

Фран-Карре сразу же подошел к окну. Моррель тем временем с любопытством взглянул на узника, содержавшегося в этой камере. Услышав звук открывающейся двери, тот ошарашенно вскочил с нар и заспанными глазами уставился на вошедших.

Это был крепкий, сильный человек. Волосы и борода у него были всклокочены. Он носил обычную тюремную одежду, которая Моррелю не полагалась, ибо он не был осужден. Узник жадно и вместе с тем неуверенно поглядывал на открытую дверь. Вероятно, у него сразу же возникла мысль о побеге. Но в следующее же мгновение ему, наверное, стала ясна причина столь необычного визита, потому что в дверь ворвался яркий отблеск пламени и донеслись голоса заключенных, отчаянно взывавших о помощи.

На мгновенье его лицо озарилось дикой радостью, и он остался стоять в своем углу, время от времени с нетерпением поглядывая на вошедших и поджидая благоприятного момента.

— Эти стекла! Я забыл, что они закрашены! — вскричал прокурор. — Ничего не видно!

Обитатель камеры злорадно рассмеялся:

— Вот-вот, меня это тоже частенько сердило!

— Ничего не поделаешь! Придется их разбить! — крикнул Фран-Карре и ударил по стеклам.

Заключенный снова рассмеялся:

— Уж теперь-то охрана, пожалуй, услышит! Подожди, голубчик!

Потом ему в голову пришла, видимо, какая-то мысль, и он быстро подошел к королевскому прокурору.

— Послушайте-ка, вы, верно, приятели и собираетесь бежать? — обратился он к Фран-Карре, кладя ему на плечо руку.

— Убирайся к черту! — сердито отозвался прокурор. — Разве не видишь, что творится?!

— К черту я отправился бы с охотой! — пробормотал узник, отходя в сторону, а Фран-Карре между тем просунул голову сквозь прутья решетки.

— Эй, часовой! — крикнул он вниз. — Здесь королевский прокурор. Позови на помощь, кликни пожарных!

— Убери голову, или буду стрелять!

— Постой, ведь я — королевский прокурор. Мое имя — Фран-Карре!

Прогремел выстрел, и пуля попала в окно, едва не задев голову прокурора. Это был единственный ответ снизу. Осколки стекла со звоном упали на пол. Заключенный злорадно захихикал, а Фран-Карре, бледный как смерть, отскочил на середину камеры. К окну быстро шагнул капитан.

— Прежде чем он успеет перезарядить, я взгляну вниз, — заметил Моррель. — В этом месте от канала до стены примерно шесть шагов. Там, внизу, толпа, кажется, я различаю пожарных. Не делай глупостей, приятель! — крикнул он часовому. — Я — капитан спаги Моррель, здесь у нас действительно королевский прокурор. Здание горит! Чем стрелять, позови лучше на помощь!

Но часовой, похоже, не поверил капитану. Инструкции, которые он получил, были строги. Едва Моррель успел убрать голову, в окно вновь влетела пуля.

— Конечно, он из провинции. Ну, господин королевский прокурор, наши дела плохи. Сдается мне, в ваших же интересах было не мешать моему разговору с этим господином!

Прокурор что-то буркнул в ответ. Заключенный же очень внимательно прислушивался к происходящему. Если он и в самом деле был так хитер, как можно было предположить, глядя на его физиономию, из слов Морреля он наверняка понял, что имеет дело с товарищем по несчастью. Он следил за капитаном с растущим любопытством.

За стенами камеры стоял невероятный шум, раздавались Жалобные крики и стоны. Было слышно, как трещит огонь, Рушатся балки; все здание было охвачено невообразимой суматохой; жара становилась невыносимой. Временами камеpa заполнялась дымом — похоже, огонь перекинулся уже на задний флигель. Моррель чувствовал, как со лба катятся крупные капли пота.

Снизу донесся теперь лязг оружия или каких-то металлических предметов, затем зазвучали слова команды.

— Это пожарные! — вскричал Фран-Карре, с облегчением переводя дыхание. — Еще немного, и мы спасены!

— Не только вы — я, надеюсь, тоже, — негромко сказал узник.

Максимилиан Моррель поспешно устремился к окну.

— Сюда, друзья! — закричал он. — Господин королевский прокурор здесь! На помощь! Вот молодцы ребята! Они переправляются через канал. У них лестницы и веревки. Сюда! Сюда!

Но голос Морреля утонул в общем хоре таких же криков о помощи, доносившихся из камер, которые выходили окнами на канал. Этот многоголосый хор в ночи производил жуткое впечатление.

— Боже! — вскричал капитан, все еще не отходя от окна. — Кажется, горит этаж, что под нами! Если эти люди не поторопятся, мы пропали! А еще потребуется время, чтобы перепилить прутья решетки! И мы, как назло, на четвертом этаже — ни одна лестница не достанет! Господи, помилуй нас!

Обернувшись, он увидел рядом с собой заключенного. Глаза его сверкали. Бледное лицо, годами не знавшее иного воздуха, кроме спертого, нездорового воздуха узилища, порозовело от возбуждения. На нем читались решимость и безоглядная дерзость. Он схватился за железный прут решетки.

— Разве это помеха — пара пустяков! Считайте, что свое дело я уже сделал!

Он так тряхнул прут, что тот сломался.

— Ну вот, через такую дыру уже можно пролезть, — заметил заключенный, не выпуская обломка из рук. — Толстяков среди нас нет. Господа, конечно, пропустят меня вперед…

Фран-Карре мрачно взглянул на него, но возражать не осмелился. Он прекрасно сознавал, что узы закона и дисциплины сейчас ослабли, а в подобном положении любой человек, чтобы спасти свою жизнь, способен на все. Моррель и незнакомец тоже промолчали.

Между тем опасения капитана, похоже, подтверждались. За окном подымались клубы дыма, валившего, видимо, из нижнего этажа. Дым не давал ничего разглядеть. Пожарных уже не было видно, слышались только слова команды. Заключенный высунулся из окна.

— Сюда, на помощь! — закричал он громовым голосом. — Здесь находится господин королевский прокурор!

— Мы бросим вам веревку! Ловите! — донеслось снизу. — Приготовились! Бросай!

— Если поймаешь веревку, получишь свободу! — воскликнул Фран-Карре.

— Благодарю! — насмешливо обронил узник. Было слышно, как в стену ударил какой-то предмет; заключенный высунул руки, но напрасно: первая попытка пожарных оказалась неудачной.

Опасность возрастала с каждой минутой. В камере стояла адская жара, за окном царил непроглядный мрак, к тому же все затянуло дымом. Заключенный снова высунул руки и на этот раз, похоже, что-то схватил.

— Поймал, господа! — торжествующе завопил он. — А теперь прощайте!

Он быстро зацепил железный крюк, привязанный к концу спасительной веревки, за подоконник, зажал зубами обломок прута, пролез в окно и скрылся из виду.

— Далеко не уйдет! — заметил Фран-Карре. — Внизу его схватят!

Все трое бросились к окну удостовериться, что узник благополучно достиг земли. Однако из-за дыма ничего разглядеть не удалось. Веревка сначала была натянута, потом вновь ослабла.

— Скорее, скорее! — торопили снизу. — Из окон вырывается пламя! Веревка сгорит!

— Поспешите, господин королевский прокурор! — крикнул незнакомец. — Вам по праву надлежит быть первым! Вперед!

Опасность придала королевскому прокурору, человеку уже не первой молодости, ловкости и силы. Он вскарабкался на подоконник и ухватился за веревку, потом исчез в дыму. Спустя минуту-другую в камере услышали крик и увидели, как задрожала и заходила ходуном веревка.

— Наверное, он выпустил канат и упал! — предположил Моррель. — А теперь ваша очередь, сударь! Поторопитесь! А я буду последним.

— Прощайте! — сказал неизвестный. — Я наведу о вас справки у вашей семьи, назвавшись Дюпоном.

С этими словами он взялся за веревку. Моррель с замиранием сердца следил за его действиями. Но незнакомец, видимо, добрался до земли без всяких неожиданностей. Капитан по крайней мере не заметил ничего необычного.

Наконец настал его черед. Он протиснулся в окно и схватился за веревку. Капитану, издавна привыкшему к физическим упражнениям, не составило труда быстро начать спуск. Опасность подстерегала его дальше — там, гдеиз окон нижнего этажа выбивались языки пламени. Но деваться ему было некуда. Вероятно, именно там Фран-Карре выпустил веревку и сорвался вниз.

Спустившись до этого места, Моррель едва не лишился сознания от невыносимого жара. Веревка готова была выскользнуть у него из рук. Последние двадцать футов он пролетел камнем и, добравшись до земли, упал.

Когда он поднялся, его внимание привлек распростертый на земле королевский прокурор, вокруг которого хлопотали несколько пожарных. Однако он не видел, что творилось всего в нескольких шагах от него, ибо узкое пространство между тюремной стеной и каналом заполняли густые клубы дыма. Он поискал глазами незнакомца. Емупоказалось, что тот совсем недалеко. Моррель поспешил к нему. И сразу же получил сильный удар по голове, рухнул наземь и потерял сознание.

Очнувшись, капитан обнаружил, что находится в окружении солдат, которые стерегли толпу заключенных. Он ощушал сильную боль в затылке. Дотронувшись до него, он увидел на пальцах кровь. Сделал он и еще одно неприятное открытие: на нем была теперь тюремная куртка. Удивленный, он поднялся на ноги и огляделся. В некотором удалении он заметил светлое пятно и толпящихся людей. Это была горящая тюрьма. Он хотел взглянуть на свои часы — часов не оказалось. От изумления Моррель покачал головой. Он видел, что задавать вопросы солдатам бесполезно. Заботило его только одно — чтобы ему как можно скорее сделали перевязку.

— Дружище, — обратился он к одному из солдат, — нет ли здесь лекаря? Я ранен в голову.

— Ишь ты, нашел друга! — огрызнулся солдат. — Нет здесь никаких лекарей. Лекарь тебе будет потом!

Капитан вновь опустился на землю, потому что от боли почти терял сознание и боялся упасть. Так прошло около получаса. Наконец появился офицер и сказал солдатам:

— Огонь потушен. По крайней мере дальше пожар не распространяется. Отведите заключенных на тюремный двор через задние ворота; да следите, чтобы никто не удрал!

Морреля подтолкнули прикладом, и он, с трудом поднявшись на ноги, побрел вперед. Какой-то заключенный из сострадания протянул ему руку. Миновав ворота, узники очутились на тюремном дворе, где их окружили солдаты.

Моррель был не в силах собраться с мыслями: рана на голове не давала ему сосредоточиться. Только время от времени он вспоминал, что бежать ему не удалось, и не мог удержаться от вздоха. Теперь за дело принялись надзиратели. Они осматривали номера на арестантских куртках и каждого опознанного уводили в камеру.

— Номер тридцать шесть! — выкрикнул один из надзирателей, бросив взгляд на куртку Морреля. — Ага, знаю такого! Тот самый негодяй, что доставлял столько хлопот бедняге Валлару, а под конец и вовсе его ухлопал!

— Друг мой, — собрав все силы, сказал Моррель, — вы ошибаетесь: я вовсе не номер тридцать шесть. Я не имею представления, как на мне оказалась эта куртка. Я — капитан Моррель. Господин королевский прокурор может это подтвердить!

— Что такое? В наших списках нет никакого капитана Морреля! — ответил надзиратель. — Ладно, выясним. А что До господина королевского прокурора, он разбился при падении и теперь, может быть, уже отдал Богу душу.

— Ну что ж, меня может опознать и мой надзиратель, — сказал Максимилиан. — Я жил в камере номер Двадцать девять.

— Ты гляди-ка — он жил! — со смехом заметил надзиратель. — Надзиратель, видите ли, может его опознать! Так вот, беднягу Валлара нашли мертвым там, наверху! Кто-то из вас, мерзавцы, его угробил! Уж не ты ли? А ну, марш вперед!

II. БЕГЛЕЦ

Влюблен он или нет? Или Тереза пробудила в нем более глубокий интерес? Этого дон Лотарио еще не знал, все происшедшее представлялось ему слишком необычным. По дороге домой он задавал себе вопрос, кто она и как встретит его, если он осмелится нанести визит.

Завоевать сердце молодого испанца было вовсе не так легко, как могло показаться. Перед многими юношами, вступавшими в свет, у него было преимущество, и немалое: он уже испытал любовь. Если и не все его сердце без остатка, то уж наверняка лучшая его часть принадлежала донне Росальбе, и дон Лотарио не мог вспоминать о ней, не испытывая горечи от предательства, каким она отплатила за его искреннее чувство. Он уже не питал к ней страсти — и во время своего путешествия, и здесь, в Париже, он встречал немало женщин, гораздо более привлекательных и достойных любви, — но ее образ еще не изгладился из его памяти. К тому же он стал недоверчив. Обыкновенно молодые люди судят о светском обществе, сообразуясь со своим первым жизненным опытом. Обманутые одной лживой, корыстной кокеткой, они начинают ненавидеть всех женщин.

И на этот раз наш герой вооружился ничем не оправданным недоверием. Да, он не собирался отказываться от своего амурного приключения, но дал себе обещание оставаться холодным и невозмутимым. Он забыл, что он дитя юга, что он еще очень молод. Вообще говоря, эта интрижка доставляла ему радость. Она вносила разнообразие в его монотонную жизнь в большом городе, и он негромко напевал веселую мелодию из оперы, которую слышал вечером. Он прекратил петь, потому что увидел в ночном небе далекое зарево. Это горела тюрьма. Она находилась на южном берегу Сены, приблизительно там, куда он держал путь, направляясь домой. Теперь он совершенно отчетливо видел это зарево слева от себя и вначале намеревался добраться до пожарища, казавшегося довольно близким. Вот почему он зашагал в сторону Люксембургского дворца.

Но, сворачивая за угол довольно узкой улицы, он столкнулся с каким-то человеком, который так торопился, что едва не сбил его с ног. К счастью, дон Лотарио успел ухватиться за стену дома и удержался от падения.

— Черт побери! Впредь не спешите так, когда поворачиваете за угол! — воскликнул испанец, поправляя шляпу, съехавшую набок от столкновения с запоздалым пешеходом.

— Охотно последовал бы вашему совету, сударь, если бы мог видеть, что происходит за углом! — ответил незнакомец. — Тем не менее прошу меня извинить — я очень тороплюсь! Скажите, что это за улица?

— Не имею представления, — ответил Лотарио. — Могу только сказать, что мы находимся поблизости от Люксембургского дворца.

— Вы не здешний? — продолжал расспрашивать незнакомец. — В таком случае, сударь, возможно, у вас более сострадательное сердце, чем у парижан?

— Может быть — да, а может быть — нет, — ответил, смеясь, испанец, которого позабавило такое предположение.

— И вам не покажется странным, если незнакомый человек попросит приютить его на несколько часов?

— Хм! — замялся дон Лотарио, разглядывая ночного собеседника. — Это совсем другое дело. Все зависит от дополнительных обстоятельств. Почему вы меня об этом просите?

— Почему? Потому что я, к несчастью, оказался в положении, когда приходится уповать на подобное великодушие, — ответил неизвестный. — Выслушайте меня, сударь! Вчера вечером дела застали меня в этом районе, и я задержался до сих пор. А живу я вблизи Монмартра. Завтра в восемь утра я снова должен быть здесь. Может быть, мне и следовало отправиться прямо домой, но тогда пришлось бы вскоре возвращаться назад, почти не сомкнув глаз. Так что вы совершили бы благое дело, взяв меня с собой. Для ночлега мне вполне подойдет прихожая или комната прислуги.

Испанец еще пристальнее вгляделся в неизвестного. Однако рядом не было ни одного фонаря. Дон Лотарио заметил только, что на незнакомце добротные сюртук и шляпа, а остальная одежда находилась в совершенно неудовлетворительном состоянии; взъерошенная борода также выглядела весьма непривлекательно.

— Однако, что вам мешает найти временное приспь нище в пансионе или гостинице? — спросил испанец.

— Сущая безделица — у меня в карманах ни одного су, — ответил загадочный проситель.

— Да, в таком случае выбирать не приходится! — рассмеялся дон Лотарио. — Ну что же, во мне вы не ошиблись — у меня в самом деле доброе сердце. По крайней мере мне так кажется. Ступайте вперед, к Люксембургскому дворцу!

Незнакомец огляделся и зашагал в указанном ему направлении. Дон Лотарио внимательно наблюдал за ним. Неизвестный оказался рослым человеком крепкого сложения. Сюртук был немного тесноват ему в плечах, тем более что он застегнул его на все пуговицы. Шел он неторопливой, тяжелой походкой рабочего. Между тем дону Лотарио стало ясно, что он имеет дело вовсе не с каким-то франтом, но отступаться от данного однажды слова было не в его правилах.

— Вы шли из тех мест, где, кажется, горит дом, — сказал испанец. — Что, большой был пожар?

— Это горит тюрьма, — холодно ответил незнакомец. — Я тоже имел глупость там задержаться.

— Боже мой, тюрьма! — воскликнул Лотарио, полный сострадания. — Должно быть, это ужасно! Если опоздаешь открыть камеры, заключенные задохнутся или сгорят заживо! Вы ничего такого не слышали?

— Поговаривали, что сгорело что-то около полудюжины заключенных, — невозмутимо ответил неизвестный. — Впрочем, это ничего не меняет. По большинству тех, кто там сидит, плачет виселица или гильотина. Умрут ли они несколькими днями раньше и каким именно образом — это в конце концов безразлично. Правда, скулили они довольно жалобно.

— А вы, похоже, не так сострадательны, как я, — укоризненно заметил испанец. — Однако вот мы и пришли!

Незнакомец поднял глаза и бегло осмотрел дом, большой и красивый — из числа тех фешенебельных домов, какие частями или целиком сдают состоятельным иностранцам.

Дон Лотарио позвонил и вошел в подъезд, сопровождаемый своим ночным спутником. Оба начали подниматься по лестнице.

— Мой слуга спит, не будем его будить, — заметил молодой испанец. — Пойдемте в мою комнату.

Он отпер дверь. Прихожая скудно освещалась одной-единственной лампой, готовой вот-вот погаснуть. В первой же комнате испанец зажег свет и теперь увидел своего гостя при полном освещении.

Дону Лотарио стоило немалого труда скрыть охватившее его изумление. Эти всклокоченные волосы, взъерошенная борода, болезненно-одутловатое лицо, мрачная, злобная мина, эти серые в черную полоску штаны, грубые башмаки — все указывало на то, что перед ним бродяга, вор, а может быть, и убийца. Испанцу даже показалось, что волосы и борода неизвестного слегка опалены, а лицо почернело от дыма.

— Все ясно, сударь! — Дон Лотарио отступил на шаг, пораженный внезапной мыслью. — Вы бежали из горящей тюрьмы, а шляпу и сюртук украли по дороге!

— Будь вы следственным судьей, сударь, подобные предположения сделали бы вам честь, — ответил незнакомец, насмешливо улыбаясь. — Однако вы заблуждаетесь. Разве обязательно быть преступником и убийцей, если облачен в плохое платье?

— Может быть, я нарушаю закон, оставляя у себя этого человека, — сказал Лотарио, обращаясь скорее к самому себе, нежели к ночному гостю. — Покиньте мой дом! Будем считать, что я вас не видел.

— Это и есть ваше милосердие? — с издевкой спросил неизвестный. — И почему вы так заявляете? Ваши догадки по меньшей мере преждевременны. Эти штаны и башмаки я надеваю во время работы, а по профессии я — каменщик. Сюртук и шляпу ношу на улице. Ну а борода — это, надеюсь, мое личное дело. Так что, сударь, разрешите мне отдохнуть у вас до семи утра.

— А вы не боитесь, что я позову полицию? — спросил испанец.

— Отнюдь, — засмеялся незнакомец. — Во-первых, вы этого не сделаете, а во-вторых, я вам в этом помешаю. Всегда неприятно иметь дело с полицией.

Он быстро повернулся, запер дверь, ведущую в прихожую, а ключ сунул в карман.

— Позвольте, сударь! — воскликнул дон Лотарио, не столько испуганный, сколько удивленный. — Вы пользуетесь моей добротой — и осмеливаетесь так вести себя в моем доме?! Имейте в виду, я принял меры против подобных посягательств!

Он быстро подошел к письменному столу, вытащил шкатулку и направил на неизвестного пистолет, зловеще блеснувший при свете свечей.

— Вздор, — заметил бежавший заключенный, потому что он и был таинственным гостем дона Лотарио, — вздор! Во-первых, очень сомнительно, чтобы эта штука была заряжена, а во-вторых, у меня и в мыслях не было доставить вам хоть малейшее беспокойство. Укажите мне софу или кровать, и я буду вполне доволен, а ровно в семь утра тихо вас покину. Не думайте, что я недооцениваю вашу любезность. Вы оказали мне огромную услугу. А теперь я намерен всего-навсего не дать вам нарушить ваше же собственное обещание.

Дон Лотарио согласился, что слова ночного гостя не лишены здравого смысла. В крайнем случае — какое ему дело, что это за тип. Он не связан никакими обязательствами с французской полицией, чтобы помогать ей ловить преступников. Для него важно только обезопасить самого себя от возможного нападения этого человека. А тот, похоже, только и умеет хватать других за горло и опустошать их карманы. Наш испанец уже успел немного успокоиться и трезво обдумал свое положение.

— Тогда отправляйтесь в соседнюю комнату, — сказал он, — там вы найдете удобную софу. Даю вам слово, что не пошлю за полицией.

— Полагаюсь на ваше обещание! — невозмутимо ответил незнакомец. — Позвольте мне зажечь свет. Доброй ночи!

С зажженной свечой в руке он прошел в указанную ему комнату и запер за собой дверь.

Другая дверь вела из большой комнаты, где только что находились оба собеседника, в спальню дона Лотарио. Молодой испанец предался размышлениям, может ли он, очутившись в таких обстоятельствах, воспользоваться тем сладостным даром природы, которого жаждало его утомленное тело. Он чувствовал себя довольно уверенно, ибо обладал двумя достоинствами: чутким сном и заряженным пистолетом. К тому же он мог запереть дверь в свою спальню. Устал он порядком, да и что в том предосудительного, если на одну ночь приютишь у себя подозрительную личность! Он забрал с собой шкатулку с пистолетом и, не раздеваясь, бросился на постель. Через несколько минут он уже спал…

Его сладкий сон прервал стук в дверь. Первым делом молодой человек подумал о слуге, но затем в памяти у него всплыл ночной гость, и он вскочил. Открыв дверь, он увидел в предрассветных сумерках, слабо освещавших большую комнату, какого-то человека. Пораженный, он уставился на него. Перед ним стоял тот самый незнакомец, но как он преобразился! Лотарио не удержался от возгласа изумления.

— Сударь, — сказал неизвестный, — я пришел попрощаться с вами и "кстати попросить извинения за ту вольность, что я себе позволил. Как видите, я позаимствовал из вашего гардероба необходимые мне предметы туалета, чтобы выглядеть прилично.

— Вижу, — ответил дон Лотарио, с трудом сдерживая улыбку при этих словах незнакомца, сказанных вполне серьезным тоном. — Во всяком случае, сейчас вы производите более благоприятное впечатление, чем прошлой ночью!

— Не правда ли? — спросил тот, с удовлетворением оглядывая свой костюм. На сей раз одет он был изысканно, почти щегольски: наметанный глаз заключенного сумел отыскать лучшее из хозяйского гардероба, находившегося в его распоряжении всю ночь. Тонкая рубашка, вязаный жилет, серебристые панталоны, цветастый галстук (все по самой последней моде) — ничего не было упущено находчивым наглецом. Бороду он успел сбрить, сохранив лишь небольшие усы и английские бакенбарды. Короче говоря, за считанные часы ночной гость стал совершенно неузнаваем, превратившись в заправского франта. Правда, его лицо все еще не утратило прежнего выражения, и дону Лотарио было не по себе при виде человека, который ночью выглядел совсем иначе.

— Только сапоги узковаты да перчатки немного малы, — улыбнулся незнакомец, пытаясь обратить все в шутку. — Впрочем, это мелочи, и на них скоро перестаешь обращать внимание. Вы позволите мне называть эти вещи своими, не правда ли?

— Я вынужден это сделать, — ответил молодой человек. — Надеюсь, вы этим и ограничились и не познакомились поближе с моей кассой — она находится в той же комнате.

— В самом деле? — воскликнул неизвестный. — Нет, на это у меня не было времени. Даю вам слово, вы найдете ее нетронутой. Денег у меня достаточно, иначе я попросил бы вас о некоторой ссуде.

— Я рад, что избавлен от необходимости отказать вам в этом, — холодно ответил дон Лотарио. — Во всяком случае, разрешите мне заглянуть в свой секретер и убедиться собственными глазами.

— Извольте! — с неудовольствием сказал незнакомец. — Впрочем, с вас достаточно было бы и моего слова!

Дон Лотарио не знал, как поступить: сердиться на эту неслыханную наглость или рассмеяться. Все еще не выпуская из рук пистолета, он прошел в комнату, где заключенный провел ночь. Уже одного взгляда, брошенного внутрь секретера, оказалось достаточно, чтобы понять: все в порядке.

— А теперь, милостивый государь, — с холодной учтивостью промолвил наш герой, — у меня нет причин удерживать вас от ваших странствий по Парижу.

— Весьма благодарен, — ответил незнакомец с легким поклоном, — а теперь, сударь, прежде чем попрощаться, я прошу вас еще об одном. Назовите ваше имя.

— К чему? — удивился испанец. — Я полагал, что оно не имеет для вас никакого значения.

— Не совсем так. Вы оказали мне огромную услугу, поэтому я хотел бы знать ваше имя!

— Что ж, если вам это столь необходимо, извольте: меня зовут дон Лотарио де Толедо.

— Прекрасное имя, — ответил неизвестный и с серьезной миной извлек из кармана записную книжку, куда и занес нашего героя. — Я буду помнить о вас. Никогда нельзя знать, при каких обстоятельствах я смогу быть вам полезен. А чтобы и вы знали, кто я и кому вы сделали любезность, разрешите представиться: Этьен Рабласи — в некоторых районах франции это имя небезызвестно!

— Нисколько в этом не сомневаюсь! — сказал дон Лотарио, которому стала невыносима неслыханная наглость собеседника. — А теперь, любезнейший, я хотел бы продолжить прерванный вами сон. Кстати, с вашей стороны было неосторожно называть мне свое имя. Я могу заявить в полицию и указать ваши приметы…

— Вы этого не сделаете — вы слишком благородный человек, — ответил Рабласи, состроив гримасу, напоминавшую улыбку. — Прощайте, дон Лотарио! Вы всегда найдете во мне друга и благодарного должника!

— Черт бы побрал этого молодца! — сердито пробормотал дон Лотарио и добавил: — Прощайте! Никогда бы вас больше не видеть!

Беглец рассмеялся, отвесил поклон и, открыв дверь ключом, который все еще держал у себя, покинул комнату, а потом и квартиру. Дон Лотарио подошел к окну и увидел Этьена Рабласи, беззаботной, небрежной походкой пересекавшего площадь перед Люксембургским дворцом. Сапоги, пожалуй, и в самом деле были ему узки, ибо он ступал очень медленно и осторожно. Это придавало его походке какую-то неестественность и вызывало смех. Он оглянулся на окна квартиры и дружески помахал наблюдавшему за ним испанцу. Дон Лотарио отошел в глубину комнаты.

— Бог знает, какого негодяя избавил я от карающей руки полиции! — сказал он себе. — Хотя что мне оставалось? В конце концов, я был во власти этого человека. Хуже всего, что он не дал мне отдохнуть. У мадемуазель Терезы я буду выглядеть утомленным, как после бессонной ночи.

С этими словами он вернулся в свою спальню и бросился на постель. Каким бы странным ни казалось происшедшее с ним, оно было неспособно лишить его душевного равновесия. Спустя несколько минут дон Лотарио уже спал.

III. ВИЗИТ

Ровно в десять часов утра слуга разбудил дона Лотарио. На столе уже стоял горячий кофе. Рядом с чашкой лежали несколько утренних газет, среди них — небольшая газетка, выходившая лишь в девять часов и сообщавшая обо всех событиях минувшей ночи. Дон Лотарио пробежал ее довольно равнодушным взглядом, и его внимание привлекла заметка, помещенная в конце полосы. В ней говорилось следующее:

«Сильный пожар разрушил прошлой ночью флигель тюрьмы на Бьеврском канале. Подробности происшествия редакции пока неизвестны. Уверяют, однако, что никому из заключенных бежать не удалось, никто из них не погиб в огне и не получил увечий. Произошло несчастье иного рода. Тяжелое ранение получил королевский прокурор Фран-Карре, который находился во время пожара в здании тюрьмы, допрашивая одного из заключенных. Не имея иного пути к спасению, кроме брошенной пожарными веревки, он, однако, сорвался при спуске, почти достигнув земли. Кроме того, был убит надзиратель по имени Валлар — вероятно, в то время, когда он открывал камеры. Подозрение пало на небезызвестного Этьена Рабласи, который по счастливой случайности находится в руках правосудия, поскольку бежать ему не удалось.

— Как? Что это значит? — спрашивал себя дон Лотарио. — Рабласи — именно так назвался этот наглец, и если он — тот самый, он, безусловно, бежал. Зачем же другому человеку принимать имя убийцы?

Несколько минут испанец размышлял над этим странным обстоятельством. Тем временем вошел слуга, чтобы помочь ему одеться, и в предвкушении событий наступившего дня испанец забыл о странном ночном происшествии.

Вправе ли он воспользовался разрешением Терезы и нанести ей визит? Он сделал бы это не задумываясь, но что-то его удерживало. Жизнь в Париже не прошла для него даром. Он уже научился не доверять своему сердцу и проявлять больше осмотрительности, чем, видимо, требовалось. Кроме того, сейчас он более здраво относился к своему ночному приключению. Новое знакомство представляло для него несомненный интерес, однако многое из того, что считается интересным, имеет свои опасные стороны.

Впрочем, он вовремя вспомнил о том, что Тереза, по ее словам, знакома с аббатом Лагиде. Аббат был человеком в летах. Пусть в юности Лагиде тоже отдал дань светским глупостям, тем более что его взгляды были весьма терпимыми, теперь вряд ли можно предположить, что с этой молодой дамой его связывает нечто большее, нежели дружеская привязанность. По этой причине дон Лотарио намеревался предварительно разузнать о ней именно у аббата.

Как всегда, ровно в двенадцать у дверей дома остановился элегантный наемный экипаж. Молодой человек жил в достатке, но не был мотом. Он считал, что для пребывания в Европе ему должно хватить двадцати тысяч долларов. Он хотел доказать лорду Хоупу, что достоин такого покровителя.

Экипаж покатил по пустынным бульварам. Дон Лотарио не встретил ни одного знакомого. Он велел ехать в кафе «Тортони». Первым, кого он там увидел, оказался Лупер, углубившийся в газеты.

Лупер поднял глаза. Дон Лотарио пребывал в нерешительности, следует ли ему здороваться с бароном. Его природное добродушие одержало бы, пожалуй, верх и он возобновил бы знакомство с Лупером, если бы тот не сделал вид, что не знает испанца. Он вновь равнодушно уткнулся в свою газету, а дон Лотарио спросил завтрак, весьма раздосадованный встречей с этим человеком, которого отныне решил не замечать.

К молодому человеку подсел другой знакомый, и вскоре дон Лотарио забыл обо всем. Вдруг его внимание привлек новый посетитель, которого он, кажется, уже где-то встречал. Тот был изысканно, даже щеголевато одет, а серебристо-серые панталоны вошедшего убедили испанца, что он не ошибся. Он едва поверил своим глазам: в новом посетителе он узнал беглого арестанта Этьена Рабласи.

Тот еще не видел дона Лотарио, и наш герой успел скрыть свое изумление. Какая дерзость! Лотарио ни секунды не сомневался, что его ночной гость — вор, грабитель. Он находил естественным, что беглец сменил одежду. Но появляться здесь, где собирается весь цвет парижского общества, — это уже непростительно. Несколько минут испанец всерьез подумывал, не лучше ли послать за полицией и велеть задержать беглеца. Однако молодые люди обычно великодушны и сострадательны даже в тех случаях, когда подобные чувства неуместны. Дон Лотарио посчитал излишним вмешиваться не в свое дело. Тем не менее присутствие Этьена Рабласи стесняло его, и он едва осмеливался поднять глаза: как большинству честных людей, ему было свойственно стыдиться за других. Наконец он собрался с духом и огляделся.

Видимо, Рабласи давно его заметил, он приветствовал дона Лотарио, причем столь учтиво, что молодому человеку пришлось, пусть даже небрежно, ответить на его поклон. Еще меньше ему хотелось вступать с Рабласи в беседу, хотянельзя было поручиться, что наглец не осмелится заговорить с ним. Поэтому он быстро поднялся из-за столика, вышел из кафе и поехал к аббату Лагиде.

Именно сегодня аббата, обычно принимавшего дочетырех-пяти часов каждый день, не оказалось дома. Ждатьего возвращения дон Лотарио не захотел. Идти к Терезе сейчас или прежде разузнать о ней все, что можно? — вот что не давало покоя молодому испанцу. Он еще подумал и решил рискнуть.

Дом, в котором жила Тереза, трудно было не узнать — своими размерами он превосходил все соседние дома.

— Мадемуазель принимает? — спросил он портье, сонно выглянувшего из своей комнатки.

— Полагаю, что так, сударь. Извольте подняться на второй этаж.

Дон Лотарио направился вверх по ступеням. Дом был вполне фешенебельным, но лишенным вульгарной роскоши, свойственной жилищу всякой «подозрительной» дамы, и вто же время слишком скромным и чистым, чтобы подобная мысль вообще могла прийти в голову. Если Тереза и в самом деле была «падшей», она, во всяком случае, умела продавать наивысшие добродетели, которыми обладает женщина, за достойную цену: перила лестницы вырезаны из прекрасного дуба, ступени выстланы коврами. Дон Лотарио позвонил.

— Мадемаузель Тереза принимает? — обратился он к приветливой горничной.

— Позвольте узнать ваше имя, сударь.

— Дон Лотарио де Толедо.

— Прошу вас! Госпожа у себя в будуаре.

Молодой человек не имел плебейской привычки вступать в разговоры с прислугой. Но один вопрос так и вертелся у него сейчас на языке.

— Госпожа ждала меня, дитя мое?

— Этого я не знаю, — ответила горничная. — Однако сегодня утром госпожа называла мне ваше имя — этого достаточно.

«Отлично, — подумал Лотарио, — значит, меня ждали. Горничная называет хозяйку госпожой — впрочем, так во франции называют любую даму. Она в своем будуаре. Моя судьба должна решиться!»

Комната, куда он вошел, была отделана с утонченным вкусом. Вообще вся квартира не производила впечатления нанятой, где устраиваются на непродолжительное время. В каждой мелочи чувствовалось прикосновение искусной заботливой женской руки. Должно быть, хозяйка квартиры — настоящая дама. Это убеждение еще больше подогрело интерес молодого человека.

Он прошел еще одну комнату, но Терезу так и не встретил. Это несколько смутило его. Идти дальше ему, пожалуй, не следовало. Однако прислуги не было видно. Впрочем, горничная ведь предупредила его, что госпожа в будуаре. Вероятно, она готова принять его. Если он допустит нескромность, вся вина ляжет на горничную; к тому же все двери были открыты, и он, набравшись смелости, решил идти наугад.

Он миновал еще одну комнату — повсюду та же изысканная роскошь. На стенах — прекрасные картины, оригиналы или копии известных мастеров. Дон Лотарио решил, что Тереза, наверное, богата.

Следующая дверь, тоже полуоткрытая, вела, похоже, в будуар Молодой человек кашлянул, чтобы предупредить хозяйку дома о своем приходе, ибо ковры на полу скрадывали его легкие, неторопливые шаги. Сердце у него немного забилось — ведь он был еще молод, — и он переступил порог.

Тереза была одна. В легком изящном утреннем туалете она сидела у окна за небольшим столом. Но дон Лотарио испугался: лицо молодой женщины покрывала мертвенная бледность, глаза остекленели, зубы были судорожно стиснуты. Застывшее лицо напоминало маску. Она не замечала его. Дону Лотарио стало казаться, что перед ним бездыханное тело, а не живое существо.

— Боже мой! — воскликнул он. — Что с вами?! Вы нездоровы? Я позову горничную!

Ответа не последовало. Дон Лотарио уже не сомневался, что Тереза действительно больна. Ни о каком притворстве, даже преднамеренном, не могло быть и речи. Он отыскал звонок и принялся резко дергать за шнур, потом стал искать воду, нюхательную эссенцию.

— Госпоже плохо! У нее опять приступ! — воскликнула, вбежав в будуар, горничная. — Но сейчас он пройдет! Прошу вас, сударь, оставьте нас всего на несколько минут!

Испанец вышел из будуара. Это было странное, можно сказать, пугающее начало. Пока он, охваченный беспокойством, шагал из угла в угол в соседней комнате, появилась еще одна служанка. Может быть, ему вообще уйти? Но молодому человеку непременно хотелось знать, благополучно ли закончится приступ. Перед его мысленным взором все еще стояло бледное как смерть лицо Терезы, он отчетливо видел ее застывший взгляд, и к мимолетному интересу, который он вначале испытывал к ней, добавилось искреннее сочувствие. Часто ли у нее случаются такие приступы? Не с ними ли связано ее мрачное настроение? Ему было от всей души жаль Терезу. Он все больше сострадал ей. Подчас измученное бледное лицо в полумраке больничной палаты вызывает у нас больше симпатии, нежели горящие щеки и блестящие глаза в озаренном ярким светом бальном зале. Он решил остаться.

Прошло уже около десяти минут, а наш герой все не мог успокоиться.

— Вы еще здесь, дон Лотарио? — спросила, появившись в дверях, горничная. — Прекрасно! Госпожа желает говорить с вами.

— В самом деле? — воскликнул испанец. — Она уже вполне оправилась? Я остался лишь затем, чтобы убедиться, что опасность миновала. Передайте госпоже, что я не стану докучать ей, если она не чувствует себя достаточно здоровой.

— Приступ миновал, и госпожа настоятельно желает говорить с вами, — повторила горничная.

Когда дон Лотарио вошел в будуар, Тереза сидела на софе. Лицо ее было очень бледным и утомленным, со следами недавнего ужасного кризиса. Но взгляд ожил, хотя и не обрел еще достаточной бодрости.

— Простите, дон Лотарио, — сказала Тереза, и он заметил, что ей стоит большого труда скрывать охватившую ее слабость, — простите, что я встретила вас не лучшим образом! Правда, моей вины здесь нет! Время от времени я становлюсь жертвой подобных приступов, причиной тому мои слабые нервы. Садитесь! Вы легко нашли мою квартиру?

— Это не составило труда — я хорошо запомнил ваш дом, — ответил молодой человек. — Однако прошу вас, сударыня, без церемоний! Если вам нужно отдохнуть, я немедленно уйду. Позвольте только навестить вас в ближайшие дни, чтобы справиться о вашем здоровье.

— Нет-нет, останьтесь, если иных причин у вас нет! Как только приступ проходит, я снова чувствую себя вполне удовлетворительно. К сожалению, я сама виновата в своих страданиях. Некие воспоминания, которые я так часто намеренно воскрешаю в памяти, оказываются настолько сильными, что приводят меня в такое состояние. Я это знаю и стараюсь избегать таких воспоминаний. Но временами какая-то демоническая сила заставляет меня вновь и вновь перебирать свое прошлое до тех пор, пока мной не овладевает это ужасное оцепенение. Тогда мне кажется, что я стою на пороге смерти. Вы видели меня в самый драматический момент, — продолжала она со слабой улыбкой, — а кокетство, которое в той или иной степени свойственно всему женскому полу, побуждает меня показаться вам и в более привлекательном виде. Не правда ли, я выглядела отвратительно?

— Не говорите так! — воскликнул Лотарио. — Я просто потрясен! Как вы могли подумать, что при виде подобного зрелища человек, наделенный чувствами, способен ощутить что-то иное, кроме душевной боли и самого искреннего сострадания?

Взгляд ее сделался теперь спокойным и ясным, и лишь лицо по-прежнему выглядело утомленным. Казалось, Тереза поддерживает разговор только из учтивости. Дон Лотарио воспользовался случаем, чтобы дополнить наблюдения, сделанные прошедшей ночью. Он утвердился в том, что Терезу нельзя назвать блестящей красавицей, из тех, что так импонируют мужчинам. У нее было правильное лицо с тонкими чертами, которое несколько портила бледность. Украшали его прекрасные карие глаза, пышные блестящие волосы и тонко очерченные пунцовые губы, скрывавшие два ряда великолепных зубов. Она обладала красивой, по крайней мере привлекательной фигурой, напомнившей дону Лотарио самых грациозных девушек его родины. Никогда он не видел такой маленькой руки и миниатюрной ноги. Видимо, Терезе было чуть больше двадцати лет. Он не сомневался: стоит ей только захотеть, и в его сердце вспыхнет пламя страстной любви. Но сейчас, несмотря на мимолетную улыбку, ее лицо было холодным, сдержанным, почти строгим. Может быть, даже равнодушным. Лотарио с радостью признался бы ей, что она пробудила в нем необыкновенный интерес — как это и было в действительности, — ибо именно таких, как она, и называют интересными женщинами, но, глядя на выражение ее лица, не решался.

— Сударыня, — продолжал он, — мысли, которыми вы поделились со мной вчера, были столь мрачного и своеобразного свойства, что я счел своим долгом разыскать вас, чтобы избавить от пессимизма, вернуть вам счастье жизни, радость молодости!

— И вы действительно верите в успех? — насмешливо поинтересовалась Тереза.

— Надеюсь, мне удастся этого добиться, пусть не сразу — со временем.

— Если вы к этому стремитесь, значит, я вызвала у вае| интерес?

— Так оно и есть, — ответил Лотарио. — И разве не естественно, что мы сочувствуем тем, кто, подобно вам обладая молодостью и красотой, как бы создан для радостей; жизни, а не для печальных мыслей? Мне и теперь непонятно ваше настроение. Все, что я вижу, должно, кажется, доставлять вам радость. Вы молоды, красивы, независимы, богаты — насколько я могу судить по той роскоши, котора вас окружает. Нет, ваша печаль для меня решительно непостижима!

— Ну, и как же вы намерены взяться за мое исцеление? — спросила Тереза. — Мне не терпится узнать ваш метод.

— Я бы рекомендовал вам впредь не совершать ночньи прогулок, а гулять днем, когда сияет солнце. Вам следу также бывать в свете и блистать там умом и красотой, вызывая восхищение окружающих. Я посоветовал бы вам найти преданных и веселых подруг. Вам не мешало бы научиться наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях: путешествовать, развлекаться, а прежде всего вам бы следовало — Дон Лотарио запнулся, не решаясь произнести нужное слово. Его лицо окрасил легкий румянец.

— …влюбиться! Что же вы замешкались? — прервала его Тереза. В ее голосе зазвучали резкие, отчужденные нотки. — Мне нужно было-бы влюбиться — все это так! Ко мне вернулись бы и радость жизни, и здоровье, если бы я могла полюбить. Но этого никогда не будет.

— Выходит, всякий, кто дерзнет полюбить вас, обречен быть несчастным?

— Возможно. Однако я сомневаюсь, что в состоянии вообще пробудить любовь! Интерес — пожалуй, а любовь — нет! И это счастье. Я никогда не смогу ответить взаимностью тому, кто меня полюбит!

Шутить на такую тему было просто недопустимо, и Тереза говорила совершенно серьезно. А что должен был ответить ей Лотарио? Впрочем, случай избавил молодого человека от необходимости продолжать этот разговор, который был ему неприятен, хотя еще больше пробудил интерес к молодой женщине. Вошедшая горничная спросила, примет ли госпожа господина графа.

— Разумеется, — ответила Тереза, — если дону Лотарио угодно познакомиться с графом Аренбергом!

— Граф Аренберг? — удивился Лотарио. — Если не ошибаюсь, я уже слышал это имя у аббата Лагиде.

— Очень может быть. Граф Аренберг — мой старший друг и покровитель.

Вошел пожилой господин лет шестидесяти. Впрочем, ему можно было бы дать и больше. Он был среднего роста, худощавый, с бледным аристократическим лицом, длинными седыми волосами. Никогда дону Лотарио не встречались лица с таким доброжелательным выражением. Голубые глаза графа обращали на себя внимание прямо-таки небесной чистотой и ясностью. В них было еще столько неподдельной живости, словно граф так и остался юношей. Однако годы брали свое — он слегка сутулился. Судя по тому, как он был одет — ни пальто, ни шляпы, — он, видимо, жил в этом же доме.

— Граф Аренберг, из Германии, — дон Лотарио де Толедо, из Мексики, — сказала Тереза, представляя гостей друг другу. — До сих пор мне еще не приходилось принимать у себя уроженцев столь непохожих уголков земли.

Граф весьма церемонно поклонился молодому испанцу, но тут же обернулся к Терезе.

— Вы были нездоровы, голубушка, — мягко сказал он своим мелодичным голосом. — Опять этот ужасный приступ! Когда только вы перестанете мучить себя? Когда наконец успокоитесь?

— Боюсь, что никогда, дорогой граф! — слабо улыбнувшись, ответила Тереза. — Впрочем, все уже позади!

— Благодарю вас, дон Лотарио! Вам удалось немного развлечь мадемуазель Терезу — она по крайней мере улыбается! — обратился граф к молодому испанцу. — Нет, нет, Тереза, вам не следует более беседовать с аббатом! Для вас его взгляды чересчур пессимистичны. Вам нужно быть веселее. Я искренне рад встретить у вас молодого человека, на лице которого нет и следа той меланхолии и мировой скорби, что, к сожалению, так характерна сейчас для всего нашего юношества.

— Что касается, аббата, вы, граф, пожалуй, правы, — согласился Лотарио. — Мне тоже приходила такая мысль. Лагиде — превосходный человек, но, мне кажется, ему более пристало напоминать о бренности жизни беззаботным весельчакам, нежели утешать несчастных. Он еще не в ладу с самим собой и с мировым порядком.

— Очень верно подмечено, — сказал граф. — Итак, вы знаете аббата. Мне тоже приходилось слышать от него ваше имя. Да, да, так и есть. Вы приехали из Мексики. Аббату вас рекомендовал лорд Хоуп. Он отзывался о вас с большой похвалой.

— Аббат очень любезен. К сожалению, я еще весьма! неискушен в жизни, чтобы в полной мере оценить его достоинства и таланты. Встретив лорда Хоупа и аббата, я нашел в них людей, которые открыли мне всю бездну моего; невежества. Но, слава Богу, я еще молод и надеюсь наверстать упущенное!

— Если вы так рассуждаете, вы на верном пути. Только почаще навещайте мадемуазель Терезу. Судя по всему, вы оптимист. Тереза нуждается именно в таких людях. И аббат, и я — мы слишком стары для нее, а к молодым людям она испытывает непонятную антипатию.

— В таком случае мне не приходится ожидать многого от своих усилий, даже если бы я и решился на это, — с улыбкой заметил дон Лотарио. — А вы уверены, что мадемуазель Тереза готова признать меня целителем ее души?

— По крайней мере я позволяю вам предпринять такую попытку, — вмешалась в разговор Тереза. — Большего я сделать не могу!

— Значит, вы не запрещаете чаще бывать у вас?

— Буду рада видеть вас в любое время.

— Благодарю! — воскликнул молодой испанец, которого гораздо больше обнадежил веселый тон, каким были сказаны эти слова, чем смысл самого разговора.

— Если аббату вас рекомендовал лорд Хоуп, следовательно, вы знаете лорда ближе?

— Да, знаю, — ответил дон Лотарио, — и все же это, пожалуй, слишком сильно сказано. По моему разумению, постичь его сущность очень нелегко. Во всяком случае, лорд самый необыкновенный человек, какого я встретил в своей жизни!

— Расскажите нам о нем, — попросила Тереза. — Прошлой ночью вы упомянули его имя лишь вскользь.

Молодой испанец изъявил полнейшую готовность поведать слушателям то немногое, что ему было известно о лорде Хоупе. Несмотря на краткость, его рассказ весьма заинтересовал обоих.

— Скажите, а лорд женат? — поинтересовалась Тереза, когда дон Лотарио подошел к концу своего повествования.

— Самое удивительное, что первым почти всегда задают именно этот вопрос, — засмеялся испанец. — К сожалению, не могу сказать вам ничего определенного, мадемуазель. Когда я попытался это узнать, лорд уклонился от прямого ответа. Впрочем, подозреваю, что он не одинок. Скажу откровенно, мне очень хотелось бы познакомиться с той, кого лорд Хоуп удостоил любви.

Между тем граф, сославшись на дела, поспешил откланяться.

— Прощайте, дитя мое! Рад снова видеть вас здоровой! Прощайте, дон Лотарио! До скорой встречи! Если не застанете мадемуазель Терезу дома, не забудьте обратиться ко мне!

Лотарио учтиво поклонился графу и заверил, что именно так и сделает. Аренберг удалился, бросив на молодую женщину взгляд, исполненный нежного сочувствия.

Едва он ушел, оставив дона Лотарио в нерешительности — то ли найти новую тему для продолжения беседы, то ли заканчивать затянувшийся визит, — как горничная доложила о приходе баронессы Данглар.

— Передайте, что я рада ее видеть! — распорядилась Тереза. — Вы знакомы с баронессой, дон Лотарио?

— Не имел чести, — ответил тот. — Это ваша подруга?

— Да, причем единственная здесь, в Париже. Она гораздо старше меня и перенесла немало горя. Если следовать вашей теории, я должна была бы прекратить с ней всякие отношения. Баронесса — умная, достойная женщина, и я люблю ее именно за то, что она столько пережила, а возможно, страдает и до сих пор.

Вошла баронесса. В своем черном костюме — госпожа Данглар почти всегда носила темное — она выглядела бледнее и, пожалуй, старше, чем обычно, но такой мертвенно-бледной Тереза еще ни разу ее не видела. Даже походка у нее изменилась: она шла медленно и тяжело. Сегодня она производила впечатление пожилой дамы.

— Боже, баронесса, какой у вас болезненный вид! — воскликнула Тереза. — Что с вами?

Похоже, она намеревалась встать и поспешить навстречу подруге. Но силы ее были еще слишком слабы.

— Сидите, сидите! — остановила ее госпожа Данглар, опускаясь рядом с ней на софу. — У меня была сегодня тяжелая, очень тяжелая ночь. Такое иногда случается, а в моем возрасте это уже нелегко. Впрочем, скоро все пройдет. Я ожидала застать вас в одиночестве или в обществе графа Аренберга. Надеюсь, я не помешала?

Тереза познакомила дона Лотарио с баронессой. Госпожа Данглар не без любопытства поглядывала на красивого молодого человека. Дон Лотарио постоянно привлекал внимание женщин. Но то, что он был здесь, в этой комнате, совсем заинтриговало баронессу. Ей, безусловно, были известны взгляды Терезы и ее душевные тайны. Дон Лотарио был, пожалуй, первым молодым человеком, которого она застала у подруги.

Ему показалось, что обеим не терпится посекретничать, и он, чувствуя, что его визит и так уже слишком затянулся, стал прощаться.

Тереза просила дона Лотарио прийти еще раз, и он обещал непременно быть. Впрочем, в его обещании было больше искренности, чем в ее приглашении. Еще одно приглашение он получил от госпожи Данглар, которая ожидала его в один из ближайших вечеров. Испанец с благодарностью принял его и, довольный, удалился.

IV. ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ФРАНКОВ

Спустя несколько дней после знакомства у Терезы дон Лотарио попросил госпожу Данглар о конфиденциальной встрече, и баронесса, собиравшаяся в этот день навестить больную подругу, назначила ему на десять часов вечера.

Когда молодой человек вошел в комнату баронессы — ту самую, которая совсем недавно была свидетельницей отвратительной сцены, разыгравшейся между матерью и сыном, — он выглядел серьезнее обычного.

— Не знаю, удивились ли вы, сударыня, получив мое письмо, — сказал он, — но вы, надеюсь, простите мне мою дерзость с той же благосклонностью, какую вы проявляли ко мне в последнее время. Я искал этой встречи, чтобы попросить у вас помощи и совета. Я страстно желаю завоевать любовь Терезы!

— Вы жаждете помощи, совета? — спросила госпожа Данглар, казалось приятно пораженная простодушием молодого человека и теплотой, с которой он говорил. — Ну, ведь в любовных делах советовать и помогать бесполезно. Почему бы вам не объясниться с Терезой?

— Как раз об этом я и пришел поговорить. Думаю, Тереза давно поняла, что привело меня к ней, но до сих пор мне неясно, испытывает ли она ко мне что-то похожее… любит ли она меня? А вы — близкая подруга Терезы. С вами она, верно, делилась своими мыслями обо мне. Поэтому я и пришел к вам.

— Откровенность за откровенность, мой друг! Тереза не раз признавалась мне, что вы ее заинтересовали, она рада видеть вас и беседовать с вами. Но я не замечала, чтобы она питала к вам более глубокое чувство. Я попытаюсь заглянуть в ее сердце. Но позвольте дать вам совет: не торопитесь! Тереза много, очень много страдала. Возможно, ее душевная рана еще слишком свежа. Однако не найти сердца, которое долго сопротивлялось бы преданной, верной любви. Действуйте не спеша, не опережайте события!

— Вы правы! — вздохнул дон Лотарио. — Да и мне легче, когда есть кому излить душу!

— Простите, госпожа, если я помешала, — прервала их разговор горничная. — Мне только что передали визитную карточку…

— Так поздно? — неясное предчувствие овладело баронессой. Она взяла карточку, и рука ее дрогнула. Если бы дон Лотарио в этот миг взглянул на нее, он заметил бы, как она побледнела. — Передайте этой персоне, — она подчеркнула слово персона, — что я приму ее завтра.

— Эта персона настаивает, чтобы вы ее приняли сейчас, госпожа! — возразила горничная. — Она утверждает, что у нее к вам неотложное дело.

— Хорошо! — согласилась баронесса с непривычной для нее энергией. — Я приму ее. Проводите дона Лотарио в гостиную. Простите, сударь! Всего пять минут, и я снова буду в вашем распоряжении. Тягостный визит, не более.

— Вообще мне пора, позвольте пожелать вам доброй ночи!

— Нет, нет! — запротестовала госпожа Данглар, опасаясь, видимо, что молодой испанец встретится с нежданным визитером. — Пройдите в гостиную, а потом мы продолжим разговор!

Дон Лотарио последовал за горничной в соседнюю комнату. Насколько он знал, гостиную отделяла от будуара баронессы анфилада комнат. Горничной было известно, что дон Лотарио знаком с расположением комнат, поэтому она ограничилась тем, что предложила ему пройти в гостиную, где уже горел свет, и подождать там.

Однако испанец нашел дверь, ведущую в следующую комнату, запертой. Звать горничную ему не хотелось. Кроме того, он не счел нескромным слышать предстоящий разговор с бедной просительницей и остался в соседней комнате за полуоткрытой дверью в будуар баронессы.

Он слышал, как туда кто-то вошел. Но вовсе не женщина, как он ожидал! Судя по решительным, твердым шагам, отчетливо раздававшимся, несмотря на ковры, это был мужчина.

— Добрый вечер, мамочка! — донесся до него мужской голос. — Вы не хотели принимать меня — это несправедливо с вашей стороны.

— Предоставьте мне судить о том, что есть справедливость и несправедливость! Что вам угодно от меня, сударь?

— Как вы холодны, как строги! И это называется материнской любовью? — спросил неизвестный. — Разве мое письмо не объяснило вам, что мне нужно? Разве вы вправе оставлять меня в нищете?

Дон Лотарио был скорее испуган, чем удивлен, — он узнал голос своего прежнего знакомого, барона де Лупера. Что он за человек? Что ему нужно от баронессы? Неужели он настолько беден, что вынужден клянчить деньги? Однако он назвал баронессу матерью! Между тем у нее не было сына, по крайней мере он никогда ничего подобного не слышал. За всем этим скрывалась какая-то тайна!

— Вы сказали в нищете? — повторила баронесса. — Пустив на ветер всего за три недели сто тысяч франков, вы разглагольствуете о нищете?! Не вы ли писали мне, что получили обещанные пятьдесят тысяч в дополнение к тем пятидесяти тысячам, которые в этой самой комнате я передала вам недавно из рук в руки? Разве вы не уверяли меня, что на первое время вам вполне достаточно?

— Все верно, — согласился Лупер, и Лотарио показалось, что он сел. — Все так и было, не спорю! Но, увы, человек предполагает, а Бог располагает! Я думал, что невесть как разбогател, получив от вас последние пятьдесят тысяч, а они разошлись за неделю. Тогда я написал вам и опять попросил денег. Но ответа не получил. Я решил, что вы потеряли мой адрес, поэтому я здесь.

— Так вам опять подавай деньги? — спросила госпожа Данглар, и Лотарио услышал, что ее голос, всегда чистый и звонкий, дрожит.

— Вы угадали! Мне нужны деньги, минимум пятьдесят тысяч. Теперь я буду умнее — стану их экономить. Но сейчас они мне необходимы — я в крайне трудном положении. Ведь вы не можете допустить, чтобы ваше родное дитя терпело лишения?

— Не впадайте в патетику — в ваших устах она смешна! — вскричала баронесса. — Когда вы явились ко мне в первый раз, я была потрясена несчастьем, которое наслало на меня Провидение, подарив такого сына, и не в силах была ответить вам так, как вы того заслуживаете. Сегодня я не менее несчастна, но лучше владею собой. Возможно, сударь, что когда-то я и носила вас под сердцем, хотя доказательств тому нет. Да будь вы даже моим законным сыном, я не признала бы вас: такой отъявленный негодяй, вор и убийца, как вы, потерял всякое право на мою любовь! Тем более вы сами признались, что вас растили и воспитывали достойным человеком! Я не могу относиться к вам иначе как к попрошайке, которому жертвую милостыню! Но такому человеку, как вы, кто так сорит деньгами, не выжать из меня ни су! Кроме тех денег, что я дала вам по собственной воле, вы не добьетесь от меня ничего! Вот мое последнее слово! Оставьте мне свой адрес, вы получите сумму, какую я смогу вам дать. А сейчас уходите. Сегодня вы не получите ничего. Денег в доме нет.

Дон Лотарио невольно приблизился к полуоткрытой двери, откуда был виден будуар. Он был ярко освещен, в то время как в комнате, где находился наш герой, горела всего одна лампа.

Мать и сын стояли друг против друга. Баронесса — бледная как смерть, но не теряя гордой осанки, Лупер — перед ней, потупив голову.

— В таком случае я приду завтра! — упорствовал барон. — Ведь вы не можете не дать мне деньги!

— Не приходите вообще никогда! — воскликнула баронесса. — Утром я пришлю вам столько, сколько сочту нужным. Повторяю: будь у меня даже миллионы, я скорее бросила бы их в Сену, чем доверила такому человеку! И не пытайтесь приходить ко мне, пока я не позову! Для вас меня дома нет. Сегодня я приняла вас лишь затем, чтобы сказать все это. Можете шуметь, делать что вам заблагорассудится! Уходите! Теперь вы знаете мое мнение!

Лупер продолжал стоять, опустив голову и сжав кулаки. Казалось, у него в голове зреет какой-то план.

— И вы не дадите мне денег, даже если бы из-за этого мне пришлось совершить самое серьезное преступление в своей жизни?! — зловеще спросил он, понизив голос.

— Да, — вскричала баронесса, — я этого не сделаю! Более всего дону Лотарио хотелось броситься на этого негодяя и как следует его проучить — настолько возмутила его подлость мерзавца, которого несчастная женщина вынуждена была признать своим сыном. Не в силах оставаться немым свидетелем этого разговора, он отошел в глубину комнаты, где голоса матери и сына доносились до него в виде неясных, приглушенных звуков.

Через несколько минут ему почудилось, что он слышит слабый крик, и он поспешил вернуться на прежнее место, откуда был виден будуар. Там за это время произошло следующее.

— Пятьдесят тысяч франков, всего пятьдесят тысяч! — тупо повторял Лупер.

— Ничего! Ни су! — отвечала госпожа Данглар с прежней решимостью. — Уходите!

— Говорю вам, пятьдесят тысяч франков! — настаивал Лупер. — Я должен получить их, сударыня!

— Нет, ничего ты не получишь! Я не собираюсь быть соучастницей твоих преступлений!

— Так будь же ты проклята! — заскрежетал зубами барон.

Он взмахнул правой рукой, и госпожа Данглар, негромко вскрикнув, упала на ковер. Мгновение Лупер глядел на нее, потом стремительно шагнул к стоявшему в будуаре столику и лихорадочно принялся обшаривать ящики.

— Деньги! — пробормотал он, вытаскивая пачку банкнотов. — Примерно двадцать тысяч! Дьявольщина! Почему не больше! Остальное — ценные бумаги! Брать или нет? Может быть, завтра удалось бы их продать; впрочем, завтра меня будут уже искать! Горничной-то известно мое имя! Черт побери, из-за двадцати тысяч франков придется сматываться из Парижа!

Именно в эту минуту дон Лотарио опять занял свою прежнюю позицию у полуоткрытой двери. Однако впопыхах он не увидел госпожу Данглар и подумал, что она вышла из комнаты. Он видел, как Лупер спрятал что-то в нагрудный карман и, захватив шляпу, поспешно исчез. Лишь теперь испанец заметил несчастную баронессу. Она лежала на полу, на груди и на ковре расплывались темные пятна крови.

Не помня себя от ужаса, он вбежал в будуар и рванул шнур ближайшего звонка. Баронесса лежала бледная и неподвижная. По ее шелковому платью из раны, оказавшейся вблизи сердца, медленно струилась кровь. Лицо еще хранило выражение прежней решимости. Руки были сжаты в кулаки.

— Созовите всю прислугу! Пошлите за врачом и полицией! Этот негодяй убил госпожу Данглар! Нельзя терять ни минуты! — кричал Лотарио горничной. Та, вскрикнув, упала в обморок. Молодой человек не переставая дергал за шнур звонка, пока вся перепуганная прислуга не сгрудилась в будуаре убитой. Через несколько минут переполох охватил весь дом.

Появились врачи и полицейские. Дон Лотарио по-прежнему машинально отдавал распоряжения, хотя пребывал в каком-то оцепенении. Только когда полицейские, более привычные к подобным происшествиям, начали выяснять обстоятельства преступления и очередь дошла до него, он пришел в себя и дал показания, сообщив все, что мог. У него спросили имя и фамилию, имена и фамилии его знакомых — ведь он и сам мог быть убийцей — и лишь после допроса горничной позволили ему уйти.

V. НАДЕЖДЫ И СОМНЕНИЯ

В полном смятении, почти не помня себя, дон Лотарио устремился к аббату Лагиде. Однако слуга объяснил, что аббат, получив приглашение, около часа назад отправился на званый вечер. Молодому человеку ничего не оставалось, как уйти ни с чем. Шагая по улице Гран-Шантье, он приблизился к дому, где жила Тереза. Ему почудилось, что в ее окнах горит свет. Неужели именно он будет первый, кто сообщит ей о гибели подруги? Нет, это невозможно! При повышенной возбудимости и болезненной впечатлительности молодой девушки приходится остерегаться, сообщая ей о таком несчастье. Иначе снова можно сделаться невольным свидетелем тягостной сцены, вроде той, какую он застал во время своего первого визита. А этого он не хотел.

Когда он не спеша проходил мимо хорошо знакомого теперь дома, из парадной вышли двое мужчин. Холод заставил их плотнее закутаться в свои плащи. Шагали они довольно медленно и не придавали значения тому, что дон Лотарио — впрочем, без всякого умысла — шел следом. Судя по походке и по одежде, оба спутника были светскими людьми.

— Ни одного фиакра поблизости! — заметил один. — Жаль! Придется идти пешком!

— Тем лучше! — ответил другой. — Я бы с удовольствием прогулялся, чтобы согреться! Ну, что вы скажете об этом графе Аренберге?

— Или его самого надули, или он — мошенник! — ответил первый, что был пониже ростом; акцент выдавал в нем парижанина и безусловно образованного человека. — Знаем мы эти истории!

— Что вы! — возразил высокий. — Граф богатый человек, не так ли? Или я ошибаюсь?

— Судя по тому, что мне приходилось слышать, он богат, — ответил первый. — Я вовсе и не хотел сказать, что он обманывает ради собственной выгоды.

— Граф Аренберг богат, и это для меня главное, — отозвался высокий.

— Кстати, вскоре он покинет Париж, он сам вам заявил. Так что вам в нем проку?

— Вполне достаточно, ибо и я не намерен оставаться в Париже. Я тоже отправлюсь в Германию!

— Бррр! Впрочем, как вам угодно. Пусть каждый идет своей дорогой. Кстати, я очень вам благодарен за то, что вы познакомили меня с графом. Он знает аббата Лагиде, а если с его помощью я войду в круг знакомых аббата, мне больше нечего и желать. Лагиде — весьма известное и влиятельное лицо в Париже.

Этот разговор, невольным свидетелем которого сделался наш герой, заинтересовал его с самых первых фраз. Он по-прежнему держался поблизости от собеседников, которые разговаривали настолько громко, что молодой человек без труда разбирал каждое сказанное ими слово.

— Вот и держитесь своего аббата, мне это по душе. А я примусь за графа! — сказал высокий. — Кстати, как вам понравилась та бледная молодая особа, что была у него некоторое время?

— Мила, но не более того! — ответил тот, что пониже. — Не знай я, что граф весьма состоятельный человек, я принял бы ее за приманку. Мне кажется, ее страдающие глаза не оставят равнодушными эксцентричные натуры. Может быть, она его любовница, ибо и святые не без греха!

Оба расхохотались. Дон Лотарио почти раскаивался, что последовал за ними, — так больно задел этот смех его израненное сердце. Сказать такое о девушке, которую он так пылко любил! Как могло случиться, чтобы и граф, и Тереза водили знакомство со столь недостойными людьми? Неужели граф так плохо знает свет, что стал жертвой тех, кто намерен использовать его религиозный фанатизм в сугубо мирских целях?

Ему захотелось увидеть лица обоих, чтобы опознать их, доведись случайно встретиться с ними у графа. На это у него была еще одна причина. Всякий раз, когда говорил высокий, испанцем овладевало своеобразное ощущение: так бывает, когда слышишь как будто бы уже знакомый голос, но не знаешь наверное, кому он принадлежит. Дон Лотарио прибавил шагу и, заметив, что незнакомцы собираются свернуть в переулок, на углу которого стоял фонарь, перешел дорогу и получил возможность отчетливо разглядеть их лица.

Того, что пониже ростом, он не знал: это оказался незнакомый ему человек с тонким умным лицом. Рослого же опознал сразу, несмотря на высоко поднятый воротник его плаща: перед ним был не кто иной, как его ночной гость Рабласи.

Испанец решил предостеречь графа. Подобный субъект мог являться к Аренбергу лишь с недобрыми, корыстными намерениями. Молодой человек слышал, как мы убедились, о замыслах негодяя. При одной только мысли, что Тереза могла общаться с подобным типом, его бросило в дрожь.

Улицы вдоль Сены стали более многолюдными, и испанец потерял обоих злоумышленников из виду. Углубившись в их поиски, он очутился вскоре возле Пале-Рояля. Он вспомнил, что как раз сегодняшним вечером там опять собирается общество молодых людей для игры в карты.

Уже недели три, с того самого вечера, когда познакомился с Терезой, дон Лотарио не был в Пале-Рояле. Да и вообще он редко видел своих знакомых. Но сейчас он ощутил острую потребность очутиться среди людей. Ему не хотелось оставаться наедине со своими невеселыми мыслями, и он вошел в здание. Служители уже знали его и пропустили в комнату, где шла игра.

Первым, кого он увидел, был Лупер, сидевший за игорным столом. Испанец в ужасе отшатнулся. Ему показалось, кровь застыла у него в жилах. Здесь находился человек, каких-нибудь полчаса назад убивший собственную мать, — человек, которого нисколько не тяготило совершенное преступление и не страшило наказание, что могло настигнуть его в любую минуту.

Дон Лотарио готов был броситься к Луперу, сбить его с ног и затем передать в руки правосудия. Но он удержался от этого естественного порыва. Ему хотелось посмотреть, до каких же пределов могут дойти гнусность и бесстыдство этого чудовища! Ведь его послали познавать жизнь во всех ее проявлениях; что ж, прекрасно! — он намерен понаблюдать, как убийца ищет спасения от собственной совести, он готов заглянуть в самую мрачную, самую отвратительную бездну.

— Добрый вечер, господа! — сказал он, взяв себя в руки и изобразив на лице беззаботную улыбку. — Как ведет себя госпожа Фортуна?

— Как всегда: по своей близорукости не замечает самых достойных! — ответил Шато-Рено, слывший немного тщеславным. — Я проиграл десять тысяч франков. Сегодня Лупер в выигрыше. Берегитесь, барон, вас ждут неприятности! Удача на бирже, везение в игре — так долго продолжаться не может! Подумайте о будущем!

Нетрудно было догадаться, что внезапное повышение своей кредитоспособности Лупер приписал удачным спекуляциям на бирже. С некоторых пор он проматывал огромные суммы, поэтому и в описываемый нами вечер вновь получил доступ в Пале-Рояль.

— Утешьтесь, граф! — отвечал барон. — Как только наберу денег на дорогу, так и выйду из игры.

— Вы собрались уезжать? Куда же? — поинтересовался Бошан. — Разве игра на бирже более не удерживает вас в Париже?

— Отнюдь, дела призывают меня в Лондон. Возможно, я уеду уже завтра утром, — ответил барон.

— Вы так бледны и серьезны сегодня, дон Лотарио, — заметил Франц д'Эпине.

— Я прибыл из дома смерти, — ответил Лотарио. — Из дома баронессы Данглар, которую только что нашли убитой в своем будуаре.

Все изменились в лице. Бывший возлюбленный баронессы, Люсьен Дебрэ, вздрогнул, глубоко потрясенный этим известием. Лотарио обвел взглядом всех, кто находился в комнате. Невозмутимым оставался лишь Лупер, который даже не побледнел.

— Она убита? Боже мой! Это ужасно! — вскричал Бошан. — А кем? Вам известны подробности?

— Убита человеком, который однажды уже был у нее ночью. Он требовал, чтобы она приняла его и сегодня. Ему удалось бежать. На визитной карточке, открывшей ему доступ к баронессе, было указано его имя — барон де Лупер.

— Лупер! — Все взоры обратились к барону. Он казался удивленным.

— Черт побери! — воскликнул он. — Что вы там такое говорите? Барон де Лупер — ведь это мое имя! Должно быть, какой-то негодяй воспользовался моим именем! А вы не ослышались, дон Лотарио? Вы не ошибаетесь?

— Думаю, нет, — ответил без колебаний испанец. — Его имя было Лупер.

— Но почему, за что? — продолжал допытываться Франц д'Эпине. — Убийство с целью ограбления? Месть?

— Убийство сопровождалось ограблением, — уточнил дон Лотарио. — Недосчитались двадцати тысяч франков и ценных бумаг. Это преступление тем ужаснее, что Лупер, кажется, близкий родственник баронессы!

— Родственник?! — спросил потрясенный Люсьен Дебрэ.

— Вы ведь помните того Бенедетто, лжекнязя Кавальканти?

— Конечно! — послышалось со всех сторон. — А какое он имеет отношение к этому убийству? Где он?

— Он — это и есть барон де Лупер — сын баронессы! Я стал невольным свидетелем этого преступления. Но если что и потрясло меня, то не столько само убийство, сколько наглость убийцы! Да, господин де Лупер — Бенедетто…

Голос молодого человека дрожал от гнева. Он был в возбуждении. Он искал глазами убийцу.

— Где же он? Где Лупер? — вскричал дон Лотарио. — Лупер — убийца!

Наступило всеобщее замешательство. Лупера и в самом деле в комнате не оказалось. Он воспользовался минутой, когда все взгляды были прикованы к дону Лотарио, чтобы улизнуть. За ним бросились вдогонку, но он успел покинуть Пале-Рояль.

В этот вечер игра уже не возобновлялась. Дон Лотарио вместе со своими знакомыми направился на улицу Оноре, по пути рассказывая им об обстоятельствах убийства. Именно на этой улице жил в последнее время Лупер. Когда они подходили к дому, где снимал квартиру барон, их внимание привлекли толпившиеся полицейские. Часть полицейских орудовала и в квартире лжебарона. Видимо, Лупера еще не схватили.

Было уже далеко за полночь. Лотарио немного успокоился и, усталый, вернулся домой.

Наутро его вызвали в полицейский участок, где ему пришлось повторить свои показания. Он поинтересовался, удалось ли задержать Лупера. Ответ был отрицательный. Вся парижская полиция была поднята на ноги. Ходили слухи, что преступник пока в столице.

Дон Лотарио все еще не отваживался пойти к Терезе. Он знал, что за это время до нее дошло известие о гибели баронессы, и отчетливо представлял себе, как она потрясена. Это побудило его вначале заглянуть к аббату Лагиде.

Аббат оказался дома. Когда Лотарио вошел к нему в кабинет, аббат писал, сидя за столом. Лагиде выглядел мрачнее обычного. Длинные волосы в беспорядке спускались на его плечи. Аббат был уже стар. На его лице явственно проступали следы долгих раздумий и склонности к меланхолии и в то же время следы страстей, не утихших даже с возрастом. Худая рука аббата лихорадочно двигалась по бумаге; в той поспешности, с какой он водил пером, словно в зеркале, отражалась его мятущаяся, никогда не ведающая покоя душа. Вместе с тем в его облике было нечто возвышенное, нечто притягательное. У Лагиде было лицо мыслителя.

— Мой милый Лотарио, — сказал он печально. — Вы знаете, что госпожа Данглар мертва. Говорят, вы даже присутствовали при этом ужасном злодеянии. Вы уже говорили с Терезой?

— Нет, — ответил молодой человек. — Но я полон сочувствия к ней: она лишилась единственной подруги.

— Ужасно! — сказал аббат. — Садитесь, сын мой! Расскажите, что вам известно обо всем этом!

Дону Лотарио ничего не оставалось, как удовлетворить желание аббата, хотя ему очень не хотелось воскрешать в памяти столь неприятные воспоминания.

Аббат мрачно выслушал рассказ испанца, ни разу не прервав его.

— Похоже, над иными семьями тяготеет рок, — заметил он. — Этот Данглар — вначале простой моряк, затем — благодаря подлости, хитрости и обману — один из богатейших людей Парижа и в конце концов банкрот и бедняк. Его дочь бежала, а теперь жертвой преступления стала и госпожа Данглар, которая ни в чем не виновата и, несмотря на свою ошибку, была славной женщиной!

Он подпер голову рукой, и на его изборожденном морщинами лице появилось выражение тяжкой задумчивости.

— Бедная Тереза! — продолжал аббат. — Это будет для нее тяжелым ударом. Впрочем, и ей самой суждено страдать. Позвольте, однако, спросить, что привело вас в столь позднее время к госпоже Данглар?

Дон Лотарио сперва колебался, следует ли ему вполне довериться аббату. Правда, если сам он не осмеливался обратиться к Терезе, после гибели баронессы у него не осталось никого, кроме Лагиде, кого бы он мог посвятить в свою тайну. Да и что, в конце концов, в этом дурного? Аббат, безусловно, умеет хранить секреты лучше, чем госпожа Данглар.

Вдобавок молодому испанцу очень хотелось поделиться тем, что переполняло его душу. Поэтому он решился и рассказал аббату все то, о чем говорил с баронессой. В его словах было больше пыла, чем накануне вечером, — ведь он говорил с человеком, который, как утверждали, и сам предавался страстям. Лотарио клялся, что безумно любит Терезу, что она должна принадлежать ему.

И на этот раз аббат слушал его невозмутимо: на его бледном лице не отражалось ни удивления, ни сочувствия.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — а вы проверили свое сердце? Вы уверены, что это настоящее чувство?

— Я знаю это! — вскричал Лотарио. — Без Терезы моя жизнь пройдет бесцельно!

— Что ж, если ваша любовь так крепка, она выдержит и испытание временем. Я не могу вселить в вас особой надежды, Лотарио: я еще не до конца проник в душу Терезы, но думаю, что она пока не питает к вам того чувства, которого вы жаждете. Впрочем, я поговорю с графом Аренбергом. Если кому и ведома душа Терезы, так это графу. Он мне скажет, не говорила ли она ему хотя бы намеками о своей благосклонности к вам.

Здесь аббат заметил, в какое уныние привели дона Лотарио его слова, и спохватился.

— Будьте мужественны и не теряйте надежды! — добавил Лагиде потеплевшим голосом. — Советую вам не прекращать своих визитов к Терезе. Ваше поведение должно оставаться неизменным. Впрочем, это вполне естественно, тем более что Тереза сейчас слишком взволнована, слишком опечалена смертью баронессы, чтобы думать о чем-то другом. А теперь приступим к работе! Даже жизненные перипетии не могут помешать труду и нашему стремлению к совершенству!

Говоря о работе, аббат имел в виду своеобразную лекцию, которую прочитал молодому человеку. Он посвятил ее истории развития человеческого рода, расцвету и гибели различных народов и государств, изменениям религиозных воззрений и политических взглядов. Аббат говорил с таким пламенным красноречием, так увлекательно описывал события, что дон Лотарио и на этот раз почти избавился от своей угнетенности. За отчаянными битвами и борениями человеческого духа, ранее потрясавшими мир, он забыл о собственных страданиях: на фоне этих грандиозных событий они показались ему мелкими и ничтожными. Обретя утешение, погруженный в раздумья о минувших временах, испанец распрощался со своим наставником.

На следующее утро он наконец решился вновь навестить Терезу. Когда он поднимался по лестнице, сердце у него колотилось сильнее обычного. Его тайна принадлежала теперь не только ему: и аббат и граф, если и не разгласили ее, могли намекнуть, что она существует. Однако наш герой намеревался не терять хладнокровия или по крайней мере ничем не выдавать своего волнения. Он сознавал, что аббат прав. Как он осмелился сразу же претендовать на ответную любовь такой девушки?

В тот день опасения и ожидания дона Лотарио были напрасными. Горничная передала ему слова своей госпожи: она просит извинить ее — она слишком нездорова и удручена, чтобы говорить с ним. Пусть он навестит ее в один из ближайших дней: только почувствовав себя лучше, она сможет выслушать рассказ о последних минутах баронессы.

Молодой человек покинул дом Терезы со смешанным чувством удовлетворения и недовольства, а остаток дня посвятил попыткам развеять свою тоску и забыться.

Наутро он вновь явился на улицу Гран-Шантье. Он не видел Терезу целых три дня, которые показались ему вечностью.

— Мадемуазель Тереза принимает? — осведомился молодой человек у портье.

— Нет, сударь, она уехала вместе с графом Аренбергом.

— Уехала?! Это невозможно! Куда же? — подавленно спросил дон Лотарио. — В Версаль или еще куда-нибудь поблизости?

— Нет, сударь, насколько мне известно — в Германию, — ответил портье.

Дон Лотарио застыл как вкопанный. Он никак не мог осмыслить услышанное. У него замерло сердце. Тереза уехала? Покинула Париж? Неужели ему не суждено ее больше увидеть? Пусть даже разлука не навсегда, пусть надолго — нет, это невозможно!

Спустя несколько минут он снова был у аббата, который встретил его, как обычно, с присущим ему спокойствием.

— Что с вами? — спросил Лагиде, увидев бледного, запыхавшегося молодого человека. — Какое-нибудь несчастье?

— Увы! Хуже не бывает! Тереза уехала — уехала в Германию! Это правда или меня обманывают?

— Обманывают? Кому придет в голову обманывать вас? Я сам был чрезвычайно удивлен, когда сегодня утром граф и Тереза заехали ко мне попрощаться. Ночью Тереза надумала покинуть Париж, который теперь сделался ей невыносим. Она больна. Граф надеется, что на родине, в Германии, ей будет лучше. Тереза и граф просили меня передать вам немало добрых слов. Они твердо надеются увидеться с вами в Берлине.

Дон Лотарио опустился на стул.

— А что граф? Вы говорили обо мне с графом? — спросил он сдавленным голосом.

В ответ Лагиде кивнул.

— Граф был со мной совершенно откровенен. Тереза неизменно отзывается о вас с симпатией и дружелюбием. Но ни малейших признаков того, что в ее душе зреет ответное чувство к вам, он пока не замечал. Кстати, граф того же мнения, что и ваш покорный слуга: такой человек, как вы, непременно завоюет любовь Терезы, если оправдает надежды, что на него возлагают. Разве это не достаточное утешение?

— Ничего себе утешение для отчаявшегося! Подобно всем влюбленным, дон Лотарио не усматривал в этом отъезде ничего, кроме тщательно продуманного намерения молодой женщины уклониться от его домогательств.

— К сожалению, мне придется напомнить вам еще кой о чем, — продолжал аббат. — Срок вашего пребывания в Париже истек, вы задержались даже больше положенного. Жаль расставаться с вами, но…

— Мне пора уезжать, я знаю! — с горечью заметил испанец. — Ведь я чувствую себя ребенком, с которым не грех и позабавиться!

— Если вы смотрите на добрые намерения лорда Хоупа глазами ребенка, то глубоко заблуждаетесь, — возразил аббат. — Вспомните, что сделал для вас лорд, и задумайтесь над тем, что только на пути, им предначертанном, вы сможете добиться руки Терезы! Лорд задумал сделать из вас мужчину! Так будьте им!

— Где ты, тихая моя гасиенда? — вздохнул дон Лотарио. — Хорошо, я уеду. Париж и так стал мне ненавистен! Три месяца в Лондоне, а потом — в Берлин или… нет, никогда!

Он покинул аббата, не простившись. В его душе впервые шевельнулся дух противоречия, протеста против сил, бросивших его в далекий незнакомый мир. Он чувствовал себя игрушкой в чужих руках. Но уже сами эти мысли свидетельствовали о пробуждении в нем самостоятельности. На следующий день он отправился в Лондон.

VI. ОСТРОВ НА БОЛЬШОМ СОЛЕНОМ ОЗЕРЕ

— Куда он запропастился? Ведь должен же он быть на этом острове! Пора наконец вывести его на чистую воду!

— Пора, черт возьми! С тех пор как он стал корчить из себя отшельника, не выношу его больше! Похоже, он вовсе и не думает о нас! Ну, погоди, парень, от нас не уйдешь!

— Чертовски неудобная тропинка, клянусь Моисеем и пророками! Не отыщешь местечка, чтобы без опаски поставить ногу! Такое испытание не для меня. Дай-ка руку, брат Хиллоу! Вот так!

Путники продолжали карабкаться вверх. Это были наши старые знакомые — мормоны: доктор Уипки и кряжистый кентуккиец Хиллоу.

— Постой! — воскликнул вдруг Уипки, до этого беспрестанно кряхтевший и стонавший. — Здесь, пожалуй, можно перевести дух. А какой, в самом деле, чудесный вид открывается отсюда! Наш братец не так глуп. Впрочем, он мог бы заняться кое-чем получше, чем отыскивать такие красоты!

Доктор отпустил руку Хиллоу, оперся на свою палку и обвел беспокойным взглядом представшую перед ним панораму. Как уже упоминалось, оба мормона находились на острове. Под ногами у них, далеко внизу, виднелась весельная лодка, на которой дюжий Хиллоу доставил доктора Уипки. Их взорам открылся вовсе не бескрайний океан, а всего лишь большое озеро. Однако его можно было принять за море, потому что к северу и западу его берега отступали на много миль. Но в том месте, где располагался остров, озеро было узким, и отчетливо виднелся ближайший его берег — южный. Восточный берег находился всего в каких-нибудь двух тысячах шагов, и на нем особое внимание привлекали к себе явные признаки будущего города: белые стены, деревянные дома, а кое-где уже и красные черепичные крыши. К северу от острова, где высадились мормоны, из вод озера поднимались еще несколько островов, более крупных. Они были покрыты скалами, как и тот, где происходили описываемые нами события. На одном из островов скалы достигали немалой высоты, почти в две тысячи футов, а на том, куда Хиллоу доставил Уипки, они были, пожалуй, немногим ниже. К озеру — Большому Соленому озеру — со всех сторон подступала равнина, окруженная высокими горами. Более всего она простиралась к югу, там с недавних пор и осели мормоны, положив начало так называемому государству Дезерет, что в переводе с древнееврейского означает «Страна медоносных пчел». Равнину покрывала прекрасная трава, деревьев же, напротив, нигде не было видно, только кое-где встречались кусты хлопчатника. Скалы острова местами тоже поросли кустарником. Вдоль долины змеилась небольшая река — мормоны нарекли ее Иорданом, а строящемуся городу дали название Новый Иерусалим.

— К вашим услугам, господа! — услышали вдруг мормоны у себя за спиной знакомый голос. — Похоже, вы надумали разок порадовать меня?

— Черт побери, да вот же он! — обрадовался Уипки. — Здравствуй, Вольфрам! Как дела, мой мальчик?

— Неплохо! — кратко ответил тот, протягивая руку мормонам. — Что нового в городе? Надеюсь, все в порядке?

— Не мешало бы тебе самому в этом убедиться! — заметил Хиллоу. — Хватит торчать на этих скалах!

— Так скажи нам, чем ты тут занимаешься? — спросил доктор. — Или тебе по душе разыгрывать из себя Робинзона?

— Может быть, — ответил Вольфрам, — мне просто нравится одиночество, только и всего!

— Хм, так может рассуждать только эгоист! — с укоризной сказал Уипки. — Братья нуждаются в твоих услугах!

— Не знаю, что такое «эгоист», — добавил Хиллоу, — но ты, пожалуй, пригодился бы нам в городе.

— Сдается мне, я покуда сам себе хозяин и могу находиться там, где мне заблагорассудится. Скажите прямо, вам поручили вернуть меня?

— Поручили? Отнюдь! — возразил Уипки. — Мы явились по своей воле, как твои лучшие друзья. Смотри, чтобы тебя не изгнали из общины! Что будет тогда с твоей невестой?

— А что с ней может быть? Станет моей женой — только и всего!

— Как сказать! Ты так долго не появляешься, что она может и передумать, — предостерег Уипки. — Последнее время она и так поглядывала на тебя не слишком нежно — не то, что раньше. А если объявится кто-то другой, более ласковый…

— Хватит болтать, черт возьми! — в ярости воскликнул Вольфрам. — Ты решил разозлить меня? Если так, клянусь Богом, ты у меня искупаешься в соленой воде!

— Похоже, одиночество не научило тебя вежливости, — холодно и невозмутимо ответил Уипки. — Хоть ты и угрожаешь мне, послушай дальше. Скажу тебе все как есть. Женщин среди нас немного, поэтому, если ты сам не возьмешь в жены «невесту мормона», ее отдадут за другого.

— Еще не легче! — с горечью сказал Вольфрам. — Как бы вам ни было жаль, я женюсь на ней. И никому не советую становиться мне поперек дороги! Впрочем, это никому и не удастся, даже тебе, ученый доктор!

— Скажу по секрету, если ты не вернешься в общину и не возьмешься за ум, твоя возлюбленная достанется другому. Нам нужны жены, а француженка очень недурна.

— Оставь меня в покое! — сказал Вольфрам, презрительно улыбаясь.

Доктор вместе с Хиллоу отправились восвояси. Казалось, и кентуккиец не в восторге от этой встречи. Он был угрюм и недоволен тем, что такой молодой и крепкий парень тратит время на всякие чудачества, когда в Новом Иерусалиме каждая пара рук на счету. Между тем Вольфрам взобрался на выступ и оттуда провожал юглядом уходящих мормонов. Скрестив руки на груди, он с каждой минутой хмурился все больше, пока его брови окончательно не сошлись на переносице. Он был красив какой-то мрачной красотой, словно падший ангел.

— Он сказал «пригодился бы»! Как будто я мог там пригодиться! Они считают, что я мог быть там полезным! — сорвалось с его губ, искривленных в презрительной усмешке. — Глупцы! Что вы называете полезностью, в чем для вас смысл жизни? Тебе, Хиллоу, неважно, чем заниматься: валить лес в Огайо или Миссури или возводить город мормонов здесь, в Новом Иерусалиме. А ты, Уипки, лицемер и негодяй, и тебя не было бы среди нас, будь мы такими кроткими, благочестивыми и честными, какими, по твоим словам, должны быть! Вам угодно изгнать меня; ну что же, мне все равно, я даже буду рад! Вашей глупостью я сыт по горло! Дурачьте кого хотите, но только не меня!

Он уже умолк, а гримаса презрения все еще кривила рот. Лишь спустя некоторое время лицо его вновь сделалось серьезным и строгим.

«Что он там болтал об Амелии, — думал Вольфрам, — правду или ложь? Нужно с ней поговорить. В конце концов, у мормонов она по моей вине. Если я кому и сочувствую, так только ей. Она, конечно, утешится, если я ее оставлю. Но по крайней мере надо спросить ее, не могу ли я чем-то помочь!»

Он взглянул на солнце — оно уже скрылось за скалами в западной части острова. С севера на озеро опустились голубоватые сумерки.

— Пора! — решил Вольфрам. — Отправлюсь в город, может быть, в последний раз!

Он медленно спустился со скалы. В укромной бухте у него была спрятана лодка с одним веслом. Молодой человек вставил весло в кормовую уключину — так, как это делают матросы в гаванях, — и, быстро работая этим веслом, направил лодку к восточному берегу озера.

VII. АМЕЛИЯ

Вольфрам медленно шагал по поселку, старательно обходя те места, где его могли заприметить. Ни разу он не взглянул на освещенные окна и на людей, сидевших после трудового дня перед своими домами. Не интересовали его и те, кто в домах. Наконец он остановился, шагах в пятидесяти, недалеко от большого рубленого дома. Его обитательницы были стары, больны или слишком некрасивы, чтобы рассчитывать на замужество. Здесь же находилась и Амелия де Морсер, хотя и не принадлежала ни к одной из перечисленных категорий.

Комната, где она сидела, подперев рукой голову, освещалась одной-единственной свечой, дававшей весьма скудный свет. Ее жилище было так скромно, что даже искусные руки и тонкий вкус молодой француженки оказались не в силах создать в нем хотя бы минимальный уют.

Уже на следующий день после того, как она побывала на горе Желаний, какой-то человек, которого она прежде никогда у мормонов не встречала, передал ей письмо лорда.

«Не думайте, мадемуазель, — писал лорд, — что я намеренно решил причинить Вам боль и страдание. Я вполне сочувствую Вам и сознаю Ваше положение. Однако повторяю Вам то, что уже говорил. Ваше пребывание у мормонов должно содействовать достижению определенной цели, которая, верю и надеюсь, полезна и для Вас. От любой опасности Вас защитят мое обещание и человек, который вручит Вам это письмо. Вам даже нет необходимости посвящать его в свои заботы и сомнения. Он получил мои распоряжения и будет охранять Вас, причем Вам не надо специально обращать его внимание на то или иное обстоятельство. С Вольфрамом держите себя так, как подскажет Вам сердце. Уверен, час Вашего избавления от мормонов недалек».

С тех пор Амелия нередко встречала человека, передавшего ей послание лорда. Однако он никогда не подходил к ней, не говорил ей ни слова. Было ему лет тридцать, с виду похож на мастерового. Открытое, умное лицо и приветливые глаза внушали доверие. В колонии знали, что он прибыл от лорда Хоупа. Ходили слухи, что лорд разрешил ему примкнуть к мормонам. Он оказался весьма усерден и искусен в своем ремесле и успел заслужить уважение колонистов. Звали его Бертуа, утверждали, что он француз.

Между тем Вольфрам уже стоял перед домом, задумчиво поглядывая на освещенное окно под самой крышей. Он знал, что эта комнатка, где пока еще горел свет, принадлежит его возлюбленной. Ему не терпелось убедиться, что она еще не спит. Рядом с ним, на холме, возвышался флагшток, на котором по праздникам мормоны поднимали свой флаг. С обычной легкостью Вольфрам быстро вскарабкался наверх и теперь мог беспрепятственно заглянуть в окно молодой француженки.

Он долго не мог оторвать от нее глаз, крепко обхватив руками мачту флагштока. Амелия выглядела такой бледной, а при свече казалась бледнее обыкновенного. Как прекрасны были ее золотистые локоны — те самые, которые некогда пленили его своими очаровательными кольцами! Ведь это она та, что так доверчиво последовала за ним через океан, та, что видела в нем свою единственную поддержку и опору! Пожалуй, ему прежде следовало избавиться от охватившей его сентиментальности, однако сердце его сделалось мягче обычного, а в душе шевельнулось неясное ему самому обидное и горькое чувство.

Амелия поднялась, пригладила свои длинные волосы и отошла от стола. Движения ее были усталыми и неспешными.

— Нужно торопиться, пока она не легла! — сказал Вольфрам сам себе и проворно соскользнул наземь.

Несмотря на царившую свободу нравов, закон мормонов запрещал мужчинам входить в этот дом без сопровождения особы женского пола. Вольфраму же не терпелось поговорить с Амелией наедине.

Он постучал в дверь и попросил старуху, выполняющую обязанности служанки, вызвать Амелию.

Спустя несколько минут на пороге появилась стройная фигурка в светлом плаще.

— Это я, Амелия! — прошептал Вольфрам, стараясь не выдать охватившего его волнения. — Я взял на себя смелость побеспокоить вас. Могу я просить вас выслушать меня? Дайте мне вашу руку!

Раньше они обращались друг к другу на «ты». Мгновение Амелия колебалась, затем протянула Вольфраму руку.

Ни слова не говоря, Вольфрам увлек ее за собой. Так они миновали поселок, где уже начал стихать дневной шум, и перед ними открылся небольшой лесок. Мормоны с гордостью именовали его Новоиерусалимским парком и поставили в нем несколько скамеек. Туда и направлялись Вольфрам с Амелией. На юго-западе взошла над горами молодая луна, и ее дрожащий матовый свет изливался на тихую, умиротворенную землю. Вся природа словно погрузилась в мечтательный сон.

Молодой человек уселся на одну из скамеек. Амелия нерешительно опустилась рядом с ним. От холода или от волнения ее охватила дрожь, и она плотнее закуталась в свой плащ.

— Амелия, — сказал наконец Вольфрам, — пришло время признаться: мы обманывали друг друга.

— Обманывали? — повторила француженка своим красивым мелодичным голосом, не в силах скрыть дрожь. — Обманывали? Если кто-то из нас двоих и был обманут, так это только я!

— Пожалуй, не совсем, — сказал Вольфрам, прилагая все силы, чтобы говорить как можно спокойнее и хладнокровнее. — Я тоже обманулся в вас, Амелия. Когда мы познакомились в Париже, я думал, что вы созданы для жизни, полной приключений, что вы способны найти выход из любого положения. Поэтому я и предложил вам связать наши судьбы. Тогда я не предполагал, что вы способны бездумно следовать старым предрассудкам и доводить до крайности нелепые идеи. Я предлагал вам стать моей женой — правда, согласно обычаям мормонов. Ну что поделаешь: с волками жить — по-волчьи выть. Я не вправе требовать, чтобы мормоны сделали для меня исключение.

— Это я признаю, — спокойно сказала Амелия. — Но я была вольна не давать своего согласия. Что я и сделала и сделаю впредь. Я не собираюсь быть любовницей — я хочу стать женой, не вашей женой, Вольфрам, об этом я и думать забыла. Кроме того, я не видела безусловной необходимости в ваших поступках. Для энергичного, деятельного человека в Америке достаточно возможностей. Не обязательно продавать душу и тело этим мормонам. Даже в последнее время вы были вольны расстаться с ними. Но вы не хотите. Вам наскучила такая жизнь, вам опостылела даже работа. Вы перестали беспокоиться и обо мне. Я даже догадываюсь, почему вы разыскали меня сегодня. Жить среди мормонов вам больше не по вкусу: слишком мало ярких впечатлений, слишком много однообразия. Вы намерены покинуть их, и тут вы, вероятно, вспомнили, что в Америке я оказалась именно из-за вас. Поэтому вы сочли своим долгом сказать мне, что в самом скором времени мне придется жить среди этих людей совершенно одной.

Вольфрам ответил не сразу: Амелия с удивительной прозорливостью заглянула в его душу.

— Я рад, что вы так проницательны и далеки от сентиментальности, — вымолвил он наконец. — Вы угадали мои намерения. Может быть, я и покину мормонов. Но пока это всего лишь предположение, я еще ничего не решил. А что будете делать вы, Амелия, если я оставлю долину Дезерет?

— Что буду делать я? — переспросила молодая француженка, пытаясь унять дрожь в голосе. — Разве вы интересовались, чем я занималась последнее время? И впредь мне придется самой заботиться о себе.

— Верно, — кивнул Вольфрам. — Но ваше положение изменится. Вам известны обычаи мормонов. У них не хватает женщин, и вас вынудят выбрать себе мужа.

— Вынудят?! — вскричала Амелия. — Хотела бы я посмотреть на того, кто собирается принудить меня к этому! Я никого не боюсь. Что бы я ни сделала, я сделаю по собственной воле! Пусть вас это не печалит!

— Я и не думаю грустить, — мрачно заявил несколько раздраженный Вольфрам. — Значит, замуж за мормона вы выйдете добровольно?

— Раз я отказала вам, вы заранее уверены в моем отрицательном ответе, — почти насмешливо сказала Амелия. — Однако такая возможность существует. К вам у меня было другое отношение, Вольфрам, совсем другое. Я доверила —вам свое будущее, и вы обещали посвятить мне свое. От мормонов я не вправе такого ожидать, как не вправе и требовать. Когда я буду решать, мне придется считаться с этим.

— Не будь возможности, на которую вы намекаете, я предложил бы вам иное.

— Что ж, говорите. Я выслушаю вас. То, что я высказала вам, — это пока только предположение, и я не собираюсь выдавать его за твердую уверенность.

— Так вот, не согласитесь ли вы покинуть мормонов вместе со мной? Правда, я еще не знаю, пойду ли на это. Да и осуществить такой побег будет нелегко. Мормоны уверены, что я им многим обязан, и будут пытаться удержать меня. Добраться отсюда до ближайших обжитых мест тоже будет непросто. Впрочем, это пустяки! Вы согласитесь сопровождать меня?

— Лишь при одном-единственном условии: как только мы доберемся до города или поселка, вы предоставляете мне средства и возможность вернуться во Францию! Это ваш долг! И, ей-Богу, я требую не так уж много!

— И вы хотите вернуться во Францию без меня? — недовольно спросил Вольфрам.

— Я не стану препятствовать вам сопровождать меня, — холодно ответила Амелия.

— Ну, тогда вам лучше всего остаться здесь! — с горечью сказал Вольфрам. — Я вижу, это самое разумное, что вы можете сделать. Довольно! Я предложил вам бежать, а вы мне отказываете!

— Да, отказываю, если вы сразу же не согласитесь на мое условие! — ответила Амелия.

Вольфрам помедлил, затем порывисто поднялся.

— Пора возвращаться, Амелия! — промолвил он. — И если сегодня мы видимся в последний раз, то прощайте!

— Прощайте, Вольфрам! — Амелия всеми силами старалась сохранить спокойствие. — Желаю вам на новом месте обрести спокойствие, которого вы не нашли со мной, и пусть добрые дела, какими вы, может быть, еще облагодетельствуете своих ближних, избавят вас от угрызений совести. Впрочем, не будем вспоминать об этом!

Вольфрам шел опустив голову, Амелия — рядом с ним. Знать мысли и чувства, обуревавшие молодого человека, она не могла, но, пожалуй, догадывалась. Ее сердце терзали сомнения. Неужели ей и в самом деле не суждено вновь увидеть его? Способен ли он вот так взять и уйти? Прежде она считала это возможным. Прежде — но не теперь. Разве его слова все еще не были полны любви к ней? Но она должна быть спокойной, холодной, непреклонной. Женщине, даже если она страстно влюблена, не следует забывать об осмотрительности. Пылая неподдельной страстью, она обязана казаться равнодушной — по крайней мере в отношении таких натур, как Вольфрам. Амелия чувствовала: если она поддастся ему, то целиком окажется в его власти.

Они молча шли рядом, пока не добрались до дверей дома, где жила Амелия.

— Прощайте же, прощайте навсегда! — сказал Вольфрам. — Прощайте, Амелия! Да благословит…

Однако нечто необузданное, нечто демоническое в его натуре даже в такую минуту не позволяло ему произнести благословение, уже готовое сорваться с губ. Он боялся, что Амелия сочтет его слабым. Он страшился смягчиться, разжалобиться.

— Да благословит вас Бог и да простит вам все, что вы совершили! — твердо произнесла Амелия, как бы желая закончить недосказанную Вольфрамом фразу.

Он еще колебался, однако та же сила, которая заставила его покинуть родину и Европу, — сила, называемая упрямством и эгоизмом, — вновь одержала победу. Он повернулся, быстро зашагал к берегу и прыгнул в лодку. Но спустя некоторое время силы покинули его. Он бросил весло и разразился судорожными рыданиями.

— Все пропало! Она не любит меня больше! — бормотал он, глотая слезы и всхлипывая. — Она презирает меня — и поделом!

Прошло три дня. Вольфрам расположился перед входом в пещеру, служившую ему жильем, на уступе скалы, откуда мог окинуть взором всю водную гладь.

Его лицо разительно изменилось: глаза глубоко запали, щеки ввалились. Впрочем, оно не утратило горделивого и презрительного выражения, однако выглядело намного мрачнее.

Назавтра после посещения острова мормонами и разговора с Амелией прибыл посланец из Нового Иерусалима и официально, от имени пророка и верховного предводителя Бригема Янга, потребовал от молодого человека побороть свою лень и вернуться к братьям. Вольфрам едва удостоил его ответом и лишь в общих словах дал понять, что будет поступать так, как считает нужным.

Со своего наблюдательного пункта он как на ладони видел все озеро, а взгляд его неизменно возвращался к Новому Иерусалиму. Вскоре он заметил небольшое суденышко, которое держало курс на его остров. Когда оно приблизилось, острый глаз Вольфрама разглядел в нем двух человек. Он предположил, что это опять Уипки и Хиллоу. Но не угадал: из этих двоих там был один только Уипки, а второй, вероятно, просто сидел на веслах.

Прошло немало времени, прежде чем Уипки взобрался на скалу. Вольфрам не встал ему навстречу, даже взглядом не удостоил.

— Эй, Вольфрам! — воскликнул Уипки. — Ты что же, решил остаться здесь навсегда?

— Останусь, пока не надоест!

— А тебе известно, кому принадлежит остров?

— Остров? Кому же?

— Мормонам, насколько я знаю, — ответил Уипки.

— Прекрасно, и что отсюда следует?

— Только то, что он — часть территории колонии, а это значит…

— А это значит… договаривай, черт возьми, не тяни!

— …если ты не прекратишь раздражать братьев своим равнодушием и своей ленью, тебе придется его покинуть, — мягко и невозмутимо закончил доктор.

Вольфрам не удержался от презрительной гримасы и с насмешкой взглянул на Уипки.

— Так ты явился сообщить мне о моем изгнании?

— Нет, даю слово! — заверил доктор. — Но братья дуются на тебя. Может быть, от тебя слишком многого ждали и теперь недовольны, что ты не оправдываешь надежд. Ты всюду нужен — ведь наши архитекторы, сам знаешь, немногого стоят! Именно поэтому к тебе будут строги.

— Все? — спросил Вольфрам. — Это мне и самому давно ясно.

— Нет, не все, — продолжал Уипки. — Завтра — воскресенье, и после богослужения будет собрание общины.

— Дальше, дальше, черт побери!

— Дальше будет повенчано несколько пар…

— Это меня нисколько не интересует.

— Как сказать, — усомнился Уипки. — Я слышал, одному из братьев отдадут в жены француженку.

— Француженку?! — переспросил Вольфрам, стараясь не показать волнения. — Кому же именно?

— Не знаю, — ответил доктор. — Вначале мы все, конечно, думали, что ее выдадут за тебя. Но когда ты стал подобным образом демонстрировать всем нам свое пренебрежение, нашлись, разумеется, и другие претенденты.

— Я отказался от нее! — вскричал Вольфрам. — И тебе это давно известно!

— И тебе безразлично, если ее руки будет добиваться другой?!

— Совершенно! Впрочем, назови мне, ради интереса, тех, кто ищет себе невесту в Новом Иерусалиме!

— Во-первых, я сам! — заявил Уипки.

— Ты?!

Вольфрам вскочил, и на его лице появилось столь своеобразное выражение, что Уипки даже испугался.

— Ты удивлен? — спросил доктор. — Но у меня нет супруги, меня уже не раз упрекали за это, и, прежде чем жениться на старухе или уродине, почему не подумать о молодой и красивой француженке? Повторяю тебе еще раз, мне бы это и в голову не пришло, если бы ты еще имел на нее виды. Но коли ты отступился, я не вижу причин… — Уипки запнулся и умолк.

Между тем Вольфрам отвернулся от него и обратил взгляд на спокойную гладь озера.

— Ты прав, совершенно прав, я понимаю! — сказал он ледяным тоном.

Доктор не знал, что и думать о Вольфраме. Весь облик юноши выдавал глубокое волнение, а слова, которые он произнес, звучали бесстрастно и равнодушно.

— Церемония состоится завтра, — добавил Уипки. — Ты придешь?

— Пока не знаю, — ответил Вольфрам. — Я должен все обдумать.

— Но тебя вызывают и по твоему собственному делу, — напомнил ему доктор.

— Мне это известно. Но мой ответ будет прежним. Проклиная сквозь зубы высокомерного и несговорчивого парня, доктор Уипки отправился восвояси.

На другой день, едва первые солнечные лучи позолотили вершины скал, Вольфрам собрался в путь. Утро выдалось таким ясным и безмятежным, о каком можно только мечтать. Поверхность озера была совершенно гладкой, и в нем отражалось безоблачное небо. Ни один порыв ветра не рябил воду, и сверкающий след от лодки Вольфрама, направлявшейся в Новый Иерусалим, был виден на водной глади до самого острова.

Дом семейства Хиллоу располагался на окраине поселка, и Вольфрам, направляясь туда, мог не опасаться, что будет замечен многими жителями Нового Иерусалима.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы добраться до жилища мормона.

В комнате, куда он вошел, было чисто прибрано, и на фоне этой ухоженности истрепанная одежда молодого человека производила особенно неприятное впечатление. Даже дети, казалось, почувствовали это — при появлении нежданного гостя они испуганно попятились, стараясь держаться поближе к отцу. Сам же Хиллоу дружелюбно встал ему навстречу.

— А, брат Вольфрам! — сказал он, протягивая ему руку. — Неужели и вправду решился, да еще в воскресенье?

— Как видишь, — ответил молодой человек. — А тебе известно, почему я пришел?

— Я так понимаю, что должен замолвить за тебя словечко у пророка и старейшин.

— Вовсе нет, — сказал Вольфрам. — Прежде всего, не дашь ли мне на время какой-нибудь костюм?

— Ха! Только и всего? — рассмеялся мормон. — И правда, не в обиду тебе будь сказано, выглядишь ты чертовски оборванным. Иди в соседнюю комнату. Там найдешь мой одежный шкаф. Выбирай что хочешь!

Вольфрам последовал его совету и минут через двадцать появился вновь, но уже совершенно преобразившийся. Хотя Хиллоу был немного пошире его в плечах, зато молодой человек был повыше ростом, а в общем коричневая куртка кентуккийца очень шла ему. К тому же Вольфрам побрился, оставив только небольшие усы.

— Вот это да! Теперь ты выглядишь как настоящий джентльмен! — изумился и обрадовался Хиллоу. — Никогда бы не подумал, что у меня такая хорошая куртка! А теперь пошли в церковь!

— Спасибо тебе! — ответил Вольфрам. — Только я пойду один. И если хочешь сделать мне приятное, не говори пока братьям, что видел меня.

— Как скажешь! — ответил Хиллоу. — Только не натвори новых глупостей!

С таким напутствием молодой человек вышел из дома и некоторое время шагал берегом Иордана.

Вскоре из центра строящегося города до него донеслись звуки веселой музыки. Непосвященного удивила бы подобная музыка, которая, впрочем, оказалась вовсе не плохой. Вольфраму же было известно, что, по обычаям мормонов, верующих, собирающихся на богослужение, следовало зстречать именно музыкой.

Под ее звуки Вольфрам добрался до места, где проходили собрания общины. Церкви или, точнее, храма еще не существовало. Но замысел был грандиозен. Сейчас строительство только начиналось, и на месте будущего храма находился лишь простой навес, над которым развевались флаги Северной Америки и какие-то флаги, поднимаемые мормонами по собственному усмотрению. Под навесом люди укрывались только в случае непогоды. А в такие солнечные дни, как этот, верующие обыкновенно располагались прямо под открытым небом, занимая места на длинных скамьях. Скамьи расставлялись полукругом, а в центре возвышался своеобразный алтарь с кафедрой для пророков и проповедников.

В числе собравшихся были, впрочем, не только те триста мормонов, что стояли лагерем у подножия горы Желаний. Следом за ними к Большому Соленому озеру прибыл из Но-ву Бригем Янг с основной массой своих приверженцев, затем еще несколько отрядов. Мужчины и женщины сидели вперемешку, и в целом собрание являло собой картину, во многом напоминающую религиозные собрания в восточных штатах Северной Америки.

Мужчины, большей частью крепкие, мускулистые, с загорелыми лицами, были, как и женщины, одеты по-праздничному. Среди женщин лишь немногие выделялись привлекательной наружностью, молодые лица встречались еще реже.

Вольфрам, сумевший пробраться незамеченным, окинул взглядом собравшихся. Ему показалось, что в окружении нескольких пожилых женщин сидит Амелия. Потом он устроился на последней скамье со стариками, не знавшими его в лицо. Он пригнулся, подпер голову руками и стал ждать начала богослужения.

Со своего места на кафедре поднялся пророк Бригем Янг, одновременно являвшийся президентом секты, и благословил верующих и их начинание. Фортери, предводитель трехсотенного отряда мормонов, хотя и входил в Новом Иерусалиме только в число старейшин, на деле по-прежнему обладал немалой властью.

Затем мормоны запели псалом на мотив весьма популярной в Северной Америке песни. Пение пришлось Вольфраму по душе.

Один из священников прочитал молитву, в которой, разумеется, были упомянуты догматы веры мормонов. В общем эта молитва мало отличалась от англиканской. Когда он закончил, собравшиеся исполнили еще один мелодичный псалом.

Второй священник прочитал довольно длинную проповедь, весьма удачную и предназначенную для широкой публики. В ней прозвучали общие моральные наставления и призывы к трудолюбию, добросовестности, упорству и терпению. Правда, проповедь оказалась непривычно короткой, из чего можно было заключить, что после богослужения речь пойдет о других делах, как обыкновенно и случалось. Богослужение в Новом Иерусалиме выполняло одновременно роль собрания всех его жителей.

Бригем Янг поднялся вновь и обратился к верующим со следующими словами:

— Сегодня я намерен говорить о серьезных вещах и, поскольку никаких объявлений более не последует, незамедлительно перехожу к делу.

Духовные братья и сестры! Мы назвали этот край, эту обетованную землю Дезерет, что означает «Страна медоносных пчел»! Мы избрали символом нашей веры — истинной веры — улей. Почему? Ответ ясен! Тем самым нам хотелось подчеркнуть, что мы — деятельный народ, что только труд и усердие достойны истинно верующего. Церковь истинно верующих, церковь будущего, нужно создавать непрестанными усилиями всех истинно верующих. Никому не позволено сидеть сложа руки и предаваться праздности!

Духовные братья и сестры! С тех самых пор, как я милостью Божьей и по решению старейшин занимаю мой священный пост, у меня еще ни разу не было причин напоминать вам нашу заповедь, за что я и благодарю Бога. Но сегодня я вынужден это сделать из-за двух человек, которых не вправе назвать верующими, ибо они того не заслуживают.

Первый из них — Вольфрам.

Вы помните, как он пришел к нам в Нову, как радостно все мы приняли его и как верили, что своим усердием и своими талантами он принесет общине немалую пользу. Он дельный человек, толковый архитектор. Такие нам нужны. Вначале он оправдывал все наши ожидания. Но как только мы оказались в Новом Иерусалиме, я с сожалением заметил, что он все больше отходит от нас и пренебрегает своими обязанностями. Он отказался трудиться, забросил порученные ему работы и способствовал их прекращению. Я велел по-дружески напомнить ему о его долге и призвать вернуться к нам. Однако он предпочел уединиться на острове. Наконец, я недвусмысленно потребовал, чтобы он явился сюда и прежде всего предстал передо мной, чтобы я мог еще раз по-доброму побеседовать с ним. Он этого не сделал, следовательно, его здесь нет. Он пренебрег и этим требованием и оказал мне открытое неповиновение.

При этих словах Хиллоу встал во весь рост и принялся рассматривать собравшихся, пытаясь, очевидно, отыскать среди них Вольфрама. Но поскольку тот продолжал сидеть сгорбившись на последней скамье, Хиллоу, несмотря на острое зрение, не удалось его обнаружить, и он с разочарованной миной сел на прежнее место.

— Жаль, что дело зашло так далеко, — продолжал пророк. — Не скрою, я первый признаю талант Вольфрама. Но тем непростительнее с его стороны подавать дурной пример верующим. В то же время мой долг — блюсти чистоту доверенной мне общины, чтобы в ней не завелась паршивая овца! Вот почему в этом случае — пусть он будет первым и последним! — я должен поступить по вс,ей строгости наших законов. Где ты, Вольфрам? — возвысил голос пророк.

Все было тихо. Вольфрам не шевельнулся. Только Хиллоу слова поднялся и с беспокойством огляделся вокруг.

— Его здесь нет! — заявил пророк. — Так вот, опираясь на наши законы и на решение старейшин, я объявляю упомянутого Вольфрама изгнанным из общины! Никогда его нога не ступит на нашу землю, он утратил все права, он аишен покровительства истинной церкви и достоин презрения!

Что касается второго лица, — продолжал Бригем — это спутница Вольфрама, француженка Амелия, которую прозвали «невестой мормона». Она давно уже относится к истинно верующим с неприязнью: отказалась выходить замуж за Вольфрама по обычаям нашей церкви, сторонится нас. Однако заповедь о труде и усердии распространяется у мормонов не только на мужчин, но и на женщин. Мужчина работает топором, мотыгой, лопатой, а женщина должна трудиться по дому, вести хозяйство и быть полезным членом нашего общества. Но этой цели онаможет достигнуть только в том случае, если она действительно женщина, если она замужем, если она супруга истинно верующего. Француженка молода, она давно пользуется нашим покровительством, ест наш хлеб. Она должна наконец покончить с праздностью и исполнить предназначение женщины.

А первое и единственное предназначение любой женщины — быть хозяйкой дома. Поэтому я призываю собравшихся здесь холостых мужчин объявить, желает ли кто-нибудь из них взять в жены француженку Амелию де Морсер!

Наступило всеобщее оживление. Все с любопытством смотрели на поднявшегося со своего места доктора Уипки. Правда, он был видной, влиятельной фигурой, поэтому можно было предположить, что он просто собирается что-то добавить.

— Ты публично обратился к нам, брат, — заявил он Бригему Янгу, — и нашел в моем лице верующего, который тебя услышал! Я оставался холостяком по собственному желанию, но в последнее время почувствовал, что мое пошатнувшееся здоровье улучшилось и телесные силы возросли. Уже давно мой выбор пал на Амелию де Морсер, и теперь, когда рядом с ней больше нет Вольфрама, она нуждается в чьем-то покровительстве, а мой долг — защищать спутницу моего давнего друга, ибо я все еще считаю его таковым. Поэтому заявляю, что готов взять в жены Амелию де Морсер!

— Ты ничего не имеешь против, сестра Амелия? — спросил пророк.

Француженка встала, окинула беглым взглядом собравшихся мормонов и наконец остановила свой взор на пророке. Ее лицо необычайно побледнело.

— Я хочу кое-что сказать, — с французским акцентом проговорила она своим певучим голосом. — Я знаю, что сестрам позволено выбирать среди нескольких претендентов, а поскольку меня, хотя и против моего желания, причисляют к истинно верующим, я намерена воспользоваться этим правом. Прежде я хочу знать, найдутся ли среди присутствующих здесь холостяков другие желающие взять меня в жены. Спроси их!

— Француженка права, — согласился пророк, меж тем как Уипки быстро оглядел сидящих, словно собираясь выяснить намерения каждого из них.

— Братья! — продолжал Бригем Янг. — Есть ли среди вас еще кто-нибудь, кто претендует на руку француженки?

Пожалуй, почти никто не верил, что у доктора появится хоть один соперник. Холостяков среди мормонов было очень немного, да и влияние Уипки считалось столь значительным, что выступить против него осмелился бы далеко не каждый.

И все же один человек поднялся. Он сидел прямо за Амелией и незаметно для окружающих шепнул ей перед этим несколько слов.

Он был еще молод, а сегодня, в праздничной одежде, выглядел весьма недурно. Открытое загорелое лицо, умные глаза — все располагало к нему.

— Это Бертуа, француз! — пронесся шепот по рядам собравшихся.

Услышав эти слова, Вольфрам впервые поднял глаза. До сих пор он слушал, казалось, безучастно, ибо предвидел, как пойдет дело. Такой поворот событий явился для него неожиданностью. Кто-то выступил против Уипки. Этого Вольфрам не ожидал.

Он взглянул на француза и почувствовал ревность: ему пришлось сознаться самому себе, что этот претендент выгодно отличается от остальных. Прежде он никогда не обращал на него внимания, вряд ли слышал о его появлении у мормонов. Он даже не знал, что француз послан лордом Хо-упом, иначе бы возненавидел его.

«Так вот кого имела в виду Амелия, эта предательница! — нашептывал ему голос ревности. — Именно о нем она вела речь. Они сговорились заранее».

— Брат, — обратился к пророку француз, — поскольку ты нас спрашиваешь, я заявляю тебе, что втайне всегда мечтал жениться на своей соотечественнице Амелии де Морсер.

Если она примет мое предложение, я буду счастлив предоставить ей очаг и надежный кров!

Глаза доктора Уипки сузились до того, что превратились в крохотные щелки. Он смотрел на Бертуа с явным недружелюбием. Физиономия доктора выражала разочарование и тоскливое ожидание. Вероятно, он, подобно Вольфраму, видел в Бертуа опасного соперника.

— Брат Бертуа пока не давал ни малейшего повода упрекнуть его, — промолвил Бригем Янг, — он, скорее, заслуживает всяческой похвалы и одобрения. Никаких возражений против него я не имею. Есть ли среди вас, братья, еще претенденты на руку сестры Амелии?

Воцарилась мертвая тишина. Больше никто не откликнулся — Уипки и Бертуа оказались единственными кандидатами в женихи.

— Других претендентов нет! — подытожил пророк. — Ну что же, француженке придется выбирать из этих двоих. Брат Уипки — уважаемый человек, имеет перед церковью немалые заслуги. Он часто помогал нам своими советами, но и брат Бертуа заслуживает признательности. Поэтому ни превозносить, ни хулить любого из них мы не станем. Тебе решать, сестра Амелия!

— Я согласна принять предложение брата Бертуа! — твердо заявила Амелия.

— Змея! Она обманула меня! — пробормотал Вольфрам.

— Прекрасно, тогда отдаем сестру Амелию в жены брату Бертуа! — провозгласил Бригем Янг. — Прошу вас обоих выйти вперед и занять место перед алтарем!

— Постойте! — вскричал Уипки, с трудом скрывая досаду и разочарование. — Постойте! У меня есть еще одно возражение. Церемонию придется отложить! Думаю, я вправе требовать, чтобы меня выслушали!

— Так говори, — согласился пророк. — Никто тебе не препятствует в этом! Какие у тебя резоны?

— Их я могу сообщить старейшинам только с глазу на глаз, поэтому заключение брака прошу отложить, — ответил Уипки.

Несомненно, это была лишь пустая отговорка, и большинство мормонов, видимо, так и подумали. Но доктор Уипки был заметной фигурой в общине, к тому же его побаивались. К мнению доктора нельзя было не прислушаться, и Бригем Янг посовещался со старейшинами.

— Бракосочетание сестры Амелии с братом Бертуа решено перенести на неделю! — сказал в заключение пророк. — До следующего воскресенья мы разберем все причины. Прежде чем разойтись, позвольте благословить вас, братья и сестры! Да ниспошлет Господь вам мир ныне и присно и во веки веков! Аминь!

Мормоны уже собирались по домам, но их удержало внезапное появление Вольфрама. Молодой человек порывисто вскочил и по проходу между рядами скамей быстро направился к церковной кафедре. Там он остановился; в его позе было столько гордости, столько вызова и презрения, что взоры всех присутствующих с изумлением обратились к нему.

— Сначала кое-что об этой женщине! — с яростью произнес он во всеуслышание. — Она последовала за мной, оставив свою родину, она поклялась мне в верности, а теперь, когда я намерен оставить эту юдоль зла, она отрекается от меня, ибо пресытилась мной и нашла себе другого! Что ж, благодарю вас, Амелия! Вы преподали мне хороший урок женской преданности! Будьте счастливы, наслаждайтесь с вашим будущим супругом, пока ему не придет фантазия взять себе новую жену, а вас оттеснить на второй план. Ради него вы отказали мне. Теперь вы рассеяли все мои иллюзии, и я презираю вас!

Амелия побледнела как смерть. Казалось, в первую минуту она растерялась, смутилась, но потом нашла в себе силы привстать и сказать слабым, но решительным голосом:

— Вы несправедливы ко мне, Вольфрам, и когда-нибудь поймете это!

— А вам, мормоны, — снова повысил голос Вольфрам, — вам, мормоны, я скажу, что меня нисколько не огорчают ваше отлучение и ваше проклятие! Ни сердцем, ни в мыслях я никогда не был с вами. Я пришел к вам, потому что не имел ничего лучшего, потому что мне было безразлично. Я буду жить, где захочу, я буду делать, что сочту нужным, и горе тому, кто осмелится помешать мне! Я все еще прежний Вольфрам и, чтобы проучить любого из вас, не пожалею кулаков. Кто дал вам право судить мои поступки? Разве этот край, эта земля принадлежат вам? Нет, этот воздух, это озеро, эти скалы — все это мое, так же как и ваше! Вы можете мне грозить, но покажите мне того, кто приведет ваши угрозы в исполнение! Так вот, я остаюсь на острове, и кому не жаль головы, пусть явится туда и попробует изгнать меня! Я смеюсь тебе в лицо, избранный Богом народ, я презираю тебя, потому что знаю мошенничество и обман твоих предводителей и детскую доверчивость простых верующих. Похоть, произвол и корысть — вот что связывает всех вас! Вы утверждаете, что вы — честные люди! Скажите об этом кому угодно, но только не мне! Теперь я высказал все, что было у меня на душе! Делайте что хотите, а я стану делать то, что считаю благом. Если жаждете борьбы — будем бороться! Увидим, кто окажется сильнее!

В словах, которые Вольфрам бросил в лицо мормонам, было столько ярости, столько резкости и угроз, что все замерли от ужаса, никто не посмел возразить ему, никто не решился проучить его.

Затем он покинул свое место, но без спешки, медленно и величественно, словно герой, шествующий через толпу восхищенного народа. Да, в этом гордом юноше тлела искра прометеева огня. Какова же будет ее судьба: разгорится из нее благодатное пламя или она положит начало губительному пожару?

Его никто не удерживал. Все со страхом, в полном молчании провожали его взглядом, пока он не скрылся за домами поселка. Но какие бы чувства ни обуревали предводителей общины, что бы ни испытывали сами мормоны — все это не шло ни в какое сравнение с тем отчаянием, какое терзало душу самого Вольфрама.

Тем не менее врожденная гордость придавала ему силы, не позволяя проявить слабость, по крайней мере до тех пор, пока он не укроется от глаз мормонов. Только на берегу, когда он увидел свою лодку, он не смог удержаться от крика и схватился руками за сердце, готовое, кажется, выпрыгнуть из груди.

— Послушайте, что с вами? — услышал он вдруг рядом с собой чей-то голос.

Вольфрам поднял глаза. Он увидел всадника, которого никогда прежде не встречал. Похоже, тот и не был мормоном. Длинные льняного цвета волосы незнакомца ниспадали на широкие плечи; на нем был плащ-макинтош, на ногах высокие сапоги с отворотами. За спиной виднелся большой саквояж, из-за плеча выглядывало длинноствольное ружье, за поясом торчали несколько пистолетов. Широкополая шляпа затеняла лицо неизвестного. Темные глаза несколько контрастировали с белокурыми волосами. Роста он был, пожалуй, выше среднего.

В первую минуту Вольфрам принял его за квакера. Он встречал их на востоке Северной Америки и решил, что этот путешественник, вероятно, из Орегона или граничащих с ним земель. Молодой человек смотрел на неизвестного не слишком дружелюбно: казалось, в его глазах надолго застыло выражение неприязни и презрения.

— Так вот, — сказал всадник, — мне нет дела, отчего вы ревете словно дикий зверь. Допытываться я не собираюсь. Скажите только, что это за селение там впереди?

— Проклятое Богом место, настоящее змеиное гнездо! — с трудом выдавил из себя Вольфрам. — Если вы честный человек, держитесь от него подальше. Если плут — ступайте прямо туда!

— Странная, однако, оценка! — Незнакомец от души рассмеялся. — Змеиное гнездо? Я полагал, что это Солт-Лейк-Сити!

— Он самый! Эти мерзавцы величают его Новым Иерусалимом, — пробормотал Вольфрам. — А следовало бы назвать его Новым Содомом и Гоморрой! Или вы тоже мормон?

— Я? Нет! — ответил всадник — видимо, чистокровный янки: так коверкают английский только заокеанские жители. — Я еду из Орегона к приятелю, который живет в Небраске. Хотелось бы разок глянуть на поселок этих людей. Говорят, они трудолюбивы, как бобры, набожны, как проповедники…

— И лживы, как Иуда! — добавил Вольфрам. — Если вы человек чести и у вас с собой есть деньги, будьте осторожны, чтобы не лишиться и того и другого!

— Слушайте, дружище! — сказал незнакомец, поудобнее усаживаясь в седле в ожидании более обстоятельного рассказа. — Мне еще не приходилось встречать кого-либо, кто бы так дурно отзывался о мормонах. Откуда такая неприязнь?

Вольфраму не терпелось излить душу, а этот квакер был сейчас единственной живой душой, способной спокойно выслушать его. Он оказался внимательным слушателем и лишь время от времени прерывал разгневанного юношу вопросами. Несмотря на кажущуюся простоту, эти вопросы были поставлены так умно, что молодой человек поведал и то, о чем предпочел бы умолчать, — о своей любви к Амелии. И спустя каких-нибудь четверть часа всадник уже знал все, что произошло этим воскресным утром в Новом Иерусалиме. Незнакомцу удалось заглянуть в душу Вольфрама глубже, чем кому-либо другому, а уж тем паче мормонам.

— В том, что вы мне здесь рассказали, веселого и впрямь мало! Однако я намерен увидеть все это собственными глазами. Так вы останетесь тут, несмотря на изгнание из общины?

— Конечно! — гордо ответил Вольфрам. — Хотел бы я посмотреть на того, кто отважится поднять на меня руку! Да они на это и не решатся, эти трусы!

— Что ж, прощайте! — сказал квакер. — Я вижу, вы гордый юноша! Но будьте настороже: здесь вам придется полагаться только на самого себя!

— А с меня этого довольно! — ответил Вольфрам и направился к лодке.

Квакер поскакал в колонию, и пока Вольфрам добирался до своего острова, он уже спрашивал, где живет некий Бертуа.

Похоже, Бертуа единственный мормон, которого он знал. После полудня они вдвоем обошли весь поселок, и незнакомец попросил представить его пророку, с которым имел продолжительную беседу.' Вечером того же дня он покинул Новый Иерусалим, и когда расставался с Бертуа, тот с чувством глубочайшего уважения снял шляпу.

— Я в точности исполню все ваши желания, милорд! — заверил он.

VIII. РЕШЕНИЕ

Все последующие дни Вольфрам страстно желал, чтобы мормоны напали на остров и попытались изгнать его оттуда. Тогда он вступит с ними в борьбу и погибнет. По крайней мере это будет смерть, достойная настоящего мужчины!

Он жил, как и прежде, питаясь лишь птичьими яйцами да иногда дичью, если удавалось подстрелить. Свою добычу он жарил на костре в облюбованной под жилье пещере. Он с презрением отвернулся бы от всякой пищи, если бы не мысль о предстоящей борьбе, для которой ему требовались силы.

На исходе недели, что следовала за злополучным воскресеньем, он с немалым удивлением и тайной яростью заметил приближающуюся к острову лодку. Острое зрение позволило ему узнать в человеке, который ловко орудовал веслом, своего соперника, француза Бертуа. С какой вестью пожаловал к нему этот человек?

Лодка пристала к берегу, и спустя несколько минут Вольфрам ридел, как француз карабкается по скалам. При нем было ружье и охотничий нож. Впрочем, молодого человека это обстоятельство ничуть не смутило: мормоны никогда не удалялись от поселка без оружия. Они постоянно опасались нападения индейцев. Кроме того, в случае удачи можно было поохотиться.

Когда юноша смотрел на француза, его взгляд был полон мрачной гордости и презрения. Вопреки ожиданиям, соперник не испытывал перед ним ни смущения, ни робости. Он невозмутимо приветствовал Вольфрама, глядя ему прямо в глаза.

— Простите, что я помешал вам, господин Вольфрам!

— Придется простить, — недовольно ответил молодой человек. — Что вам угодно?

— Речь пойдет о девушке, которая некогда была дорога вам. — Бертуа прислонил ружье к скале. — Правда, не знаю, намерены ли вы уделить ее особе сколько-нибудь внимания. Надеюсь, что да.

— Вы надеетесь? — Вольфрам презрительно скривил губы. — Какое, право, бескорыстие! Вы — избранник Амелии, вы — ее муж или скоро будете им! И посвящаете постороннего в дела вашей супруги?

— Похоже, вы раздражены, господин Вольфрам, — спокойно заметил Бертуа. — Между тем то, что я должен вам сообщить, требует величайшей осмотрительности и ясности ума. Поэтому позвольте мне прежде разъяснить одно обстоятельство. Амелия никогда не будет моей женой!

— Как?! Что за чертовщина?! — с горечью вскричал Вольфрам.

— Никакой чертовщины, самая что ни на есть реальность! — сказал француз так серьезно, что Вольфраму стало почти неловко за свое поведение. — Я слишком высоко ценю мадемуазель Амелию и слишком трезво — свои собственные скромные заслуги, чтобы надеяться на взаимность такой девушки. Ее судьба всегда вызывала у меня сочувствие, и, когда я понял, что домогательства Уипки ей неприятны, а повторное сближение между вами не так уж невероятно, я предложил ей руку, но лишь для того, чтобы дать ей время. Вот истинная причина моего сватовства. Вы не должны видеть во мне ни соперника, ни врага!

— Очень любопытно! — ответил Вольфрам все еще насмешливым тоном. Затем, видимо поняв, что перед этим человеком незачем разыгрывать из себя высокомерного и оскорбленного, заговорил уже совсем по-другому: — Если это так, благодарю вас! Но прежде вам следовало сказать об этом Амелии!

— Ей все известно, — ответил Бертуа. — Мое решение созрело в ту минуту, когда Уипки заявил о своих притязаниях, и я шепнул мадемуазель Амелии о своем намерении.

— Хорошо. А что вы собирались сообщить мне?

— Ничего утешительного, — ответил француз. — Дела вашей спутницы приняли плохой оборот. Судите сами, я расскажу вам все как есть.

Вольфрам весь превратился в слух. Он чувствовал, что француз сказал ему правду, что перед ним человек, которому чужды фальшь и лицемерие. Его охватило удивительно приятное ощущение: возможно, Амелия его по-прежнему любит. Если она действительно приняла предложение Бертуа, чтобы выиграть время, у него еще оставалась надежда. И разве не Амелия произнесла таким трагическим тоном: «Вы несправедливы ко мне, Вольфрам, и когда-нибудь поймете это!»

Он опустился на камень. Бертуа присел рядом.

— Вот как обстоит дело, — продолжал француз. — С самого начала я был убежден, что предложение Уипки не случайность, а плод зрелого размышления. Он, видимо, знал, что вы отказались от всяких притязаний на руку своей спутницы. Поскольку он, если не ошибаюсь, честолюбив и тщеславен и стремится расширить свое влияние, брак с умной и образованной Амелией будет ему, несомненно, на пользу, стоит только преодолеть первую зависть мормонских жен. О ее внешности я уже и не говорю. Словом, я приготовился, что Уипки попытается всячески вставлять мне палки в колеса. И в самом деле, он явился ко мне уже на следующее утро. Со свойственными ему хитростью и лукавством он принялся внушать мне, что простому мастеровому вроде меня от такой жены, как Амелия, толку будет мало, что он найдет мне другую, богатую и работящую, жену. Поэтому, настаивал Уипки, я должен отказаться от своего намерения. Я отвечал ему, что не собираюсь этого делать, потому что люблю Амелию. Он рассердился, напомнил мне, что у мормонов я без году неделя и всем якобы бросится в глаза, если новичок пойдет против признанного иерарха общины. Однако я твердо стоял на своем, и он удалился крайне недовольный.

Я предвидел, что Уипки будет строить мне козни, и, делая вид, что тружусь как ни в чем не бывало, внимательно наблюдал за ним. Он долго советовался с пророком и наиболее влиятельными из старейшин. Вчера утром ко мне пожаловал сам Бригем Янг и после массы уверток и извинений сказал мне, что совет старейшин решил просить меня отказаться от француженки в пользу брата Уипки и что он надеется на мое благоразумие.

Я, однако, был непреклонен, ибо хотел посмотреть, как далеко зайдет дело, и дал пророку тот же ответ, что и доктору. Как ни прискорбно ему проявлять в отношении меня строгость, заявил на это Бригем Янг, но решение совета старейшин непоколебимо, и Амелия будет женой Уипки. Он дает мне право, добавил пророк, покинуть общину, если я того пожелаю, но ожидает, что я найду утешение с богатой и красивой девушкой — он назвал мне ее имя, — которая станет моей женой.

Теперь мне известно, что в ближайшее воскресенье состоится церемония бракосочетания, а Уипки уже ведет себя как супруг Амелии. Сегодня пятница. Времени на раздумье осталось мало. Я ни минуты не сомневаюсь, что Амелию вынудят отдать руку этому человеку, а Уипки настолько подл, что, вероятно, попытается силой и обманом добиться своей цели. К сожалению, определенные обязательства не позволяют мне открыто выступить против мормонов. Скажу откровенно, у них меня удерживают лишь некоторые соображения и приказания человека, которому я служу и которого уважаю. Поэтому я и пришел к вам. Если у вас еще сохранилась хоть капля сострадания или интереса к Амелии, то, мне кажется, самое время действовать, иначе будет слишком поздно!

Вольфрам сидел скрестив руки и нахмурившись: возможно, сомнения еще не покинули его окончательно.

— Так вы полагаете, Уипки способен на насилие или предательство?

— Я считаю этого мошенника способным на любую гнусность.

— А почему вы называете его мошенником?

— На это у меня свои причины, — ответил француз. — Для меня, например, не подлежит сомнению, что по пути к Большому Соленому озеру он пытался умертвить фортери, чтобы самому стать во главе отряда мормонов.

— Возможно. Я и сам об этом думал, — признался Вольфрам. — Но неужели он способен причинить зло женщине, беззащитному существу?

— Подозреваю, что способен, — ответил Бертуа. — Впрочем, послушайте, как будут развиваться события. Амелию стерегут, так что бежать ей не удастся. В воскресенье ее заставят появиться на собрании общины и сочетают браком с доктором. Если она откажется покинуть дом, церемония состоится там же. Затем Уипки предоставят возможность воспользоваться своими правами супруга, и я не сомневаюсь, что хитрый негодяй сумеет заставить Амелию признать его мужем.

— А что же делать мне? — спросил Вольфрам, словно очнувшись от глубокой задумчивости.

— Этого я не могу вам сказать, сударь. Однако я питаю сострадание к Амелии, да, пожалуй, и к вам. Поэтому счел своим долгом сообщить вам о том, что произошло. Остальное предоставляю решать вам. Моя миссия закончена.

По всей вероятности, он ожидал, что Вольфрам продолжит разговор, но тот молчал.

— Прощайте! — Француз поднялся. — Надеюсь, до крайностей дело не дойдет!

— Прощайте! — ответил Вольфрам, вставая. — Благодарю вас. Я пока не знаю, как поступлю. Но, во всяком случае, благодарю вас!

Он протянул французу руку, хотя и несколько неприязненно.

— Вы сказали, что у мормонов вас удерживают определенные обязательства?

— Да, сказал, — согласился Бертуа. — Однако я не вправе больше говорить об этом. Считайте, что это — тайна, которой я с вами поделился. Прощайте!

Некоторое время Вольфрам сопровождал его, глубоко погруженный в свои мысли, — это было совершенно непроизвольное проявление вежливости по отношению к французу.

— Вот еще что! — поспешно добавил он. — У вас прекрасное ружье и охотничий нож. У меня, правда, есть свое, но не такое хорошее. Продайте его мне! Возможно, мне оно окажется нужнее, чем вам! Сделайте мне одолжение!

— Охотно, — ответил Бертуа. — Вот только продать не могу — это подарок. Могу лишь подарить. Если примете ружье в память обо мне, буду рад. А продать не могу.

— Что ж, принимаю! — согласился Вольфрам после недолгих колебаний. — Возьмите взамен это кольцо. Я носил его как память. Но того, кто мне его оставил, я и так не забуду. А нож? Может, и его отдадите? Мне предстоит пробираться по глухим местам, где без оружия не обойтись. Еще я попросил бы у вас пороха и свинца, вы всегда можете пополнить запасы в Дезерете, а мне теперь путь туда закрыт.

— С величайшим удовольствием! — любезно ответил француз, и его ружье, ружейные припасы и охотничий нож перекочевали к Вольфраму. — А если мне представится случай переговорить с Амелией, что ей сказать о вас?

— Ничего, ничего не говорите, сударь! — коротко ответил Вольфрам и отвернулся.

Француз начал быстро и ловко спускаться к берегу. Вольфрам в сильнейшем волнении ходил взад и вперед. Амелия была в опасности. Должен ли он позаботиться о ней? Хватит ли у него сил спасти ее? Мог ли он думать об этом?

Ничего не решив, строя все новые и новые планы, то загораясь надеждой, то приходя в отчаяние, Вольфрам не находил себе места. Так прошел остаток дня.

— Хорошо! — воскликнул он наконец. — Пусть эта ночь принесет мне решение!

Между тем уже совсем стемнело. На берегу, где находился поселок общины, не было ни огонька. Вольфрам вернулся в свою пещеру, взял хранившийся там пистолет, осмотрел его, прицепил к поясу охотничий нож и спустился к лодке.

Когда он причалил к берегу Нового Иерусалима, уже близилась полночь. Поселок лежал перед ним, погруженный в глубокий сон. Не спали только дозорные, которых мормоны выставляли со стороны суши для защиты от индейцев. У Вольфрама уже созрел план. Он направился прямо к дому, где прежде жила Амелия.

Как и предполагал Вольфрам, дом был погружен во тьму. Однако ему было известно, где находилось окно ее комнаты. Даже если дом охраняется, Вольфрам надеялся, что при помощи жерди доберется до окна и разбудит Амелию.

В поисках подходящей жерди молодой человек забрел на площадку, на которой днем работали плотники.

— Господин Вольфрам! — услышал он рядом с собой чей-то шепот. — Это вы?

Вольфрам вздрогнул и схватился за пистолет. Из темноты появился человек. Вольфрам узнал Бертуа.

— Я был уверен, что вы придете, — прошептал тот, — и должен сообщить вам неприятную новость. Амелии в этом доме нет. Его сочли недостаточно надежным. Сегодня вечером ее перевели в дом Бригема Янга.

— Черт побери! — пробормотал Вольфрам. — Этого еще не хватало!

— Не отчаивайтесь! — вновь прошептал француз. — Вам известно, как расположены комнаты в доме пророка?

— Довольно неплохо, — ответил Вольфрам. — Я часто бывал у него. Надо думать, ее поместили в комнату для жен. Ну а чтобы до нее добраться, нужно пройти через комнату, где спит сам хозяин.

— Совершенно верно, — подтвердил Бертуа. — У пророка две жены. Рядом с его спальней находится только комната первой жены. Амелию же поместили в комнате второй. Попасть туда можно из передней, а еще лучше, пожалуй, со двора. Кто поручится, что дверь в переднюю не заперта? Важно проникнуть в дом, ведь обычно он на замке. В этом я вам помогу: попрошу разбудить Бригема Янга и передать, что у меня к нему неотложное дело. Мне уж точно откроют, и вы получите возможность проскользнуть внутрь. О чем я буду говорить с пророком — мое дело. Во всяком случае, я задержу его настолько, чтобы дать вам достаточно времени для осуществления вашего замысла.

Они отправились к дому пророка. Ночная мгла уже окутала весь Новый Иерусалим. Караульных на улице не было: каждый мормон был обязан сам защищать свою семью и свое жилище. Дом главы общины был также погружен во мрак.

— Теперь спрячьтесь и ждите! — шепнул Бертуа.

Он приблизился к дому и бесцеремонно забарабанил в ставни.

Прошло довольно много времени, пока изнутри не осведомились о цели прихода ночного гостя. Потом дверь открылась, и Бертуа исчез за ней.

Вольфрам подкрался к двери и с радостным удивлением обнаружил, что ее оставили незапертой. Он безбоязненно проник в дом, прошел через переднюю, отодвинул засов на двери, ведущей во двор, и очутился на подворье, окруженном хозяйственными постройками.

Он знал, что комната второй жены пророка выходит во двор. Окна были закрыты грубыми деревянными ставнями. Стекол в них не было — подобной роскоши в то время не знал даже правитель Нового Иерусалима. Для защиты от насекомых оконный проем был затянут кисеей.

Ставни оказались подогнаны не слишком хорошо, сквозь них пробивался слабый свет — вероятно, от горевшей в комнате лампы. Вольфрам открыл ставни, которые были только притворены, и заглянул в комнату.

На кровати спала женщина — вторая жена Бригема Янга. Еще одна женщина сидела у стола, подперев голову руками. Спит она или нет, Вольфрам разобрать не мог. По длинным золотистым локонам он узнал Амелию. Больше в комнате никого не было.

Вот он, удобный случай! Молодой человек вынул нож, разрезал натянугую кисею, открыл изнутри одну створку окна и влез в комнату. Теперь оставалось предупредить Амелию, сидевшую спиной к окну, и постараться не разбудить спящую.

Молодой человек на цыпочках подкрался к француженке и шепнул:

— Не пугайтесь, Амелия, это я, Вольфрам!

От неожиданности она вздрогнула. Вольфрам повторил сказанное еще раз, задув тем временем горевшую лампу.

— Ни звука, умоляю вас, иначе разбудите соседку. Нам нужно бежать! Идите за мной к окну!

— Это вы, Вольфрам, в самом деле вы? — прошептала, вся дрожа, Амелия.

— Я, я! — повторил он. — Быстрее идите за мной! Амелия поднялась со своего места, и он увлек ее к окну.

Сначала вылез сам, а потом помог выбраться ей.

— Куда вы собираетесь вести меня, Вольфрам? — Амелия никак не могла справиться с охватившей ее дрожью.

— Сейчас никаких вопросов! — прервал ее Вольфрам. — Не отставайте от меня ни на шаг!

Он вошел в переднюю, она следом за ним. Несколько торопливых шагов — и оба очутились на улице. Кажется, самое сложное уже позади. Вольфрам взял Амелию за руку и направился к озеру.

Вдруг он резко остановился и отпрянул назад. Он увидел, как в доме, мимо которого они проходили, открылась дверь и на пороге показался человек с фонарем. Это был доктор Уипки.

Острый глаз мормона мгновенно узнал беглецов.

— Эй, в чем дело? Это ты, Вольфрам? — воскликнул он.

Молодой человек выпустил руку своей спутницы и подскочил к доктору. Стальной кулак юноши опустился на голову мормона с такой быстротой, что тот, не сумев уклониться, рухнул, оглушенный.

Не говоря ни слова, Вольфрам вновь схватил свою спутницу за руку и поспешил с ней к озеру, где была спрятана его лодка.

Только сейчас Амелия, казалось, пришла в себя. Она колебалась.

— Куда вы хотите меня везти, Вольфрам?

— Пока — на остров, — ответил он после некоторого замешательства глухим, сдавленным голосом. — Я думал только о вашем спасении. Но обещать ничего не могу. Я должен покинуть эти места. Если и вы согласитесь сопровождать меня — ваше счастье!

— Мое счастье? Если вы тот, что прежде, — вряд ли.

— Я стал другим человеком, Амелия, совсем другим! — с трудом выдавил из себя Вольфрам. — Готовы ли вы довериться мне и в горе, и в радости? Да или нет?

— И вы хотите быть моим спутником, моим спасителем, моим защитником — и ничего более?

— Если вам так угодно — ничего более!

— Пусть будет именно так, и я призываю Бога в свидетели, что вы говорите правду!

Вольфрам вошел в лодку, протянул руку Амелии и через мгновение беглецы пустились в плавание.

Плыли они недолго. Молодой человек раздумывал, стоит ли немедленно покидать остров. Так или иначе, нужно забрать оружие. Кроме того, он был не настолько знаком с озером, чтобы отважиться пересечь его глубокой ночью. Оставалось надеяться, что мормоны пустятся в погоню не сразу.

За все время переправы они не сказали друг другу ни слова. Даже теперь, высадившись на берег, Вольфрам молча помогал своей бывшей возлюбленной взбираться по скалам. Добравшись до пещеры, он зажег небольшую лампу и предложил Амелии прилечь на ложе из мха, которое соорудил для себя.

Затем он вышел из пещеры и принялся всматриваться в даль, туда, где остался Новый Иерусалим. Огней не видно. Похоже, о преследовании никто не помышлял. Он задумался, куда же бежать. Вначале следовало переплыть озеро и высадиться в каком-нибудь уединенном месте, а оттуда двигаться либо на юг, в Калифорнию, либо к северу, в Орегон, либо на восток, в Небраску и Миссури. Каждый путь был далек и опасен, каждый шел через глухие места и скалистые горы, населенные индейцами. Ближе всего было до Калифорнии, и Вольфрам решил идти именно туда. Можно, пожалуй, недели через три добраться до порта и сесть на судно, отплывающее в Европу или на восточное побережье Северной Америки. Правда, у него не было денег, поэтому придется поработать в порту.

Он вернулся в пещеру. Амелия сидела на его ложе и, встретившись с ним взглядом, невольно опустила глаза.

— Я решил бежать в Калифорнию. Добраться туда будет непросто. Вы готовы разделить со мной все трудности и лишения, Амелия?

— И вы еще спрашиваете, Вольфрам? — мягко отозвалась она. — Я согласна на все, только бы выбраться отсюда, подальше от этих людей!

— Ну что же, — промолвил он. — Нам нужно попасть в какой-нибудь порт и на пароходе отправиться в Европу или куда-то еще. К сожалению, у меня нет денег. У вас не найдется?

— Увы! — ответила Амелия и снова опустила глаза. — Еще в Нью-Йорке…

Она не закончила фразу, но лицо Вольфрама уже залил густой румянец: он вспомнил, что именно там Амелия отдала ему свои последние сбережения.

— Я стану работать! — твердо и решительно сказал он. — За месяц-полтора мне удастся накопить денег, которых хватит на то, чтобы пересечь океан.

— Вы собираетесь работать, Вольфрам? — спросила Амелия с мягкой улыбкой, которая поразила молодого человека в самое сердце. — Боюсь, после столь долгой праздности вам придется нелегко!

Ничего не ответив, он отвернулся. Пока он занимался осмотром своего оружия, Амелия улеглась на его постели, желая, вероятно, отдохнуть.

Прошло часа два. Близился рассвет. До восхода солнца им следовало покинуть остров. Кроме ружья, пороха и свинца Вольфрам захватил кирку, молоток и ягдташ, представлявшие для него теперь определенную ценность, и спустился к воде, чтобы погрузить все это в лодку.

Закончив приготовления, он опять поднялся в пещеру — разбудить Амелию, которая успела за это время крепко заснуть.

Спустя несколько минут лодка Вольфрама заскользила по синей глади Большого Соленого озера навстречу новой жизни.

IX. ИСКУШЕНИЕ

Если бы Альбер Эррера, падая в бездну, не потерял сознания, если бы он хоть в малейшей степени мог оценить свое положение, он встретил бы неожиданность, вырвавшую его из лап самума, не стонами, а возгласами ликования.

Это падение спасло его и спутницу, и, когда он вновь пришел в себя, когда открыл свои воспаленные глаза, он смутно осознал это. Они находились в большой, как ему показалось, яме глубиной футов десять; впрочем, правильные ее очертания убедили его, что это не творение природы, а плод человеческих трудов. Он понял, что провалился в заброшенный колодец, какие время от времени встречаются в пустыне и служат для сбора столь драгоценной в этих местах дождевой воды.

Рядом лежала недвижимая, закутанная в свои широкие одежды Юдифь, которую он продолжал обнимать левой рукой. Под ним была лошадь, по-видимому, мертвая. Только теперь молодой человек вспомнил, да и то не слишком отчетливо, подробности, предшествовавшие его падению.

Осторожно, несмелым движением он откинул покрывало с лица Юдифи, и его пораженному взору открылось бледное лицо необычайной красоты, в котором едва угадывалось восточное происхождение. Он с восхищением смотрел на ее пышные, вьющиеся каштановые волосы, тонко очерченные брови; изящный нос мог служить предметом гордости любой гречанки, а небольшой рот был так хорош, что Альбер не помнил, встречались ли ему когда-нибудь губы столь привлекательной формы. О цвете глаз, однако, он судить не мог, ибо глаза Юдифи все еще были закрыты.

— Очнитесь, мадемуазель! — воскликнул Альбер, прикладывая руку к ее лбу. Лоб оказался холодным.

Поднимаясь, он попытался увлечь за собой и молодую девушку — в надежде, что движение пробудит в ней жизнь.

Это ему удалось. Застонав, она попробовала открыть глаза и, не имея сил, все еще не придя в сознание, склонилась на грудь французу, старавшемуся поддержать ее.

— Юдифь! — вскричал Альбер. — Очнитесь! Мы спасены!

При звуках его сильного, звонкого голоса по ее телу пробежала дрожь, и она с усилием подняла веки. На Альбера глянули прекрасные карие глаза.

— Это вы! Боже мой, где я? — вырвалось у нее, и в порыве девичьей застенчивости она испуганно отшатнулась, пытаясь высвободиться из его рук. Впрочем, она оказалась еще слишком слаба.

— Это я, француз, которого вы так самоотверженно пытались спасти и которому удалось бежать с вами! — воскликнул Альбер.

По ее непроизвольному движению он почувствовал, что она смущена, и, отдавая должное этому проявлению женской стыдливости, он, нежно и мягко опуская Юдифь, усадил ее на лежавшее рядом седло.

— Своим спасением мы обязаны случаю, — сказал он. — Мы провалились в заброшенный колодец, где скапливается дождевая вода, и буря пронеслась над нами. Возможно, мы единственные, кому удалось избежать смерти!

Юдифь вздохнула, но ничего не ответила. Альбер тоже погрузился в раздумье.

— Я собираюсь выбраться отсюда — узнать, что стало с отрядом, — сказал он, помедлив. — Оставшиеся в живых не причинят мне вреда: их будет немного, а мертвых бояться нечего!

— Вы хотите покинуть меня? — в испуге спросила Юдифь.

— Увы, но я скоро вернусь, — ответил Альбер. — Может быть, удастся отыскать что-нибудь, что пригодилось бы нам в дороге.

Вскарабкаться по стенке колодца оказалось нелегко. Но, к счастью, швы кирпичной кладки стали рыхлыми, и Альберу, хотя и с некоторым трудом, удалось, цепляясь за них, выбраться наружу. Однако, прежде чем сделать это, он осторожно высунул голову и огляделся. Ничего подозрительного; он вылез и отряхнул одежду от набившегося песка.

Печальная картина полного безлюдья, открывшаяся его взору, была ему привычна. Но при мысли, что совсем еще недавно здесь двигался отряд сильных, крепких людей, а теперь никого из них больше нет в живых, все они погребены под коварными песками, — при мысли об этом ему стало жутко.

Выяснить, с какой стороны приближался отряд к этому роковому месту, откуда налетел самум, было непросто. Альбер решил обойти спасительный колодец, описав при этом большой круг, и натолкнулся, к своей радости, на труп лошади, на которой ехала Юдифь. Эта находка помогла ему сориентироваться, и вскоре он обнаружил трупы других лошадей и всадников. Однако их оказалось меньше, чем он ожидал. И не потому, что большинство арабов спаслись от самума, нет, просто их тела занесло песком и не осталось ни малейших следов.

Неужели все лошади погибли? Альбер усомнился — в конце концов, животные выносливее людей. Правда, он не знал, как долго после его падения в колодец продолжал свирепствовать самум. Он внимательно осмотрел животных, и ему действительно повезло: сначала он отыскал одну, а затем и другую лошадь, которые еще подавали признаки жизни. Он освободил их от песка, очистил глаза, ноздри и зубы и с радостью убедился, что постепенно они начинают оправляться.

Потом он занялся поисками оружия. Эта задача оказалась более легкой. Каждый кабил имел при себе ружье и ятаган, у многих были еще и пистолеты. Альбер выбрал два ружья и несколько пистолетов, забрал порох и свинец и попытался найти съестные припасы. Однако безуспешно. Настроение Альбера упало. Как отправиться в дальний путь через пустыню, не имея запасов провианта?

Затем он попробовал отыскать погибших служанок Юдифи. Тут его ждал успех: он нашел одну из них, а когда осмотрел поклажу, которую несла ее лошадь, обнаружил шкатулку. Там оказались предметы, необходимые для туалета арабской женщины, — вероятно, шкатулка принадлежала Юдифи. Он вновь вернулся к лошадям. Животные теперь настолько окрепли, что поднимались на передние ноги. К своей неописуемой радости, Альбер нашел мешок фиников — видимо, его в отчаянии бросил, спасаясь бегством, кто-то из кабилов. Эта находка была для молодого человека более ценной, чем даже оружие, и теперь, вполне удовлетворенный, он возвратился со своими сокровищами к колодцу.

Юдифь, опустив голову, сидела на седле.

— Мадемуазель! — крикнул Альбер, наклонившись к ней. — Мы не так одиноки, как вы, может быть, думали. Уцелели еще две лошади — можно будет воспользоваться ими, — у меня тут оружие, финики и кое-что для вас! Взгляните! Это не ваша шкатулка?

Юдифь подняла свои прекрасные глаза.

— Моя. В ней мои вещи. Так мы можем продолжать путь? Но в какую сторону ехать? Из кабилов остался кто-нибудь в живых?

— Кажется, никто, — ответил Альбер. — А ехать можно в любом направлении — на север, на восток или на запад. Нельзя только на юг — там огромная пустыня. Теперь, может быть, у вас хватит сил выбраться отсюда? Я опушу вам ремень от ружья. Попытайтесь с его помощью подняться настолько, чтобы я мог протянуть вам руку!

Задача была довольно сложная, но девушка оказалась сильнее, чем он ожидал. Ухватившись обеими руками за ремень и упираясь ногами в зазоры между кирпичами, она сумела взобраться на нужную высоту. Альбер протянул Юдифи руки и вытащил наверх.

— Благодарю вас, сударь! — сказала она, оказавшись рядом с ним. — Вы сделали для меня больше любого другого человека на свете. Отныне я буду вашей рабыней!

— Рабыней?! — вскричал Альбер. — Никогда! Где еще можно встретить столько благородства и великодушия, сколько вы проявили прошлой ночью? Это я должен быть благодарен вам, ибо ради меня вы собирались пожертвовать собой. К счастью, судьба распорядилась иначе!

— Вы полагаете, что мой отец — я не смею произнести его имя в вашем присутствии, — мой отец умер или, может быть, все-таки жив?

— Право, я не в силах дать вам ответ! — сказал Альбер. — Если он находился в той пещере, возможно, что и погиб. Не думаю, чтобы кроме нас пятерых кто-то еще уцелел. Если же его там не было, он, вероятно, жив.

— А теперь вы собираетесь направиться прямо в Алжир? — вздохнув, спросила Юдифь.

— Решиться нелегко. Во всяком случае, вначале поедем на север, потому что там найдем первые оазисы. Пойду взгляну на лошадей. О, они уже на ногах! Великолепные животные! Через час можно отправляться в путь. Нужно дать им немного фиников.

Молодой офицер принялся седлать лошадей — для Юдифи отыскалось, к счастью, дамское седло — и навьючивать на них все необходимое для дальнего путешествия. Бедные животные жадно проглотили финики, которые никак нельзя было отнести к их излюбленной пище, и печально заржали.

Появились и иные признаки, указывающие, что пора уходить с этого зловещего места. Над юдолью смерти уже кружили стервятники, а вдали время от времени можно было видеть то волка, то шакала.

Альбер подвел обеих лошадей, у которых с каждой минутой прибавлялись все новые силы, к Юдифи, уже готовой отправиться в путь: пока юноша делал необходимые приготовления в дорогу, она наскоро привела в порядок и частично обновила свою одежду.

— Скоро наступит ночь, — заметил Альбер. — Но ехать придется и ночью, тогда к утру мы будем, надеюсь, недалеко от оазиса. К тому же ночевать одним в пустыне мало радости! Я, правда, отыскал два полотнища парусины, но отдыхать под сенью пальм все же приятнее!

Альбер чувствовал, что нужно ободрить Юдифь, поэтому с изяществом завзятого кавалера, улыбаясь протянул ей руку, помогая сесть в седло. Затем проверил, насколько вынослива его собственная лошадь.

— Эти кабильские лошади просто чудо! — с удовлетворением воскликнул он. — Всего час назад они были при последнем издыхании, а теперь у меня нет сомнений, что они без труда проделают весь путь!

Они поскакали бок о бок, однако так, что Альбер не видел лица спутницы. Впрочем, сейчас он и не испытывал желания разговаривать. Он был целиком занят мыслями о своем новом, так неожиданно изменившемся положении. Какие повороты судьбы довелось испытать ему в последнее время!

Несколько часоч он предавался этим мечтаниям, пока они не были прерваны мыслями о том, что ожидает его в самом ближайшем будущем. Что творилось тем временем в душе Юдифи, он не знал, не мог даже предположить. Она ни разу не повернулась к нему; к тому же верхняя половина ее лица была закрыта покрывалом. Она управляла лошадью с такой сноровкой, что не оставалось никаких сомнений: она из тех женщин, кому не в новинку путешествовать подобным образом.

— Ну, мадемуазель, — нарушил молчание Альбер, когда стало совсем темно, — у вас хватит сил всю ночь напролет провести в седле?

— Думаю, хватит, — ответила девушка. — В последние дни вы могли убедиться, что в такого рода поездках для меня нет ничего необычного, да и ночь не так длинна.

— Но она покажется вам длинной, если я буду молчать, как прежде, — заметил Альбер.

— О, — произнесла она своим нежным, мелодичным голоском, — я привыкла проводить целые дни в размышлениях, не говоря ни слова. За последние две недели я обменялась со своими служанками всего несколькими фразами.

— А разве вас не тяготит подобный аскетизм? Ведь в Оране у вас было много развлечений? — спросил Альбер. — Контраст, должно быть, немалый!

— Ничуть не тяготит — совсем наоборот! — воскликнула Юдифь. — В Оране я жила уединенно, насколько это было возможно. Я не видела никого, кроме отца и своих служанок, да и с ними разговаривала мало.

— Довольно странно! — заметил Альбер. — А между тем в этом городе вас считали одной из признанных красавиц!

— Что вас побуждает так льстить мне? — спросила Юдифь.

— Льстить?! — удивился Альбер. — Когда я находился в Оране, я только и слышал что о красоте дочери Эли Баруха Манаса да о ее добродетельности! Сам я тогда ни разу вас не видел и, признаюсь откровенно, когда впервые увидел сегодня, изумился. Я ожидал увидеть одно из тех лиц, что были воспеты поэтами Ближнего Востока, а оказывается, ваши волосы и глаза куда светлее.

— Так оно и есть, — помедлив, согласилась Юдифь. — Думаю, многим это бросилось бы в глаза. Впрочем, сударь, я объясню вам, в чем дело. Вы вправе требовать от меня искренности, и мой долг велит мне быть с вами откровенной. Поэтому открою вам одну тайну. Вы знаете моего отца. Я не смею упрекать его, но мне известен его характер. Мне кажется, он всегда говорил только о выручке и о благах добропорядочной жизни. Уже в молодости он был богат. Моя мать также унаследовала немалое состояние, и родители решили поженить молодых людей. Taк и случилось, и этот брак казался счастливым. А может быть, его и впрямь можно было считать таким. Однако перед смертью мать призналась мне — а в то время мне было уже двенадцать лет и я слыла понятливым ребенком, — что раньше любила одного англичанина и вышла замуж за отца лишь под давлением своих родителей. Она сказала, что и после свадьбы не порывала связи с тем человеком, и представила мне некоторые доказательства, что я именно его дочь, а не Эли Баруха Манаса.

Отец ничего не знал и ни о чем не догадывался. Еще когда была жива моя мать, он любил меня с прямо-таки безрассудной страстью. После ее смерти его любовь стала еще сильнее. На этом свете он ничего не желал знать, кроме золота, серебра и меня. Он настолько преодолел свою алчность, что давал мне намного больше того, что я требовала, ибо мои потребности всегда отличались умеренностью. Он нанял для меня нескольких учителей, учивших разным языкам, он дал мне воспитание намного лучше того, какое в обычаях нашего народа. Отец считал меня самым большим своим сокровищем, которое нужно показывать в самом выгодном свете, словно я была бриллиантом, нуждающимся в дорогой оправе. Насколько сильна была его любовь, вы можете судить хотя бы по тому, что из-за меня он предал вас: поставил на карту вашу жизнь, чтобы спасти свою дочь! Простите его!

Я уже говорила, мои потребности были весьма скромны, поэтому мне и в голову не приходило бездумно тратить деньги, пользуясь его пристрастием ко мне. Я вела скромную, уединенную жизнь, проводя ее за книгами, музицируя и занимаясь живописью. Я едва сознавала, что стала взрослой, и намеки отца на предстоящее мне вскоре замужество не только оставляли меня равнодушной, но и вселяли какой-то безотчетный страх. Итак, я была совершенно одинока и с тревогой ожидала того времени, когда отец начнет настаивать, чтобы я вышла замуж. Разбойное нападение кабилов положило конец моим опасениям. Не знаю, к счастью или к несчастью…

Ее рассказ поразил Альбера. Он нашел в этой девушке больше, намного больше того, чем предполагал. Случай свел его с одним из тех необычайных созданий, которые, как он раньше считал, существуют лишь в воображении поэтов.

Невольно он начал задавать ей вопрос за вопросом, стремясь глубже проникнуть в ее душу, и с каждой минутой его удивление росло. Он обнаружил ум, не только не уступавший его собственному, но, пожалуй, даже и превосходивший его, если не силой и энергией, то, во всяком случае, широтой научных познаний, зрелостью и остротой восприятия.

Всадники умолкли и пустили лошадей в галоп, поскольку почва под ногами сделалась более твердой. Этот разговор во многом изменил представления Альбера о его спутнице. Теперь они лишь время от времени перебрасывались отдельными фразами. Вскоре забрезжило утро, однако все еще не видно было ни кустика, ни горной цепи на горизонте.

Через некоторое время он заметил всадников, примерно двадцать человек, которые двигались им навстречу. Альбер решил добыть у них съестного и узнать дорогу. Он попросил Юдифь придержать лошадь и подождать, а сам поскакал вперед.

Оказалось, нашим героям повстречался торговый караван, который следовал в центральные районы Африки. Альбер, все еще выдавая себя за кабила, рассказал купцам о постигшем их отряд печальном событии и попросил немного маисового хлеба или другого съестного. Он не удержался и сообщил караванщикам, что, если они пойдут по его следам и отыщут место трагической гибели кабилов, их ждет богатая пожива. Рассказ молодого человека произвел должное впечатление на жадных купцов: Альбер получил все, чего просил, а тайком еще и две бутылки рома. Что касается дороги, ему объяснили, что приблизительно через два часа он доберется до оазиса, а чтобы попасть в Лагуат, нужно ехать в северо-западном направлении. Удовлетворенный, Альбер вернулся к Юдифи, и ни разу в жизни ни одна дыня не казалась ему вкуснее той, которую она теперь резала и протягивала ему своими нежными пальцами.

Два часа до оазиса — совсем немного! Лошади, которым Альбер дал несколько ломтей маисового хлеба, смоченного ромом, вновь перешли в галоп, и вскоре путешественники узрели на горизонте синеющее пятнышко, убедившее их, что перед ними долгожданный оазис.

Их встретила небольшая пальмовая роща, которая со всех сторон обступала колодец с пресной водой, поросший по краям скудной травой. Местами финиковые пальмы росли настолько близко друг к другу, что их листья давали надежную тень; какое это было блаженство для тех, кто неделями изнывал под палящими лучами африканского солнца!

Вскоре лошади с радостным ржанием уже пили из колодца, а Юдифь занималась приготовлением скромного завтрака из тех припасов, что добыл Альбер. Впервые они чувствовали себя так непринужденно. Альбер шутил, Юдифь вторила ему. Она не сводила с него своих блестящих глаз и лишь иногда, когда их взгляды встречались, стыдливо опускала их. Ее свежие губы блестели, на щеках играл румянец, и Альберу казалось, что ему никогда не доводилось слышать ничего более восхитительного, чем ее прелестный смех, когда он пускался на всяческие ухищрения, чтобы восполнить отсутствие тарелок и вилок и как можно церемоннее поднести ко рту куски приготовленного ею нехитрого блюда.

После завтрака, который Альбер запил глотком рома (он уже забыл вкус этого напитка!), разговор незаметно перешел на более серьезные темы, и молодой офицер вновь был поражен очарованием, какое его спутница умела придать их беседам.

В Париже Альбер ничем не отливался от своих товарищей. Он не ведал, что такое любовь, а в тех случаях, когда хакая-нибудь танцовщица не проявляла к нему достаточной благосклонности, сын богатого генерала де Морсера умел завоевывать ее с помощью денег. Он был уже близок к тому, чтобы превратиться в слабохарактерного, пустого и избалованного человека. Доброе сердце не спасло бы его от последствий беспутной жизни в Париже.

Лучшим учителем оказалась для него нужда. Простой солдат африканского экспедиционного корпуса, а затем офицер, получавший скудное жалованье, половину которого он откладывал для матери, был лишен тех соблазнов, что окружали Альбера в Париже.

Так что, каким бы странным это ни показалось, за все время пребывания лейтенанта Эрреры в Алжире — а оно исчислялось уже годами — он ни разу не взглянул на женщин, ни разу не почувствовал хотя бы мимолетного влечения. Его жизнь сводилась к тому, чтобы добиваться признания и наград на военном поприще, совершенствоваться в изучении наук и набираться житейского опыта. Год шел за годом, а он так и не коснулся руки ни одной женщины.

Тем опаснее стала для Альбера эта встреча. Он забыл о своем былом пренебрежении к женщинам, ведь Юдифь, казалось, просто создана, чтобы пробудить в нем интерес, которого он никогда до того не ощущал, в нем с новой силой вспыхнула так долго подавлявшаяся чувственность. Все, чего только может желать мужчина: физическое совершенство, разумность суждений, глубина чувств, — все эти достоинства счастливо сочетались в этой девушке, которая находилась всего в двух шагах от Альбера, под сенью пальм, одна в далекой пустыне, бесконечно оторванная от мира, от постороннего взгляда. Альбера охватило возбуждение. Сладкая дрожь, какую он ощутил, впервые прижав Юдифь к своей груди, вновь теперь овладела им, и, не сознавая, что делает, он сел рядом с ней и взял ее руку в свою.

Она не уклонилась, не отняла руки, но на мгновение опустила глаза и, казалось, застыла.

— Юдифь! — прошептал глубоко взволнованный Альбер, — вы сказали, что еще не испытывали любви! Неужели вы никогда не смогли бы полюбить?

— Полюбить? Не знаю! — пролепетала Юдифь каким-то неестественным, дрожащим голосом.

— Разве вы не могли бы полюбить меня, Юдифь? Судьба свела нас, мы одни в этой пустыне. Мы избежали смерти, почему бы нам не жить друг для друга? Наше счастье зависит только от вас!

Он еще ближе привлек ее к себе. Она не противилась. Он видел, как ее щеки постепенно наливаются румянцем, как участилось ее дыхание. Его губы коснулись ее лба, и он заключил ее в крепкие объятия.

Внезапно яркий румянец на щеках Юдифи сменился смертельной бледностью. Лоб ее под его поцелуями сделался холодным как лед, веки опустились, по губам пробежала дрожь.

— Юдифь! — в испуге вскричал Альбер. — Вы вся трепещете, что с вами — вы не любите меня?

— Я ваша рабыня, вы мой господин, мой спаситель. Я доверила вам все, свою жизнь, свою честь! Я не смею желать иного, чем вы!

Голос ее звучал невнятно, глухо, Альбер едва различал, что она говорит. Вдруг она зарыдала и закрыла лицо руками.

Руки Альбера соскользнули с ее плеч, он почти с ужасом глядел на нее. Потом вскочил, в душе проклиная себя.

Что он наделал! Эта девушка, прекраснее, лучше, чище, достойнее которой он никогда не встречал, целиком доверилась его чести, его покровительству, его порядочности. Возможно, она не любит его, но не смеет ни в чем отказать из-за чрезмерной преданности и ложно понятого чувства благодарности. И эту девушку, которую он, может быть, столь же мало любит, — эту девушку он собирался сделать игрушкой своего мимолетного порыва! Где же его честь, что он так ревностно берег? Где же его благородство, что он стремился исповедовать и собирался вновь сделать отличительной чертой своей фамилии, хотя его отец и покончил счеты с жизнью опозоренным?

— Юдифь, — сказал он сдавленным голосом, — я негодяй! Как я посмел? Я должен просить у вас прощения! Клянусь, пока судьба не разлучит нас, я сделаю все, чтобы заставить вас забыть об этой минуте!

И он бросился перед ней на колени. В глазах у него стояли слезы. Ее взгляд прояснился, и она с признательностью посмотрела на молодого человека.

— Я не ослышалась? — воскликнула она, не в силах скрыть волнение. — Вы оберегаете меня, оберегаете единственное, что у меня осталось на этом свете, — мою честь и мою беспомощность? О, благодарю вас, благодарю от всей души! Вы доказали мне, что я достойна лучшей судьбы, чем я ожидала! О мой господин, прежде я уважала и любила вас как своего спасителя. Но вы сделали больше любого другого мужчины. Я обожаю вас, преклоняюсь перед вами!

Прошло шесть дней.

На седьмой день, вечером, когда их лошади стали терять силы, Альбер заметил на горизонте голубоватое пятнышко — примету оазиса. Однако, приблизившись, Альбер был неприятно удивлен — это оказался тот самый оазис, который они с Юдифью покинули неделю назад. Выходит, они сбились с пути и ехали по кругу. Впрочем, на этот раз оазис не был пуст. Здесь остановился большой караван, направлявшийся, как выяснил Альбер, в Центральную Африку. Если они не хотели опять безрезультатно блуждать по пустыне, им следовало присоединиться к этому каравану, пока они не доберутся до места, откуда пролегает надежная дорога на морское побережье или в обжитые края.

X. АЛИ БЕН МОХАММЕД

После долгого и трудного пути — долгого, потому что продолжался несколько недель, трудного, так как караванщикам приходилось противостоять безжалостному африканскому солнцу, — пустыня стала постепенно меняться. Чаще начали попадаться оазисы, синеющие на горизонте полоски предвещали близость гор или лесов, а нагретый воздух сделался не столь обжигающим.

Альбер стремился, чтобы его по-прежнему принимали за правоверного, поэтому ему весьма пригодился опыт, приобретенный в Алжире, и ему удавалось и здесь сходить за чистокровного араба. Он был молчалив, сдержан с участниками каравана, и никто не ставил ему это в вину. Юдифь он выдавал за свою родственницу, и арабы, которые никогда не проявляют интереса к жене другого и вообще мало интересуются женщинами, сразу же приняли все за чистую монету. К сожалению, говорить с ней по-французски — на языке, которым она владела в совершенстве, — Альбер мог позволить себе лишь в тех случаях, когда поблизости никого не было. Все остальное время им приходилось пользоваться арабским языком. Впрочем, с караванщиками он редко заговаривал — только когда покупал у них съестное. Вечерами он разбивал свою палатку в отдалении от них, рядом с палаткой для Юдифи. Караван состоял исключительно из купцов, направлявшихся отчасти из Марокко, отчасти из западных районов Африки для обмена своих товаров на товары Судана и на рабов.

В караване находился один человек, которого Альбер наметанным глазом сразу же выделил из купцов. И цветом кожи с оливковым оттенком, и одеждой он отличался от остальных арабов, недостаточно свободно говорил на их языке. К нему, однако, относились с величайшей почтительностью, и постепенно Альбер узнал, что он был послан в Западную Африку могущественным властителем с деликатным поручением. Ему предстояло обсудить с тамошними султанами возможность захвата далекой страны с негритянским населением: для ее завоевания в одиночку у его владыки не хватало сил. Выполнив поручение, посланец возвращался с этим караваном в родные края. Альбер заметил, как он бросил быстрый внимательный взгляд на Юдифь, когда порыв ветра случайно открыл ее лицо. Французу показалось, что с той минуты посланец стал искать второго такого же случая. Что-то похожее на ревность шевельнулось в душе Альбера и заставило его сторониться Али Бен Мохаммеда, как звали этого человека.

Пейзаж уже не производил теперь впечатления безжизненной пустыни. На смену необозримым пескам пришли вначале холмы, затем скалы; потом глазам открылись покрытые лесом горные цепи и долины. Высокие пальмы различных пород, поднимавшиеся над густыми зарослями кустарника, чередовались с тамариндами и другими деревьями. Заросли кишели бесчисленным множеством птиц и обезьян, по лугам важно прохаживались длинноногие цапли, огромные змеи нежились на солнце по песчаным берегам рек и на горных склонах.

Караван начал распадаться: купцы стали рассеиваться по городам и деревням, где намеревались вести торговлю. К кому же из них присоединиться теперь Альберу, куда держать путь? Названия государств, городов, куда направлялись купцы, были ему совершенно незнакомы. Он слышал названия Тимбукту, Сокото, Кано, Якоба, Кука, не зная точно, где находятся эти города и какой из них ближе всего к побережью. Правда, ему стало известно о существовании караванного пути между Триполи и Кука — конечным пунктом следования североафриканских караванов, но получилось так, что идти в Кука никто из купцов не собирался. Ехать туда вдвоем с Юдифью? Путь был неблизкий. Он пролегал через места, населенные народами, которых почти не коснулась цивилизация и которые враждовали друг с другом. Принять решение было нелегко. Тем не менее сомнений у Альбера не было. У него оставалось достаточно денег, да и физически он уже окреп. Поэтому он присоединился к тем купцам, что направлялись далеко на восток вплоть до города Кано, а уже оттуда он попытается попасть в Кука.

Али Бен Мохаммед тоже остался с этими купцами, но, как слышал Альбер, его путь лежал еще дальше, в Якоба — главный город одной из самых южных провинций Великого государства фульбе. Альбер сознавал преимущества, которые сулили ему добрые отношения с этим человеком: он мог получить от него разумный совет и помощь. Однако француз не мог побороть в себе некоторую ревность и поэтому решил задержаться с купцами в Кано, а если представится возможность достичь Кука, вместе с караваном, миновав пустыню, возвратиться в Западную Африку, в Фес или Марокко.

Наконец купцы, а с ними Альбер и Юдифь прибыли в Кано. Город представлял собой хаотическое скопление глиняных хижин, над которыми лишь кое-где возвышались более крупные жилища. Но простирался Кано далеко и был обнесен стеной. В нем насчитывалось самое большее десять тысяч жителей. Холмы и леса придавали Кано живописный вид, однако он был грязен, а потому и малопригоден для жизни. Альберу отвели большой дом, который он разделил с Юдифью.

В Кано Али Бен Мохаммеда встретила большая группа всадников, она должна была, по всей вероятности, сопровождать его до Якоба. Какое бы это было везение для Альбе-ра — продолжать свой путь под такой защитой! Он всерьез раздумывал, не лучше ли побороть свое недоверие и обратиться к Али Бен Мохаммеду с просьбой, тем более что тому предстояло вскоре уезжать. К сожалению, спросить совета у Юдифи он не мог: в этом случае ему пришлось бы сознаться, в чем причина его неприязни к таинственному арабу.

Неожиданно тот сам пошел ему навстречу. Как-то Альбер расположился у дверей своего дома, покуривая длинную трубку. Али Бен Мохаммед проходил в это время мимо. Завидев Альбера, он приблизился к нему.

— Послушай, приятель, — сказал он по-арабски, но так, что Альбер с трудом его понял, — куда ты собираешься?

— В Кука, — ответил молодой француз. — Оттуда я рассчитываю быстрее добраться до родных мест. Нам по пути?

— Если ты поедешь напрямик, то нет, — ответил посланец. — Мне нужно в Якоба. Но добраться до Кука оттуда легче, чем отсюда, из Кано.

— Так ты советуешь мне ехать с тобой до Якоба? — поинтересовался Альбер.

— Конечно.

— А почему ты мне это советуешь?

Али Бен Мохаммед посмотрел на молодого человека с удивлением.

— Потому что путешествовать под охраной сотни всадников надежнее, чем в одиночку.

— И ты дашь мне эту сотню всадников и от Якоба до Кука?

— Возможно. Поедешь с нами? Мы отправляемся сегодня после полудня.

— Мне нужно подумать. Если увидишь, что мы с сестрой будем готовы ко времени твоего отъезда, значит, мы поедем с тобой. Если нет — остаемся здесь.

При слове «сестра» Али Бен Мохаммед поднял глаза и подозрительно посмотрел на Альбера. Но тот оставался невозмутим и серьезен.

— Мы поедем мимо этого дома, — сказал посланец. — Подумай. — Он поклонился Альберу и продолжил свой путь.

Такого предложения Альбер не ожидал. Отвергать его вряд ли стоило. Еще раз все взвесив, он не нашел причин для отказа. Внимание, какое Али Бен Мохаммед проявил к Юдифи, могло быть мимолетным. Будь оно вызвано иными, более серьезными причинами, Альбер придумал бы какую-нибудь отговорку. Он решил соблюдать осторожность и прежде посоветоваться с Юдифью.

Войдя в комнату девушки, он застал ее, по обыкновению, в глубокой задумчивости. Она подняла голову, и при виде Альбера глаза ее заблестели.

— Мадемуазель, — сказал он, опускаясь рядом с ней на скамью, — нам необходимо принять важное решение.

— Нам? — с улыбкой спросила Юдифь. — Наверное, только вам! Я все доверяю решать вам.

— Но мне нелегко это сделать, и я прошу совета у вас, — ответил Альбер. — Отсюда в Северную Африку ни один караван не ходит. Нам нужно попробовать добраться до Кука, а это довольно далеко от Кано. Говорят, путь туда труден и небезопасен. Али Бен Мохаммед, которого я как-то вам показывал, предложил мне добраться с его спутниками до Якоба. Кажется, оттуда легче попасть в Кука. Стоит ли мне соглашаться?

— А почему бы и нет? Что ж вы медлите? — спросила Юдифь.

— Скажу откровенно, мне не нравится этот человек.

— Если вы чего-то опасаетесь, поедемте одни, — предложила Юдифь.

— Я опасаюсь не за себя — я боюсь только за вас!

— За меня?

— Именно так, потому что этот Али Бен Мохаммед посматривает на вас с таким вниманием, которое здесь, где нам неоткуда ждать помощи, внушает мне опасения.

— Я понимаю ваши сомнения, — спокойно ответила Юдифь. — Ничего не бойтесь! Под вашей защитой я чувствую себя вполне уверенно. Я доверяю небу и вам, как и прежде!

— Благодарю вас, Юдифь! Здесь нужна осторожность. Я скажу ему, что вы моя сестра и обещаны в жены одному из моих друзей.

— Так и скажите! — Юдифь улыбнулась. — Ведь я и в самом деле ваша сестра!

Альбер отвернулся. Ничто его так не восхищало, как эта мягкая, нежная улыбка прекрасной спутницы.

— Ладно, я приму его предложение, — решился он. — А могу я рассчитывать на ваше понимание, если отвергну возможные домогательства этого человека?

— Альбер! — покраснев, воскликнула Юдифь.

— В моем вопросе нет ничего удивительного, — сказал молодой человек, стараясь не выдавать волнения. — Вы вправе распоряжаться собственной судьбой. А поскольку у себя на родине этот Али, видимо, важная персона, я вряд ли мог бы упрекнуть вас, если бы вы…

Юдифь быстро встала и подошла к маленькому окошку.

— Вам, вероятно, неприятен разговор на эту тему? — сказал Альбер, ликуя в душе. — Кончим на этом. Итак, после полудня мы должны быть готовы к отъезду!

Молодая девушка ничего не ответила, продолжая смотреть в окно.

— Юдифь! — взволнованно прошептал Альбер, приблизившись к ней. — Вы предоставляете мне право действовать вместо вас? Нас ожидает новое путешествие, полное опасностей и трудностей. И мне было бы легче принимать решения, имей я право на ваше доверие. То, что я лишил вас самостоятельности, не дает мне покоя, ибо я не знаю, могу ли принять от вас такую жертву, как полное подчинение.

— Я вас не понимаю, — тихим, дрожащим голосом ответила Юдифь. — Я вам сказала, что на свете у меня нет никого, кроме вас. Самое большое счастье для меня — покоряться вашей воле!

— Самое большое счастье? Такими словами не шутят! Я мог бы по-разному толковать их! Но согласиться на такое полное подчинение, если это всего лишь жертва, всего лишь знак признательности, я не могу! Существует, впрочем, полное подчинение совсем иного рода, не имеющее ничего общего с жертвенностью, — это взаимное подчинение в любви! Могу я надеяться, Юдифь, что это именно оно?

Она не ответила. Альбер положил руку ей на плечо, но не с той пылкостью и порывистостью, как тогда, у оазиса, а нерешительно и несколько смущенно.

— Это оно, Юдифь! — тихо повторил он. — Я могу надеяться? Скажите хоть слово!

Она по-прежнему молчала, но, когда юноша нежно привлек ее к себе, не сопротивлялась. Он видел, как ее щеки окрасились пурпуром, и неожиданно она спрятала лицо у него на груди. Он услышал, как она беззвучно плачет.

— Эти слезы, — с дрожью промолвил Альбер, — знак отказа или залог чего-то другого?

— Я никогда не полюблю никого, кроме вас, никогда — и не только из благодарности! — прошептала Юдифь.

Альбер в ответ мягко обнял ее.

— Теперь я найду в себе силы и мужество, чтобы действовать за вас. Останемся вместе навсегда, Юдифь, как перед лицом опасностей, которые нас теперь ожидают, так и в предвкушении счастья, которое в будущем нам, может быть, дарует небо! Клянусь вам в вечной верности, клянусь всей душой, ибо другой мое сердце принадлежать никогда не будет! А когда мы доберемся до чужих стран, когда вы увидите иных мужчин, не раскаетесь ли вы, что опро-метчиво дали слово человеку, которого случай сделал вашим спасителем? Не упрекнете меня, что я воспользовался вашим положением, чтобы привязать вас к себе? Подумайте, Юдифь! Я не принуждаю вас!

— Не говорите таких слов! Они надрывают мне сердце! Больше всего я буду счастлива, если вы не пожалеете, что полюбили меня! Я так недостойна!

— Вы недостойны?! — с воодушевлением вскричал Альбер. — Вы не знаете себя! Впрочем, к чему весь этот разговор. Я счастлив! И будь что будет!

Он долго держал Юдифь в своих объятиях, потом запечатлел на ее чистом белом лбу горячий поцелуй и наконец отпустил, чтобы заняться приготовлениями к отъезду.

Спустя несколько часов перед домом остановилась группа всадников Али Бен Мохаммеда. К этому времени Альбер уже снарядил лошадей в дальнюю дорогу. Теперь он позвал свою спутницу. Еще раз он увидел ее сияющее счастьем лицо, блестящие глаза, мягкую, приветливую улыбку. Потом она быстро закуталась в покрывало и села в седло. Дорога пролегала по местам, которые оказались живописнее тех, что встречались Альберу прежде. Горы придавали им более романтический, хотя и более первозданный, вид.

В первые дни пути Али Бен Мохаммед ни словом не перемолвился с Альбером. Иногда он что-то спрашивал у одного из своих спутников, получая краткий ответ. Альбер узнал, что до Якоба оставалось четыре дня пути.

Но как— то утром Али направил свою лошадь к Альберу и знаком дал ему понять, что хочет ехать с ним рядом. Полный тревожного ожидания, но внешне совершенно спокойный, Альбер повиновался.

— На родине у тебя остались родственники, отец, братья? — спросил Али Бен Мохаммед.

— Нет, — ответил Альбер, — я один и сам себе хозяин.

— А девушка, что тебя сопровождает, твоя сестра?

— Да, я хочу проводить ее к своему другу: она его невеста. Друг, верно, думает, что мы оба погибли.

— И он утешится, не так ли?

— Может быть, но поверить в это трудно! — ответил Альбер. — Он очень любит мою сестру — они знают друга друга с детства. Еще тогда она была обещана ему.

— Так вот, я хочу тебе что-то сказать. Отдай свою сестру мне в жены и оставайся здесь.

— Как?! — вскричал Альбер с неудовольствием, какое мог позволить себе сдержанный сын пустыни. — Ты предлагаешь мне нарушить слово, которое я дал другу, и не выполнить завет отца?

— Твой друг уверен, что вы оба мертвы. Возможно, у него уже другая жена.

— Возможно, — сказал Альбер. — Но я должен убедиться в этом.

— Не говори так. Счастье, огромное счастье само идет в руки тебе и твоей сестре. Ты войдешь в число влиятельнейших людей на юге Африки.

— Разве ты сам настолько могуществен, что можешь обещать мне такое?

— Я занимаю высокое положение, а в недалеком будущем моя власть станет еще больше, — ответил Али Бен Мохаммед. — Я вижу, ты разумный человек. Буду с тобой откровенен. Султан Баучи — страны, где главный город Якоба, — стар и скоро умрет. Я буду его наследником. Султан не хозяин в своей стране. Баучи — всего лишь часть Великого государства Фульбе, во главе которого стоит Повелитель Всех Правоверных. Ты, может быть, слышал, что я ездил на запад советоваться с одним тамошним султаном насчет войны против черных язычников? Поэтому Повелитель Всех Правоверных и послал меня туда. Но переговоры я вел в своих интересах, а не в его. Я не желаю быть слугой, я хочу быть господином. Я договорился с султаном, что, когда подниму восстание против Повелителя Всех Правоверных, он пришлет мне помощь. Султан бросит свои войска против Тимбукту, я поведу свои против Сокото и Кано. Мы поделим Великое государство Фульбе.

— План дерзкий и отчаянный, — сказал Альбер.

И в самом деле, Великое государство Фульбе состояло из ряда провинций, каждая из которых была сама по себе большим государством и управлялась султаном. Султан в свою очередь был вассалом Повелителя Всех Правоверных, эмира эль-Муэммина, которому платил дань. Баучи со столицей Якоба — одна из самых крупных, живописных и плодородных провинций Фульбе, была к тому же самой важной, так как поставляла многочисленное и храброе войско, составлявшее костяк армии Фульбе. План передела крупного, обширного государства казался выполнимым. Восстание столь важной провинции, поддержанное нападением извне, легко могло увенчаться успехом, поскольку Фульбе существовало всего несколько лет и престиж эмира эль-Муэммина был пока недостаточным.

— План дерзкий, ты прав, — согласился Али. — Но мне известны силы, которые нужно пустить в ход. Страна Баучи верна мне, воины повинуются мне, даже если я прикажу им выступить против эмира эль-Муэммина. Впрочем, эмир и не подозревает о моем заговоре. Он целиком доверяет мне. Через двадцать месяцев я рассчитываю сам стать эмиром эль-Муэммином и тогда отдам тебе одну провинцию. А что до твоей сестры — разве может ей выпасть более счастливый жребий, чем сделаться женой могущественного владыки?

— Значит, ты требуешь, чтобы я отрекся от своей родины, жил на чужбине, нарушил завет отца и, собственную клятву? А где уверенность, что, добившись власти и могущества, ты сдержишь обещание?

— Положись на мое слово! — ответил Али Бен Мохаммед. — Почему бы мне не осыпать милостями брата моей жены, моего ближайшего родственника, ведь у меня никого больше нет? Но как только мы прибудем в Якоба, твоя сестра должна стать моей женой.

— А другие жены у тебя есть? Может быть, она станет третьей или четвертой?

— Нет, у меня только рабыни. Твоя сестра будет моей первой и последней женой!

— Но что побудило тебя сделать такой выбор? — спросил Альбер с наигранным удивлением. — Насколько я знаю, ты ведь даже не видел моей сестры?

— Одно мгновение, — ответил Али Бен Мохаммед. — И она стала для меня желаннее, чем оазис среди пустыни для измученного паломника! Она красива, умна и понятлива. Сна будет достойной женой повелителя!

— Для меня это большая честь, — сказал Альбер с притворным раболепием. — А если я все же откажусь?

— Это тебе не поможет, потому что ты в моей власти! — невозмутимо сказал Али. — Я убью тебя и завладею твоей сестрой!

— Я подумаю и поговорю с ней, — ответил Альбер и направил лошадь к ехавшей в одиночестве Юдифи.

Он вкратце рассказал ей о своем разговоре с Али Бен Мохаммедом и просил не впадать в отчаяние, а сохранять спокойствие. Заметив, что Али издали наблюдает за ним, он принялся изображать из себя человека, который напряженно и мучительно размышляет, но не может прийти к решению. Наконец, когда полуденный отдых подошел к концу и отряд вновь отправился в путь, он подъехал к Али, отозвал его в сторону и с видом примирившегося со своей судьбой человека сказал:

— Пусть будет так, как ты хочешь. Я понимаю, что не могу противиться твоей воле. Пусть моя сестра станет твоей женой; я отдаю наши судьбы в твои руки. Но не торопись! Сестра любит моего друга, товарища ее детства, и мысль о расставании с ним и с родиной будет ей тяжела. Будь снисходителен к ней! Пусть она свыкнется с этой мыслью!

В знак согласия Али Бен Мохаммед наклонил голову, и хотя Альбер не заметил больше никаких внешних признаков его удовлетворения и радости, ему почудилось, что Али поглядывает на него с большей доброжелательностью. Француз вернулся к Юдифи.

Альбер считал, что из отряда необходимо бежать прежде, чем они достигнут Якоба. Ведь совершить побег из города всегда труднее, чем по пути к нему. Казалось, побег не сулит особых сложностей. Альбера никогда не стерегли, палатки для себя и для Юдифи он всегда разбивал в некотором отдалении от всех остальных. Так что бежать им будет довольно легко. Важно только выбрать такой путь, чтобы уйти от преследования. Но как это сделать? Если Али разошлет свою свиту во все концы, беглецов, несомненно, обнаружат и схватят.

Тем не менее Альбер твердо решил бежать той же ночью. Стараясь оставаться незамеченным, он придирчиво осмотрел местность, чтобы сориентироваться. На юге и на востоке он увидел довольно внушительные горные цепи, а перед ними — долины, по которым текли реки. Горы могли бы стать самым надежным укрытием, а возможно, по ним проходила и граница. Во всяком случае, бежать следовало в таком направлении, которое не удаляло бы наших героев от города Кука — конечной цели их путешествия. Таким образом, Альбер должен был держать путь на восток, к горам.

Вечером отряд стал лагерем не на равнине, в тени деревьев, а в небольшой деревушке, жители которой были очень почтительны с Али Бен Мохаммедом. Он отвел Альберу и Юдифи хижину для ночлега. Оставшись с девушкой один на один, Альбер, не мешкая, сообщил ей, что решил бежать, ибо теперь достаточно хорошо узнал Али Бен Мохаммеда. Он убежден, что, едва они доберутся до Якоба, спасение станет невозможным. Юдифь согласилась с Альбером. Ни на секунду ее лицо не покидало выражение радости и тихого счастья. Альбер привел в порядок поклажу для лошадей, стоявших во дворе, после чего выскользнул за дверь, чтобы ознакомиться с деревушкой.

Ночь стояла тихая. Выяснить, где выставлены дозоры и не наблюдают ли за его хижиной издали, Альберу не удалось. Он прошел в глубь деревни. Ни души. Он даже приблизился к дому, где расположился сам Али Бен Мохаммед. Но и там все было погружено в глубокий сон. Альбер возвратился к Юдифи. Он сказал ей, что все спокойно и самое время бежать.

Он попросил ее не отставать от него ни на шаг, взял за поводья обеих лошадей и вывел со двора на улицу. К счастью, песчаная почва почти полностью скрадывала стук копыт, и Альбер достиг последних хижин на окраине деревушки, не заметив ничего подозрительного. С не меньшей осторожностью он довел лошадей до зарослей кустарника, помог сесть в седло Юдифи, сел сам, и они поехали, двигаясь в направлении, которое он точно определил.

Ночной мрак затруднял их передвижение. На пятьдесят шагов не было видно ничего, кроме неясных очертаний больших куп деревьев. Дул слабый ночной ветерок. Альбер знал, что дует он с востока, и, поскольку держал путь именно к востоку, ему оставалось лишь скакать навстречу ветру. Это давало ему уверенность, что они с Юдифью не сбились с пути.

Вначале они ехали по обширной, поросшей травой равнине. Потом дорогу им преградила река. Альбера это препятствие скорее обрадовало, чем расстроило. Ему было известно, что в это время года большинство рек мелеют. Стремясь оставлять как можно меньше следов, он решил скакать по ее руслу. Сперва он сам въехал в реку, обследовал ее на некотором расстоянии, а потом подал знак Юдифи. Река текла с востока, и беглецы направились против течения. Эта уловка должна была затруднить людям Али Бен Мохаммеда преследование: требовалось очень внимательно следить за берегами, чтобы заметить, что беглецы вновь выбрались на сушу, тем более что до той поры пройдет несколько часов.

Забрезжило утро. В деревушке теперь, наверное, хватились беглецов, и Альбер не строил себе иллюзий: ему было ясно, что их, несомненно, догонят, если они не доберутся прежде до таких мест, на которые власть Фульбе не распространяется.

Они провели в дороге уже немало времени, как вдруг Юдифь сказала:

— Смотрите, люди!

Ошеломленный, Альбер оглянулся. На горах, которые они только что миновали, он увидел небольшую группу всадников. По одежде он сразу же узнал спутников Али Бен Мохаммеда. Находился ли среди них сам Али, установить ему не удалось.

— Они посланы за нами! — крикнул он Юдифи, и оба пустили теперь своих лошадей во весь опор.

Вскоре они добрались до широкой и, как видно, довольно полноводной реки. Подобно первой, обмелевшей, эта также преграждала им путь. Заметив новую преграду, расстроенный Альбер закусил губы: лошади успели уже порядком разгорячиться — вряд ли можно пускать их в воду. Тем не менее раздумывать было некогда. Альбер направил своего коня в реку, попросив Юдифь следовать за ним на некотором расстоянии. Дважды сильное течение едва не унесло животных, пока наконец они не нащупали дно и не выбрались на берег.

Альбер обернулся. Африканцы находились уже вблизи противоположного берега. Поскольку он невольно указал им место, где можно переправиться через реку, можно было не сомневаться, что они последуют его примеру. Он пришпорил лошадь, Юдифь — тоже, и они помчались по равнине, выжимая все, что можно, из своих скакунов.

Внезапно из зарослей кустарника, мимо которых пролегал их путь, появилась группа всадников. Альбер сперва насторожился, ибо принял их за вторую половину свиты Али Бен Мохаммеда, но через минуту понял свою ошибку. У всадников, что ехали им навстречу, лошади были лучше, да и одеты они были иначе. Наверное, это жители страны, где беглецы теперь оказались, — страны, которую Али называл страной Багирми.

Увидев беглецов и преследовавших их фульбе, эти всадники тоже придержали коней. Воинов-багирми также оказалось не менее двадцати, некоторые из них были с ружьями.

Альберу было некогда раздумывать, как встретят его багирми — как друга или как врага — и как ему поступить. Он криком и знаками дал понять, что за ними гонятся и они просят у багирми защиты. Затем оглянулся и увидел, что фульбе поехали медленнее и начали приводить в готовность свое оружие.

Через несколько минут Альбер находился уже среди незнакомых всадников. Как и все жители этой центрально-африканской страны, они были неграми; один из них имел знаки отличия, которые позволяли заключить, что он более важная персона, нежели его спутники.

К его ногам и бросился Альбер, быстро соскочив с лошади. Словами и жестами он просил принять его и спутницу и защитить от погони.

Преследователи между тем остановились и, похоже, обсуждали, что предпринять. То же сделали и багирми. Они лопотали на каком-то незнакомом языке, так что Альбер понимал лишь отдельные слова. Впрочем, их язык напоминал язык фульбе. Тем не менее из услышанного он сделал вывод, что багирми рассержены вторжением фульбе в их владения. Они грозили воинам Али Бен Мохаммеда копьями и, казалось, готовы были немедленно пустить их в ход. Однако предводитель удерживал своих соплеменников.

Вслед за тем — когда Альбер вновь садился в седло — пожаловал один из фульбе — вероятно, парламентер. Француз прилагал все усилия, чтобы уяснить себе смысл переговоров, которые тот вел с негром. И действительно кое-что он понял. Фульбе требовал выдачи беглецов, которые являются собственностью их племени, а взамен обещал багирми богатый выкуп овцами и коровами, а также немало денег. В случае отказа он угрожал применить оружие.

— Кто ваш предводитель? — спросил негр, и Альбер отчетливо слышал этот вопрос.

— Али Бен Мохаммед, будущий преемник султана Якоба.

— Передай ему, пусть убирается! — с яростью вскричал неф и угрожающе вытянул руку. — Я не желаю говорить с ним и скорее готов вонзить в его сердце кинжал, чем оказать дружескую услугу. Беглецы останутся у меня. Пусть попробует их забрать!

Эти слова, точный смысл которых Альбер уяснил лишь потом, сопровождались такими откровенно недружелюбными жестами, что парламентер поспешил ретироваться.

Тем временем силы Али Бен Мохаммеда возросли: подошло подкрепление — еще десять всадников, присоединившихся к первой группе. Таким образом, фульбе получили численный перевес над багирми и, вероятно ободренные этим, начали приближаться. Те, у кого были ружья, изготовились к стрельбе, остальные достали луки и стрелы.

Словами и знаками Альбер объяснил негру — предводителю багирми, что разумнее встретить воинов фульбе, расположившись в ближнем кустарнике. Негр оценил дельный совет француза. Багирми быстро отступили на несколько шагов и тоже взялись за оружие. Альбер же был весьма доволен, что может продемонстрировать фульбе свою храбрость. Он искал Али Бен Мохаммеда, которого успел заметить, но тот держался позади своего отряда.

Враги приблизились уже настолько, что их легко могла поразить ружейная пуля. Для стрел, правда, расстояние было еще слишком велико. Молодой француз решил, что самое лучшее — начать схватку самому, и выбрал мишенью воина, который был ближе всех. Раздался выстрел — воин рухнул наземь. Багирми издали ликующий вопль.

Наверное, они подумали, что не стоит пренебрегать таким союзником, как Альбер, и выстрелили из ружей и луков. Впрочем, они промахнулись, и фульбе подошли еще ближе. Альбер дал понять находившемуся рядом с ним воину, чтобы тот заряжал одно ружье, пока сам он будет стрелять из другого. Хитрый африканец быстро смекнул, что от него требуется, и в знак согласия кивнул французу. Теперь Альбер взял на мушку второго фульбе и сразил его. Затем схватился за пистолеты, которые, как он предполагал, били на сто шагов. Он попробовал, и с первого же выстрела ему удалось ранить третьего противника.

Потеря трех человек еще до начала схватки повергла фульбе в замешательство. Они удвоили осторожность, и Альбер с удовлетворением заметил, что Али Бен Мохаммеду приходится всячески подбадривать и воодушевлять своих воинов и это вызывает у него гнев и недовольство. Негр успел зарядить одно ружье, сам Альбер зарядил второе и, не спеша прицелившись, опять поразил двух фульбе.

Рев ликования, издаваемый багирми, сопровождал поражение очередного фульбе. Те сбились в кучу, словно стадо овец. Наверное, каждый из них опасался, что следующий выстрел настигнет его, и испытывал непреодолимое желание очистить поле боя.

Теперь и Али Бен Мохаммед направил свое ружье на Альбера. Целился он довольно хорошо — его пуля пролетела рядом с французом и угодила в ствол дерева. Багирми подняли его на смех, да и в глазах соплеменников этот промах вряд ли добавил уважения к их предводителю.

Тогда Али Бен Мохаммед выхватил из ножен саблю и поскакал во главе своего отряда, воодушевляя колеблющихся. Не задумываясь, Альбер предназначил очередную пулю гордому фульбе. Но тот, разгадав замысел врага, воспользовался моментом, когда его отряд совершал поворот, и опять очутился позади своих воинов. Альбер решил, что самое время напасть на приближающихся врагов. Он сделал знак негру, и тот мгновенно понял, что от него требуется, но жестами попросил Альбера сделать прежде еще несколько выстрелов. Молодой человек внял просьбе и разрядил в воинов фульбе свои ружья и оба двуствольных пистолета. Промахнулся он всего один раз: убитыми и ранеными оказались пятеро врагов. Таким образом силы фульбе и багирми примерно сравнялись, с той, однако, разницей, что фульбе обескураженно отступили, а багирми, напротив, ликовали.

По первому знаку негра багирми с дикими криками бросились на фульбе. Завязалась борьба, в которой смешались копья, луки, стрелы, сабли и щиты. Альбер отступил. Он довольствовался тем, что заряжал свои ружья и временами улыбался Юдифи, дарившей его взглядами, полными восхищения и любви.

Нетрудно было угадать, кому достанется победа.

Багирми были полны уверенности и ликования, у них были свежие лошади, куда более выносливые, нежели лошади противника. Фульбе, напротив, действовали нерешительно, уставшие лошади мешали им продвигаться вперед. Одного за другим они теряли людей и постепенно отходили к реке. Там они предприняли последнюю, но безуспешную попытку оказать сопротивление, но до противоположного берега добрались единицы, среди них и Али Бен Мохаммед, которого багирми некоторое время преследовали, но не догнали.

Багирми снова собрались вместе, и негр — без всякого сомнения, их предводитель — приблизился к Альберу.

— Храбрец! Храбрец! — одобрительно кивая головой, воскликнул он. — Кто ты?

Пользуясь вперемешку арабским и языком фульбе, Альбер поведал ему о своих приключениях, не очень уклоняясь от истины. Он добавил, что ничего так страстно не желает, как вновь увидеть родные края, что будет очень благодарен воинам багирми, если они укажут ему кратчайший путь домой. Негр выслушал его со всем вниманием и спросил, куда ему, собственно, нужно. Альбер ответил, что в Кука.

Услышав это название, багирми пришли в неистовство, принялись потрясать копьями и размахивать саблями, прямо-таки наседая на ошеломленного француза. С невероятным трудом Альберу удалось добиться, чтобы его выслушали. Он растолковал багирми, что вовсе не знает Кука, не ведает, где он находится, и не понимает, чем вызвал у них такой гнев. С не меньшим трудом ему удалось выяснить, что Багирми находится в состоянии войны с султаном государства Борну, столицей которого является Кука.

Таким образом, надежда быстро добраться до Кука — города, откуда отправляются караваны, — вновь не оправдалась, по крайней мере в ближайшее время. Но поскольку государство Багирми простирается, как слышал Альбер, далеко на восток, он рассчитывал и отсюда добраться до какого-нибудь города, связанного с цивилизованным миром. Ему казалось, что багирми настроены к нему довольно дружелюбно, поэтому он без колебаний присоединился к ним. Они в свою очередь тоже сочли его намерение естественным, и, когда багирми отправились в путь, он уже скакал посередине их маленького отряда, рядом с предводителем.

XI. МУЛЕЙ

— Слушай, народ Багирми, слушайте, правоверные, слушайте, жители Массенья!

Та— ра-та-та! Бум! Бум! Та-ра-та-та! Бум! Бум!

— Миллион курди, миллион курди, слушайте все, миллион курди предлагает султан, повелитель правоверных, наш всемилостивейший господин, — миллион курди обещает он тому, кто вернет ему сына, которого похитили проклятые буддама! Слушайте повеление султана и верните ему сына, которого похитили проклятые буддама! Верните султану его сына, верните стране счастье и радость! Миллион курди! Миллион курди!

Услышав эти странные призывы, прерываемые звуками старой трубы и зловещим рокотом барабана, Юдифь и Альбер едва подавили улыбку, когда, встреченные этим шумом, добрались до большой рыночной площади Массенья, главного города государства Багирми, жители которого были приверженцами ислама.

— Что означает этот переполох? — спросил Альбер негра, который по-прежнему ехал рядом с ним.

— Еще не знаю, — ответил тот. — Вероятно, пока меня не было, здесь что-то случилось. Если я не ослышался, похитили сына султана. Поедем со мной во дворец, чужеземец, там все узнаем.

Альбер последовал за своим провожатым, от которого на протяжении пяти дней пути не отставал ни на шаг.

Перед ними тотчас распахнулись ворота дворца, представлявшего собой большой, но в общем невзрачный прямоугольник. Челядь встречала их повсюду со смешанными чувствами радости и печали. Казалось, все охвачены величайшим смятением.

Прежде чем войти во дворец, негр отвел Альберу отдельный домик, который также находился на обнесенной стеной дворцовой территории. Домик оказался светлым, просторным и приветливым. Правда, он был пуст, если не считать циновок и низких скамей у стен в каждой комнате. Там находилось также несколько кувшинов — видимо, для воды.

Тем не менее Альбер, получив такой кров, был очень доволен. Долгая скачка измотала даже его. А как же, наверное, утомлена Юдифь, хотя на ее лице нет и следа усталости! Первым делом молодой человек привел в порядок комнату своей спутницы, украсив ее тем немногим, что удалось спасти после буйства самума. Брезентовые полотнища он использовал вместо гардин на окнах, чепраки с лошадей — вместо ковров.

Едва он, закончив эти первые попытки обжить новое жилище, покинул Юдифь и растянулся на циновке в собственной комнате, как явился негр, которого, как слышал Альбер, называли Мулей.

— Ты должен немедленно пойти со мной к султану, чужеземец! — воскликнул он, обращаясь к Альберу.

— Как, уже? — недовольно ответил тот, как всякий человек, которого беспокоят в первые же минуты долгожданного отдыха. — Что случилось? Зачем я султану?

— Он требует, чтобы ты вернул ему сына! — ответил Мулей. — Пока я отсутствовал, молодой сын султана предпринял небольшое путешествие вверх по реке Шари к озеру Чад. Теперь ты знаешь, что мы находимся в состоянии войны с султаном государства Борну, и султан просил народ буддама стать его союзником.

— Что это за народ — буддама? — не в силах скрыть досаду, спросил Альбер.

— Буддама — язычники, проклятые Богом язычники! — ответил Мулей. — Они живут на островах озера Чад и нередко враждуют с султаном Борну. Но теперь, как я сказал, они помирились, чтобы бороться против нас. Наверное, буддама стало известно, что сын султана отправился в плавание, они напали на путешественников и похитили его. Весть об этом дошла сюда вчера вечером. Султан вне себя от горя и ярости — ведь это его единственный сын.

— Почему бы ему не собрать своих воинов, не напасть на буддама и не вернуть сына?

— Ты говоришь глупости! — отрезал Мулей, впрочем весьма дружелюбно настроенный по отношению к Альберу. — Буддама обитают на островах, а у нас нет лодок. И султан Борну помешал бы нам добраться до озера Чад. Сына султана можно вызволить только хитростью!

— Пусть так! Но какое мне до всего этого дело? — нетерпеливо спросил Альбер.

— Так слушай же! Здесь у нас, как уверяют жрецы, существует древнее предсказание, что однажды сын султана будет похищен могущественными врагами, но его освободит храбрый и мудрый чужеземец. Поэтому твое прибытие именно в эту минуту султан считает волей Аллаха, а тебя — тем самым чужеземцем, которому суждено освободить его сына.

— Понимаю! — вскричал Альбер, вне себя от раздражения и нетерпения. — Не успел я избавиться от ужасов пустыни и уйти от преследования Али Бен Мохаммеда, как здесь мне уготовано новое испытание! Ну как, как мне спасти сына султана?

— Этого я не знаю, — ответил Мулей. — Скажу тебе только одно: если ты откажешься, султан непременно велит тебя казнить! Но сейчас он желает немедленно видеть тебя! Следуй за мной, все остальное узнаешь сам!

Альбер понял, что ему не остается ничего другого, как повиноваться. Мимоходом он сказал Юдифи, что идет к султану, и отправился вслед за негром. Он заметил, что перед его домом уже выставлена охрана из пяти воинов. Прислуга дворца таращилась на него с нескрываемым любопытством — слух о пророчестве уже, видимо, распространился.

В просторном зале в окружении жрецов и сановников, подобно восточному владыке, восседал на троне султан Багирми, облаченный в праздничные одежды.

Альбер счел за благо не демонстрировать чрезмерную покорность. Он остановился посредине зала, скрестил руки на груди и поклонился.

Султан, однако, поднялся с трона, приблизился к Альберу и обнял его. Это был статный и даже красивый человек, но, судя по лицу, жестокий властитель.

— Добро пожаловать, чужеземец! — приветствовал он молодого человека. — Тебя посылает нам сам Аллах! Добро пожаловать!

Затем он усадил Альбера рядом с троном и начал долгий, обстоятельный рассказ, из которого француз очень скоро уяснил, что Мулей поведал ему чистую правду. Один из жрецов, говорил султан, огласил прорицание, недвусмысленно гласившее, что в результате предательства у могущественного султана Багирми похитят единственного сына, но смелый чужестранец вернет ему наследника. Нет никаких сомнений, что этим чужеземцем может быть только Альбер, и султан с решительностью, не допускающей возражений, потребовал, чтобы Альбер немедленно начал готовиться к походу в страну буддама для освобождения наследника престола.

— По совету нашего верного слуги Мулея мы предоставляем твоей собственной мудрости, чужеземец, — закончил свой рассказ султан, — отыскать средство вернуть Нам Нашего горячо любимого сына. Мы надеемся, что это случится скоро. Тебя наградят щедрее, чем объявлял народу глашатай. Мы добавляем к миллиону курди еще миллион и обещаем тебе, что ты будешь сидеть рядом с Нами на троне и вместе с Нами повелевать правоверными. Твоим наследникам Мы пожалуем самую красивую провинцию Нашего государства. Ступай же в ожидании столь щедрой награды и исполни предсказание! Да будет милостив к тебе Аллах!

Альбер почтительно наклонил голову и в сопровождении Мулея вернулся домой. Негр обещал французу скоро опять навестить его. Таким образом, у Альбера оставалось время, чтобы подготовить Юдифь к тем опасностям, которые снова грозили ему, а значит, и ей.

Юдифь и в самом деле была несказанно удручена, когда узнала, какое опасное предприятие предстоит ее возлюбленному, и Альбер не находил слов утешения.

Этот взволнованный разговор был прерван приходом Мулея, и Альбер удалился с негром в свою комнату. Успокаивая Юдифь, Альбер показал ей миниатюрный медальон с портретом своей матери, который носил на груди под бурнусом. На этот раз от волнения он забыл спрятать драгоценную реликвию.

— Что это у тебя за красивая блестящая вещица? — поинтересовался Мулей, заметив медальон. — Не из тех ли, что носят чужеземцы, чтобы знать время?

— Нет, нет! — ответил Альбер, и вправду опасаясь, что негр изъявит желание завладеть медальоном. — Там, внутри, портрет моей матери, которую я очень люблю!

— Покажи его мне, чужеземец! — попросил негр, и Альберу ничего не оставалось, как открыть медальон.

Мулей рассматривал портрет долго, очень долго. На лице его отразилось волнение, что удивило Альбера. Наконец он возвратил медальон владельцу.

— Господин де Морсер! — произнес он на сносном французском языке со слезами на глазах. — Аллаху было угодно свести нас там, где я никак не ожидал встретить вас!

Если бы среди ясного неба внезапно сверкнула молния или свершилось какое-нибудь чудо, это не так бы поразило и напугало молодого француза, как обращение к нему на языке его родины, как произнесение его подлинного имени! Он уставился на негра — ему казалось, он грезит! Должно быть, он и в самом деле грезил — ничего другого быть не могло.

— Господин Альбер, — заметил негр с грустью, — неужели вы не узнаете старого Ахмета?

Он опустился на колени и, схватив руку Альбера, покрывал ее поцелуями, заливаясь слезами.

— Ахмет! Ахмет! Боже мой, что со мной! Что я слышу? — вскричал Альбер, не помня себя от изумления. — Ахмет? Наш старый слуга? Лакей моего отца?

— Да, молодой господин, это я, я Ахмет, лакей господина генерала!

Француз был потрясен. По его телу пробежал трепет. Здесь, в Центральной Африке, в стране, где все было ему чуждо и враждебно, он встретил любящее сердце, встретил верного друга! Слезы навернулись ему на глаза. Он поднял негра, крепко прижал его к груди и расцеловал.

Вряд ли можно было представить себе более неожиданную встречу! Когда отец Альбера, генерал де Морсер, находился в Турции, когда он, совершив предательство, помог свергнуть пашу Янины, — предательство, разоблачив которое граф Монте-Кристо впоследствии вынудил генерала покончить жизнь самоубийством, — он получил в награду от турецкого правительства вместе с прочими дарами несколько негров-невольников. Он оставил себе лишь одного из них — Ахмета и взял его с собой в Париж, определив лакеем в своем доме. Генерал не особенно беспокоился об Ахмете, но Мерседес была к нему очень добра, и ребенком Альбер любил с ним играть. Тем не менее негр не переставал тосковать по родине. В доме генерала без него было нетрудно обойтись, поэтому он без труда получил разрешение покинуть Париж, и вскоре о нем забыли.

— Я благополучно добрался до родных мест, — рассказывал негр. — Багирми — моя родина. Здесь я вновь принял прежнее имя — Мулей. Султан, который в то время только что пришел к власти — а для этого он убил своего брата, — призвал меня к себе, прослышав, что я необычайно умен. Но, мой молодой господин, когда тебе доведется увидеть Париж, нетрудно прослыть мудрецом в своей стране. Султан говорил со мной и, видимо убедившись, что я могу оказывать ему добрые услуги, оставил во дворце. Со временем я сделался его правой рукой. Но я ненавижу его, потому что он жесток со своими подданными. Впрочем, скоро час его пробьет! Но довольно об этом! Еще в первый день, когда мы встретили вас и спасли от преследования фульбе, я заподозрил, что с вами что-то не так. Хотя вы были одеты и вели себя как правоверный, но однажды неосторожно сказали своей спутнице несколько слов по-французски. Я случайно это услышал. Конечно, я вспомнил язык, вспомнил Францию и почувствовал к вам некоторое расположение. Правда, если бы я мог предположить, кто вы — ведь вы очень изменились, — я доставил бы вас до границы с Борну, снабдил всем необходимым и указал, как добраться до вашей родины! Да и кто мог предположить, что вас изберут для свершения прорицания? Впрочем, может быть, такова воля Аллаха! Увидим! Расскажите мне, что за обстоятельства привели вас в Багирми?

Удовлетворить любопытство бывшего слуги оказалось не так легко, однако молодому французу удалось возможно более кратко поведать ему достаточно о событиях последнего времени. Мулей только покачивал головой от удивления.

— А теперь, разумеется, ты поможешь мне бежать и избавишь от этой непосильной задачи — искать сына султана! — закончил Альбер.

— Мой дорогой господин, — печально возразил Мулей, — это невозможно. Моя власть не столь велика. Впрочем, и ваша задача не так уж сложна.

— Не так сложна? — недоверчиво воскликнул Альбер.

— Да, я не оговорился! Эти буддама не так уж плохи, как вы, наверное, решили, — ободряюще заметил Мулей. — То, что они похитили сына нашего султана, ни о чем не говорит. Их натравил султан Борну, а они ненавидят нашего повелителя за его жестокость. В остальном же они миролюбивый народ и редко покидают свои острова, но, разумеется, не потерпят, чтобы кто-то проник туда с враждебными намерениями. Прежде всего они очень любопытны, и все, что им незнакомо, удивляет их. Если вы возьметесь за дело правильно, вас примут вполне дружелюбно. Конечно, не проговоритесь, что вы из Массенья!

— Но если они узнают, я пропал!

— Они не узнают, положитесь на меня! — заверил его Мулей. — Будьте совершенно спокойны и не теряйте присутствия духа. Завтра с утра мы отправимся к озеру Чад. Уже решено, я буду сопровождать вас. Во всем остальном положитесь на меня! Не знаю, спасете ли вы сына султана. Но это и не столь важно. Вам придется пробыть на островах не более восьми дней. Потом вы вернетесь назад — с принцем или без него.

— Могу я взять с собой свою спутницу? — поинтересовался Альбер.

— Можете, но только до озера, не дальше. Это было бы чересчур рискованно. Впрочем, не тревожьтесь о ней! Я буду беречь ее как зеницу ока. Ничего дурного с ней не случится, а я захвачу с собой моих жен, чтобы они прислуживали ей.

XII. ВОССТАНИЕ

Путешественники направились к озеру Чад по реке Шари. Мулей, Альбер и Юдифь находились в одной лодке и могли без помех обмениваться мыслями и строить планы на будущее. Мулей все еще не оставлял попыток убедить молодого француза в безопасности всего предприятия. Неф утверждал, что вовсе не важно, удастся ли Альберу привезти сына султана, главное — чтобы он вообще отправился к буддама и пробыл у них несколько дней, проявив тем самым добрую волю.

В общих чертах его план состоял в следующем. Альберу надлежало появиться во владениях буддама в как можно более причудливом наряде, чтобы привлечь их внимание. Он должен был захватить с собой только ружье и необходимые припасы, но ничего, что представляло бы хоть малейшую ценность, ибо можно ожидать, что островитяне примутся выпрашивать у него все, по их мнению, мало-мальски ценное. Лодка, на которой он поплывет к островам, должна быть также снабжена парусом — устройством, которое обитателям островов совершенно незнакомо. Если ему удастся объясниться с буддама, ему необходимо скрыть, что он прибыл из Массенья, намекнув, что его послал султан Борну. Кроме того, ему не следует справляться о сыне султана Багирми — вполне вероятно, что буддама сами начнут хвалиться своим недавним успехом.

Примерно в десяти милях от устья Шари путешественники сделали остановку, и Мулей принялся наряжать своего подопечного. Он по-новому повязал ему тюрбан, причудливо задрапировал бурнус и превратил Альбера в столь фантастическое существо, что даже Юдифь при виде его не смогла, несмотря на все свои опасения, удержаться от улыбки. На лодке, которой предстояло воспользоваться Альберу, установили парус. Вечером все было готово к отплытию. Чтобы не привлекать внимания племен, населявших берега реки, ему надо было миновать нижнее течение Шари ночью. К рассвету лодка должна уже выйти в озеро. Все деньги, часы и медальон Альбер передал Юдифи. Пока он будет отсутствовать, Юдифь останется под защитой Мулея и его жен, дожидаясь Альбера на том самом месте, откуда он отправится в путь.

Альбер стремился скрасить Юдифи минуты расставания. Он напустил на себя уверенный вид, хотя почти не питал надежды на успех. С улыбкой он пожал ее руку, распрощался с Мулеем и султаном, также сопровождавшим маленькую флотилию в собственной лодке. Затем, с заходом солнца, он сел в свое суденышко и отдался во власть бурного течения Шари. Вскоре он скрылся из глаз провожавших, на прощание помахав им рукой.

Несколько часов он плыл, лежа в лодке, а когда наконец выпрямился и сел, то заметил вдали, на севере, как ему показалось, какую-то светлую полосу. Вероятно, это и было озеро Чад. Он не ошибся. Потом река стала шире, течение замедлилось, и в наступающих предрассветных сумерках Альбер увидел бесконечную водную гладь, напоминавшую своей необозримостью океан. Перед ним лежало озеро Чад.

Его охватил страх при виде этого водного простора, у которого будто и нет берегов, если не считать того, что находился у него за спиной. Взошло солнце, повсюду царила торжественная, ничем не нарушаемая тишина. Постепенно он стал различать справа и слева бесформенные синеватые пятна — должно быть, те самые острова, где жили буддама.

Почти все острова были покрыты пышной растительностью, да иначе и быть не могло при царящей здесь влажной жаре. Впрочем, первые острова казались необитаемыми. Они располагались близко друг от друга, разделенные узкими протоками, которые напоминали небольшие каналы. Эти протоки были настолько мелкими, что Альбера одолели сомнения, удастся ли ему преодолеть их на своей лодке. Поэтому он остался на открытой воде и воспользовался слабым ветерком, чтобы обогнуть острова.

Через какой-нибудь час он увидел еще один остров, гораздо больше предыдущих. Там было немало хижин, а на берегу лежали длинные узкие лодки. Как вдруг на острове все пришло в движение. Лодки одна за другой отходили от берега и быстро приближались к Альберу. В каждой сидели островитяне. Судя по описанию Мулея, это и были люди буддама.

Они не выказывали ни малейшей враждебности. В этом Мулей тоже не ошибся. Вместо недоверия и подозрительности Альбер почувствовал самый неподдельный интерес к своей особе. Похоже, буддама были приятно удивлены появлением незнакомца. Лишь немногие из них имели луки со стрелами. Огнестрельного оружия Альбер вообще не заметил. Он опустил парус и встал во весь рост. При виде этой странной фигуры женщины и дети принялись от радости хлопать в ладоши, проявляя прямо-таки детский восторг. Они подплыли к нему вплотную и принялись оживленно о чем-то болтать. Если не считать нескольких слов, Альбер ничего не понял.

И на этот раз предвидения Мулея исполнились в точности. Альбера приняли с неподдельной благожелательностью, все с удивлением и восхищением разглядывали его. Первые дни его возили с острова на остров как величайшую достопримечательность. Правда, объясниться с островитянами ему никак не удавалось. Впрочем, в этом и не было нужды. Буддама приносили ему вволю еды и питья, ничего не требуя взамен. Главное — рассматривать его и трогать.

Разумеется, Альбер ни на минуту не забывал об основной цели своего визита. Однако прошло уже три дня, а ему все еще ничего не удалось услышать о сыне султана Багирми. Он уже начал опасаться, что попал к племени, которому об этом похищении ничего не известно. Это расстроило бы все его планы. Но на четвертый день его привезли на большой остров, который назывался, кажется, Гуриа. По окончании церемоний, связанных с его приездом и проведенных с размахом, его торжественно подвели к одинокой хижине, отодвинули засов и пригласили внутрь.

Там на соломенной циновке сидел чернокожий юноша лет шестнадцати с печальными глазами. Он был совершенно подавлен и убит горем, выглядел хилым и болезненным. По торжествующим взглядам, которые бросали на него буддама, по их насмешливым репликам, где упоминались Багирми и Массенья, Альбер тотчас же сделал вывод, что перед ним злосчастный сын султана. Пользуясь простодушием и наивностью туземцев, не допускавших, видимо, и мысли, что чужеземец мог оказаться посланцем султана Багирми, Альбер заговорил с юным принцем. Он намеренно обратился к нему на языке, которого тот не мог знать, но потом с многозначительной миной, призывавшей соблюдать осторожность и хранить молчание, показал ему амулет султана. По всей вероятности, этот амулет был хорошо знаком удрученному наследнику престола Багирми.

Юноша быстро овладел собой. Мимолетным взглядом показал французу, что его намерения поняты. Затем Альбер, сопровождаемый толпой островитян, оставил эту импровизированную тюрьму.

На следующий день торжественная процессия отправилась на другие острова. Опасаясь чрезмерно удаляться от острова Гуриа, Альбер часто упоминал его название и жестами давал понять, что хотел бы снова туда вернуться. Буддама не возражали, и на шестой день утром француз опять очутился на Гуриа.

Он убедился, что освободить принца и бежать вместе с ним не составит никакого труда. Тюрьма не охранялась, ибо на острове в этом не было необходимости. Альбер решил устроить побег той же ночью. Вечером он удостоверился, что его лодка стоит на прежнем месте, и не ложился допоздна, любуясь танцами, устроенными буддама в честь удивительного незнакомца, после чего ушел в отведенную ему хижину.

Спустя час вся деревня погрузилась в глубокий сон. Ночь была темная, безлунная. Альбер действовал без опаски, так как, даже если буддама его поймают, он оправдается, словами и знаками объяснив, что имел вполне безобидные намерения. Он зашагал прямо к хижине, служившей тюрьмой для принца, отодвинул засов, разбудил спокойно спавшего юношу и жестом велел ему следовать за ним. Принц вскочил, и через несколько минут беглецы, покинув сонную деревню, уже сидели в лодке.

Нельзя было терять ни минуты. Во что бы то ни стало до рассвета нужно покинуть злополучные острова, а поскольку ветра не было и воспользоваться парусом было невозможно, задача оказалась не из легких. Отталкиваясь длинным шестом, Альбер продвигал лодку вперед. Принц помогал ему. Вскоре француз заметил, что юноша очень слаб. Видимо, он хворал, временами его била дрожь, и он знаками показывал, что ему очень плохо.

Беглецам необходимо было добраться до низовьев Шари и при этом не подвергнуться нападению туземцев, живших по берегам. Внушая своему молодому другу, что это самая трудная часть его предприятия, Мулей не ошибся. Правда, он дал слово Альберу выставить вдоль берега скрытые дозоры, чтобы они предупредили его, Мулея, и сгорающего от нетерпения султана о появлении беглецов и обеспечили им возможность вовремя прийти на помощь. Но эта надежда была довольно слабой, и Альбер всерьез подумывал, не лучше ли дождаться ночи и затем пойти к устью Шари под парусом, тем более что дул попутный ветер. Однако, обернувшись, он увидел позади множество лодок — вероятно, это была погоня. Ему пришлось отказаться от первоначального замысла и уходить от преследования. К счастью, он убедился, что буддама на своих утлых суденышках, приводимых в движение шестами, не решаются выйти в бурную Шари. Впрочем, им ничто не мешало преследовать беглецов по суше. Альбер использовал ветер, который все больше крепчал, и вскоре с радостью заметил, что лодки буддама далеко отстали. Наконец около полудня лодка Альбера вошла в устье Шари.

Теперь Альбер счел за благо прибегнуть к прежней хитрости.

Он опять лег на дно лодки, чтобы его не было видно с берега, и лежа управлял рулем. Парус он не убрал. Таким образом прибрежные обитатели, незнакомые, как и буддама, с назначением паруса, поневоле решат, что лодка движется сама по себе. Альбер рассчитывал, что жители окажутся достаточно суеверными и боязливыми и не скоро рискнут приблизиться к таинственной лодке. Лишь иногда он приподнимал голову, чтобы уточнить направление движения.

В самом деле, он не увидел ничего, что предвещало бы нападение. Ветер по-прежнему благоприятствовал беглецам, так что преодолевать быстрое течение реки было легче, чем он ожидал. Лодка двигалась быстро, и к вечеру они уже достигли мест, которые, как он отметил в ночь своего отплытия, находятся вблизи границ Багирми. Однако в эту минуту на лодку обрушился дождь стрел, и Альбер, осторожно выглянув, обнаружил, что подошел слишком близко к берегу, где толпились воины. Он ускользнул от них целый и невредимый, однако они стали преследовать лодку по берегу. Но между тем граница Багирми была уже совсем рядом.

Временами Альбера тревожило и самочувствие наследника султана. Возможно, он ошибался, но, на его взгляд, принц находился при смерти: глаза юноши остекленели, дыхание сделалось затрудненным и хриплым.

Опять спустилась ночь, и иногда Альбер все еще слышал с берега крики врагов. Затем он уловил шум схватки. Вероятно, преследователи наткнулись на воинов багирми.

— Альбер! Альбер! Сын мой! Сын мой! — эти крики Юдифи и султана убедили его наконец, что он вновь среди друзей. Он направил лодку к берегу и выпрыгнул на сушу.

Усталый, ослепленный факелами, радостно взволнованный своим благополучным возвращением, целиком поглощенный Юдифью, он почти не замечал, что творилось вокруг, и едва ли обратил внимание на толпу, собравшуюся приветствовать отважного спасителя.

— Что бы ни случилось, будьте совершенно спокойны! Эти слова прошептал ему на ухо верный Мулей. Альбер, вначале было насторожившийся, вскоре забыл о таинственном предостережении друга. Он слышал милый голос Юдифи, любовался ее улыбкой и был доволен. Вскоре он погрузился в сладкий сон под пологом палатки, в которую его проводили.

На следующее утро Альбер удивился внезапно наступившим переменам. Над лагерем висела зловещая тишина, не предвещавшая ничего хорошего. У его палатки несли караул воины из личной охраны султана, запретившие ему покидать это временное жилище. Остальные воины сидели скорчившись на земле и вполголоса тянули монотонную печальную мелодию. Скоро Альбер понял причину происходящего. Он догадался, что сын султана умер. Но почему так строго стерегут его, Альбера? Почему на него хотят взвалить вину за несчастье, в котором он неповинен? Наконец его позвали к султану. Повелитель Багирми сидел в своем шатре, склонившись над умершим сыном. Его взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Ты вернул мне не сына, а его труп, чужеземец! — вскричал султан, увидев Альбера.

— Аллах оказался сильнее меня! — смиренно ответил француз. — Я сделал все, что в моих силах, я освободил твоего сына. Я не могу противостоять воле Аллаха!

— Ты отравил его, негодяй! — гремел разгневанный султан.

Альбер презрительно пожал плечами. Против подобного обвинения ему нечего было возразить. Его отвели в прежнюю палатку. Потом лагерь снялся с места, и молодой француз оказался в окружении султанских воинов. Юдифь исчезла. Время от времени он видел только Мулея рядом с султаном. Альберу пришлось идти пешком. Траурная процессия неспешно двинулась в путь. Спустя три дня Альбер снова очутился в Массенья.

Там его поместили в прежний домик, Юдифь снова была с ним. Только многочисленная охрана была выставлена вокруг их жилища и пища, которую им приносили, стала гораздо хуже. Альбер понял, что с ним обращаются как с пленником.

На следующее утро Альбер обратил внимание, что посередине большой площади, расположенной в пределах дворца, сооружают небольшой дощатый помост с простым сиденьем. Вначале он решил, что речь идет о принесении жертв за умершего принца. Но потом явился отряд личной охраны султана и велел ему следовать с ним. Альбера осенила догадка, что возведенное сооружение имеет какое-то отношение к его особе. Тем не менее он не выказал страха, переглянулся с Юдифью и покорно отправился в сопровождении телохранителей султана.

Повелитель правоверных уже восседал на троне, принесенном для него. Альбер остановился напротив, и мрачные, полные угрозы взгляды, которыми султан мерил француза, не сулили тому ничего хорошего. Однако Альбер спокойно и гордо смотрел прямо в глаза султану.

— Чужеземец! — начал тот дрожащим от гнева голосом. — Мы приказали тебе исполнить предсказание и спасти Нашего сына. Ты, лицемерный и лукавый, сделал вид, что готов выполнить Наш приказ. Ты освободил Нашего любимого сына, но доставил его Нам мертвым. Из гнусных побуждений ты отравил его! За свое преступление ты умрешь! Веревка обовьет твою шею, и ты будешь задушен!

— Зачем мне было делать это, повелитель правоверных? — спросил Альбер, стараясь не терять присутствия духа.

— Потому что ты, глупец, верил, что исполнится вторая часть предсказания и ты станешь властителем этой страны! — с презрением вскричал султан. — Но Мы докажем тебе, что Наша власть сильнее искусства прорицателей! Ты умрешь, умрешь немедленно!

«Умереть?! Умереть теперь, не простившись с Юдифью? Теперь, когда будущее сулит мне величайшее благо мира? Нет, если умереть, то по крайней мере не таким образом, не от руки палача!»

— Подойдите сюда, продажные слуги подлого султана! — угрожающе вскричал Альбер, простирая руки к палачам. — Я невиновен! Я сделал все, что в моих силах, чтобы спасти сына этого человека! В том, что он умер, моей вины нет!

Телохранители заколебались. Султан в гневе поднялся с трона. От ярости он не мог вымолвить ни слова. Альбер бросил взгляд на Мулея: негр хранил спокойствие. Он безмолвно поднял глаза к небесам, как бы желая напомнить Альберу о Боге, а затем сделал какой-то неопределенный знак, который молодой француз не совсем понял, однако уловил в этом жесте Мулея некое подобие надежды.

Этот миг и решил судьбу молодого человека. Едва он, склонив голову, успел подумать: «Неужели и Мулей предал меня?», как мускулистые руки негров схватили его и поволокли к помосту. Здесь всякое сопротивление было бесполезно.

— Альбер! Альбер! — донесся до него пронзительный крик Юдифи. — Альбер, что с тобой будет?

— Меня убьют по приказу презренного лгуна! — вскричал молодой француз, пытаясь вырваться из рук телохранителей. — Да свершится воля Божья! Помни о том, Юдифь, что я сказал! Будь счастлива и не забывай меня!

Молодая девушка попыталась протиснуться к нему, но ее удержали — на этот раз по повелению самого Мулея. Четыре пары сильных рук буквально припечатали Альбера к деревянному сиденью. К нему уже приближался палач с толстой веревкой в руках. Неужели действительно пришло время умирать? Неужели ему суждена такая позорная, такая бесславная смерть?

В этот миг напряженную тишину разорвал удар барабана — того самого, что вызвал невольную улыбку молодого француза при въезде в Массенья. За этим ударом последовал сперва неясный ропот, в следующую секунду сменившийся дикими воплями. Двор наполнился ужасным ревом. Поднялся такой невероятный шум, словно наступил конец света. Альбер не знал, что и подумать, — ему почудилось, будто рухнул дворец повелителя правоверных. Его палачи казались испуганными больше его самого: они мгновенно отпустили свою жертву и готовы были обратиться в бегство. Альбер тут же вскочил, его первая мысль была о Юдифи.

Впрочем, ему сразу же стало все ясно: на его глазах рухнул вовсе не дворец — рухнуло целое государство. Бесчисленные толпы вооруженных негров устремились со всех сторон к центру двора, где находился султан. Они кричали и размахивали оружием, сметая все на своем пути. Султан, тот самый султан, что совсем недавно обрек Альбера на смерть, стоял теперь в полной растерянности, держась одной рукой за спинку трона, а другой судорожно сжимая саблю. Он был напуган и зол.

— Народ Багирми! Правоверные! — воскликнул он неуверенным голосом. — Я всегда был милостив к вам…

— Убийца! Тиран! Кровопийца! — неслось отовсюду. Насмешливые, издевательские крики и вопли ярости сливались в леденящую душу музыку, от которой было не по себе даже Альберу, хотя ему она сулила, скорее всего, свободу и жизнь.

Телохранители, все еще верные султану, были уже рассеяны и уничтожены. Султан предпринял слабую попытку защититься. Он оглянулся, ища глазами Мулея. Тот стоял в стороне, скрестив руки на груди и пронизывая своего повелителя ненавидящим взглядом. В следующее мгновенье султан рухнул наземь, пронзенный пиками и стрелами нападающих. Спустя минуту его окровавленная голова уже взметнулась вверх, надетая на пику, и своды дворца огласились криками ликования.

Между тем молодой француз все еще находился на помосте. Он не верил своим глазам. Переход от полной безнадежности и отчаяния к свободе был слишком неожиданным, слишком внезапным. Альбер был близок к беспамятству, лоб его пылал огнем. Но зрение не обманывало его. Голова султана покачивалась на острие пики, являя собой отталкивающее зрелище. Толпы народа, заполнив все свободное пространство вокруг дворца, шумели и ликовали.

Но почему вдруг взоры восставших обратились в его сторону? Неужели восстание грозит гибелью и ему? Хаос понемногу уступал место некоторому подобию порядка. Ряды негров раздались, пропустив вперед Мулея, который нес на подушке тюрбан, богато украшенный драгоценными камнями. Зазвучала музыка, способная привести в ужас изощренный слух европейца, — музыка, где ведущие партии принадлежали барабанам и трубам. Однако жителям столицы эта мелодия, похоже, добавила энтузиазма. Мулей тем временем приблизился к Альберу.

— Слава новому повелителю Багирми! Слава властителю правоверных!

Негр громким, торжественным голосом произнес эти слова, и, подхваченные тысячами его сограждан, они прогремели под сводами дворца. Затем Мулей опустился перед французом на колени, а когда Альбер оглянулся, он увидел, что все пространство вокруг него заполнено коленопреклоненными людьми. Потом Мулей поднялся и, прежде чем Альбер успел ему помешать, заменил его простую арабскую феску на великолепный тюрбан, а в руку вложил скипетр султана.

— Смотри, народ Багирми, смотри на своего нового, истинного султана! — воскликнул Мулей.

— Слава, слава султану! — откликнулась толпа, подымаясь с колен.

У Альбера не было сил что-то сказать, собраться с мыслями. Будто в прострации он почувствовал, как его усадили на трон, подняли вверх, как его несут на плечах восемь крепких мужчин. Вокруг он видел море голов. Повсюду музыка, повсюду крики: «Слава султану Багирми!» Его вынесли из дворца на площадь. Навстречу процессии то и дело попадались большие толпы негров, то и дело слышались возгласы радости. У него кружилась голова.

Так Альбера несли все дальше и дальше, словно он был щепкой, увлекаемой морскими волнами. Наконец его глазам вновь предстал султанский двор, наконец его снова внесли под своды дворца. Там трон опустили, и Альбер нетвердыми шагами ступил на землю. Рядом с ним появился Мулей. С глубочайшей почтительностью он распахнул двери, ведущие во внутренние покои, пропустил Альбера вперед и вышел. Какое-то мгновенье Альбер оставался в одиночестве, совершенно обессиленный, готовый в изнеможении рухнуть, как вдруг отворилась противоположная дверь и вошла Юдифь. Глаза ее были заплаканы, но на губах играла улыбка.

— Альбер! Ты спасен! Слава Создателю!

Она упала ему на грудь. Он держал ее в объятиях. Нет, это был не сон, не бред — Юдифь снова была с ним!

— Любимая моя, уж не грежу ли я? — несмело спросил он. — Что это? Что со мной было? Что все это значит? Или эти люди сошли с ума, или у меня самого помутился разум!

— Ты совершенно здоров! — радостно вскричала она. — Больше я ничего не хочу знать, ты мой, ты спасен! Этого мне довольно! Кажется, они провозгласили тебя султаном.

Альбер недоверчиво покачал головой. Вот и Юдифь о том же! И все-таки, неужели это правда? Он, Альбер, — повелитель целой страны!

— Твой народ, господин, жаждет доказать тебе свое уважение и покорность! — услышал он за спиной чей-то голос и, обернувшись, увидел Мулея. Глаза нефа лучились радостью.

— Ради всего святого, Мулей, что это? — воскликнул он. — Чего хочет от меня этот народ? Ведь не могу же я быть его повелителем!

— Не можешь? Почему же? — поинтересовался, улыбаясь, Мулей. — Теперь ты обязан им быть! Пойдем! Тебе будут давать присягу на верность первые лица королевства!

Он взял молодого человека за руку и, отвесив Юдифи учтивый, совсем на европейский лад, поклон, увлек его за собой.

Очутившись в просторном зале, Альбер увидел выстроившихся полукругом людей в праздничных одеждах. Они поклонились ему, низко, до земли, а Мулей подвел его к большому тронному креслу.

Теперь мимо него потянулась процессия, напоминающая те, что ему прежде доводилось видеть в парижских театрах. Первыми шли военачальники, за ними священнослужители, затем дворцовые чиновники, а дальше еще какие-то люди неизвестных ему сословий.

На молодого человека, душа которого и так уже была потрясена событиями, предшествовавшими этой неожиданной метаморфозе, все это произвело ошеломляющее впечатление. Когда церемония завершилась громкими возгласами ликования всех присутствующих, он окончательно обессилел, и Мулей с почти отеческой нежностью и заботливостью проводил его в один из боковых покоев, где ждала Юдифь.

Придя в себя, Альбер обнаружил, что лежит на диване в комнате, убранной в восточном вкусе.

— Кажется, я видел сон! — приподнимаясь, сказал Альбер, и в самом деле уверенный, что он еще в Оране и все-все приключившееся с ним: его поездка к кабилам, скитания по Сахаре вместе с Юдифью, опасности, которые его подстерегали, его любовь, — все это лишь сон.

— Надеюсь, сновидение было приятным! — сказал по-французски кто-то рядом с ним.

Молодой человек повернул голову и увидел честное лицо Мулея.

— Ты? — спросил он, удивившись, что вновь видит старого слугу, который являлся ему во сне. — Это ты, Мулей? Значит, это был не сон!

Негр улыбнулся, взял руку своего молодого господина и запечатлел на ней поцелуй.

— Нет, Мулей, не надо! — сказал Альбер. — Я смутно начинаю припоминать, что произошло. Знаю только одно: я был на краю гибели и ты, именно ты спас меня, потому что вспыхнувшее восстание — твоих рук дело. Теперь скажи мне, как все это стало возможно? И для чего вы разыграли передо мной эту комедию?

— Это вовсе не розыгрыш! — твердо сказал Мулей. — Ты — повелитель Багирми, по крайней мере до того времени, пока не произойдет раздел страны и ты не получишь самую плодородную и живописную ее часть!

— Поговорим об этом после, — с улыбкой заметил Альбер. — А сейчас объясни мне все по порядку.

— Для того я и пришел, — подтвердил Мулей. — Нетрудно было догадаться: все, что произошло, для тебя загадка. Так слушай же! Я уже говорил тебе, что покойный султан был жесток и деспотичен. Большинство багирми боялись его и лишь немногие любили. В стране у него не было сторонников, если не считать телохранителей, которых он привлек на свою сторону, осыпав всякими милостями.

Между тем мое влияние очень возросло, и я долго размышлял, как бы посадить на престол добродетельного владыку, милосердного и терпимого. Я давно уже советовался со своими родственниками и многочисленными друзьями, как поднять в стране восстание против султана. Если бы мы только знали, кого возвести на престол, султан давно бы уже пал жертвой собственной тирании.

И тут появился ты, мой молодой господин, и Аллаху было угодно, чтобы ты явился как раз вовремя и участвовал в освобождении похищенного принца. Правда, вначале я не думал, что ты подходящий для нас человек, ибо еще недостаточно знал тебя. Но вскоре случай с предсказанием избавил меня от всех сомнений. Тебе известна первая часть прорицания. Но там есть и вторая. Ее я тебе сейчас и открою. Пророчество гласит: враги похитят сына султана, а смелый и мудрый чужеземец спасет его. Потом этот чужеземец, которого послал Аллах, станет править страной багирми и сделает ее счастливой. Эта вторая часть прорицания с быстротой молнии разнеслась по всей стране, и все жители уже смотрели на тебя как на будущего владыку. Я, конечно, не упускал возможности представить твои заслуги в самом благоприятном свете. Рассказ о твоем мужестве в схватке с фульбе передавался из уст в уста. Султан трепетал. Он почти решился убить тебя, как только ты вернешь ему похищенного сына.

Теперь тебе понятны дальнейшие события. В смерти наследника султан увидел новое подтверждение, что пророчество может исполниться, и обвинение, что ты отравил принца, было, разумеется, надуманным. Он намеревался казнить тебя немедленно, но я объявил, что это вызовет возмущение его подданных, и просил его подождать, а тем временем предпринял все необходимое, чтобы в решающий момент победа оказалась на моей стороне. Я хотел довести дело до крайности, чтобы еще больше ожесточить сердца моих соотечественников, которые уже питали любовь к тебе. Весь расчет я строил на твоей стойкости. Ты убедился, что я сдержал слово.

— Да, убедился и благодарю тебя! — с признательностью воскликнул Альбер. — Однако, дорогой Мулей, я не в силах повелевать этой страной! Я едва владею языком, на котором здесь говорят, я ничего не смыслю в управлении государством. Скажу откровенно, я охотнее буду лейтенантом в каком-нибудь полку, нежели султаном в твоей стране!

— Что касается первого, я помогу тебе советом и делом, — заверил Мулей. — А что до второго, — добавил он чуть ли не с тоской, — разве так уж недостойно быть любящим отцом бедным неграм и нести свет просвещения в эту страну, которая безнадежно отстала от вас, французов?

Такого Альбер не ожидал. Слова Мулея не оставили его равнодушным. Он долго пребывал в задумчивости. В речах негра был заключен глубокий смысл. Быть отцом этим несчастным угнетенным людям, нести свет цивилизации в Центральную Африку — это мысль, способная заставить забиться даже чуждое тщеславию сердце!

— И вот еще что, — продолжал Мулей. — Тебе не придется оставаться в Массенья. Чтобы добиться своей цели и свергнуть султана, мне пришлось взять в союзники одного из соседних правителей. Для вида он завел тесную дружбу с нашим султаном и прислал сюда войско, якобы для его защиты, а на самом деле — чтобы помочь мне. Ему мы оставим Массенья и меньшую часть страны, ту, что граничит с его владениями. Сами же отправимся на восток, где расположены самые плодородные и живописные области Багирми. Там тебе нечего будет опасаться. Ты волен призвать туда своих соотечественников и завести порядки, которые существуют во Франции. Это и мое желание…

Ночь Альбер провел без сна, обуреваемый противоречивыми мыслями. Лишь к утру он немного успокоился. Решение было принято. Он направился к Юдифи и поразился, увидев, как уютно сделалось в ее покоях. Этим она, по ее словам, обязана достойной удивления заботливости Мулея.

— Юдифь, — сказал молодой человек, — тебе известно, что происходит. Этот народ провозгласил меня своим владыкой. Из всех сердец, какие здесь бьются, безраздельно принадлежит мне, пожалуй, только твое. Ты готова пойти на жертвы и остаться здесь со мной? Говори, теперь все зависит от твоего слова!

— Где бы ты ни был, Альбер, мое счастье только с тобой! Где ты, там моя родина! — с подкупающей искренностью ответила Юдифь, воплощение преданности и любви.

XIII. МОРРЕЛЬ ИЛИ РАБЛАСИ

— Напоминаю вам, обвиняемый, что вы должны говорить чистую правду! Обращаю также ваше внимание, что ложь лишь усугубит наказание! — Этими словами председатель суда начал допрос обвиняемого, обращаясь к Максимилиану Моррелю. — Ваше имя, обвиняемый?

— Максимилиан Моррель! — ответил капитан. Он был очень бледен и печален, выглядел весьма опустившимся. На голове все еще была повязка, напоминавшая о полученном ударе.

— Итак, вы продолжаете настаивать на своей лжи? Тем хуже для вас!

— Но позвольте, какое же имя мне следует назвать? — в отчаянии вскричал Макс. — У меня нет другого имени. Я все точно указал на предварительном следствии. Как на мне оказалась арестантская куртка с номером тридцать шесть, мне неизвестно. Должно быть, какой-то преступник оглушил меня ударом по голове и натянул эту куртку, чтобы отвести от себя подозрение. Надеюсь, суд удовлетворил мое желание и получил необходимые разъяснения от королевского прокурора, господина Фран-Карре.

— Разумеется, — ответил председатель суда. — Однако господин Фран-Карре по-прежнему очень болен и смог сказать только, что весьма смутно помнит о событиях той злополучной ночи. Впрочем, если вы и в самом деле капитан Моррель, вам не составит труда доказать правоту своих слов. Достаточно назвать имя человека, о котором вас столь часто спрашивал господин королевский прокурор. Угодно ли вам сделать это?

— Выходит, несмотря на нездоровье, господин Фран-Карре не забыл об этом деле! — с горечью заметил капитан. — А если я не назову этого имени?

— Это послужит лишним доказательством, что вы Этьен Рабласи, а не капитан Моррель.

— А будь я Этьеном Рабласи, что бы меня ожидало?

— За совершенные преступления вы были бы наказаны, скорее всего, смертью!

Макс опустил голову. По его бледному лицу, искаженному мучительной гримасой, было видно, какая трудная борьба происходила в его душе.

— Я не назову этого имени! — наконец сказал он твердо. — Пусть свершится правосудие, и да простит Бог судьям, если они не в состоянии отличить виновного от невиновного! Почему не удовлетворена моя просьба? Почему ко мне не допустили мою жену? Она бы сразу меня опознала!

— Именно потому, что мы не намерены предоставлять закоренелому преступнику возможность встречаться с каким бы то ни было посторонним лицом, — ответил председатель суда. — Существует и еще одна причина. Мы поручили узнать у госпожи Моррель, известно ли ей, где находится ее супруг. Поскольку она уклонилась от ответа, неделю назад мы произвели у нее на квартире обыск.

— Очень благородно! Производить обыск у беззащитной женщины! — с укором пробормотал Макс.

— Во время обыска была найдена записка следующего содержания, — продолжал председатель суда. — Я позволю себе зачитать ее вам, обвиняемый!

«Любимая! Не беспокойся обо мне! Мне удалось бежать. Будь готова последовать за мной. Я пришлю тебе весточку из Лондона или другого города.

Макс Моррель»

Капитан вытаращил глаза на председателя суда: ему показалось, что он ослышался.

— Записка подписана моим именем? — наконец спросил он, собравшись с мыслями. — Я никогда не писал ничего подобного! Никогда! Разрешите мне взглянуть на подпись!

Судебный пристав протянул ему записку.

— Почерк похож на мой, но писал все же не я, — неуверенно сказал Макс. — Я расписываюсь иначе. Подпись подделана! Боже мой, кто мог пойти на этот обман — и с какой целью?

Он выпустил из рук записку и погрузился в мрачную задумчивость. Тем временем служащие суда огласили некоторые документы, а прокурор и официальный защитник обвиняемого перекинулись несколькими фразами.

— Обвиняемый! — произнес затем председатель. — Суд убедился в вашей виновности. Вы изобличены в том, что на протяжении трех лет под разными именами совершили в Провансе и Дофине ряд убийств, грабежей и краж, орудуя в одиночку или в компании с другими преступниками. Вы изобличены также в том, что при задержании оказали сопротивление представителям власти, убив двух жандармов. Вы подозреваетесь в убийстве тюремного надзирателя Валла-ра. Каждое из совершенных вами преступлений заслуживает смертного приговора. Покайтесь и облегчите хотя бы отчасти свою участь откровенным признанием!

При этих словах, произнесенных громким голосом, Моррель вновь поднял глаза. Он выслушал их как во сне и в замешательстве только покачал головой.

— Господа, — сказал он, — я еще раз клятвенно заявляю и призываю в свидетели Бога, что мое имя Моррель, а не Рабласи, что я непричастен к преступлениям, в которых меня обвиняют! Что касается дальнейшей моей судьбы, я целиком полагаюсь на милосердие Божие!

Перед тем как увести, на него надели наручники. Капитан отнесся к этому с величайшим спокойствием. Он находился в прострации и не мог даже ясно осознать свое положение.

Временами, когда он возвращался в мыслях к Валентине и сыну, его начинало трясти как в лихорадке. В такие минуты его охватывала безумная ярость. Он потрясал наручниками и в бессильном гневе устремлял глаза на забранное толстой решеткой окно камеры. Впрочем, Валентина даже не подозревала о его положении. Если тот самый преступник, что нанес ему роковой удар, написал ей от его имени, что ему удалось благополучно бежать, она, должно быть, верит, что ее муж в безопасности, и, вероятно, со дня на день ожидает от него вестей.

Не меньшую ярость вызывала у него мысль, что ему суждено умереть за грехи отъявленного преступника — убийцы и грабителя. Можно ли вообразить себе более ужасную участь для человека, величайшим сокровищем которого всегда была незапятнанная честь?

Моррель даже не подозревал о существовании некоего лица, которое пыталось спасти его — правда, исключительно по юридическим мотивам. Один из судей — почти всегда вопреки своим коллегам — был твердо убежден в невиновности обвиняемого и стремился собрать для этого доказательства. Делал он это очень умело. Сперва он доказал, что в ночь, когда произошел пожар, из тюрьмы бежали четверо: господин Фран-Карре, некий незнакомец, которого королевский прокурор, по его словам, не знал и застал врасплох за беседой с Моррелем, наконец, сам Моррель и преступник Рабласи. Необходимо было выяснить, кто же в действительности совершил побег — Моррель или Рабласи.

Этот настойчивый юрист твердил, что такой закоренелый преступник, как Рабласи, безусловно, не мог упустить редкостный шанс. Но, предвидя, что в арестантской одежде ему далеко не уйти, он, конечно же, подумал о том, как достать себе другое платье. Когда Моррель, последним схватившийся за спасительную веревку, достиг земли, Рабласи — так считал этот правовед, — ударив капитана по голове железным прутом (вероятно, от оконной решетки), оглушил его, стащил с потерявшего сознание сюртук, а взамен натянул на него свою тюремную куртку. Затем преступник, отыскав, вероятно, в кармане сюртука бумажник капитана, с легкостью подделал его почерк, написав записку госпоже Моррель. Тем самым он предотвратил встречу капитана с его супругой, заставив ее поверить, что муж бежал. Таким образом преступник пресек дальнейший поиск собственной персоны.

Предположение этого юриста полностью соответствовало истине, и весьма странно, что оно не произвело впечатления на судей. Впрочем, те были убеждены, что Рабласи по-прежнему у них в руках, и ни за что не хотели упускать возможность осудить столь опасного преступника. Поэтому они отклонили все доказательства невиновности обвиняемого как чисто теоретические предположения.

Однако настойчивый юрист, рассерженный упрямством своих коллег, на этом не остановился. Вначале он попытался побеседовать с госпожой Моррель. Но та, уверовав, что мужу удалось бежать, и опасаясь, как бы правосудие не напало на его след, отказалась его принять. Ее зять, Эмманюель Эрбо, раз и навсегда отсоветовал ей иметь дело с законниками.

Таким образом, добровольному защитнику Морреля пришлось искать иные пути, чтобы добиться своей цели. К сожалению, надзиратель Валлар — единственный, кто знал заключенного в лицо, — был мертв. Но юрист обратил внимание, что на Морреле не было тех арестантских штанов, в каких, безусловно, должен был ходить Рабласи. Далее, у него оказалось более тонкое нижнее белье, чем можно было заподозрить у Рабласи. Кроме того, обвиняемый не говорил на прованском диалекте, а Рабласи был родом из Прованса. В конце концов дотошному юристу удалось добиться, чтобы его назначили официальным защитником обвиняемого. Полагая, что задета его профессиональная честь, и горя одним-единственным желанием — отстоять свое мнение, он стал спасителем Морреля.

От каких мелочей зависит подчас жизнь человека! Юрист имел несколько предварительных бесед с капитаном и в одной из них попросил сообщить ему имя неизвестного, которого Фран-Карре застал в камере Морреля, ибо этот человек мог стать главным свидетелем защиты. Моррель принужден был сознаться, что не знает его имени: незнакомец сказал ему только, что наведет о нем справки, представившись Дюпоном. В результате юрист пришел к выводу, что ему придется отступиться от своих надежд.

Может показаться странным, что ни Монте-Кристо, ни его друг в Париже не разузнали подробностей этого судебного дела. Но, во-первых, процесс продолжался очень недолго, а во-вторых, незнакомец, назвавшийся Дюпоном, пребывал в полной уверенности, что в ту злополучную ночь Моррель бежал одновременно с ним самим. От своих тайных агентов он узнал, что госпожа Моррель получила уже известную нам записку, и совершенно успокоился на этот счет. Вскоре и он покинул Париж.

Тем не менее старания упорного юриста не пропали даром: ему удалось поколебать уверенность своих коллег и добиться отсрочки смертного приговора. Правда, большинство судей по-прежнему считали, что обвиняемый действительно Рабласи, который просто использует все средства, чтобы выдать себя за другого и избежать заслуженного наказания. Однако возможность судебной ошибки была налицо, поэтому смертный приговор мнимому Рабласи был заменен пожизненной каторгой.

Между тем дух Морреля был сломлен — он впал в глубокую меланхолию, которая грозила перейти в тяжелую душевную болезнь. Он совершенно безучастно относился ко всему происходящему, а поскольку парижские тюрьмы были переполнены, его перевели в каторжную тюрьму, находившуюся в провинции.

Во время перевозки осужденных охрана решила сделать остановку в кабачке в какой-то заброшенной деревушке. Там агент республиканской партии умудрился передать каторжникам несколько политических листовок, которые были направлены против правительства Луи Филиппа и призывали к свержению этого короля. Агенты не пропускали никого, кто был готов слушать их призывы и читать их воззвания.

Вручили такую листовку и капитану. Сначала он не обратил на нее никакого внимания, но жандармы болтали и бражничали настолько долго, что он, устав держать листовку в руке, в конце концов от скуки невольно пробежал глазами по строчкам и с удивлением, на какое еще был способен его ослабевший рассудок, увидел свое имя. Тогда он прочел весь текст, который гласил:

«Мы намерены представить гражданам Франции новое прискорбное свидетельство того, как пекутся в нашем отечестве о соблюдении справедливости. Законы обещают нам гласность судебного разбирательства. Пусть, однако, следующие факты, за достоверность которых мы готовы поручиться, покажут читателям, как соблюдают этот закон люди, находящиеся сейчас у кормила власти.

Среди лиц, причастных к Булонскому делу, находился и некий капитан Моррель, бывший армейский офицер. В силу определенных обстоятельств и, вероятно, опасаясь его заявлений, Морреля исключили из числа обвиняемых, представших перед Палатой пэров. Его держали в одиночной камере и устроили ему закрытый процесс. Капитан Моррель исчез, и, если бы не странный случай, общественность никогда не узнала бы о его судьбе.

Некоторое время назад госпожа Моррель получила письмо, где ее супруг сообщал, что благополучно спасся и вскоре вновь даст о себе знать. Несколько недель спустя за первым письмом последовало второе, в котором муж — так по крайней мере полагала госпожа Моррель — просил ее отправиться в Страсбург, где она получит дополнительные сведения. Молодая женщина, расстроенная исчезновением мужа и страстно ожидающая встречи с ним, поехала в Страсбург одна, в сопровождении только старого слуги, захватив с собой маленького сына. Ее зять не мог отправиться вместе с ней, поскольку с минуты на минуту ожидал разрешения своей жены от бремени.

Из Страсбурга госпожа Моррель написала родным, что ее встретил некий господин, вызвавшийся проводить ее к мужу, местонахождение которого все еще оставалось ей неизвестным. Однако по прошествии еще трех недель ее зять, господин Эмманюель Эрбо, получил от нее следующее письмо, на этот раз из Берлина, которое мы видели собственными глазами. Содержание этого письма мы дословно сообщаем нашим читателям — оно говорит само за себя:

«Дорогой Эмманюель, милая моя Жюли!

Только теперь, по прошествии двух дней, я в силах подобрать слова, чтобы сообщить вам о своем горе, описать свое положение. Оно ужасно. Я в отчаянии, на грани безумия.

Господин, который встретил меня в Страсбурге, был очень учтив со мной, но, к сожалению, весьма немногословен и, как мне показалось, чем-то опечален. Он сказал, что не может сообщить мне о судьбе моего мужа ничего определенного, однако он старый друг Макса и доставит меня в Берлин по его поручению.

По приезде в Берлин меня уже ожидала частная квартира, где я и остановилась. Я надеялась сразу же увидеть Макса, но увы! Весь следующий день я оставалась в квартире одна. Только позавчера явился некий господин и с серьезным, строгим лицом приветствовал меня. Попытаюсь кратко повторить вам, что он мне рассказал.

«Сударыня, — сказал он, — я пришел к вам, чтобы исполнить печальный долг. Я был товарищем вашего мужа. Мы содержались в одной тюрьме и проходили по одному делу — вам известно какому. Наши камеры оказались рядом, и нам удавалось переговариваться друг с другом. Вначале мы думали о побеге, но потом убедились, что бежать невозможно, и заключили дружеский союз, настолько искренний и тесный, какой только возможен в подобных обстоятельствах.

Однажды я заметил, что его долгое время не было в камере. Наконец он постучал в стену, разделявшую наши камеры, и через отверстие, которое мы проделали, сказал мне следующее:

«Дорогой Шарль, сегодня мне объявили, что, если я не сделаю правительству сообщений, которые я не могу, да и не хочу делать, завтра меня казнят. Итак, завтра я умру. Все мои мысли только о жене и о сыне. Но поскольку даже в самом лучшем случае меня ожидало бы пожизненное заключение, я даже рад смерти. Надеюсь, тебе удастся выйти на свободу. Тогда не забудь выполнить мою последнюю просьбу. Передай моей жене, что я любил ее до последнего вздоха и надеюсь, что она воспитает сына в уважении к памяти отца. Будь отцом моему ребенку, если обстоятельства позволят тебе находиться рядом с ним. Было бы лучше, чтобы он рос не во Франции и чтобы Валентина тоже покинула эту страну, которую я теперь ненавижу! Обещай мне это!

На следующее утро меня привели в помещение, где находилась гильотина. Вместе со мной там были еще двое узников, которые, как мне было известно, тоже участвовали в Булонском деле. Вскоре появился и Моррель. Он держался с большим хладнокровием. Вместо приветствия Моррель дружески кивнул мне. Чиновникам он заявил, что страдает безвинно, и со словами «Да здравствует Наполеон!» положил голову под нож…

Мне удалось бежать, сударыня, а остальное вы знаете. Я бежал в Германию, и единственной моей мыслью было исполнить желание погибшего друга. Я сделал все, что было в моих силах…»

Ах, Эмманюель, Жюли, я больше не могу! Как я несчастна! Макс умер, а вместе с ним и все мое счастье! Молите за меня Всевышнего!

Валентина».

Нам нечего добавить к этим письмам. Пусть правительство попробует отвести от себя это обвинение! Это ему не удастся! А французскому народу теперь известно, как попираются законы…»

Глаза капитана блуждали по строчкам, а его помутившийся рассудок безуспешно пытался обуздать бурю невероятных мыслей, от которых у него голова шла кругом. Его считают погибшим? Валентина в Берлине? Что это за друг, который взялся заботиться о нем? Недоразумение это или обман?

Ответить на эти вопросы Моррель был не в силах. Листовка выпала из его рук, и, когда жандармы подошли напомнить, что пора в путь, а товарищи попытались заговорить с ним, с его уст сорвались лишь какие-то бессвязные слова, которые были встречены смехом. Помешательство Морреля, разумеется, сочли притворством и препроводили капитана в тюрьму, согласно полученному предписанию. И только там врачебная экспертиза установила, что он и в самом деле психически болен, и его перевели в одну из психиатрических лечебниц, расположенных в провинции.

XIV. ОБЩЕСТВО САМОУБИЙЦ

Прибыв в Лондон, дон Лотарио направился к банкиру и получил у него довольно значительную сумму. Он не нанес визита ни одному из тех лиц, которых ему надлежало посетить. Он больше не желал знать ничего о том, что связывало его с прежней жизнью. Предоставленный самому себе, он собирался проводить бесплодные дни на свой страх и риск. Предупреждение аббата Лагиде, что для завоевания благосклонности Терезы ему прежде нужно стать дельным человеком, он больше не вспоминал, наставления лорда были забыты.

В один из вечеров он оказался в игорном доме, куда его увлек случайный знакомый. Играл он крупно, причем с таким безразличием, с таким ледяным спокойствием и равнодушием, что на него обратили внимание даже холодные, сдержанные англичане. Фортуна благоволила к нему. Наконец он поставил на карту десять тысяч фунтов — весь свой выигрыш — и проиграл. Безмятежно, словно ничего не произошло, отнюдь не с отрешенным спокойствием отчаявшегося, не с жалкой улыбкой человека, который пытается скрыть свое несчастье, — нет, просто с невозмутимым спокойствием джентльмена, проигравшего каких-то десять фунтов, Лотарио отошел от карточного стола, заказал изысканный ужин и с большим аппетитом, будто ничего не случилось, отдал ему должное.

— Простите, вы англичанин? — поинтересовался некий джентльмен за соседним столиком.

— Нет, сударь! — ответил Лотарио, едва удостоив спрашивающего взглядом.

— В таком случае вы достойны быть им! — продолжал тот. Услышав это самоуверенное замечание, Лотарио не удержался от улыбки.

— Почему? — спросил он. — Разве все прочие нации должны иметь какие-то особые заслуги, чтобы быть на равных с англичанами?

— Отнюдь, я просто имел в виду, что вашему хладнокровию мог бы позавидовать любой англичанин, а это говорит о многом!

— Подумаешь! — презрительно отозвался дон Лотарио. — Хладнокровие? Терять голову из-за каких-то десяти тысяч фунтов? Неужели англичане настолько мелочны, что придают этому значение? Что касается меня, мне столь же безразлична была бы потеря и двадцати тысяч фунтов, даже самой жизни!

— Даже жизни? — повторил англичанин. — Неужели она вам так безразлична?

— Совершенно безразлична! — заверил испанец. — Приди кому-нибудь охота взять ее у меня и не поленись он ударить для этого палец о палец, я уступлю ему, не колеблясь.

— Черт побери! — вскричал англичанин. — Вы заслуживаете того, чтобы стать одним из нас!

Дон Лотарио вновь улыбнулся, однако внимательнее вгляделся в своего соседа. Тот был высок ростом, сухощав, светловолос. Под тонкой кожей явственно виднелись голубоватые жилки кровеносных сосудов. Одет незнакомец был весьма изысканно и по последней моде, и весь его внешний облик и манеры выдавали истинного джентльмена.

— Как это понимать, «одним из нас»? — удивился Лотарио. — Вы опять имеете в виду англичан?

— Нет, на этот раз не совсем! — ответил неизвестный, понизив голос. — Я имею в виду англичан до мозга костей, членов нашего общества, лучшего во всей Англии.

— Хм! А что это за общество, позвольте узнать?

— Здесь я не могу вам этого сказать, — прошептал англичанин. — Не угодно ли отправиться со мной? Вы увидите людей, для которых собственная жизнь не дороже выеденного яйца. А в том, что вы достойны сделаться одним из нас, я сейчас убедился, если вы, конечно, не безумно богаты.

— Я богат? Вовсе нет! По английским меркам у меня нет даже приличного состояния.

— Что ж, тем лучше! Тогда прошу вас, — пригласил незнакомец. — Вот моя визитная карточка. Если же устав нашего общества вам не понравится, прошу вас дать слово джентльмена, что все увиденное вы сохраните в тайне.

Дон Лотарио мельком взглянул на карточку, протянутую незнакомцем, и прочел на ней имя лорда Бильзера — человека, который, как ему приходилось слышать, слыл весьма эксцентричным, но имел тем не менее безукоризненную репутацию. Испанец дал честное слово и последовал за лордом, экипаж которого ожидал у входа в игорный дом.

Карета тронулась в направлении Вест-Энда, фешенебельного квартала Лондона, где остановился и молодой испанец. Она подкатила к великолепному особняку и, миновав ворота, въехала во двор. Скромно, но элегантно одетые слуги открыли дверцы кареты, и лорд проводил своего нового знакомого в дом, богатством и роскошью не уступавший дворцу.

Они оказались в просторном зале, и дон Лотарио был поражен царившим здесь невиданным великолепием. Впрочем, оно говорило вовсе не о привычной для англичан солидности и не о бесстрастном блеске английских дворцов, а скорее о пышности и изысканности Востока.

Юноша насчитал в зале двенадцать человек. Большинство составляли молодые еще люди, бледные, принадлежавшие к тому типу англичан, которых называют уставшими от жизни. Двое других отличались необычной полнотой. Однако все они были истинными джентльменами.

— Милорды, я имею честь представить вам нового кандидата! — сказал лорд Бильзер, выводя молодого человека на середину зала. — Ваше имя, сэр?

Дон Лотарио вспомнил, что еще не представился, и протянул лорду визитную карточку.

— Весьма отрадно, — ответил тот. — Итак, дон Лотарио де Толедо — лорд Уайзборн, лорд Каслфорд, лорд Берингер, граф Бомон…

И одного за другим он представил молодому испанцу членов таинственного общества. Это были сплошь титулованные особы — лорды, графы или виконты. Наконец очередь дошла до тщедушного господина с белесыми волосами, который был представлен испанцу как француз, граф д'Эрнонвиль, исполнявший должность казначея.

— Помнится, я встречал вас в Париже у Тортони, — заметил д'Эрнонвиль своим неприятным, немного гнусавым голосом. — Ваше лицо поразило меня, и я сразу подумал, что случай когда-нибудь вновь сведет нас. Я и не предполагал, что встречу вас в столь достойном обществе!

Дон Лотарио поклонился. Этот граф д'Эрнонвиль вызывал у него неприязнь. Между тем присутствующие заняли свои места за столом, и лорд Бильзер поведал, каким образом он познакомился с доном Лотарио. Поведение молодого человека в игорном доме встретило всеобщее одобрение.

— А теперь я открою вам, где вы находитесь, — сказал лорд. — Вы среди членов Общества самоубийц. Каждый из нас обязался лишить себя жизни, которая стала ему в тягость, хотя и волен покинуть Общество, когда пожелает. Однако при вступлении в Общество каждый из джентльменов должен передать в его распоряжение все свое состояние, а при выходе получает обратно лишь половину. Это делается с вполне определенной целью: мы хотим окружить менее состоятельных членов нашего клуба той самой роскошью, которая служит лучшим и почти единственным источником пресыщения жизнью. Наш союз существует уже восемьдесят лет. Учредили его наши предки, разумеется, не отцы, ибо никто из нас не имеет права жениться, а те, кто предвосхитил наши взгляды. Кстати, одному из основателей Общества уже за семьдесят. Как видите, нет никакой необходимости сводить счеты с жизнью в течение какого-то ограниченного срока. Вы можете спокойно ожидать, когда ваше отвращение к этому животному существованию сделается настолько невыносимым, что смерть покажется вам самым желанным, самым прекрасным исходом. Мы даем вам неделю на размышление. Вы будете ежедневно бывать у нас и решите, намерены ли вы вступить в наше Общество. Но в любом случае вы обязаны молчать, не разглашать тайну. Существование Общества не противоречит закону. Но есть в его уставе один параграф, который, возможно, уязвим с юридической точки зрения, а именно параграф о том, что всякие попытки вернуть самоубийцу к жизни запрещены. Мы намеренно включили этот параграф, потому что попытки возвращать жизнь тем, кто решил покончить с собой, противоречат нашим принципам. Кроме того, нам пришлось бы предпринимать такие попытки в отношении каждого, ибо долг любого в нашем Обществе — лишить себя жизни в этих стенах. Позже я познакомлю вас с разными способами покончить с собой. А пока займите за нашим столом место гостя. Вам выпала честь присутствовать при выборах нового президента, поскольку прежний лишил себя жизни неделю назад.

Нельзя сказать, что обращение лорда к дону Лотарио было выдержано в серьезных или в игривых тонах. Лорд Бильзер сумел подобрать такие слова, которые время от времени заставляли молодого человека улыбнуться, но затем вновь настраивали его на серьезный лад.

За столом начался общий разговор на житейские темы. Говорили о театре, о политике, о скачках, о красивых женщинах. Подобную же беседу дон Лотарио мог бы услышать в любой компании состоятельных англичан, с той лишь разницей, что эти суждения оказались еще более сдержанными и бесстрастными, нежели высказывания рядовых британцев.

— Пойдемте со мной, — сказал наконец лорд Бильзер дону Лотарио, — я покажу вам достопримечательности этого дома. Вы убедитесь, что в смерти мы разбираемся лучше, чем остальные люди — в жизни. Эта дверь ведет в угарную комнату. Она предназначена для тех, кто предпочитает умереть от удушья.

Молодой испанец ожидал увидеть мрачное, зловещее помещение, а очутился в великолепном просторном салоне с коврами, диванами, зеркалами и картинами. В углу стояло несколько жаровен с тлеющими углями, чад от которых уходил через особое отверстие. Стоило только закрыть это отверстие заслонкой, и вся комната наполнялась угаром.

Трудно, пожалуй, вообразить себе более простой и удобный способ самоубийства.

— А вот и вторая комната, — сказал лорд, открывая следующую дверь и показывая молодому человеку новый салон, который, подобно первому и всем последующим, был прекрасно обставлен и ярко освещен. — Она для тех, кто ищет смерти от яда. В том шкафу находятся все известные ныне яды. На каждой склянке обозначено, через какое время яд начинает действовать. Правда, до сих пор не было случая, чтобы кто-то воспользовался этой комнатой, и это вполне естественно. Смерть от яда недостойна мужчины, неэстетична, да и затягивается надолго.

Дон Лотарио послушно следовал за своим спутником, который уже открыл третью комнату.

— Она для тех, кто намерен застрелиться. Это видно по разнообразному огнестрельному оружию — пистолетам и ружьям всех систем, что разложены повсюду. А эта комната для тех, кто решил заколоться, — продолжал лорд. — У нас здесь собраны все виды кинжалов, мечей и игл. Обычно этой комнатой пользуются редко.

Следующий салон был одним из самых любопытных. Он предназначался для тех, кто задумал удавиться. Для этого были предусмотрены все орудия и приспособления: от виселицы высотой пятнадцать футов до петли, куда достаточно сунуть голову.

Еще больший интерес вызвала комната, призванная удовлетворить желания тех, кто решил отправиться в лучший мир посредством воды, — просторный салон с герметически закрывающимися окнами и дверями. Для не умеющих плавать там был устроен большой бассейн. Для владеющих искусством плавания предусматривалось приспособление, позволявшее наполнить салон водой до самого потолка. И наконец, последняя комната, с мраморными ваннами. Ее выбирали те, кто, по примеру Сенеки, намеревался вскрыть себе вены, лежа в ванне.

В заключение этой своеобразной экскурсии лорд Бильзер подвел молодого человека к широкому окну.

— Это окно, — пояснил лорд, — для тех, к кому я питаю весьма мало симпатии. Из него выбрасываются джентльмены, предпочитающие именно так свести счеты с жизнью. Здесь приняты все меры, чтобы, падая, они ударялись о разные выступы и углы и, достигнув земли, наверняка были мертвы. Впрочем, такой смерти обычно избегают.

Дон Лотарио невольно содрогнулся, тем более что лорд говорил все это со спокойной улыбкой, являвшей разительный контраст с предметом разговора.

— А какую смерть предпочли бы вы? — поинтересовался молодой человек.

— Я пока не решил, — ответил лорд. — Склоняюсь больше к трем излюбленным способам лишения себя жизни. Или перережу себе вены — хотя подобный способ представляется мне слишком женственным, — или застрелюсь — что, несомненно, более всего подходит мужчине, — или же повешусь. Скорее всего, выберу последнее, ибо, по слухам, эта смерть — одна из самых приятных. Долгое время в нашем Обществе существовал обычай, чтобы его члены присутствовали при гибели своего собрата. Теперь этот обычай упразднен, поскольку закон запрещает предоставлять самоубийцам свободу действий.

— А разве вы не говорили мне, что каждый должен умереть в этих стенах? — спросил дон Лотарио.

— Совершенно верно, — согласился лорд. — До сего времени не было ни одного исключения.

— Однако меня удивляет, что закон не вмешивается, — заметил молодой человек. — Ведь вполне можно предположить, что нашедшие здесь свою смерть были попросту убиты против своей воли.

— В случае необходимости достаточно нашего свидетельства, — ответил лорд Бильзер. — К нашему Обществу всегда принадлежали достойные джентльмены.

Дон Лотарио молчал. В его мрачном, мизантропическом настроении все увиденное вызывало своеобразный зловещий интерес. Не прервать ли и ему здесь нить своей жизни?

— Вы сказали, что еще никто не убивал себя ядом?

— Никто; и если вам любопытно, могу сообщить соответствующие цифры. Они у меня в голове. Со времени учреждения Общества в него входило, включая нынешних членов, девятьсот десять джентльменов. Большинство из них — триста пять человек — повесились, двести двадцать восемь застрелились, сто сорок семь угорели, восемьдесят семь закололись или перерезали себе горло, пятьдесят девять вскрыли вены, пятьдесят семь утонули и пятнадцать выбросились из окна.

Тем временем наши собеседники вновь очутились в зале. Теперь дон Лотарио по-особому вглядывался в присутствующих. Все они были еще нестарые состоятельные люди, отпрыски лучших семейств страны, некоторые имели заслуги. И всех привело сюда желание уйти из жизни, которая стала им безразлична.

Разговор шел о театре, об Итальянской опере.

— Вам уже довелось слышать донну Эухению Лар-ганд? — спросил молодого человека тучный лорд Уайзборн.

— К сожалению, нет, — ответил дон Лотарио. — Сколько я ни пытался, не смог достать билет. Она действительно так хороша?

— Великолепна, выше всяких похвал — правда, только в трагических ролях, — ответил толстяк. — К другим у нее нет таланта. Впрочем, нужно знать историю ее жизни! Вам известно, кто она?

— Нет, — ответил молодой испанец. — Этого имени я никогда не слышал.

— Собственно, Ларганд — псевдоним, анаграмма ее настоящего имени, — продолжал лорд Уайзборн. — Отец ее был крупным банкиром в Париже, а мать совсем недавно убита там же каким-то авантюристом. Ее зовут Эжени Данглар.

— Данглар? — в ужасе вскричал дон Лотарио, ибо перед глазами у него вновь встала та роковая ночь во всей ее чудовищности. — Тогда ее имя мне знакомо. Я видел, как погибла ее мать. Это одна из самых страшных минут в моей жизни!

Смерть баронессы произвела сенсацию и в Лондоне, хотя бы уже потому, что донна Эухения Ларганд на целую неделю прервала свои выступления. Всем захотелось узнать подробности этого убийства, и дон Лотарио рассказал о том, чему невольно оказался свидетелем.

— А разве убийца не был схвачен? — спросил граф д'Эрнонвиль.

— Насколько мне известно, нет, — ответил лорд Бильзер. — Но совесть покарает его.

— Вы уверены? — вновь спросил граф. — И тем не менее вы так мало цените жизнь?

— Свою — безусловно! — пояснил лорд. — Она принадлежит мне, и я волен делать с ней все, что пожелаю. Я не из тех мечтателей, которые утверждают, что наша жизнь принадлежит обществу. Но жизнь другого для меня — святыня! Она — его собственность, и я не взял бы ее, как не украл бы у него кошелек или что другое!

— Вы правы, совершенно правы! — поддакнул д'Эрнон-виль.

— Надо заметить, что донна Эухения очень красива! — сказал худощавый лорд Каслфорд. — Я уже предлагал, чтобы один из нас влюбился в нее и таким образом пресытился жизнью.

— Почему именно пресытился? — удивился дон Ло-тарио, у которого появился интерес к певице: ведь она — дочь женщины, погибшей у него на глазах. — Разве любовь обязательно делает человека несчастным?

— Отнюдь нет, — ответил лорд Каслфорд. — Однако о донне Эухении ходят слухи, что ее сердце холодно как лед и никому еще не удавалось завоевать его.

— Говорят об этом часто, — согласился дон Лотарио. — Но справедливо ли говорят — вот в чем вопрос!

— Донна Эухения, несомненно, питает отвращение к браку, — продолжал лорд Каслфорд. — Ведь она бежала из дому в день подписания своего брачного контракта. Бежала вместе с подругой, ибо испытывала антипатию к своему жениху, и с того времени всецело отдалась искусству.

— А теперь перейдем к главному! — вмешался в разговор лорд Бильзер. — Прошу вашего внимания, джентльмены! Нам предстоит избрать президента и заслушать отчет о состоянии наших финансовых дел. Сначала обратимся к отчету. Будьте так любезны, граф, исполните скучную обязанность, которую вы добровольно взяли на себя!

Держа в руке бумагу, граф встал и коротко отчитался о наличных суммах, набежавших процентах и расходах. Дон Лотарио несказанно удивился, услышав, что капитал Общества, вложенный в ценные бумаги и закладные, составил никак не меньше полутора миллионов фунтов стерлингов. И при этом никто не заботился о ведении финансовых дел. Члены Общества испытывали радость и облегчение, если один из них брал на себя исполнение этих обременительных обязанностей. Какая свобода действий для казначея!

— А теперь перейдем к выборам президента! — воскликнул лорд Бильзер, когда отчет закончился и все откровенно зевали. — На днях я упоминал о заслугах нашего покойного президента. Он всегда достойно защищал наши интересы. Пусть же преемник берет с него пример! Мне, как старейшему члену нашего Общества, прин