Book: Роузуотер



Роузуотер

Таде Томпсон

Роузуотер

Tade Thompson

Rosewater


© 2016 Tade Thompson

© Роман Демидов, перевод, 2019

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Лайи и Хантеру,

Отцу и сыну


Глава первая. Роузуотер: 2066

Сорок минут работы в «Честном банке» – и меня одолевает тревога. Обычно день начинается именно так. На этот раз дело в свадьбе и выпускном экзамене. Не в моей свадьбе и не моем экзамене. Из кресла у окна мне виден, но не слышен город. С такой высоты кажется, что в Роузуотере все в порядке. Кварталы, дороги, улицы, поток машин, лениво огибающих купол. Отсюда можно разглядеть храм. Окно слева от меня, а я сижу за одним концом овального стола с еще четырьмя контрактниками. Мы на пятнадцатом, последнем этаже. Над нами открыт люк, квадратный, со стороной где-то в метр, и только защитная решетка отделяет нас от неба. Синего, с белыми крапинами облаков. Солнце еще не жарит, это будет позже. Несмотря на открытый люк, в комнате работает кондиционер – трата энергии, за которую «Честный банк» еженедельно штрафуют. Они готовы понести убытки.

Справа от меня зевает Бола. Она беременна и в последнее время сильно устает. Еще она много ест, но, полагаю, этого стоило ожидать. За те два года, что мы знакомы, она уже второй раз на сносях. Я не вполне понимаю беременность. Я единственный ребенок и вырос без питомцев или домашнего скота. Знания подцеплял то здесь, то там, а биологией никогда не интересовался. За исключением микробиологии, которую пришлось выучить позднее.

Я пытаюсь расслабиться и сосредоточиться на клиентах банка. Снова накатывает предсвадебный мандраж.

В центре стола возвышается голографический телесуфлер. Пока что он состоит из случайных световых завихрений, но через несколько минут оживет и выдаст текст. В комнате по соседству с нашей заканчивает работу ночная смена.

– Я слышала, они вчера вечером Дюма читали, – говорит Бола.

Она просто болтает. Не имеет значения, что читала другая смена. Я улыбаюсь и ничего не отвечаю.

До свадьбы, которую я чувствую, осталось три месяца. Невеста набрала несколько фунтов и не знает, перешивать ей платье или сходить на липосакцию. По-моему, у женщин бывает две красоты. Внешняя, которая видна всем, и внутренняя, тайная красота, истинная, которую женщины показывают лишь тем, кого любят.

Бола красивее, когда беременна.

– Шестьдесят секунд, – сообщает динамик.

Я отпиваю воды из стакана. Остальные контрактники – новички. Они не одеваются по всей форме, как мы с Болой. Они носят топы, футболки и железки в волосах. У них телефоны-имплантаты.

Я ненавижу любые имплантаты. У меня только один. Стандартный локатор без всяких расширений. Скучно на самом деле, но это требование нанимателя.

Страх перед экзаменом утихает, прежде чем я успеваю изолировать и прощупать источник. Ну и ладно.

Куски металла, которые молодежь цепляет на волосы, добыты из разбившихся самолетов. Лагос, Абуджа, Джос, Кано и все, что между ними, – с начала нулевых самолеты в Нигерии падали на каждом внутреннем маршруте. Люди носят куски фюзеляжей как защитные амулеты.

Среди нас есть сияющие. Мы узнаем их с первого взгляда – вихрь подхватывает нас и притягивает к ним, как и всех остальных. Бола как раз из таких. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на нее, не зная почему. Она частенько ловит мой взгляд и подмигивает. Сейчас распаковывает свой завтрак – несколько свертков с мой-мой [1].

– Начали, – говорит динамик.

Текст «Государства» Платона, написанный призрачными, голографическими буквами, медленно и ровно плывет по цилиндрическому дисплею. Я начинаю читать, и остальные тоже, одни молча, другие вслух. Мы входим в ксеносферу и устанавливаем банковский файервол.

Каждый день около пятисот клиентов проводят здесь денежные транзакции. Дикие сенситивы щупают и тыкаются, пытаясь извлечь из воздуха персональные данные. Я имею в виду даты рождения, ПИН-коды, девичьи фамилии матерей, предыдущие сделки – все, что лежит в переднем мозге каждого клиента, в рабочей памяти, и ждет, когда его выковыряют голодные, необученные пираты-телепаты.

Контрактники вроде меня, Болы Мартинез и металлоголовых обучены отражать их атаки. Что мы и делаем. Читаем классику, чтобы затопить ксеносферу нерелевантными словами и мыслями, создать информационный файервол, который пробирается даже в подсознание клиентов. Один профессор это как-то исследовал. Он обнаружил связь между материалом, из которого строится стена, и действиями клиентов в течение следующего года. Человеку, никогда не открывавшему Шекспира, без всяких видимых причин могут прийти в голову цитаты из «Короля Лира».

При желании мы можем отследить вторжения, но банку это неинтересно. Затевать суды по поводу преступлений, совершенных в ксеносфере, трудно и дорого.

В очередях к банкоматам так много людей, так много забот, и страстей, и желаний. Я устал процеживать чужие жизни через свое сознание.

«Вчера я ходил в Пирей вместе с Главконом, сыном Аристона, помолиться богине, а кроме того, мне хотелось посмотреть, каким образом справят там ее праздник, – ведь делается это теперь впервые. Прекрасно было, по-моему, торжественное шествие местных жителей, однако не менее удачным оказалось и шествие фракийцев. Мы помолились, насмотрелись и пошли обратно в город…» [2]

Входя в ксеносферу, ты проецируешь собственный образ. Необученные, дикие сенситивы проецируют себя, но профессионалы вроде меня умеют создавать контролируемый, самостоятельно выбранный я-образ. У меня это грифон.

Я-образы диких неточны, не совпадают с ними сегодняшними. Это непреднамеренно. Нужно время, чтобы ментальный образ совпал с настоящим человеком, и у каждого оно свое. У облысевшего человека я-образ может быть косматым еще много лет.

Мой первый сегодняшний нападающий – средних лет мужчина из городского дома в Йоле. Он выглядит исхудавшим, с очень темной кожей. Я шугаю его, и он отступает. Его место занимает подросток, так быстро, что, я думаю, они физически находятся в одном и том же месте, на одной хак-ферме. Преступные группировки порой набирают сенситивов и увязывают их в «мумбайское комбо» – что-то вроде колл-центра с серийными хакерами.

В любом случае все это я уже видел. Мне становится скучно.


Во время обеденного перерыва один из металлоголовых подходит и садится рядом со мной. Заводит разговор о делах, рассказывает мне о едва не пропущенном вторжении. На вид ему двадцать с небольшим, он еще в восторге от того, что оказался сенситивом, и все-то ему кажется новым, свежим и волнующим – полная противоположность циника, полная моя противоположность.

Он, должно быть, влюблен. В его я-образе заметна близость. Он достаточно хорош, чтобы замаскировать другого человека, но не настолько, чтобы скрыть наличие отношений. Рядом с ним мне видна тень, призрак. Из вежливости я об этом не упоминаю.

Его куски металла свернуты в распятия и закреплены на одинокой косе среди коротко остриженных волос. Та спускается с головы вдоль левого виска, оборачивается вокруг шеи и исчезает под воротником футболки.

– Я – Клемент, – говорит он. – Я заметил, что ты не называешь меня по имени.

Это правда. Две недели назад нас познакомил банковский менеджер, но я тут же забыл его имя и с тех пор использовал только местоимения.

– Меня зовут…

– Ты – Кааро. Я знаю. Тебя знают все. Прости, но я не могу не спросить. Правда, что ты был в Утопия-сити?

– Это слухи, – говорю я.

– Да, но эти слухи – правда? – спрашивает Клемент.

Солнце за окном катится по небу чересчур медленно. Почему я здесь? Что я делаю?

– Я не хотел бы об этом говорить.

– Пойдешь сегодня вечером? – спрашивает он.

Я знаю, что будет вечером. У меня нет желания идти.

– Возможно, – отвечаю я, – я могу быть занят.

– Чем?

Парень больно любопытный. Я думал, мы вежливо перебросимся парой слов, а теперь мне приходится сосредоточиться на нем, на своих ответах. Он улыбается, он дружелюбен и общителен. Надо отвечать тем же.

– Я буду там с семьей, – говорит Клемент. – Может, сходишь с нами? Я отправлю свой номер тебе на телефон. Там соберется весь Роузуотер.

Как раз это мне и не нравится, но Клементу я ничего не говорю. Получаю его номер и из вежливости делюсь своим, но ничего не обещаю.


До конца рабочего дня я получаю еще четыре приглашения на Открытие. Большую часть отклоняю, но Бола не из тех людей, кому я могу отказать.

– Мой муж снял квартиру на вечер, – говорит она и вручает мне бумажку с адресом. В ее неодобрительном взгляде я читаю, что если бы у меня был нормальный имплантат, нам не пришлось бы губить деревья. – Не ешь заранее. Я кое-что приготовлю.


К восемнадцати ноль-ноль последние клиенты разошлись, и мы печатаем за терминалами, регистрируем попытки взлома, сверяемся, выясняя, не было ли проникновений, шутить уже нет сил. Никаких ответов на отчеты о происшествиях мы никогда не получаем. Ни анализа паттернов, ни графика тенденций. Эти данные поглощает бюрократическая черная дыра. Только-только начало темнеть, и мы все вернулись в собственные головы, но в пассивном режиме подключены к ксеносфере. Я смутно осознаю, что идет шахматная партия, но мне плевать, между кем. Я не играю и поэтому не понимаю хода игры.

– Привет, Грифон, – говорит кто-то.

Я сосредотачиваюсь, но он исчезает. Она исчезает. Женщина, однозначно. Я ловлю зыбкий образ распустившегося цветка, чего-то синего – и все. Я слишком устал или мне лень идти по следу, поэтому отправляю свою документацию и заполняю электронную ведомость.

Спускаюсь в лифте на первый этаж. Я никогда толком не видел банка. У контрактников есть доступ к скоростному лифту. Он никак не маркирован и управляется охранником, который видит нас, хотя мы не видим ни его, ни его камеру. С тем же успехом все это может быть магией. Лифт выглядит как довольно изящная деревянная шкатулка. Кнопок в нем нет, и вести тут доверительные разговоры – просто глупо. На этот раз, когда я выхожу, лифтер говорит: «Счастливого Открытия». Я киваю, не зная, в какую сторону отвечать.

В фойе пусто, темно. Колонны похожи на викторианских мертвецов, которых поставили на ноги, чтобы сфотографировать. Обычно, когда я иду домой, здесь кто-то есть, но сегодня, разумеется, персоналу разрешили уйти пораньше в честь Открытия.

Уже совсем стемнело. Сияние от купола Утопия-сити заливает все вокруг, хоть и не настолько ярко, чтобы можно было читать. Окружающие здания заслоняют прямой вид, но свет обрамляет каждую высотку слева, точно восходящее солнце, и отражается в окнах справа. Вот поэтому в Роузуотере нет уличных фонарей. Я направляюсь к станции Алаба, на платформу для поездов, едущих по часовой стрелке. На улицах ни души, за исключением полицейской, которая проходит мимо, помахивая дубинкой. На мне костюм, поэтому она меня не трогает. Возле уха гудит москит, но ему, кажется, не интересно пробовать мою кровь. Когда я добираюсь до платформы, подмышки у меня слегка намокают от пота. Сегодня теплый вечер. Я набираю сообщение своей квартире, чтобы сделала внутреннюю температуру на градус ниже внешней.

Станция Алаба запружена работниками из торгового района, и змеи очередей выползают на улицу, но почти все они едут против часовой стрелки, на станцию Кехинде, которая ближе всего к Открытию. Я немного колеблюсь, прежде чем покупаю билет. Планирую съездить домой и переодеться, но сомневаюсь, смогу ли спокойно добраться до Болы и ее мужа. На какой-то миг непроизвольно вхожу в ксеносферу, и меня прошивает горячий, влажный поток ярости супруга-рогоносца. Обрываю связь и глубоко вздыхаю.

Еду домой. Хоть мне и досталось место у окна, откуда виден купол, на Утопия-сити я не смотрю. Замечая отраженный свет на лицах других пассажиров, закрываю глаза, хотя это не отсекает аппетитный запах акары [3] или звук их пустой болтовни. Говорят, что в Роузуотере каждому хотя бы раз за ночь, хотя бы недолго, снится Утопия-сити. Я знаю, что это неправда, потому что мне он никогда не снился.

То, что мне удалось сесть в поезде, – подтверждение того, как всех манит Открытие. Обычно вагоны так забиты, что чуть не лопаются, и жарко в них не из-за обогревателей, а из-за разгоряченных тел, дыхания и отчаяния.

Я схожу на станции Атево после двадцатипятиминутной задержки из-за перебоя подачи энергии с Северного ганглия. Оглядываюсь в поисках Йаро, но его нигде не видно. Йаро – это дружелюбный бродячий пес, который иногда провожает меня до дома, я подкармливаю его объедками. Прогулка от станции до моего квартала занимает десять минут. Когда снова появляется сигнал, на телефоне ждут четыре сообщения. Три из них – заказы, четвертое – от моей начальницы.

«Перезвони немедленно. И заведи телефон-имплантат. Что за каменный век».

Я не перезваниваю ей. Она может подождать.

Я живу в трехкомнатной частично автоматизированной квартире. Мог бы, конечно, заполучить местечко получше, если бы захотел. Деньги у меня есть, желания только нет. Раздеваюсь, бросаю одежду как попало и выбираю что-нибудь непарадное. Колеблясь, бросаю взгляд на кобуру. Пересекаю комнату и подхожу к стенному сейфу, который появляется в ответ на сигнал моего ID-имплантата. Я открываю его и размышляю, не взять ли пистолет. Рядом с ним две обоймы, а еще бронзовая маска и прозрачный цилиндрик. Жидкость в цилиндрике неподвижна. Я беру его и встряхиваю, но жидкость слишком густа и остается на месте. Убираю его обратно и решаю не брать оружие.

По-быстрому принимаю душ и отправляюсь на Открытие.


Что сказать об Открытии?

В биокуполе, под которым скрыт Утопия-сити, формируется отверстие. Роузуотер – конурбация в форме пончика, окружающая Утопия-сити. Первое время мы его Пончиком и называли. Я здесь был. Я видел, как из пограничного городка, состоящего из палаток с кучками больных людей, жавшихся друг к другу, чтобы согреться, он вырос в нечто вроде трущобы для надеющихся, а из нее – в настоящий город с самоуправлением. За одиннадцать лет своего существования Утопия-сити никого не впустил. Я был последним, кто пересек биокупол, и других уже не будет. В то же время Роузуотеру столько же лет, и он непрерывно растет.

Тем не менее каждый год на юге, в районе Кехинде, купол открывается на двадцать – тридцать минут. Все люди в районе отверстия исцеляются от любых телесных и некоторых душевных болезней. Также хорошо известно, что исход не всегда благоприятен, даже если болезни исчезают. Бывают неудачные перестройки, словно по искаженным чертежам. Никто не знает, почему это происходит, но есть и люди, намеренно калечащие себя, чтобы пройти «реконструктивную хирургию».

В такую ночь о том, чтобы сесть в поезд, не может быть и речи. Я беру такси, которое поначалу едет в другую сторону, потом по широкой дуге направляется к югу, по кружному пути через объездные дороги, навстречу потоку машин. Это работает до поры до времени. Слишком много машин, велосипедов и мотоциклов, слишком много пешеходов, слишком много уличных артистов, и проповедников, и приезжих. Я расплачиваюсь с водителем и остаток пути до арендованной квартиры Болы прохожу пешком. Это нетрудно, ведь путь мой перпендикулярен потоку паломников.

Улица Ошоди находится довольно далеко от биокупола, толпа тут пореже и не задерживает меня. Дом пятьдесят один – высокое, узкое четырехэтажное здание. Открытую дверь подпирает пустой деревянный ящик из-под пива. Я вхожу в коридор, ведущий к двум квартирам и лифту. На последнем этаже стучусь, и Бола впускает меня.

Что сразу поражает: аромат и жар пищи, которые тут же запускают слюноотделение и голодные спазмы у меня в животе. Бола вручает мне полевой бинокль и проводит в гостиную. Такой же бинокль болтается на ремешке у нее на шее. На ней рубашка с расстегнутыми нижними пуговицами, открывающая ее голый беременный живот. Тяжелые груди Болы давят на две пуговки, держащие их в подчинении, и я гадаю, сколько еще законы физики будут это терпеть. Двое детишек, мальчик и девочка, лет восьми-девяти, бешено носятся вокруг, хохочущие и счастливые.

– Стой, – говорит Бола. Я застываю посреди комнаты, а она приносит тарелку, полную акары, додо [4] и дунду [5]. Потом ведет меня за свободную руку на веранду, где стоят четыре шезлонга, повернутые к куполу. В одном сидит ее муж, Деле, второй пуст, третий занят незнакомой мне женщиной, а четвертый – ждет меня. Пухлый Деле Мартинез полон жизни, но тихоня. Мы встречались уже много раз и неплохо друг с другом ладим. Бола представляет женщину как Аминат, сестру, хотя она произносит это слово так, что оно может означать и старую подругу, близкую, как член семьи, но не кровную родственницу. Она довольно приятная, глаза улыбаются, волосы затягивает в некое подобие узла, одета в простые джинсы, но возраста примерно моего или моложе. Бола знает, что я одинок, и взяла на себя задачу найти мне подругу. Мне это не нравится, потому что… ну, когда люди сводничают, они знакомят тебя с теми, кто, как им кажется, достаточно на тебя похож. Каждый человек, которого они приводят, это комментарий к тому, каким они тебя видят. Если мне не нравилась ни одна из тех, с кем знакомила меня Бола, значит ли это, что она плохо меня знает, или что знает хорошо, но я себя ненавижу?



Я сажусь и уклоняюсь от разговора, принявшись за еду. Зрительного контакта я избегаю, глядя в бинокль.

Толпа собралась на площади Санни, обычно широком открытом пространстве, окруженном лавочками спекулянтов и турагентов, за которым прячется улица Ошоди. Взрывается фейерверк, слишком рано, по ошибке. Большинство откладывает торжества на потом. Улица Ошоди – удачное место. Ее освещает купол, и все мы залиты этим сливочно-голубым электрическим сиянием. Щит Утопия-сити не ослепляет, и вблизи можно разглядеть жидкость, что колеблется и течет прямо под его поверхностью.

Бинокль очень навороченный, с инфракрасной чувствительностью и каким-то опциональным имплантат-хаком, который показывает личные сведения о тех, на кого я смотрю, получая данные тега через лазерный целеуказатель и скачивая информацию со спутника. Немного похоже на погружение в ксеносферу; я отключаю эту функцию, чтобы не напоминала о работе.

Долетает музыка, принесенная ночью, неприятная и какофоническая, потому что ее источник – конкурирующие религиозные группы, буйные личности и туристы, пялящиеся на купол. В основном это пение в сопровождении перкуссии.

По моим прикидкам, там собралось несколько тысяч человек. Всех цветов и вероисповеданий: чернокожие нигерийцы, арабы, японцы, пакистанцы, иранцы, белые европейцы и куча всех остальных. Все надеются исцелиться или измениться каким-то особенным образом. Они поют и молятся, чтобы ускорить открытие. Купол, как всегда, безразличен и к их благоговению, и к богохульствам.

У одних на лицах застыл восторженный религиозный трепет, и они не могут произнести ни слова, другие подолгу и непрерывно вопят. С крыши на самодельных с виду страховочных ремнях свисает имам и проповедует через громкоговоритель. Его слова тонут в шуме, который пожирает смысл и интонации и высирает однородный рев. Завязываются драки – и тут же прекращаются, потому что никто не знает, может, нужно быть «хорошим», чтобы заслужить благословение Утопия-сити.

Доступ к куполу преграждает баррикада, перед ней выстроились вооруженные констебли. Первые из гражданских стоят в сотне метров от купола Утопия-сити, их сдерживает незримый шлагбаум. У полицейских такой вид, словно готовы стрелять на поражение. В прошлом они это уже делали, последний случай был три года назад, когда толпа вела себя беспрецедентно агрессивно. Семнадцать убитых, хотя жертвы встали на ноги во время тогдашнего Открытия. Они были… уничтожены две недели спустя, поскольку явно перестали быть собой. Такое случается. Утопия-сити может восстановить тело, но не душу. Бог сказал мне это в далеком пятьдесят пятом.

Переперченная акара обжигает, и я закашливаюсь. Подняв голову, мельком смотрю на небо и замечаю ущербный месяц, отважно бьющийся со световым загрязнением.

Я вижу, как ведет съемку пресса, как корреспонденты говорят в микрофоны. Ученые-любители тут и там тыкают огромными сканерами, точно пальцами, в сторону купола. Скептики, истинно верующие и те, кто между, – все собрались здесь.

Я чувствую легкое прикосновение к левому плечу и выныриваю из своих наблюдений. Аминат смотрит на меня. Бола с мужем отодвинулись, чтобы не подслушивать.

– Что вы видите? – спрашивает Аминат. Она улыбается, будто услышала какую-то шутку, но не уверена, что это не в мой адрес.

– Людей, жаждущих исцеления. А вы что видите?

– Нищету, – говорит Аминат. – Духовную нищету.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Может быть, человечеству надо время от времени болеть. Может быть, болезнь может чему-то научить.

– Вы противник Утопия-сити по политическим причинам?

– Едва ли. У меня нет политических взглядов. Я просто люблю рассматривать проблему со всех сторон. Вы не против?

Я качаю головой. Я не хочу здесь находиться, и, если бы не предложение Болы, я сидел бы дома и изучал свой уровень холестерина. Я заинтригован Аминат, но не настолько, чтобы захотеть проникнуть в ее мысли. Она пытается завести беседу, но я не люблю говорить об Утопия-сити. Зачем тогда я живу в Роузуотере? Мне бы переехать в Лагос, Абуджу, Аккру, куда угодно, только подальше отсюда.

– Мне тоже не хочется здесь находиться, – говорит Аминат.

У меня мелькает догадка, что она прочла мои мысли и что Бола свела нас, потому что она тоже сенситив. Это бы меня выбесило.

– Давайте просто притворимся, чтобы Бола не расстроилась. Можем обменяться номерами в конце вечера и никогда друг другу не звонить. Если она спросит завтра, я ей скажу, что вы были внимательны ко мне, с вами было интересно, но искорки не проскочило. А вы скажете?..

– Что вечер был приятный, и вы мне понравились, но что-то не сложилось.

– И еще что у меня прекрасные туфли и восхитительная грудь.

– Э… ладно.

– Хорошо. Договорились. Пожмем руки?

Только руки мы пожать не можем, потому что мои все в масле от акары, но соприкасаемся тыльными сторонами ладоней, как заговорщики. Я вдруг замечаю, что улыбаюсь ей.

Звучит сигнал, и мы видим смутное пятно на куполе, первый знак. Темное пятно становится отверстием. Я видел это не так часто, как должен бы. Первые несколько раз еще смотрел, а спустя пять лет перестал заморачиваться.

Отверстие почти круглой формы, диаметром шесть-семь футов. Черное как ночь, как уголь, как деготь. Выглядит как те темные штуки на поверхности Солнца. Это скучная часть. До первых исцелившихся еще полчаса. Пока что ничего не видно. Микробы носятся в воздухе. Ученые лихорадочно мечутся. Берут пробы воздуха, чтобы попытаться вырастить культуры на кровяном агаре. Тщетно. Ксеноформы не растут в искусственной среде.

На балконе все, кроме меня, делают глубокий вдох, пытаясь набрать в легкие как можно больше воздуха. Аминат отрывает взгляд от купола, изгибается в шезлонге и целует меня в губы. Это длится пару мгновений, и никто этого не видит, все сосредоточены на отверстии. Вскоре я и сам не уверен, что это случилось. И не представляю, что это может значить. Я умею читать мысли, но женщин все равно не понимаю.

И вот началось, внизу слышны первые восторженные крики. Невозможно ни проверить, ни узнать точно, какие болезни исчезают первыми. Если нет очевидного уродства или признака вроде желтухи, бледности или перелома кости, заметных изменений не будет, кроме эмоционального состояния исцеленного. Внизу, ближе к куполу, паломники помоложе уже делают колесо и рыдают от благодарности.

Поднимается мужчина, которого принесли на носилках. Поначалу он шатается, но потом шагает увереннее. Даже с такого расстояния мне видно, как широко распахнуты его безумные глаза и как быстро движутся губы. Новички не могут поверить.

Все происходит вспышками, а иногда кругами, которые расходятся по собравшейся толпе. Излечивается все: и незначительные, и чудовищные болезни.

Отверстие уже уменьшается. Сначала это заметно только мне и ученым. Они суетятся все сильнее. Один из них орет на остальных, но я не знаю почему.

Я слышу рядом звонкий смех. Аминат смеется от счастья, держит руки в сантиметре от лица, по щекам текут слезы. Она всхлипывает. Только сейчас я понимаю, что она тоже пришла за исцелением.

И в этот момент мне приходит сообщение. Я смотрю на свою ладонь и читаю текст на гибком подкожном полимере. Это снова босс.

«Кааро, перезвони сейчас же. Я не шучу».

Глава вторая. Роузуотер: 2066

Среди ночи я прибываю в Убар. Выхожу из последнего поезда, меня ждет машина. Убар – это район между Северным ганглием и самой широкой частью реки Йеманжа. Мы едем вдоль берега, потом сворачиваем на пустые дороги к темным зданиям. Водитель останавливается перед внушительными железными воротами и ждет, пока я выйду, потом уезжает.

Я вхожу в здание, принадлежащее Министерству сельского хозяйства. Снаружи это простая двухэтажная постройка, и табличка на ней обычная – покрытый пылью герб Нигерии. Внутри – приемная и офис с открытой планировкой. На одной стене – фотографии президента в рамках, на другой – мэра Роузуотера Джека Жака. Все как обычно. Не задерживаясь, я проношусь через помещение, и моя РЧИД считывается безошибочно, как рак.

Направляюсь прямиком к лифту, идущему на подземные этажи. Они заняты и контролируются Отделом 45, или О45. Большинство никогда не слышало об этой малоизвестной ветви власти. Я о них знаю только потому, что работаю на них. До этого я был искателем и вором.

В О45 я занимаюсь в том числе допросами. Ненавижу допрашивать.

Сейчас три ноль-ноль, мы в темной комнате для переговоров. Два агента в черных костюмах стоят по бокам от заключенного, раздетого и привязанного к стулу. Глаза у него завязаны. Агенты не разговаривают, и я не знаю, какие им нужны сведения. Я не пробую их прочитать, потому что организация не прислала бы тех, кто что-то знает. Это часть идеи какого-то бюрократишки о том, что мозг объекта должен быть не запятнан ожиданиями. Они хотят, чтобы я скопировал всю информацию из его памяти. Это невыполнимая чушь, но сколько бы я ни передавал служебных записок сильным мира сего, они все равно требуют проводить допрос таким же образом.

Нельзя переписать данные с мозга на мозг, как файлы.

Передо мной мускулистый чернокожий мужчина без следов побоев, он прерывисто дышит. Время от времени он говорит «пожалуйста» на канури или хауса. Иногда он пробует игбо и йоруба, но я не уверен, что он свободно говорит на каком-то из этих языков. Мне не по себе, и я останавливаюсь в полуметре от него. Вхожу в ксеносферу. Для начала убеждаюсь, что он не сенситив. Я-образ похож на связанного мужчину. Это хорошо, значит, я не проведу тут всю ночь.

В голове у него насилие. Я вижу двоих людей, избивающих третьего в каком-то месте, похожем на задний двор. Мужчины наносят по очереди удары руками и ногами, а их жертва пытается не упасть, прикрываясь насколько возможно рукой. Человек избит, перепачкан, изо рта и носа сочится кровь. Кажется, он не боится. Более того, он, похоже, дразнит своих мучителей. Нападающие темнокожи, носят форму, береты и очки, сделанные так, чтобы они выглядели одинаковыми. Они не из нигерийской армии или полиции, по крайней мере, судя по униформе. При ближайшем рассмотрении она кажется самодельной, как у народной дружины. Кобур у них нет, но у одного сзади из-за пояса торчит пистолет.

Есть еще кое-что странное: я не чувствую запаха двора и не ощущаю на языке пыли, которую поднимает троица. Нет вкуса крови во рту, какой должен быть у жертвы, нет боли от ударов в костяшках пальцев, какую должны ощущать нападающие. Наоборот, эта картина ассоциируется со вкусом еды и питья, а точнее кули-кули [6] и пива. Еще слышны обрывки мелодии на дешевых клавишных.

Я ненадолго выныриваю из ксеносферы и осматриваю заключенного. Захожу ему за спину и проверяю связанные руки. Костяшки у него темные и мозолистые. Такими они становятся, когда отжимаешься на кулаках и бьешь что-нибудь твердое, вроде стены или деревянного манекена, чтобы потерять чувствительность и стать лучшим бойцом. Я это знаю, потому что я делал это. Я проверяю, потому что никто из участников его воспоминания не выглядел опытным рукопашником. Он в этом не участвовал.

Может, он заказчик избиения? Откуда он наблюдал?

Потом до меня доходит.

– Ах ты ублюдок хитрожопый, – говорю я.

Снова вхожу в ксеносферу. Это «воспоминание» – инсценировка. Заключенный смотрел запись на повторе, и при этом, видимо, ел и пил. Нашел, наверное, малоизвестный нолливудский [7] фильм, откуда и дурацкая музыка, и дешевая постановка. Он не сенситив, но знает, что мы существуем и что он может столкнуться с одним из нас в случае ареста. А это значит, ему есть что скрывать. Я прощупываю воспоминание по краям, словно пытаюсь отклеить ценник от упаковки. Мне нужно найти зацепку. Я сосредотачиваюсь не на зрении и слухе, а на других чувствах. Осязание, обоняние, вкус.

– Привет, Грифон.

Та же женщина, что и сегодня вечером в банке, игривая, любопытная, неуловимая. Вторжение нарушает мою концентрацию, и я вижу, как избиение прокручивается снова и снова. Я ищу связанный я-образ, но нахожу только общий шум ксеносферы. Хаотичный мыслительный процесс. Бесполезно. Я раздражен, но срабатывает моя выучка, и я сосредотачиваюсь на текущем деле.

С избиением связаны ощущение легкого давления на ягодицы и еда, и это говорит мне, что он сидел в какой-то комнате и смотрел широкоэкранный телевизор или голограмму. Я улавливаю запах сигаретного дыма. Сцена смещается, дрожит, растворяется, и я оказываюсь в задымленной комнате с еще пятью людьми, которые не отрываются от экрана. Они не разговаривают, но пьют пиво, курят и закусывают едой, разложенной на подносе.

Я не люблю допросы, но у меня неплохо получается. Когда я решаю головоломку, то горжусь собой, а потом чувствую омерзение. Я стараюсь представлять себя адвокатом, который действует в рамках определенных параметров, не включающих в себя мораль. Сосредотачиваюсь на работе.

Выныриваю и говорю агентам:

– Мне нужен художник-криминалист. Срочно.


Я отчитываюсь перед начальницей, Феми Алаагомеджи. По видеосвязи, конечно же. Никто из секретных служб никогда по своей воле не войдет в одну комнату с сенситивом. Я точно знаю, что им не позволяют даже завязывать отношения с сенситивами и требуют сообщать о появлении сенситивов в семье. В последний раз я дышал одним с Феми воздухом шесть лет назад, а до этого – одиннадцать лет назад, когда она втянула меня в О45, как раз перед началом моей подготовки, когда Утопия-сити только возник, а Роузуотер еще зарождался.

Феми – самая прекрасная женщина, которую я видел. Физически она идеальна настолько, что больно смотреть. Я говорю с ней в стерильной комнате, по защищенному каналу. Сегодня у нее бордовая губная помада. Я случайно узнал, что у нее есть бордовый «Мерседес-Бенц» с откидным верхом. Должно быть, сегодня она приехала на нем на работу.

– Кааро, – говорит она.

– Феми, – говорю я.

– Зови меня миссис Алаагомеджи.

– Феми.

Этот танец мы танцуем давно. На самом деле она не раздражается, а я на самом деле не хамлю. И все равно мы играем эти роли.

– Кто этот заключенный, Феми?

– Засекречено, тебе ли не знать, вся эта наша любимая фиготень. Что ты для меня накопал?

– Лица. Пятеро. Художница отлично поработала, и сейчас прогоняет их через систему. Она также ищет местоположение, марку аппаратуры. Все. На сегодня хватит. Я устал, и мне скоро на работу.

– Это не работа. Ты контрактник. Твоя работа здесь.

– Хорошо. На мою вторую работу.

– Сколько времени это займет?

– Не знаю. Если назовешь мне его имя…

– Нет.

– …или что он натворил…

– Нет.

– Тогда будем идти трудным путем, шаг за шагом. Я нахожу информацию, останавливаюсь, сообщаю художнице, и мы снова начинаем.

– Так тому и быть.

– Можно мне теперь домой?

– Еще минуточку. Как ты, Кааро?

– Нормально.

– Ты одинок.

– Я один, а не одинок. Уединение – не обязательно плохая штука. Я много читаю. Хочу научиться играть на гобое.

– Что читаешь?

– Хомского.

– Ясно. И правда учишься играть на гобое?

– Нет.

– Не знаю, зачем я и спрашиваю. Вали домой.

– Доброй ночи, Феми.


Когда машина О45 высаживает меня у дома, глаза у меня уже слипаются. Ночь проиграла битву с днем, и скоро Роузуотер проснется и отправится на работу. Город просыпается слоями. Сначала пищевой. Дальнобойщики привозят урожай из Ойо, Огбомошо, Илорина и Абеокуты. Маниок, кукуруза, ямсовая мука, просо, рис из Таиланда. Здесь теперь почти ничего не выращивают. Все это развозится по всяческим «Буккам», «Маминым кухням», «Кушать подано». Дешево, близко и необходимо чернорабочим, которым нужна сытная углеводная бомба, прежде чем отправиться вкалывать за плату меньше минимальной, использовать свои бицепсы, трицепсы и хребты, чтобы поднимать, рубить, пилить, стыковать, брить, забивать и мыть. Кухни заработали. Запахи выманивают наружу первый слой офисных работников, клерков, секретарей, мелких служащих. В течение двух часов роузуотерские специалисты среднего достатка разойдутся по своим офисам, больницам, адвокатским конторам, бухгалтерским фирмам и, конечно же, банкам.

Среди них буду и я, но мне нужно принять душ и позавтракать, может быть, выпить крепкого кофе. Я живу на втором этаже трехэтажки в Атево. Квартира открывается введением кода из восьми чисел, но есть и ключ для разблокировки.

Телефон принимает кучу сообщений, будто сигнал только что стал сильнее. Я подумываю о том, чтобы забить на банк, сказаться больным и проспать весь день. Хочу узнать, кто пытается подобраться ко мне через ксеносферу. Раздеваюсь и нагишом иду в душ. Пробую этот фокус с теплой, потом холодной, а затем обжигающе горячей водой, но он меня не освежает. Зеркало показывает мне налитые кровью глаза, а под ними мешки – точь-в-точь с фотки извращенца в криминальной сводке.

– Выглядишь как идиот, – говорю я отражению. – Да ты и есть идиот. И жизнь твоя не имеет смысла.

Надеваю трусы и шлепаю в гостиную, не вытеревшись насухо.

– Майлз Дэвис, «So What», – говорю я сенсорам, и из динамиков вырывается басовая тема.



– Телефон, сообщения.

Я сажусь. Закрываю глаза. Слушаю.

Мой бухгалтер хочет обсудить налоги.

Звонок из Национальной научно-исследовательской лаборатории. Они просят уделить им три дня. Они заплатят. Я их проигнорирую. Я уже на них работал и больше не хочу. Они находятся в Лагосе и хотят знать о сенситивах. Ненавижу ездить в Лагос, а ученые из ННИЛ пялятся на меня так, словно хотят препарировать мой мозг, пока я еще жив.

Сообщение от Аминат, звучание ее голоса напоминает «музыкальные стулья». «Привет, Кааро. Я знаю, знаю, мы только притворялись. Но я поймала себя на том, что думаю о тебе, и мне интересно, что… (смех) Ох, боже, как это… Ладно, перезвони мне. Или не перезванивай. Я не такая приставучая, какой кажусь».

Она заставляет меня улыбнуться.

Телепродюсер, преследующий меня уже два года, обещает мне деньги и славу, если я появлюсь в «Талантах Нигерии».

– Привет, Грифон.

Сначала я подумал, что женщина оставила мне сообщение на телефоне, но это не так. Я открываю глаза, и косяк макрели, оку эко, проплывает мимо моего лица. Майлз все еще играет на трубе, но где-то далеко. Меня окружают меняющиеся цвета и зыбкие тени. Опускаю взгляд на свои руки, но их больше нет. Вместо них – перья.

Такой херни со мной давненько не случалось. Я в ксеносфере: уснул и попал в ксеносферу. Нетрудно понять почему. Теплый душ, недосыпание.

– Грифон.

– Кто ты? – спрашиваю я вопреки всему, чему меня учили. – Мне нравятся твои перья, – говорит она. – Ты умеешь летать?

– Здесь кто угодно может летать. Кто ты?

Рыбы начинают меня бесить. Воздух плотный, как вода. Слышен приглушенный гул чужих голосов и мыслей. Я не могу разглядеть женщину, хотя слышу ее ясно. Никакого я-образа?

– Я – личность, – говорит она. – Я сама по себе.

– Да, но как твое имя? Ki l’oruko e?

– А оно должно у меня быть?

– Да.

Она умолкает. Я пытаюсь почесать лицо, но вместо этого щекочу себя перьями. Расправляю крылья, так-то лучше.

– Меня зовут Молара, – говорит она.

Я ловлю одну из рыб клювом и ломаю ей хребет, потом бросаю на пол, себе под лапы. Она дергается и затихает.

– Покажись, – говорю я.

– Я не знаю как, – отвечает Молара.

Точно из диких. Я говорю, повторяя слова моего инструктора:

– Подумай о том, что любишь; о том, что ненавидишь; о том, чего боишься; о чем-то отвратительном или прекрасном. О том, что производит на тебя впечатление.

Пожарные машины всех форм и размеров проносятся мимо с выключенными мигалками. Среди них есть игрушечные. За каждой бежит процессия в красном, крошечные лилипуты позади игрушечных, великаны следом за настоящими.

Перед лицом у меня распускается бабочка. Расправляет крылья, размах которых больше четырех метров. Она черная с синим, и ее крылья движутся в медленном величественном ритме.

В этот момент я просыпаюсь, выдернутый из ксеносферы телефонным звонком. Пару секунд я ничего не соображаю. Телефон замолкает, потом звонит снова.

– Да? – говорю я.

– Ты уже должен быть здесь, – сообщает Бола. – У тебя голос как с похмелья. У тебя похмелье?

– Ох, черт.


Я чудовищно опаздываю.

На голове у меня непонятно что, но лучше, чем у металлоголовых, так что сойдет. Клиенты облепили банк, как муравьи оброненный ребенком леденец. День после Открытия всегда хлопотный, потому что люди хотят повидать своих врачей и сдать анализы, чтобы подтвердить исцеление. Медицинское сообщество в Роузуотере не слишком крепкое и оживает только в это время года. Думается мне, навыки у них подзаржавели.

Файервол поставили без меня. Они читают Толстого. Я сижу в комнате отдыха и натираю открытые участки кожи кетоконазоловой мазью, чтобы не выходить в ксеносферу. У банка это самый тяжелый день в году, а мне не хочется утомляться еще сильнее. Я пью омерзительный растворимый кофе чашку за чашкой, чтобы не уснуть, бомбардир на скамейке запасных.

Интерлюдия: Задание 1. Лагос: 2060

Невыносимо жарко, но я все равно жду. Ручейки пота стекают по спине, затекают между ягодиц. Кое-как дышать я еще могу, но спертый, бедный кислородом воздух угрожает вырубить меня. Отдушка нафталиновых шариков забирается мне в нос и мозг, нашептывает правду и вымыслы о моей жене. Я едва удерживаюсь на месте. Висящая в шкафу одежда поглаживает мне спину. Внизу, у ног, теснится обувь, отвоевывая свободное место. Висящий ремень звякает при движении, и тишина делает звон оглушительным. Моя левая рука покоится на теплом дереве двери, правую я прижимаю к боку, нож тянет ее вниз.

Я жду.

В любой момент.

Я слышу, как где-то в доме хлопает дверь. Слышу писк автозапора и хихиканье, от которого я прихожу в бешенство. Вижу красные вспышки в темноте, словно на долю секунды к глазам приливает кровь. Чувствую, как сердце гонит ее по моему телу, вынуждая меня двигаться. Я жду.

Спотыкаясь и ошибаясь, двое людей проходят через мой дом, через наш дом. Распахивается дверь в комнату. Я представляю, как они стоят там и целуются. Я слышу, как чмокают их губы. Мой кулак сжимается на рукояти ножа.

– Перестань, – говорит моя жена, но при этом смеется.

– Хорошо. Нет значит нет, – отвечает мужчина с напускной серьезностью.

До меня долетает запах ее духов. Я слышу предательский шорох спадающей на ковер одежды.

– Правда? – говорит моя жена.

Теперь кровь поет у меня в ушах. Голова словно распухла, во рту пересохло. Я чувствую, как съеживается мошонка.

Лидия, Лидия, Лидия.

Не знаю, мои это мысли, или любовник моей жены повторяет ее имя, но ее первый вздох удовольствия становится для меня сигналом.

Я вырываюсь из стенного шкафа. У меня есть несколько секунд полной свободы, потому что, переполненные страстью, они меня не слышат. Я у кровати. Лидия обнажена, лежит на спине, раздвинула ноги. Он – между этих ног, погрузил руку в ее влагалище и начинает поворачивать голову.

Я режу его первым, в шею, с хирургической точностью. Брызжет кровь, но я не обращаю внимания и дергаю его за правую руку. Лидия кричит. Ее зрачки – почти мультяшные кружочки, таких огромных белков я никогда не видел. От злости я погружаю нож в ее левую глазницу, достаю его, потом втыкаю ей в горло. Оглядываюсь на мужчину, который держится за шею и орошает ковер своей кровью. Его рубашка промокла. Он делает беспорядочные движения, скоро он умрет. Я поворачиваюсь к Лидии, которая захлебывается кровью.

Мне спешить некуда…

Меня рвет.

Я падаю на четвереньки и изрыгаю желто-зеленую слизь.

– Ох, сука. Это он сделал, – говорю я.

Охсукаохсукаохсука.

– Ты уверен? – спрашивает Феми. – Ни волос, ни ДНК, ни вещественных доказательств.

Я кашляю.

– Еб же твою мать, Феми, если я сказал, что это он, значит, это он. Это сделал он, ясно? Это, блядь, сделал я.

– Кааро, успокойся. – Она кладет руку мне на спину, но я ее стряхиваю.

– Я это сделал. Купил геножор, обработал им себя, а после того как убил их, выпустил в комнату. Элегантный хак дронов – и мои следы стерты с камер наблюдения. Я оплатил слепоту гостиничного персонала. Утопил их в реке иностранной валюты. Они и на смертном ложе будут клясться, что меня не видели.

Меня рвет.

– Кааро, ты имеешь в виду его, так ведь?

Ох, сука, как мерзко. Ох, сука. Ori mi. Помогите! Лидия! Лидия!

Какого хера я чувствую себя, словно… В чем я виноват?

– Помоги мне, – говорю я. – Помоги.

Я заползаю в угол. Меня трясет не переставая. Я не могу не видеть свою поднимающуюся и падающую руку, широко открытые глаза, бьющую кровь…

– Сверхидентификация, – говорит доктор. Я не помню его имя. Мне он не нравится.

Три месяца после задания. Я изолирован, «выставлен на холод», как это называют. Меня запихнули в мозгоправку для полевых агентов, которые двинулись башкой, а я совершенно определенно двинулся башкой.

Он продолжает:

– Вы слишком сильно идентифицировали себя с объектом. Границы эго размылись, и вы утратили целостность собственного «я». Вы думали, что вы – это он.

– Здесь я это понимаю, – говорю я, указывая на свою голову, – а сердцем – нет.

Он смеется.

– Это уже прогресс по сравнению с тем, каким вы прибыли. Если понимаете головой, то и сердце к этому придет.

Я не совсем уверен. Я не совсем уверен, кто я. То есть знаю, что я – Кааро, и работаю на О45, и обучался у профессора Илери, и живу в Роузуотере, и… но… но я помню, как вздыхает Лидия сразу после секса, перед тем как попросить у меня стакан воды. Я помню, как надел кольцо ей на палец в день нашей свадьбы. Биокупол – смесь лазури и ванили – на заднем плане наших свадебных фоток. Я помню, как она готовила. Помню, как открывал кастрюлю и видел подливу, которая пузырилась, булькала, как пена у нее в горле, когда я…

Я чувствую, как по щеке стекает слеза.

– Док, я скучаю по ней, – говорю я. – Если мы никогда не встречались, почему я так по ней скучаю? Почему я чувствую себя виноватым?

– Может быть, вы чувствуете вину, потому что есть кто-то, кого вы, Кааро, подсознательно желаете уничтожить. Убийство Лидии осуществило это желание. В глубине нашего разума таятся демоны и гремлины животных инстинктов, стремящиеся к выражению.

Он бросает взгляд на монитор и спрашивает:

– Вы принимали таблетки?

Нет.

– Да.

Нет. У меня из-за них не стоит.

– Это третий антидепрессант, который мы попробовали. Я никогда не видел такой сильной реакции. Илери думает, это из-за того, что у вас более развитые способности, чем у всех остальных.

– Моя жена умерла. Я же должен грустить, правда? – спрашиваю я.

– Кааро, вы никогда не были женаты. Вы даже не встречались с Лидией. Вы провели время в голове ее мужа-убийцы. Опыт вас настолько потряс, что вы не можете отстраниться. Таблетки не работают. Я хотел бы попробовать кое-что еще.

Он пододвигает мне бланки согласия на шоковую терапию.


Я выхожу на улицу.

Очень хочется сигарету, хотя я не курил уже давно. Просто такое ощущение, что я должен закурить.

Девять месяцев. За то время, что я потерял, у меня мог бы родиться ребенок.

Дрон спускается, чтобы удостоверить мою личность, потом улетает прочь.

Телефонный звонок. Это Феми, и я его игнорирую. Отличная служба на благо страны, бла-бла, убийца приговорен к пожизненному, бла-бла, жертва, жертва, жертва, бла-бла.

Я не помню всего, что случилось, у меня провалы в памяти. Часть меня думает, что, возможно, у провалов есть причина и что на самом деле я не желаю знать.

Но во мне живет печаль. Не знаю почему, но я ее чувствую.

Сколько бы мне ни заплатили, этого не хватит.

Я высматриваю такси.

Глава третья. Роузуотер: 2066

Когда я возвращаюсь вечером домой, у моей двери стоит реанимат, второй за день. Первого я встречаю в 18.15, в противострелочном поезде до Атево.

На неделю после Открытия Спецподразделение нигерийской армии вводит комендантский час. Это исключительно палаческий отряд, и единственная его задача – убийство реаниматов и уничтожение останков. Все должны быть дома к 19.30, иначе рискуют быть застрелены, убиты током или сожжены.

Я немного опаздываю и бегу до платформы. Запыхавшись, я едва успеваю запрыгнуть в вагон, как поезд сразу трогается. Я не устал, потому что отработал только полдня, но планирую сесть и собраться с мыслями. Банковский район находится в Алабе. Между ним и Атево только одна остановка, Илубе. Когда ганглий работает, путь занимает двадцать минут.

По вагону идет девочка, продающая воду, апельсины, орехи, газировку и еще какую-то фигню. Она удерживает равновесие, хватаясь одной рукой за поручни сидений. Я ничего не покупаю. В вагоне еще четверо. Мужчина в сером костюме стоит ко мне спиной и смотрит в окно. Он склонил голову. Вагон старый. Сиденья покрыты бурым кожзамом. Запах от него затхлый, но не отталкивающий. Шесть лет назад мы импортировали старые поезда из Италии. Подозреваю, что все они были времен Второй мировой, но их заменили этими, новыми, которые выглядят получше, но довольно примитивны, словно это образцы, по которым делаются все современные поезда, а не самостоятельные изделия.

Над полками для багажа висят плакаты, в основном портреты Джека Жака. Он показывает большой палец и улыбается, выстреливая в нас белизной своих зубов. Статус Роузуотера в Нигерии неясен, но мэр – глава того, что сходит за местное самоуправление. Я его встречал, он нарцисс, демагог и президентский холуй. Утопия-сити игнорируется, это неназываемый город. Семь лет назад Законодательное собрание объявило, что он не является субъектом права. Нам нравится делать вид, что это естественное образование, вроде холма или скалы Олумо в Абеокуте. Рядом висят афиши концертов и незаконно расклеенная религиозная реклама. Сиденья неудобны, но задремать на них можно, что я и делаю. Просыпаюсь я, вздрогнув, потому что слышу рычание.

Человек в костюме, стоявший ко мне спиной, навис над парочкой.

Он повернулся ко мне боком, на его лицо падает тень от потолочной лампы. Женщина отбивается свернутым журналом – это бесполезно и даже комично. Другой рукой она обнимает мужчину, который, кажется, ранен. Рычащий человек покачивается в такт вибрации поезда.

– Эй! – говорю я и поднимаюсь.

Человек в костюме оборачивается ко мне. Голова у него ненормально вытянутая, одного глаза нет, и пустая глазница зияет, точно второй беззубый рот. Кроме того, голова сплюснута, будто в компенсацию за удлинение, и выглядит так, словно ее не до конца раздавили. Нос искривлен, как будто нижняя часть лица хочет двинуться в одном направлении, а верхняя выбирает другое. Левое ухо болтается на тонком волокне человеческой ткани. Но, несмотря на все это, крови нет, и непохоже, чтобы ему было больно.

До него около метра, и он бросается ко мне. Кроме серого костюма на нем белые перчатки, искусственная гвоздика в петлице, белая рубашка, синий галстук. Я выжидаю, выдыхаю и бью его ногой в середину груди, целясь в синюю полосу. Хороший удар. Чувствую зловонный выдох, сорвавшийся с его губ. Он еще стоит, и я бью его второй ногой. Он отшатывается и ударяется спиной о центральный поручень, который глухо звякает. Краем глаза замечаю, что парочка удирает из вагона. Я их не виню.

Реанимат снова кидается ко мне. Мне нечем его убить. Я не люблю драться. Я вообще-то трус. Когда я воровал, чтобы выжить, то работал по квартирам, непосредственно людей не грабил, избегал любого прямого контакта, пока меня не завербовал О45. Базовая подготовка по рукопашному бою, основанная на карате и крав-мага, почти не изменила моего отношения к насилию. Я в этом не силен, но кое-что умею. Со множеством противников, как в кино про кунг-фу, не справлюсь, но одного реанимата одолею. Наверное.

Потолочные огни мигают. Я хватаюсь руками за ремешки на поручнях, подтягиваюсь и пинаю его в голову. Он падает, но снова поднимается. Надеюсь, парочка подняла тревогу, хотя я не верю в это. Мы бы тогда затормозили, хотя машинист мог просто покинуть кабину и бросить поезд.

Реанимат замахивается. Я поднимаю руки, как меня учили, и блокирую его неуклюжие удары. Из разбитого мной лица течет кровь, и какая-то розовая жидкость сочится из его левого уха. Я бью его по лицу и по животу, пытаясь выиграть время и справиться со своим дыханием и страхом. Здесь, в этом вагоне, нет ничего, что можно использовать как оружие, даже нелетальное. Окна – из двойного пуленепробиваемого стекла. Мелькает мысль, не стоит ли просто сбежать, а потом дождаться, когда власти разберутся с ним на следующей станции, но мы в последнем вагоне, и реанимат загораживает выход.

Поезд делает поворот, и нас швыряет вправо. Я хватаюсь за сиденье, меня заносит в сторону, а реанимат врезается в окно. Оно не разбивается, но на месте удара остается кровавое пятно. Пятисантиметровая квадратная наклейка спрашивает: «Готов ли ТЫ встретить ИИСУСА?»

Реанимат падает поперек двух сидений. Подлокотник, должно быть, врезается ему в живот, пока он дергается, пытаясь перевернуться. Голова его висит на той высоте, где люди вытягивают ноги. Это прекрасная возможность смотаться.

Его рука неловко висит над соседним сиденьем. Я ударяю ногой в плечевой сустав, соединяющий руку с торсом. Чувствую, как он поддается. Реанимат падает ниже, конечность бесполезно болтается. Он не кричит.

Реанимат поднимается, опираясь на одну руку. Он все еще пытается достать меня рабочей рукой, но выглядит это жалко и, наверное, смешно. Я больше его не боюсь. Бью снова – прямой удар правой, от бедра, всем весом. Его голова дергается, я чувствую в кулаке отдачу, но он все еще стоит. Почему я не могу вырубить этого безмозглого ублюдка?

Я продолжаю пинать и бить, пока его лицо не становится красно-коричневым месивом. Я все еще бью его, когда человек с тремя полосками на зеленой армейской рубашке заходит в вагон и всаживает пулю в череп реанимата.


– Здесь сказано, что у вас есть лицензия на скрытое ношение оружия, – говорит парень из спецподразделения.

– Да, – говорю я.

Он выжидающе молчит.

– Я могу носить пушку. Но не ношу. Это мое решение.

Мы в офисе начальника станции Атево. Это короткий допрос.

Комендантский час еще не наступил, однако отряды СП уже собираются. Этот сержант был в поезде и увидел атакованную парочку. Машинист слегка раздражен тем, что мы забрызгали кровищей его поезд.

Передо мной стакан чего-то шипучего и оранжевого. У сержанта дома больная мать и старший брат-инвалид. Он пошел в армию, чтобы обеспечить их, чтобы помочь. Я получаю эту информацию быстро, за секунды. Драка, напряжение – из-за них я вспотел и противогрибковая мазь сошла. Я открыт для мира. Или открыт для мирового разума. Я просто хочу домой. Солдатик думает, что помогает, но это не так.

– Я должен составить рапорт, и он отправится вашему начальству, – говорит он. И наклоняет голову, словно извиняется, словно ему стыдно за это.

Я пожимаю плечами.

– Я могу идти?

– Я загрузил пропуск на ваш имплантат, просто чтобы вы добрались домой вовремя, без стычек с другими отрядами СП.

– Спасибо.

Esprit de corps.[8]

Я иду домой, а там, у меня на пороге, стоит еще один реанимат. Женщина.


Я не в настроении снова драться. Перебираю другие варианты. Я мог бы подождать, но не хочу торчать на улице. Есть парочка друзей, но не настолько близких, чтобы звонить им в таких случаях. Реаниматка бьется головой в дверь. Она похожа на школьную директрису, одета в юбку, блузку и удобные туфли. Пачкает отделку кровью. Думаю, другие жильцы слышат стук, но игнорируют его. Я подхожу к ней сзади, и она меня пока не заметила.

Поддавшись импульсу, я звоню Аминат.

Один гудок, потом громкое шипение, и я отодвигаю телефон от уха. Шипение прекращается, и я слышу ее голос.

– Алло? – говорит она.

– Это что такое было? – спрашиваю я.

– Кааро! Не обращай внимания. Я готовлю. Как дела?

Реаниматка слышит наш разговор и оборачивается.

– Это прозвучит странно и нахально с моей стороны, так что я заранее извиняюсь…

– Да.

– Я не сказал, что мне нужно…

– Ты можешь прийти.

– Как ты…

– Поспеши. Уже комендантский час. – Она дает мне адрес.

Я ухожу в тот момент, когда реаниматка решает подойти ко мне поближе.


Аминат включает «Top Rankin’» [9] и тихо подпевает, ставя мой стакан на столик для закусок. Она ходит босиком, в закатанных джинсах и блузке без украшений – аккуратный повседневный наряд.

У нее дом в Тайво, на следующей станции по часовой от меня, ближе к Северному ганглию. Это более благополучный район, где в каждом гараже есть машина, и повсюду колючая проволока и охранные системы. У них такая мощная спутниковая технология, какую раньше только в шпионских триллерах можно было увидеть.

Мне неловко, что я заявился к ней, но Аминат воспринимает это так естественно, что от дискомфорта вскоре не остается и следа. Здесь тепло, играет регги двадцатого века и слегка пахнет благовониями. Она отводит меня в ванную; я думал, она поухаживает за мной, но Аминат выдает мне вату, воду, мыло, пластырь, дезинфицирующее средство, йод и улыбку. Она говорит, что будет в гостиной, а я могу пока отмыть руки и лицо от крови. Приведя себя в относительно приличный вид, я присоединяюсь к ней, она ставит передо мной напиток, от нее исходит запах жасмина. Потом садится напротив, все еще беззвучно подпевая Бобу Марли, и смотрит.

– Так ты, значит, что-то вроде поэта-воина? – спрашивает она.

– Все не так романтично, – отвечаю я. – Я не дерусь и не пишу стихи.

– И все же у тебя на руках кровь. Кто ты, Кааро? Это имя или фамилия?

– Просто Кааро.

– Ты йоруба?

– Да.

– И твое имя значит «доброе утро»?

– Да и нет. Полное имя – «Ile Kaaro o Jiire», что можно перевести как «доброе утро, приятного пробуждения», однако это термин, который означает: «все люди и земли, говорящие на Йоруба».

– Странное имя. Тебя так родители назвали?

– Да. У меня был идейный отец.

– Это он сказал тебе не пользоваться фамилией?

– Нет, это была моя идея.

– Как тебе это сходит с рук в банке? – Она скрещивает ноги и делает глоток. В ее движениях чувствуется гибкость, призрак спортивных тренировок.

– Что вообще Бола тебе обо мне рассказала? – спрашиваю я.

Она смеется:

– Сказала, что знает парня, который мне подойдет. Симпатичный, одинокий, с приличной работой и не козел. Похоже, она понятия не имела, есть ли у нас что-то общее, и не заморачивалась этим.

– Ты знаешь, чем я занимаюсь в банке?

– Борешься с мошенниками? Занимаешься «нигерийскими письмами», как Бола.

Искушение заглянуть к ней в голову очень велико, но я не поддаюсь. Это одна из причин, по которой я не хожу на свидания. Побывав в ксеносфере, привыкаешь к быстрым знакомствам. Моментальный скан – и ты узнаешь, что у стоящего перед тобой человека есть вторая жена или тайный порок. Обычно, как это происходит у всех нормальных людей, двое раскрываются друг перед другом постепенно и с оговорками, однако это необходимо для настоящих отношений. Терпение.

Автоматная очередь на несколько секунд перекрывает музыку, и Аминат вздрагивает.

– Выбраковка, – говорит она.

– Расскажи о себе, – предлагаю я. Мне реаниматов не жалко, но что-то в ее голосе подсказывает, что ей – да. – Откуда ты знаешь Болу?

– Она моя невестка.

– Ты сестра Деле?

– Нет, ее первого мужа. Доминика.

– О? Я не знал, что она уже была замужем.

Она поднимается, идет к шкафу и возвращается с одной из тех цифровых фоторамок, в которых изображения меняются каждые несколько секунд. Эта показывает по кругу фотографии одного и того же мужчины в разных местах и ситуациях.

– Это Доминик Аригбеде, – говорит она. – Был.

Он худой, даже тощий, щеки впалые, как у человека, с рождения страдавшего нехваткой веса, а не изможденного голодом или больного. Кожа довольно светлая, как у Аминат. Глаза теплые и выразительные. Вот он получает какой-то диплом. Вот он в костюме. Вот он женится на мучительно юной Боле.

– Когда они разошлись?

– Они не расходились. Он умер.

– Мне очень жаль.

Она пожимает плечами и забирает у меня рамку.

– Иногда он мне снится. Всегда просит передать Боле, чтобы она его навестила.

– А ты?

– Что я?

– Ну… почему ты не замужем? Ты так хорошо разбираешься в обуви и… эм… у тебя восхитительная грудь.

– Боюсь, я просто обычная разведенка. Моему бывшему захотелось более плодовитую жену.

– И снова прости. Я сегодня выбираю неудачные темы.

– Не надо извиняться. Он щедрый. Я получила дом и приличную сумму денег. Это дает мне много возможностей. А что насчет тебя?

– Я никогда не был женат. Не сложилось.

– Дети?

Я покачал головой.

– Почему?

– Так уж получилось.

– А что говорят твои родители?

– Не знаю. Я с ними почти не общаюсь.

– Можно спросить, сколько тебе лет?

– Больше сорока, меньше пятидесяти.

– А почему у тебя нет фамилии? Ты преступник? Ты опасен?

Заговорщический тон, поднятая бровь. На висках линии вмятин, выдающие, что она носит очки.

Я подхожу к ней.

– Я не опасен.

Она встает.

– Посмотрим.


Пока мы занимаемся любовью, мокрые и голодные, кетоконазол стирается, и я воспаряю в ксеносферу.

Я еще двигаюсь, когда замечаю бабочку. Молару.

Она смотрит на меня, медленно помахивая крыльями, и усики ее время от времени подрагивают.

Улетай, мысленно говорю я ей.

Она не улетает.

В миг моего оргазма она расправляет крылья, и весь мир заполняется черно-синим узором.

Глава четвертая. Лагос: 2032, 2042, 2043

Сложно объяснить, как это – быть сенситивом. Нет ни знамений при рождении, ни атмосферных явлений, ни благовещения о моем прибытии в мир. По всем меркам я обычный ребенок, с пятью пальцами на руках и ногах, потницей и молочными корочками.

Первый раз я чувствую что-то в восемь или девять лет, когда несусь по нашей улице, стараясь успеть домой до темноты. Хоть мы и живем в Лагосе, в моем квартале дети в безопасности. Неожиданно мне хочется осмотреть мусорный бак. Я не знаю почему. Я открываю его и нахожу младенца, девочку. Она в крови, завалена мусором, но жива, в сознании и спокойна. Смотрит на меня и моргает. Я достаю ее. Помню, что был поражен ее размерами и тем, как двигались ее ручки, словно что-то исследовали, и как все ее тельце вздрагивало каждые несколько минут.

Я хочу отнести ее домой и оставить у нас. У меня нет братьев или сестер, и для моего детского сознания это решение всех проблем. Я беру ее с собой, но по пути меня останавливает женщина в лаппе [10] и головном платке.

– Чей это ребенок? – спрашивает она обвиняющим тоном.

– Это моя сестра, – отвечаю я. И в этот момент малышка начинает всхлипывать.

– Вот это твоя сестра?

Девочка абсолютно на меня не похожа, да еще и грязная, так что подозрения женщины понятны, но только не мне, восьмилетнему.

– Да. Я несу ее домой.

– Как ее зовут?

– Ее… зовут… это самое…

– Это твоя сестра, а ты не помнишь ее имени?

– Я…

– Отдай мне ребенка.

Девочка начинает плакать, собирая небольшую толпу. Женщина отбирает ее у меня и начинает баюкать. Вскоре прибывает полиция. Когда я возмущаюсь, они отвешивают мне подзатыльник.

Я кричу: «Это моя сестра! Она моя, она моя!», пока мама не приходит забрать меня. Она думает, что я услышал детский плач. И она не злится на меня. Когда она говорит мне принять ванну, глаза у нее мягкие и влажные. Позже я узнаю, что служанка в одном из домов через несколько улиц от нас забеременела, прятала фигуру, родила и выбросила ребенка вместе с последом в мусорный бак. Слово «послед» я слышу впервые, и значение его узнаю с омерзением.


Время идет. Я расту.

В школе событий мало. Я не ненавижу ее и не люблю, ничем не выделяюсь среди других. Я не спортсмен, не умник и не крутой. Стараюсь не попадать в переделки. Почти не вижу дома отца, который все время на работе. Со временем эмоционально отдаляюсь от матери – мы не то что ненавидим друг друга, просто отрабатываем сыновне-родительские отношения. Со временем воспоминания всегда искажаются, но мне кажется, что отдаление начинается с малышки, которую я нахожу, но не могу оставить себе.

Мне семнадцать. В каникулы я подрабатываю на бумажной фабрике и думаю об университете. Работа офисная и скучная. Я моложе всех в этой конторе, и мое присутствие озадачивает остальных. Зарплаты хватает только на проезд и еду. Меня окружают старые, неинтересные люди. В моем офисе есть мужик, которому сорок лет!

Однажды я ловлю такси в Лагосе, на автобусной остановке на Икороду-роуд, я опаздываю на работу и собираюсь потратить деньги, которых у меня нет, как вдруг у меня появляется это чувство. Это словно дежавю, воспоминание о том времени, когда мне было восемь, но не совсем. Это словно знать, что два плюс два равняется четырем, хотя никто тебя этому не учил. Это уверенность, а не убеждение, так же как вера в бога – это убеждение, а вера в гравитацию – уверенность.

Мое тело, кажется, узнает об этом быстрее разума, потому что я ухожу с остановки. Семь минут иду вдоль Икороду-роуд. Останавливаюсь и жду семьдесят секунд, пока из такси выпархивает стайка студентов. Я забираюсь внутрь и называю водителю адрес, который никогда не слышал и куда ехать не собираюсь. Все это я проделываю спокойно.

Спустя пятнадцать минут и восемь секунд поездки я говорю водителю остановиться. Плачу ему и выхожу из машины. Останавливаюсь и осматриваюсь. Вижу уличных торговцев и бунгало типа «лицом-к-лицу». Дорога не асфальтирована, но, что странно, ям на ней нет. Каждая машина, проезжая, поднимает клубы пыли. Витрин и уличных фонарей нет.

Я остановился посреди улицы и направляюсь на север. Прибываю на перекресток в виде буквы «т». Улица Кехинде, а перпендикулярно ей – улица Аго. Я жду. Никто не пялится на меня и не интересуется, почему я стою столбом, а я не чувствую себя неловко.

Когда о таких вещах пишут или снимают кино, то всегда показывают это так, словно ясновидящий слышит голоса или его посещают видения, но теперь я знаю, что это неправда. Нет голосов, нет видений. Есть только знание.

Потом начинают подтягиваться люди и встают рядом со мной, странные, выбивающиеся из толпы личности – я с такими почти не общаюсь. Я в деловой одежде – черные брюки, белая рубашка с галстуком, две ручки в кармане, синяя и красная. Первым появляется старик в очках, полностью лысый, ростом на вид метр двадцать, с изборожденным морщинами лицом. Он встает справа от меня, опираясь на трость. Я знаю, что его зовут Кореде, хотя никогда не встречал его. Следом за ним приходит худая девушка, лет, может, на четыре-пять старше меня, в пропотевшей хлопковой блузке, она задыхается, но не от усталости, а из-за болезни, возможно, из-за серповидноклеточной анемии. У нее вытянутое лицо, белки глаз выцветшие, с желтоватым оттенком. Она пахнет табаком и ананасами. Девушка встает передо мной, загораживая вид на дорогу, но я не сержусь. Ее зовут Селина.

Приходит еще человек, и еще, и еще. Хоть я никогда их и не встречал, у меня ощущение, что мы знакомы. Иногда это называют «жаме вю» [11]. Я знаю, что эти люди тоже знают меня. Мне интересно, чего мы все ждем.

– Грузовик, – отвечает Кореде, хотя не говорит вслух. – Или автобус.

– Фургон, – говорит Селина.

Я знаю, что она права, но и Кореде тоже, хотя он и ошибается. Фургон подъезжает, подняв гигантское облако пыли. Мы все заходим внутрь, но он не трогается.

– Еще один, – говорит водитель, и это верно, думаю я. Селина озадаченно смотрит на меня.

– У него это в первый раз, – говорит Кореде. – Он не знает.

– Он самый молодой, – говорит Селина.

– Omo t’oba m’owo we, a b’agba jeun, – отвечает Кореде. «Ребенок, который умеет мыть руки, будет есть со взрослыми».

А что хорошего в том, чтобы есть со взрослыми? Они говорят о вещях, которых я не понимаю, и от некоторых из них пахнет. Я думаю это про себя, но Кореде улавливает мысль и чуть нахмуривается. Его рука стискивает трость.

Никто ничего не говорит, и я готов уже задать вопрос, когда дверь фургона открывается и входит полный мужчина. Его зовут Ийанда. Фургон трогается, и я не могу уследить за извилистым путем, которым он едет. Рука никогда не заблудится по дороге ко рту, говорит кто-то. А может, думает, я не знаю, но это должно меня подбодрить.

Спустя примерно сорок минут грузовик выезжает на кольцевой перекресток в городе под названием Эшо, незнакомом мне. Мы останавливаемся у самого заметного здания, часовой башни без часов. Циферблат на ней нарисован.

– Тут странно, – говорит Кореде. – Каждый час кто-нибудь взбирается на колокольню и рисует точное время. Колокола наверху нет, но есть балка с чугунным хомутом в том месте, где он мог висеть. Существует строгое расписание, и горожане его четко придерживаются.

Старики знают кучу фигни и обожают делиться. Я просто не люблю слушать.

Фургон паркуется точно под нарисованными часами, на земле, забрызганной старой и свежей краской. Для меня это интереснее самих часов. Словно арт-инсталляция, живой взрыв множества цветов, буйствующих под раннеполуденным солнцем. Мы все выбираемся и осматриваемся.

Жители Эшо нас в основном игнорируют. Следы ведут как к луже краски, так и от нее. Сотни, может быть, тысячи отпечатков ботинок, одни недавние, другие выцветшие, третьи – лишь призраки следов живых и умерших людей. Я знаю, что Ийанда подумывает купить городу новое здание администрации и работающие часы, но еще я знаю, что город не беден. Я вижу машины, и среди них немалое количество «Мерседесов», вижу, что на главной площади нет попрошаек. Люди хорошо одеты, и это знак достатка. Нет, они перекрашивают часы сознательно. Это традиция.

Может, это здание городской администрации, может, раньше оно было церковью, но я знаю, что это не важно. Перед открытыми двойными дверьми ожидает мужчина. Внутри стоит гроб. Мы выгружаемся из фургона, и все как один обходим краску. Ийанда лениво считает в уме, перемножая стоимость краски за один год на вероятность падений. Селина хотела бы, чтобы он перестал постоянно все воспринимать в денежном эквиваленте.

– Мы здесь ради нашего покойного брата, – говорит Кореде. – Давайте переключимся на него.

Мы окружаем гроб, и я знаю, кем был умерший. Я видел трупы и раньше, даже родственников, но ни один не вызывал таких чувств, как этот человек, которого я никогда раньше не встречал, но не чужой мне. Бородатый, с растрепанными пепельно-седыми волосами. Его лицо покрыто шрамами, как будто он пробежал через склад, полный бритвенных лезвий. Его веки зашиты, но нить тонка, и я замечаю ее только потому, что интересуюсь такими вещами. Пахнет благовониями, но под ними чувствуется легкий душок формальдегида. Я чувствую глубокую печаль и, к своему удивлению, понимаю, что вот-вот заплачу.

Кореде придвигается ко мне.

– Вы не всегда опираетесь на трость, – замечаю я.

– Если расстояние небольшое, справляюсь сам, – говорит он. – Что ты чувствуешь?

– Тоску. Почему мне кажется, что мы знакомы, если мы даже не встречались? Почему мне грустно?

Кореде вздыхает:

– Тебе тоскливо, потому что ты чувствуешь, что тебе не хватает человека, похожего на тебя, отличавшегося от других чем-то неочевидным. Тебе кажется, что вы знакомы, потому что такие, как мы, всегда ощущают друг друга, даже не осознавая этого. Это как дыхание. Большую часть времени ты не осознаешь, что делаешь это, но попробуй задержать дыхание – и, готов поспорить, ты по нему заскучаешь, – он издает короткий, лающий смешок. Вблизи мне видны все его поры. Не могу поверить, что однажды со мной это тоже случится.

– Кто мы?

– Мы – люди, которые знают, – говорит Кореде, словно это что-то объясняет.

Я перевожу взгляд на тело.

– Такое чувство, что он не умер.

– Это потому, что он не умер. Его дух где-то в воздухе. Этот человек был бездомным бродягой. Тот, о ком мы скорбим, всего лишь нашел прибежище в этом теле. Он отправился дальше.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Поймешь. Знаешь, однажды я его видел. Это был самый жуткий день в моей жизни. Молись, чтобы вы никогда не встретились.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, Кореде уходит.

Никто не говорит надгробного слова, нет ни одного родственника. Есть выпивка, играет музыка, люди танцуют, и все это не кажется мне странным. В какой-то момент пирушки, когда я уже немного пьян, Селина загоняет меня в угол и говорит, что я – искатель.

– Ничто не затеряется, ничто не укроется от тебя.

Как и Кореде, она ничего не объясняет, да это и не нужно. Я знаю. Я вижу мир по-другому. Физические объекты все те же, дешевая лакировка гроба, линолеум на полу, грязные люстры, дешевая выпивка, музыка, запах тел некоторых людей вокруг и дуновение ветерка от вентилятора на коже руки. Но появилось что-то еще, словно орган или железа́, прежде не работавшая, начала функционировать, и я смог ощутить новое измерение. Как в тех видеоиграх, где ценные предметы светятся, когда игрок приближается к ним.

Я размышляю над этим, пока бездомного хоронят. Хоть тело и засыпают землей, я чувствую его где-то там, в воздухе, как и говорил Кореде.

Когда мы садимся в фургон и возвращаемся на перекресток Кехинде и Аго, уже темно. Каждый идет своей дорогой, и больше я их не увижу. Ну, это не совсем правда, но по существу все именно так. Почти так.

Когда я добираюсь домой, большая часть знания улетучивается, словно пребывание в одном месте с Кореде и Селиной усиливало то, что зарождалось во мне. К тому времени, как я проскальзываю в свою комнату, прячась от мамы, это кажется сном.

Из любопытства я отыскиваю Эшо в Нимбусе, надеясь разузнать о нарисованных часах. Оказывается, что «Эшо» – это англизированное старое название «Эсо», а традиция перерисовывания часов соблюдается веками. В конце 1700-х поселку угрожают мародеры, сборная солянка из португальских и занзибарских работорговцев, хотя данные разнятся. Белый священник, отец Маринементус, проповедовавший в Эсо, подает идею построить фальшивую часовую башню, чтобы обмануть мародеров, заставив их поверить, что поселок уже принадлежит какой-нибудь европейской империи. Так как на поселок никто никогда не напал, жители Эсо думают, что хитрость сработала, и продолжают это делать.

Все эти годы они рисуют фальшивое время, обманывая лазутчиков с подзорными трубами, подделывают время, чтобы остаться в живых.

С того дня я начинаю искать для людей вещи. Это словно навязчивая идея, которой следуешь маниакально, со странной, эротической потребностью завершения. Я нахожу ключи от машин, воспоминания, фамильные броши, заначенные деньги, ПИН-коды, мобильники, фотографии любимых, математические формулы и супругов. Всегда есть женщины, ищущие загулявших мужей, и рогоносцы, выслеживающие жен. Насилием это кончается не так часто, как можно подумать.


Я не планирую становиться вором. Это происходит само собой. Я прихожу с родителями в гости к дяде, и голова пылает от драгоценностей, как от углей. Это раздражает и отвлекает внимание, пока мы болтаем, и пьем «Стар Лагер», и едим перечный суп. Я не могу сосредоточиться и придумываю оправдание – не совсем надуманное, в туалет мне правда надо.

Опорожнив мочевой пузырь, прокрадываюсь в комнату тети. Нахожу ее золото и алмазы в шкатулке под ковром и фальшивой половицей. Я знаю, что ключ у нее на комоде, спрятан на самом виду. Я знаю, что дядюшка прячет тысячи долларов наличкой в потолке. Еще знаю, что у них проблема с грызунами и он боится, что крысы сожрут деньги. Я беру, не считая, охапку купюр и прячу за пояс, потом достаю золотое распятие из тайника с ювелиркой. Тем же сверхъестественным образом я знаю, когда Элиза, моя двоюродная сестра, придет меня искать. Знаю, когда и куда спрятаться, чтобы она меня не нашла. Элиза озадачена, когда я возвращаюсь к застолью раньше нее. Потом она погибнет в жуткой аварии в Оре, вместе с четырьмя школьными друзьями.

Той ночью, у себя в комнате, с фонариком под одеялом, я рассматриваю свою добычу, верчу крест, чтобы он блестел на свету, и считаю деньги. Я чувствую себя могущественным, и не потому, что стал сенситивом, чего даже не осознаю, а потому, что могу покупать что-то, не спрашивая и не отчитываясь перед родителями. Хотелось бы сказать, что я использовал свою силу во благо, раздавая беднякам подарки и пищу, и прожил долго и счастливо, но это будет неправдой. Свое денежное могущество я расходую на вредную еду, дорогую порнографию, выпивку, приватные танцы, наркотики, выпивку, одежду, обувь и прочие удовольствия.

Воровство не похоже ни на какой другой опыт в моей жизни. У нашего народа есть поговорка: «Краденое мясо вдвое слаще». По-моему, что угодно краденое слаще и сытнее в сто раз.

Пока тебя не поймают.

На целый год я становлюсь Крысой, Термитом, Пожирателем Богатств, Незаметным, Неслышным. Мы живем в тихом районе, где ограбления случаются редко, а некоторые семьи знают друг друга на протяжении трех поколений. Вещи пропадают постоянно, и никто не может это объяснить. Кое-кто говорит, что это дух, и есть исторические прецеденты, когда эмере [12] помогали одержимым находить ценности. Пятидесятники молятся и изгоняют демонов, но тщетно. Некоторые трубят во все трубы, утверждая, что Библия велит убивать воров, если верить двадцать второй главе книги Исход, и это правда, что во многих частях Нигерии мы следуем Ветхому Завету по отношению к пойманным на краже. Воров обычно избивают до полусмерти и казнят «ожерельем». Ни один вор не верит, что его ждет такая участь, пока у него на шее не окажется покрышка и бензин не намочит волосы, и, задохнувшись парами, он не утратит способность молить о пощаде. Бабалаво [13] колдуют, проклинают и раскладывают фетиши. У меня ко всему этому иммунитет, но те сорок процентов моего разума, которые могут верить в сверхъестественное, испытывают страх.

Однако остановиться я не могу. Это стало моим образом жизни, и я горячо убеждаю родителей, что мои вечеринки, одежду и ночную жизнь я оплачиваю за счет подработок и подарков от благодарных людей. Отец фыркает, его доверие пошатнулось. Мать первая догадывается, как связано одно с другим, поиск с воровством. Если ты можешь найти что угодно, хватит ли тебе моральной устойчивости, чтобы остаться честным? Мать смотрит на меня и думает: нет.

На тот момент я не знаю ничего о ксеносфере или о том, что могу иметь отношение к сенситивам или военным. Эту способность я воспринимаю как нечто мистическое, духовное или колдовское. Хотя сам дохожу до того, что предметы и ценности, которые я отыскиваю, обязательно должны кому-то принадлежать. В поисках месторождений золота и нефти, например, от меня никакой пользы.

В день, когда меня ловят, по радио играет песня «Mr. Follow-Follow» Фелы Кути, та самая песня, которую я больше не могу слышать без тошноты. Она грохочет на весь дом из примитивного магнитофона, который так любит мой отец. У меня вроде как есть подружка по имени Фадеке, и она – воплощение Лагоса меркантильного. Она покупается и оплачивается вся, от волос до каблуков, стильная трофейная сиси эко [14]. Она из тех женщин, что требуют денег без иронии или стыда. Скоро она придет, а мне нечего ей дать, потому что я все растратил прошлой ночью. У меня легкое похмелье, но я прекрасно ощущаю деньги в соседних домах, потому что сейчас конец месяца и все получили зарплату.

Странно то, что обычно я у своих родителей не ворую. Я знаю, конечно, где в доме лежат ценности. Я собираюсь позаимствовать чуток из маминой заначки, а потом вернуть на место, когда что-нибудь добуду. Часть денег она кладет в банк, часть – зашивает в вышедшие из моды шмотки, запрятанные в глубины шкафа. У меня теперь есть складной нож; я ношу его именно для этой цели, потому что многие поступают так же, как моя мать. Нигерийцы не слишком-то доверяют всей этой болтовне – цифровым деньгам, биткоинам, бабкам-которые-не-увидишь. Я кромсаю ее заначку, когда слышу ее.

– Что ты делаешь? – спрашивает мама.

Разумного объяснения у меня нет, поэтому я просто стою с ее изрезанной одеждой в одной руке и ножом в другой. Чувствую вес денег, точный вес правды. В кармане вибрирует телефон, и я знаю, что это Фадеке. Мой мозг зависает, и я не могу не то что придумать отмазку, но вообще думать не могу. Боюсь, что меня свели с ума мои действия, или проклятие, или рука Божья. Вы наверняка слышали, такое случается с теми, кто это заслужил.

На лице матери написано неодобрение, уголок ее рта сдается на милость притяжения, глаза – на милость влаги. Она протягивает руки, возводит глаза к небесам и говорит: «Aiye me re», что значит: «Это и есть моя жизнь».

– Мам… – начинаю я.

– Знаешь, почему ты мой единственный сын? – спрашивает она.

– Нет, мама, – говорю я, используя более уважительную форму, чтобы попробовать ее умаслить. Кладу пиджак со вспоротыми швами на пол.

– Когда ты появился из меня, то порвал столько сосудов, что я долго истекала кровью. Меня отвезли в Игбоби [15], сделали переливание, зашили, но ничего не помогало. В конце концов кровь перестала свертываться. Хирургам ничего не оставалось, кроме как удалить мне матку.

Ее голос спокоен, и мне это не нравится. Я хочу истерики, а этот бесчувственный тон меня тревожит. Она обычно не сдерживает злость и недовольство.

– Какие уж дети после этого. Но мы с твоим отцом отдали тебе всю нашу любовь. Он не взял другой жены, хотя мог бы. Может, вне брака у него и есть еще дети, не знаю, но он никогда не кичился этим передо мной. Ты был для меня всем.

Она садится на край постели, в полуметре от меня.

– Я люблю тебя, но ты – вор, а я не воспитывала своего ребенка вором. Ты не можешь быть моим сыном.

Это хорошо. С мелодрамой я справлюсь. Я уже готов пуститься в объяснения, как вдруг вижу, что она тянется к свистку, который есть у каждой семьи в окрестностях.

– Мам, что ты делаешь?

– Оле! Вор! – кричит она. И свистит. Я не могу поверить, мне страшно, меня выворачивает.

В Лагосе свисток – это инструмент соседского дозора. Один короткий свист ночью значит, что все спокойно. Долгая нота в любое время дня и ночи означает, что дело неладно и свистящему нужна помощь. Люди прибегут обязательно.

Я выбегаю из комнаты, вниз по лестнице, через входную дверь, в толпу, застывшую в ожидании. Они не хватают меня, потому что думают, что я удираю от неведомой опасности. Я пробегаю уже пол-улицы, минуя ошарашенную Фадеке, к тому моменту, когда мама рассказывает все линчевателям.

Услышав, что она выкрикнула мое имя, толпа бросается на Фадеке.

Глава пятая. Роузуотер, Лагос: 2066

Сегодня суббота, так что ни мне, ни Аминат не нужно спешить. Я знаю, что меня ждет продолжение допроса, но у меня такая апатия, что мир за пределами комнаты для меня не существует. Первое, что я вижу, открыв глаза, – корешок книги на полке «Как услышать Бога». На потолке замер трехлопастной вентилятор.

Прошлой ночью мы не добрались до спальни, и в гостиной небольшой беспорядок. Я лежу на ковре, одной ногой на софе. Голова Аминат у меня на плече, руку она перекинула мне через грудь. Кое-где тело у меня затекло, но это даже приятно. Я улавливаю рассеянный психошум Аминат, и думаю, не снится ли ей сон. Только усилием воли я не пускаю себя в ксеносферу, чтобы выяснить это.

Сквозь щели в жалюзи я вижу, что солнце встало. Уже часов девять. Я слышу, как распевают торговцы завтраками. Несмотря на кондиционер, чувствуется запах сгоревшей плоти. Легкий, но улавливаемый – от костров, на которых спецподразделение сожгло ликвидированных прошлой ночью реаниматов. Некоторых они упустят, и в следующие четыре месяца реаниматы будут всплывать в самых странных местах. Подростки будут вымещать на них свою агрессию, прежде чем добить. Реаниматы убьют несколько человек, в основном стариков или детей, тех, кого застанут врасплох, тех, кто потерял бдительность. Народ начнет возмущаться и негодовать, с неделю об этом поговорят в новостях. Потом все стихнет до Открытия в следующем году.

Я легонько толкаю Аминат. Она меняет позу и что-то лопочет.

– Туалет, – говорю я.

Она бормочет и указывает куда-то в сторону. Я встаю и осматриваюсь. Дверь выводит меня из гостиной в коридорчик, выкрашенный бежевым и увешанный акварельными пейзажами. В конце его – кухня, лестница наверх, а слева от нее – дверь. В таком большом доме есть как минимум два туалета, но мне незачем вынюхивать. Я делаю свои дела в маленьком, разглядывая рисунок с мальчиком, писающим в ручей. На этажерке рядом с унитазом – местные и иностранные журналы. Иностранные – британские и англоязычные китайские. Еще есть старый американский журнал 2014 года, который даже не пожелтел. Его бы в музей или хоть куда-нибудь на хранение.

Я завариваю на кухне чай и возвращаюсь в гостиную. Аминат до сих пор спит, свернувшись калачиком, на левом боку. У нее небольшие растяжки на бедрах, но в целом тело гладкое, загорелое, с грушевидными грудями. С правой стороны грудной клетки проходит десятисантиметровый шрам. Он хирургический, и я вспоминаю ее радость в ночь Открытия. Она сильная, как спортсменка, я помню, как ощутил это ночью. Я сажусь напротив Аминат и, попивая чай, наблюдаю, как она спит. Ушибы ноют, и еще реанимат явно задел рот, потому что мне больно пить. Мелькает мысль, не включить ли телевизор.

Я читаю «Как услышать Бога», пока она не зевает, потягивается и садится.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – отвечаю я.

– Я думала, что ты уйдешь.

– Почему?

Она пожимает плечами.

– Бывали у меня мужчины, которым я переставала нравиться ближе к рассвету.

– Ну и дураки.

Аминат улыбается.

– Ты милый.

Она вскакивает на ноги, надевает трусики и выходит из комнаты, увернувшись, когда я пытаюсь сцапать ее. Я слышу, как хлопает дверь и как она облегчается. Слышу, как она полощет рот, прежде чем вернуться.

Аминат проводит меня за руку на кухню и толкает на стул рядом с маленьким квадратным столиком. На ней теперь длинная белая футболка. Опустошает кофеварку – на вид она сто́ит, как вся Земля. Спитой кофе отправляется в пакет, потом в корзину.

– Я сначала пью кофе, потом завтракаю. А ты? – спрашивает она.

– Сделай то же, что и себе, – отвечаю я.

– Отлично, потому что у меня идеальный вкус. Я сделаю яичницу с ямсом.

Мне кажется, я не голоден, но уверен, что все съем. Я хочу есть ради нее.

– Что ты обычно делаешь по субботам? – спрашивает она. Засыпает зерна в кофеварку. Одно падает на столик, и она отдает его мне. Я обнюхиваю его и отправляю в рот. На вкус и запах оно отдает табаком с древесиной.

– Как пойдет. Работаю, если есть подработка. Если нет, захожу в больницу.

– Зачем? Кто-то из родных болеет?

– Нет. Просто хожу… помогать. – Это лишь наполовину правда. Я хожу в больницу ради перспективы. – А ты?

– Обычно езжу в Лагос навестить семью. – Она заливает воду и нажимает кнопку. – Маму, папу, младшего брата.

– Каждую неделю?

– Почти. Я помогаю присматривать за служанкой, заплетаю маме косы. Мама думает, что служанка – ведьма. Ну, кто знает? Она довольно ленивая.

– Как давно ты в Роузуотере?

Она наклоняет голову влево:

– Почему ты думаешь, что я тут не с самого начала? Город не такой старый.

– Потому что я тут с самого начала, и заметил бы такую яркую женщину раньше.

Она смеется, достает корзину и выбрасывает в нее кофейную гущу.

– Подлиза. Я тут три года.

– А почему из Лагоса уехала? Больше денег, больше работы… Мужчины получше. Или женщины.

– Пффф. – Она наливает черный кофе в две одинаковые чашки, на которых изображены желтые смайлики с красными пятнами в районе одиннадцати часов. Открывает ящик под раковиной и достает большой клубень ямса, в волосатых корешках и шишковатых комьях земли. Кладет его на кухонную стойку и начинает резать на ломтики.

– Я болела.

– Я понял. Видел, как ты реагировала на Открытие.

– Ага. Я благодарна. Я люблю Утопия-сити за то, что он для нас делает. За то, что он сделал для меня.

– Что с тобой было, если ты не против ответить?

– Я не против. Я даже люблю рассказывать эту историю. Примерно через год после того, как ушел мой муж, я подхватила навязчивый кашель, легкий, но очень раздражающий. Два месяца подряд я принимала все таблетки и сиропы от кашля, какие только есть. Без толку. Когда я начала терять вес, доктор сделал анализ мокроты. У меня был туберкулез. ТБ. Чахотка.

– Сочувствую. Тяжело, наверное, было.

– Очень. У меня отказало одно легкое, и мне сделали торакотомию. – Она задирает футболку, открывая изгиб ягодиц, растяжки на бедрах и безжалостный криволинейный шрам, который я заметил раньше. – Для меня это была большая проблема. В школе я занималась прыжками в длину и тройными прыжками. Я ненавидела свою слабость, неспособность действовать. Вдобавок я узнала, что заразилась туберкулезом из-за слабого иммунитета. А иммунитет у меня упал, потому что этот ублюдок заразил меня ВИЧ.

– Охренеть.

– Не бойся: я сдавала анализы после выздоровления и сдаю каждые три месяца. Все чисто. Ни ТБ, ни ВИЧ, ничего. – Ножом для чистки овощей она срезает кожуру с каждого куска ямса одной длинной лентой, потом бросает их в раковину и включает воду. – Кааро, ты боишься?

– Чего?

– Заразиться. – Она полностью погружена в процесс, обмывает каждый кусочек, а потом кладет их на сковородку. В воздухе висит напряжение.

Я отодвигаю стул, встаю и подхожу к Аминат. Разворачиваю ее и целую в губы, бесконечно долгим, влажным поцелуем.

– Я из Роузуотера. В этих краях мы заразы не боимся.

Я снова целую ее и пробираюсь под футболку.

Нож с лязгом падает в раковину.


Мы решаем провести день вместе. Я готов съездить в Лагос – что угодно, лишь бы сбежать от запаха жареной плоти, от которого Роузуотеру не избавиться еще неделю. Она предлагает взять машину, я не возражаю. Дорога занимает два с половиной часа, и вся она – отупляющее однообразие вперемежку с полицейскими блокпостами. Нас останавливают семнадцать раз, и каждый раз мы платим деньги, прежде чем нас пропускают. Кое-где за спинами полицейских видны автоматоны. Это приземистые, похожие на танки передвижные бронебашни больше двух метров в высоту. Это старая, десяти-, может, двадцатилетнего возраста, неухоженная американская техника, которую бросили в зонах конфликтов. Если приглядеться поближе, даже под зеленью и белизной нигерийского флага все еще видны рельефные звезды и полосы. Я никогда не видел их в действии, и иногда задаюсь вопросом, не подвижные ли это пустышки с мигающими индикаторами, без действующих боеприпасов.

Поездки на юг всегда вызывают у меня отвращение. Такое ощущение, что меня должна искать полиция, потому что в юности я воровал. Я знаю, что никто меня не ищет, но где-то в душе уверен, что свободу не заслужил.

Каждый раз, когда движение замедляется, нас осаждают мальчишки и девчонки, пытающиеся что-нибудь нам продать, в основном еду, газировку, «чистую» воду, журналы, благовония, календари и религиозные наклейки. В Роузуотере такое тоже бывает, но не в таких количествах. Аминат получает от этого удовольствие – для нее это повод пообщаться. На ней темные очки, черная блуза без рукавов и серьги с огромными серебряными кольцами, она, наверное, кажется им кинозвездой. Она покупает все и при любой возможности общается с детьми, заигрывая и поддразнивая. Они, в свою очередь, обожают ее и оставляют на машине размазанные отпечатки пальцев, на что она, кажется, не обращает внимания.

Мне нравятся машины. Когда окна закрыты, а кондиционер включен, я отрезан от общей ксеносферы и наслаждаюсь относительным покоем без помощи противогрибковой мази. Аминат не знает, но я воспользовался ее клотримазолом, перед тем как мы вышли из дома.

Снаружи ссора – одна машина поцарапала другую. Мы отрезаны от мира, но я вижу напряженные мышцы шей, раскрытые рты и неслышные вопли. Собирается небольшая толпа, кому-то не терпится разжечь насилие, другие успокаивают. Должны тут быть и карманники, но я их не замечаю. Проезжающие машины сигналят. Лагосцы любят добрую драку.

Движение снова ускоряется, и мы едем дальше. Вырываемся из Оджоты, несемся по Икороду-роуд и оставляем ее позади, направляясь к Оворонсоки, ближе к лагуне. Это место мне незнакомо, но Аминат уверенно проезжает его. Хороший шанс изучить ее профиль. У нее высокие скулы и чуть неправильный прикус. Ее шея… я кусал эту шею. Когда мы подъезжаем к петляющей объездной дороге, нас подрезает зеленый армейский джип и резко останавливается, вынуждая Аминат затормозить.

– Ekpe n’ja e! – кричит она в сторону джипа.

Из него вылезают двое парней и подходят к обоим нашим окнам. Они двигаются синхронно, одеты в костюмы и темные очки. Я замечаю, как оттопыриваются их пиджаки над спрятанным оружием.

– Сиди спокойно и молчи, – говорю я. – Можешь это сделать? Пожалуйста.

– Ты их знаешь?

– Можно и так сказать, – отвечаю я.

Парень с моей стороны стучится в стекло. Я опускаю его.

– Кааро, – говорит он. – У меня для вас сообщение. Выйдите наружу, пожалуйста.

– Нет, – говорит Аминат. Ее зрачки расширяются, дыхание учащается.

– Все в порядке, – говорю я. – Просто сделай, как я сказал. Тебя не тронут.

Я считываю парня – ни угрозы, ни напряжения. Он не опасен для меня, поэтому я открываю дверь. Он снимает очки и отдает их мне. Мы мешаем движению и создаем пробку, но обычно агрессивные лагосцы сейчас даже не кричат. Я надеваю очки и вижу на экране Феми.

– Что ты делаешь в Лагосе, Кааро?

Подготовка включается автоматически, и я прикрываю рот, чтобы никто не мог считать по губам.

– Привет, Феми.

– Отвечай на вопрос, голова ямсовая. Почему ты покинул Роузуотер?

– По личному делу.

– Только я выбираю твои личные дела, Кааро.

– Я не знал, что нахожусь под домашним арестом или в ссылке. Мне нельзя перемещаться?

– Ты полевой агент. Всегда им был. У нас допрос, ты помнишь? Ты не можешь его бросить на полпути. И что ты делаешь с этой Аригбеде?

– Прости, что?

– Она девочка с прошлым. Ее семья…

– Стоп. Мне плевать. И еще, я беру отгул. У меня ни разу не было отпуска. Мне нужен перерыв.

– Я не разрешала…

– Я не спрашивал твоего позволения, Феми.

Я снимаю очки и осторожно складываю дужки. Делаю вид, что собираюсь отдать их парню, который протягивает руку. Тогда я роняю их и наступаю.

– Упс.

Он в ярости, но мне насрать.

– Убери свой джип, пока я не заставил тебя проглотить язык и выцарапать себе глаза, – говорю я. Я понятия не имею, смогу ли это сделать, но буду стараться, пока не получится или пока меня не хватит удар. Второй парень стоит со стороны водителя. Я открываю пассажирскую дверь и говорю:

– Убирайся нахер от моей девушки.

Сажусь на место, понимая, что Аминат смотрит на меня.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. – Так я твоя девушка?

Я пожимаю плечами:

– Мне хочется тебя защищать.

– Ты военный? Из Национальной безопасности?

– Не совсем. Но иногда я работаю на правительство.

У меня никогда не было девушки. Настоящей, по крайней мере. Даже не знаю, почему я так назвал Аминат. На самом деле мне неоткуда знать, что это значит. В юности секс по большей части ничего для меня не значил, а мой преступный образ жизни исключал близость. Однако эта связь с Аминат вскрыла некий источник собственничества и агрессии, которых я за собой не замечал.

Джип слишком громко ревет и прокручивает шины, а потом уносится прочь. Из окна высовывается рука с поднятым средним пальцем.

Детишки.


Семья Аминат живет в одном из тех трехэтажных зданий, построенных в относительно небогатом районе, которые частично облагородили в 1980-х. Тогдашнее правительство давало ему разные названия: «Гбадала» и «Вторая Фаза», но он остался жилым районом для рабочего класса и бедных лагосцев с нелепыми вкраплениями громоздких, архитектурно подозрительных особняков Кокаиновых Миллионеров.

Западные социологи и криминологи скажут вам, что преступность, в частности сопровождаемая насилием, сконцентрирована на этой границе между бедными и богатыми. Нигерийцы в этом плане отличаются. Мы прославляем и чтим богачей, особенно из криминальных кругов. Криминальные авторитеты, грабители и воришки (кхе) живут за счет беззащитных. У богачей есть колючая проволока, нелегальные чужие и контрабандные боты-бронебашни, которые разотрут в пыль любого обычного бандита с АК-47 наперевес.

Не знаю, чем раньше занимались родители Аминат, но от дома веет профуканными деньгами. Он окружен огромным двором с декоративными пальмами вперемежку с миндальными деревьями, с ними возится садовник. Два крыла дома расположены под прямым углом друг к другу, а вход обозначен портиком. Колонны венчают мудреные капители с завитками и ангельскими головами.

Присматриваюсь: садовник старый, тощий, одет не в форму. Краска на доме выцвела и облезает. Стена на стыке с землей покрыта пятнами зеленого лишайника, и повсюду, точно лобковые волосы, курчавятся сорняки.

– Это папин «белый слон»[16], – говорит Аминат. – На этом месте стоял дом, в котором я выросла. Он сгорел, когда я была подростком. Папа расчистил землю и построил этот.

– У вас большая семья?

– Нет. Это был кризис среднего возраста. Некоторые мужчины покупают большие машины, а мой папа построил большой дом. – Она машет садовнику, тот не отвечает. Я думаю со злорадством, что только через неделю он поймет, что нужно помахать в ответ.

У Аминат есть ключ, в доме тихо. Воздух не кондиционированный, но и не свежий. Интерьер вычурный, золотая филигрань на лопастях потолочного вентилятора. Он лениво вращается, не создавая никакого движения воздуха.

– Эй! Я дома, – кричит Аминат. – Посиди здесь. Я тебе что-нибудь принесу. Хочешь чего-нибудь?

– Эм… воды, – говорю я.

Она выходит из комнаты, а я сажусь, проваливаясь в туго набитое кресло. Выдавливаю из него пыльный воздух. Нащупываю ксеносферу. Весь дом словно черная дыра. Я не чувствую даже Аминат. Интересно, как такое может быть. Проводники ксеносферы есть везде, хотя можно создать и стерильные помещения, если они воздухонепроницаемы.

Я слышу, как что-то волочится. Что-то тяжелое тащится и гремит по полу. Без доступа в ксеносферу я чувствую себя голым и беззащитным. Надо было взять с собой пушку. Проверяю телефон. Зарядка и сигнал есть, и я набираю Аминат. Кучу сообщений, явно пришедших от начальницы, я игнорирую.

– Привет, – говорит кто-то.

Я поднимаю взгляд. Передо мной стоит высокий, мускулистый, светлокожий юноша. Он красив настолько, что у меня сердце разрывается: идеально симметричное, с правильными чертами создание. Мускулатура его – прямиком из учебника анатомии. У него маленькие черные глаза, которые смотрят прямо на меня, не мигая, излучая благожелательность. Рубашки на нем нет, только трусы цвета хаки. Ни шрамов, ни единой отметины. Ни единого волоска на теле. Мне хочется коснуться его, убедиться, что это не голограмма. На его левой щиколотке – металлический браслет, к которому приделана толстая серебряная цепь, уходящая из комнаты в коридор, а оттуда – неизвестно куда.

– Привет, – говорю я. А потом: – Я гость.

Он улыбается.

– Естественно.

Я прерываю звонок. Трудно сосредоточиться, когда это блаженное лицо сияет надо мной, а ксеносфера молчит. Голос у него звучный, тон вежливый и приветливый. Мой голос по сравнению с его звучит как ослиный рев. Я гадаю, что бы такое сказать, когда возвращается Аминат, неся поднос с запотевшим стаканом воды и долькой лимона.

– Я вижу, вы познакомились, – говорит она.

– Сестренка! – говорит юноша.

Она ставит поднос на столик рядом со мной и обнимает брата.

– Кааро, это мой брат, Лайи. Лайи, Кааро – мой друг из Роузуотера.

Я поднимаюсь и протягиваю ему руку, но он тепло обнимает меня, и я отвечаю тем же. Он тверд, точно машина, мышцы его словно натянутые канаты – они не просто для показухи.

Аминат опускается на колени и осматривает лодыжку Лайи – на ней мозоль и ссадины от браслета. Все-таки шрамы у него есть, я ошибся. Она недовольна.

– Ты ее не обрабатывал, – говорит она. И уходит, прежде чем я успеваю сказать хоть слово.

– Ты из Роузуотера? – спрашивает Лайи.

– Да.

– Пойдем со мной. Я тебе кое-что покажу, Кааро. Кааро. Хмм. – Он поднимает взгляд и, кажется, пробует слово на вкус, повертев его у себя в голове. – Твое имя значит «Доброе утро».

– А твое значит «Богатство мимолетно». И что из этого?

– Необычное имя, вот и все.

– Все имена когда-то были необычными.

– И то правда, – он, кажется, удовлетворяется этим и ведет меня в свою комнату, таща за собой цепь. С обеих сторон от двери – по два огнетушителя и по ведерку с песком. Живущие здесь, должно быть, привыкли к звуку. Я замечаю, что цепь прикована к железному кольцу, приделанному к полу сбоку от двери в его комнату. Обиталище Лайи выглядит огромным и явно состоит из нескольких комнат, между которыми сломали стены. Западную стену из конца в конец занимают книжные полки метров двадцать в длину. Окна забраны решетками. Есть световой люк, на нем тоже решетка. В дальнем конце прямоугольного помещения – гири, боксерская груша и беговая дорожка. А еще – рабочее место с дисплеем-сферой. Я такие только в журналах видел. Это прозрачный пластиковый шар с проходом для пользователя компьютера. Вся внутренняя поверхность – это дисплей. Говорят, это лучше, чем голополе. В разных местах комнаты в полу утоплены еще несколько железных колец.

В жилище Лайи царит чистота на грани невроза. Нигде ни пылинки. Все на своем месте, и единственный источник беспорядка – мы, потому что мы движемся. Он открывает шкафчик и роется в нем, пока не находит старый, поломанный розовый мобильник. Экран разбит, но все кусочки на месте, словно фрагменты пазла.

Он передает телефон мне.

– Я купил его в Нимбусе.

– Тебя обманули. Он не заработает. Это машинка 2040, что ли, года.

– Я его купил не для того, чтобы звонить. Просто хотел показать тебе, откуда взялось видео.

– Какое видео?

Он щелкает пультом, и в воздухе перед нами формируется черное плазменное поле, и на нем проступает изображение. Изображение движется, и место, где его сняли, мне знакомо.

– Временных меток нет, но я уверен, что ты это уже видел, – говорит он.

Изображение с камеры наружного налюдения, день клонится к вечеру. В кадре незастроенная территория, за исключением единственной залитой гудроном дороги да одинокой цепочки столбов с проводами. На земле дымится рухнувший черный армейский вертолет, но толпу, что удивительно, он не интересует. Толпа вообще странная, потому что люди в ней неподвижны. Они смотрят на что-то за пределами кадра. Съемка дерганая, любительская, но я знаю, чего не хватает. Биение сердца подсказывает мне, что я нервничаю.

Камера дергается и резко перемещается на объект, к которому приковано внимание толпы.

Купол того, что будет названо Утопия-сити, растет, поднимается к небесам, точно одеяло из плоти. В полотне есть прорехи, но они закрываются с той же скоростью, с какой увеличивается купол, стремительно, точно раны, заживающие на ускоренной съемке. В прорехах можно заметить мимолетное, нечеткое движение силуэтов, напоминающих людей.

Купол становится непроницаем, и жидкость в мембране вихрится, преломляя свет. С угрожающим электрическим потрескиванием в небо устремляется ганглий. Погибнут девяносто два человека, прежде чем мы поймем, что это: источник энергии от щедрого божества.

Кадр застывает.

– Это ведь тот день, правда? Первый день Роузуотера. Историческое событие.

– Он получил статус города спустя…

– И я знаю, почему ты показался мне знакомым.

– Я не знал, что показался тебе знакомым.

Он указывает на молодого человека в толпе. Человек не смотрит ни на купол, ни на вертолет. Он глядит в другом направлении, и на лице его написано совсем не восхищение. Я это знаю точно.

– Это ты, Кааро.

Глава шестая. Роузуотер, Майдугури: 2055

– Я могу все объяснить, – говорю я Феми. – Я требую, чтобы меня сначала выслушали.

– Какое объяснение, чайник ты безмозглый, – говорит Феми. – У тебя было одно задание. Оно не требовало ни насилия, ни вообще применения силы, потому что мы все знаем, какой ты трус.

Мы в полевом штабе. Буквально. Это палатка в поле, хаотично усеянном лошадиным и коровьим навозом. Солдаты и агенты О45, наставившие на меня оружие, покрыты пылью. Большинство остальных людей в лагере – легкораненые. Воздух наполнен низким электрическим гулом, исходящим от купола и ганглия. Феми ухитряется быть безукоризненно чистой, будто пыль и грязь отказываются к ней липнуть. Она выглядит и пахнет потрясающе.

– Меня не учили говорить или торговаться с инопланетянами, Феми.

– Для тебя я миссис Алаагомеджи. И ты сказал, что можешь это сделать.

– Я сказал, что постараюсь. Это не одно и то же. Ты же меня не с отрядом солдат послала, хотя разницы бы никакой не было.

– Исполнительный орган О45 – все мертвы или в коме.

– А я тут при чем? Они проявили агрессию, и чужой среагировал соответственно. Я зашел внутрь после этого, помнишь? – Я сопротивляюсь искушению намекнуть Феми, что теперь командует она, а она этого хотела уже давно. На ней облегающий красный костюм и туфли на высоком каблуке. Кто прибывает в лагерь беженцев в такой одежке? Или источая запах… чем бы ни был этот божественный аромат. – Ладно, о’кей, я обосрался. Я не такой уж гордый, чтобы не признавать своих ошибок, но я не твой агент. Я этому не учился. Ты подставила меня, чтобы заманить сюда.

– Нельзя подставить того, кто на самом деле совершил преступление, голова ты ямсовая.

– Да плевать. Значит, спровоцировала. Просто заплати мне, и я уйду.

Тут Феми вообще начинает смеяться. Ей весело.

– У тебя в черепе термит, и он жрет твой мозг, Кааро. Позвонил бы ты доктору, или экстерминатору, или еще кому.

– Ладно. Не плати. Сходите, пожалуйста, нахуй, миссис Алаагомеджи. – Я пытаюсь уйти, но солдаты не позволяют мне. Я заглядываю одному из них в глаза, а там ничего нет. Ни любви, ни злобы, только пустое, бесчувственное подчинение. Он мясной робот, а вовсе не человек. Это меня пугает, и мой взгляд соскальзывает с его лица. Я сосредотачиваюсь на вене, что пульсирует у него на шее.

– Твои вольнонаемные дни кончились, Кааро, – говорит Феми.

Я поворачиваюсь к ней:

– Что тебе от меня надо?

– Ты становишься сотрудником сорок пятого отдела Министерства сельского хозяйства и работаешь с нами, чтобы разгрести это говнище, насколько возможно.

– Спасибо, нет. Хватит с меня этого цирка.

– Ты работаешь с нами или подыхаешь в тюрьме. Я отправлю тебя в Кирикири прямо сейчас. Сегодня. Без суда, без прощания с родителями.

В этот момент ее плеча касается помощник:

– Президент.

Она берет трубку, прикрывает микрофон.

– Так что? Не беспокойся, мы тебя обучим. Выплатим все, что мы тебе на сегодня задолжали, потом будешь получать зарплату. Очень хорошую зарплату. Я тебе услугу оказываю, Кааро.

В эту секунду я испытываю абсолютную ненависть к этой красивейшей из женщин. Мне хочется ее прикончить, хоть я и не склонен к насилию. Мое молчание – знак согласия. Феми кивает, и агент хватает меня за руку, когда она начинает говорить с президентом. Она не сводит с меня глаз, пока я не покидаю палатку.

– Да. Мы скажем, что это эксперимент с возобновляемыми источниками энергии и экологически чистой жизнью в биокуполе. Мы все в восторге от того, что Нигерия опережает весь мир…


Я звоню Клаусу с армейской базы, где прохожу начальную подготовку. Тело у меня ноет, челюсть болит. Несмотря на это, таким здоровым я еще никогда не был, потому что занимаюсь бегом. У меня плоский живот, загорелые руки и костяшки, сбитые от ударов по му рен джан [17].

– Ненавижу это рукопашное дерьмо, – говорю я.

– Ты никогда не любил драться. Помнишь, как однажды в Иди-Оро мы ввязались в потасовку из-за шлюхи?

– Она не была шлюхой, Клаус.

– Я ей платил.

– Сколько раз тебе повторить, что местные женщины порой просят денег у своих мужчин?

– Но почему? Ты платишь им за любовь, или что? Они контрактницы?

– Клаус…

– Ладно. В общем, драться пришлось мне. Старичку.

– Ты не старый, Клаус, – я замолкаю. – Ты понимаешь, о чем я говорю, да?

– Ты говоришь, что нашему сотрудничеству конец из-за этих ублюдков.

– И сук. Не забывай про сук. Точнее, одну суку.

Клаус – что-то вроде моего агента. Он находит для меня задания, а я их выполняю. Комиссия – пятнадцать процентов. Он, однако, далеко не только агент. Он был мне отцом, с тех пор как мои родители меня вышвырнули. Он многому меня научил и сделал из бестолкового подростка-телепата чуть более толкового нелегального взрослого телепата с деньгами. Мы оба, он и я, лиминальны, всегда на окраине цивилизации.

– Все в порядке. Я много заработал на этой последней сделке. Ты ее заключил, можешь забрать деньги себе, – говорю я.

– Нет. Ты их заработал. Я положу их в банк на срочный депозит. Вот переживешь подготовку, вернешься в общество, тогда сможешь их забрать.

– Они мне не нужны, Клаус. Я… какой смысл?

Мне на самом деле не нужны деньги. Я на автопилоте, я автомат. Жизненно важная часть меня, élan vitae, умерла, когда поднялся купол. Я скучаю по Ойин Да, а она там, навеки недостижимая.

Звонит колокол.

– Мне надо идти, Клаус, – говорю я.

– Собачка Павлова, – отвечает Клаус. – Не высовывайся.

– Не буду.

Вешаю трубку и пускаюсь трусцой в спортзал вместе с такими же, как я.


Я в классной комнате. Сто лет в такой не был.

Учеников всего десять, включая меня, и я – самый старший. Они – хамоватые детишки, мальчики и девочки. Я знаю, что мы с ними родственные души, и они это тоже знают, но это совсем не то же, что было со мной в юности, когда я обнаружил свой дар, а Селина и Кореде приняли меня, дав мне некое подобие семьи. Здесь же – tabula rasa безразличия. Это как прийти на семейную встречу и обнаружить, что ты – старик, а новое поколение срать хотело на тебя и твой опыт. Я знаю, где они прячут деньги, музыку и любовную переписку в своих телефонах. Я знаю, что они ценят и как до этого добраться, а они знают, что я знаю. Я среди них единственный искатель. Как и раньше, рядом с ними мои способности усиливаются.

В классе висит белая доска, на ней большими буквами написано и подчеркнуто слово «микология». Перед словом стоит щуплый мужчина в очках и свысока взирает на нас, точно Господь, излучающий благодать и судящий нас.

– Меня зовут профессор Илери. Я миколог. Я разбираюсь в грибах, и моя работа – сделать так, чтобы вы разбирались в грибах, – говорит он.

– Зачем нам разбираться в грибах? – спрашивает девочка.

– Вы провалили тесты по биологии для поступления в университет, – говорит сидящий за мной мальчик. Я узнаю об этом одновременно с ним. Илери, впрочем, это разоблачение не сбивает. Ни тени смущения или злости.

– Думаете, вы у меня первая группа сенситивов? Вот первый урок, дитя: не важно, чего ты не знал в прошлом. Важно, что ты знаешь сейчас. Так что вы можете тратить свое время на считывание случайных фактов из моего разума, пытаясь меня смутить, а можете позволить мне научить вас делать свое дело как можно лучше.

– Но почему грибы? – спрашиваю я без всякой иронии. – Серьезно, я ненавидел в школе это дерьмо.

Илери бросает взгляд на мою ИД и улыбается:

– Вы слышали о Токунбо Деинде?

Никто из нас не слышал.

– А про эктоплазму?

Никакой реакции.

Илери вздыхает:

– Люди больше не читают.

Он щелкает пультом, и вспыхивает плазменное поле. На него проецируется черно-белая фотография с какими-то белыми людьми вокруг стола. Они все смотрят на женщину в черном, которая изрыгает что-то вроде белого облака. В облаке видны лица. Волосы женщины собраны в пучок. Ей, кажется, не по себе. Экспозиция не слишком удачная, но люди за столом, похоже, под впечатлением.

– Спиритуалисты, ясновидцы, медиумы, сенситивы, пророки, парапсихологи, мистики, ведьмы, некроманты, телепаты, эмпаты, шаманы, адже, эмере, ивин, оккультисты, прорицатели, психоманты, мистики. Вот некоторые термины, которыми вас могли бы называть в прошлом и могут назвать в будущем. Эта фотография сделана в Англии в девятнадцатом веке. На ней запечатлен медиум, который извергает эктоплазму. Обычная практика в то время, очень впечатляла клиентов. Считалось, что это духовная материя, проявляющаяся как физическая субстанция, с помощью которой некоторые духи могут воплощаться в реальном мире.

Он показывает еще несколько слайдов, на которых эктоплазма выходит из ноздрей, ушей, рта и, в одном случае, между ног у женщины.

– Все они были мошенниками. Общество психических исследований изучило этот вопрос и обнаружило, что они делали это с помощью заглоченной ткани, хитрого освещения и самых лучших призраков-аферистов.

Класс хихикает, но остается внимательным. Я слышу, как тихо у них в головах. Мы стали ульем, который поглощает и обменивается всем как одно целое.

– И вот, бабалаво, ведьмы, сенситивы, викторианские медиумы – все считались в той или иной мере мошенниками. Ни один приличный ученый не верил в психические способности до 2012 года.

Упоминание 2012 года вызывает поток воспоминаний в нашем коллективном сознании. Вы – не сенситивы, и никогда этого не испытаете, но поток необработанной информации, грубой информации с ошибками, которые медленно отфильтровываются, похож на высекание скульптуры из куска мрамора. Корректируя информацию, мы приближаем ее к правде, по крайней мере к той правде, которую знаем мы вдесятером.

В 2012 году в Лондоне приземляется чужой. Размером с Гайд-парк, он мгновенно прорастает под землю, как аморфная клякса. В то время это считают первым контактом, но американцы зафиксировали три более ранних приземления. Это еще до того, как Америка скрылась во тьме. Два. Три приземления. Никаких звездолетов, только камень с большим разумным существом внутри. Оказывается, это существо, прозванное некоторыми Полынью, в итоге засевает всю биосферу новыми макро– и микроорганизмами, хотя нам, людям, потребуются десятилетия, чтобы это обнаружить.

– Токунбо Деинде был микробиологом, только что закончившим Унилаг [18], служил в Юношеском корпусе [19] в Нсукке. Как многие в Корпусе, он хотел тихо прослужить этот год в сонном городишке. До него дошли слухи о могущественной пророчице в одной из деревень. Стопроцентная точность, сказали ему. Заинтересовавшись, он пришел к ней, заплатил и стал ждать. Во время визита предсказательницу стошнило, но это была странная жидкость, превратившаяся в пар, который не сразу рассеялся. Потом пророчица пересказала все, о чем он думал, и большую часть его детства. Он был поражен.

Токунбо остается с пророчицей, и в конце концов берет образцы эктоплазмы и анализирует их. Она состоит из нейромедиаторов – дофамина, серотонина, норадреналина – и того, что изначально он принимает за гриб.

– То, что мы зовем ксеносферой, психическая связь, которую все вы способны использовать, состоит из инопланетных волокон, похожих на грибные, и нейромедиаторов. Мы называем ксеноформу ascomycetes xenosphericus. Она есть везде, в любом месте Земли. Эти тончайшие гифы слишком малы, чтобы увидеть их невооруженным глазом, и хрупки, но они образуют множество связей с естественными грибками на коже человека. Их привлекают нервные окончания, и они быстро получают доступ к центральной нервной системе. Все, кто связан с этой сетью ксеноформ, этой ксеносферой, подгружают информацию непрерывно, пассивно, неосознанно. В самой атмосфере существует глобальное хранилище информации, мировой разум, доступ к которому есть лишь у таких, как вы.

Кто-то думает – фигня.

– Фигня, – говорит кто-то другой, но мы все так думаем.

Илери смеется:

– Чем ограничены ваши способности? Вы замечали, что вам удается полнее использовать ваши силы на улице, а не в закрытом помещении? Замечали, что во время дождя они могут подвести или вообще отрубиться? Вы не задумываетесь почему, или просто считаете, что это Боженька с вами шутки шутит?

Илери говорит нам, что никто не знает точно, почему люди, вроде меня, могут манипулировать ксеносферой. Мы работаем с информацией в обоих направлениях, для нас одна не односторонняя. Существует теория, что у нас, сенситивов, есть некая особая, невыявленная кожная инфекция, которая позволяет нам отчасти контролировать темпы роста ascomycetes xenosphericus.

Под его руководством мы экспериментируем. Намазав все тело противогрибковой мазью, мы подавляем ксеноформы и блокируем свои способности, но лишь временно. Они отвечают бурным усилением роста. В продезинфицированной комнате без окон ксеноформ нет, и наши способности отключаются. Мы можем блокировать других сенситивов, если заполним ксеносферу данными, например, читая книгу.

– Хорошо, – говорит Илери, убедившись, что мы поняли природу ксеносферы. – Теперь поговорим о грибах. Латинское название грибов – fungus. Слово «микология» происходит от греческого mukes, что значит «гриб» и logos – «знание»…


Это ад.

Вот мы и в Йерве [20], на дворе чертов май, самый теплый месяц года, мы в полной военной экипировке тащимся через болото. Это во многих смыслах идеальный тренировочный полигон.

Майдугури был военным аванпостом еще с британских времен, с 1907 года. Через него течет река Нгадда, которая приводит нас прямиком в болото Фирки. Один долгий переход, если мы его осилим, приведет нас к озеру Чад.

Москитов – море. Малярия нам не грозит, спасибо подкожным имплантатам, но ничто не мешает этим говнюкам кусаться.

Наш инструктор, Хренов Данлади, предлагает нам представить, что мы – британские разведчики-варвары из далекого прошлого. «Вы не можете вернуться, потому что сдаться – значит разочаровать вашу королеву. Pax imperia regina, ублюдки ленивые. Сдаться – значит насрать на память Ливингстона. Нет, нет, мы будем ползти вперед, ублюдки ленивые, ползти вперед, прямо в жопу истории!

Господи Иисусе. Хренов Данлади свихнулся. Мне бы осколочную гранату – я испек бы ему пирожок со шрапнелью.

Как обычно, часть моего мозга интересуется, что я здесь делаю, а я не могу ответить.

Любимое словечко Хренова Данлади – «спецподразделение». Все его боевые истории – о том, как он боролся с тем или иным спецподразделением. Наш класс придумал ему прозвище после того, как он заставил нас попробовать на вкус пыль с учебного плаца. Теперь нам надо быть осторожнее и не ляпнуть это слово в его присутствии.

Солнце прямо над нами, припекает. Хренов Данлади заставляет нас петь «Идите через воду». Мы идем. К москитам присоединяются мошки. Мои голые руки все в укусах и волдырях, но еще они бугрятся мышцами. Честный обмен. Мы растворяемся в ксеносфере, оставляя тела на своеобразном автопилоте распевать негритянские спиричуэлс, которые Хренов Данлади, похоже, обожает.

Общее пространство наших разумов, что неудивительно, полно болотной растительности, словно воображение не способно оторваться от адской реальности, где остались наши тела. Я расправляю крылья, вытягиваю передние лапы, выпускаю когти и с наслаждением по-кошачьи зеваю. Порой львиная часть грифона берет верх. Без руководства Илери мы делаем, что хотим. Растения вокруг пятнистые, сине-желтые, с черными цветами и пыльцой, которая поднимается в воздух, точно дым из горящей нефтяной скважины.

Аватар Теми – змея, хотя она больше похожа на плывущего по воздуху угря, с боковыми плавниками, которые идут волнами, когда она взлетает. Она примерно двенадцать футов в длину, хотя в ксеносфере прикидывать размеры сложно.

Джон Боско представляется человеком, монахом в низко надвинутом капюшоне, с темнотой вместо лица. За аватаром тащится призрачный образ его реальной внешности, ошибка новичка или признак его скромного дарования. В крав-мага, однако, он бог.

Видите этого человека в белом.

По-моему, нам нужна другая музыка. Организую утечку этой мысли и чувствую согласие своих товарищей.

Олоджа – лужа персиковой жидкости, что течет ручейками вокруг нас. Она улетучивается, обращаясь в пар, с головокружительной скоростью.

Господь потревожит воду.

Теми подплывает ближе ко мне, обвивается вокруг грифона. Если я взмахну крыльями, то сделаю ей больно, поэтому я не двигаюсь, чищу себя клювом, пока она резвится.

Эбун в ксеносфере становится полностью умозрительной. Она – идея, уходящая в младенчество, в невербальный период. Нет слов, с помощью которых можно осознать ее форму, и нет картинки. Мы осознаем ее присутствие, но оно крайне абстрактно. Идея – ее собственная, из раннего детства. Даже она ее не до конца понимает, но может извлечь из потерянных воспоминаний и использовать. Она в безопасности. Изящное решение, жаль, что не я его придумал.

Темная пыльца цветов сгущается и образует облака. Кто-то недоволен или грустит. Мы все это чувствуем. Зараза, ненавижу такие закидоны коллективного разума.

– Ублюдки ленивые! – врывается Хренов Данлади. Облака исходят от него, думаю я, и кто-то соглашается.

Он неподвижен, стоит впереди нас и вглядывается в буш. Потом оборачивается к нам и говорит: «Прячьтесь». Его лицо неподвижно, решительно, сосредоточенно. Он идет вперед.

Мы сливаемся с подлеском, маскируемся грязью, как нас учили. Теперь нас искусают еще сильнее. Мы боимся даже дышать.

Хренова Данлади нет двадцать пять минут, а вернувшись, он тяжело дышит, и его форма испачкана кровью.

– Вперед, ублюдки ленивые. Мы и так задержались. Нужно добраться до дамбы Алау до заката. Подъем, подъем, подъем! Вода сама себя не перейдет.

Мы осторожно поднимаемся. Он не рассказывает, что случилось, так что я заглядываю к нему в голову. Мы не должны этого делать, нам говорят, что инструктора защищены, и в какой-то степени это верно. Никто из моих соучеников не может пробиться через… защиту. Я могу. Это сложно, но я могу. Я никому этого не рассказывал.

Хренов Данлади крадется и замечает троих повстанцев, разведгруппу с легким оружием. Он набрасывается на них со скоростью, за которой я могу уследить только потому, что я у него в памяти. Он убивает всех троих голыми руками, прежде чем они успевают выстрелить. Он как будто не человек. Одним ударом в висок проламывает череп первого, удерживает его, достает нож повстанца и погружает в шею второго. Третий еще только оборачивается на шум. Хренов Данлади сбивает его с ног. Падает на землю рядом с ним и почти нежно дважды ударяет повстанца головой о землю.

Я потрясен и, возможно, из-за этого теряю бдительность, потому что он смотрит на меня и знает, что я знаю, но ничего не говорит.

На следующий день, когда мы возвращаемся на базу, он назначает меня дежурным по сортиру на следующие две недели.


Договорив, профессор Илери присаживается. Я не знаю, как один человек может вмещать столько знаний и мудрости, но они льются из него свободно, словно невзначай.

Он говорит:

– Пора вам показать мне, что вы сделали. Пребывание в ксеносфере похоже на секс. Можно подцепить неприятную болезнь, так что защита прежде всего. Посмотрим, что вы построили. Теми, сначала ты.

Теми нервничает, как и все мы. Она довольно легко переносит нас в пространство своего разума. Класс исчезает, и мы стоим перед каменной стеной высотой в тысячи метров и длиной в тысячи метров, так что конца ее не видно. Мы не можем заглянуть за нее, а камни выглядят внушительно. Есть дверь, но она закрыта на висячий замок. По ту сторону преграды лежат тайны и слабости Теми. Илери учил нас устанавливать защиту в нашем сознании.

– Хорошая попытка, Теми, но она демонстрирует недостаток воображения и шаблонное, традиционное мышление. Камни, дверь, замок? Первая мысль любого нападающего: как бы ни был крепок камень, его всегда можно разбить. Ты не читала Шелли? «Озимандию»? Камней куски кругом, приметные едва, в пустыне, слитой с пустотой над ней.[21] Слабое место двери – петли. К замкам есть ключи. Ты объявляешь посетителям, что хоть им придется нелегко, но решение найдется, – в голосе профессора Илери слышна досада.

– Но я думала… – говорит Теми.

– Переделай. – Он поворачивается ко мне. – А у тебя что?

Я нащупываю все разумы вокруг себя – мой класс, мой профессор – и перемещаю наши сознания из мозга Теми прямиком в свой. Я чувствую, как их окатывает удивление, словно дым. Никто такого еще не делал.

Они также ахают, увидев мое превращение. Я вырос на несколько футов и трансформировался. У меня птичьи крылья, орлиный клюв и львиное тело. Мое пространство – высокий лабиринт из живой изгороди, с нагромождениями облаков в небе и сложными сочетаниями ветра, бриза, света и тьмы. Слышны повторяющиеся звуки чаек, летучих мышей, собак и сверчков. Я хлопаю крыльями, влетаю в лабиринт и для демонстрации передаю его единым мультисенсорным потоком. Неверный поворот, остановка там, где нужно двигаться, движение там, где нужна остановка, приведут к тому, что вся конструкция обрушится и закроет мозг от вторжения. Я кружусь в воздухе и складываю крылья, заканчивая свое парение на восходящих потоках разума. Возвращаюсь к классу.

Охренеть.

Ух ты.

Мне конец. Я и близко ничего такого не сделал.

Илери улыбается:

– Дамы, господа. Кааро только что перепрыгнул через несколько уроков. Наконец-то он доказал нам, что он самый старший в классе. Впечатляющая работа, Кааро. Скажи мне, почему ты посчитал нужным трансмогрифицировать?

– Я не знаю, что это такое, – говорю я.

Балда, это изменение, трансформация. Добродушное подтрунивание.

– Не знаю. Я читал про Египет и про Сфинкса, поэтому задумался о грифонах. Мне нравится сама идея такого существа.

– Да, Кааро, это был твой выбор. Но зачем вообще меняться?

– Меня сложнее узнать, если я сам на себя не похож, верно?

– Разумеется, – говорит Илери. – Разумеется.

Я возвращаю нас в классную комнату.

Показушник.

Учительский любимчик.

Ублюдок.

Из-за тебя мы опозоримся.

– Новое задание. Любой ученик, которому удастся взломать ментальную крепость Кааро, сразу получит диплом полевого агента. Кто следующий? – говорит Илери.

Я выдерживаю множество попыток взлома, одни в период бодрствования, другие во сне, одни нескрываемые, другие неожиданные.

Никто так и не пробивается.


Целый год я каждый день провожу возле купола столько времени, сколько могу выкроить между тренировками. Я надеюсь, что изнутри на меня смотрят. Я надеюсь, что кто-то выйдет и впустит меня.

Никто не выходит.

Палатки сменяются навесами и деревянными лачугами, покрытыми гофрированной жестью. Двухколесные колеи превращаются в грунтовые дороги, а когда появляются вывески, я осознаю, что вокруг меня растет поселок. Моя душа умирает частями.

Я в Майдугури, тренирую выносливость. Мы проходим по много миль без еды и воды, в полной пехотной экипировке. Я не знаю, зачем меня заставляют это делать. Не отправят же меня на войну. Я подхожу к связному из О45 и говорю со своим боссом.

– Оставайся там, – говорит Феми по защищенному каналу. Снаружи палатки стоит часовой.

– Это жопа, – говорю я.

– Поэтому ты там и останешься.

– В наказание?

– Нет. Это перспективное место. Его называют «Лагерь Роузуотер».

– Это вы его называете «Лагерь Роузуотер». А здесь его называют Пончиком. И нет у него никаких перспектив. Зеваки разойдутся по домам. Купол не откроется.

– Он уже открывался.

– Что?

– Он открылся на несколько минут прошлой ночью, когда вы были в Майдугури.

– И почему эта информация не в облаке или в новостях? Никто не говорит о…

– Мы ее заглушили. Были странные последствия.

– В смысле?

– Один генерал сказал, что вылечился от рака простаты, вдохнув «пары» из отверстия.

– Бред.

– Может быть, а может, раковый диагноз вообще был ошибкой, но в любом случае у Роузуотера есть перспективы. Люди прибывают каждый день. Какой-то профессор из Лагоса подключается к электричеству из ганглия. Подтягиваются строители. Ты нужен мне, как глаза и уши. Ты остаешься.

Я ее не слушаю. Купол открывался. Для меня? Может, он закрылся, потому что меня не было?

Вернувшись из Майдугури, я иду прямиком к куполу. Никаких признаков того, что он открывался. Я пытаюсь обойти его, но спустя час и три литра бутылочной воды я вынужден признать, что он-таки вырос с тех пор, как я в последний раз пытался его обогнуть, и мне нужен транспорт. Не знаю, чего я ищу, – поверхность поразительно однообразна. Периметр определенно увеличился, и по краям видно, где он сдвинул почву и вырвал кусты. Повсюду движение и пыль. На каждом мотоцикле – пассажир. Повсюду военные и люди в черном. Кибер-ястребы рассекают воздух, хотя многие из них валяются на земле, мертвые, разлагающиеся, обгоревшие. Что бы ни контролировало биокупол, оно не хочет, чтобы за ним наблюдали.

Может, я был слишком занят собой и своим горем, а может, слишком устал от сраных тренировок, но теперь вижу, что Феми права насчет Пончика.

Я нанимаю мотоцикл и объезжаю купол, держась за талию водителя. Мы едем по пересеченной местности, скачем по травяным кочкам и земляным холмикам – мотоцикл на такое не рассчитан. Я вижу школы, закусочные, молитвенные собрания. Эти люди здесь надолго. Когда мы прибываем к Северному ганглию, в воздухе пахнет горелой плотью. Это не редкость – какой-нибудь несчастный болван напьется, перелезет через ограждение и поджарится, но в этот раз все не так. Во-первых, солдатик, мальчик-хауса, пытается меня развернуть обратно. Я показываю ему удостоверение О45, и он неохотно отступает, хотя и не пропускает моего водителя. Я плачу тому за ожидание.

Прохожу мимо сетки, установленной в паре футов от купола. Несмотря на формальные знаки биологической угрозы, никто не носит средств защиты сложнее носового платка, прикрывая нижнюю половину лица. Я, конечно, видел горящие тела и раньше. Сожжение – любимая казнь линчевателей и политических соперников по всей стране. Меня самого чуть не сожгли. Но чего я прежде не видел, так это массового сожжения десятков людей.

Я вижу, где их убивали. Ручейки крови, следы волочения на земле, красные лужи. Удивительно, но мух нет. Я уже привык к страданиям, но то, что я вижу, выбивает меня из благодушного состояния. В этом костре из человеческих дров видно движение.

Странно, что я сразу этого не заметил. Большинство конечностей дергается, корчится. Они что… живые? Эти ублюдки что, сжигают их живьем? Но… криков не слышно. Вот глаз, выскочивший из глазницы, но он смотрит на меня. Я вижу, как зрачок меняет размер. Немигающий, выбитый глаз фокусируется на мне. Он видит. Он меня видит.

Возможно, я слишком взвинчен, или мне надоело жить, но я начинаю орать на ближайшего солдата. Не помню, что я говорю, но помню блеск в его глазах и изгиб его губ.

Потом он бьет меня, и я вырубаюсь.


Я провожу два дня в яме, прежде чем Феми меня вытаскивает.

– Ты сдурел? Это же отряд ликвидаторов, – говорит она.

– Они жгли людей заживо, Феми.

– Не людей и не заживо.

– Что ты несешь?

– Помнишь того генерала с раком простаты? Исцеление было настоящим. Все, кто был там в тот момент, вылечились. Мы думаем, что, когда купол открылся, он выпустил какие-то ксеноформы, исцелившие людей поблизости.

– Это значит, что чужой не совсем разочаровался в человечестве.

– Да, – говорит Феми.

– И при чем тут сожжение людей?

– Ксеноформы поработали слишком хорошо. Большинство могил в лагере неглубокие.

– Они подняли мертвецов?

– Но не как Лазаря. Это, скорее, ожившая плоть. Исцеленная, с бьющимся сердцем, открытыми глазами, теплым телом, но без… жизни. Ни воспоминаний, ни души, ни понимания, кем они прежде были. Нам пришлось снова их убить, и смерть их пришла не просто.

– У них внутри ксеноформы?

– Нет. Наши анализы показывают, что ксеноформы просто лечат и исчезают. Ученые полагают, что они вернулись в купол перед закрытием.

Феми садится в джип, бросив меня, грязного, в этих перенаселенных трущобах. Она оставляет мне денег, сертификат неприкосновенности, закодированный в имплантат, автоматический пистолет «Смит и Вессон», запас кетоконазоловой мази и пожелание удачи.

В одной из лачуг предлагают стрижку и бритье. С нее я и начинаю.

Глава седьмая. Лагос, Роузуотер: 2066

Я смотрю на Лайи, этого прекрасного юношу, и не могу придумать, что бы сказать. Обычно я вру, чтобы выкрутиться в таких ситуациях. В Роузуотере не так много людей, бывших тут с самого начала и знающих, каким я был тогда. Многие догадываются, что я непростой человек, но я стараюсь не высовываться, а в мире всегда есть множество большегрудых старлеток, которые быстро завладевают вниманием публики. Иногда я прихожу на футбольный матч или концерт, и кто-нибудь начинает на меня пялиться. Несколько раз со мной заговаривали, но так уверенно, как Лайи, – никогда.

Входит Аминат.

– Он тебе заливает про свои теории заговора?

Она целует меня, и Лайи делает вид, что его сейчас вырвет.

– Перестань. Я не хочу это видеть. – Он поворачивается ко мне. – Ты был в Роузуотере с самого начала.

Какого черта!

– Ты прав, был. Это я на видео.

Лайи улыбается.

– Я понял это, как только тебя увидел.

– Правда? Ты был молельщиком? – спрашивает Аминат.

Молельщиками в остальной Нигерии называют основателей Роузуотера. Поскольку большинство из них страдали от СПИДа или неизлечимого рака, слово приобрело нехороший оттенок.

– Ну, нет. Я был там по делу.

– Как это было? – спрашивает Лайи. – Я прочитал все, все мемуары, посты в блогах, письма и рассекреченные документы. Я слушал все передачи об этом. Я впервые встречаю человека, который был там лично.

– А я как же? – спрашивает Аминат.

– С самого начала. Я имею в виду, с самого начала. Ну, Кааро, как это было?

– Довольно фекально.

– В смысле? – спрашивает Лайи.

– В смысле говенно, – говорит Аминат.

– Да, я знаю, что это значит, но по-моему, он имеет в виду – буквально.

– Угадал. Пахло в основном дерьмом. Сначала животным, потому что рядом была ферма, но вскоре стало еще хуже. Канализации не было. Люди просто рыли неглубокие ямки, делали свое дело и закапывали. Иногда и ямками не заморачивались. Потом стало невозможно никуда ходить, потому что, ну, знаете, всякое случается. Тогда стали использовать берега Йеманжи. Там был обрыв, с которого можно было это делать, и течение все уносило. Поначалу. Из-за вспышек дизентерии и диареи в лагере пострадали дети. Мы собрались вместе, провели несколько городских советов. Это неудобно, когда поселение имеет форму кольца. Надо отправлять глашатаев вокруг Утопия-сити, а это занимает вечность. Мы дали взятку армейцам, чтобы те привезли экскаватор из инженерных войск, и устроили дренажную систему. Это немножко помогло, но прошла еще куча времени, прежде чем федеральное правительство направило к нам санинспекцию. Ароматы в Роузуотере были ужасные. У моей палатки долгое время валялась дохлая лошадь. Она раздулась, потом из нее полезли опарыши, потом она высохла и перестала вонять. И, конечно же, были еще тела реаниматов.

Аминат прищуривается.

– Значит, когда мы говорим «Роузуотер»…

– Ага, – отвечаю я, – мы имеем в виду совсем другое. Настоящее название города, кстати, «omi ododo», что значит «Цветочная вода». Там было мерзко.

– Тебе там нравится? – спрашивает Лайи.

Я замолкаю, потом говорю:

– К этому привыкаешь.


Какое-то время я брожу по участку. Внутри дома у меня странное ощущение – из-за цепи и еще потому, что я не чувствую ксеносферы. Лайи, похоже, думает, что я вышел покурить, и я его не разуверяю. Он так активно проявляет доброту, что мне нужно от нее отдохнуть. Я направляюсь по усыпанной гравием дорожке от задней части дома к восточной стене, под ногами хрустят камешки. Связи постепенно восстанавливаются. Сначала я чувствую садовника, сигнал четкий, как парламентский акт. Его зовут Бернард Окойе. Я вижу его сны. Во сне и в мыслях он видит себя молодым. Он любит женщину по имени Сесилия. В прошлом ему не удалось добиться ее руки. Он начал учиться, но его отец…

– Привет, Грифон.

Эти слова выталкивают меня из лагосского дня, и я оказываюсь в поле. Льет прохладный легкий дождик. Слоновая трава достает до пояса. Вокруг красно-коричневые холмы, поле лежит на дне долины. Никаких деревьев. Я оборачиваюсь и вижу Молару.

– Привет, – говорю я.

Она снова изменилась. У нее все еще крылья бабочки, синие, с черной каймой и пятнышками. Крылья трепещут, но у нее больше не тело насекомого. Теперь она женщина. Коренастая, крепкая, мускулистая женщина с подтянутым круглым животом и маленькими бугорками грудей. Лицо угловатое, острый подбородок, резко очерченные скулы, приплюснутый нос, большие глаза. Темная поросль лобковых волос.

Дождь больше не остужает. Мне жарко, я весь мокрый. Ее тело источает самые серьезные чувственные намерения. Думаю, она никогда не взлетит с такими крыльями – они не выдержат ее вес. Она отворачивается, становится на четвереньки и подставляет мне свой зад. Я подхожу к ней.

Пока мы сношаемся, поле вокруг нас заполняется бабочками самых разных цветов и размеров. Где-то я читал, что они не летают под дождем, и не помню, видел ли такое. Я держусь за плечи Молары, выдвинув когти и впиваясь в ее плоть. Я прихватываю изогнутым клювом ее шею для усиления трения. Течет кровь, но ее смывает дождем. Наше яростное соитие разрывает синюю паутинку крыльев Молары в лохмотья. Не сдержавшись, я раскрываю свои крылья и взмахиваю ими. Сплетенные вместе, мы поднимаемся в воздух в окружении бабочек.

По ее телу пробегает дрожь. Она боится. Сверкает молния, но гром теряется в моем оргазме. В момент оргазма из-за потоков дождя и ее пота я ослабляю хватку. Она падает, кувыркаясь в воздухе, бьет изодранными крыльями, словно это может помочь.

Я возвращаюсь в Лагос, в дом, где живет семья Аминат. В трусах у меня влажно. Бернард стоит в метре от меня, уставившись со странным выражением лица. Я смотрю вниз, но мокрого пятна на штанах не видно. Пока. Я иду в дом.

Приведя себя в порядок, вхожу в гостиную. Я бы уже вернулся домой, идея провести субботу вместе больше не будоражит, как поутру, когда мы с Аминат проснулись. Опять-таки, в доме ксеносфера заглушается. Не то состояние, которое хочется продлить.

Аминат сидит на полу у ног Лайи. Она натирает мазью ногу вокруг лодыжки, там, где она соприкасается с металлом браслета. В этом месте кожа на обеих ногах темнее и грубее. Увидев меня, Лайи улыбается. Аминат понимает, что я хочу уехать, и одними губами говорит: «Пять минут».

– Ты еще навестишь меня, Кааро? – спрашивает Лайи. – Ты мне нравишься.

Он говорит это так искренне, без всякой иронии.

– Навещу, – говорю я вполне серьезно.

Когда мы возвращаемся, солнце висит низко, льет тусклый свет. Работает радио, звучат старые мелодии, сейчас – «Hard to Handle» Отиса Реддинга, а еще крутят Марвина Гэя, The Seekers, The Temptations и множество других исполнителей крунеров в стиле лейбла Мотаун, заигрывавших с африканской музыкой как знаменитых, так и однодневок. Диджей постоянно вклинивается со своими, так сказать, комментариями, но английский у него чудовищный, мы недоумеваем, кого же надо было подкупить, чтобы получить эту работу. Мы подпеваем, если знаем текст, а если не знаем – выдумываем. Смеемся над своей находчивостью и начинаем специально коверкать слова. Когда нам надоедает, просто молча слушаем музыку.

– Твой брат, – говорю я.

– Да, – отвечает Аминат.

– Цепь.

– Я знаю. Ты ведь ничего ему не сказал?

– Нет. Я подумал, что это будет невежливо.

– Спасибо. Он остро реагирует на то, как воспринимают это новые люди.

– Аминат, это хренова цепь.

– Я знаю.

– Ты могла меня предупредить.

– Я знаю. Прости.

– Это не объяснение. Он прикован в собственном доме.

– Он не пленник.

– Тогда почему?

– Чтобы он не улетел.

– Ясно. – Я думаю о жилище Лайи, так дорого обставленном, об этой золотой клетке. Интересно, зачем вообще Аминат взяла меня с собой. Она должна знать, что это странно – сажать на цепь взрослого парня. Разве что она хочет, чтобы я знал об этой стороне ее жизни и, в случае чего, мог сбежать.

– Каждый год на Рождество он выходит посмотреть на фейерверки. А потом весь год проводит дома. Он очень уязвимый, Кааро. Он не может вынести мир, и не мог с самого детства. Мы учили его дома.

Это не так необычно, как может показаться, хотя «уязвимый» может означать, что Лайи психически нездоров. Не все душевнобольные в Нигерии ходят к докторам или в больницы. Иногда их держат дома, чтобы не позорить имя семьи. Я знаю как минимум один дом, в котором старшую дочь привязывали пеньковым тросом в помещении для слуг на заднем дворе, потому что у нее бывали истерические припадки. В таких случаях расспрашивать невежливо, и я ухожу от темы.

– Он довольно красив, – говорю я.

– Все любят Лайи, – отвечает она.

Уже стемнело, когда Аминат высаживает меня у дома. Мы целую вечность целуемся через окно машины.

– С тобой хорошо, – говорит она хрипло. – Ты мне нравишься. Я тебе нравлюсь?

– Ты мне нравишься, – отвечаю я.

Она кивает и уезжает. Я чувствую, что улыбаюсь.

Реаниматки на пороге моего дома больше нет. Я приятно взволнован всем случившимся, и это притупляет мою бдительность, однако, едва войдя в квартиру, я сразу понимаю, что я тут не один. Ничего приятного меня не ждет.

– Я знаю, что вы здесь, – говорю я. – Скажите Феми, что я приду без лишнего шума. Я не хочу насилия.

Незваных гостей двое, мужчина и женщина, на них темные защитные костюмы, маски, очки, в руках пистолеты. Кожные покровы спрятаны. Они подготовились к захвату сенситива.

– Не ходите по ковру в ботинках, – говорю я.

– На колени, – говорит женщина. – Лодыжки скрестить, руки за голову.

Я подчиняюсь, хоть и знаю, что стрелять в меня не будут.

– Я сейчас тебя обыщу. Оружие есть?

– Нет.

– Острые предметы в карманах?

– Ну, хер есть. Я иногда дотягиваюсь до него из кармана.

– Alawada. Пошути еще, посмотришь, что с тобой будет, – говорит мужчина.

Судя по напряжению в его голосе, я могу заключить, что он эмоционально привязан к своей соратнице. А в ксеносфере нет следов их присутствия. Женщина грубо меня обыскивает.

– Я сейчас вколю тебе кое-что расслабляющее. Если дернешься, мой коллега выстрелит.

– Вы меня не убьете, – говорю я. – Феми не…

– Я ничего не говорила об убийстве, – это она произносит по-английски.

Я чувствую укол в дельтовидную мышцу. Вскоре начинает кружиться голова. Я опрокидываюсь назад, но женщина умело ловит меня и опускает на пол, выпрямляя ноги. Убедившись, что я могу дышать, она закатывает мне рукав, повязывает жгут и берет кровь на анализ. Мужчина убирает пистолет в кобуру и достает из сумки сканер. Он похож на волшебную палочку. Я такие уже видел. Они сканируют имплантаты, скачивают телеметрию и прочие данные. Слышен короткий писк, который, полагаю, значит, что сканирование завершено, а потом они отходят от меня. Слышно только гудение холодильника да шум крови в моих венах. Я чувствую легкую эйфорию, но это из-за того, что они мне вкололи. Я лежу на полу довольно долго – и теряю счет времени.

Мужчина пинает меня:

– Садись.

Они ставят рядом со мной маленькую коробочку и активируют плазменное поле, висящее на уровне глаз. Еще до того как оно разворачивается, я знаю, что она меня слышит.

– Это незаконное проникновение, – сообщаю я.

– Ты по-прежнему не носишь пистолет, – говорит Феми.

– Я забываю.

Она в повседневной одежде, на ухе у нее блютус-приемник. Сережек нет, макияж минимальный. А еще она дома, судя по кухне на заднем плане. Я знаю точно, потому что был там.

– Кааро, ты проштрафился.

– Да, но я тогда был молод и глуп.

– Ты знаешь, о чем я.

– Я был не на службе.

– Ты всегда на службе.

– Тогда, возможно, надо что-то менять.

– Возможно, и надо, – говорит она чуть мягче. – Но ты должен обсудить это со мной, а не сбегать, когда в голову стукнет.

– Я никогда не брал отгулов.

– Я знаю. Но ты не закончил допрос, помнишь? Мы потеряли целый день, а это может иметь серьезные последствия. И еще я должна знать, где ты.

– Для этого есть имплантат.

– Его нужно проапгрейдить.

– С имплантатом все в порядке.

– Ты не можешь встречаться с этой женщиной. Аминат.

– Почему?

– У нее… проблемная семья. Ты видел прикованного парня?

– Да. Он симпатичный.

– Он опасный. Просто держись подальше, Кааро. Можешь хоть раз сделать то, что тебе говорят?

– «Хоть раз»? Я всегда делаю то, что мне говорят.

– Зови меня миссис Алаагомеджи.

– Я почти всегда делаю то, что мне говорят.

– Будь осторожнее. От этой семейки одни неприятности. Слишком долго объяснять, но у Аминат есть бывший муж…

– Я знаю.

Она вздыхает.

– С тобой было проще общаться, когда ты был преступником.

– У О45 есть другие сенситивы. Иди подоставай их.

Она молчит.

– Феми, у вас ведь есть другие сенситивы? Я их встречал во время учебы.

– Их мало.

– Что? В смысле?

Она хмурится.

– Не пугайся, но некоторые сенситивы умерли. Остальные больны, а один или два утратили свои способности.

Я наклоняюсь вперед:

– И когда ты собиралась мне рассказать?

– Я не видела смысла тебе рассказывать. Ты хорошо работаешь и не проявляешь признаков деградации. Мы думаем, что это xenosphericus убивает некоторых из вас. Ты самый старший из активных сенситивов, которые сейчас на нас работают.

У меня нет слов. Я думаю о Моларе.

– Мне надо идти, – говорит Феми. – Нужно кое с чем разобраться. К Лагосу вынесло парня, говорит, что он из Америки.

– Американцы много где…

– На прошлой неделе. Он говорит, что уехал из Америки на прошлой неделе. Будь осторожен, Кааро. Ты мне больше нравишься предсказуемым и скучным. Вернись к этому чертову допросу.

Глава восьмая. Лагос: 2043

Мать, наверное, считает, что Фадеке – моя сообщница. Или, может быть, думает, что если ее схватить, то я перестану убегать. Оба предположения неверны и не учитывают эгоистичность воров и необязательность наших отношений.

Я наблюдаю с другого конца улицы. Я потерял один ботинок, но едва обратил на это внимание. Толпа вытаскивает Фадеке из машины и начинает избивать. На крышу машины залезает ребенок и скачет по ней. Фадеке дергают за волосы, пинают в живот. Толпа разделяется надвое, и одна часть приближается ко мне, как зловещее щупальце. Шум заглушает крики Фадеке. Это похоже на футбольный матч. Они распевают «Оле!», и мелодия мне не нравится. Стыдно признаться, но самосохранение пересиливает мою привязанность к Фадеке. Я бегу. Мимо церкви, мимо лесопилки, которая служит еще и остановкой, мимо лжегадалки, мимо болекаджи [22], которая чуть меня не сбивает, мимо стада свиней.

Путь мне преграждают четверо с битами. Все больше народу выливается из дверей и переулков. Я вижу, как Джефф Нортон, англичанин, спокойно наблюдает со своей веранды и курит. Говорят, что он грабит банки. Нортон целыми днями обгорает на солнце и вдыхает канцерогены. Я никогда не чуял в его доме ничего ценного.

Удар я ощущаю раньше, чем испытываю. Наносит его домохозяйка с гаечным ключом. Я спотыкаюсь, и кто-то сбивает меня с ног – местные называют это подсечкой. Удары сыплются градом. Мне нечем защитить себя, и я знаю, что умру.

– Lo mu ibon mi wa!

«Принеси мой пистолет».

Я закрываю глаза и защищаю гениталии. Смерть от пули – не так уж и плохо.

Толпа срывает с меня одежду. Босая нога кровоточит. Я знаю, что будет дальше. Покрышка на шею, дерево, сухая трава, горючая жидкость, и кто-то со спичками или зажигалкой. Я это уже видел.

Я мысленно ищу своих братьев и сестер. Родных. Таких, как я. Раньше я этого никогда не делал, но в трудные времена, знаете ли… Мысленным взором вижу свои мысли как белые волны на черном фоне, во тьме одиночества.

Мой сигнал бедствия отправлен, и я терплю пинки, удары кулаков и бит и страх. Меня обливают бензином. Я начинаю задыхаться от паров и умолять. Открываю глаза, в них попадает бензин, обжигает, и я снова зажмуриваюсь.

Брат, я вижу тебя, но не могу подойти.

Помоги! Сука, помоги мне.

Ты видишь свиней?

Что?

Свиней. Ты видишь свиней?

Я снова открываю глаза, окованный сталью ботинок бьет меня в нижнюю челюсть, добавляя ко вкусу крови еще и грязь. Я моргаю, чтобы прочистить глаза. Свиньи, свиньи.

Где?

Слева.

Я вижу их. Серые, с длинными рылами, волосатые, некоторые с пятнами на спине, роются в мусоре, не обращая внимания на шум.

Подожди, подожди, подожди. Вот! Сейчас! Они отвлеклись на поиски покрышки.

Стадо неподвижно, потому что в том месте, где меня настигла толпа, есть чем перекусить. Я заползаю в пюре из размокшего мусора и нечистот. Запах невыносимый, толпа сто раз задумается. Я двигаюсь быстрее. Слышу визги недовольных свиней. Давясь, закапываюсь глубже в дерьмо. Я на краю глубокого оврага. Местные сбрасывают в него отходы, превращая в свалку. Проблема, конечно, в том, что не все бросают одинаково метко, так что со временем свалка заняла половину улицы и на дороге осталась одна полоса движения вместо положенных двух. Я ныряю в яму, сдерживая рвоту. Я пытаюсь вырыть себе нору и спрятаться, обдумывая следующий ход. Сначала это работает, потом я погружаюсь уже без всяких усилий, потом удивляюсь. Съезжаю по дорожке из грязи, потом падаю вместе с псевдолавиной фекальных масс вперемешку с отбросами.

Я перестаю различать верх и низ, бьюсь о выступы, обломки труб и куски дерева. Короткая вспышка боли – первый сигнал о будущем вывихе плеча. Я падаю целую вечность и, приземлившись на крышу ржавого «Фольксвагена-жука», не чувствую никакой боли. Между мной и моими истязателями миля грязного склона, и они бросают в меня мусором и оскорблениями, но как-то вяло, словно невольно восхищаются моим побегом. Я вывалялся в дерьме, но мой нос уже привык, потому что запах не так уж и плох. Это запах сраной свободы, а он всегда сладок. Я бегу по дну оврага. Вспоминаю, что рядом есть ручеек, и двигаюсь к нему. Толчки во время бега тревожно напоминают о вывихе, но я ничего не могу сделать, только придерживать поврежденную руку здоровой.

Ручей в это время года еле сочится, но это вода, и она течет, а этого мне достаточно. Я ополаскиваюсь. Без мыла мне не отмыться, но я боюсь занести инфекцию через ссадины и порезы. Еще мне нужен доктор, чтобы вправить руку.

Не знаю, когда они появляются, но, подняв голову, вижу на другом берегу ручья двоих мужчин. На них повседневная одежда, но веет от них чем-то сверхъестественным. Я знаю, что могу им доверять.

– Пойдешь с нами, когда закончишь, – говорит первый.

– Не торопись, – добавляет второй. – Не хочу, чтобы ты провонял мне машину.


Один из них выводит меня голым во двор и поливает из шланга. Мне холодно, а вокруг высокие дома, чьи окна смотрят прямо сюда, но выбора у меня нет, а скромность положена только живым, свободным и честным. Я вор, а значит, недостоин даже презрения.

– Руки подними, – говорит мужчина.

– Не могу. – Я указываю на вывих.

Он все равно направляет струю мне в подмышки. После мытья я жду на холоде, весь дрожа. Он приносит тальк и одежду. Штаны малы, футболка слишком большая. Я надеваю красные шлепанцы. Мужчина сажает меня на деревянную скамью, и я снова жду. Уже темно, а электричество за вечер отключалось только дважды. Я слышу, как где-то бьет колокол – время службы. Из окна орет телевизор. Где-то неподалеку яростно собачится парочка. Я слышу запах дыма и перечного супа. Я голоден, но не хочу просить еды, потому что эти люди и так были слишком добры. Я думаю, что случилось с мамой и Фадеке.

– Ее убили, – говорит один из мужчин. Не знаю, как он подошел ко мне так близко и так незаметно. – Фадеке, а не твою мать. Заперли ее в машине и подожгли.

– Господи.

– Пламя очищает, – говорит он.

– Фадеке была змеюкой-вымогательницей, но никто не заслуживает такой смерти.

– Я согласен. – Он осматривает мое плечо. – Скоро придет доктор, взглянет на тебя. Что ты собираешься делать?

– Не знаю… Я думал вернуться домой, когда мама остынет.

– Не делай этого, если не хочешь попасть в тюрьму. Она абсолютно уверена, что самое правильное – сдать тебя полиции. Она думает, что не смогла привить тебе моральные ценности.

– Это не ее вина.

– Она так не думает.

– Не так все страшно. Я не много украл.

– Думаешь, красть по чуть-чуть – это нормально?

– О боже. Вы не какие-нибудь свидетели Иеговы, а?

– Нет. Мы такие, как ты, услышали твой зов. Это мой дом, и ты можешь остаться, пока не встанешь на ноги. Меня зовут Алхаджи.

– А второй парень – твой брат?

– Валентин? Нет, он мой любовник. Любовь всей моей жизни.

Это непростое признание. Я ничего не имею против гомосексуалистов и общался с ними в ночных клубах достаточно, чтобы понять, что мы ничем не отличаемся, но в Нигерии быть геем – преступление. Если об этом разнюхают, арест – это еще лучший исход. Как правило, ворам, ведьмам и геям уготован огонь. Так уж повелось. Я решаю, что если меня здесь поймают, это еще больше все усложнит.

– Я понимаю, – говорит Алхаджи.

– Я благодарен за помощь, но мне не нравится, что ты читаешь мои мысли.

– Прости, я просто столько времени провожу притворяясь, что не делаю этого. Как ты контролируешь свой дар?

– Я не читаю мысли.

– Читаешь.

– Нет. Я отыскиваю вещи. Я слышу мысли таких же, как мы, вот и все.

Алхаджи смеется.

– А как, по-твоему, ты находишь вещи? Думаешь, это ангел божественным светом озаряет твой путь? Люди много думают о том, что им дорого. Ты отслеживаешь ход их мыслей. Это чтение мыслей, ты просто уделял своему дару недостаточно внимания.

Я задумываюсь над этим, а потом появляется доктор, и все вокруг на какое-то время становится болью.


Хоть я уже видел такие плакаты, но Алхаджи первый, кто заводит со мной разговор о Велосипедистке. Он рассказывает мне об этом, потому что верит, что кем бы она ни была, она одна из нас, сенситивов. В этом он ошибается, но ни он, ни я не можем этого знать.

Мне двадцать лет, я готовлюсь покинуть убежище, которое они с Валентином предоставили мне. Я ворую, но осторожнее, чем раньше. Например, я больше не делаю запасов. Краду столько, чтобы хватило на неделю. Алхаджи не берет деньги, полученные незаконным путем, в качестве моего вклада в хозяйство, поэтому я нанимаюсь грузчиком в службу доставки и полностью отдаю ему свою зарплату. Он все равно извлекает выгоду из преступлений, потому что иначе я не смог бы отдавать ему весь заработок, но он этого не знает, так что все в порядке. Благодаря работе грузчиком мышцы у меня такие, каких и в спортзале не накачаешь.

Я не краду у бедных. Я чувствую, сколько денег в доме, и многих не трогаю. Я беру по чуть-чуть у разных людей, распределяя обязательства, словно они платят мне налог. В основном краду у тех, на ком это никак не отразится. В какой-то момент, не могу сказать когда, я решаю брать у людей, которым и так хватает, а потом вламываться к нуждающимся и оставлять им кое-что, за исключением своей доли. Это не альтруизм. Я просто лучше осведомлен о повсеместной нищете, и от этого мне неуютно. Отдавая, я чувствую себя лучше, когда покупаю то, что хочу.

Я учусь закрываться от Алхаджи. Он улыбается и радуется, когда больше не может меня прочитать. В свободное от тусовок время я и сам экспериментирую с чтением мыслей. Получается не очень, но теперь я лучше понимаю, кто из женщин готов со мной переспать. Мотивация, видимо.

Я пью в немереных количествах пиво и «Джек Дэниэлс».

Я думаю о родителях, но это не вызывает у меня каких-то сильных эмоций. Я ненавижу свою мать примерно пять минут. Я плохой сын, я не могу ее винить. Был бы я хорошим сыном, то, наверное, у меня лучше получилось бы копить обиду. Дело в том, что я совсем не скучаю по родителям. Все заботы, все интересы моего отца вертятся только вокруг его дела – сети магазинов, продающих зерно и другие продукты нигерийцам низшего среднего класса, которые закупаются оптом. Он достаточно преуспел и обеспечивает нам с мамой неплохую жизнь. Мы небогаты, но и не нуждаемся, и в обществе нас уважают. На меня ему плевать с момента моего рождения.

Молодой и ветреный, я остаюсь с Валентином и Алхаджи лишь до тех пор, пока меня не начинают доставать их поучения. Я сопротивляюсь, когда Алхаджи пытается навязать мне Хайдеггера. Как подсказывают мне импульсы некоторых нейронов, он хочет, чтобы я стал лучше, но в этом возрасте гормоны кричат громче нейромедиаторов, а кровь по пути к мозгу вечно отклоняется в сторону члена. Я снова начинаю гулять. Ворую все активнее, только не рядом с домом. Плачу за алкоголь, наркотики и приватные танцы.

– Ты когда-нибудь слышал о Велосипедистке? – спрашивает однажды Алхаджи.

Я смотрю футбол. «Черные Звезды» Ганы разносят нигерийских «Зеленых Орлов». Валентин возится с головой Алхаджи, вооружившись сканером для имплантатов. Ходят слухи, что правительственные агенты обнаружили и раскололи шифр, который гомосексуалисты используют, чтобы спрятать идентификационный сигнал, помогающий им опознавать друг друга в общественных местах. Алхаджи только что отключил сигнал, и Валентин проверяет, сработало ли это. Валентин постоянно молчит. Он моложе Алхаджи, но старше меня. Сложно сказать, о чем он думает, потому что его спокойное лицо, как правило, ничего не выражает. Когда они занимаются любовью, один из них стонет от удовольствия на весь дом, но я не знаю, кто именно.

– Нет. Что за Велосипедистка? Спортсменка? – спрашиваю я.

Я говорю не подумав, но тут вспоминаю, что мне на рынке пару раз протягивали буклет. И еще я видел, как полиция срывала плакаты.

– Активистка. Выступает против правительства и принимает желающих в новое общество, которое создала.

– И почему правительство позволяет ей жить? А ее идеальному обществу – существовать?

– В этом-то все и дело. Никто не знает, где она. Говорят, она живет в кочующем поселке под названием Лиджад и оттуда заправляет всем.

– Как? Лиджад?

– Да.

– Чушь собачья, сэр, – говорю я.

– Я знаю. Но думаю, в этих домыслах есть доля правды. Думаю, она такая же, как мы. Чувствует мысли и управляет ими.

Мне это неинтересно, и я делаю звук погромче, чтобы слушать комментарий футбольного матча. Алхаджи больше об этом не заговаривает, но однажды я ее вижу, эту Велосипедистку. По крайней мере мне так кажется. Я вываливаюсь, пьяный, из ночного клуба – проблеваться и привести себя в относительный порядок, чтобы добраться до дома, не привлекая внимания констеблей. За углом я вижу женщину, которая дерзко вскидывает кулак и превращается в сияющий… провал в воздухе. Перед ней стоят семеро людей, как будто слушающих речь. Когда провал исчезает, они замечают меня. Я заканчиваю блевать, а они тем временем расходятся. Один вручает мне листовку с надписью: Лучше ли жизнь в Лиджаде?

Алхаджи я ничего не рассказываю.

Неделю спустя я встречаю Клауса, сумасшедшего бельгийца.

Глава девятая. Роузуотер: 2066

Для допросов с участием сенситивов есть протокол.

Объект никогда не видит сенситива. Должны быть созданы бесперебойные условия работы сенситива и объекта. Сенситив не должен участвовать в мотивировании и поощрении. Под мотивированием и поощрением обычно понимаются избиение и электрошок. Протокол гласит, что я не участвую в физической части допроса. В пытках. Еще мне запрещено задавать вопросы. Я могу, однако, передать агентам список слов для зачитывания. Это крючки, слова-триггеры, которые вызывают мысли.

Я уже установил, что объекту есть что скрывать и что он знает о привлечении сенситивов. Принятые им контрмеры выглядели жалко, но то, что они существуют, выдает знание.

Слова-триггеры лучше работают после периода сенсорной депривации. В наушниках с белым шумом нужно провести не меньше часа. На этом объекте они были двадцать четыре часа, потому что мы с Аминат катались в Лагос.

Я никогда не был так уж предан работе на О45, но и не уклонялся от обязанностей. Я безразличен к своим обязанностям. Это уже прогресс. Раньше я их ненавидел. Смириться с работой на них можно, только если больше жить незачем. Аминат – новая переменная в уравнении, нарушение равновесия.

Я в Министерстве сельского хозяйства в Убаре. Минус четвертый этаж. Комната меньше, чем в прошлый раз.

Объект усадили напротив меня. Между нами, спиной к стене, сидит боком одна из агентов, так, чтобы видеть нас обоих. Она держит листок бумаги, на котором я записал слова-триггеры. Она в очках и с короткой стрижкой. Высокая, но не за счет верхней части тела – сплошные ноги и брючный костюм. Она разглаживает бумагу уже в седьмой раз, по моим подсчетам. Это значит, что она нервничает.

Я сдерживаю зевки и думаю о том, что делает Аминат.

Объект голый, сидит на пластиковом стуле, руки скованы наручниками за спиной. Он потеет, потому что на него направлена нагревательная лампа. Агента-женщину используют, чтобы усилить фактор стыда. Объект весь в порезах, лицо его в синяках, как и в прошлый раз. Наверняка его каждый день избивают.

Агент смотрит на меня, и я киваю.

– Мама, – говорит она.

Объект дергается, и в голове у него появляется лицо: полная женщина средних лет, улыбка, большие яркие глаза, волосы заплетены в косы. Образ окружен безграничной любовью, какой любят Богоматерь. С тем же успехом у нее мог быть нимб. Появляется дом, еще четверо людей, видимо братьев и сестер. Художнику-криминалисту придется потрудиться. Я не узнаю эти места, но запоминаю детали. Это легко, меня учили это делать.

Я киваю, и агент говорит: «Папа».

Слабак. Ублюдок.

Это проявляется в виде слов и запаха… меда? Да, меда. И физической боли – острой боли, не агонии. Сопутствующий образ: мужчина с бородой, суровый, трудяга, работающий руками? Какой-то чернорабочий. Образ матери вторгается по несколько раз в секунду. Это нормально. Когда люди вспоминают о чем-то тяжелом, болезненном или неприятном, они автоматически добавляют счастливые воспоминания, лакировку. Мы все так делаем.

– Латынь, – говорит агент.

Natus ad magna gerenda,[23] думает объект.

Это хитрый ход, придуманный лично мной. Большинство нигерийцев не читает на латыни, не знает ее, за исключением школьного девиза. По первой и обычно единственной латинской фразе можно выследить их альма-матер. А там уже личность и знакомства вычисляются без проблем. Феми похвалила меня, когда я поделился этой техникой.

Еще больше слов.

Бог. Боко Харам [24]. Смерть. Библия. Джихад. Бизнес. Потрясающий. Победа.

Утопия-сити. Джек Жак. Президентский.

Скрытый.

Нимбус.

Америка.

Гомосексуалист.

Честные и нечестные методы. Это война. Тайная война, существовавшая до расцвета цивилизации и усилившаяся с падением Башен-близнецов. Правила приличного общества тут не работают.

Мои вопросы расистские, гомофобские и во всех смыслах оскорбительные. Такая у меня работа. Моя настоящая работа. Я читаю мысли для правительства. Банк – это только подработка. Способ подзаработать денег, попутно отслеживая необученных диких сенситивов.

По окончании я пишу отчет на защищенном, отключенном от сети терминале. Информация сортируется по степени достоверности. Это не точное искусство. Люди часто и сами не понимают того, что думают. Они обманывают сами себя. Мне приходится все это просеивать. Мой отчет точен как минимум на шестьдесят процентов. С высокой долей вероятности двадцать процентов – правда. Остальное – случайности, которые можно отбросить.

Его зовут Толу Эледжа. Фамилия переводится с йоруба как «рыбак» или «торговец рыбой». Ему двадцать три или тридцать три, он старший из семи детей. Закончил начальную школу. Как и его отец, занимался говенным ручным трудом. Что-то случилось, не знаю что – слишком глубоко закопано, – после чего он присоединился к группировке. В этом как-то замешано огнестрельное оружие.

Пока это все, что я знаю.

Мне неинтересно. Я хочу уйти. В том, что я делаю, нет красоты. Это мерзко.


Понедельник.

Бола ловит меня в комнате отдыха.

– Я слышала, Аминат тебе глянулась. Рассказывай. Рассказывай.

Я молчу и пью чай.

– Ты улыбаешься! Ты никогда не улыбаешься.

– Что она обо мне говорит? – спрашиваю я.

Свет ламп отражается в ее глазах.

– Девочки не сплетничают.

– Просто скажи: я ей нравлюсь?

– А она тебе?

– Да.

– Хорошо.

– Ну?

– Что?

– Нравлюсь я ей?

– Она сказала, что ты производишь впечатление.

– Это хорошо?

– Может быть.

– Знаешь, я могу прочитать твои мысли. И ее мысли тоже.

– Ты еще и шутишь. Шутки. Юмор. Она, должно быть, тебе очень нравится.

– Она сказала, что ты уже была замужем.

– Была.

– Ты можешь и не говорить об этом.

– Да все нормально. Это было давно. Я была юна и прекрасна.

– Ты и сейчас прекрасна.

Она толкает меня локтем.

– Ты тот еще ухажер, когда вылезаешь из своей скорлупы.

– Был в юности, – говорю я.

– Бабник! – Она перебирает в воздухе пальцами, и я повторяю жест, касаясь кончиков ее пальцев.

– Конечно. – Теперь я ухмыляюсь, погрузившись в смутные воспоминания. – Так что твой муж?

– Его убили. Ну, я так думаю. Мы ехали на север, повидать мою сестру и ее мужа. Дорога была неблизкой. Доминик постоянно путался в картах и направлениях. Мы остановились в мелкой безымянной деревушке и провели ночь в местной гостинице. Помню, вечером мы поцапались из-за ерунды, потом легли спать обиженные. Тогда в последний раз я видела его живым. Хочу дать тебе совет, Кааро, никогда не засыпай, злясь на любимого человека. Ты никогда себе не простишь, если с ним что-то случится. Я проснулась среди ночи, повернулась и увидела, что в кровати его нет. Я позвала его, а когда он не ответил, подумала, что он все еще злится, и снова уснула. Помню, что следующее утро было особенно прекрасным, так светло было, птицы пели. Все мои поиски были напрасными, паника только росла. Деревенские вроде бы сочувствовали, но они все говорили на хауса, и помощи от них я не добилась. Его тело так и не нашли. Обнаружили только следы крови на траве почти в пятистах метрах от гостиницы. Группа крови и ДНК совпадали.

– Мне жаль, – говорю я.

– Это было давно. Мне уже не больно.

– Аминат сказала, что он ей все еще снится.

Она улыбается, но это больше похоже на гримасу. Потом склоняет голову, словно прикидывает, насколько справедливы ее мысли или то, что хочет сказать.

– Мне говорили, что это нормально – видеть во сне тех, кого теряешь. Первые шесть месяцев или около того Доминик снился мне каждую неделю. Не каждый день, но…

Йоруба говорят «o d’oju ala», когда кто-то умирает. Увидимся во сне.

– Он не старится, – говоря это, она гладит живот. Должно быть, ребенок пинается. – Он все в том же возрасте, в котором умер. Каждый раз умоляет меня остаться. Каждый раз. Говорит, что попал в ловушку и не может найти выход.

– Он знает, что умер? – спрашиваю я. – Он призрак?

– Это всего лишь повторяющийся сон, Кааро. Такое бывает. Вина, какая-то неразрешимая сексуальная херота.

Это не пустой вопрос. Призраки существуют. Я не говорю, что духи мертвых возвращаются, чтобы преследовать живых. Это чушь. Я говорю, что в ксеносфере содержатся некие устойчивые формы. Некоторые люди оставляют свои отпечатки, которые ждут, что их обнаружат. Это в основном фрагменты привычек, или личных заскоков, или фраз. Я знаю как минимум одну мертвую женщину, которая не только полностью сохранила там личность, но и однажды «овладела» живым телом. Но это не ее история.

Перерыв заканчивается.

Мы возвращаемся к файерволу и читаем Айн Рэнд. Ненавижу сраную Айн Рэнд.


«Ты когда-нибудь платил за секс?» – спрашивает Аминат.

На это сложно ответить. Хоть я и не платил за секс, на самом деле спрашивает она о том, занимался ли я сексом с проституткой, а на это намного труднее ответить.

Это секс с проституткой, когда ты не знаешь, что она работница секс-индустрии? Учитываются ли намерения?

– Нет, – говорю я. Думаю, это согласуется с подтекстом ее вопроса. – А ты?

Она смеется. У Аминат два смеха: дребезжащий, который появляется, когда она немножко нервничает, и сочный хохот, который бесконечно меня забавляет.

– Я однажды платила за приватный танец, – говорит она. – Это считается?

– Зависит от того, кончила ты или нет.

Тишина.

– Так ты кончила?

В темноте не понять, но я чувствую, что она смеется.

Я закрываю ей рот поцелуем.


После этого у меня в голове проносятся образы Молары. Все происходящее настолько странно, что я принимаюсь искать бабочку, которую она выбрала аватаром. Это африканская синекрылая бабочка, charaxys smaragdalis, темно-синий подвид. Сильные крылья, развивает скорость до шестидесяти километров в час – впечатляет как для бабочки. Тропическая бабочка из Старого Света. На радужно-голубых крыльях пятнистый узор. На задних крыльях – два отростка.

Почему Молара выбрала именно такой аватар?

Как только я задумываюсь над этим, то… кое-что узнаю. Я выудил это из ксеносферы, у Молары. Это изображение, но не синекрылой бабочки, а похожей внешне. Она механическая, сделанная из сплава металлов и пластмассы, с телескопическим хоботком. Конечностей слишком много – шестнадцать, нитевидных и постоянно шевелящихся. Крылья неподвижны, поэтому вспорхнуть бабочка не может. Она парит без помощи крыльев. Ее корпус занят картой памяти и процессором для контроля данных. Она подсоединяется к серверу, запускает проверку целостности данных и взлетает только для того, чтобы приземлиться на соседний сервер. Серверы тянутся, насколько хватает глаз, уходя за темный горизонт. Другие бабочки взлетают и опускаются на них.

Что за хрень? Фантастический фильм? Арт-инсталляция?

– Привет, Грифон, – говорит она. Крылья перед собой она сложила так, как бабочка не смогла бы.

– Кто ты? На самом деле, в реальной жизни, кто ты?

– Ты знаешь, кто я, Грифон. – Она расправляет крылья, и я вновь отвлекаюсь. – Я гостеприимная подруга.

Глава десятая. Лагос: 2045

Я люблю танцы.

Не профессиональные, где нужно двигаться особым образом и носить смешные костюмы. Обычные клубные танцы: хип-хоп, RnB.

Я люблю танцевать в «Кубе». Сейчас это модный клуб, и останется таким еще пять лет, после чего сгорит в странном пожаре, который полиция объяснит желанием получить страховку, но ничего не докажет. Сюда ходят все местные нолливудские звезды, и военные офицеры невысокого ранга, и наркобароны, но они занимают специальные столики и оттягиваются с трофейными женщинами. Я здесь ради музыки. Я окружен приятелями из числа ненадежных. Я легко трачу деньги, а значит, всегда окружен людьми.

Я вижу толпу симпатичных парней вокруг какой-то женщины. Само по себе это обычное дело. Может, она новенькая или исключительно красивая. Я сам к таким не подкатываю. И все же приглядываюсь. Я ценю красоту, хотя обычно меня больше интересует фигура. Это просто мои личные предпочтения. Я отхожу от своей партнерши, улыбаюсь, киваю, давая знать, что танец окончен. Она поворачивается к другому без всякой обиды. Я подхожу к группе – их человек шесть – и вижу женщину. Она старая и морщинистая. У нее седые, клочьями, волосы, и одета она небрежно. Ее позвоночник искривлен вперед, и это придает ей изможденный вид. И все же она привлекает внимание, и молодые парни внимают каждому ее слову. Рассмеявшись, она замечает меня и останавливает взгляд. Теперь я настолько озадачен, что перестаю танцевать, и смех в ее глазах гаснет.

Ты меня видишь.

Да.

Зараза.

Все в порядке. Я никому не скажу.

Не в порядке. Теперь мне неловко. Выйди и подожди меня снаружи. Я буду через минуту.

Я еще не допил.

Выйди немедленно, мальчик.

Я подчиняюсь. У меня есть машина, которую я скрываю от Алхаджи, и я облокачиваюсь на нее. Интересно, какие чары она использует, что видят похотливые юнцы, когда смотрят на нее?

– Почему у тебя синяки? – спрашивает она.

– Толпа. Еле увернулся от «ожерелья».

– Хм. – Она зажигает сигару, которая жутко воняет, но я этого не говорю, потому что, если честно, побаиваюсь ее. – Таких, как ты, называют скользунами. Искателей, которые воруют.

– Иногда. Я ворую иногда.

– Чаще всего, – говорит она.

– А что насчет вас?

– Я не скользун и не воровка. Раньше я была кем-то вроде проститутки, пока мне не надоело.

– «Кем-то вроде»?

– Все думали, что занимаются со мной сексом, хотя не занимались. Они платили. – Она пожимает плечами.

– А сегодня?

– Выпускаю пар.

– Не слишком они молоденькие для вас?

Она фыркает.

– Будь я богатым мужиком, ты и глазом бы не моргнул. Да, я манипулирую их восприятием. И что? Я имею право на каплю тепла в старости. Тем не менее ты меня видишь.

Я могу заставить тебя увидеть все, что захочу, внучек.

– Не надо, – говорю я. – Я вас уважаю, мамаша. Идите с миром.

– Не зови меня мамашей. Меня зовут Нике Оньемаихе.

Я умираю.

Внезапно она оказывается уязвимой.

– Подвезти вас домой? – спрашиваю я.

Когда Нике садится в машину, молодые люди, кажется, завидуют и свистят. Ревнуют, потому что думают, будто мне досталось то, чего хотят они. От Нике исходит угрюмая злость, но мне жаль ее. Я чувствую, что она до конца прошла то, что для меня лишь начинается. Мы едем молча, но иногда она думает что-то в мой адрес или ее наполняют страх и гнев. Благодаря способностям искателя я узнаю, где она живет. Это лучше, чем встроенный навигатор.

– Внучек, ты не используешь весь потенциал своих способностей, – говорит она. – Ты потерян, как Америка.

– Я счастлив тем, что имею, – отвечаю я.

– Значит, ты дурак, – Нике не издевается, это просто еще одна данность, вроде дождя или гравитации. – Когда дело касается таланта и способностей, всегда надо стремиться к большему. Стань сегодня лучше, чем был вчера.

– Мой талант работает нормально, мамаша. Он делает, что я хочу и когда я хочу. Я этим зарабатываю.

– Пока что. Ты что же, думаешь, я себе то же самое не говорила, пока была в расцвете сил? Слушай, что тебе говорят старшие, Кааро. Они знают больше тебя.

– Простите, если обидел вас, мамаша. – Я нисколько не сожалею, и ей хватает опыта, чтобы прочитать это по мне. Я молод, и мне плевать на все эти банальности и непрошеные советы. Честно говоря, я хочу вернуться в клуб.

Когда мы подъезжаем к ее дому, она выглядит еще слабее. Мне приходится помочь ей выйти из машины, и я вынужден проводить ее до двери.

– Вот ты где. Я тебя везде искал, – раздается изнутри мужской голос. Иностранец, судя по акценту.

Это высокий, выше шести футов, белый мужчина. На нем ни рубашки, ни обуви, только поношенные джинсы. Я принял бы его за одного из американских беженцев, если бы не акцент и дорогие часы. У него дряблая кожа, но это, должно быть, от возраста, потому что под ней видны мускулы. Он из тех белых людей, что похожи на антропологов с их бесстрашием и жесткостью, как у дубленой кожи. Он на меня не смотрит, занятый только Никой. Может, они любовники? Нет, это не тот взгляд.

– Помоги мне с ней, – говорит он.

Вместе мы проводим ее в дом мимо сторожа, который и не скрывает, что хочет спать. Я замечаю как минимум три дорогих машины, проходя мимо. В моем возрасте признаки богатства и вкуса для меня важны. Мужчина проводит меня в комнату, в которой я чувствую болезнь и смерть, но не носом.

– Можешь идти, – говорит белый.

– Нет, пусть останется, – возражает Нике. Она слабо сжимает мое запястье.

Это твой муж?

Нет, это Клаус. Мой наниматель.

Они обмениваются взглядами, и я понимаю, что она что-то ему рассказывает втайне от меня. Он фыркает, бросает на меня взгляд и уходит из комнаты.

– Мальчик, послушай меня.

– Это совет? Я в них не нуждаюсь. Я…

– Замолчи. Так ты не доживешь до старости.

Я что-то бормочу.

– Что?

– Я сказал, что не планирую доживать до старости.

– Я тоже не планировала.

– Мне не нужны ваши советы! – кричу я. – Почему все хотят сделать меня лучше? Срать я на вас хотел. Бабуля, мне жалко, что вы умираете, но я ухожу. До свидания.

– Какой же ты дурак, – говорит она.

Меня захлестывают ощущения. Нике словно проникает в меня, в мой разум, наполняя светом, жаром, звуком, ощущениями. Вот ее брак, кончившийся естественной смертью мужа. Вот она работает проституткой. Я чувствую каждое проникновение, каждое унижение, каждую насмешку. Ашево. В молодости она побывала в Америке. Диснейленд. Флорида. Давным-давно. Она знала насилие и нежность. Тысяча и один косяк, и еще тысяча. Семя, вытекающее из порванного презерватива. Аборты. Много, но ей все равно. Лица, макияж. Ночные сестры. Смерть, разрушение, разложение. Мысли, не в виде слов, но в виде кругов, дисков, пересекающихся сфер, концентрические, расходящиеся вовне. Изменчивые силуэты. Всё, полученное из утробы и растраченное к моменту смерти. Все ее боли и радости, все мои, и всё впустую. Бессмысленность ее жизни и моей жизни. Церковь. Молитва безмолвному Богу, с надеждой на ответ, но знанием в сердце, что ответа не будет. Литания, исповеди, мысленная литургия, возможность спасения. Надежда? Любовь, смех, геморрой и потеря зубов. Члены и деньги, уходящие в бесконечность. Сознание многих, открытое для нее. Для меня. Вот как это делается. Она втрахала это знание в меня, в мою голову, и я плачу. Я чувствую влагу на щеках – мои слезы, смешанные с ее кровью.

Когда все заканчивается, я сижу в одиночестве на полу комнаты. Тело Нике застыло и словно уменьшилось. Ее больше нет. Я устал и вспотел. Клаус стоит в дверях.

– Она умерла?

– Да, – говорю я, потому что больше не слышу ее мысли.

Он подходит к постели и накрывает ее тело.

– Тебе надо бы поесть, – говорит он.

– Я в порядке.

– Неправда. Ты пробыл здесь три дня.

– Что?

– Видать, передача знаний занимает много времени. Пойдем.


Он смотрит, как я ем. Я зверски проголодался и проглатываю три яйца, четыре куска хлеба и два апельсина. Остаются только косточки и кожура. Я звоню Алхаджи и говорю, что я в порядке. Когда он начинает ворчать, я вешаю трубку.

– Ты в порядке, сынок? – спрашивает Клаус.

– Да не так чтобы. Хреново мне. Она украла мою молодость.

– Это как?

– Это так, что я вижу бессмысленность своей жизни. Без конца повторяющаяся алкогольная интоксикация, одни и те же походы по клубам, танцы, знакомства с девчонками. Потрахаться. Потратить деньги. Начать по новой. Все это бессмысленно.

– С деньгами бессмысленность приятнее, вот что я скажу.

– Что?

– Мой девиз – с деньгами все приятнее. Если уж ведешь бессмысленную жизнь – веди богатую бессмысленную жизнь.

Я достаю стеклянную бутыль с орехами кешью и наклоняю ее к ладони. Это соленые орешки, я их ненавижу, поэтому отряхиваю и обдуваю их и только потом отправляю в рот.

– Чего вы от меня хотите, Клаус?

– Я говорю, что ты должен работать на меня. Или со мной. Что то же самое.

– Вы слышали, что я сейчас говорил про бессмысленность?

– Надеюсь, ты заметишь, что среди кучи вещей, о которых Нике сожалела, работа на меня не упоминалась. – Он засовывает палец в левое ухо, очищая его от серы. – Я люблю вашу страну. Здесь можно сделать столько денег. Есть нефть и газ. Население насквозь суеверно, включая интеллигенцию. Церкви и мечети оказывают огромное влияние на людей, на семьи и правительство. Тут есть террористические группировки, тут есть чиновник-параноик, который поселил личного бабалаво в здании парламента. Тут есть запрет на гомосексуализм. Китай и Россия собачатся из-за того, кому быть новыми Соединенными Штатами, и все боятся, парень. Им нужно то, чем обладаете вы. У меня есть клиенты и контакты в правительстве. Я соображаю, как можно заработать. Что скажешь?

Я беру еще орешков и говорю:

– Я подумаю над этим.

И уже знаю, что буду с ним работать.

Глава одиннадцатая. Роузуотер: 2066

Через несколько дней после Открытия проходит своего рода парад.

Вы о нем знаете. Вы видели фотки, и календари, и посты в Нимбусе. Уже и реконструкции есть. Исцеленные – это чудо, искалеченные – трагедия, реаниматы – кошмар, а вот перестроенные – видимо, комедия, или… что-то вроде. Банк закрыт на два часа. Именно столько парад будет шествовать мимо. Он будет медленно, весь день, идти через весь Роузуотер. Может, это выглядит и непрофессионально – закрывать банк, но это Нигерия.

Мы, служащие банка, наблюдаем сверху. Клемент подлизывается, приносит мне кофе. Не знаю почему. Дань уважения герою? Чем я так его впечатлил? Меня терзают подозрения. Бола кашляет, говорит, что из-за этого не спала всю ночь, выглядит уставшей, но находит время прошептать: «И пошлю на вас голод и лютых зверей, и обесчадят тебя».

Внизу кто-то бьет в барабаны. Не из козлиной кожи. Перевернутые пластиковые ведра. Началось. Ведущий – крылатый человек. Он втиснул крылья ястреба в разрезы на спине, и ксеноформы сгладили стыки, возможно нарастив мышцы и кровеносные сосуды, чтобы они заработали. Крылья не впечатляют, но мужчина выглядит счастливым. Я вспоминаю о грифоне, и мне на ум приходит Молара. В ксеносфере ее нет, это лишь мысль о ней.

У женщины, которая, видимо, раньше была кривоногой, колени теперь смотрят назад. Она напоминает статую Калибана или демона. Рядом ковыляет мужчина, у которого с шеи свисает огромный зоб размером с футбольный мяч. На нем шрамы – видимо, мужчина пытался его вскрыть. Он, наверное, ожидал, что зоб уменьшится, но, похоже, что ксеноформы сделали его только больше и лучше.

Вот люди со множеством лишних или сместившихся отверстий, например девушка с двумя ртами, один над другим. Характер шрамов наводит на мысль, что она пыталась изменить форму губ. Вот парень на тележке, которую тащат два подростка. Я предполагаю, что это парень. От него осталась только куча многочисленных конечностей да пучки волос то там, то здесь. Я насчитываю пять рук и три ноги, и все по непонятной причине левые. Единственный безумный глаз смотрит из нагромождения плоти посредине, истекая слезами. Не могу представить, как он в это превратился. Может, несчастный случай на производстве с участием нескольких человек.

Многие обмотались бинтами, точно египетские мумии, скрывая уродские изменения, которые сами на себя навлекли. Люди бросают им деньги или смеются над ними. Они окружены свитой нормальных: дети, несколько полицейских, шутники, агберо [25].

Я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Ты не допил кофе, – говорит Клемент. Его брови поднимаются эдак оптимистично-выжидательно. Мне хочется дернуть его за украшенную металлом косу, просто чтобы посмотреть, как пойдет трещинами благовоспитанная наружность, но я сдерживаюсь. Чего ему от меня надо?

– Я вернусь.

Заворачиваю в туалет на этом же этаже. Дохожу до последней кабинки. Кроме меня, здесь никого нет. Мощный запах дезинфицирующих средств смешивается с запахом дешевого мыла и освежителей воздуха. Вхожу в кабинку, опускаю крышку унитаза и сажусь на него. То, что я задумал, сделать непросто, особенно отсюда, но я не хочу ждать. Я промучился всю ночь, думая о том, что сказала Феми Алаагомеджи о больных и умерших сенситивах. Если бы это пришло мне в голову дома, я все сделал бы там, но так уж вышло.

Я закрываю глаза и бросаю клич. Это сложно, потому что его нужно скрыть от Болы, Клемента и всех остальных банковских сенситивов. Еще это нарушает соглашение с банком, подписанное мной, о несовершении личных действий в ксеносфере на его территории. Поскольку на самом деле на работу мне плевать, меня мало волнует, что я там подписывал.

Я отправляю в эфир одно простое сообщение:


Кто здесь?


Чувствую, как оно расходится волной, как отскакивает от нейромедиаторных блокировок, которые я установил на местное распространение. Открываю глаза: цвета стекают по полю моего зрения, как по безумному полотну Ван Гога. Кто-то входит в туалет, шаги замирают и слышится журчание, а потом шипение автослива писсуара. Мужчина пускает газы, и я слышу звяканье его ремня, когда он стряхивает. Он уходит, не помыв руки. Я снова закрываю глаза, а мой вопрос все еще уплывает вовне. Пять минут, десять – ответа нет. Конечно, мне уже давно не приходилось этого делать, а я в защищенном файерволом месте, но файервол снят для наблюдения за парадом уродов. Дело хуже, чем я думал.

– Привет, Грифон, – говорит Молара. Она появилась в окружении мушиного роя. Они не садятся на нее, просто летают вокруг. Ее крылья полностью восстановились после нашей последней… встречи. Она ничего не говорит, просто опускается передо мной на колени и заползает под передние лапы. Складывает крылья, чтобы уместиться там, и я чувствую прикосновение ее губ. Все это так быстро и неожиданно, что я задыхаюсь и открываю глаза. Цвета вихрятся и перетекают, и сложно понять, где реальность, а где ксеносфера. Где одежный крючок на двери? Повсюду мухи – ползают по двери, носятся вокруг лампочки на потолке, словно планеты, падают мне за воротник. Я ощущаю их так же отчетливо, как и ее губы, и…

Вот в чем проблема с я-образом Молары. Он слишком отчетливый, слишком собранный, слишком целостный…

И я чувствую, как каждый мой волосок встает дыбом, и мягкая цветовая гамма у меня в голове впадает в буйство, цвета расплескиваются друг поверх друга, не смешиваясь. Кровь сверчком стрекочет в голове. После la petite mort Молара исчезает, оставив после себя чувство гноящегося сомнения. Я привожу себя в порядок и думаю.

То, что вы считаете своей личностью, на самом деле это множество разных элементов. В центре – ваше истинное «я», которое вы можете даже не до конца осознавать. Вокруг него оборачиваются несколько ложных «я», которые используются в разное время, в разных ситуациях, социальные маски, которые служат для трансляции подлинного «я» в окружающий мир. Мы без труда переключаемся между ними, когда взрослеем, но они – лишь художественный вымысел. Или это реальные, но альтернативные личности. Смотря каких гносеологических идей вы придерживаетесь. Важно то, что, когда я заглядываю в кого угодно, я вижу эти сменяющиеся личности как размытые границы ментального образа. Границы Молары слишком четкие.

Это может ничего не значить. Я встречал двух-трех детей-аутистов с ярким разграничением «я/не-я» и иногда механистов, но здесь все иначе. Молара не просто дикий сенситив с повадками суккуба.

Здесь происходит что-то другое.


В тот же день, но позже, мне приходится сражаться за свою жизнь.

Я иду к станции, размышляя, считается ли секс в ксеносфере изменой. Не замечаю, что происходит вокруг, и подхожу к билетной кассе, точно лунатик. Утопия-сити светится оранжевым, так иногда бывает. В такие ночи, как эта, цвета сменяются так стремительно, что могут соперничать с северным сиянием.

Я направляюсь в Убар, чтобы продолжить допрос, но решаю порадовать Аминат букетом. Я жду у ее ворот, когда какие-то мужчины подходят ко мне из припаркованной машины. Водитель остается внутри, я замечаю его руки на руле. Не могу сказать, работает ли двигатель. Двое мужчин становятся по бокам от меня, словно ждут реакции на звонок.

– Привет, – говорит тот, что слева, и я поворачиваюсь к нему. Он чуть ниже меня, с гладкой темной кожей, короткой стрижкой, маленькими глазками и окружен облаком одеколона. Второй выше и шире меня, выглядит как наемный амбал. Видимо, телохранитель.

– Привет, – говорю я.

– Цветы доставляешь? – спрашивает он.

– Можно и так сказать.

– Кто ты такой? – спрашивает он.

– Кто ты такой?

Человек озирается по сторонам и снова смотрит на меня.

– Ты меня не знаешь?

– Прости. Я редко выхожу на улицу и не смотрю телевизор.

Что бы он ни собирался сказать, я этого не узнаю, потому что чувствую боль во всем теле и мои конечности дергаются, как будто мне не принадлежат. Цветы падают на землю, а следом и моя голова. Я наблюдаю, как приземляются три лепестка, а потом теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, первая мысль, что в меня выстрелили из тазера. В меня уже стреляли из него, и ощущение похожее. Мышцы болят, во рту кровь. Снов я не видел. Я в тускло освещенной комнате площадью три, может, пять квадратных метров. Я здесь недолго, потому что лежу, несвязанный, на каменном полу, и в тех местах, где я касался пола, тело не замерзло. Подозреваю, что меня сюда бросили и я очнулся от удара. Я лежу лицом вниз, а поднявшись, с радостью обнаруживаю, что у меня все кости целы. Шевелю нижней челюстью, разминаю руки и ноги. Плюю в угол. Тут есть окно, но оно закрыто старыми газетами. Свет проникает сквозь них, но еле-еле. Я подхожу ближе и дергаю за отстающие края бумаги. На окне решетка, а под бумагой тонкий слой побелки. Отсюда мне не выбраться. Отчетливо пахнет тухлыми яйцами. У меня забрали обувь, я пожалел, что не ношу кобуру. Проверяю дверь, сделанную из твердого дуба. На полу – ничего, кроме камушков и грязи. Лениво размышляю, нельзя ли использовать камни, собрать их, разорвать одежду, сделать дубинку – идея, выцарапанная из-под слоев пыли, укрывших мое обучение самообороне. Я подбираю три, но вдруг понимаю, что это не камни. Рассматриваю их в тусклом свете.

Это фрагменты костей.

Я с отвращением отбрасываю их. Они усеивают весь пол, и это не сулит мне ничего хорошего. Я нащупываю ксеносферу. В попытках сделать комнату звуконепроницаемой строители ограничили приток воздуха. Я не могу проникнуть за ее пределы. В комнате, однако, есть эхо предыдущих постояльцев. Остаточные нейромедиаторные паттерны. Я расслабляюсь, вдыхаю и пробую каналы.

Я чувствую страх, смерть и истребление. Я вижу мелькание лиц: черные, белые, пакистанские, мужские и женские, и все перепуганные. Я чувствую, как каждый из них вспоминает любимых. Я понимаю, что все они умерли здесь, кто-то в мольбах, кто-то без сознания, кто-то в борьбе, и все в страхе. Последнее, что они видели, – бледный демонический облик. Искаженный, и у каждого разный, но это тоже нормально. Мы все видим свое, особенно когда боимся. Это не придает мне уверенности. Когда образы и эмоции начинают повторяться, я отключаюсь. Никакой новой информации.

Дверь щелкает, скрипит и открывается. Я отступаю от нее. Входят гладкий молодчик и его телохранитель. У гладкого вокруг правой руки обвязана веревка, которая волочится за ним, уходя вверх, словно привязана к воздушному шарику.

– Зачем ты приходил к моей жене? – спрашивает гладкий.

О как!

– Ты имеешь в виду, к бывшей жене? – переспрашиваю я.

Телохранитель дает мне пощечину. Ощущается она как удар кулаком. Ненавижу насилие, особенно в отношении меня. Запах тухлых яиц проникает следом за ними через открытую дверь и смешивается с одеколоном гладкого. Омерзительно до крайности. Где-то в доме кто-то играет «Gimme the Loot» [26].

– Аминат не для тебя, – говорит гладкий. – Совсем не для тебя.

Я не собираюсь спорить. Для начала пробираюсь в телохранителя. Его мысли примитивны, но у него есть четкий образ… Твою же мать. Тухлые яйца, фрагменты костей, бледный демон, воздушный шарик. Я знаю, что это. Я посылаю сигналы в мозг телохранителя. Убеждаю его, что он под водой. Он начинает задыхаться и задерживает дыхание. Нелепо дергается. Я вхожу в разум его хозяина, но как только делаю это, он отпускает веревку. Я знаю, что будет дальше.

Он врывается в узкую дверь, сшибая наземь бывшего мужа Аминат, и воспаряет к потолку камеры. Веревка привязана к его шее, он бессловесно рычит вне моей досягаемости.

Это пузырник. О45 мне все о них рассказал, но я никогда ни одного не видел. И, если честно, я не рад встрече.

Он бледен, точно белый человек, из которого выпустили всю кровь. У него длинные конечности, клешни, чтобы ловить добычу, длинные, острые, одинаковые зубы, большие фасеточные глаза и почти никаких волос, за исключением нескольких, случайно разбросанных по телу, словно в последний момент. Пенис у него между ног исчезающе мал. Он летает, но без крыльев. Между лопаток у него газовый мешок. Химическая реакция создает газ, позволяющий ему бесшумно парить.

Ах да, и пузырники плотоядны.

Полагаю, они его используют, чтобы избавляться от неугодных людей, то есть от всех тех, кто умер в этой комнате. Он костлявый, со впалым животом. Его держат впроголодь. Он замечает меня, но колеблется между мной, телохранителем и мужем Аминат. От него до меня чуть больше метра, и я не хочу дожидаться, пока пузырник примет решение. Выбегаю через дверь. Слышу крики, но не оглядываюсь.

Я в большой постройке для слуг. В колониальные времена в Нигерии в таких жили рабы. Мы думали, что так должны строиться все дома, поэтому у всех больших постколониальных домов есть пристроенные бунгало. Я отпираю дверь и оказываюсь во дворе, окруженном четырехметровыми стенами. День в разгаре, и солнце печет. У меня нет ни телефона, ни ботинок. Позади слышны звуки борьбы. Никто не кричит. Прости, Аминат, я, похоже, убил твоего мужа.

Архитектура большого дома – сплошные скаты и странные защитные сооружения. Я не смогу залезть на стену, она слишком высока, но если пойду вдоль стены, то найду ворота.

Тут живет бандит, а значит, вокруг должны быть десятки вооруженных людей. Я отыскиваю нишу и вжимаюсь в нее. Едва вхожу в ксеносферу, как слышу треск и хруст стекла и дерева. Пузырник вырывается из дома для слуг. Низ его морды и клешни залиты кровью. Он принюхивается и одновременно глядит в мою сторону. Пузырники плохо видят, но они дополняют визуальную и обонятельную информацию слуховыми импульсами, из чего рождается катастрофическая комбинация.

Он бросается ко мне, веревка, обвязанная вокруг его шеи, болтается позади, точно оборванная пуповина. Раздутый газовый мешок напоминает сшитый из плоти парашют или рюкзак; он летит бесшумно, поэтому я недооцениваю скорость. Не успеваю я отреагировать, как он оказывается у меня перед носом и хватает меня передними и задними клешнями. Отрываясь от земли и не обращая внимания на колющую боль его объятий, я отталкиваю его, уперев руки ему под подбородок. Надеюсь, так он не сможет меня укусить, хотя кровь и безумные дерганые движения очень мешают удерживать хватку. Из мешка вырываются булькающие звуки и сильная вонь. Вдвоем мы весим немало, так что поднимаемся медленно. Наверное, он хочет поднять меня и сбросить вниз, разбив о бетон, и тогда я стану более мягкой и сговорчивой жертвой. Я пытаюсь нащупать его мысли и совершаю ошибку. Я чувствую дикий, непознаваемый инопланетный мозг, и это меня оглушает. Может, он использует другие нейромедиаторы или иное направление импульса, но соединение прогоняет через меня волну боли. Голова словно наполняется битым стеклом. Его мысли, или импульсы, или что там у него, дергают за каждый мой нейрон в отдельности, и я чуть не выпускаю его подбородок. Он клацает челюстями, и сквозь головную боль я вижу кусочки мяса у него между зубами.

Как только мы поднимаемся над оградой, голова пузырника превращается в розовую кашу. Выстрел я слышу секунду спустя, а конечности твари все еще дергаются. Остатки веревки падают вниз. Пузырник испражняется, добавив в общую смесь сюрреалистичный и человеческий запах. Я все еще чувствую в руках вибрацию от удара пули.

Пузырник лишился головы и умер, но я до сих пор болтаюсь в пяти метрах над землей, потому что газовый мешок продолжает работать. Я держусь за измазанную кровью, скользкую, дергающуюся, мертвую плоть, а какой-то гондон в меня стреляет. Я отдан на милость нарастающего ветра. Уносясь от особняка, слышу свист пуль и крики. За домом мужа Аминат начинается болото. Вдали, справа от меня, виднеется купол Утопия-сити. Я недалеко от Убара, и мое начальство будет меня искать.

Я соскальзываю, дотягиваюсь до лодыжки пузырника, хватаюсь за нее, но кровь не дает удержаться. Я падаю и жестко приземляюсь на мокрый земляной холм.

Я не теряю сознание, но решаю не двигаться. Тварь висит в воздухе, поливая меня кровью. Я в ужасе отплевываюсь, очищая рот, но боль пересиливает отвращение. Я лежу, крещенный инопланетной кровью. Вскоре это прекращается. Меня обнюхивает животное, мохнатое и дружелюбное, с холодным носом, но я гоню его прочь. Я хочу подняться и броситься через болото, как киношный беглец, но, видимо, выключаюсь, потому что неожиданно осознаю, что солнце сдвинулось и тени стали длиннее.

– Мистер Кааро, вы здесь? – раздается голос по системе громкой связи. Никто меня так не зовет. Я вскакиваю и снова падаю. Боль.

– Он там!

Кто-то явно заметил мое шевеление, но я больше не могу ни двигаться, ни драться. Я устал, мне больно, у меня нет сил. В жопу.

Я нащупываю другие сознания вокруг себя, готовясь к последней обороне, надеясь вызвать массовый судорожный припадок, чему меня научил Илери.

Аминат, что ты натворила?

Кроме юной вундеркиндши с африканскими кучеряшками, ты самая проблемная женщина, с которой мне приходилось иметь дело.

Первое сознание, до которого я дотягиваюсь, оказывается дружественным. Это кавалерия. Агенты О45 пришли за мной, отследив мой чип.

– Давно, блядь, пора, – говорю я вслух. И снова ложусь.


Больница.

Я не очень пострадал, кости целы, как и все остальное, но мне нужно время отдохнуть и подлечиться. Множественные повреждения мягких тканей, растяжения, инфекция в тех местах, где в меня впился пузырник. Заодно выясняется, что у меня слегка повышено давление. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы врачи были обеспокоены. Я не жалуюсь. За эту неделю мне пришлось поволноваться больше, чем хотелось бы.

Муж Аминат все еще жив.

– Это он? – спрашивает агент, явившийся, чтобы допросить меня. Он сует фотографию мне в лицо.

Я киваю.

– Его зовут Шесан Уильямс. Местный преступник, причастен к нескольким расследованиям, но после совершеннолетия ни одного приговора ему не выносили. Он держал запрещенную форму жизни как домашнего питомца. Найденные вами кости принадлежали людям и животным. В основном пузырника кормили свиньями, но Уильямс мог использовать его, чтобы избавляться от тел. Пока мы не можем ничего доказать.

– В смысле?

– Мы можем доказать, что там есть человеческие кости, но не знаем, кому они принадлежат. Мы не можем доказать, что Уильямс кормил пузырника людьми. В лучшем случае можем вменить ему в вину содержание запрещенного существа. Правовая норма относится к генно-модифицированным формам жизни, потому что закона о содержании инопланетян нет.

– Так он выйдет на свободу?

– Он в коме. Пережил несколько ампутаций и так долго пробыл в состоянии шока, что, по мнению докторов, никогда полностью не восстановится. Функция почек утрачена на пятьдесят процентов. От печени ничего не осталось. Не думаю, что это можно расценивать как выход на свободу.

– А телохранитель?

– Мертв. Вам не стоит смотреть на тело. Пузырник был очень голодный.

Мне не стоит смотреть. Агент делает мне выговор за неношение оружия и уходит. Прямой связи с Феми нет, и я пытаюсь понять почему. Она говорила, что занимается каким-то делом, связанным с Америкой, и теперь я думаю, что это что-то серьезное, потому что она всегда звонит мне, если я облажаюсь.

Приходит Аминат, вид у нее перепуганный и виноватый.

– Прости меня, – говорит она со слезами и обнимает меня так, что, если честно, ребра отзываются болью, но вообще это приятно. Я не морщусь и не вскрикиваю, хотя мог бы.

– За что ты извиняешься? Не ты травила меня хищником, не ты стреляла из тазера.

– Я не думала, что Шесан станет… Я имею в виду…

– Вы все еще женаты.

– Формально, да. Я все еще замужем за ним, но не потому, что неравнодушна или люблю его. Я… мы так и не собрались заняться документами. Он всегда был ревнивым, но я и подумать не могла, что он… а теперь ты в больнице.

– Не так тут и плохо, – говорю я. Это правда. Мне нравятся больницы. По выходным я часто бываю в реанимации и палатах химиотерапии, блуждая в ксеносфере. Умирающим открываются удивительные вещи о жизни, у них есть чему поучиться, у их сожалений. Мастер по ремонту стиральных машин, умирая от рака гортани, думал только об одном:

Нет прощения тому, кто заставил ангела плакать.

Я так до конца и не понял, что это значит, но оно отдавало страданием.

– Лайи сказал, что молится за тебя, – говорит Аминат.

– Но не может навестить, – говорю я, вспоминая цепь.

– Нет. – Она забирается на больничную койку, похрустывая длинными ногами и сбрасывая туфли на пол.

Я двигаюсь в сторону.

Интерлюдия: Задание 2. Роузуотер: 2056

Похороны. Один из первых обычаев, которые меняются в результате появления биокупола, – это похороны. Гробы приходится заваривать намертво, а могилы теперь заполняют цементом, а не землей. И вот почему.

Я живу в убогом сборном доме в месте, которое мы называем Тайво. Оно названо в честь гангстера, у которого есть брат-близнец Кехинде, живущий по другую сторону купола. Они вдрызг разругались и не могут друг друга видеть. Разбили банду надвое и поделили преступность в Пончике. Мое текущее задание – прочитать их обоих и собрать подробную информацию о ключевых криминальных фигурах в конурбации. Я работаю как бы под прикрытием. Ошиваюсь возле них и добываю информацию из мыслей. На дело я обычно с ними не хожу. Проникнув в сознание Тайво, я знаю, что они мне доверяют. Считают чуть поехавшим, но надежным, хоть и бесполезным в драке. Один член банды думает, что я, возможно, гей.

Мы живем как будто в коммуне, в одном большом помещении. Совместное выделение газов порождает доверие. Неправедно нажитое добро лежит, запечатанное, в яме, под замком. Проход туда охраняется собранным в Гуджарате боевым механизмом. Я пытался выводить разговор на бота, чтобы Тайво подумал, где он его добыл. О45 хочет знать. Пока не получается.

Каждый день я записываю все, что узнал, крохотным убористым почерком и сворачиваю в цилиндрик размером со жвачку. Ровно в два ночи я просыпаюсь, чтобы помочиться, как раз когда подлетает один из бесшумных дронов О45. Я помещаю данные в ячейку, и он улетает. Все это время моя голова проводит в ксеносфере, выслеживая наблюдателей. Их нет, и даже боту из Гуджарата снятся электроовцы.

В этот раз дрон не улетает: у него есть что-то для меня. Приказ. Координаты места, куда я должен попасть. Наверное, что-то важное, если они готовы рискнуть моим прикрытием в банде Тайво.

Я пробегаю милю до переулка, в котором спрятал дешевенький багги. Пончик постепенно превращается в настоящий город, хотя по большей части и деревянный. Сталь и бетон появляются, но медленно. Больше он напоминает пограничный городок, немного спартанский, немного анархичный. Скармливаю координаты системе управления и выезжаю на пыльные улицы. Луны нет, и я часто попадаю в колдобины. Я поддерживаю ментальную связь с одним из гангстеров, тревоги пока не было. Ему снится жареная кукуруза и одна из проституток.

Ближе к месту я вижу лучше благодаря Южному ганглию. Он сияет ярче биокупола, могучий, фаллический. Чувствуется остаточный запах тех полудурков, которых убило током. Сюда съехалось еще несколько машин, а вот домов почти нет. Я знаю это место. Здесь мы хороним умерших.

Льющийся свет фар освещает клочок земли. Мой багги не будет участвовать в иллюминации. Останавливаюсь примерно в ярде от ближайшей машины и остаток пути иду пешком. Вижу людей, которые кажутся окутанными ночью и тайной.

– Я Кааро, – говорю я. – Кто главный?

– Ты от О45? Какой-то ты молодой, – говорит одна из теней. – Капрал Ремилекун. Армия.

– Что ж, капрал, не хотите рассказать мне, в чем дело?

– А мысли мои прочитать не можешь? – говорит он. Остальные смеются.

Мои глаза привыкли, и я вижу его лучше. Самодовольный, крупный, мускулистый и вооружен автоматом. Носит берет. Я ненавижу Ремилекуна с первого взгляда. Ненавижу, потому что давно его знаю. Он как раз из таких людей, которые избивали меня в детстве, от которых я убегал. Я так и слышу голос Илери.

Не пользуйтесь своим даром легкомысленно. Вы опасны, с вами шутки плохи. Ваш гнев может сводить людей с ума. Этого нужно избегать. Будьте профессиональны, профессиональны всегда. Но это не значит, что нельзя кого-то проучить, если это тактически необходимо. Что я имею в виду? Если кто-то стоит между вами и вашей задачей, вмажьте ему от всей души.

Я выдыхаю, прощупываю его сознание. Он неспокоен. Сенситивы вызывают у него тревогу, а его я-образ мелок, ничтожен по сравнению с пушкой, которая размером почти такая же, как он. Я его изолирую. Погружаю во тьму, плотнее которой он ничего не видел. Он стреляет, но даже вспышка выстрела теряется в беспощадной черноте.

– На помощь! – кричит он. – Офицеру нужна помощь! Есть тут кто-нибудь?

О, тебе нужна компания, Ремилекун? Будет тебе компания.

Во тьме раскрываются глаза. Большие глаза, маленькие глаза, кошачьи глаза, пустые глаза, желтушные глаза, налитые кровью глаза, светящиеся глаза. Все глаза, которые он вспоминает с ужасом. Ремилекун верещит как коза на бойне, и когда он уже готов обмочиться, я возвращаю его.

Он падает на землю, садится, поджав колени, быстро осматривается и трясется. Его люди неуверенно топчутся вокруг.

– Есть еще кто за главного? – спрашиваю я.

В конце концов, кое-как изобразив уважение, они разъясняют мне проблему. Шум там, где его быть не должно. Стук, треск, скрип, точно из викторианского романа ужасов. Имплантаты некоторых мертвецов, похоже, спонтанно реактивировались, что и привело армейский патруль первым делом на кладбище. У них есть два экскаватора, бронемашина, несколько джипов и десять человек. Девять, если не считать Ремилекуна.

Ганглий трещит и швыряет молнии. Ночные птицы недовольны.

Не отпуская солдат на поверхности и не прерывая связи с гангстером в Тайво, я ищу жизнь, живое сознание. Ничего, но я не могу быть уверен, что грязь не блокирует ксеноформы.

– Выкапывайте их, – говорю я. А сам залезаю в багги вздремнуть, пока они выполняют приказ.

Ожидая, я пытаюсь дотянуться до Энтони. Это мое новое хобби. Я хочу проникнуть в биокупол. Может, это молитва? Может, я молюсь космическому богу? Как до этого дошло?

Кто-то пинает дверь моей машины. Я открываю глаза.

– Они готовы.

Шестнадцать гробов. В воздухе пахнет мокрой землей и гнилью. Кого-то из этих мертвецов не забальзамировали.

На этот раз я смотрю без искажающего поля Ремилекуна. Тут не все военные. Кто-то из дружины, кто-то гражданский, районные мальчишки. Земля вспахана, будто плугом. Гробы разбросаны, словно семена, а не жатва. Я иду по борозде, которая приводит меня в точку ровно посередине между ними. Звуков нет. Бойцы смотрят на меня.

– Я ожидал, что будет шум, – говорю я.

– Прекратился, как только мы стали копать.

Они все расслабились, повесили винтовки на плечи и курят. Бродячий пес входит в световое пятно, но взвизгивает, когда в него бросают камнем. Ремилекуна я не вижу.

Там, в Тайво, бандит, с которым я связан, шевелится, переворачивается и снова засыпает.

За спиной у меня гудит южный ганглий. Интересно, сколько обожженных трупов сегодня лежит у его подножья.

Я не закрываю глаза.

Тянусь, нащупываю ксеносферу…

Кофо, один из солдат, прячет в карманах несколько тысяч долларов. Он и не заметит пропажу нескольких сотен…

Грохот выдергивает меня из транса. Все гробы взрываются, щепки разлетаются в ночи. Я теряю связь с Тайво, со всем. Реаниматы бросаются ко мне, тянутся, напирают и расталкивают друг друга. Поднимается такое зловоние, что я содрогаюсь от отвращения. Я паникую и, не зная как, вырубаю всех солдат. Я слышу, как они кричат от боли. Я бегу. Руки хватают меня.

Суки. Отвалите от меня нахер.

Навыков рукопашного боя как не бывало. В панике я вслепую размахиваю кулаками.

Я бегу. Я бегу в направлении ганглия. Подальше от этих долбаных реаниматов.

Реаниматы не думают. Я не могу заглушить их сознание белым шумом: у них его нет. Меня хватает слишком много рук, слишком много тел повисает на мне, замедляя бег. Я падаю в пыль.

Зачем я им нужен?

Я слышу звук от ножа, который можно услышать на бойне. Сталь, взрезающая плоть и кость. Влажные удары и треск. Я слышу его сознание еще до того, как вижу его.

Ремилекун пробивается сквозь бездумных реаниматов. Он делает это потому, что не хочет объяснять мою смерть своему начальству. Его презрение ко мне сродни ядовитому газу.

Другие бойцы приходят в себя и присоединяются к схватке.

Реаниматы умирают.

Снова.


Позже загорается костер. Реаниматов сжигают и развеивают под аккомпанемент проклятий на йоруба. Я молчу. Они все боятся и ненавидят меня, но и хрен с ними. Я веду свой багги обратно в Тайво, справа от купола, пытаясь перегнать восходящее солнце.


Я отпиваю кофе, и мне тут же хочется его выплюнуть. Эти кофейные зерна явно не были частично переварены млекопитающим для улучшения вкуса. Запах лучше, так что я подношу чашку к носу и просто вдыхаю.

– Кааро, ты меня слушаешь? – спрашивает Феми.

– Да, мама, – говорю я. Это правда лишь отчасти. Еще я смотрю на экран телевизора, где Джек Жак, местный горлопан, пытается убедить камеру, что у Роузуотера должен быть собственный мэр. В Нигерии мэров не бывает. Мужик с ума сошел.

– Это какая-то лажа, а не отчет. Ты чуть не погубил людей, – сообщает Феми. Она говорит из плазменного дисплея, созданного голобоксом размером со спичечный коробок. Сигнал расшифровывается моим имплантатом. Любой другой человек поблизости увидит пятно и услышит белый шум. В кофейне все равно никого, кроме усталого баристы.

– Они были солдатами, – говорю я. – И говнюками.

Феми еще сильнее прищуривается.

– Ты поджарил их мозги, когда они были на операции.

– Это была случайность.

– Ты сбежал, Кааро.

– Я не оперативник. Я собираю информацию, Феми. Я не дерусь, я не стреляю, и я определенно не хочу иметь дела с полчищами мертвецов, восставших из могил, чтобы сожрать мои мозги.

Она массирует виски.

– Реаниматы не едят мозги, необразованный ты ублюдок.

– Но и коллективные обнимашки они точно устроить не хотели, – говорю я.

Она вздыхает.

– Кааро, ты должен понять, что внутри О45 существует сопротивление работе с сенситивами. Ты работаешь точнее большинства из них, но проблем, кажется, создаешь в два раза больше. Не все тебя любят, – последнюю фразу она произносит медленно и по-английски.

– Что ты имеешь в виду?

– Агент не может сбегать от перестрелки. Ты прошел подготовку, у тебя есть оружие. Если ситуация того требует, используй и то и другое. Если это повторится, последствия будут неприятные, так что отрасти уже яйца.

– Можно одолжить твои?

– Давай шути. Увидишь, что будет, если из-за тебя умрет человек. Хотя бы один. Возвращайся к своему гангстеру и не смей игнорировать сеансы связи.

Плазма рассеивается. Не знаю, почему она злится. Я в прошлом году ясно сказал ей, что не хочу иметь ничего общего с их драгоценным агентством. Сосредотачиваюсь на телевизоре.

Жак говорит о том, сколько прибыли приносит стране один только оздоровительный туризм в Роузуотере. Большая часть идет в федеральную казну, но он считает, что ее нужно инвестировать на местном уровне. Федеральное правительство берет налог с туристов, которые каждый год приезжают на Открытие за исцелением. Оно берет налог и с тех, кто просто хочет увидеть биокупол, свидетельство Первого контакта, и перестроенных, и реаниматов. Сейчас Роузуотер не получает ничего от этих доходов. На первом Открытии в прошлом году было меньше тысячи человек. В этом году больше пятисот тысяч человек собралось вокруг биокупола. Некоторых пришлось нести туда на носилках. Больные СПИДом приезжали целыми автобусами и грузовиками. Разбитые проселки, которые в Роузуотере сходят за дороги, не справляются с таким трафиком.

– Приток людей должен регулироваться и облагаться налогом. Так это и происходит. Однако доходы должны идти нам. Мы построили этот город своими голыми руками. Мы рыли отхожие места, расчищали буш, разгоняли диких собак и терпели укусы мошкары, потому что здесь наше место. Благодаря поступлениям у нас появятся хорошие дороги, транспорт, современная канализация, электричество, не зависящее от местных генераторов, гражданская оборона и все прочее, что сопутствует нормальной человеческой цивилизации. Это не Дикий Запад. Это не пограничный город. Это двадцать первый век.

Жак – убедительный маленький засранец, в этом ему не откажешь.

Я встаю, плачу по счету и выхожу в грязь.

Глава двенадцатая. Лагос: 2055

В пивной «Семеро сыновей» я осушаю кружку, отрыгиваю, прикрывшись тыльной стороной ладони, и отыскиваю нужные слова в глубинах своего пропитавшегося пивом мозга. Женщину, которая может выслушать, которая хочет выслушать, редко встретишь, а я люблю поговорить. Она кивает, словно понимает, что я только что сказал, хотя это сомнительно.

– Это не так просто, как вам кажется, – говорю я. – Большинство людей, когда что-то ищут, думают, будто знают, что найдут.

Она спрашивает, что я имею в виду.

– Потерянное меняется уже потому, что потеряно. То, что вы найдете: ваш объект, ваша идея, ваш человек, ваша вещь, – это не совсем то, что вы потеряли.

Она спрашивает, справлюсь ли я с работой.

– Да, – я говорю это с некоторой печалью, но деньги беру.

На руке, которая протягивает плату, блестит обручальное кольцо. Кожа гладкая, ухоженная, светлая. Одежда на женщине дорогая. Часы, ожерелье, серьги – все очень недешевое. На лице нет морщин, глаза ясные, волосы густые и здоровые. Мне хочется укусить ее щеку – не по злобе, а чтобы узнать, насколько насыщен вкус ее плоти. Она никогда не болела малярией или дизентерией. Никакой микроб не поселится на этой коже.

– Вы прекрасная женщина, – говорю я.

– Спасибо.

– Это не комплимент, мэм. Я говорю это потому, что такую красивую женщину кто-то может вожделеть, например супруг. Так, может, вы мужа как раз и присматриваете, может, его и хотите найти?

Я произношу это вопросительно, но женщина не снисходит до ответа.

– Мэм, мой опыт говорит, что клиенты, которые ищут супругов, редко бывают довольны результатами.

– Понимаю.

– Нет, не думаю, что вы понимаете. Привлекательные клиентки вроде вас… ну, нечасто сталкиваются с тем, что их отвергают.

– Думаю, что справлюсь, – говорит женщина. – Что нужно сделать?

– Дайте мне руки.

На самом деле мне не нужно брать ее за руки, но я убедился, что та или иная форма участия повышает удовлетворенность клиента. Некая театральность, не важно насколько тонкая, гарантирует более щедрые чаевые и бонусы. А еще мне хочется коснуться ее, почувствовать эту шелковистую кожу. Она не разочаровывает. Такое ощущение, что лежишь на облаке, которое то ли есть, то ли нет, а эти мышцы никогда не знали физического труда. Думаю, она даже на клавиатуре никогда не печатала. Вся техника, которой она пользовалась, была либо с тачскрином, либо с голополем.

Меньше чем за минуту я нахожу то, что она ищет. Дорога чиста, как белки ее глаз.

– Нам нужен будет автомобиль, – говорю я.

Она просит счет и подает знак человеку, сидящему у стойки. Он кивает и выходит из бара. Я его не знаю, но эта богачка приехала сюда не на такси и не на автобусе. Клаус, сумасшедший бельгиец, просто сказал мне быть в этом месте и в это время, и что тут будет женщина. Никаких имен. Женщина знает, что я незарегистрированный искатель или зарегистрированный, но занимающийся незарегистрированным розыском ради дополнительного заработка. Клаус никогда меня не подставлял.

Счет оплачен, макияж подправлен, женщина выводит меня наружу дожидаться ее машины.

Водитель останавливает машину в тридцати сантиметрах от моих ног. Это черный полноприводный внедорожник с тонированными стеклами. Женщина садится назад, я следую за ней, хотя не должен бы. Никто не знает, где я, и, если это ловушка правительства, я могу провести остаток дней под арестом, без всякого суда.

– Куда, босс? – спрашивает водитель.

В этом голосе я различаю многое. Образование. Этот вымуштрованный неформальный тон, маска, натянутая, чтобы успокоить простолюдина. Никакой это не водитель. Глубокий голос, зубы во рту, мышцы повернутой шеи. Это как минимум профессиональный телохранитель.

– На запад, – говорю я.

Едем в тишине, за исключением моих указаний. Сорок минут спустя водитель говорит:

– Мы кругами ездим, босс.

На эти слова женщина поднимает голову.

– Вы неправы, – говорю я. – Но я вас прощаю. Траектория, которую мы описываем, называется спиралью. Мы движемся по кривой с постоянно уменьшающимся радиусом. Мы направляемся к центру.

– Почему мы не можем сразу поехать в центр? – спрашивает женщина.

– Вы платите мне за работу. Дайте мне ее выполнить. – Я чуть отодвигаюсь от нее. – Я не знаю конечной точки, но знаю дорогу.

Женщина скрещивает и выпрямляет ноги. Из-за этого движения облачко духов щекочет мне нос. Неожиданно у меня возникает мощная эрекция, и я прячу ее между бедер, чтобы никто не заметил.

Дорога становится уже. Темные окна придают миру насыщенность, которой ему не хватает в реальности. Выцветший песок кажется янтарным, а не привычным бежевым цветом пустыни.

Они ближе. Уже скоро.

Дорога тряская. Домов все меньше. Кустики неприхотливых сорняков, отходы производства, выброшенные паллеты. Последние признаки цивилизации – это знаки ограничения скорости, искореженные и порезанные на металлолом, а потом – лишь сухая красная земля. Через заднее стекло я вижу, что внедорожник поднимает трехметровое облако пыли.

В небе кружат ястребы.

Здесь.

«Остановите машину», – говорю я.

Мое сердце колотится. Я близко. Я замечаю, что женщина обменивается с водителем многозначительными взглядами, но я не хочу или не могу об этом думать. Я пойман голодным экстазом, который не могу описать, но который чувствовал множество раз. Поэтам нравится звать это страстью искателя.

Я пытаюсь открыть дверь, но не могу справиться с ручкой. Скорее.

– Откройте чертову дверь. Сейчас же. Сейчас же! Kia, kia!

Я чувствую капли пота на коже. Водитель выбирается слишком медленно, потом открывает другую дверь.

На земле, в пыли, лежит кусок дерева с половиной дверной петли, маркер фантомного прохода, ведущего в никуда. Я ненадолго сосредотачиваюсь на нем, потом делаю ровно четыре шага вперед. Поворачиваюсь на месте на этом пустыре. Пинаю рыхлую грязь, и что-то меняется. Я приседаю и поднимаю то, что нашел, левой рукой, растираю между указательным и большим пальцами. Это не сухая земля, это опилки.

Я оглядываюсь на машину и вижу, как выходит женщина, ее платье трепещет на ветру, будто какой-то призрак дергает за подол. При виде ее бедер я еще больше возбуждаюсь.

Я говорю:

– Мне нужна…

– Лопата, – заканчивает водитель. Он уже идет к багажнику. Подозрительно, что он знает, что он заранее приготовил лопату, но я откладываю это на потом. Меня одолевает желание найти, обнаружить, и я буду рыть землю, если это принесет мне покой.

Я копаю молча, только пыхчу и тяжело дышу. Придерживаюсь ритма, зная по трудовому опыту юности, что это единственный способ довести работу до конца. Рубашку я снял, когда одежда промокла от пота. Женщина и водитель не предлагают помочь и наблюдают за мной, никак не комментируя и не испытывая никакой вины, привычное отношение богатых к работнику-простолюдину.

Вокруг меня тяжело приземляются четыре ястреба. Это киборги СКН, записывающие информацию, закачивающие ее в небесные серверы.

Лопата ударяется во что-то твердое, в ботинок.

– Здесь кто-то есть, – говорю я. – Кого-то похоронили.

Копаю вокруг и руками выкидываю комья. Моими стараниями постепенно выясняется, что труп не…

– Не один. Вот… это рука от… это не… – Я поднимаю взгляд и вижу, что женщина и ее водитель совсем не удивлены. Они стоят, как телефонные столбы на ветру: кажутся неподвижными, но передают тайную информацию. – Это не та работа, которой я занимаюсь. Отвезите меня назад, сейчас же. Я… Я не имею к этому отношения. Клаус ошибся, я такой работы не делаю. Я не работаю. Я безработный. Полиция будет…

– Уймись, – говорит водитель.

– Ты нашел? – спрашивает женщина.

– Транс кончается здесь. Это человек, которого вы искали, сто процентов. Точнее, один из этих. Но вы это уже знали, так ведь? Вы знали, что он мертв и что его… – Господи, я не могу перестать говорить.

– Уймись. – Водитель смотрит вокруг, потом на часы.

– Пожалуйста, умоляю вас, не убивайте меня, – говорю я.

– Зачем нам тебя убивать? – спрашивает женщина. Потом говорит водителю: – Они опаздывают.

– Если вы отпустите меня, можете забыть об оплате. Мне нужно жить, чтобы заботиться о семье, – говорю я.

– Нет у тебя семьи. Теперь заткнись, пожалуйста. Ты начинаешь меня раздражать, – говорит женщина. Они с водителем продолжают осматриваться.

Если я выберусь отсюда живым, то прикончу Клауса. Он, наверное, даже не бельгиец. Сраный немецкий нацист, ублюдок, говноед! Я стою в неглубокой могиле, не зная даже, копать мне дальше или попробовать сбежать. Бежать некуда. Пустошь на мили вокруг, почему здесь и удобнее всего прятать тела. Я, наверное, смогу обогнать водителя, не говоря уж о женщине, но есть и другие факторы. Униформа водителя выпирает в нужном месте, намекая на скрытое оружие. Я, может, немножко и телепат, по-своему даже замечательный, но обгонять пули или отражать их кожей не умею.

– Я обычно нахожу беглецов и украшения. А тут… мертвые тела меня пугают. Пожалуйста! – Если бы только я смог выдавить слезу. Обычно я хороший актер – как все лучшие мошенники – и, когда угроза невелика, легко могу заставить себя плакать. Но сейчас от страха и глаза, и горло у меня пересохли.

Я слышу его: шум лопастей, рассекающих воздух. Вертолет. Вглядываюсь в небо и вижу, что он приближается с запада.

– Наконец-то, – говорит женщина. Она подходит ближе к краю могилы. Я могу заглянуть ей под юбку, но и страсть искателя, и мой сексуальный интерес угасли. – Ты знаешь, что мы, люди, возможно, первые приматы, убившие своих естественных врагов? Мы научились использовать орудия, и бац! Взлетели в иерархии, благодаря противостоящим пальцам и большим мозгам.

Вертолет уже близко, ей приходится щуриться от поднятой им пыли и напрягать голос, перекрикивая грохот.

– Это интересно, – отвечаю я, хотя мне все равно. – Я этого не знал.

– Просто слушай. Ты родился с определенными преимуществами, которых нет у других людей.

Как и ты, думаю я, но не говорю.

– Твои ментальные способности – образно говоря, как большие пальцы. Что бы, по-твоему, сделали львы и пантеры, если бы понимали значение развивающихся отстоящих больших пальцев? Они бы уничтожили человечество – нас, этих зазнавшихся обезьян. – Теперь ей приходится придерживать юбку. – Ты обязан зарегистрироваться как искатель.

– Да, я знаю, и…

– Просто слушай. Ты лучший, кого мы встречали. Удивительный, правда. Одна женщина из Оджоты обошла весь Лагос, прежде чем добраться сюда, но могилу точно указать не смогла.

– Это не точно…

– Один из этих людей был моим мужем. Остальные – такими же, как он, диссидентами. Я знала, что его ликвидировали, но мое начальство не говорило мне, где он похоронен.

– Почему? Что… я не понимаю.

– Я из Отдела сорок пять. Мы уже давно пытались найти тебя или кого-то вроде тебя. Мы не собираемся тебя убивать, хотя могли бы, и никто бы не узнал. Мы не посадим тебя в тюрьму, хотя могли бы, потому что ты нарушаешь закон. У нас есть для тебя работа. Выполни задание, и не просто будешь свободен, но и неплохо заработаешь. Тебе решать. Согласен?

Она достает удостоверение, чтобы подтвердить, что работает на тайную полицию. Вертолет приземляется и извергает вооруженных людей в униформе, которые распространяются, как чума, окружая меня. Вариантов становится все меньше.

– Скажи «да», – говорит водитель.

Да ну на хер.

– Да, – говорю я.

Глава тринадцатая. Роузуотер: 2066

В больнице я лежу недолго. Недели хватает, хотя двигаюсь я еще с трудом, а моча красноватая на вид. В последний день я спрашиваю, где лежит Шесан Уильямс, и, поскольку я работаю на О45, меня к нему пускают. Он подключен к аппарату искусственного жизнеобеспечения и окружен семьей. Его вторая жена монументальная толстуха. Она буквально напоминает памятник жадности. Лицо, правда, красивое.

В ксеносфере Шесан окружен однообразным серым туманом. Он выглядит озадаченным. Я шепчу его имя, и он испуганно оглядывается. Я спрятал от него своего грифона. Колеблюсь. То, что я сейчас сделаю, плохо, но я помню свою беспомощность, когда меня держал пузырник, а мимо свистели пули, и помню кости в камере. Помню, как кровь того существа лилась мне в рот.

– Шесан Уильямс, кончилась твоя безнаказанность, – говорю я. – Причинять боль ангелам – всегда плохая идея.

Я создаю образы пузырников, шесть штук, и натравливаю их на него.

Пузырники бросаются к нему и начинают кусать. Я знаю, что это только игра ума, но он будет испытывать реальный страх и реальную боль от каждого укуса. Когда они покончат с ним, все начнется заново, каждый раз свежий ад. В реальности лицо у Шесана безмятежное, он выглядит отдыхающим, спокойным. Его семья не тревожится.

Когда я возвращаюсь к себе в палату, меня ждет Аминат, собравшая мои вещи.

У меня есть трость на всякий случай, но я все равно ее использую. Представляю, как отбиваюсь ею от нападающих. Мне нужна такая трость с потайным клинком. Я бы его извлекал и чертил свои инициалы в воздухе. Был бы заправским рубакой.

– Бола хочет с тобой поговорить, – сообщает Аминат в машине.

– Хорошо, – отвечаю я. Я переживаю то чувство нереальности, которое знакомо и вам, если вы лежали в больнице. Окружающий мир кажется странным, к нему нужно привыкнуть.

– Ей очень плохо, – говорит Аминат.

– Наверное, ребенок вот-вот появится.

– Она… э-э-э… она потеряла ребенка.

– Прости, что? Как? Когда?

– Я тебе не говорила, потому что у тебя были свои проблемы. Она серьезно больна.

У меня сосет под ложечкой.

– Отвези меня к ней.

– Конечно. Забросим твои вещи домой…

– Нет. Сейчас, пожалуйста. Мне нужно увидеть ее сейчас.


Так странно видеть Болу с плоским животом.

Она дома, лежит на диване, укутанная, кожа обвисла. Она кажется старше, ни намека на былое дружелюбие. Рядом с ней пластиковый стакан с водой и соломинкой, через которую она время от времени пьет. Это детская соломинка с жизнерадостными цветочками, которая кажется неуместной.

– Я не понимаю, – говорю я.

– Садись, – говорит она. Голос у нее слабый, а слова даются с трудом.

Я сажусь на столик в центре, это невежливо, но стулья слишком далеко.

Я кашляла со дня парада. Кашель усиливался, потом появилась кровь. Ребенок… мне пришлось рожать. Это невыносимо.

Когда она делится этим со мной в ксеносфере, меня окатывает ее отчаяние, и вместе с тем – некоторый стыд. Болу не учили быть сенситивом, по крайней мере официально, как обучали меня в О45. Она скорее традиционная адептка, нашедшая свой путь методом проб и ошибок, и промышляла в периферийных городах и деревнях, пока ее не нашли банковские охотники за головами. Сильная. Интересно, какой бы она стала, если бы прошла обучение. Непрошеной волной накатывают ее образы и звуки. Она находится – или была где-то в ксеносфере – со своим мертвым мужем, Домиником.

Бола?..

Можно.

Хотя она так же доступна, как любой простой человек на улице, я все равно должен спросить разрешения. Она хочет, чтобы я это сделал, может, даже нуждается в этом. Из уважения я использую свой настоящий я-образ, не грифона.

Ее разум – разлагающийся храм. Пол из гниющего мяса, колонны сочатся слюной, слизью и гноем. Окна впускают желтушный свет: солнце, профильтрованное через желчь. Стекла сделаны из толченых почечных камней. Нет ни сидений, ни скамей, но несколько опухолевидных наростов принимают облик стульев. Они бугристые, но со впадинами, в которые может сесть человек. Алтаря нет, но на полу сидят две фигуры. Одна из них – я-образ Болы, какой она была в двадцать с небольшим. Позади нее сидит на корточках высокий худой мужчина, в котором я узнаю Доминика. Я вижу только верхнюю часть его головы, но его глаза следят за мной, недобро поблескивая. Его руки сжимают ее плечи. Рот Болы чуть приоткрыт, как будто она не успевает дышать с нужной скоростью, но я вижу, что ее грудь поднимается и опускается медленно.

Хватка Доминика – полная противоположность объятиям любимого.

– Доминик, верно? – спрашиваю я.

Он не отвечает, но продолжает следить, как я приближаюсь. Податливый мясной пол нервирует меня, но я заталкиваю любые признаки слабости подальше. Останавливаюсь перед ними, потом обхожу вокруг и понимаю, почему он не говорит. Его рот впился в ее спину, зубы погрузились в мускулы. Кровь медленно стекает вниз. Не знаю, что это значит, но для Болы – явно ничего хорошего.

– Отпусти ее, – говорю я.

Он не отвечает. И не двигается, хотя не сводит с меня глаз.

Я с силой бью его в висок. Его челюсти разжимаются, и Бола падает на пол. Он скалится и вскакивает, поворачиваясь ко мне. Его рот, нос и подбородок перепачканы кровью и соплями. Он похож на дикаря, но по сути остается человеком.

– Бола, воспоминание это, фантазия или вымысел, но оно зашло слишком далеко. Думаю, мне придется…

Делай, что должен, – отвечает она.

Доминик теряет ко мне интерес и возвращается к Боле. У нее на спине рана, соответствующая его зубам, но не верная анатомически. В ней пульсирует кровеносный сосуд, который я не опознаю, но через него утекает жизненная сила Болы или ее эквивалент в этом месте.

Я превращаюсь в грифона и погружаю клюв в шею Доминика. Хватаю его за бока передними лапами и взмахиваю крыльями. Мы взлетаем, Доминик пытается вырваться, истекая не кровью, но сукровицей. Я пинаю его задними лапами, разрывая плоть когтями. Взмываю под крышу храма, и роняю его, и ныряю следом, держась на растоянии тридцати сантиметров. Когда Доминик ударяется об пол, снова поднимаю его, но разворачиваю лицом к себе. На этот раз я рву когтями его живот и грудь. С хлюпаньем вываливаются органы. Он перестает биться и замирает. Его глаза гаснут.

Я ненадолго зависаю в воздухе, потом открываю глаза и возвращаюсь в комнату Болы. Она, кажется, уснула.

Спасибо… Так устала…

Отдыхай. Я выйду сам.

Аминат ждет меня.

– Что ты сделал? – спрашивает она.

– Что-то вроде экзорцизма, – говорю я.

– Она была одержима?

– Нет, она запуталась в собственных воспоминаниях. Что-то вроде мысленной петли, из которой не могла выбраться. Я разорвал петлю.

– Теперь ей станет лучше?

– Она вообще не должна была заболеть физически. Это никак не связано. – Я вспоминаю храм из гниющего мяса. – Не должно быть связано.

Что-то во всем этом меня беспокоит, но я не могу уловить что. Я устал, я сам только что из больницы. Прошу Аминат высадить меня у дома. Звоню Феми Алаагомеджи, но она не отвечает.

– Я проведаю тебя после работы, – говорит Аминат.

– Я не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, – говорю я.

– Работаю с наркотиками, – отвечает она, поднимает руки, растопыривает пальцы и трясет ими, что должно внушать ужас. Целует меня и уезжает.

Моя квартира кажется заброшенной.

– Вторжения?

Пятисекундная задержка, и квартира отвечает:

– Не было.

– Сообщения?

– Не было.

– Музыка. Отис Реддинг.

Я раздеваюсь, ложусь на пол – только на минутку, но засыпаю.

Глава четырнадцатая. Неизвестное местоположение: 2055

Когда я волнуюсь, мой дар становится непредсказуемым.

Вертолет уносит меня от Лагоса и доставляет на военную базу, но я понятия не имею, где она. Это не беда, поскольку я – искатель. Я всегда могу найти дорогу домой, но это зависит от расстояния, и потребности в транспорте, и от того, придется ли мне воровать, что кажется вероятным, судя по длительности полета.

Меня держат в белой комнате без окон, под вооруженной охраной. Меня не кормили, и, по моим прикидкам, я провел здесь уже семь часов. Эта психопатка и ее охранник-качок со мной не летели, а похожие на роботов военные, приставленные ко мне, не разговаривают, как бы я к ним ни подкатывал.

– Так это Сорок пятый отдел? – говорю я. – Ух ты. Светло тут.

Кажется, охранник чуть шелохнулся. Кажется, его глаза сузились, а может быть, мне показалось. В любом случае это уже какая-то реакция.

– Знаешь, я очень хочу есть. Очень. Умираю с голода. Я очень, очень хотел бы перекусить. Как насчет этого, боец?

Охранник не движется.

– Ты знаешь, что твой желудок пустеет в промежутке между девяноста и ста восьмьюдесятью минутами после приема пищи? Это правда. Это факт. – Я отталкиваюсь и качаюсь на стуле, пока он не встает на две ножки. – Я, видимо, из тех, у кого девяносто минут, потому что… ох! Живот никак не перестанет урчать. Может, потому что я завтракал пивом. Ты как думаешь?

Охранник не движется.

– Тебя как зовут?

На этот раз он точно наморщил лоб. Малюсенький признак раздражения, но все равно хороший результат. Дверь открывается, и я вздрагиваю. Стул со стуком падает.

Входит богачка, на этот раз одетая в облегающий бежевый костюм. Она держит несколько листков бумаги, плоскую прямоугольную жестяную коробочку и зажигалку. Меня снова охватывает вожделение, да еще и приводит друзей.

– Пожалуйста, скажите, что это меню, – говорю я.

– Соглашение о неразглашении, – говорит женщина. – Подпиши и оставь отпечаток большого пальца.

– Вам очень нравятся большие пальцы, да?

– Просто подпиши чертов документ, Кааро.

Клаус выдал им мое настоящее имя! Никогда больше не буду работать с этим бельгийским ублюдком. Тинтин и фруктовое пиво тоже пусть горят в аду. Я расписываюсь поверх пунктирных линий, там, где стоит крестик. Открываю коробочку, прижимаю палец к чернильной подушечке и оставляю отпечаток пальца. Отдаю бумаги женщине и вытираю палец о бедро.

– Спасибо.

– Кто вы?

– Я из Отдела сорок пять.

– Я это уже знаю. Как вас зовут? В каком вы звании?

Она улыбается, хоть и с насмешкой, но мое сердце ускоряется.

– Ты немного о нас знаешь, правда? Эта организация основывается не на иерархии, Кааро. У нас нет званий. Планарная концепция. Это значит «плоская».

– Я знаю, что такое «планарная». – Это ложь.

– Хорошо, поэтому не требуй встречи с моим начальником или менеджером или чего-то в таком духе.

– Не буду. Как вы управляете своей организацией без начальства?

– На удивление хорошо. Гораздо лучше, чем в любой другой организации в Нигерии, я тебе скажу.

– Скажите, как вас зовут. Пожалуйста. Я же не могу вызывать вас по номеру каждый раз, когда вы мне нужны или я думаю о вас.

– Ты слишком много болтаешь.

– Мне уже говорили. Имя?

– Миссис Феми Алаагомеджи.

– Миссис?

– Недавно овдовевшая.

Конечно. Муж погребен в братской могиле.

– Приятно с тобой познакомиться, Феми…

– Миссис Алаагомеджи.

– Феми. Можно мне поесть, в знак доверия?

– Может быть, позже. – Она кладет зажигалку на стол между нами. – Скажи мне, ты слышал о Велосипедистке?

– Что-то слышал. Это же какая-то девушка, убитая в Ибадане в 2044-м вместе со всей ее деревней? Ее призрак порой является людям, и они впадают в истерику. Это городская легенда.

– Это не городская легенда, – говорит Феми.

– Это городская легенда, – говорю я. Пренебрежительно цыкаю зубами. Внутри, однако, все бурлит. Вспоминаю случайно замеченный пьяной ночью воздетый кулак и закрывающийся провал в пространстве. – Послушай, семьдесят шесть процентов городских легенд специально разрабатываются, ты это знаешь? Это вид байки. И вообще, что тебе за дело до Велосипедистки?

– Мы хотим, чтобы ты ее нашел.

– Так вам нужен не я. Вам нужен Дэн Эйкройд и еще этот… как его там? Который снимался в «Водной жизни» и обнимался со Скарлетт Йоханссон?

– Кааро.

– Я не занимаюсь поиском привидений. Хотя забудь. Накорми меня, и я найду столько привидений, сколько захочешь.

– Кааро, прочитай файл. Я принесу тебе рис и оку эко. – Она нажимает кнопку на зажигалке, и передо мной возникает голоэкран. – Потом примешь решение.


Файл – это письменный отчет капрала Фолашаде Оломире, и большая часть информации связана с допросом профессора Алоиза Огене, специалиста по теоретической физике. Дело в том, что, согласно его чипу РЧИД, 28 февраля 2044 года он отправляется из Лагоса в Ародан. Он исчезает с радаров вплоть до 14 марта 2044 года, когда подходит к полицейскому посту на шоссе Лагос – Ибадан, сбитый с толку и просящий встречи с женой. Это могло бы быть простым делом о пропаже человека, вот только исчезло все население Ародана. Также к документу прилагаются фотографии. Феми сдержала слово, и я жую, пока читаю. Я так голоден, что не чувствую вкуса, просто глотаю. Не важно даже, что мне принесли оку эко, что переводится как «труп из Лагоса» – это дешевая макрель, и никто не хотел бы, чтобы его застали за ее поеданием. Говорят, что голод – лучшая приправа.


Объект Алой Огене не смог ничего сказать касательно исчезновения одной тысячи ста семидесяти пяти гражданских лиц из поселка, известного как Ародан. Он настаивал, что не убивал их, и действительно, тела обнаружены не были. Он продолжал говорить о юной девочке по имени Ойин Да, уроженке Ародана, которая нашла его в университете и отвезла в поселок, чтобы взглянуть на машину. Сделанный им набросок смотри в прилагающемся jpg-файле 478.


Набросок совсем не похож на машину. Бедолагу, должно быть, запытали до полусмерти, потому что он не мог провести прямую линию. Расшифровать символы не получается, поэтому закрываю фотографию. Существует некая машина, если не в реальности, то у Огене в голове. Продолжаем.


Огене утверждает, что девочка Ойин Да активировала этот механизм, после того как он внес предложения, которые могли усовершенствовать ее функции, какими бы они ни были. Он утверждает, что она исчезла вместе со всем населением Ародана сразу после этого.


Над текстом всплывает фото Огене. Круглое лицо, приплюснутое сверху, короткие волосы, седые волоски в бровях. Я никогда не учился в университете, но именно так представляю себе профессора. Это значит, что, скорее всего, профессора так не выглядят. Я сворачиваю фотографию и читаю дальше.


Предварительный осмотр и тщательная экспертиза не обнаружили никакой подобной машины или сопутствующих чертежей. Я присутствовала на месте лично. Мое первое впечатление – у Огене психотические галлюцинации. Он говорил, что работавший в колониях ученый по имени Роджер Конрад построил машину, но вернулся в Англию около 1960 года, оставив там механизм. Ойин Да починила его, если верить Огене. Что интересно, он утверждал, будто Ойин Да не говорила по-английски и общалась на языке йоруба или фразами из Библии на йоруба, переведенными на английский.

Через контакты в британском посольстве и общение с MI5 в Лондоне я смогла установить, что Конрад действительно существовал, возможно, он прибыл в Нигерию примерно в 1953 году и поселился где-то в Йорубаленде [27], выполняя некие неуточненные поручения британского правительства (в то время Нигерия была британской колонией). Его могла сопровождать группа солдат. Он вернулся в Лондон в 1961 году, провел семь лет в окружной психиатрической лечебнице и был выпущен в рамках программы общинного ухода. Он покончил с собой в 1975 году.


Я добираюсь до встроенного аудиофайла под названием «допр. часть 11–10». Нажимаю на него. Слышится мужской голос, он ниже, чем я ожидал от интеллектуала, но неуверенный, испуганный и порой ломается.


«Я вздрогнул и проснулся, пометки, которые я сделал на чертежах, пропали. Шум, грохот машины ошеломлял и пугал. Я получал бесчисленные пинги от кибернаблюдателей, ястребов. Их было около сотни вокруг, все смотрели на велосипедный блок, записывая событие.

Звук, издаваемый машиной, стал выше. Из единственного входа струился свет, похожий на северное сияние. Вой было слышно по всему Ародану, вместе с доплеровским заиканием. Жители выбежали посмотреть, что происходит. Казалось, звук достигнет крещендо, и тогда что-то случится. Сверху валил дым чернее ночи. Некоторые ястребы пролетели через него, словно анализируя природу сажи. Мать Ойин Да что-то крикнула мне, но я не смог услышать из-за шума. Она убежала в ночь.

Ястребы начали падать с неба. Очки у меня треснули. Я упал на колени. Мозг так и горел из-за вибрации, но прежде чем потерять сознание, я уловил яркий свет». Алой Огене останавливается и всхлипывает, потом продолжает.

«Когда я очнулся, был день, и я был один. Прошло две недели, и я бродил по округе, пока не вышел к полицейскому посту. Они меня арестовали, обвинив в убийстве».

«На самом деле мы обвиняем вас в геноциде – в этнической зачистке жителей Ародана», – это уже женский голос, уверенный, безжалостный. Видимо, капрал Оломире. «Вы – игбо. Все убитые вами люди – йоруба. Это племенной мотив».

«Так значит, я массовый убийца». Сардонический смех. «Но где же тела?»

Запись неожиданно обрывается.


Следующая часть озаглавлена: «Расшифровка с микрофона в камере». Множество всплывающих окон предупреждает о высокой степени секретности материала и угрожает самыми разнообразными карами. Я убираю их.


Время: 26/04/2044 16.13:21

[Неопознанный звук на записи]

[Неопознанный звук на записи]

Неизвестная: О нет. Ваше лицо. Оно все разбито. Простите. Я пришла сразу, как только смогла.

Неизвестный: Скорее. Нужна куча энергии, чтобы держать его открытым.

Неизвестная: Хорошо!

Проф. А. Огене: Ойин Да?

Неизвестная: Простите, что втянула вас в это. Идите со мной.

Проф. А. Огене: Моя работа.

Неизвестная: Здесь вас ждет только смерть, профессор Алой.

[Неопознанный звук на записи]

[Неопознанный звук на записи]

Неизвестная: Вам тут понравится, проф.

[Неопознанный звук на записи]

###Конец записи###


У меня в горле застревает рыбья кость, я кашляю, пью воду и снова кашляю. Машу́ охраннику, показываю на свою спину, но он – голограмма или статуя. Когда кость проходит дальше, я показываю охраннику средний палец и продолжаю читать.

Дальше идет аудиофайл под названием «Фрагмент доклада 08–32».


«Его чип-локатор исчез. Мы обыскали камеры, окрестности, ближайшие здания, искали везде». Это голос Оломире.

«А следы крови или физиологических жидкостей в его камере? Как признаки борьбы, я имею в виду».

«В камере всегда есть кровь и говно… простите, отходы жизнедеятельности. Это тюрьма. Заключенные постоянно сопротивляются. Там полно его ДНК, если вы об этом, но от старых стычек, дефекации и мастурбации».

«Вы опрашивали его жену?»

«Мы… слушайте, мы не любители, понимаете? То, что мы потеряли заключенного, еще не значит…»

«Капрал, пожалуйста, ответьте на вопрос для протокола».

«Да, мы опрашивали жену заключенного. Она не смогла помочь».

«Не смогла или не захотела?»

«Она была парализована горем».

«Она думала, что он мертв?»

«Нет, но на тот момент он подозревался в массовом убийстве. Это может расстроить, если у вас тонкая душевная организация. У нее именно такая».

«Понятно. Что случилось потом?»

«Я составила рапорт и ожидала инструкций. Получила их и исполнила».

«Что это были за инструкции?»

«Объявить, что профессор Алой Огене скончался в заключении еще до казни, и заявить, что место его похорон содержится в тайне, чтобы предотвратить вандализм со стороны родственников погибших».

Запись заканчивается.


Я потягиваюсь и чешу живот.

Огене пропал, Ойин Да пропала, жена парализована горем. И это было одиннадцать лет назад. Все знают эту историю с призраком, но верят в нее лишь суеверные. После чтения файла у меня появились еще вопросы, но я не могу отбросить историю Велосипедистки как выдумку, тем более когда узнал, что она существует. Типа. Я видел кулак, который мог принадлежать кому угодно. И я был пьян.

Возвращается Феми. У нее идеальный макияж, и мне достается свежая доза ее духов. Она садится напротив и выключает голоэкран. Он мерцает в воздухе, потом гаснет.

– Итак? – говорит она.

– Интересно, – отвечаю я. – У меня есть несколько вопросов.

– Я отвечу на что смогу.

– Сорок пятый отдел получает все данные съемок, сделанных ястребами, так? От СКН?

– Я не могу это подтвердить.

– Хорошо, переформулируем. Я полагаю, что О45 имеет доступ к серверам СКН. В рапорте говорится, что в день исчезновения Велосипедистки и жителей Ародана в округе было много ястребов. Что с этой информацией?

– Вся информация, полученная из этого района между 28 февраля и 14 марта, была повреждена.

– Что случилось с чипом РЧИД Огене?

– Пропал. Деактивирован. Никто не знает.

– Феми, я выслушал твою сказочку. Признаю, что она довольно занимательная, но не очень понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделал с этой информацией.

– А это не очевидно? – говорит Феми. Она откидывается на спинку стула и улыбается. – Кааро, мы хотим, чтобы ты завербовал Велосипедистку для работы на нас.

– Э… что?

Интерлюдия: Задание 3. Роузуотер: 2057

Как-то я слишком со всем затянул.

Я поскальзываюсь на пакете для мусора и растягиваюсь на земле. Царапин не чувствую, на отряхивание не отвлекаюсь. Продолжаю бежать через ночь. Полимер телефона вибрирует, но я его игнорирую. Я знаю, кто это. Тайво хочет поиздеваться или задержать меня, пока его гуджаратский бот меня выслеживает. Говно сраное!

По крайней мере улицы лучше, чем год назад. Много гудронных и профилированных дорог. Небо Роузуотера утыкано кранами и редкими небоскребами. Международные компании наконец-то взялись за дело, и целыми днями, не исключая воскресений, слышится шум стройки. Йеманжа стала чище, потому что строятся зачатки канализации.

Я бегу. Бота за спиной не слышно, но это еще ничего не значит. Индийская роботехника лучшая в мире, и движки работают тихо. Единственный шум, который я ожидаю услышать, это взрыв, когда он сбросит снаряд. Грудь разрывается от боли, и я почти вижу, как мои предки манят меня с того света. Я забегаю в тупик, разворачиваюсь и бросаюсь в ближайшее строение.

Ночь безлунная, и видно плохо, потому что сейчас сезон Харматана и частицы сахарской пыли, принесенные пассатом, понижают температуру и наносят ущерб как дыханию, так и сушащемуся белью. Робота это не замедлит. Похоже, один из лейтенантов Тайво хакнул мой имплантат, и он транслирует наводящий сигнал. Я представляю себе это сообщение.

Я здесь, давай отыщи меня! Я здесь! Э-ге-гей! Поймай меня, смертоносный индийский робот!

Мелькает мысль, не вырвать ли мне имплантат, но я тут же ее отбрасываю. Он специально погружен глубоко, чтобы его нельзя было вытащить, не задев важную артерию и не отбросив копыта в процессе. Я мог бы купить подпольный хак, чтобы остановить сигнал, но времени нет. У меня есть… была только пятнадцатиминутная фора.

Я вижу узкий желоб. Я кое-как туда втиснусь, а вот бот, уверен, не сможет. Соскальзываю вниз. Это вход во что-то, вроде силоса. Я оказываюсь среди кукурузных початков, упакованных в джутовые мешки. Темно. Я задерживаю дыхание, чтобы угомонить сердце.

Я все еще связан с Тайво. Качество моего дистанцированного чтения в последнее время снижается. Профессор Илери говорит, что причина в активизации строительства, из-за чего постоянные соединения чаще разрываются. Ксеносфера более фрагментирована.

Какое-то существо проползает по моей ступне. Здесь должны водиться крысы, но я их не боюсь.

Феми говорит, что за последние два года я передал О45 терабайты информации о близнецах. Я это знаю, говорю я. О45 уже давно может их посадить, говорю я. Просто ставим точки над i, говорит она. Не сегодня-завтра, говорит она. Ага.

Я беспорядочно копаюсь в мозге Тайво, высасывая все, что могу, учитывая неустойчивую связь между нами. Не знаю, кому будет от этого польза, если я умру, но это лучше, чем…

Я слышу удар и гудение. Гуджаратский бот снаружи, бьется о вход. Сейчас я уже не понимаю, чем думал, когда выбрал это закрытое пространство. Это боевой робот. Через минуту он решит запустить гранату. Выход только один. Блестяще.

– Кааро!

О, это просто замечательно. Тайво говорит со мной через систему громкой связи, встроенную в робота.

– Кааро, я знаю, что ты там, внизу.

– Привет, босс, – отвечаю я.

– Odale ni e, – говорит он. Ты предатель.

– Ta lo so yen fun yin, egbon? – говорю я. Кто тебе это сказал, Уважаемый Брат?

– Pa nu mo! Mo ti mo fun oshu meji. – Заткнись. Я знаю об этом уже два месяца.

У робота есть реак, и он расширяет проход. Куски кирпича и цемента сыпятся внутрь, поднимается облако пыли. Оружия здесь нет.

Через нашу ментальную связь я чувствую, что он не хочет меня взрывать. Он хочет медленно меня выпотрошить и хочет это записать.

– Mi kii nse olopa, – говорю я. Я не коп.

Он смеется. Неискренность слышна через динамики.

– Okuro ati odale. – Лжец и предатель.

Появляются трещины, и стены подаются. Я боюсь, что все сооружение рухнет на меня, но оно держится. Крысы пищат от страха, и я слышу, как они копошатся. Высота робота – два с половиной метра, ширина вариабельна. Он регулирует ее для большей маневренности. Он похож на танк, без всяких человеческих черт. Приземистый вертикальный цилиндр из черного сплава, покоящийся на горизонтальном. Вокруг него светится силовое поле, защищая от обломков, грязи и повреждений. Что-то жужжит и вращается у него внутри, звук становится выше, словно он заряжает оружие. Небольшой цилиндр, на этот раз дуло, показывается из туловища и нацеливается на меня. Даже пол дрожит.

– Ile l’omo owa ti n mu ‘na roko, – говорю я.

Робот останавливается, выключается, переконфигурируется. Цилиндры схлопываются, конструкция складывается. Мой телефон звонит. Я отвечаю, карабкаясь через завалы к выходу, оставляя механизм позади.

– Привет, Тайво, – говорю я.

– Что ты натворил? Это дорогая техника!

Я не совсем понимаю, что натворил, видимо, вытащил из мозгов Тайво пароль деактивации. Ему я, впрочем, этого не скажу. Не знаю, в курсе ли он насчет сенситивов. Чем меньше знает, тем лучше.

– Я думаю, тебе стоит попросить деньги назад, – говорю я. – Awon agba ni gbogbo oro lo lesi, sugbon kii se gbogbo oro laa fesi si. – Старики говорят, на каждый вопрос есть ответ, но мы отвечаем не на каждый вопрос.

Сбрасываю звонок.

Оказавшись снаружи, я обнаруживаю, что на меня нацелены пушки. О45 наконец-то услышал мой сигнал бедствия. Они велят мне держать руки так, чтобы их было видно.

– Идите в жопу, – говорю я и ухожу.

Феми Алаагомеджи звонит и звонит, но я не в настроении и игнорирую ее.

Замечаю свое отражение в витрине магазина: выгляжу отвратно. Я знаю, что несколько подразделений будет отправлено для захвата Тайво и его людей. Одновременно они возьмутся за его бизнес и арестуют его брата. Надеюсь, они окажутся в соседних камерах. Они ненавидят друг друга, но я слышал, что Кехинде более жесток. Может, он убьет Тайво.

Интересно, что делают для организации остальные мои соученики.

Я вспоминаю про Ойин Да и смотрю на биокупол. Контур с трудом различим, и я вспоминаю кое-что, что Алхаджи повторял во время каждого сезона Харматана.

Зло – в добре; добро – во зле.

Полетим в нечистой мгле.[28]

Успокоения мне это не приносит.

Глава пятнадцатая. Роузуотер, Лагос: 2066

За две недели я практически вылечился. Возвращаюсь на работу в черном костюме и с тростью. Если кто-то и заметил мое отсутствие, то не говорит об этом. Я замечаю отсутствие Болы, но не говорю об этом.

Усаживаюсь рядом с окном, глядящим на город. За столом файервольщиков, справа от меня, пустота. Мы готовимся читать «Орландо» Вирджинии Вулф с суфлера. Когда подходит время открытия банка, мне не дают войти в ксеносферу. Секретарь трогает меня за плечо.

– Правление хочет поговорить с вами, – говорит он.

– Прямо сейчас? – Такого еще не было. Все предыдущее общение шло через почту или по телефону.

Он кивает и показывает, что я должен следовать за ним. Я только сегодня вернулся, а за все время, что я здесь работаю, у правления банка не возникало нужды со мной встретиться. Обычно они держатся подальше от сенситивов. Клемент провожает меня взглядом, когда я выхожу из комнаты. Мне немного грустно. Я читал «Орландо» и с удовольствием перечитал бы.

Я оказываюсь в офисе с работающим кондиционером, и атмосферный шлюз отделяет меня от стола, за которым сидят трое. По обе стороны стекла имеется напоминающий морскую звезду спикерфон.

– Мистер Кааро, как вы себя чувствуете? – говорит бестелесный голос. Люди не двигаются, так что я не могу сказать чей.

– Хорошо. С кем я разговариваю?

Они сидят в темноте и выглядят как силуэты. Один по очертаниям похож на женщину.

– Мы люди, облеченные властью. Мы принимаем решения, – говорит один голос.

– Директивный орган «Честного банка», – добавляет второй.

– Кааро, вы виделись с Болой, пока вас не было?

– Да, виделся. – Если они спрашивают, значит, знают. Скрывать, мне кажется, нечего.

– Каково ваше мнение о ее болезни?

– Она потеряла ребенка, – говорю я.

– Вы уклоняетесь.

– Хорошо, мое мнение – что она недостаточно хорошо себя чувствовала, чтобы работать. Я ее друг, я зашел поддержать ее.

– По вашему мнению, ее состояние может быть заразным?

– Не для мужчин. И не для женщин, которые серьезно относятся к контролю за рождаемостью.

– А вы серьезно к нам относитесь, мистер Кааро? Вы действительно думаете, что легкомыслие – это правильная тактика?

– Я не думаю, что ее болезнь заразна.

– На чем вы основываете свое мнение?

На голой жопе.

– Я не доктор, это не моя специализация, – говорю я.

– Давайте поговорим о вашей специализации. Вы установили ментальную или телепатическую связи с Болой?

Соврать.

– Не знаю.

– Что вы имеете в виду?

– Ксеносфера не… она состоит из множества связанных, подобных грибам, организмов, содержащихся в воздухе. Связи постоянно образуются и распадаются, независимо от воли сенситивов. Поэтому вы говорите со мной из-за барьера. Поэтому мы натираемся противогрибковой мазью, когда появляемся на людях. Поэтому вполне вероятно, что, когда я сидел с Болой, связь образовалась. Или нет.

Они что-то знают, но я не знаю, что конкретно. Однако я не обязан с ними сотрудничать.

Они какое-то время молчат, обдумывая информацию.

– Что? – спрашиваю я, весь невинность и праведное негодование.

– Вы говорили сегодня перед работой с кем-то из других сенситивов?

– Нет.

– Кроме физических травм, у вас есть другие симптомы болезней?

– Нет.

– Симптомы гриппа? Температура? Обжигающая моча?

– Нет. Ничего. – Обжигающая моча?

Я знаю, что грядет. Оскорбив ирландский род Дезмондов, Орландо отдален королем от английского двора.

– Мы предпочли бы, чтобы вы не возвращались к работе сегодня или до тех пор, пока мы не попросим вас вернуться. Мы, разумеется, полностью оплатим вам сегодняшний рабочий день.

– Какая щедрость, – говорю я.

– Не будьте таким.


Дома.

Даже не знаю, уволен я или нет, и точно так же не понимаю, что сделал неправильно. Страховка этого не покрывает, потому что я контрактник. Я не беспокоюсь – финансово я в безопасности. Я получаю зарплату от О45. У меня есть несколько банковских ячеек и планов побега, разработанных с Клаусом.

Банковские деляги боятся заражения. Интересно, стоит ли бояться мне.

В почте есть сообщения, часть – фрилансерская работа. Часть – мусор. Одно официальное письмо от О45. Оно настолько защищенное, что требует пароль, девичью фамилию моей матери и восемнадцатизначный персональный номер, чтобы подтвердить мою личность. Письмо от Феми.


Дорогой Кааро,

После долгих лет службы я решила покинуть пост руководителя отдела. Пожалуйста, поприветствуйте вместе со мной Яфета Эурохена, который займет мое место.

Надеюсь, вместе с ним вы будете работать так же старательно, как и со мной.

Искренне ваша,

Миссис Феми Алаагомеджи


Что?

Я сто лет не разговаривал с Феми, но думал, что она занята. Что там за смена власти происходит? Я набираю свою линию экстренной связи с Феми – впервые, потому что она предназначена для самых крайних, угрожающих жизни ситуаций. Соединения не происходит. Кладу телефон, и он звонит. Неизвестный номер.

– Алло, – говорю я.

– Вы набрали конфиденциальный номер, – мужской голос. – Назовите себя.

– Мистер Хрен Вам, – я сбрасываю звонок. Мальчишество, конечно, но отражает мое настроение. Я хватаю заранее упакованную сумку для экстренных ситуаций и ключи от машины. Нацепляю кобуру с пистолетом.

Меньше чем через десять минут я выезжаю в Лагос.


Однажды я уже был дома у Феми. Я был нахален и молод и не задумывался о последствиях. В Лагос я прибываю вечером, а пока сражаюсь с дорожными пробками, наступает ночь. Летучие мыши возвращаются в свои пещеры и к фруктовым деревьям стаями, которые закрывают все небо. Они издают скрипящие звуки, которые напоминают мне предупреждающие электронные сигналы.

Куда отправляются уволенные тайные агенты?

Фонари горят, патрулей нет, и, за исключением звука машин, все тихо. Тяжелый пистолет кажется чем-то чужеродным, словно металлическая опухоль, которая растет из моей груди и уходит в кобуру. Я еду медленно, осматриваю все припаркованные машины, таких тут немного. В этой части Лагоса машины стоят за высокими стенами. Жители могут позволить себе сложные системы безопасности. Я не собираюсь вламываться. Мои сомнения скорее вызваны тем, какой мне окажут прием. Конечно, я знаю, что меня не ждут с распростертыми объятиями. Мне всегда было сложно прочитать Феми. Она неприветлива, но никогда не была стервой. Издевалась, да, но в основном когда я этого заслуживал, то есть часто. Примет она меня или нет, но точно не обрадуется.

Вечно ты все осложняешь, Кааро.

Сколько раз я это от нее слышал?

Я – осложнение. Я осложняю.

Телефон вибрирует, но я не обращаю внимания. С тех пор как я в последний раз его использовал, звонков было множество. Я отключаю его и выхожу из машины.

Ночь теплая. Если бы не кобура, я надел бы что-нибудь полегче, но мне нужно чем-то ее прикрыть. Услышав шум слева, я замираю. Вижу, как на воротах появляются восемь пальцев, потом босая нога. Костлявая девочка-подросток переваливается на другую сторону и спрыгивает вниз. За ней летит пара туфель, видимо брошенных сообщником. Она надевает их, а из-за угла выворачивает машина. Потом девочка замечает меня. Таращит глаза, пока не понимает, что я не грабитель и не ее отец. Прикладывает палец к губам и жестом просит меня не шуметь. Машина подъезжает на огромной скорости, тормозит, сжигая резину, и уносит девчонку прочь.

Я подхожу к соседнему дому и жму кнопку звонка. Я знаю, что у Феми есть сканеры и камеры наблюдения. Поднимаю руки. Натягиваю благообразное выражение лица, которое не использовал уже давно. В ксеносфере так тихо, что это пугает. Но переживать сейчас еще и об этом я не могу.

Слышится искаженный голос, не мужской и не женский.

– Кааро? Что ты здесь делаешь?

– Я пришел тебя повидать, Феми.

– Ты больше на меня не работаешь, Кааро. И я не одна.

Я жду.

– Заходи. Обойди с заднего двора, – говорит она.

Задний двор у Феми размером с футбольное поле. Трава пятнистая, зеленая и бурая. У нее две домашних птицы, павлин и индюк. Странные питомцы, со скверным характером, вечно друг на друга кидаются. Индюк еще и гостей ненавидит и нападает на меня трижды, пока я не пинаю его в шею. Подозреваю, они оба – киборги.

Появляется Феми. Я не видел ее несколько лет. Я вижу тень той, какой она была, но талия стала толще, волосы припорошены инеем, а лицо округлилось. Это красивая, элегантная и умная женщина, но не та Феми Алаагомеджи, с которой я познакомился в пятьдесят пятом. В руке у нее электронные часы, которые ведут какой-то обратный отсчет.

– Это бомба? – спрашиваю я.

– Может быть, – отвечает она. – Тебя заметили.

– Нет, я был осторожен.

– Ты зря тратишь секунды. Сканеры, камеры, твой имплантат – они знают, что ты здесь. Отряд в пути или вот-вот будет. Что тебе надо?

– Я получил письмо…

– Я ушла, пришел Эурохен. Да. Вопросы?

– Почему?

– Показатели. Внутренняя политика. Я не справилась с проблемой. Еще?

– С какой проблемой?

– С вашей проблемой, Кааро. Сенситивы, вроде тебя, умирают. Я не смогла этому противодействовать или выяснить почему.

– Умирают?

– Теряют силы, заболевают, умирают.

– Сколько?

Она колеблется.

– Сколько?

– Секретные данные. Не могу тебе рассказать. Продолжай.

– Я могу вытащить это из твоих мыслей.

– Нет, идиот. Тратишь время. Думаешь, я вышла бы к тебе, если бы такой риск существовал? Здесь стерильное окружение. Время тикает, Кааро.

– Гипотезы?

– Они думают, что сенситивы заражены.

– Мы всегда были заражены, Феми. Поэтому мы и делаем то, что делаем. Полезная инфекция.

– Может, не такая уж полезная, может, другое заболевание. – Феми притягивает меня к себе, и я думаю, что она меня поцелует, но она касается моей шеи мобильником. – Твое личное дело и кое-какая секретная инфа о других сенситивах на твоем имплантате.

– Что мне делать? – теперь я уже беспокоюсь, к тому же часы заставляют меня нервничать.

– Я не могу вам этого сказать, мистер ______.

Она знает. От удивления я словно язык проглотил.

– Что? Ты думал, у тебя есть от меня какие-то тайны? – она смеется. – Я на твоей стороне, Кааро. Поискал бы ты своих родителей только. Плохо тебя воспитали.

– Тик-так, Феми.

– Туше.

– Что скажешь о новом парне?

– Лучший политик, чем я. Новые идеи.

– Например?

– Сенситивов на государственной зарплате нужно использовать для поддержания правительства у власти, что очень нравится политикам.

– Разве мы этого не делаем?

– Не совсем и не всегда. У меня был карт-бланш, я отвечала только перед президентской администрацией в Асо-рок [29]. Меня попросили подчиниться Спецуправлению. Я отказалась. Меня перевели.

– Что за Спецуправление?

– Если коротко, тайная служба, занятая исключительно переизбранием.

– Но еще два года до следующих президентских…

– Всеми переизбраниями. Они хотят, чтобы мы были частью команды.

– Терроризм, преступность, неравенство, а у администрации в приоритете вот это?

– Кааро, сосредоточься. Ты не видишь общей картины.

И на чем мне сосредоточиться?

– Смерть. Вымирание. Такие люди, как ты, умирают. Узнай почему. Узнай, как выжить. Ты задумывался, что это может быть неестественное заболевание? Что это могут быть действия противника? Искусственный биологический агент? Вот эти вопросы ты должен себе задавать.

Сердцебиение у меня учащается, каждое ее слово затуманивает мои мысли. Я по-прежнему не чувствую ксеносферу.

– Кто там?

– Прости? – она озадачена.

– Тот, с кем у тебя свидание.

– Никто. Писатель. Пишет стихи и рассказы, которые разносят в пух и прах западный колониализм, оплакивают потерю Америки и показывают «африканскую идентичность», чем бы она ни была. Скучная, утомительная писанина. Его публикуют из-за негласного договора о терпимости, который существует между нами и западной печатной индустрией.

– Но ты с ним встречаешься.

– Писатели меня интересуют. Его привлекают деньги, которые он ценит во мне, возможно, ищет покровительницу.

– Интересный обмен.

– Кааро, ты мне всегда нравился. Ты дерзкий, но почти всегда выполняешь поставленные задачи. Но ты клоун, и не очень остроумный. – Она гладит меня по щеке, потом поворачивается спиной.

Индюк подкрадывается ко мне. Таймер близится к нулю, и мне кажется, что в отдалении слышна машина. Я двигаюсь к выходу.

– И еще, – говорит она. – Брось Аминат. С ней опасно связываться.

– Иди нахер. Я не буду устраивать личную жизнь по советам женщины, которая сделала приманку из трупа мужа.

Она замирает, и я без всякой ксеносферы понимаю, что причинил ей боль.

– Спасибо тебе, Феми. За все. С самого начала. Я знаю, что ты мне помогла, и никогда тебя за это толком не благодарил.

– Вали с моей территории, Кааро. И для тебя я миссис Алаагомеджи.

Глава шестнадцатая. Неизвестное местоположение, Лагос: 2055

Это занимает несколько часов, но я придумываю, как найти Велосипедистку для О45.

– У него была жена, – говорю я.

– У кого была жена? – спрашивает Феми.

– У Алоиза Огене. Профессора теоретической физики, известного так же, как ароданский мясник. Он был женат, согласно записям, которые ты мне дала.

Феми садится за стол напротив меня.

– Хорошо, он был женат. К чему ты клонишь?

– Может, тебе самой чуток над этим поразмыслить?

– Кааро, я занятая женщина. Давай к делу.

– Помнишь, как работают мои способности? Я могу найти что угодно, если оно принадлежит человеку, который хочет это найти. Профессор Огене исчез, как и Велосипедистка, и все жители Ародана. С большой натяжкой, конечно, но Огене и Велосипедистка могут находиться в одном месте. Понимаешь, о чем я думаю, Феми?

– Понимаю. Ты хочешь использовать жену для поиска Огене. – Она улыбается, и для меня это как благословение свыше.

– Именно. Только здесь никаких точных данных. Упоминается, что он был женат, но этим все и ограничивается.

– Предоставь это мне, – говорит Феми. – Ты хочешь сам ее посетить?

– Не важно. Посадите меня в одну комнату с ней, и я смогу найти ее мужа. Если, конечно, э… он не закопан в какой-нибудь братской могиле.

– Это не смешно, но все равно, хорошая работа. Возьми паузу.

– А у тебя когда перерыв?

– Кааро, кажется, ты не понимаешь природу наших отношений.

– О, так у нас теперь отношения?


Меня селят в сырых, плохо освещенных апартаментах на территории комплекса, которые не то чтобы похожи на тюрьму, но недалеки от этого. Возможно, это переоборудованная тюремная камера.

Первым делом я разражаюсь монументальным нервным поносом, выделения мягкие и стремительные, все это зрело во мне часами. Мой живот всегда реагирует на нервяк. Свет в туалете неуверенно мигает. Когда я включаю кран, он выкашливает оранжево-коричневую жижу, прежде чем вода очищается. Это мыло наверняка разъест мне кожу меньше чем за день. Я не могу поверить, что у О45 такая база, разве что так задумано. Их хорошо финансируют.

Я захожу в комнату, а тем временем бачок шипит, наполняясь водой, за закрытой дверью. Обнаруживаю кровать с коричневым покрывалом и без подушки, а рядом с ней тумбочку с тремя ящиками. Я открываю все три по очереди и нахожу обрывки бумаги, резинку, Новый Завет («Не Для Продажи!») и старую шариковую ручку. Ложусь на кровать и выуживаю мобильник, который мне вернули. Хороший сигнал. Они, наверное, отслеживают все звонки с него, но они и так, кажется, много обо мне знают. Я звоню Клаусу.

Два гудка и соединение.

– Прывет, дрюк, – говорит Клаус. Его акцент, в случае чего, мог бы даже сбить с толку.

– Ты грязный, вонючий стервятник, предатель, мудак, конченый ублюдок. Вот закончу эту работу…

– Остынь, Кааро.

– Когда я разделаюсь с этой работой, я тебе по столовому ножу в каждую глазницу воткну и проверну. А потом омлет из глазных яблок сделаю.

– Omo, расслабься.

– Не называй меня omo. Я не твой сын. И не смей, сука, говорить, чтобы я расслабился. Ты сдал меня властям.

– Ты закончил?

– Нет.

– Хватит ныть, Кааро. Тебе, дрюк мой, разве плохо заплатили?

Нет. Феми не забрала первоначальный аванс и пообещала еще больше.

– Видишь? Видишь, дрюк мой, кто за тобой приглядывает? А ты подумал отдать Клаусу его двадцать пять процентов? Нет. Вместо этого ты бросаешься оскорблениями и задеваешь мои чувства.

– Заткнись, Клаус. Ты ввязался бы в это, только если бы они высрали перед тобой целую кучу долларов США. А твоя доля – пятнадцать процентов.

– Дрюк мой, думаю, после этой работы тебе стоит взять отпуск.

– Если я останусь жив!

– Не глупи. Если тебя убьют, им придется убить и меня, а я еще не готов узреть райские врата.

– Тебе, морда жирная, другое место светит.

– И снова оскорбления. Послушай, у меня много работы на примете. Заканчивай с этими людьми, и давай обогащаться, о’кей?

Давай обогащаться. Ненормальный ублюдок. Закончив разговор, я думаю, не позвонить ли родителям, но не хочу связывать их с собой, просто на случай, если О45 решит до них докопаться. Подхожу к окну и выглядываю наружу. Вид – фальшивка. Примерно в полуметре от окна эти говнюки установили огромное изображение синего неба и облаков. В раздражении бью кулаком в окно.

Какое-то время сплю, не видя снов и не отдохнув. Открыв глаза, обнаруживаю в комнате Феми и мускулистого коротышку водителя. Я зеваю и сажусь.

– Не говори, что тебе нравится смотреть, как я сплю. Это так романтично, Феми, – говорю я.

– Подъем. Пора за работу, – говорит Феми. – Мы нашли жену Алоя Огене.

Водитель бросает на кровать костюм:

– Надевай.

– Чувак, я такое не ношу. Спасибо, но нет ли чего другого?

Глаза водителя сужаются.

– Да я шучу. Как вы, ребята, вообще можете так работать? Все такие серьезные.


Я уже лет пять не одевался строго, но с размером они угадали, и, хоть это и не фирменный костюм, сидит он хорошо, и ткань приятная на ощупь. Я планирую обращать больше внимания на одежду после этой аферы. Мудрость Нике Оньемаихе ворочается во мне, восстает против мысли об одежде, цена которой зависит от имени. Я ее подавляю.

Три часа утра. Жену профессора зовут Регина. Мы с водителем паркуемся у ее дома, ждем, когда она вернется с работы, она уборщица. Она живет в Нью-Аджегунле, который очень похож на Старый Аджегунле тем, что это прибежище бедняков и бандитов. Открытые канавы идут вдоль каждой дороги, источая миазмы отчаявшейся жизни, которая отказывается двигаться с места. Разгуливают дети, даже в такое время исполняют какие-то поручения и пялятся на машину с завистью и злобой. Группы курящих молодых людей осматривают ее, замечают номера и идут дальше.

На улице горит только один фонарь, но даже он открывает нездоровую и унылую картину. Водитель насвистывает песенку. Он игнорирует все мои подкаты. Наверное, ему приказали со мной не говорить.

– Это она, – говорит водитель.

Регина Огене – изможденная тень, крадущаяся в ночи. Она ходит так, будто ей больно, и подволакивает одну ногу, как жертва инсульта. В одной руке она держит сумку, другой открывает ворота. Она живет в доме «лицом к лицу», это бунгало с одним центральным коридором, идущим насквозь, и рядом комнат с дверьми друг напротив друга. Душевые и прочие удобства находятся в постройке на заднем дворе, и хоть это и не худший вариант жилья, доступный в Лагосе, но недалеко от него ушел. Совсем недалеко.

– Надо было Феми с нами поехать, – говорю я. – Посмотри на меня в этом долбаном костюме. Я перепугаю дамочку.

– Покажи ей значок. Все начинают сотрудничать, когда видят значок.

Я выхожу из машины и догоняю женщину, пока она пытается открыть входную дверь.

– Миссис Огене? – спрашиваю я.

– У меня нет никаких денег, – говорит она. – Не бейте меня. В сумке есть немного плантана. Можете забрать.

– Я не вор, – говорю я, но это неправда, так что исправляюсь. – Я не собираюсь у вас ничего красть. Я здесь насчет вашего мужа, Алоиза Огене.

Она перестает дергать дверь.

– Я не видела его много лет.

– Я знаю. Я просто хочу о нем поговорить.

Впускает она меня только после того, как я показываю ей значок, за что я ее не виню. В костюме или без, я не слишком внушаю доверие. Что-то в моей фигуре, или в постоянном движении рук, или в том, что я непрерывно болтаю.

Сначала мы оказываемся в темноте, свет слабо сочится через окно. Она чиркает спичкой, зажигает керосиновый фонарь, и комната оживает. У Регины односпальная металлическая кровать на пружинах, застеленная анкарой [30]. Под ней хранятся вещи в картонных коробках и пластмассовых ведрах. Две пары скромных туфель терпеливо ждут в ногах кровати. Слева на деревянной вешалке висит ее одежда, укрытая от пыли полиэтиленом. Книги выстроены аккуратными стопками, каждая по метру в высоту, но света не хватает, чтобы прочитать названия. Центральный столик – несчастный гибрид дерева и пластмассы, который она, должно быть, раздобыла на помойке. Она ставит на него фонарь рядом с огарком свечи. По правую руку у нее кастрюли, сковородки и закопченная керосинка, все это умещается на самом узком холодильнике, который я только видел. Надо всем этим неумолимым судьей возвышается настенный телевизор с диаметром сорок сантиметров. Запах в комнате неприятный и влажный, но дым от фонаря его вытесняет.

Она вздыхает и садится на кровать.

– Вы хотели что-то сказать о моем муже. Расскажите мне.

Несмотря на поношенную одежду и ауру поражения вокруг нее, Регина – красивая женщина. На вид ей за пятьдесят, но фигура у нее стройная, а глаза проницательные, хоть и узкие. У нее овальное лицо и маленький рот с широкой нижней губой, но узкой верхней. Жизнь одарила ее множеством морщинок, веером расходящихся от уголков ее рта и глаз.

– Миссис Огене, мне нужно найти профессора, – говорю я. – У вас есть какая-нибудь информация, которая может мне помочь?

Она улыбается – самое горькое выражение лица, которое я видел, а я видел многое.

– Ну надо же, – она качает головой.

– Что вы имеете в виду?

– Алой ушел на работу 28 февраля 2044 года. С тех пор я его не видела. Ваши люди сообщили мне, что его арестовали…

– Мои люди?

– Полиция! Вы сказали мне, что он убийца и его допрашивают, что я скоро его увижу. Потом сказали, что он сбежал, потом что он напал на тюремного охранника и был застрелен. Потом – что его казнили. Историям нет конца! У меня нет тела, нет могилы, нет официального документа, подтверждающего, что он умер или был виновен. Год спустя констебль занес вот это.

Она открывает маленькую коробку и кладет на стол разбитые очки, ручку и книгу. В очках сохранилась часть правой линзы, и пламя колышется и пляшет на ее поверхности. Я присматриваюсь и вижу бегущую строку. Это одни из тех очков-дисплеев, которые были популярны когда-то давно. Доступ ко всему Нимбусу на ходу. Множество источников энергии. Удивительно, что эти еще работают, хотя и разбиты.

– Я сожалею о вашей потере, – говорю я. Самое время прощупать ее теперь, когда она думает о профессоре. Я заставлю ее довериться мне. Для этого нужен какой-то повод, пока я дожидаюсь доступа к нужной информации.

– Вы не такой, как они, – говорит Регина. – Я не думаю, что вы один из них.

– Почему вы так говорите? Хотите меня задеть?

И снова горькая улыбка.

– Вы слишком безобидный. Вы, кажется, нервничаете, даже боитесь. Вы не самоуверенны, от вас не исходит опасность, как от них, напоминающих детей, которым выдали боевое оружие вместо игрушечного.

– Я могу быть опасен.

– Кааро – ваше настоящее имя? – спрашивает она. – Вы действительно агент О45?

Я вздыхаю и отхожу от двери, у которой так и стоял. Сажусь на стол.

– Миссис Огене, я правда работаю на О45, но я не агент. Меня вызывают для особых заданий. Очень важно, чтобы я нашел вашего мужа.

– Значит, вы не верите, что он мертв, – говорит Регина.

– Я не знаю. Миссис Огене, я хотел бы взять вас за руку.

– Что? – она съеживается.

– Нет, нет, простите. Я не это имел в виду. – Я поднимаю руки вверх. – Я искатель, миссис Огене. Я могу найти вашего мужа, мертвого или живого.

Она фыркает.

– Я обращалась к искателям, мистер Кааро. Жулики, все до одного. Они брали у меня деньги и отправляли меня в такие места, куда приличная женщина ходить не должна. И для чего? Однажды меня чуть не изнасиловали, потому что я пошла… – она собирается с мыслями, несколько раз глубоко вздыхает. – Искатели бесполезны. Люди вроде вас – мошенники, а настоящие – только скользуны.

– Я скользун, – говорю я. Я решил быть честным или настолько честным, насколько могу, не подставляя себя. – Точнее, был скользуном. Некоторое время назад я это бросил.

– Что О45 нужно от моего мужа?

– Он им не нужен. Им нужен кое-кто, с кем, по их мнению, он может находиться, кто-то, кто мог его забрать.

– И вы вернете его мне?

– Я не знаю, жив ли он.

– Если он мертв, вы принесете мне его тело?

Я киваю, и она протягивает руки. Я беру их, пропустив представление, которое устраиваю для клиентов и мишеней.

Комната меняется, ее захлестывает тьма, и я чувствую, что потерялся в стремительном ветре, словно выпал из самолета или вращаюсь в торнадо. Регина Огене пропала, ее нет. Мое тело исчезло, растворилось в тысяче пересекающихся лучей света. Не обычного света. У этого света есть изгибы и завитки, карандашные каракули, сделанные скучающим богом.

Какого хера. Какого хера. Какого хера.

Я не могу говорить. Это не ветер. Это я стремлюсь. Моя… сущность, мое сознание продолжает двигаться и меняет направление быстрее, чем я успеваю думать. Чередование света и тьмы, теней и вспышек, радуга невозможных цветов, расширенный спектр. Я хочу остановиться, приземлиться, сориентироваться. Невесомость, отсутствие единого направления, потеря контроля… может, это смерть?

Что со мной сделала Регина Огене?

Я теряю последний контроль и кричу в пустоту.

Без легких кричать можно вечно, что я и делаю.

Глава семнадцатая. Лагос, Роузуотер, Акуре, Кано, Абуджа, другие места: 2066

Когда я выхожу из дома Феми, мою машину окружают трое. Слишком темно, чтобы я мог различить их пол, но они исследуют ее, точно муравьи – кусок сахара. Может, это и воры, но, скорее, они из О45. Метрах в пятидесяти я замечаю внедорожник на холостом ходу. Он такой же, как и другие машины агентства.

Они замечают меня, что нетрудно, поскольку я через дорогу от них. Бегство не вариант – я все еще прихрамываю из-за травм.

– Вот он, – говорит один.

Я достаю пистолет из кобуры.

– Пушка! – говорит один.

– Нет, он никогда ее не носит.

Я нажимаю на спусковой крючок. Слышу мощный хлопок, а вспышка меня чуть не ослепляет. Отдача так сильна, что я роняю оружие. Специально.

– Какого черта?

Они прячутся в укрытие, удивленные.

– Сказал же, это была пушка, – говорит один жалобным тоном.

Один из них любит клубничное мороженое и возмущен тем, что находится тут. Так я узнаю, что ксеносфера вернулась.

Выстрел все еще звенит у меня в ушах, сосредоточиться сложно, но я в отчаянии. Мой разум расширяется вовне – мне говорили, что электрическая деятельность мозга сродни припадку эпилепсии, – один мужчина из механистов и считает боль неисправностью. У меня нет времени на нежности. Я говорю их нервным окончаниям, температурным рецепторам, что они горят, что повсюду пламя. Мужчины начинают вопить и метаться, катаясь. Если бы у меня было время, я устроил бы им на коже пузыри от ожогов второй степени, но я спешу. Убегаю на своих двоих, чувствую, как подступает боль.

Я знаю, что смогу уйти от О45 лишь ненадолго, но очень важно скачать информацию с имплантата до того, как меня поймают. Первым делом я думаю о Клаусе. Он точно знает какого-нибудь пройдоху с нужной техникой и гибкой моралью. Но потом я вспоминаю свой последний визит в Лагос.

Я срезаю путь через переулок, где приходится отмахиваться от листьев дикого сахарного тростника. Я слышу гул машин, но приглушенный. Никогда больше не возьму пистолет. Чем я думал?

Я выхожу на более оживленную улицу, чем та, где живет Феми. Жду, успокаиваюсь, оглядываюсь, ищу признаки защитного периметра. Я не приоритетная проблема. Иначе меня бы отслеживал дрон. Осматриваюсь в поисках кошек-кибернаблюдателей, но не вижу ни одной. Вылавливаю такси и сразу плачу, чтобы довез меня до Олусосуна. Говорю водителю, что заплачу вдвое, если он заткнется.


Гнилорыб возится с машиной. Он работает в белой хламиде Небесной Церкви [31]. Когда-то в Олусосуне был процветающий рынок, а позади него – небольшая свалка. Рынок загнулся, а свалка разрослась. Пока она занимала все большую территорию, стали подтягиваться старьевщики – растущий локальный бизнес. Техностарьевщиков в Африке можно увидеть повсюду, они подбирают кусочки выброшенной техники и восстанавливают ноутбуки, имплантаты, взламывают персональные данные, создают нелегальные новые модификации того, что уже существует.

С помощью кучи обаяния, денег и небольшой манипуляции в ксеносфере я получаю аудиенцию. Рабочее пространство скрыто надежными глушилками сканеров. Его можно увидеть только человеческими глазами или направив спутник. Гнилорыб и его подручные – пост-хакеры, предприниматели, привыкшие выживать. Олусосун – его дом, и он небесник во многих смыслах. Он лучший из группы ослепительно талантливых технических гениев, которые обделывают свои дела здесь, в сумерках.

– У тебя чип «Арийо», – говорит Гнилорыб.

– Как скажешь. Это плохо?

– Сиди спокойно. Он не плохой, просто… старый. Но старый – это хорошо.

– Почему?

– Проще работать.

Гнилорыб передает мне старый планшет. На темном экране открыт каталог и виден список папок.

– Это все, что есть на твоем имплантате. Я могу распечатать…

– Нет, – говорю я.

– Хочешь загрузить в Нимбус?

– Нет. Слишком опасно для нас обоих.

– За меня не беспокойся. Куда тебе записать данные?

Я на мгновение задумываюсь.

– Скачай данные на планшет, потом заблокируй все связи, переведи в локальный режим. Отключи коннекты. Удали файлы с моего чипа. И очисти всю оперативную память, где они могут сохраниться.

На это у него уходит меньше минуты.

– Сделано.

– Гнилорыб, я читаю твои мысли. Я знаю, что ты собираешься сохранить копию и попробовать вытащить из меня деньги.

– Я…

– Я не виню тебя за попытку, но предупреждаю: не надо. Я узнаю, если ты это сделаешь.

– Я…

– Спасибо.


Я вырезаю углубление в огромной Библии короля Якова и прячу там планшет. Захожу в курьерскую службу и отправляю ее себе в Роузуотер.

Я подготовился к тому, что меня поймают. Беру такси до Бар-бич, покупаю немного суйи [32] и ем ее на маленькой песчаной дюне, пока не слышу шаги.

Сдаюсь без сопротивления.


Я никогда не был ни в одном лагосском отделении О45. Здесь у меня проходит видеоконференция с Эурохеном. Обращаются со мной хорошо. На столике рядом со мной стоит диетическая кола и песочное печенье. Я спрашиваю о тех людях, которых я «сжег», и мне говорят, что они в порядке, но потрясены. Я передаю им извинения через посредника. Начальник заставляет меня прождать двадцать одну минуту, прежде чем плазма оживает.

– Кааро! Рад наконец с вами познакомиться. – Голос у Эурохена женоподобный, но полный энтузиазма.

– К сожалению, не могу сказать того же.

– Ах, я вижу. Верность Алаагомеджи. Хорошо. Превосходно. Мне это нравится.

Клянусь, у него мелированные волосы.

– Вы любите историю, Кааро?

– Не очень.

– А я люблю. 11 июня, 1943 год. Залив Джела, Сицилия. Инцидент с огнем, открытым по своим, приводит к падению двадцати трех самолетов С-47. Сто пятьдесят семь военнослужащих попрощались с жизнью, более двухсот ранено. Вы знакомы с этой историей?

– Нет.

– Это не важно. Вы должны осознать, что у нее есть мораль: плохая координация технических средств может стоить кому-то жизни.

Этот разговор немного раздражает. Я молчу.

– Отныне – координация. Лазерная сфокусированность. Все подразделения работают сообща. Агентства, вооруженные силы, партии…

– Простите, – говорю я. – Сэр, я в нескольких милях от собственного дома. Я хотел бы сегодня попасть домой. Что конкретно вы хотите сказать?

– Я хочу, чтобы вы мне доверяли…

– Тогда встретьтесь со мной там, где мы будем дышать одним воздухом.

– О, я так и сделаю. Мне нечего скрывать.

Что-то новенькое. Это меня останавливает.

– У меня новая задача для вас, сенситивов. Миссис Алаагомеджи была… компетентна, но ей не хватало дальновидности.

– У меня есть задача, сэр, допросы.

– Это не задача. Это задание. А я хочу – я хочу, чтобы вы присоединились к церкви.

– Что?

– Разве вы не чувствуете любовь нашего Господа и Спасителя? – он улыбается.

– Охуеть, а ближе к делу можно?

– Уймитесь, агент. Вы все еще на меня работаете. – Его мои слова, кажется, не задевают. Хотелось бы мне прочитать досье, которое они на меня собрали перед этим разговором.

– Простите, сэр.

– Пустяки. На самом деле подумайте, что бы сделал Иисус?

– В подобных обстоятельствах, сэр, он сказал бы «Отойди от меня, Сатана».

Эурохен смеется:

– Я хочу, чтобы вы присоединились к большой церкви с многомилионной паствой. Я хочу, чтобы вы завоевали их доверие, используя свои способности, а когда придет время, я скажу вам, как использовать это доверие.


По пути назад я смотрю на фонари, пролетающие мимо, подобно НЛО. Моя квартира присылает сообщение о погодных условиях. Температура – двадцать семь по Цельсию, влажность – восемьдесят девять процентов, ветер – две мили в час. Проникновений не было.

Мне разрешают покончить с текущим заданием, а потом я отправлюсь творить богоугодные дела.

Если доживу до этого.


Всю ночь мне снятся кошмары и секс с Моларой. На следующий день мне доставляют планшет. При свете дня он выглядит иначе. Он тусклый, хотя я ожидал увидеть металлический блеск. Я включаю его и начинаю читать.

Сначала заглядываю в свое личное дело, потому что должен знать, что у них на меня есть. Демографические сведения меня радуют. Там написано: «фамилия неизвестна». Это значит, что Феми ее узнала, но придержала для себя. Потом обычные пункты: домашний адрес, религиозные убеждения (нет или неизвестны), рост 178 см, вес 77 кг, раса негроидная, этническая группа – йоруба, дата рождения неизвестна.

Дальше идет характеристика от Феми.


Кааро начал работать на нас в 2055 году. Мы разыскали его, потому что наши сенситивы оказались не способны найти Ойин Да, также известную как Велосипедистка, что в то время было в приоритете у администрации. Велосипедистка неким непонятным образом связана с исчезновением всего населения поселка Ародан в 2044 году. С тех пор она стала символом анархии. Судя по ее речам, она склоняется к нео-социализму.

Согласно профессору Илери, который его обучал, Кааро – самый сильный психический оператор, известный нам. Он смог в кратчайшие сроки овладеть множеством функциональных навыков. Илери предположил, что это произошло благодаря не врожденным способностям Кааро, но тем навыкам, которыми с ним, по всей видимости, поделилась некто Нике Оньемаихе (характер их отношений на момент написания неизвестен). Как искатель он не имеет равных. Случай с Велосипедисткой был его главным триумфом и в то же время катастрофическим провалом.


Мне больно это читать, и я пролистываю дальше. Мне не нужны напоминания об этом фиаско, и я знаю, насколько силен в ксеносфере.


При должной мотивации Кааро может быть ценным сотрудником. Однако он сексист, он меркантильный, алчный, наглый и аморальный. В молодости он регулярно воровал, хотя его родители не испытывали финансовых трудностей. Он не жесток и плохо переносит угрозу насилия. Чтобы завербовать его, мы использовали комбинированный подход, предложив оплату его внештатной работы и при этом продемонстрировав ему жесточайшие формы насилия, примененного к другим.

Он не завязал никаких долговременных отношений, и психологический портрет наводит на мысль, что это обусловлено его натянутыми отношениями с матерью. На первых порах после нашего знакомства он прибегал к юмору и болтливости, чтобы дистанцироваться от окружающих. После инцидента с Утопия-сити замкнулся и работал механически, хладнокровно.

Он живет один, без домашних животных, у него нет настоящих друзей и, насколько мне известно, никакой цели в жизни. Предполагаемый риск самоубийства в определенных условиях – от низкого к среднему.


Риск самоубийства? У меня?

Я закрываю свое досье и концентрируюсь на остальном, информации о других сенситивах и о причинах болезни. Читаю все имеющееся в наличии трижды, заметок не делаю, выводов тоже.

В основном это безликие личные данные, даты рождения, адреса и текущие задания. Для меня важнее всего контактные данные Илери. Есть предварительные версии насчет этой проблемы, но все они туманные и расплывчатые – эксперты страхуются от потери должности. Никто не знает, что происходит, но началось это, по-видимому, пять лет назад. Прошло много времени, прежде чем это заметили, и статистикам пришлось учитывать данные по местной заболеваемости и смертности.

Гипотезы растут как грибы. Сенситивы кончают с собой. Китайцы наслали экспериментальный вирус, чтобы скопировать штаммы ксеноформ с нашей кожи, рассчитывая создать собственную искусственную разновидность. Сенситивы изначально не отличались здоровьем, что и сделало их уязвимыми для инопланетной инфекции. Ксеноформы теряют силу из-за родственного скрещивания, а они необходимы для поддержания жизни связанных с ними сенситивов. Божий промысел. Происки Дьявола. Вмешательство террористов. Естественное вымирание тех, кто и так был незначительным отклонением. И так далее.

Я встаю и потягиваюсь. Телефон разрядился, а я проголодался. Истории умирающих сенситивов вертятся у меня в голове. Один пытался выведать правду у заключенного, притворяясь сокамерником и просматривая его сны. Другой помогал докторам изучать душевные болезни, исследуя ксеносферу пациентов. Команда из двадцати двух человек, сформировавшая коллективный разум, который прекрасно работал до тех пор, пока один из них не заболел и не стал причиной нервного расстройства у остальных. Неумирающий сенситив, чей личностный образ сохраняется и бродит по ксеносфере.

Мне ужасно неохота готовить. Хочется уличной еды, поэтому я бросаю дела и выхожу прогуляться. Сейчас ранний вечер. Купол Утопия-сити сегодня тусклый. Я встречаю одного-двух перестроенных, но кроме них по улице ходят обычные люди, которые возвращаются с работы или торгуют вразнос. Немножко ветрено, думаю, скоро будет дождь. Двое вооруженных патрульных солдат лениво проходят мимо. На них пустынный камуфляж, на шлемах – сканеры имплантатов. Оба пялятся на меня, видимо, из-за статуса «не препятствовать». Должно быть, они гадают, что это за старикан такой, и не подкупил ли он кого, чтобы модифицировать чип. Это остатки отряда отбраковщиков, хотя правительство еще побаивается террористов.

К востоку от города над долиной Йеманжа возвышаются лесистые холмы. Отсюда, поверх домов, мне видны вершины. Однажды, в пятьдесят девятом, я их исследовал, провел неделю с выносливым, одичалым, грубым, но милосердным племенем, которое с трудом там перебивается. Эти люди были добры ко мне, всегда предлагали еду или вино, присматривали за беспомощным и бестолковым городским жителем. И мысли их были подлинными, без всякого притворства.

Они почти не используют технику, но счастливы. Купол они воспринимают как сверхъестественное явление и не хотят иметь с ним дела. Говорят, что их донимают эгбере [33], живущие в лесу. Позже я обнаруживаю, что это на самом деле гомункулы, каким-то образом нашедшие лазейку из Утопия-сити.

Правила их жизни просты, но эволюционно выше, чем закон lex talionis [34], который правил в лагере Роузуотер в пятьдесят пятом. И посмотрите на нас теперь. У нас есть дорожные знаки и штрафы за парковку.

Семейка механистов проходит мимо меня этой своей равномерной походочкой, выдергивая меня в настоящее. Какой идиотизм так растить ребенка.

Впереди по улице громкий, но мирный протест. Человек тридцать или тридцать пять выступают против эктогенетики. Эта международная дискуссия сейчас в разгаре. Научная основа для искусственной матки ex vivo существовала уже давно. Проводились ограниченные, но успешные опыты с животными. Две недели назад один из помощников мэра слил в Нимбус документ, предавший огласке план сбора «продуктов оплодотворения» из абортариев, с целью проверки эктогенеза на людях. Так что вместо прерывания беременности они собираются извлекать оплодотворенные яйцеклетки из человека и переносить в машину. План включал в себя «уничтожение» зародыша, как только он достигнет возраста жизнеспособности, подтвердив концепцию.

Мне кажется любопытным, что никто не считает Джека Жака злодеем, хотя он это все и организовал.

Дорога на запад пролегает по большей части жилым улицам. Вдоль тротуаров через неравные промежутки растут пальмы, на большинстве из них висят плакаты с Джеком Жаком. Мимо проезжают машины, из некоторых громко фигачит хип-хоп. Я забыл перед выходом намазаться кетоконазолом, и ксеносфера пылает мыслями и эмоциями случайных людей. Приходится серьезно сосредоточиться, чтобы не отклоняться от цели. Я подхожу к трем лоткам, стоящим в ряд на обочине дороги. Хозяин первого – хауса, который жарит на огне мясо со специями. Суйя. Он подает ее с нарезанными помидорами, луком и приправой, в которую входят чеснок, земляные орехи и зира. Его зовут Ахмед, и именно за его стряпней я пришел. Рядом с ним скамья, на которой уже ждет один клиент. Я занимаю очередь. Другие торговцы продают жареный ямс и плантаны.

Ахмед знает меня и кивает, спокойно нарезая мясо, отбирая куски, одни передвигая, чтобы добиться оптимальной обжарки, и обрызгивая другие арахисовым маслом. Его шестилетняя дочь Калела играет поблизости и разговаривает сама с собой, как делают только дети. Как я когда-то делал. У нее целый пантеон воображаемых друзей, но на самом деле она предпочла бы поиграть с отцом. Как для ребенка у нее очень запутанное представление о взаимоотношениях. Ахмед обеспокоен верностью жены. Это из-за видео, которым его друг поделился в Нимбусе. Голая женщина, поразительно похожая на жену Ахмеда, засовывает бытовые предметы в свои самые интимные места. Он не знает, как начать этот разговор. Он посмотрел видео семьдесят два раза, и до сих пор не уверен, она это или нет.

Работает радио, питающееся от солнца и аккумуляторов, для развлечения клиентов. Идет передача об Америке. Человек рядом со мной – из механистов, и сидит недвижно, будто робот. Смотрит он прямо перед собой, и я знаю, что так будет продолжаться, пока я или Ахмет не потревожим его. Механисты – это куча недоумков, которые верят, что человеческое тело лучше представлять как машину и что, если поведение упростить только до функционально необходимого, родится высшая форма человека. Это значит, можно ограничиться только действиями, нужными для осуществления базовых потребностей. Болезнь – это неполадка. Ну и сами понимаете, куда это ведет. Они дьявольски скучны, разговаривают только для того, чтобы передать информацию, и гораздо хуже адаптируются, чем реальные машины. Говорят, из них получаются хорошие супруги и бухгалтеры. У того, что рядом со мной, отчетливый я-образ, полностью напоминающий механизм. Мысленно он повторяет: «Ты машина, ты машина». Обычно механисты живут отдельно, однако этот пока не может расстаться со своей многочисленной семьей и церковью.

Пока аромат жаренной на открытом огне говядины щекочет мне ноздри, я думаю о том, что мне придется отыскать Илери и получить кое-какие ответы.

Пока я жду, ко мне подходит Йаро, бродячий пес. Дождавшись еды, я угощаю его кусочками суйи. Он ест с энтузиазмом и выжидательно смотрит на меня, виляя хвостом. Я чешу его за ушами.

– А это что, мальчик?

У него на боку воспаленная рана.

– Надо тебя к ветеринару отвести, – говорю я.

Ахмед говорит что-то в том духе, что Йаро сдохнет через неделю.

Йаро ранили несколько недель назад, когда он ввязался в драку с тремя псами побольше, пытаясь меня защитить. Он иногда провожает меня от станции, и считает, что я принадлежу ему. Надеюсь, он не умрет. Я отдаю ему четверть моей порции.

По дороге домой я вижу трех подростков, пинающих реанимата, застрявшего в водостоке на обочине дороги. Они по очереди бьют ногами его по голове, словно это футбольный мяч. Хочу вмешаться, но передумываю и продолжаю путь.


Когда я добираюсь до квартиры, решение уже принято. Я открываю сейф и выгребаю всю наличку. У меня есть машина, но на ней метка О45, так что обойдусь без нее. Есть и багги, которым я пользовался в пятьдесят шестом, но он такой старый и так бросается в глаза, что люди будут пялиться. Я переодеваюсь, собираю легкую сумку и снова выхожу. Обдумываю вариант угнать машину. Как только мысль оформляется, я вижу несколько способов открыть три машины на своей улице, и это соблазнительно. Воровство – как алкоголизм. Я должен признать, что всегда буду вором, пусть больше и не ворую.

Я не могу угнать машину. Это привлечет внимание.

В конце концов я беру мототакси «Окада», которое довозит меня до проката. К такому типу машин я не привык и слегка задеваю один из поглотителей углекислого газа, которые стоят вдоль шоссе, но никто не пострадал.

Я начинаю с Абуджи.

Теми прикомандирована к Асо-рок, ее задание – заниматься иностранными делегатами. Я паркуюсь рядом с ее домом в одном из пригородов и опускаю окна. Дегустирую ксеносферу, но никаких признаков ее змеи нет. Это ничего не значит, она могла поменять аватар, хотя сенситивы редко это делают.

Я нажимаю на звонок у ее ворот, но никто не отвечает. В Абудже холмистая местность, и отсюда видны Асо-рок и президентская вилла. Я разглядываю их, когда чувствую чье-то прикосновение. Я опускаю взгляд и вижу девочку на велосипеде, которая свесила локти с руля и улыбается.

– Привет, – говорит она по-английски.

– Здравствуй, – отвечаю я.

– Вы друг тети Теми?

– Да.

Она наклоняет голову набок.

– А почему я вас раньше не видела?

– Я старый друг. Мы вместе учились, – говорю я. Что в общем-то правда. – Ты знаешь, где она?

– Да. Она в раю. Она умерла на прошлой неделе. В доме никого нет.

– Как она умерла? – спрашиваю я, чувствуя, как неприятно вспотели ладони.

Девочка пожимает плечами.

– Она заболела, мама отвезла ее в больницу, а оттуда она не вернулась.


Я нахожу следы Джона Боско в семинарии в Энугу, на востоке Нигерии. Его заданием было отслеживать мысли студентов-радикалов в университетах. Он мертв уже полгода и удостоился чести быть похороненным на военном кладбище. Его надгробие – маленький неровный кусок мрамора с гладкой поверхностью, на которой написано имя. Никаких наследников. Кроме Болы, я не знаю сенситивов с детьми.

Я вхожу в ксеносферу. Она пуста, пустынна, опустошена. Я собираюсь с мыслями и воздвигаю двадцатифутовый памятник на поросшей травой лужайке. Наверху помещаю статую его любимого аватара-монаха. На камне высекаю простые слова:


Здесь лежит Джон Боско.

Он служил своей родине.


Если кто-то из наших будет проходить мимо, он это увидит.


Эбун – учительница в Акуре, задания у нее нет.

Она в коме.

Я пытаюсь связаться с ее аватаром, но не могу ничего разобрать. Как будто даже ее концептуальное «я» растворилось. Я словно пытаюсь поймать ветер. В ксеносфере нечему мне отвечать.

Я ухожу, когда скорбь в атмосфере становится невыносимой.


Два дня уходит на поездки и телефонные звонки, но я отслеживаю свои цели.

Весь наш класс пятьдесят пятого, все десятеро мертвы или умирают. Олоджа – в палате паллиативной помощи, он при смерти. Эбун в коме. Джон Боско мертв. Теми мертва. Колаволе, Нуру, Моджибола, Акпан умерли от неизвестной болезни. Чуквебука пропал, предположительно погиб на задании. Я оставляю в ксеносфере памятники для каждого, это все, что я могу сделать. Под конец я вымотан и не могу представить ничего, кроме черного монолита.

Это очень тревожит. Наверное, я пройдусь по контактной информации других сенситивов, тех, с кем незнаком, но закономерность уже видна.

Я возвращаюсь домой, уставший утомленный ездой, перепуганный. Сдаю машину, беру мототакси до дома и задумываюсь, что делать дальше.


Когда я прихожу домой, меня ждет Аминат. Я совсем забыл о ней и начинаю извиняться, но она жестом заставляет меня замолчать.

– Бола умерла, – говорит она.

Глава восемнадцатая. Лагос: 2055

Я успокаиваюсь. Не знаю, где я, но не боюсь потеряться. Я искатель, а самый базовый навык искателя – возвращение домой. Нужно понять, где я.

Невесомость. Невесомость – это всегда плохо. Я знаю, что я не в космосе. Что я делал? Выполнял какую-то работу. Меня окружают сотни световых коридоров разных цветов и размеров. Все они, похоже, исходят от меня. Лучи напоминают лазерное шоу, они переменчивы. Они вспыхивают и гаснут. Одни остаются, но движутся вверх и вниз или описывают дуги. Другие появляются только однажды.

Отличное шоу. Я размахиваю руками и начинаю кувыркаться вверх тормашками, вниз головой, и так ad infinitum. Единственный звук – это знакомое мне непрерывное шипение. Я продолжаю вращаться, но тошноты не чувствую. Гравитации как таковой нет. Надеюсь, здесь можно двигаться не только плавательными движениями, потому что плавать я не умею.

Я умер? Не ад ли это для людей, не умеющих плавать?

Я помню, что был в доме Регины Огене, пытался найти ее мужа Алоя. Как только я думаю об этом, лучей становится все больше и больше, и так до тех пор, пока они не начинают слепить глаза. Шипение становится громче. Я закрываю глаза и зажимаю уши, но это не помогает. Я все равно чувствую свет и слышу шипение.

– Вот дерьмо, – говорю я.

Я знаю, где я, и понимаю, в чем беда. Я заперт в своей же голове. Не знаю почему, но Алой находится во множестве мест одновременно. В сотнях, может, даже тысячах мест. В силу своих способностей я могу направляться всюду одновременно, и это слишком большой поток информации. Как этот сукин сын умудрился это сделать, меня не волнует, но мне нужно найти способ выбраться из своего подвисшего мозга. Поскольку такого раньше не случалось, я понятия не имею, как с этим быть. Одно ясно: мне нельзя думать о Регине, Алоизе или чертовой Велосипедистке.

Я нахожу воспоминание.

Вращение, вращение, вращение.

Я краду машину, хетчбэк «мазда», и еду на ней к лагуне, хотя до воды я не добираюсь: кончается бензин. Стою на дороге, жду. Останавливается машина.

Клаус.

Любитель сигар, бельгийский засранец, который подбирает меня на обочине и спрашивает, что я умею.

– Воровать, – говорю я.

Клаус смеется:

– От тебя и не пахнет умением воровать.

– Всего в этой машине четырнадцать тысяч долларов. Две тысячи у тебя в кошельке, остальное – в багажнике, в сумке, – говорю я.

Клаус поворачивается и смотрит на меня, не обращая внимания на дорогу.

– Это как это?

Пожимаю плечами.

Клаус отвозит меня в гостиницу и заталкивает в фойе.

– Ну-ка давай снова.

Я выбираю случайных людей и рассказываю, какие у них есть ценности и где они спрятаны. Это продолжается двадцать минут, потом Клаус просит меня украсть что-нибудь в доказательство. Я краду золотые часы, обручальное кольцо и игрушку-трансформера.

– А игрушку зачем? – спрашивает Клаус.

– Ребенок дорожил ею так же сильно, как взрослый дорожил бы «бентли». Меня привлекла страсть, с которой мальчик ее любил.

Так начинаются мои отношения с Клаусом.

Только все было по-другому, и я понимаю, что это не мое воспоминание. Это память Нике Оньемаихе. Я встретил Клауса не на дороге. Мы познакомились, когда Нике умерла.

Бельгиец видит целую нишу в сумеречной торговле, рынке, где обмениваются странными услугами, а деньги зачастую второстепенны. Я нахожу для него деньги и людей. Помню, как я отыскиваю музейный артефакт, потерянный из-за ошибки в документах и медленно умирающий под весом разбухшей бюрократии. Об этом говорят в новостях, хотя в сюжет попадает только мое фото. Я лыблюсь рядом с профессором, который видит во мне второе пришествие Христа. Позже Клаус говорит, что предмет стоил шесть миллионов долларов.

Доход у меня постоянный, но не впечатляющий. Я пытаюсь помириться с родителями, но они переехали, и никто не говорит мне куда. Я могу их найти, но они не хотят быть найденными. Я оставляю их в покое из уважения к их желаниям.

Клаус – мой сутенер, он умело проституирует мои навыки искателя и, как все сутенеры, играет роль, которая объединяет патернализм и эксплуатацию. Я не возражаю, пока могу ходить в клубы и время от времени сорить деньгами. Много я не откладываю.

– Ты Сенеку читал когда-нибудь? – спрашивает Клаус.

Мы в одной из его машин, на этот раз «хонде», едем на остров Виктория.

Я отвечаю отрицательно.

– Никакое благо не принесет радости обладателю, если он в душе не готов его утратить [35].

– И что ты этим хочешь сказать? Что не нужно покупать шмотки?

– Вы усложняете уравнение, потому что такие как вы, с их способностями, обесценивают возможность утраты, – говорит Клаус. – Мне интересно, насколько вы обесцениваете счастье.

– Родители счастливы, когда я нахожу их детей, – говорю я. За исключением моих отца и матери. Но эту мысль я оставляю при себе.

Клаус грозит мне пальцем:

– Дети – это не имущество. Этого многие родители не понимают. Они опекуны, а не собственники.

– Ладно, как скажешь.

– У меня есть для тебя клиентка. Хорошая.

– Где?

– Пивная «Семеро сыновей». Завтра. Не просри ее, Кааро. Она заплатила наличкой, только чтобы я устроил эту встречу.

– Ясно.

– Слушай, только не пускай на нее слюни. Держи свою торпеду в отсеке. Это высший свет, друг мой. Глазурь. Не отребье, к которому ты привык.

– Как она выглядит?

Клаус делает глубокий вдох и шумно выдыхает.

– Она выглядит так, будто ангел вошел в твои мечты и трахнул идеальную девчонку, на которую ты дрочил с двенадцати лет, а она от него забеременела, родила дочь и растила ее на меде и молоке до тех пор, пока та наконец не покинула твои мечты и не материализовалась перед тобой.

Я присвистываю.

– Вот именно. Поверь мне, ее дерьмо не воняет.

Когда я думаю о Феми, вращение замедляется. Я вспоминаю ее духи, высокую грудь и забавно надутые губы. Коридоры света сливаются в единый тоннель.

Я направляюсь к нему и погружаюсь в еще более яркий свет.


Я прихожу в себя в больнице. Белые стены, белые простыни, белый потолок с вентилятором надо мной. Фаллическая резиновая трубка у меня в горле. Я пытаюсь ее выдернуть, но обнаруживаю, что к моим рукам приделана капельница с одной стороны и прищепка монитора с другой. Слева пульсирует сведениями о моем состоянии стодвадцатисантиметровый монитор. Кажется, будто он возбужденно дрожит при каждом пике и спаде моих показателей жизнедеятельности, из-за чего мне очень некомфортно. Я избавляюсь от трубок, мониторов и внутривенных жидкостных трубопроводов. Я не утруждаю себя поиском одежды. Не колеблюсь ни секунды. В больничной рубашке выхожу из палаты, зная, что единственный охранник ушел справлять естественные надобности. Иду по коридору босиком и безошибочно нахожу раздевалку, где подбираю кем-то оброненные ключи. Наряжаюсь в хирургический халат из кучи свежевыстиранной одежды, присваиваю потерянный кошелек и выхожу из здания одетый в нечто вроде зеленой пижамы. На стоянке я направляюсь прямиком к «Вольво», открываю ее одним из найденных ключей и уезжаю.

Я в замешательстве, и какая-то часть меня подозревает, что я могу все еще пребывать в том сне, в коме, вызванной заражением. Я думаю только о Феми и несусь вперед. Бросаю машину в пятидесяти метрах от ее дома, с работающим двигателем, с открытой дверцей. Пусть районные мальчишки покатаются.

Звоню в звонок по эту сторону неприступного забора и встаю на свет, чтобы попасть в объектив камер. Минуту спустя дверь, врезанная в металлические ворота, открывается, и я вхожу. Иду по короткой, обсаженной пальмами подъездной аллее, и Феми встречает меня у парадного входа. Ее правое запястье поднято к губам, словно она нюхает образец парфюма, но она разговаривает. Скорее всего, телефонный имплантат. Она одета по-домашнему, в спортивные штаны и свободную белую кофту, волосы повязаны цветастым шарфом.

– Из-за тебя только что уволили человека, – говорит Феми. – Ты не должен был выбраться из больницы.

– Я заслужил обнимашки?

– Нет.

– Ну же. Я болел.

– И до сих пор болен, если думаешь, что я тебя обниму. Как ты сбежал?

– Я искатель, Феми. Я могу сбежать откуда угодно.

– Заходи.

Она отступает в сторону и показывает рукой внутрь дома. Проходя мимо, я краду у нее поцелуй. Он попадает ей точно в губы, а ее колено попадает мне точно в пах. Я падаю на мраморный пол и хватаюсь за гениталии, свернувшись в позу эмбриона и сопротивляясь нестерпимому наплыву тошноты. Боль безжалостна, она прокатывается волнами вверх и вниз по моему телу. Я облизываю губы и сквозь красный туман улыбаюсь тому, как она свысока уставилась на меня.

– Оно того стоило, – говорю я по-английски.


Потом я сижу за ее обеденным столом, попивая «Хеннесси».

– Вот это высший класс. Клаус был прав начет тебя, – говорю я.

– А я начинаю думать, что насчет тебя он ошибался, – отвечает Феми. Она сидит напротив меня и, кажется, простила мою оплошность. – Ты не выполнил работу, для которой мы тебя наняли.

– Да, я думал об этом. Где Регина Огене?

– В безопасности.

– Мы можем ее навестить?

– Я могу доставить тебя к ней за пятнадцать минут.

– Отлично. Я думал о том, что вычитал в файлах, и о кое-каких сплетнях, которые слышал за выпивкой и на работе. Ты знаешь, что такое Лиджад?

Она качает головой.

– Я тоже не знаю, но слышал рассказы. Он появляется и исчезает, сегодня в Энугу, завтра в Локодже. Никогда не бывает на одном месте дольше часа. Иногда он передвигается так быстро, что может быть в двух местах одновременно. – Я делаю вид, что мне многое известно, но все это рассказал мне Алхаджи.

– Как он выглядит?

– Никто не знает. – Это не совсем правда. Я помню свою пьяную встречу с Велосипедисткой около бара.

– Тогда почему мы о нем говорим?

– Потому что мне кажется, что ваша Велосипедистка – в Лиджаде.

Интерлюдия: Задание 4. Роузуотер: 2059

Слава Инвертору Окампо!

Я жду, когда меня подберут.

Кааро… Кааро… дифтонги. Задействуй язык.

Выбрасываю эту мысль из головы. Стою в тени киоска, наблюдая за открытием электростанции Северного ганглия. Со сцены под навесом с важным видом вещают городские шишки. Фидбэк от колонок чудовищный. Голова болит еще сильнее. Собралась небольшая толпа, человек, может, сто. Тут и там размещены стенды с изображением уменьшенной модели электростанции. Один прямо рядом со мной. На сцене есть бутылки шампанского и газированный шенди для простого народа. Выпивка выглядит соблазнительно, но, боюсь, от пузырей голова разболится сильнее. Мне нужно концентрироваться, чтобы не впускать чужие мысли.

В последнее время я использую кетоконазол. Он, похоже, работает лучше клотримазола. Беда в том, что с таким толстым слоем на коже под дневным солнцем я потею. И, кажется, от меня пахнет.

Тут вблизи надо всем главенствует биокупол, и каждый житель Роузуотера ежечасно поглядывает на него, словно верит, что он отведет беду. Я смотрю на модель станции. Команда ученых наконец выяснила, как использовать электричество из ганглиев Полыни, чтобы обеспечить город электроэнергией. Еще неделю назад воздух здесь трещал от грохота бензиновых и дизельных генераторов. То и дело случались драки, когда кто-то обнаруживал, что соседи воруют у него электричество с помощью удлинительных кабелей.

До сегодняшнего дня вокруг Северного и Южного ганглиев преобладала сложная система ограждений и предупредительных знаков. Оба ганглия окружены черной каймой – обуглившейся плотью мертвецов. Животные и птицы чувствуют, что лучше туда не соваться, а людям, хоть мы и на верхушке пищевой цепочки, не хватает мозгов, чтобы обходить эти места.

Никто не смог объяснить, зачем Полыни было оставлять на открытом воздухе два столба из нервной ткани. Одни говорят, что с их помощью она транслирует мысли, другие – что собирает мысли людей. В О45 поговаривают, что они служат органами чувств и оружием. Я лично думаю, что Полынь хочет, чтобы мы использовали электричество так, как делаем сейчас. Она на самом деле не такая зловредная, как люди, но ее нужно узнать, чтобы это понять.

Я помню пьяную ночь, когда пытался установить соединение с Южным ганглием, чтобы попробовать найти Ойин Да, или Энтони, или хоть кого-нибудь с той стороны биокупола. Людей я не услышал, но в потоке мыслей были сущности, состоявшие из электричества, дружелюбные элементали. По-моему, они были разумными, но мы не понимали друг друга. У них не было физической формы, но они переформировали свои заряды, чтобы сымитировать мое тело. Восемь из них кружили и резвились вокруг меня. Они передавали образы, которые я не понимал, хотя периодически среди них попадался астероид или космическая станция и лунный пейзаж, покрытый бесчисленными машинами и механическими бабочками, порхающими с одной на другую, собирая и перенося информационную пыльцу. Из мыслей Полыни я не понял ничего. Ее природа была слишком чуждой без перевода Энтони.

Ученые используют Инвертор Окампо, и внезапно мы подключаемся к государственной энергосистеме. Нужное напряжение, нужная частота. Из постоянного тока в переменный. Ганглий по-прежнему невиден, но никто не подойдет к нему без разрешения, потому что вокруг ведется строительство и выставлена охрана.

Кааро… Кааро… дифтонги. Задействуй язык.

Я смотрю на слоняющихся вокруг людей. Они скоро получат первые счета за электричество, потому что, эй, Инверторы Окампо – штука недешевая.

Предполагаемая численность населения – три миллиона. Приезжаешь ты за исцелением, а вот зачем остаешься? Что объединяет жителей Роузуотера? Я и у себя спрашиваю. Мне приказано находиться здесь, я приписан к этому месту, но эмоционально привязан к нему, как к дому. Я лагосец. Я не скучаю по Лагосу, но я родом оттуда. В какой-то момент, между 2055 годом и этим днем, оборвалась связь с домашним образованием.

Задействуй…

Действуй.

Детонатор. Проверь детонатор.

Я выпрямляюсь. Это отчетливая, недвусмысленная мысль какого-то человека в толпе. Черт, да это террорист-смертник. Я смотрю на время. Мой водитель еще не подъехал. Ненавижу смертников. У них в башках всегда куча невнятной демагогии, ошибочных умозаключений и непреклонной, мать ее, решимости. Сразу после активации детонатора добавляется немного сожаления, но все равно. Ненавижу гребаных смертников. Быстро прикидываю, нельзя ли просто уйти, проигнорировать его и изменить место встречи, но знаю, что это не сработает. Мой имплантат позволяет следить за мной, сообщая им, где я был. Представляю себе этот отчет о том, что я был здесь за несколько минут до того, как какой-то фанатик подорвался на С4.

Да где же ты, дерьма кусок?

Я еще и без оружия. Отлично, Кааро!

Где ты, сука?..

Сложно делать это с открытыми глазами, визуально сканируя толпу, но рисковать нельзя.

Нашел. На нем защитная каска и агбада [36], и он пробирается к сцене. Хочет максимального кровопролития. Я не могу остановить его отсюда, но звоню диспетчеру.

– Идентификация?

Я называю номер.

– Ситуация?

Не могу вспомнить код.

– Здесь смертник, в жилете.

– Мне нужен…

– Да, код. Я его не помню, но если вы сейчас ничего не сделаете, погибнет куча людей, – говорю я настойчивым шепотом. А тем временем слышу, как в голове поехавшего террориста-смертника бурлят пламенные речи.

– Я на вашей позиции.

– Птичка есть?

– Подтверждаю. Локализуйте.

– Синяя каска, серая хлопковая ткань.

– Цель зафиксирована. Три секунды до нейтрализации.

– Вас понял, диспетчер. Конец связи.

Не проходит и трех секунд. Я даже руку опустить не успеваю, как дрон стреляет высокоскоростным, высокоэффективным клейким шаром. Ударная волна подбрасывает большинство людей вокруг моего смертника в воздух, словно мелкий мусор. В центре – бурая застывшая масса, как замерзший всплеск воды. Четверо, включая террориста, пойманы в ловушке, изолированы, не могут пошевелиться. Я заворожен. Никогда еще такого не видел, только прослушал инструктаж.

Все участники церемонии удирают со сцены, люди разбегаются сломя голову. Кроме меня. Я иду в обратном направлении, к адгезивной ловушке. Мысли оттуда не проникают, возможно, потому, что даже ксеноформы не способны там выжить.

Прибывает моя машина.

Она за рулем. Она улыбается, подъезжая. Она помнит то, что помню я.

Кааро… Кааро… дифтонги. Задействуй язык.

Вот так?

Ммм.

Глава девятнадцатая. Роузуотер: 2066

– Где ты был? – спрашивает Аминат.

Сначала я не отвечаю. Открываю дверь квартиры и впускаю ее. Она дрожит, но, от злости, холода или горя, я пока не знаю.

– Делал кое-что по работе, – отвечаю я. Подвожу ее к дивану.

– Я звоню, звоню.

– Мне пришлось забыть про телефон. Я ездил в Лагос, – говорю я. – Чего тебе налить?

– Я думала… мы с тобой…

– Я был занят, Аминат. Успокойся.

– Не говори мне успокоиться, – она выстреливает каждое слово, каждая согласная хрустит – так она разгневана.

– Я знаю, что ты расстроена, но со мной в последние дни происходят странные вещи, и мне нужно выпить. Будешь? – Она одета в топ без рукавов, но даже оттуда, где я стою, видно, что кожа покрыта мурашками. Я наливаю нам обоим «Джека Дэниэлса», потому что… ну, это то, чего хотелось бы мне, а она ни черта не говорит. Стакан она берет, но не отпивает.

– Как умерла Бола? – спрашиваю я.

– Она начала вставать после того, как ты ее навестил. Ходила по квартире, болтала с детьми, поработала с финансовыми документами, попросила взглянуть на свое завещание. Как будто знала, что умрет. Позвонила мне, или это я ей позвонила. Не помню. Мы поболтали, пошутили, она сказала, что любит меня, спросила о тебе. На следующее утро мне пришло сообщение, что она не проснулась.

Она произносит это без всякой интонации, с безразличным лицом. Она в шоке, почти в трансе. Ее лоб блестит.

– Мне очень жаль…

– Стой. Не смей так говорить. Что ты сделал? Что ты с ней сделал? Ты убил ее?

– Что? Нет. Зачем мне…

– Тогда что ты сделал?

Я вздыхаю.

– Аминат, ты ведь знаешь, чем мы занимаемся, да? Ты что-то знаешь о том, кто мы с Болой такие. Были. В смысле… Ты знаешь о сенситивах?

– Вы что-то вроде телепатов. Вы можете сказать, не атакуют ли банк.

– Ну да, что-то в этом роде. Бола заразилась болезнью, опасной только для таких, как мы. Мысль о мертвом человеке, любимом человеке, особенно если это супруг, укореняется в мозгу и становится устойчивым образом памяти. – Я не знаю, насколько могу быть с ней откровенен. У большинства есть определенное представление о том, что такие люди существуют, но они не понимают всех масштабов. Тот факт, что ксеносфера состоит из инопланетных микроорганизмов, держится в секрете. С точки зрения простого обывателя, когда-то давно телепатам нельзя было доверять, но примерно с 2012 года они стали гораздо надежнее. Придется подбирать слова, объясняя Аминат.

– И? – говорит она. И наконец-то отпивает «Джека».

– Я помог устранить этот образ. Это был Доминик. То, что я сделал, убить ее не могло, так что это было что-то другое.

Я умалчиваю о том, что от этого, чем бы оно ни было, умирают многие мне подобные.

Она смотрит на меня покрасневшими глазами. Вряд ли она сейчас заплачет, потому что она скорее всего и так много плакала. Ее эмоции цепляются за ксеносферу, но я не поддаюсь искушению. Расстроенных людей читать легче всего.

– Почему бы тебе не отдохнуть? – говорю я. – Поспи немного. Тебе не нужно позвонить на работу?

– Я уже позвонила. – Она залпом выпивает виски и протягивает мне стакан. – Еще.

Я подчиняюсь.

Вскоре она засыпает на диване. Я думаю, не отнести ли ее в спальню, но не хочу разбудить. Просто укутываю покрывалом и снимаю с нее туфли.

Бола мертва. Меня накрывает эта мысль, и я чувствую печаль. Мы все ее немного любили, и она всегда неплохо ко мне относилась. Потом включается самосохранение: я контактировал с ней. Не заразился ли я? Может, во мне уже сейчас проклевываются зерна убийственной заразы, которая меня прикончит?

– Двойная блокировка, – говорю я, и квартира закрывает входную дверь и окна титановыми решетками. Я иду в спальню, к шкафу, открываю нижний ящик. У меня есть древняя пачка «Benson & Hedges» и зажигалка. Я сажусь на полу рядом с кроватью. Курить я бросил много лет назад, но то, что я сейчас буду делать, тяжело и опасно. Чтобы это сработало, мне нужен ритуал, и прикуривание сигареты – его часть.

– Звук, только спальня. Марвин Гэй, «I Heard It Through The Grapevine», громкость низкая.

Как только вступает перкуссия, я выбираю сигарету, медленно вставляю между губ и зажигаю. Реальность закручивается воронкой, когда я смотрю на нее сквозь сигаретный дым. Дважды затягиваюсь, потом гашу сигарету о дно пустого стакана. Выдыхаю, сосредотачиваюсь на клубах дыма, поднимающихся к потолку.

Вспоминаю голос профессора Илери.

То, что мы называем ксеносферой, больше, чем нам кажется. То, что мы используем, – крохотная периферия, соединяющая нас и людей в нашем окружении. Вы слышали, что фотосинтез задействует квантовую физику? Эта структура ксеноформ подключается к атмосфере Земли, но не только сейчас. Она и в прошлом, и в будущем, и в альтернативных версиях нашей планеты. В таком месте нетрудно заблудиться.

Я готов сделать шаг в джунгли, в открытое море, в люк самолета, в полную ксеносферу.

Сначала я вижу зелень. Это ожидаемо. Я в лабиринте со стенами из кустарника, высокого и хорошо ухоженного. Небо надо мной голубое и чистое, ни облачка. Стены лабиринта всегда будут такой высоты. Я грифон. Если взмахну крыльями, то взлечу, но никогда не выше стены. Такой я ее создал. Вход – это выход. Если нечто сможет пройти этот лабиринт, я стану уязвим для него. Разгадка лабиринта не только в направлении движения. Важны и осязание, и температура, и звуки природы, которые меняются каждые девяносто секунд. Есть запах, варьирующийся в особом порядке от цветочного до скошенной травы и навоза, а потом обратно. Через определенные промежутки времени я произношу определенные фразы, которые кажутся случайными.

Andare in gondola fa bene alla salute. Плавать на каноэ полезно для здоровья.

Ошибись хоть в чем-то – и все окружающее прекратится в алмазную клетку.

В конце лабиринта – страж, устрашающая восемнадцатиметровая копия гавайского идола, который стоит у меня дома. Темно-коричневый, с огромной головой, большими глазами, ртом, полным зубов, и относительно маленькими мускулистыми конечностями. Это скорее путевая отметка, мильный столб. Дальше начинаются дикие земли. Здесь водятся чудовища. Сначала я вижу зеркала, слишком много, чтобы сосчитать, и в каждом – отражение другого меня, настоящего меня, а не грифона. Каждое представляет иной мысленный образ, доведенный до логического завершения. Есть я-толстяк, я-коротышка, я-китаец, я-супермен на стероидах и так далее. А может, это символы иных квантовых реальностей, иных миров.

Я должен быть осторожнее и со своими мыслями. Это психополе, мыслепространство, нестабильное по определению. Хотя большинство людей представляет себе мышление как что-то простое и линейное, я вижу идеи, которые расходятся пучком альтернатив, прежде чем выбирается какая-то одна. В этом месте любая мысль потенциально может стать реальностью. Оно опасно по своей природе, и лишь величайшая нужда приводит меня сюда на этот раз.

Миновав стража, я встречаю многие сотни, тысячи неподвижных людей, словно зависших в янтаре, лишь глаза движутся туда-сюда, да и то не у всех. Это все, кто мыслит неряшливо или вовсе не думает. Они существуют здесь в беззащитном состоянии, пассивная, сонливая публика, некритичная, наивная. Ориентироваться здесь бывает сложно, но я расправляю крылья и взмываю. Лечу через косяк человеческих душ, пытаясь их не потревожить. Может быть, кому-то из них сегодня приснится гибрид орла и льва. Они располагаются хаотично. Кучка там, кучка здесь, потом пустое пространство с математическими формулами, знаками бесконечности, каталогом ценников.

Я взлетаю выше самого высокого из парящих людей. Замечаю несколько выпавших перьев позади себя. Я не линяю, и мне странно, что это происходит. Раньше я перьев не терял.

Я совершаю ошибку новичка и ненадолго вспоминаю Аминат, и меня относит к ней, омывает ее неразборчивыми воспоминаниями. Странно, что она окружена огнем, черным огнем с темными обжигающими языками пламени. Я улетаю прочь в замешательстве. Не хочу знать, о чем думает Аминат, пока она сама не захочет мне рассказать.

Мне приходится лавировать между обломками межобщинного сознания. Кровь и пот рабов в супе из их отчаяния при расставании с родиной, вина рабовладельцев, долгая боль колонизации, восстания, вмешательство ЦРУ, гражданская война, геноцид игбо, племенные погромы, терроризм, убийства невинных, кровавые перевороты, безудержная алчность, нефть, темная кровь страны, изнасилования, исход образованного класса… Если бы я не был обучен, то увяз бы здесь.

Я вижу нескольких линчеванных политиков, сожженных при Операции Ветиэ [37], и вспоминаю, как сам едва спасся. Я вижу казнь вооруженных грабителей на Бар-Бич, мужчины привязаны к бочкам с цементом, расстреляны, истекают кровью, мочой и дерьмом, принимая в момент смерти странные позы. Я вижу диктаторов, по вине которых нашу жизнь захлестывают жадность, бедность и отчаяние. Я вижу…

– Куда ты направляешься?

Я оглядываюсь. В воздухе передо мной стоит белый мужчина в темно-синей сутане. Его я-образ высок и мускулист, и мне интересно, таков ли он в жизни или компенсирует недостатки.

– Я задал тебе вопрос, чудовище, – говорит он снова.

– Я заблудился, – говорю я. В ксеносфере не стоит быть слишком откровенным. Никогда не знаешь, с кем ты говоришь. К тому же, он кажется слишком самоуверенным.

– Это неправда, – говорит он. – Ты адепт. Это ясно как день. Пожалуй, пойду-ка я по твоему следу и займу твое тело. Пожалуй, я убью тебя здесь.

Я не ожидал так скоро ввязаться в драку. Может, это он виноват в смерти остальных сенситивов?

– Мне не нравятся оба варианта, – говорю я. Стараюсь не взмахивать крыльями слишком рьяно, чтобы не насторожить его. В ксеносфере лгать трудно. Ты еще более обнажен, чем в своем физическом теле, где можешь контролировать дыхание и поддерживать зрительный контакт. К счастью, кривить душой меня научили. Воры должны врать, чтобы выжить. Правительственные агенты должны врать еще лучше.

– От тебя тянутся нити, словно паутина, но не из прядильного органа над анусом. От тебя всего. Я бы сказал, что ты искатель, а значит, тебе известны все пути.

– Кто вы? – Мне не нравится, как легко он раскусил меня, и то, как он смотрит на меня, словно на ломтик бекона.

– Меня зовут Райан Миллер. Или звали. Как меня только не называли. Иногда Монахом-невидимкой. Иногда отцом Маринементусом.

– Вы бессмертный, – говорю я. – Я изучал вас. Я был на одном из ваших погребений. В Эшо.

– Как там Эшо?

– Много лет прошло, но они все еще рисуют время на часах.

Эта новость не внушает оптимизма. Райан Миллер – первый человек, столкнувшийся с инопланетными микроорганизмами, и первый, вошедший в ксеносферу. Он родился в семнадцатом веке. Его естественное тело умерло давным-давно, но личность и воспоминания застряли здесь. Он призрак, но также и своего рода демон, потому что может вселяться в людей и делает это. Никто не может манипулировать полем так, как он. О его норове среди сенситивов ходят легенды. Многие думают, что он служит ксеноформам или повинуется им. Мне страшно.

Он высок, мускулист, и в том неопределенном возрасте старше шестидесяти, который никто не может точно назвать. У него чуть кустистые брови, а под кожей вокруг его глаз играют маленькие зеленые вены. Рассматривая друг друга, мы дрейфуем в группу парящих душ, и он небрежно отмахивается от них. Они отскакивают друг от друга и, вращаясь, исчезают в странном свете, который освещает это место.

– Куда лежит твой путь, маленький искатель? Зачем ты здесь? – Он обнюхивает мою голову, действительно обнюхивает. Потом тянется, выдергивает перо из моего крыла и съедает его, все это – с озадаченным выражением лица. Тело его расщепляется надвое, и более новая версия улетает прочь, не оглянувшись. Я не знаю, сколько продержится моя защита против такого, как он.

– Я хочу помочь подруге, – говорю я.

– Безусловно. Думаю, я пойду с тобой, – говорит он.

– Вы… поможете мне?

– Этого я не говорил. – Он устремляется ввысь, и меня тащит за собой.

Я говорю себе, что никогда не вернусь сюда, но я и раньше это говорил, и вот он я. Никогда не знаешь, что жизнь швырнет тебе в лицо. Мы летим мимо утеса, от которого откалываются куски и падают на невидимую мне землю. Время от времени от Райана Миллера отделяются двойники, выцветшие версии его самого, которые отплывают в сторону, становясь непрозрачными, как ядовитые зубы новорожденной змеи. Нас окружают цвета, в основном лиловый и немножко желтого.

– Мы на месте, – говорит Миллер. – Твоя подруга.

Только это совсем не моя подруга. Это не Бола.

Мы приземляемся на свободно плавающий островок земли, покрытый асфальтом, с двумя телефонными столбами, между которыми как попало натянуты провода. Это кусок улицы. Я даже знаю какой. Миллер приземляется передо мной и раскидывает руки, словно приветствуя. В центре островка находится нечто, когда-то бывшее человеком. Это обожженная масса почти обугленной плоти в сидячем положении, со сдвинутыми ногами, череп ухмыляется, нижняя челюсть отвалилась. Бедренная кость торчит вверх, потому что отделилась от колена. Вокруг шеи трупа примерно десяток металлических колец. Стоит вонь, летают мухи, у меня мурашки бегут по коже.

– Ты знаешь, откуда взялись кольца? – спрашивает Райан Миллер.

– Когда кого-то сжигают живьем в покрышке, металлические кольца остаются после того, как сгорит резина.

– А знаешь, кто это?

– Нет.

– Это Фадеке.

Моя бывшая девушка, которую я обрек на смерть своим бегством.

– Нет.

– Да. Это интересно. До этого момента мне казалось, что ты не способен чувствовать вину.

– Я не виноват.

– Разве? Если бы ты не воровал деньги у родителей и соседей, была бы она мертва?

Я хочу заплакать, но у грифона, кажется, нет слезных протоков. Где-то глубоко внутри зреет желание напасть на Миллера. Я знаю, что он это чувствует, потому что смотрит на меня и говорит:

– Нет.

Потом снова взмывает в сиреневый взрыв, и меня засасывает следом. Тело Фадеке уменьшается до точки, но не та тяжесть, которую она оставила в моем сердце.

– Зачем вы это делаете? – спрашиваю я.

Он разворачивается в полете и смотрит на меня.

– Может быть, мне скучно, Кааро. А может быть, я твой Волшебный негр [38] в этом путешествии, хоть так вышло, что я белый. А может быть, я ищу причину тебя не убивать.

– Убить меня может оказаться не так легко, – говорю я. Беспечное заявление, но в эти минуты меня покидает свойственный мне страх боли.

– Мачо! Послушай, не думаю, что ты смог бы мне как-то навредить, даже до того как я оказался здесь. Я изучил множество боевых стилей. Барбадосский бой на палках, ушу у нескольких китайских монахов. И кстати о Китае, вот твоя подруга.

Передо мной стоит неизвестная мне китаянка, ее голова вывернута на сорок пять градусов. Может, реаниматка? Вокруг нее нет ничего, никакой улицы, никакого контекста. Ее глаза следят за мной и мигают с тревожной регулярностью.

– Это не моя подруга, – говорю я.

– О? Странно. Зачем тогда мы здесь? О, я знаю. Ее зовут Чжан Ван. Ты украл ее деньги в Лагосе. Она села в такси и думала, что сможет заплатить. Она не смогла. Таксист вышвырнул ее в неблагополучном районе, она попала под грузовик и умерла.

– Я не…

– О, но ты это сделал, Кааро.

Так все и продолжается, он приводит меня к разным людям, одних я смутно помню, другие стерлись из памяти, но всем им я осознанно или неосознанно навредил. Я начинаю думать, что это похоже на ад. Ад Кааро, только вместо Вергилия у меня неудавшийся священник-психопат.

Мы оказываемся у копии могилы моего отца.

– Что мы здесь делаем? Это никак ни с чем не связано, – говорю я. Даже для меня это звучит фальшиво.

Райан Миллер неумолим. Он садится на надгробие.

– Слезь с него, – говорю я.

– Зачем притворяться, что тебе не все равно? – говорит он. – Ты не был на похоронах.

– Я был занят.

– Убивал повстанцев.

– Я никогда…

– Данные, которые ты добыл, привели к гибели повстанцев. Твой талант используют для убийства. Как в случае с твоим отцом.

– Мой отец умер естественной смертью.

– В шестьдесят два, от инсульта, вызванного твоими преступными выходками.

– Прекратите.

– Твоя мать тоже умрет, и это будет твоя вина. Весь твой род исчезнет.

– Зачем вы это делаете? Где ваша человеческая доброта?

– Во мне нет человеческого, Кааро. Я совокупность электрических импульсов и моноаминовых нейромедиаторов. Ты это знаешь. А может, я даже не это. Может, я у тебя в голове – олицетворение твоей вины. Может, это единственный путь к твоей цели.

И я сразу же оказываюсь во внутреннем дворе оборонительной системы Болы, не уверенный в том, видел я Райана Миллера или нет, но все равно потрясенный. Я в храме, который, как я помню, был возведен из мышц и костей. Теперь это кошмар из разлагающейся плоти. При каждом шаге я проваливаюсь, и гной льется на мои лапы, орошая шерсть. Я решаю взлететь. Стены истекают слизью и сывороткой, на потолке проступает красная жидкость. Все дрожит и колеблется. Я блокирую невыносимый запах и лечу к алтарю, который едва можно узнать. Если Бола оставила мне послание, оно будет здесь, но мышечные волокна порвались, сползли и слиплись. Пол вокруг исцарапан. Костяной центр алтаря оголен. Когда-то прямоугольное сооружение не кажется разложившимся, как остальной храм. Дыры похожи на следы укусов, как будто его ели.

Нет, едят.

Я чувствую удар, отлетаю, вращаясь, и врезаюсь в стену с такой силой, что погружаюсь в мышцы и чувствую, как кости крушат меня. Боль совершенно исключительная, и я ощущаю напряжение, когда мое физическое тело в Роузуотере пытается проснуться. Мне удается сориентироваться, я взмахиваю крыльями, топорщу перья, чтобы казаться больше, делаю вдох и прислушиваюсь. Когти выскакивают автоматически, и я издаю пронзительный крик, который, надеюсь, звучит устрашающе.

Первая моя мысль: это какой-то робот. Несколько кубических метров злобы в форме гуманоида мужского пола, отливающего металлическим блеском, около двух с половиной метров ростом. При ближайшем рассмотрении он оказывается чем-то вроде железного голема, что одинаково невозможно, но мы в королевстве разума. Он станет таким, каким захочет воображение его хозяина. Размер тоже не имеет значения, поэтому я бросаюсь на него. Ударяю его в грудину всей тяжестью своей злости, вины, скорби и страха. Удар сотрясает его, и я продираюсь сквозь него, отламываю куски металла, прорываю дыру. Показываюсь с обратной стороны и слышу его нечеловеческие вопли.

Я взлетаю выше и обхватываю его шею хвостом. Не знаю, дышит ли симуляция, но человекоподобный образ может быть по-человечески уязвим. Металлические крошки усеивают мою шерсть и перья, плавясь и двигаясь, словно черви. Я вижу, как они проникают в меня, причиняя боль. Огромный конструкт опускается на колени, однако я начинаю снижаться, успеваю зацепиться хвостом, но он соскальзывает, и я ударяюсь о землю. Вмазываю ему по бедру и вырываю кусок металла, но это ничего не дает, а я чувствую, что силы меня покидают. Я словно покрыт злобными огненными муравьями, которые вгрызаются в меня и едят меня изнутри.

Я умру и даже не узнаю почему. Аминат найдет меня уже мертвым или в коме. После Болы это будет охренеть как трагично и несправедливо. Моя мать. Я хотел бы увидеть ее перед смертью, извиниться за папу и все остальное. Я убежал от своей семьи и своих обязанностей. Я не хочу умирать. Нет, не только это. Я хочу жить.

– Значит, будешь, – говорит голос Молары.

Она парит, ее крылья бьются быстрее, чем может уловить глаз, кровь хлещет из ее глаз, ушей, носа и рта, с шипением капает на металлического человека и плавит его. В моем сознании возникает ощущение боли, и металл вылетает из меня к своему источнику, но уже слишком поздно. Он сжался до грязной лужи, над которой испаряется остаточный ментальный след.

– Привет, Грифон, – говорит Молара.

Глава двадцатая. Лагос: 2056

Элегантным жестом Феми завершает разговор у окна, где она шептала в телефон, и возвращается к столу. Я не могу перестать пялиться на нее и уверен, что никогда не видел никого настолько же прекрасного, даже по телевизору.

– Мы пока не можем получить доступ к ресурсам, – говорит она. Маленькая вертикальная морщинка у нее между бровями.

– Почему?

– Что-то связанное с киборгами на ферме. Какого-то парня убили, но всех деталей я не знаю. Они еще сопоставляют данные, но это значит, что пока мы не можем добраться до Регины Огене.

– Ты обманываешь, когда говоришь, что не знаешь всех деталей, разве нет?

– Да. Я просто не могу тебе сказать.

– Можешь получить доступ к архивам отсюда? – спрашиваю я.

– К некоторым.

– Ты что-то скрыла из той подборки, что давала мне. Что конкретно сделала Велосипедистка, чтобы разозлить президента?

– Нам не положено знать, – говорит Феми. Она садится, берет мой бокал с коньяком и делает глоток, прежде чем отдать мне. На нем остается след ее помады.

– Но ты ведь сказала, что она какая-то анархистка. Это предполагает публичные акты, я не знаю, гражданского неповиновения, вандализма и чего-то в таком духе?

– Необязательно. Что ты знаешь об анархизме?

Я пожимаю плечами.

– Он неравнозначен хаосу. На самом деле это вариант социализма. Анархисты могут прибегать к насилию и беспорядкам, но не все.

– А Велосипедистка использует насилие и беспорядки?

– Нет. Но она… проповедует. Невозможно предугадать, где она появится. Она произносит небольшую речь, доводит толпу до неистовства, потом исчезает.

– Нам нужно сопоставить даты этих событий со слухами о Лиджаде. Если я прав, они будут пересекаться.

– Я это уже слышала. Что такое Лиджад?

– Я не знаю точно, но кажется, это передвижная деревня или город.

Феми кривит рот набок.

– Серьезно?

– Это не значит, что движутся здания, дороги, колодцы и так далее. Это может быть концептуальное перемещение. Я раньше никогда не уделял этому особого внимания.

– Что за концептуальное перемещение?

– Ничего. Я просто придумал это на ходу. Я хочу сказать, что это может быть идея о том, что деревня куда-то перемещается.

– Все равно не понимаю.

– Ладно, представь, что в определенных точках есть деревни X, Y и Z. И есть три разных дня недели, скажем, понедельник, вторник, среда. В понедельник Лиджад – это X, во вторник X становится сама собой, а Лиджад теперь Y…

– А в среду Лиджад – это Z, – говорит Феми.

– Да.

– А как насчет людей?

– Ну да, я же говорю, что просто предлагаю идеи. Мне нужен Нимбус.

Феми нажимает на что-то под столом, я слышу короткое шипение, и пространство передо мной заполняется ионизированным газом. Поверхность загорается и появляется клавиатура. Есть шестнадцать свободных порталов Нимбуса и несколько защищенных тоннелей.

– Прикольно. Ты знаешь, что в Западной Африке живет больше всего Нимбус-зависимых людей в мире? В некоторых местах нет водопровода, а Нимбус есть.

– Как мы можем это себе позволить? – спрашивает Феми. Но интереса в ее голосе не слышно.

– Провайдеры предлагают несколько тарифов типа «плати, когда сможешь». Думаю, примерно треть – нелегальные подключения от мусорных жокеев.

Я касаюсь тоннеля, который мне нужен. Голоэкран увеличивается, чтобы вместить мою конечную цель, область авторизации, похожую на крытый портик с несколькими богато декорированными дверьми. Когда я зависаю над каждой, всплывающее окно рассказывает мне, сколько пользователей подключены к этому пути, сколько это будет стоить, был ли я там раньше, и выдает список возможных киберрисков, которым я могу подвергнуться. Рекламы нет – Феми, разумеется, может себе позволить самое лучшее. Я захожу в поисковой альков, где ждет 3D-модель стимпанкового робота. Я набираю «Лиджад». Всплывает окно с вопросом, нужен ли мне аудиовыход, на что я отвечаю утвердительно. Второе предупреждение сообщает, что это будет небезопасно, если в комнате другой человек или если его мониторит подслушивающее устройство. Убираю его, небрежно махнув рукой.

Появляются шестьдесят тысяч результатов с сестрами Лиджаду. Я нажимаю на один левой рукой, а правой отбиваюсь от блудных вредоносов, вредоносных приложений, пойманных охранной ловушкой Феми. Устанавливаю киберзащиту на «уничтожить без оповещения».

Сестры-близняшки Лиджаду были нигерийскими джазовыми певицами, выступавшими с конца 1960-х по 1980-е. Вокруг меня расцветают фотографии, аудиоклип создает приятный фон. Музыка, характерная для того времени, но гармонии красивые, аранжировки сделаны под влиянием рока: в дополнение к басу им часто аккомпанирует электрическая гитара. На фотографиях они улыбаются одинаково. Ухмылки до ушей, глубокие ямочки на щеках – настоящие улыбки, которые отражаются в глазах. Это счастливые, красивые девушки. В традициях йоруба близняшек зовут Тайво и Кехинде. Они поют на английском и йоруба. Я вызываю тральщика из своей хижины в Нимбусе и даю ему задание собрать их песни и отправить на мой телефон.

Как бы это ни было интересно, к Велосипедистке я не приблизился, разве что она их фанатка.

«Lijad» – испанское слово, глагол, означает «шлифовать» или «чистить наждаком». Эту нить я отбрасываю. Лиджад, который интересует меня, – существительное.

Я тянусь за коньяком и обнаруживаю, что он пропал. Бросаю на Феми вопросительный взгляд.

– Ты нужен мне трезвым. Я поставила кофе.

– Мне нужен алкоголь для… для процесса поиска.

– Нет, не нужен. Не забывай, я специалист по искателям.

– Фашистка, – говорю я.

Захожу в портал «Ирохин», что на языке йоруба значит «новости», потом миную все тупички, пока не добираюсь до «Амебо». Амебо означает «сплетня», но это пример изменчивой природы языка. На самом деле сплетни назывались словом «олофофо». Амебо – имя собственное, так звали персонажа популярного сериала «Директор деревенской школы». Амебо была заядлой сплетницей, и ее имя перешло в нигерийский лексикон как синоним сплетни. По ходу мысленно отмечаю, что сестры Лиджаду записали песню под названием «Amebo».

На «Амебо» есть один поток, посвященный Лиджаду. Видимо, голос одиночки. Эти места – обиталище конспирологов и параноиков.

Встречали ли вы Ойин Да? Слышали ли вы ее послание света? Героиня Науки из Ародана жива!

Интересно, что значит героиня науки.

– Что значит героиня науки? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, – отвечает Феми.

– Ойин Да – религиозная фанатичка?

– Нет, насколько мне известно. Я знаю, что она не говорила по-английски, но потом научилась.

Восемь постов, все написаны одним человеком, который, что поразительно, оставляет свой номер телефона в качестве подписи. И еще… это что, shtml? Разве SHTML – не интернетовский язык или код? Интернет – это предшественник Нимбуса, его заполонили порнография и прочие выверты. Если я правильно все понимаю, посты должны направить меня на веб-сайты, которые основаны на тексте и насыщены 2D-графикой. Плоской. Этот засранец – плоскоземельщик.

– Это оборудование может выходить в Интернет? – спрашиваю я.

Феми говорит:

– Не знаю. Мне никогда не приходилось. Иди возьми свой кофе.

– Ты не можешь мне его принести? Ты все равно сюда идешь.

– Я тебе не официантка, Кааро. Возьми сам.

Я обжигаю язык, пока читаю пост, озаглавленный «Проблема Ародана».


То, что скрывают власти, интересно любому, кто изучает историю или принципы паранормального/эзотерического! Говорят, что это исчезновение было единичным необъяснимым случаем. Действительно, города и группы людей в транспортных средствах исчезали и раньше. Колония на Роаноке, «Мария Селеста», «Стратоджеты» в 1956 году – все это по-своему таинственно. По моему мнению, Ародан представляет собой уникальный случай. Мои исследования показали, что поселок перезаселялся ТРИЖДЫ. Трижды!!! Только задумайся, читатель.

Поселок Ародан существовал с древних времен, и впервые его уничтожили британцы в 1894 году. Они сожгли дома, убили мужчин, женщин и детей, изгнали выживших. Не совсем ясно почему, но за пару недель до этого, вероятно, было убито несколько британских солдат-разведчиков. Поселок постепенно заселился и отстроился заново на том же месте, но был уничтожен снова в 1956 году. (1956!!! В том же году, что и «Стратоджеты»!!!) На этот раз жителей убили и изуродовали, а у некоторых на телах были следы укусов. И мы должны поверить, что ночью на них напали каннибалы!!! Наконец, в 2044 году Ародан посетила очередная катастрофа. Он просто исчез.

Очевидно, что боги не хотят, чтобы этот поселок существовал, однако людей привлекает это место. Почему?

Ответ находится в Лиджаде.


– Нам нужно позвонить ему, – говорю я. – Он не совсем в порядке, но кое-что разузнал, и было бы ошибкой это не использовать.

– Вперед. Телефон у тебя есть, – говорит Феми. Она пьет свой кофе и глядит на меня поверх кружки, сквозь поднимающийся пар.

– Я думал, тебе нужно будет его отследить, или что-то вроде. – Я блокирую идентификацию звонящего, набираю номер, но он отключен. – Ну, значит, не судьба. Нам придется поехать к Регине.

Феми пробует снова, но сообщает мне, что там проводится какая-то серьезная операция. Они смогут туда добраться только через несколько часов. Вид у нее раздраженный.

– Кто-то использовал гребаное оружие с ускорителем частиц. Зачем им…

Она резко останавливается, заметив, что я внимательно слушаю.

Я ковыряю корочку на ранках, там, где стояла капельница.

– Ты не хочешь рассказать мне о своем муже? – спрашиваю я.

– О, я поняла. Ты наведешь меня на разговор о нем, меня охватит чувство утраты, потом вины, потом я расплачусь, а ты подойдешь и обнимешь меня, чтобы утешить, и одно приведет к другому, понятно к чему, я права? Давай-ка уясним одну вещь, Кааро: секса между нами не будет. Понятно?

– Расслабьтесь, миссис Алаагомеджи. Я об этом и не мечтаю. – Вранье, но я должен ее успокоить. – Просто хотел скоротать время.

– Ну конечно. Я включу тебе телевизор. – Феми выходит из комнаты.

Я вижу ее мужа, неподвижного, холодного, в каком-то морге, в темноте. Вот чего большинство не знает об искателях: однажды найдя что-то, я всегда буду знать, где оно, словно на нем психическая метка. Приходится предпринимать сознательные и непрерывные усилия, чтобы держать их в дальнем углу разума, и стоит мне только о чем-нибудь подумать, как я вижу, где сейчас эта вещь или человек. Я знаю, что брошка, которую я восемнадцать месяцев назад нашел для одной богатой, но довольно рассеянной женщины, снова потерялась, застряла между двумя деревянными предметами мебели и собирает пыль. Я вижу лица нескольких детей, большинство счастливы, некоторые нет. Родители, нашедшие потерянного ребенка, обычно обращаются с ним хорошо, но всегда есть недовольные, озлобленные, кто был жестоким с самого начала.

Я делаю последний глоток кофе и отхожу от стола. Восхищаюсь чистотой и блеском поверхностей. Я никогда не видел такой стерильной кухни, настолько лишенной запаха пищи. Призраки прошлых трапез обычно делают кухню самой приветливой комнатой в любом доме. Я сажусь на пол, на кафель, пахнущий сосной. Опираюсь спиной на шкафчик под раковиной и закрываю глаза. Мои спина и ягодицы прижаты к прохладным, твердым поверхностям, и они удерживают меня на месте. Сосна – это третий якорь. Аромат кофе – четвертый, хотя я предпочел бы сигарету. Удаленный гул кондиционера слышен слабо, но я все равно регистрирую его под номером пять.

Я думаю о Регине Огене и о том моменте, когда коснулся ее. Ощущения возвращаются моментально, но в этот раз я к ним морально готов. Я приветствую световые тоннели, а не сопротивляюсь им. Я контролирую свое дыхание и говорю себе: «Ты в кухне, на полу, возле раковины, вдыхаешь запах бразильских кофейных зерен». Я повторяю это, пока якоря не отражают волну паники, вызванную обилием возможностей.

Я никогда раньше такого не испытывал и хочу это изучить. Конец каждого тоннеля поворачивается ко мне отверстием и отступает назад, когда доминировать начинает другой. Я случайным образом выбираю один из тоннелей покрупнее, и мой разум мчится вперед, с неприятным ощущением падения.

Ты в кухне, на полу, возле раковины, вдыхаешь запах бразильских кофейных зерен.

Еще до того как мое сознание достигает цели, я знаю, что Велосипедистки там нет. Это место у ручья, возле зарослей зеленого бамбука, с бежевым ковриком из рафии на траве. На пятьдесят метров вокруг этого места нет ни души. Я уже чувствую, как мое сознание возвращается в начальную точку, но у меня появляется идея.

Второе отверстие приводит меня на кипящий жизнью рынок. Лоточники, мясники, продавцы зерна и пальмового масла торгуются, а богатые домохозяйки в сопровождении слуг создают неразбериху присутствий, но Велосипедистки тут нет.

Ты в кухне, на полу, возле раковины, вдыхаешь запах бразильских кофейных зерен.

Третий тоннель приводит на площадь Тафава Балевы в Лагосе, легко узнаваемую по ее торговому комплексу и уличным музыкантам. Еще один ведет в пустыню, следующие – на автостоянку, в глубокие джунгли, к водопаду.

Это места, которые посещала Ойин Да. Возможности многочисленны и умножаются потому, что она никогда не останавливается, никогда не задерживается настолько, чтобы оставить свою психическую отметину на этом месте.

Ты в кухне, на полу, возле раковины, вдыхаешь запах бразильских кофейных зерен.

Световые тоннели меняются, их пути искажаются. Я могу изучить их, попытаться определить самые свежие из них, со временем, может быть, предсказать…

Мой телефон звонит и вырывает меня из поискового транса. С минуту я еле держусь на ногах и шатаюсь, когда встаю. Телефон вибрирует и завывает рядом с кофейной чашкой.

– Алло?

– Вы набирали мой номер. – Незнакомый мужской голос, медленная речь.

– И получил сообщение, что он отключен.

– Да, это подпрограмма, которую я поставил для запрещенных звонков. Никогда нельзя быть уверенным. Правительство всегда следит.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Прошу прощения, сэр. Вы мне позвонили. И раз вы использовали этот номер, я могу только предположить, что вас интересует Ойин Да.

– Совершенно верно. Значит, никаких имен. Вы знаете, где я могу ее найти? – Я сегодня же поменяю свой номер. Нельзя, чтобы у этого мужика оказались мои контактные данные.

– Вы слышали ее послание света? – спрашивает звонящий. Он растягивает свистящие, вызывая в воображении неприятный образ раздвоенного языка.

– Нет, не слышал, но хочу, – говорю я.

– Она хочет, чтобы мы делились друг с другом. Отбросили мелкие свары, равно как и всю злобу, жадность и неподобающую сексуальность.

Неподобающую сексуальность?

– Она хочет, чтобы мы пошли следом за ней в новые места, там нас ждут новое небо и Земля.

– Вы ее жрец? – спрашиваю я.

Мужчина замолкает. Его дыхание кажется тяжелым, но скорее потому, что он держит телефон слишком близко ко рту.

– Я недостоин такого статуса.

– Тогда что…

– У меня была возможность пойти с ней, и я не смог.

– Почему? Что вас остановило?

– Я… Я колебался. Я не был чист в своих убеждениях. Окно закрылось.

– Какое окно?

Тишина.

– Сэр, какое окно? Окно возможности?

– Окно!

– Я…

– Она хотела, чтобы я прошел через окно, а я колебался. Другие прошли, а я колебался. Понимаете? Я колебался.

– Окно в Лиджад? Вы это имеете в виду?

Мужчина делает паузу.

– Я вижу, вы тоже колеблетесь. До свидания.

Связь обрывается.

Я набираю номер с сайта несколько раз, но мне никто не отвечает.

Глава двадцать первая. Роузуотер, Лагос: 2066

Молара перестает истекать кровью и помогает мне подняться. Я благодарен ей, но в то же время меня тревожит, что она настолько сильна, что смогла справиться с металлическим человеком. Я считываю ее вожделение, но ни за что не стану заниматься сексом в храме из гниющего мяса. Она спасла мне жизнь и знает это, но мое недавнее столкновение с Райаном Миллером заставляет меня всерьез задуматься о моральных аспектах своего поведения. Мы с Аминат сейчас в Роузуотере, в одной квартире. Считать ли то, чем мы занимаемся с Моларой, изменой? Значат ли наши отношения, что душой я принадлежу ей так же, как и телом?

Райан Миллер заметил внутри меня старую, мертвую Нике Оньемаихе.

Жидкий металл собирается в лужу и, не смешиваясь с гноем, просачивается в мускулы, из которых состоит пол. Пока лужа не исчезла, я окунаю в нее палец. Пробую на вкус и моментально чувствую что-то знакомое.

Клемент.

– Ты его знаешь? – спрашивает Молара.

– Почему ты так решила?

– У тебя на лице написано.

– Это один человек, с которым я работаю. Раньше работал.

Я озадачен, но как минимум знаю, где найти этого засранца. Я возвращаюсь к алтарю и касаюсь кости, глажу ее поверхность.

– Что ты ищешь?

– Послание от своей подруги. Что-нибудь. Может быть, предостережение.

– Ничего здесь нет, кроме гнилья, Грифон, – говорит она. – Иди сюда, и займемся любовью.

Я оборачиваюсь к ней.

– С тобой что-то не так, Молара.

Я цитирую первую из многих фраз, которые возвращают меня в мой лабиринт, и вот уже открываю глаза у себя в комнате.

Я обмочился.

Поднимаюсь и потягиваюсь, разминая одеревеневшие суставы. Раны еще побаливают, но не сильно. Снимаю одежду и голым иду в ванную. Аминат так и не пошевелилась, прошло только сорок шесть минут, как я вышел в пространство.

– Душ. Двадцать семь градусов.

Я смываю свой страх и остаточное влечение к Моларе, но вина остается. Чертов Райан Миллер. Хотя, возможно, это мой собственный разум создает свой порядок из хаоса ксеносферы. Райан Миллер – это сказка для сенситивов. Я был перепуган, и мое подсознание выкинуло такую штуку.

Аминат открывает дверь, и на меня накатывает ее боль.

– Хочешь прокатиться? – спрашиваю я.

– А как же похороны Болы? Ее семье нужна поддержка, и я…

– Они тебе родня только по мужу, ты расстроена. Тебе надо развеяться, а мне нужно в Лагос.

– Зачем?

– Увидеться с семьей. Моей настоящей семьей.


Дом Алхаджи изменился. Постройка та же самая, но краска облезает, плесень взбирается по бокам сухим черным приливом, сорняки погребли под собой всякое подобие того порядка, который я помню даже через десять с лишним лет. Окна, однако, целы, и это дает мне надежду. Движения не видно.

– Что здесь, Кааро? – спрашивает Аминат.

– Друг, я думаю. Он спас мне жизнь много лет назад. – Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь. – Musulumi ododo bi tie. – «Истинный мусульманин, как ты».

– Mi o kii n’she Muslumi, – говорит она. «Я не мусульманка».

– Тебя зовут…

– Это арабское имя, которое значит «достойная доверия», но меня назвали в честь легендарной королевы пятнадцатого века. Никакой связи с религией. Не все арабы – мусульмане, знаешь ли.

– А. Ну ладно.

– Мы навестим твоего друга?

– Через минуту.

Лагос опасен для меня, но дело не в людях. Мои работодатели любят держать агентов в пределах определенных городов, пока не появляется причина их перевести. На этот раз я запросил и получил разрешение на выезд, но это не значит, что меня не отслеживают с помощью дрона. Чувствую, что нужно удалить свой имплантат окончательно, но он вживлен близко к позвоночнику. Необходимые хирургические навыки на улице не валяются. И все же, если О45 не знает об Алхаджи, я не хочу его выдавать. Еще я не очень уверен в себе после моей последней вылазки в ксеносферу. Я намазываю все тело сверхтолстым слоем кетоконазола, отчего во рту у меня появляется химический привкус.

Алхаджи, ты здесь?

Алхаджи, ты здесь?

Алхаджи, ты здесь?

Я сигналю, как радиобуй. Алхаджи без труда должен это уловить. Он и Валентин без труда уловили мой призыв о помощи тогда, много лет назад. Поддавшись импульсу, я пробую кое-что еще.

Валентин, ты здесь?

Валентин, ты здесь?

Валентин, ты здесь?

Проходит несколько минут, и я чувствую, что кто-то слушает.

Валентин, это я, Кааро. Я тот…

Я знаю, кто ты. А ты повзрослел с тех пор, как я тебя в последний раз слышал. Можешь войти.

Валентин встречает нас у двери, но у меня ощущение, что он уже давно не поднимался на ноги. Он словно ссохся. Вместо гладкой кожи, которую я помню, теперь измятый, похожий на бумагу пергамент, исчерченный линиями, как средневековая карта. Он облысел. Даже бровей больше нет, и мне интересно, что происходит, когда со лба течет пот.

Где Алхаджи?

Я отведу тебя к нему.

– Кто это прекрасное создание? – спрашивает он.

– Это моя девушка Аминат, – говорю я. Моя рука лежит у нее на талии.

Валентин обнимает ее.

– Что у вас за дела с этим пройдохой? – спрашивает он чуть серьезнее, чем мне хотелось бы.

– Он нужен мне только для секса, – отвечает Аминат.

Валентин смеется, но потом закашливается. Острый у нее язычок. И попка тоже неплохая.

– Ты не можешь видеть в женщине сексуальный объект, Валентин. Ты гей.

Аминат переводит взгляд с одного на другого.

– Он высоко оценивает твою анатомию, – говорю я. Отведи меня к Алхаджи. Это важно.

А ее?

Она слышит все, что слышу я.

– Я просто хочу сказать, что эта беседа сбивает меня с толку, – говорит Аминат.

Она шутит, но я беру ее за руку, касаюсь кожи ее ладони, потом переворачиваю так, что она ложится тыльной стороной мне в ладонь. Я смотрю Аминат в глаза. Не думаю, что когда-нибудь чувствовал с кем-нибудь такую близость.

Валентин ведет меня в одну из комнат, и я знаю, что там, еще до того как мы с Аминат переступаем порог. В середине комнаты стоит маленькое надгробие, на котором написано «memoriae sacrum» и подлинное имя Алхаджи. По мусульманской традиции, оно не выше тридцати сантиметров. Приземистое надгробие, сделанное из мрамора, прочерченного черными жилками. Вокруг него фрески с разнообразными цветами, а свет из единственного окна падает прямо на могилу, которая утоплена в полу сантиметров на тридцать. Могила в доме – не редкость в Нигерии, но обычно я их видел во дворах или атриумах.

– Я не смог прийти на похороны, потому что… гомосексуализм все еще преступление, и семья не хотела это обсуждать. Я эксгумировал тело и перенес его сюда.

– Как он умер? – спрашиваю я.

– Он был очень расстроен, он заболел, он увял и умер. У меня та же болезнь. Я чувствую, как жизнь утекает с каждым днем.

– Мне жаль это слышать. Как я могу помочь?

Валентин пожимает плечами, и кажется, что даже воздух давит тяжестью всего мира.

– Приезжай в Роузуотер, – говорю я. Открытие тебя исцелит.

– Нет, мое место здесь, – говорит Валентин. Оно не помогло твоей подруге Боле и не вылечило тебя.

– Я могу приютить тебя, как вы приютили меня. Я не болен.

– Давненько это было. Разве? Знаешь, я вижу Молару. Как долго это продолжается? Аминат знает?

Я…

Ты тоже болен, Кааро. Найди лекарство или умрешь. Я останусь здесь, с любимым. Расскажи Аминат правду.


– Откуда ты их знаешь? – спрашивает Аминат.

– Они взяли меня к себе, когда я был заблудшим подростком. – Я веду машину прочь. – Я… Аминат, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я сворачиваю на обочину дороги, потому что не уверен, что смогу аккуратно вести машину. Обычно я боюсь физических стычек и боли от сломанного носа. Но это кажется страшнее. Сердце бьется так, что даже голос дрожит, когда я говорю.

– Что случилось? – спрашивает она. Наклоняется чуть вперед, и ремень безопасности вжимается в ее тело.

– Я не такой человек, каким ты меня видишь. Я сделал много вещей, за которые мне стыдно.

– Это какая-то конкретная вещь, так? Что ты сделал?

Я рассказываю ей все. Рассказываю о Моларе, о сексе, о грифоне, о сути своей работы в О45, о Клаусе и о том, как воровал. Рассказываю о ящерице-агаме, которую убил просто так, когда мне было восемь. Когда я больше не могу придумать, в чем еще признаться, я умолкаю, тяжело дыша. И кашляю.

Она ничего не говорит. Просто смотрит вперед, на машины и грузовики, которые проезжают мимо нас, шурша по асфальту.

– Скажи что-нибудь, Аминат. О чем ты думаешь?

– Не знаю, Кааро, почему бы тебе не прочитать мои мысли?

Это больно слышать, и я вздрагиваю, уверенный, что облажался и угробил эти отношения.

– Я не такой, как другие люди, Аминат. Я… Я чувствую не так, как все остальные. Мои родители отреклись от меня, а мне все равно. Я беру то, что мне не принадлежит. Я знаю, что моя нравственность как-то принципиально сломана. Но если бы ты была мне безразлична, я бы ничего этого тебе не рассказал и…

– Я люблю тебя, Кааро, – она произносит это так обыденно, все еще не глядя на меня. – Я в тебя влюблена. До этого момента я боялась тебе сказать.

Я не знаю, что ответить. Я никогда не был влюблен. Однажды пережил безумное увлечение. Один раз. И из-за этого у меня были большие проблемы. Першит в горле, и я снова кашляю.

– Аминат…

– Я большая девочка. Я знаю, что есть разница между влюбленностью и отношениями. Я знаю, что есть разница между любовью и доверием.

– Я…

– Ты все еще хочешь меня?

– Конечно.

– Тогда тебе придется заслужить мое доверие. – Теперь она смотрит на меня. – Ты никогда не был с этой женщиной физически?

– Никогда. Я даже не представляю, как она выглядит.

– Ты был еще с кем-то еще после того, как был со мной?

– Что? Нет. Господи.

– Поехали, Кааро. Когда доберемся до Роузуотера, отвези меня на работу. Я кое-что забыла.

– Я не знаю, где ты работаешь, – говорю я. Завожу машину. – Если уж на то пошло, я вообще не знаю, чем ты занимаешься.

– Ты многого обо мне не знаешь, Кааро. Хорошо, что ты нравишься моему брату.

Я думаю о том черном пламени, что окружает ее ментальный образ в ксеносфере, но ни о чем не спрашиваю.

Мы останавливаемся в мотеле и проводим там ночь.


Меня будит какой-то звук. Шуршат простыни, и Аминат прижимается ко мне, но продолжает спать. Мы в постели, и меня накрывает ощущение непривычности и неуместности, но оно быстро проходит. Она дышит мне в висок, и я поворачиваюсь, чтобы вдохнуть этот воздух, чтобы убедиться, что она здесь.

Любовь.

Такое душевное состояние мне незнакомо. Раньше я бродил по больничным палатам, ища стимул просыпаться по утрам. Я заходил к смертельно больным, смотрел на них и слушал мысли умирающих. Если умирающий сожалел, что чего-то не сделал, я это делал.

Я – больничный призрак. Это еще один род воровства. Я краду мечты, я краду надежды, я краду целые жизни.

В больницах мысли иные. Там происходит первобытное утверждение жизни. Это идеальное противоядие от моей апатии. Было. С появлением Аминат я в нем не нуждаюсь.

Я вхожу в больницу святого Иосифа, или клинику Омоджола, и сперва сижу в отделении травматологии. Сначала мне даже не нужно входить в ксеносферу. Разговоры тут сердитые, боязливые, тревожные и часто бессвязные. Я сажусь и слушаю их в качестве аперитива.

– Почему так долго?

– Чем ты думал?

– Столько крови.

– Почему так долго?

– Сиди здесь. Я позвоню твоей матери.

– Клянусь, это случайно вышло.

– Почему так долго?

– Думаешь, они там просто играют?

– Я тут кровью истекаю.

– Господи, как больно.

– Walahi talahi, я прикончу кого-нибудь, если мне не помогут.

– Хоть бы кто-то обратил внимание.

Выдержать это можно минут пять, максимум десять. Потом это переходит в самопотакание. В травматологии все затаенное, как правило, согласуется с внешними переживаниями, и нет нужды входить в ксеносферу.

Я выплываю в коридоры, словно призрак, уворачиваясь от носилок, сопровождаемых быстроговорящим, одетым в халаты персоналом и ленивыми, случайными всплесками мысли у пациентов под наркозом. Мысли детей прорываются с этажа педиатрии, энергичные, полные надежды, ярко окрашенные, как только они начинают выздоравливать. Мысли больных побледнее, но надежды в них не меньше.

Палаты для паллиативной помощи обычно в дальней, тихой части больницы. Ксеносфера здесь полна призраками, мыслительными отголосками людей, давно уже умерших. Повторение продлевает жизнь дорогам в сети. Их я-образы не видят меня, просто дрейфуют. Они – информационные тромбы в мировом разуме. Не живые, хотя способны общаться. Я могу говорить с ними и делал это. Они рассказывают о своей жизни, о том, что сделали и не сделали. Больничные призраки выглядят больными или ранеными, кровоточат, истекают гноем, кашляют, хотя у них нет легких, все еще проявляют симптомы болезни, которая унесла их.

Многие из лежащих здесь умирают слишком быстро, до очередного открытия биокупола. Печеночно-клеточная карцинома. Шесть месяцев жизни.

Их сожаления захлестывают меня. Я должен был ей позвонить. Надо было извиниться. Я хотел увидеть скалу Олумо. Я никогда не был за границей. Нужно было завести детей. Зачем я убил его? Я так тяжело работал, и зачем? Интересно, что с ней случилось? Интересно, что с ним случилось? Не стоило… Я хочу… Мне нужно… есть еще время…

Я ухожу. Больше не выдерживаю. Но то, что я забираю, дает мне энергию еще на месяц. Я больше тренируюсь, ем здоровую еду, звоню друзьям и гуляю. Захожу в голомузей и посещаю Венецию, Тайвань, Ниагарский водопад. Готовлю новое блюдо и все порчу. Решаю быть счастливым и заставляю себя видеть то хорошее, что есть в моей жизни. Смотрю на пышную зелень, окружающую биокупол, на нелегальные фермы, которые пытаются воспользоваться гиперплодородной землей, и на проклинаемых государственных работников, которые время от времени возникают, чтобы убрать опавшие листья.

На какое-то время этого хватает, но апатия всегда приползает обратно. Я просыпаюсь, и меня обуревает лень, о тренировках можно забыть. Тащу себя в «Честный банк». Смотрю по пути на работу на цветущие дикие розы и гибискусы и не вижу их. Жизнь снова становится серой.

Иногда я ковыряюсь в воспоминаниях встреченных людей, но это не помогает, потому что, когда я в таком настроении, лишь негативные стороны их жизни всплывают на поверхность. Я вижу только черное.

Я касаюсь щеки Аминат. Она тут же открывает глаза.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – говорю я.

Солнечные лучи играют у нее на боку. В этот момент я готов купиться на то, о чем рассказывают в любовных песнях и стихах. Я верю в призрачные, взбалмошные чувства и в совместное пробуждение в лучах рассвета.

Она тянется к моей руке, потом направляет ее в тепло между своих бедер.

– Разбуди меня, – говорит она.


Вот мы и на месте. По дороге в Роузуотер почти все время молчим. Хорошо, когда чувства еще бесформенные и невысказанные, но Аминат говорит, что любит меня. Слова словно взвешивают страсть и вместе с тем оценивают и ограничивают ее. Мы оба знаем, что эта тишина нужна мне, чтобы проверить свое сердце.

Мы подъезжаем к ее офису, и она говорит мне подождать в машине. У меня все болит – сказываются травмы и долгая поездка. Она не целует меня, выходя из машины, но бросает взгляд, который я чувствую всем телом, от глаз до паха. Она любит меня. А я люблю ее? Я никогда раньше не любил, но никогда ни к кому не испытывал таких сильных чувств, как к ней. Я смотрю, как она удаляется.

Вывесок нет, так что я не знаю, что это за здание. Мне очень стыдно, что раньше я не проявлял интереса к ее работе, поэтому не спрашиваю.

Когда она почти выходит за пределы слышимости, я говорю:

– Я люблю тебя.

– Что? – говорит она, оборачиваясь.

– Ничего. Иди… мы поговорим, когда вернешься.

Сейчас утро, но еще не рабочее время. В здании только охранник. Он улыбается и смеется какой-то фразе Аминат. Он впускает ее.

Какие-то дети играют в футбол на дорожке и визжат от восторга, когда мяч пролетает мимо двух камней, изображающих ворота. Мяч отскакивает от ветрового стекла и замирает на земле. Мальчишки кричат мне. Я выхожу из машины и кладу мяч у своих ног. Делаю замах для пинка, но так и не успеваю ударить.

Взрывом меня отбрасывает к машине. Я ничего не слышу, кроме смутного звона в голове. Повсюду обломки. В воздухе поднимается черный дым и расползается по небу. Огонь ревет и пляшет по руинам здания.

Я не могу пошевелиться. Срабатывает сигнализация в машине. Я вижу горящего ребенка. Я жалею, что посмотрел.

Аминат.

Аминат, я люблю тебя. Вернись.

Я врываюсь в ксеносферу и сразу вижу черное пламя.

Интерлюдия: Задание 5. Плотина Каинджи, штат Нигер: 2057

Ахх, гнев, подавленная ярость. Она забавляет меня, хоть я и держу все в себе. Я пытаюсь вытащить языком кусочек вяленой рыбы, застрявший между резцами.

Мы в диспетчерской плотины Каинджи. Я единственный сенситив. Со мной шесть спецназовцев из отряда, засекреченного настолько, что мне не говорят его названия. Они одеты в сверхлегкую броню, держат сверхлегкое, сверхразрушительное оружие и готовы действовать.

– Кааро, есть что? – спрашивает командир отряда.

– Дождь еще не кончился. Пока ничем не могу помочь. Мне нужна ясная погода, помните? Если у вас нет доступа к Шанго или еще какому-то богу грома, мы застряли. – Я засовываю в рот палец, использую ноготь как зубочистку. Не помогает.

В узкую прямоугольную щель видны темно-серые небеса, иногда озаряемые молнией. Дождь проливной, бесконечный. Озеро Каинджи, наверное, уже переполнено, и турбины должны работать на полную мощность, однако не все они функционируют. Так было с тех пор, как итальянцы достроили ее в шестидесятых.

Повстанцы угрожают взорвать плотину, и О45 одолжил меня для этой миссии. Мне нужно только засечь, когда они прибудут на место, если они прибудут. Брутальные вояки, окружающие меня, сделают все остальное.

Я смотрю на этих парней. Хренов Данлади сожрал бы их на завтрак, не вылезая из постели.

Командир достает нож и кусает лезвие.

– Шанго я не знаю, но это железо Огуна [39], и я клянусь, что никто сегодня не взорвет эту плотину. Ты пойдешь с нами.

– Что? Нет. Я не полевой агент. – Теперь я тоже злюсь. И боюсь.

– Сегодня – полевой. Ребята, пойдем.

Мы выходим под ливень.

Я намереваюсь сбежать при первой же возможности.

Глава двадцать вторая. Лагос: 2055

Пушка.

Как только я думаю об этом, как только понимаю, что нужно для побега, я вижу, как мне раздобыть револьвер. Дамский, двадцать второго калибра. С перламутровой рукоятью. Серебристый, до блеска отполированный, в элегантном футляре. Заряженный.

Я не намерен из него стрелять, но должен убедить Феми, что буду.

Я возвращаюсь в кухню до ее появления. Меня тревожит кое-что, услышанное в моем видении. Разговор. Я уверен, что он из будущего. Я никогда не был на такое способен, но слышал о сенситивах, которые были. За прошедшие годы я уже переживал вспышки других способностей, а это – вспышка предзнания. Разговор между Феми и женщиной, которую я не знаю.

– Ты переспала с ним? – спрашивает странная женщина, сидящая за столом и пишущая на разглаженном песке, выложенном на керамическом подносе.

– С кем? – спрашивает Феми.

– Со скользуном. Кааро.

– Нет.

– Хм. Надо было. Ты должна была.

– Во-первых, фу. Во-вторых, фу. И это все, что я могу сказать по этому поводу.

– Если бы ты… что ж, это был наш последний шанс получить над ним контроль.

– Что вы имеете в виду? Он наемник. Его контролируют деньги.

Женщина поднимает указательный палец, как школьная учительница.

– Нет. Он только думает, что его контролируют деньги, но на самом деле это не так.

– Что тогда?

– Любовь.

– Любовь к кому?

Женщина пожимает плечами.

– Ты не выйдешь на Велосипедистку через него. Эта ниточка теперь оборвалась.

На этом видение кончается.

Я не знаю, что это за женщина, но чертить или писать на песке – это формы гадания, известные йоруба. Они аналогичны геомантии. Говорят, так делал Иисус, когда спасал блудницу от толпы. Я никогда не видел и не слышал, чтобы этим занималась женщина, но, наверное, всякое может быть.

Я заталкиваю револьвер за пояс за спиной. Что бы ни случилось, я не должен спать с Феми. Видение четко предостерегало от этого. Не знаю, как бы она получила надо мной контроль, но не хочу выяснять. Не знаю, что там насчет любви, но поскольку я ни в кого не влюблен, то не заморачиваюсь этим. К тому же, любовь для слабаков, настоящие любовники снимают телок.

Кофе, как оказалось, уже остыл, и я ставлю на огонь свежую порцию. Мне как-то не по себе, отчасти я нервничаю из-за оружия, а еще это видение и вообще нехорошие предчувствия. Перевозбужденный этим эмоциональным сумбуром, я случайно роняю чашку. Когда возвращается Феми, я собираю осколки.

– Я… за нами летит вертолет, – говорит она. Она кажется взволнованной, а может, мне просто передалось ее состояние.

– Я не полечу, – говорю я.

– Не дури. Мне надо лететь, а значит, и тебе тоже. Я тебя тут не оставлю.

– Я здесь не останусь, но и с тобой не полечу.

– Кааро, у меня нет на это времени.

Я достаю пушку.

– Ты с ума сошел? Ты никого не убьешь, – говорит Феми. – Кааро, не знаю, что ты, по-твоему, делаешь, но угрожать мне не надо. Я думала, мы поладили.

– Мы не поладили. Ты получала, что хотела, но мы не поладили.

– Успокойся и опусти оружие, Кааро. Это антикварный револьвер, он стоит кучу денег. Его использовала банда Ойенуси в преступных целях в семьдесят втором. Он скорее всего не работает и даст осечку, если ты спустишь курок. – Феми совершенно не боится, словно может протянуть руку и забрать у меня пушку, но ей интересно, как повернется этот сценарий.

– Я его только одолжил. Я просто хочу сойти с этого корабля, Феми. – Я улыбаюсь ей, а кто бы не улыбнулся? – Ты самая прекрасная девушка, какую я целовал.

– Я стану последней девушкой, которую ты поцеловал, если не перестанешь тыкать огнестрельным оружием в правительственного агента. Ты знаешь, что это преступление?

– Прости, но я тебе не доверяю, Феми. Мне не нравится то, что ты сделала со своим мужем, и я не хочу участвовать в убийстве Велосипедистки без суда и следствия.

Феми вздыхает.

– Я сделаю себе кофе. – Она двигается, не обращая на меня никакого внимания. Какая-то часть меня думает, что стоило бы разок выстрелить, чтобы напугать ее или типа того, но мне не хватает решимости. К тому же, я никогда не стрелял. В доме играет классическая музыка. – Это Мендельсон. Мне всегда грустно, когда я слушаю этот скрипичный концерт. Мой муж любил его, особенно первую часть, но я не могу вспомнить название. Я больше Людвига люблю. Девятый опус – одна из вершин человеческой цивилизации.

– Очень мило. Я не фанат.

– Да, я так и думала. – Она наливает в чашку немного кофе и предлагает мне, но я ее игнорирую. – Я не могу рассказать тебе всего, но мои отношения с мужем были сложными.

Вонде Алаагомеджи был ее единственным опрометчивым поступком на службе в О45. Симпатичный мальчик-охранник, которого она заметила и трахнула. Секс с ним оказался настолько хорош, что ей захотелось продолжения. К этому времени семья Феми уже и не надеялась, что она выйдет замуж. Ее мать говорила, что она «слишком упертая», а отец, что она «слишком похожа на мужчину». Вонде принадлежал правильному клану и семье и был достаточно глуп, чтобы знать свое место. Брак был удобен обоим.

Феми и Вонде прожили год в бесконечных развлечениях, с короткими перерывами на работу. Потом Вонде начал беспокоиться о своей карьере, захотел продвижения по службе и стал намекать, чтобы Феми использовала свое влияние. Кумовство в О45 не работало, но мальчик ей не верил. Она попробовала его протолкнуть, едва не перейдя границы приличия и вызывая удивление. Это каким-то непонятным образом повлияло на нее, и блеск этих отношений померк. Секс перестал быть таким уж потрясающим, стал более обыденным, а потом и вовсе исчез. Она знала, что он смачивает свой фитиль где-то на стороне, но ее это не заботило. В их доме были двенадцатифутовые потолки и достаточно места, чтобы каждый жил своей жизнью.

– Однажды я не видела его шесть недель, – говорит она.

Они стали привыкать к приятной, разрушительной рутине, прикидываясь, что ничего не значат и даже не существуют друг для друга. Двадцать четыре месяца такой жизни притупили ее инстинкты. Большим сюрпризом для нее стала съемка, принесенная службой наблюдения.

Вонде – повстанец. Вонде – распространитель подрывной литературы, сообщник врагов государства. Вонде – сочинитель буклетов для Велосипедистки, сторонник теории заговора и разоблачитель.

Феми делает паузу, чтобы отпить кофе.

– Кучки последователей этой девчонки обнаруживались то тут, то там. Она объявлялась, как инопланетянка, кого-то похищала, проповедовала свою версию утопии, версию, с которой президент горячо не соглашался. Я его не винила, до выборов было девять месяцев.

Я получала информацию о том, как продвигается выслеживание ячейки Вонде, но меня не привлекали по очевидным причинам. На какое-то время я и сама попала под подозрение и подверглась тайной слежке и межведомственной проверке. Я перенесла это, как герпес, и продолжила работать с обычным усердием. Если нечего скрывать, то нечего и бояться наблюдения. Я воспринимала это как мелкое неудобство, и оно рассосалось.

Она узнала, читая секретные сводки. Шестеро убитых, со связанными руками, застреленных в затылок, нападающие неизвестны, одна из жертв опознана как Вонде Алаагомеджи. Феми никак на это не отреагировала, хотя чувствовала печаль. Эскадроны смерти – это было не в духе О45, и скорее всего его послал совсем другой департамент, у которого был доступ к информации.

В то время ее увлекло изучение сверхъестественных элементов, всплыли детали о других аспектах ее работы, о перерожденных, ведьмах, телепатах, особенно о скользунах. Штатные психиатры считали, что так происходило замещение процесса скорби. Интерес к сверхъестественному после гибели члена семьи – это почти клише, говорили они. Через несколько недель после смерти Вонде Феми пришла в голову идея использовать массовые захоронения с целью тестирования искателей.

– Что и привело меня к тебе, Кааро. Возможно, к лучшему искателю в Нигерии, а значит, в мире, но в то же время – плебею, любителю радостей жизни, винопивцу и сатиру, грязному и совершенно безнравственному.

Я хихикаю:

– Вскоре настанет день, когда ты изменишь свое мнение обо мне.

– Об этой чести я не помышляла, – говорит Феми. – Так ты останешься и поможешь мне найти Велосипедистку?

– Прости, Феми. Я найду девчонку и выслушаю ее точку зрения. Я все еще не верю вашей организации.

– Мы не казним.

– Может быть. Может, и не казните, но другие правительственные службы казнят, а у них есть доступ к вашим данным. Мне жаль. – Я начинаю двигаться к выходу.

– Это неблагоразумно, – говорит она.

– Как и большинство поступков в моей жизни, – отвечаю я.


Сначала я думаю, что Феми организует людей, чтобы найти меня, но она этого не делает. Ее голова занята другими кризисами. Я себя не обманываю, я знаю, что в какой-то момент она до меня доберется.

Я знаю, где искать Велосипедистку. Я знаю, где она будет.

Автобус выбрасывает меня на остановке, буквально. Данфо [40] еще движется, когда я спрыгиваю с него. Сейчас ранний вечер, люди слоняются по рынку. Я жду просвета в потоке машин и перебегаю дорогу. Площадь окружена лавками, и все они смотрят на статую Одудувы, основателя Йорубаленда. Большинство прилавков – простые деревянные конструкции с крышей из рифленого железа. Часть торговцев уже ушла домой. Остальные продают острые закуски и продукты, главным образом боли, завернутый в бумагу и политый огненно-острым перечным соусом. Боли – это жареный плантан, его обычно продают с обжаренным арахисом. Воздух полнится ароматами. Денег у меня нет, так что я игнорирую наполнившийся слюной рот.

Изредка попадаются патрульные констебли, но ни к чему серьезному они не готовы, потому что насильственные преступления сошли на нет. Местная газета «Рожок» сообщает о бытовых скандалах, загрязнении водного резервуара хулиганами, приездах видных гостей и выпуске новой технологии имплантатов. Большинство людей получает новости из Нимбуса на телефоны и не обращает внимания на прошедшие жесткую цензуру и адаптированные новостные листки.

На некоторых телефонных столбах расклеены листки с изображением молодой женщины с пышным афро. «Встречали ли вы Ойин Да? Слышали ли вы ее послание света? Героиня Науки из Ародана Жива!» Под этим пылает написанный красным маркером номер телефона. Я корю себя за то, что не запомнил для сравнения номер того ненормального, с которым общался.

Я прогуливаюсь среди горожан, приветствуя тех, кто приветствует меня. Бродячая собака облаивает меня и нервно скачет вокруг, прежде чем убежать. Высоко в небе видны первые звезды и уродливая клякса «Наутилуса», той заброшенной космической станции.

Мимо, хохоча, пробегает стайка девочек-подростков. Они держат руки на уровне груди и шевелят пальцами, словно печатают в воздухе. У них дактило-имплантаты, и они набирают на клавиатуре, видимой только через их контактные линзы или очки. Как по мне, так в них слишком много металла. Ненавижу имплантаты.

Нахожу пустой прилавок и жду. Мне не по себе. Что-то происходит во мне, у меня в голове. Вспышки… образов, впечатлений, запахов, тактильных ощущений. Они длятся несколько секунд, но отличаются от широкого спектра ощущений, который в первую очередь и привел меня на рынок.

Я вижу их спустя двадцать минут. Двое мужчин, три женщины. Они не то чтобы светятся, и я не слышу припев «Аллилуйя», но я знаю, что они отличаются от всех остальных покупателей и припозднившихся торговцев. Они не слоняются и не смотрят на прилавки. У них есть списки, и они покупают нужное, не торгуясь. Их одежда уже лет десять как вышла из моды. Они таятся, но пытаются этого не показывать. Я замечаю, что они никогда не выпускают друг друга из виду. Как будто их соединяет незримая нить. Они ищут нужное и, купив, поднимают взгляд, чтобы убедиться, что остальные в пределах досягаемости.

Я смотрю на них с осторожностью. Кажется, что это длится вечность, но подав и получив невидимый сигнал, они собираются вместе и покидают рынок. Я иду следом на безопасном расстоянии. У меня нет сумки с покупками, и это меня раздражает, потому что бросается другим в глаза. Я подбираю зеленую пивную бутылку и иду медленнее, пытаясь притвориться пьяным, но уверен, что никого это не обманет.

Они сворачивают в переулок между двумя домами. Он выходит в поле, вытоптанное местными мальчишками, которые играют тут в футбол. Они срезают поле по диагонали, направляясь, как кажется, в никуда, но я чувствую схождение вероятностей. Вот оно.

Появляется свет, и они без колебаний устремляются прямо к нему. Я быстро прикидываю и понимаю, что не успеваю. Один за другим они исчезают в сиянии. Я перехожу на бег. Вот их осталось двое, а теперь одна. Прежде чем свет поглощает ее, я прыгаю и хватаюсь за один из пакетов. Он холодный на ощупь и разрывается, окатив меня душем из говяжьих котлет. Я теряю равновесие и оказываюсь на земле.

Но это уже не земля, а бетон, и все пятеро окружают меня. Я сбрасываю с лица мясо. Передо мной стоит женщина. Она носит комбинезон, на голове – пышное афро. Я знаю, кто передо мной, а она, кажется, не удивлена моим появлением.

– Жди здесь и не двигайся, – говорит она.

Поворачивается, бросается к боковой панели механизма и вытаскивает из чехла двустволку. Нацеливает ее мне в лицо и говорит остальным:

– Отойдите от него. Будет грязно.

Глава двадцать третья. Роузуотер: 2066

Я сижу на дороге в полутора метрах от горящего здания. Слух ко мне вернулся отчасти.

Как всегда, у пожарной бригады есть машины, но нет воды. Пожарные, одетые в униформу, кажется, совсем не смущены тем, что шланги на их грузовике пусты. Они умело организовывают множество местных мужчин и женщин, которые приносят емкости с водой и белым песком. Общими усилиями огонь тушат. Дымящиеся руины – воплощение безысходности. Стены еще стоят, но крыша обвалилась, и все стекла выбиты. Я кашляю из-за дыма, но не ранен. Примерно пятнадцать ястребов СКН расселись вокруг на машинах, стенах и карнизах и наблюдают, отправляя информацию на серверы. Еще пара кружит в вышине. В нескольких шагах от меня сидит впустивший ее охранник, пялится на свои ботинки. В его руке лопнувший мячик, которым играли на улице дети перед взрывом. Мертвые выложены в ряд на земле и ничем не накрыты. Большинство из них без обуви на одной или обеих ногах, и мне это кажется загадочным. Еще более загадочно то, что я не могу найти Аминат.

В ксеносфере ее следов нет, но это необязательно значит, что она мертва. Взрыв также мог выжечь ксеноформы из воздуха, так что сеть может прирастать медленно. Ее телефон переходит на автоответчик.

Люди хотят позаботиться обо мне, и я ошеломлен добротой незнакомцев, но мне это не нужно, да я и не хочу. Вообще я человек несентиментальный, но глубоко скорблю о судьбе Аминат. Почему в ее офисе была бомба? Может, она предназначалась мне? Господи, Аминат, какого хера? Грудь разрывается от боли, и я начинаю подозревать инфаркт, пока не понимаю, что это просто горе. Сердце бьется в груди, как маленькая птица, но кажется тяжелым, как свинец. Мне нужно выпить, или что-то вроде. Я дышу, и боль отступает.

– Мистер Кааро? – говорит голос.

Я поднимаю взгляд и вижу молодого человека из местной милиции. Еще трое вооруженных мужчин в униформе стоят позади него по стойке «вольно».

– Просто Кааро. Чем могу помочь?

– Вы должны проследовать с нами в Министерство сельского хозяйства, сэр. Приказ.

– Моя девушка только что погибла, – говорю я.

– Которая из них? – говорит он, указывая на тела.

– Она… ее еще не нашли.

– Тогда сожалею. Нам нужно вас забрать. Это приказ. Обещаю, что мы вернемся за ней ради вас.

Я бросаю последний взгляд на тлеющее пламя. Следуя за молодым человеком, снова думаю об уходе из О45.


В Убаре новичок. Его зовут Бадмос, и он обильно потеет. У него влажное рукопожатие. Говорит, что он мой новый куратор. Мне он кажется заискивающим, скользким, улыбчивым. Напрямую с директором мне больше не связаться.

– На самом деле это было нарушением правил. Единственная причина, по которой у вас был прямой контакт с Алаагомеджи, – это то, что вы здесь были, когда ее повысили.

– Ее не повысили. Всех, кто занимал более высокие посты… – я пытаюсь продолжить, но меня одолевает кашель. Он поднимается из глубин грудной клетки.

– Вы бы сделали что-нибудь с этим кашлем, – говорит он, улыбаясь, но со сдержанной резкостью, намекающей, что это не совет. – Очень важно, э, закончить с этим делом.

– Почему? Почему это важно? Мы теперь знаем, что он замышлял?

– Вы хотите, чтобы вас считали лентяем?

– Я заметил, что чем старше становлюсь, тем больше мне начхать, что там кто считает. Меня волнует мнение лишь нескольких людей, а их становится меньше с каждым днем.

– Э, вы говорите об Аминат, вашей возлюбленной. Что ж, вы будете рады узнать, что ее тело среди обломков не обнаружено. В здании ее не было.

– У вас что, было кислородное голодание во время родов? Я видел, как она туда вошла, Бадмос. Я там был.

– Двенадцать трупов, из них трое несовершеннолетних, все проверены. Вашей девушки, Аминат Аригбеде, там нет. Мы запросили у серверов данные об ее имплантате, но это потребует времени.

Что?

– А пока мне нужно, чтобы вы закончили работу. Узнайте, что задумал этот парень.

Я не улавливаю ничего, исходящего от этого Бадмоса, но это мало что значит. Может, он натерся медицинским мылом и намазался кетоконазолом. Иначе почему еще он мог встречаться со мной без защиты?

– У меня сейчас нет настроения, Бадмос.

Его рука – потная рука собственника – ложится мне на плечо.

– Других вариантов нет, Кааро. Я читал ваше досье и слышал о вас хорошие отзывы. Уверен, что вы разберетесь с этим за один заход.

Я захожу в комнату, голова у меня идет кругом от мыслей об Аминат. Толу Эледжа сидит, нацепив наушники с белым шумом. На этот раз он одет, его раны к этому времени затянулись. Я чувствую с ним некое сродство, потому что я тоже исцеляюсь. В мое отсутствие его не били. Я сигналю агенту, чтобы выключила шум. Эледжа нервно облизывает губы, как будто знает, что сейчас будет.

Я начинаю. Ничего не происходит. Я слышу гудение системы климат-контроля где-то в здании и шум своей же крови в ушах, но доступа к ксеносфере у меня нет. Я пробую все. Глубокое дыхание, вынужденная гипервентиляция, осознанная медитация, поток фантазий, отвлечение – и ничего не срабатывает. В отчаянии я пытаюсь позвать Молару. Она не откликается.

– Мне нужно в душ, – говорю я агенту, и это даже может быть правдой. Иногда, после длительного использования, кетоконазол накапливается в коже в таких количествах, что ксеноформы не могут образовать с ней связи. Теоретически. Со мной этого никогда не случалось.

Мытье не помогает. Я включаю обжигающе горячую и ледяную воду, но все, как говорится, тщетно. Зеркало запотело, я вытираю его рукой и смотрю на отражение. Бью себя по щеке:

– Давай, полудурок. Чего тебе не хватает? – Я бьюсь лбом в зеркало, проверяя, а вдруг от этого включатся мои способности или что-то расклинит.

Опускаюсь на пол.

Я могу притвориться. Могу написать липовый отчет. Я уже знаю, что Эледжа что-то задумал и пытается скрыть это от всех, кто влазит к нему в голову. Я могу накидать абзац или пару страниц дерьма и уйти. Одна проблема – это может не совпасть с конкретными данными, которые у них есть. И что? Это не точная наука. Это вообще не наука. Я кашляю и чувствую вкус крови в проглоченной мокроте. Я болен.

Я засыпаю и оказываюсь вместе с профессором Илери в классе, где он учил меня и прочих диких сенситивов. А может быть, когда я сплю, то, что не дает мне войти в ксеносферу, не действует. Это похоже на сон. Илери стоит перед классом. Я сижу в первом ряду, потому что я старше других и у меня нет времени на их школьные выходки.

– Ты умираешь, Кааро, – говорит Илери.

– Нет, нет. Я наглотался дыма.

– Ты кашлял и до взрыва, помнишь? – Илери терпелив, как и всегда.

– Что меня убивает?

– То же, что убило всех остальных, – говорит он и указывает на класс.

Я оглядываюсь и вижу, что все ученики мертвы. Их трупы усажены на стулья, но все они на разных стадиях разложения.

– Что мне делать? – спрашиваю я.

– Напомни об одолжении, – говорит он. – И проснись.

Я на полу ванной, и меня трясет агент.

– Слава богу, я думала, вы умерли, – говорит она.

– Подожди немножко. Может, и окажешься права, – говорю я и поднимаюсь.


В конце концов я говорю Бадмосу правду, или один из ее вариантов. Говорю, что из-за болезни не могут прочитать Эледжу. Он меня отпускает. Мне тут же приходит в голову выйти на контакт с Илери.

Профессор Илери, конечно же, на пенсии. В пятьдесят пятом ему было под шестьдесят. Он, наверное, не под таким тщательным наблюдением, как остальные. Адрес, который у меня есть, указывает на Илешу, штат Осун. Илеша существует с конца семнадцатого века. Город известен чистотой и порядком, не гражданской, а геометрической правильностью. Это для людей со стороны. Люди из Илеши также известны упрямством и твердолобостью, воплощенной в установленной на главной площади статуе самого крутого засранца, которого вы когда-либо видели, увешанного гирляндами амулетов и с мачете в руках. Статуя говорит: свяжешься с нами, и тебе хана. Она здесь определенно не для того, чтобы приветствовать гостей.

Илеша в часе езды от Роузуотера. Я надеюсь успеть туда и обратно до того, как О45 заметит мое отсутствие. Мне нужно поговорить с Илери. Я еду по Иво-роуд, до последнего известного адреса Илери остается пять минут, когда передо мной появляется квадрокоптер, летящий с той же скоростью, ничего не предпринимая. Пока я пытаюсь придумать план действий, по бокам от машины возникают еще два. В зеркале заднего вида замечаю еще один. Резко останавливаюсь. Я слишком долго испытывал удачу.

Слышен шум, и трава сбоку от дороги пригибается под невидимым весом. Это летательный аппарат покрупнее, вертолет.

Я начинаю выходить из машины, но раздается сирена.

– Оставайся на месте, Кааро, или мы тебя пристрелим.

Опять то же самое. Что я говорил об Илеше? Тут ребята серьезные. Я задерживаю дыхание, просто на случай, если мое движение истолкуют неверно.


Три часа спустя я снова в Роузуотере, в своей квартире, с официальным выговором в личном деле. Я глазею в окно, где вижу четырех реаниматов, забредших на мою улицу. Как бы ни старалось спецподразделение, реаниматов хватает круглый год. Они не прячутся, просто они вездесущи. Не все из них опасны. Я знаю людей, которые клянутся, что реаниматы безобидны и лишь отражают эмоциональные состояния вокруг себя. Я знаю, что это чушь, но куда более нелепы фильмы, где они жрут мозги или сырую плоть живых. Да на хрена им это?

Я пью чуть теплую воду. Я кашлял, но мокрота не отходила. Вода помогает, но не сильно. На запястьях у меня синяки от наручников, надетых на меня копами из Илеши. Пройдет. Синяки от «браслетов» у меня не впервые.

Звонит телефон, номер неизвестный. Звонков я не жду.

– Глуши, – говорю я, и моя квартира скрывает себя от наблюдения, транслируя виртуальные помехи, бессмысленную информацию, вроде той, какой я защищаю ксеносферу, читая в нее классику. Окна чуть вибрируют. Квартира излучает едва уловимые волны, сбивающие с толку камеры.

– Алло? – говорю я.

– Ты в безопасности? – Голос знакомый.

– Да. Кто это?

– Я слышал, ты сегодня ко мне заезжал, – говорит Илери.

– Проф!

– Странно с тобой вот так говорить. Несколько дней назад мне снилось, что мы с тобой работаем над какой-то машиной. Во сне я знал, что она делает, и мы оба были счастливы, создавая ее, но я проснулся, и детали забылись.

– Как вы, сэр?

– Больше мертв, чем жив, мальчик мой. В организации еще хватает людей, подкидывающих мне информацию, поэтому я и узнал о твоем сегодняшнем трюке. О чем ты думал? Никто не позволит нам с тобой дышать одним воздухом, ты это знаешь.

– Отчаянные времена, сэр.

– Я в курсе. И что же сделало их такими отчаянными?

Я рассказываю ему все, хоть и вкратце, и опуская то, что бросает тень на Феми. В конце концов, если отбросить ностальгию, я не видел его больше десяти лет, и понятия не имею, на чьей он стороне.

– Никто из моего класса не избежал заражения, – говорю я. – Диких стало меньше, а может, они исчезли, не знаю. – Я замолкаю и думаю о Моларе.

– Сынок, самая большая загадка в том, почему это случилось только сейчас. Буду откровенен, Кааро: никто вас не любит.

– Почему мне все это говорят? – я раздражен.

– Потому что это правда. Никто не должен уметь то, что делаете вы. Человеческий разум должен оставаться последним прибежищем свободной личности. Даже у заключенных есть святая святых – их мысли. А потом появляетесь вы. Недовольство было неизбежно. Недовольство в человеческих популяциях приводит как к хаотическим, так и к организованным попыткам уничтожить его источник.

– Проф, я в курсе. Я немножечко подразобрался в человеческом поведении за последние десять лет. Чего я от вас хочу, так это понимания. Кто хочет, чтобы мы умерли? Кто убивает сенситивов?

Он отвечает не сразу, и у меня возникает ощущение, что он либо пожимает плечами, либо затягивается сигаретой или трубкой.

– Я не знаю, но давай прикинем, какие есть кандидатуры, Кааро. Не буду мучить тебя длинным трактатом, но подумай, что ты узнал от американцев. Ни одна страна в мире не потратила столько времени и ресурсов на изучение ксеноформ. У них был многомиллионный, может, даже многомиллиардный бюджет, в то время как у Нигерии был только я, миколог и дендрохронолог. Что они сделали после всех своих исследований? Они убежали и спрятались. Задумайся об этом, а потом подумай вот о чем: люди религии не в восторге от вас, потому что вы подрываете саму идею всех их божеств. Лишь богам и пророкам должно знать сердца людей, так что берегись иезуитов. Обыщи свой дом. В правительстве существует определенная группа людей, которые не поддерживают использование сенситивов, да и вообще любое исследование ксеноформ. На протяжении многих лет они недвусмысленно об этом заявляют и требуют искоренить нашу службу. Учитывая, что мы сообщаем всю информацию наверх, а никаких данных о них к нам вниз не спускают… что ж, мы всегда ходили в тени смерти. Подумай также о природе. Ксеноформы противоестественны. Я лично считаю их биологическими машинами, биотехнологиями, а не живыми организмами. Машины получают откуда-то инструкции. Может быть, их хозяева или создатели установили таймеры, которые подходят к концу. Или, может, ваши тела наконец-то распознали в них чужих и в процессе избавления от них запустили мощный аутоиммунный процесс.

– И что из этого следует, проф?

– Будь внимательней, Кааро. Я сказал, что не знаю. Я могу предложить тебе только свои версии.

– Ясно. Великолепно. Теперь я должен сделать что-то героическое, так?

– Я тебя умоляю. Во-первых, это не в твоем стиле. Во-вторых, я устал от избранных женщин и мужчин. Идея о единственном герое и предначертанной судьбе делает нас ленивыми. Судьбы нет. Есть выбор, есть поступки, а любой другой нарратив поддерживает миф о том, что кто-то иной справится с нашими бедами с помощью волшебного меча и божьего благословения. – После этих слов Илери закашливается.

– Вы больны?

– Нет. Не так, как ты. Я просто старик, Кааро. У моих биологических часов кончается завод. Энтропия настигает нас всех.

– Я никогда не мог понять, из наших вы или нет, – говорю я.

– Нет. Я просто знаю, как передавать информацию. Результаты исследований – себе в мозг, а оттуда – в мозги других. Я отключаюсь, Кааро. Кажется, меня отслеживают. Важнее всего для меня одна вещь. Ты не был моим лучшим учеником, эта честь досталась Эбун, но ты был самым одаренным и самым почтительным. У меня нет своих детей, и я не хотел бы умереть раньше тебя.

– Прощайте.

Он отключается. Реаниматы исчезают из поля зрения.

Я возвращаюсь в Убар, еще раз пытаюсь поработать с Эледжей, но тщетно. Снова ухожу.

Как только я покидаю защищенное здание в Убаре, ко мне на телефон приходят сообщения. Клемент прислал мне вопрос:

Зачем те меня убивать? Что я те сделал?

Что не так с этим чертовым миром? Что, по его мнению, я сделал или делаю? Это он пытался меня убить с помощью железного голема. Еще пришло голосовое сообщение, и я думаю, что тоже от него, но меня ждет очередной сюрприз.

– Кааро, это я. Не переживай, я в порядке. Я знаю, это кажется странным, но я объясню. Я в порядке, любимый. Только телефон потеряла. Мы увидимся сегодня вечером.

Аминат. Жива, как и сказал этот идиот Бадмос. Я набираю ее номер, потом вспоминаю, что она потеряла телефон. Тогда я звоню Клементу.

– Почему ты не оставишь меня в покое? – говорит он вместо приветствия. Голос у него хриплый. – Я для тебя не опасен. И никогда не был.

– Может, заткнешься уже? У тебя проблемы?

– У меня проблемы? Моя проблема в том, что ты несколько недель за мной охотишься!

У меня мутится в голове.

– Я пытался задобрить тебя на работе. Я покупал тебе кофе, еду, что угодно. Я пытался стать тебе другом. Ты не остановился.

– Клемент, я понятия не имею, о чем ты.

– Оставь меня в покое!

Он отключается.


Мир сошел с ума, но я должен зафиксировать и измерить безумие ради собственной же безопасности. Возвращаясь на поезде в Атево, я открываю новости, но о взрыве там, может, абзац. О пострадавшем здании говорится, что оно принадлежало Службе по контролю за аутентичностью лекарственных средств и неоднократно подвергалось угрозам с момента появления организации. Хм. Аминат – инспектор по лекарственным препаратам или, по крайней мере, работает в одном здании с инспекторами. Фальсификация лекарств в Нигерии – это отдельная индустрия. Почти в каждой больнице обнаруживали речную воду вместо жидкостей для инъекции и мел вместо таблеток. Инспекции обеспечивают безопасность населения. А взрывать инспекторов – давняя традиция, идущая еще с начала нулевых. Не очень популярная профессия и, если верить некоторым разоблачениям, коррупция тут процветает.

Пассажиры толпятся у окон с правой стороны вагона. Утопия-сити швыряется тем, что мы зовем обратными молниями. Электрические разряды пронзают вечернее небо и исчезают в нем, напоминая самый дорогой в мире фейерверк. С электричеством, телефонной связью и Нимбусом сегодня будут проблемы. Ганглии будут стрелять в купол, а купол будет стрелять в небеса. Полыни снится кошмар. Авиадиспетчерам разошлют предупреждения. Я пытаюсь услышать своих попутчиков, но улавливаю только восторг и полуосознанное злорадство. Они держатся от меня подальше из-за моего кашля.

Я схожу в Атево с поезда, движущегося по часовой стрелке. Вижу Йаро, вылизывающего брошенную обертку. Он улавливает мой запах и проходит следом несколько шагов, но я занят, а ему очень мешает рана, в которой копошатся опарыши. Мне нечем его подкормить, поэтому я ускоряю шаг. Получаю сообщение от квартиры. Она говорит, что в ней кто-то есть. Это не агент О45. Моя квартира настроена так, что не улавливает их присутствия. Может, Клемент? До дома две улицы. Первый порыв – броситься туда, но у меня нет доступа в ксеносферу, нет пистолета. Я могу связаться с О45, но если это Клемент, они узнают, что мои способности не работают, и заберут меня на медосмотр. А так ли это плохо? С моим кашлем…

С другой стороны, они могут воспользоваться случаем и вживить мне более модифированный имплантат. Только этого мне не хватало.

Я звоню соседу. Говорю, что квартира прислала сообщение об утечке газа, прошу зайти и проверить. Он перезванивает.

– Утечки нет. Ваша девушка делает блинчики, наверное, дело в дыме.

Я благодарю его, сворачивая на свою улицу, вхожу в квартиру и вижу, как Аминат окунает блинчики в мед. В другой руке у нее бокал красного вина.

– Ты знаешь, мне кажется, что вино кислит. Сколько оно простояло открытым?

Она обвивает меня руками, и я целую ее.

– Как ты спаслась?

– Ты пахнешь дымом, – говорит она.

– Я думал, ты погибла. – Я смотрю на нее. Люди из моего народа посыпали бы ее песком, и тогда, если верить фольклору йоруба, она исчезла бы, будь она призраком.

– Да, насчет этого…

– Привет, Кааро.

Лайи стоит в дверях моей комнаты, вокруг пояса у него повязано полотенце, а на браслете вокруг лодыжки осталось три или четыре звена цепи. Последнее звено оплавлено.

– Откуда ты здесь? Я думал, ты не… откуда он здесь? – Я перевожу взгляд с Аминат на Лайи и обратно. О том, что постоянно вижу его неодетым, умалчиваю, – это прозвучало бы по-дурацки.

Аминат говорит:

– Он спас меня, Кааро, но не задавай никаких вопросов. Пожалуйста. Просто… Я просто счастлива, что жива.

Я целую ее.

Лайи ничего не говорит. Он, как обычно, в хорошем настроении. Он хлопает в ладоши:

– Можно мне немного вина? – спрашивает он.

– Нет, ни в коем случае. Алкоголь тебе запрещен. – Аминат отрывается от меня. – Машина прибудет с минуты на минуту. Ты готов?

Лайи разводит руками:

– Не то чтобы мне было что собирать.

Я озадачен, но вопросов не задаю. Снова принимаю душ, потому что не переоделся в Убаре и, кажется, от меня пахнет. Ищу ксеносферу и ощущаю незначительную перемену, легкое головокружение и смутный страх, которого не испытываю. Я чувствую то, что может исходить от Аминат, но от Лайи – ничего. Это уже лучше, чем прошлая попытка.

Я звоню в О45 и запрашиваю домашний адрес Клемента. Мне выдают его, не попросив авторизоваться, не спрашивая причин. Я надеваю костюм, хотя каждый раз, когда кашляю, чувствую, что недостоин его. Когда возвращаюсь, Лайи обнимает сестру на прощание. Он смотрит на меня из-за ее левого плеча. На нем моя одежда, хотя отвороты штанов доходят только до середины икр, а мышцы выпирают из-под рубашки. Я не против, и Лайи это знает. Он улыбается мне. Он так красив, что я почти хочу обнять его сам. Снизу слышится сигнал автомобиля, и он убегает, звеня цепью, как коровьим колокольчиком.

В благодарность за то, что Аминат жива, я решаю оплатить такси. Смотрю на номер машины, ввожу его в «Финансеть» с телефона и даю ей указания. Она выдает ошибку. Я ничего не заподозрил: наверное, просто опечатался, вводя коды. Потом сделаю.

Аминат поворачивается ко мне.

– Тебе идет костюм.

– Не пытайся меня отвлечь. Аминат, какого хрена?

– Давай хотя бы сядем? Еще вино где-нибудь есть? Я решила, что мне нравится быть живой.


Когда вино заканчивает дышать, я наливаю ей немножко и сажусь напротив. Мне алкоголя не хочется. Ксеносфера возвращается толчками чужих мыслей, и я не хочу ей мешать.

– Лайи мой сводный брат, – говорит Аминат.

– По отцу или по матери? – спрашиваю я.

– У нас одна мать.

– Я не знал, что твоя мать была еще раз замужем.

– Нет, не была. Лайи родился между мной и моей сестрой. Он у нее… ну…

– От любовника?

– Нет. Не совсем. Отец считает, что это было изнасилование, но несколько лет назад мама рассказала мне правду. Они с подругой отправились в какой-то молельный шатер на берегу. Ходили слухи, что в том месте спустился ангел.

– Серьезно?

– Ты же знаешь, как лагосцы любят всяких пророков. Так вот, там был брат Лука (единственный истинный сосуд Божий, чудовищно жирный, с шестью женами – по последним подсчетам), был Иесу Барига (параноик, считавший себя Иисусом, у него были сотни последователей, и никто из них никогда даже Библию не открывал), был гуру Махараджи, был Омотола Девяти Колоколов (явный шарлатан, ветеран гражданской войны, с невнятным учением) и был Иоахим Пламень Господень, который утверждал, что у него есть доступ к Ангелу Божию. И это, возможно, была правда.

Я вздыхаю. Я помню, что у Аминат есть книжки про общение с Богом.

– Просто дослушай мня, хорошо? Иоахим Пламень Господень раньше звался Джо-Джо Аваддон, он же Джуниор Агбако. Он руководил бандой вооруженных грабителей, которые орудовали на шоссе Лагос – Ибадан, пока случайно не застрелили констебля во внеслужебное время. Стреляли-то они не случайно, просто не знали, что он полицейский. Как бывает в таких случаях, полиция Нигерии обрушила на них свой праведный гнев, и большая часть банды оказалась привязана к столбам на песке Бар-Бич и казнена в прямом эфире. Джо-Джо избежал поимки, сбрил усы и волосы, затаился на несколько лет и вновь появился на том же самом Бар-Бич под видом одетого в белое пророка, называвшего себя Иоахим Пламень Господень.

Он построил пляжную хижину из бамбука, укрытую покрывалами, раскрашенную кричащими красными крестами и оранжевыми языками огня, которые фломастером нарисовал пятилетний ребенок. Сам пророк носил ослепительно-белое одеяние и капюшон, закрывавший почти всю голову. Может быть, потому, что не хотел быть опознанным, учитывая его воровское прошлое, но он утверждал, что обожжен пламенем Господа. Он проповедовал под открытым небом и носил на поясе колокольчик, как прокаженные в старые времена. Его речи были путаны, невнятны и прерывались глотками из бутылки со святой водой. Поговаривали, что дух от этой воды идет совсем не святой – от Иоахима несло «Бифитером» даже рано поутру.

Иоахим был очевидным, отчаянным и вечно пьяным шарлатаном, без сомнения, но в хижине было что-то настоящее. Нескольким избранным членам его паствы было позволено войти туда, всего шестерым, единственным настолько упорным, чтобы вынести требуемые ритуалы очищения. Один из них был ослеплен. Другой сошел с ума и долгие годы провел в психиатрической лечебнице в Аро. Двое с тех пор могли питаться только жидкой и измельченной пищей. Одна получила такие тяжелые ожоги, что скончалась через несколько часов. Мясник из Аджегунле уцелел. Если можно так сказать. Он с тех пор почти не говорил и открывал рот, только чтобы сказать: «Иоахим – истинный пророк Господень».

– Конечно, – говорю я.

– Учение оказалось какой-то высокопарной брехней, созданной, чтобы заставить толпу вывернуть свои карманы в чаши для подношений. Сам Иоахим был кадавром-верзилой в белых одеждах с красной оторочкой. Он говорил хриплым низким голосом заядлого курильщика. После проповеди и пожертвований он направил мою мать в хижину.

– И там ее изнасиловал?

– Нет. Он якобы остался снаружи. Она не очень хорошо все это помнит, но уверена в одном: секс у нее был. Она сказала, что не может утверждать, будто он случился без ее согласия, и что ангел внутри пылал, но пламя было черным.

Я так и застываю на месте. Я вспоминаю, как увидел Аминат в ксеносфере, окруженную черным пламенем. Это мог быть образ, который она создала из рассказа матери.

– Когда она пришла в себя, то блуждала по пляжу. Лагерь собрался и двинулся дальше. Позже она обнаружила, что беременна Лайи. Он был прекрасен…

– Он до сих пор такой.

– О, я знаю. Я знаю. И даже нетрудно было поверить, что он был… его отец был ангелом. Однако мы очень рано узнали: он горит.

– В смысле?

– Он вспыхивает, спонтанно воспламеняется, взрывается, не знаю, что из этого. Он никогда этого не делает, если кто-то смотрит, но мы видим последствия. Поэтому у нас по всему дому огнетушители и системы пожаротушения.

Я вспоминаю, что видел все эти средства защиты, когда был в гостях.

– Однажды, как ты видел, он спалил дом.

– А цепь зачем?

Ее очередь вздыхать.

– Мы… мы думаем, что он еще и летает.

Я начинаю смеяться, но смех переходит в кашель, и я понимаю, что она не шутит.

– Я серьезно.

– Кто-нибудь видел, как он летает?

– Нет, но он убегает, и не через двери. А в крыше мы обнаруживаем дыру и следы огня. Ты видел расплавленную цепь.

– Аминат, его кто-нибудь спрашивал?

– А ты как думаешь? Конечно, мы его спрашивали. Он ничего не говорит ни об огне, ни о своих побегах. Просто не отвечает.

Она осушает свой бокал. Я думаю о Феми, которая посоветовала мне держаться подальше от этой семьи. Тогда я решил, что она говорила о муже Аминат, но это…

– Как ты выбралась из здания живой?

– Я этого не помню. Я была там, злилась на тебя, заходя внутрь. В следующий миг оказалась здесь, на полу, а Лайи стоял надо мной голый, в чем мама родила, и ухмылялся.

– Я не верю в ангелов, но вполне возможно, что в той хижине был инопланетянин. Я видел несколько видов в книгах, а некоторых из них встречал за эти годы. Один был у твоего мужа и чуть меня не прикончил. Проблема в том, что они генетически несовместимы с людьми и многие из них вымерли после Посещения.

– Я просто пересказываю тебе то, что мама рассказала мне, Кааро. – Она откидывается на спинку стула. – И я жива, хотя должна была умереть.

Я встаю.

– Полегче с выпивкой. Я пойду навещу кое-кого. Скоро вернусь.

– Мне все равно надо восстановить файлы из онлайна. Не возражаешь, если я останусь здесь?

– Только не взорви мне квартиру.

Я целую ее и отправляюсь домой к Клементу.

Интерлюдия: Вместе с течением. Роузуотер: 2066

Культ Йеманжи шагает по улицам, направляясь на юг. Процессию ведет жрица в белом, с прозрачными бусами, служители несут резные изображения и статуи богини. Они ведут с собой быка и семерых баранов. Процессия растянулась на полмили, а замыкает ее двухфутовая статуя Богоматери Протекающих Грудей.

Я знаю, почему это происходит, и испытываю двойственные чувства. В июне Йеманжа вышла из берегов и затопила бедные районы Она-око и Идову. Погибло четырнадцать человек, многие лишились жилья. Йоруба называют наводнение Омийале. Йеманжа – богиня рек, так что если случился потоп, значит, она сердится. Отсюда и процессия. Я иду следом, потому что… ну, я не знаю. По легенде, мужем Йеманжи был Орунмила. Орунмила – второй по силе среди богов йоруба и отец прорицания. Некоторые считают, что дар сенситивов сродни прорицанию, и я знаю, что в О45 работают сенситивы, использующие геомантию Ифа [41].

Что ничего не значит, но я все равно чувствую некое родство с богиней, и какая-то часть меня подозревает, что наши боги – инопланетяне. Поэтому я следую за ними до самого берега реки, которую мы назвали в ее честь. Все танцуют, поют и молятся, ноги перепачканы грязью. Они режут баранов, одного за другим, потом быка и, как одержимые, входят в транс, содрогаясь в конвульсиях. Пожалуй, только жрица сохраняет контроль над собой и почтительно выслушивает послание богини.

На закате все заканчивается и все расходятся по домам. Я сканирую ксеносферу, но за исключением угасающих воспоминаний очевидцев… ничего.

Глава двадцать четвертая. Лиджад, неизвестное местоположение: 2055

– Э-э-э… – говорю я.

Я в Лиджаде, в этом нет сомнения, и на меня направлено дуло двустволки. Я несколько сбит с толку и дезориентирован. Это именно то, чего я хочу. Ну, может быть, не совсем. Девушка, которая целится мне в лицо, это Ойин Да, Велосипедистка. Пожилой мужчина позади нее – профессор Алой Огене, который привел меня сюда. Ни разу воображение не рисовало мне сценарий, в котором я лежал на полу, пытаясь угадать, может ли стрелок промахнуться на таком расстоянии.

– У него нет оружия, Ойин Да, – говорит Огене.

– У меня нет оружия, Ойин Да, – говорю я. Поддерживаю с ней зрительный контакт, как, я слышал, делают дрессировщики, потому что понятия не имею, насколько далеко она может зайти.

– Кто ты? – спрашивает она.

На йоруба ее имя означает «пролитый мед». Ее разум бурлит, как неспокойное море, но мыслит она ясно. Не знаю, откуда я это знаю. Что-то изменилось во мне или моих способностях. У меня случались подобные всплески и раньше, но этот почему-то более устойчивый. Я знаю, например, что она не собирается меня убивать, что она никогда не убивала человека, хоть и умеет обращаться с ружьем.

– Я встану, – говорю я. Я предупреждаю ее, потому что вижу, что она все еще на взводе.

– Нет, ты останешься здесь, пока я не буду уверена, – говорит она.

– У него нет оружия, – повторяет Огене.

– Можно я хотя бы мясо с себя уберу? Мне немного противно, а рубашка дорогая. – Я по кусочку собираю содержимое пакета. На ум приходит мой отец, который учит меня резать козу, вскрывая живот по всей длине и называя все органы. Только мой отец никогда такого не делал. Воспоминание принадлежит одному из мужчин, стоящих вокруг. Чужие мысли в голове отвлекают, не дают сосредоточиться. Это будет непросто.

– Ты назовешь мне свое имя, – говорит Ойин Да. Она разговаривает странно, словно читает по книге.

Поддавшись импульсу, я говорю ей правду:

– Назову. Меня зовут Кааро. Я вор, и меня попросили найти тебя. – Я рассказываю ей все. Рассказываю, поражаясь, что могу выдергивать мысли из ее головы, словно початки кукурузы. Они плавают в эфире, видимые, аппетитные кусочки, у них есть вес, характер и запах. Сложно объяснить тому, кто этого не испытывал. Я чувствую, что она расслабляется. Нет, это кто-то другой, справа от меня, одна из женщин с покупками. Это ее пакет с мясом. Был. Она думает, можно ли спасти хотя бы его часть. В Лиджаде есть дети, и накормить их всех в последнее время непросто.

Я снимаю пробу с других, но сейчас привязан к мыслям Велосипедистки. В них ясность, никакого вероломства, красота в сочетании с необузданным игривым развитием возможностей и альтернативных вариантов. У нее в голове четыре потока мыслей сразу. Она истинная эгалитаристка и относится к Огене с большим почтением.

Место, в котором я оказался, – всего лишь прихожая Лиджада. Это прямоугольная комната, половину которой занимает какая-то нелепая машина. Настоящий монстр Франкенштейна, детали которого собраны из разных эпох и заменяются ворованными запчастями. Он работает, но только благодаря частому вмешательству Огене, Ойин Да и еще нескольких мужчин и женщин, для которых, как я чувствую, это что-то вроде приятной обязанности, наполняющей их гордостью, которая пропитывает всю комнату. Здесь на удивление темно, хотя часть панелей управления светится теплым зеленым или красным светом. Я постигаю Лиджад из того, что вижу, и того, что нахожу в мыслях окружающих меня людей, и поступающую разрозненную информацию мне очень трудно сортировать.

Несмотря на оружие, я не чувствую злых намерений в Ойин Да. Даже наоборот. Видимо, она считает угрозу своего рода проверкой новых жителей, хотя и не решила еще, что делать.

– Зачем я этому Сорок пятому отделу? – спрашивает она.

– Не знаю, но не думаю, что они хотят вручить тебе медаль, – говорю я. Она не боится правительства. Ни малейших признаков тревоги.

Она наклоняет голову к Огене:

– Вы слышали об этой организации?

– О Сорок пятом отделе нет, но я слыхал о вышестоящем ведомстве в те далекие времена, несколько десятилетий назад, когда разные неучи убивали детей, обвиняя их в колдовстве.

Есть и кое-что еще, но Огене держит это при себе, потому что не хочет, чтобы я знал то, что известно ему. Я все равно выуживаю информацию у него из головы.

Нынешний О45 начинался в середине нулевых как спасательная операция, подумать только. К 2006 году было несколько случаев линчевания детей и подростков. Толпа либо забивала их до смерти, либо казнила «ожерельем». Убийства провоцировали церковные пасторы, объявлявшие детей колдунами. В некоторых случаях единственным признаком колдовства был альбинизм. Пасторов нельзя было арестовать, потому что они пользовались любовью в обществе, а это можно перевести в голоса избирателей, даже в стране с повсеместной фальсификацией выборов. Мир в ужасе наблюдал за снятыми на мобильник действиями толпы, и Нигерия в который раз оскандалилась в глазах мирового сообщества. Президент требовал сделать что-нибудь.

Первым шагом стало простое наблюдение за церквями. Агенты внедрялись извне или вербовались среди паствы, анализировались проповеди с амвона. Открытый интерес к духовному – это еще не все, такие верования в Нигерии были вездесущи. Отделу сорок пять поручили искоренять интерес к экзорцизму, особенно к насильственному варианту, вроде изгнания демона избиением или голодом. Потенциальная жертва называлась одержимой и выбиралась пастором при поддержке родителей. Агенты Сорок пятого отдела умыкали ребенка среди ночи.

Операция была настолько успешной, что местные суеверия обвинили во всем Сатану. Это Дьявол был тем вором, который похищал детей вместо того, чтобы позволить чадам Божьим изгнать демонов. Это не имело значения. Смерти пошли на убыль, дети были спасены, и никто не подозревал, что к этому причастно государство.

Потом в сферу внимания отдела попали другие аномальные явления.


Огене любит Ойин Да как дочь. Кажется, он любит и свою жену Регину, хоть и трахает местную лиджадку. Одна из женщин в комнате думает, что я представляю опасность для ее дочерей, и мысленно призывает Ойин Да застрелить меня. Та этого не делает.

Ойин Да вскидывает дуло вверх, не сводя с меня глаз. За ней интересно наблюдать. Первое, что бросается в глаза, это ее огромная африканская шевелюра, напоминающая две черные луны, застывшие на орбите вокруг ее головы. Аккуратный пробор разделяет ее волосы точно посередине. Но есть и кое-что еще. Ее глаза не знают покоя, по нескольку раз фокусируются на всем, что находится в ее поле зрения, но в то же время способны наблюдать за мной. У нее большой рот, но тонкие губы. Она худа, а язык ее тела – смесь абсолютной неподвижности со вспышками гиперактивного движения, словно она какое-то время размышляет, а потом решительно действует. Еще она разговаривает так, словно читает текст по книге. Четко, правильно, но до странности неэмоционально.

Она думает, что на полу, должно быть, неудобно, и ищет повод, чтобы позволить мне встать. Я улыбаюсь. Я решаю, что читать мысли мне нравится.

– Что смешного? – спрашивает Ойин Да.

– Ничего. Я просто думал, что тут повсюду должна играть музыка сестер Лиджаду, – говорю я. И напеваю несколько тактов услышанной в Нимбусе песни.

Ойин Да бросает взгляд на Огене, и я узнаю, что это название придумал он.

– Обыщите его, – говорит она.

Пока они меня обшаривают, я замечаю, что окон здесь нет, а помимо огоньков машины через неравные промежутки светят люминесцентные лампы. Сильно пахнет горящим металлом, как в мастерской сварщика, хотя ничего не горит. Подозреваю, что подобная машина требует большой и постоянной работы.

– У него нет оружия, – говорит один из тех, кто меня обыскивал. Запах мяса вызывает у него отвращение.

– Я же сказал, – говорю я.

– Да, сказал, – говорит Ойин Да. – Что мне с тобой делать?

– Если есть угроза, нам нужно уходить в противоположную ей сторону, – говорит Огене.

– Разве не нужно сначала понять угрозу? – спрашивает Ойин Да.

– Я не угроза, – говорю я.

– Не ты. Отдел сорок пять. – Разум Ойин Да изящен как валторна, мысли движутся по спирали и вызывают в памяти образ свежих листьев мяты. – Отнесите покупки. Кое-кто из детей скоро проголодается. И найдите мне сканер для имплантатов.

Меня сажают и надевают мне на шею черное устройство, похожее на сиденье для унитаза, которое пищит, уловив чип в основании моей шеи. Ойин Да садится напротив и смотрит на дисплей голополя.

– По крайней мере ты был там, где рассказываешь, – говорит она.

– Может, тогда перестанете смотреть на меня так, словно я змея какая-нибудь?

– Ты и есть какая-нибудь змея, – говорит Огене. – Ты первый незваный гость, заявившийся сюда, и ты признался, что выслеживаешь нас для федерального правительства.

– Да, но теперь я здесь, и не хочу выдавать ваше местоположение.

– Ты и не сможешь, даже если захочешь, – говорит Ойин Да. – Это не совсем место.

Скорее возможность места, различные пространства между разными «здесь». Лиджад существует вместе с котом Шредингера в измерении нескольких непознаваемых вероятностей.

Она отходит от панели и нажимает кнопки на устройстве ввода. Огене подходит к ней и шепчет. Как же это просто – знать чужие мысли. Он беспокоится, что она может попасть в ловушку и что это растрата энергии – держать окно открытым так долго, просто чтобы проверить. Она отвечает, что все будет хорошо, но думает, что, раз я искатель, то выведу их и помогу сбежать, когда придет время. Она начала мне немного доверять. От этого у меня в животе становится тепло.

– Принесите ему переодеться, – говорит Ойин Да. Она переключается на йоруба, на котором ее речь не настолько лишена эмоций. – Я не хочу, чтобы мой потенциальный противник пах мясом.

– Троньте мою одежду и умрете, – говорю я. – Мясо или нет, а рубашка эта от Пьера Кардена. Я лучше буду вонять.

Следом за моей репликой в каждом из них расцветают мысли, каждый думает, как я могу быть таким идиотом. Я чувствую себя идиотом, но затем понимаю, что на самом деле это не мои чувства, просто я ощущаю эмоции окружающих. Я запутался, но в хорошем смысле.

– Посмотрим, что думает совет, – говорит Ойин Да.

Они выводят меня из центра управления туда, где должно быть открытое небо, но его нет. Снаружи темно, но это не похоже на ночь. Я поднимаю взгляд и вижу, что небо – искусственное. Примерно в тридцати метрах над головой – свод из какого-то пятнистого материала, который держится на металлических ребрах. И материал, и ребра разных цветов, как будто найдены где попало. Ребра кончаются по обе стороны горизонта, но их поддерживают столбы, вкопанные в землю через равные промежутки. Мне интересно, что там, снаружи купола, а когда люди, с которыми мы идем, думают о небе, ощущается подспудное беспокойство. На ребрах тут и там есть лампы, но они не горят.

Здание позади меня, в котором находится портальная машина, – это уродливый бетонный блок с несколькими окнами-щелочками под плоской крышей. Необычно то, что в бетоне утоплено множество велосипедов без колес, их педали соединены цепями с маленькими генераторами, а кабели, протянувшиеся к крыше, похожи на искусственную паутину. Их так много, что на расстоянии крыша кажется волосатой.

– Велосипеды, – говорю я. – Это искусство?

Ойин Да фыркает:

– В первоначальном варианте приходилось работать с толкача, пока мы не подключились к государственной энергосети.

Я улавливаю исходящую от нее цепочку образов. Черно-белая фотография белого мужчины без рубашки на переднем плане, за ним несколько черных мужчин и блок на заднем плане. С обратной стороны написано: «Мальчики-велосипедисты». Следующая картинка – Ойин Да, работающая как над чертежами, так и над строящейся машиной. Потом картинка, на которой все мальчики едут на велосипедах в бесконечность, вырабатывая электричество, заряжая машину.

Я вижу катастрофический взрыв, после которого не остается ни синего неба, ни облаков, только какое-то искаженное пространство, кружащаяся, вихрящаяся бездна, которая сводит людей с ума и вынуждает возвести купол.

Ойин Да подталкивает меня.

– Ты в порядке? Выглядишь обеспокоенным.

– Я… в порядке. Просто сразу так много всего.

– Лучше не воспринимай это место как поселение. Думай о нем как о средстве передвижения, – говорит Огене. В мыслях он беспокоится, что я приду в бешенство, если наткнусь на дыру в куполе, а их там много.

Вдоль тропы тянется участок с искусственным освещением для выращивания овощей. Сейчас на нем никто не работает, но я вижу, сколько в него вложено труда. Не видно ни сорняка, грядки и борозды ровные. Я слышу запах удобрений и компоста, хотя, может, это и воспоминание о запахе, которое я уловил у кого-то из окружающих.

Мы проходим мимо пустых школьных помещений, они сейчас заперты. От нескольких людей я получаю изображение капсул виртуальной реальности для каждого ученика, добытых со свалки и восстановленных. Люди здесь гордятся образованием, которое дают своим детям. У них есть локальная версия Нимбуса, ограниченная нехваткой постоянного соединения с миром, но у Огене и других есть сервера, которые обновляются, когда реальность Лиджада пересекается с нашей.

Спортивные залы тоже пустые. Я понимаю, что прибыл в то время, которое они договорились считать ночью. Эрзац-день длится шестнадцать часов, и они включают свет, который на самом деле никому в Лиджаде не нравится.

Мы приходим к поселковой ратуше. Сплетники уже разнесли новость о моем прибытии. Я буквально чувствую информационную волну, информационный фронт, распространяющийся по поселку. Здесь примерно пятнадцать сотен людей, и у всех я вызываю любопытство. По крайней мере они не думают об убийстве чужака.

Собирается совет из тринадцати старейшин, и Ойин Да терпеливо излагает им дело, мое дело. Возможно, что один из старейшин – ее биологический отец, но это не проявляется как отчетливая мысль, наверное потому, что она сосредоточилась на том, чтобы убедить их, что она должна пойти со мной и войти в контакт с О45.

Они задают мне несколько уточняющих вопросов, потом меня просят выйти, пока они совещаются. Я завожу дружбу со свободно гуляющим домашним скотом. Лениво размышляю, бывает ли здесь дождь, а несколько детей стоят в метре от меня, не сводя глаз, один из них сосет палец, умудряясь при этом улыбаться. На принятие решения у совета уходит двадцать минут.

– Ну? – спрашиваю я Ойин Да.

– Мы идем, – говорит она.


Мы с Ойин Да прибываем в комнату, в которой меня изначально держал О45. Я могу лишь надеяться, что Феми Алаагомеджи где-то в здании. В комнате пусто и темно. Документов на столах нет. Ни Ойин Да, ни мне не удается активировать рабочие станции. Я узнаю из ее мыслей, что она могла бы это сделать, будь у нас время, но ей любопытны другие вещи. Дверь открыта, и, что неудивительно, охраны за ней нет, хотя в прошлый мой визит была. Коридоры обнимают тишину, как больного ребенка. Она такая, как бывает в действительно первоклассных банках, следствие дорогой звукоизоляции.

– Как мы будем искать эту Алаагомеджи? – спрашивает Ойин Да.

– Мне приходят в голову два способа. Мы можем бродить по коридорам, пока кто-то не арестует нас и не отведет к командиру. Или я могу настроиться на нее и отвести нас.

– Она здесь?

– Пока не знаю. Мне нужно время, чтобы адаптироваться после Лиджада. Давай пока просто идти. Оно скоро заработает.

У нее много вопросов обо мне, о моих способностях. Она их не задает, потому что сосредоточена на текущем задании.

– Ты можешь задавать вопросы, – говорю я. – Я знаю, что тебе интересно.

– Так ты можешь найти что угодно?

– Не что угодно. Если самолет разобьется в джунглях, я его не найду, потому что человек его там не забывал. За этим должна стоять какая-то мысль. Я нахожу мысли, не предметы.

– А ты знаешь как?

– Нет. Обычные сверхъестественные штучки. Ясновидцы всегда существовали.

– Это нонсенс, – говорит Ойин Да. – Есть то, что существует, и то, чего нет. Есть известное и неизвестное. То, что ты зовешь сверхъестественным, лишь пересечение того, что существует, и того, что неизвестно. Когда его изучат, оно станет не таким волшебным, поверь мне. Нужно только понаблюдать подольше и применить строгую научную методику.

– А ты знаешь, как я это делаю? Есть научное объяснение?

– Нет. – Но у нее есть идеи. – Очевидно, что когда ты делаешь то, что делаешь, то получаешь доступ к какой-то информации. Это значит, что информация, или данные, существует в каком-то месте, к которому не у всех есть доступ. На самом деле лишь крошечное меньшинство знает о нем, те, кого мы зовем телепатами или ведьмами. Я искала бы ответ на два вопроса: где хранится информация и как ты получаешь к ней доступ.

Я уже собираюсь ответить на это, но тут чувствую Феми. Я точно знаю, где она, с такой уверенностью, что снова ощущаю страсть искателя, хотя трудно сказать, не связано ли это с моим сексуальным влечением к Феми.

– Идем, – говорю я.

Я провожу ее по коридорам и вверх по лестницам. Доступ к ним иногда перекрыт замками или панелями доступа, но они открыты, когда мы к ним подходим. Мы минуем несколько человек, но на солдат они не похожи и кажутся погруженными в собственные заботы. Они едва удостаивают нас взглядом. Я ускоряю шаг и сопротивляюсь искушению схватить Ойин Да за руку. Она не отстает от меня и помалкивает. Первый солдат, которого мы видим, стоит возле зала для совещаний, в который нам и надо. Я наблюдаю из конца коридора.

– Она там, – говорю я.

– Тогда мы должны войти, – отвечает Ойин Да.

– Они могут нас арестовать.

Она поворачивается и смотрит на меня:

– Ты ведь понимаешь, что я вызволила профессора Огене из тюрьмы Кирикири, да? Не переживай. Меня нельзя удержать, а ты можешь найти выход откуда угодно. – Она улыбается, и при виде ее большого рта я вспоминаю кое-что из прочитанного. Если она улыбнется пошире и углы ее губ встретятся сзади, отлетит ли у нее голова? «Алиса в Зазеркалье». Льюис Кэрролл. Я однозначно попал в зазеркалье.

Мы подходим к солдату, который замечает нас, как только мы выходим из-за угла, и резко поднимает автомат, прицеливаясь. Уже второй раз за сегодня мне угрожают оружием. Я улавливаю его мысли. Он не считает нас угрозой. Он думает, что мы – посетители Министерства сельского хозяйства, которые потерялись. Он думает, что у Ойин Да дурацкая прическа, и озадачен асексуальностью ее одежды. Так или иначе, он предпочитает коммерческих секс-работниц.

– Стойте! – говорит он.

– Мы здесь, чтобы увидеться с миссис Алаагомеджи, – говорю я. – Она нас ожидает.

– Мне об этом не сообщали. Стойте на месте, – отвечает он. Потом говорит в микрофон и слушает.

Двойные двери зала для совещаний распахиваются, и показывается Феми Алаагомеджи.

– Где мой револьвер, клептоман ты поганый? – спрашивает она.

Глава двадцать пятая. Роузуотер: 2066

Клемент живет в перенаселенной высотке в Киншасе. Лучшее, что можно сказать о Киншасе, – то, что от нее близко до Южного ганглия. Бесперебойная подача энергии не компенсирует плотности населения, преступности, социального неблагополучия и общей тошнотворности района. Местные заводят нелегальных чужих, инопланетян, чтобы получать с их помощью любую возможную прибыль. Бойцовские клубы, нелегальные тотализаторы, запугивание, избавление от неудобных трупов – все это, по слухам, творится здесь. Однако в высотке жить дешево, а Клемент – молодой человек в начале пути, без поддержки богатых родителей. Еще здесь в большом ходу эру, и власти с этим не справляются. Эру – это теневая валюта, частично основанная на бартере, ею пользуются, когда кажется, что Найра принесет больше выгоды богачам, чем простому человеку. Эру – это красивое название для долговой расписки. На первом этаже – магазин «Гудхэд». Стены покрыты граффити, словно дешевым макияжем.

Подключение к ксеносфере восстановилось, и этого мне достаточно, чтобы захотелось его подавить. Ощущение отчаяния и безнадеги в этом квартале действует угнетающе. Лифт не работает, и я одолеваю двадцать этажей по лестнице. На седьмом этаже на ступеньках сидит, уронив голову, укуренный мальчишка, меня он не замечает. Его шорты промокли от жидкого дерьма, челюсть отвисла. Я иду мимо. Я к такому не готов, поэтому, достигнув нужного этажа, еле дышу. Коридор заставлен ведрами, приделанными к коллекторам дождевой воды. Мне приходится лавировать между ними.

Я стучу в дверь его квартиры. Никто не отвечает, поэтому я звоню Клементу и слышу внутри дурацкий рингтон. Я стучу сильнее.

– Клемент, я знаю, что ты там, – говорю я.

Распахивается дверь, и возникает женщина ростом с меня и шириной с дверной проем. Она не чернокожая, но достаточно смугла, чтобы принадлежать к смешанной расе. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она бьет меня в лицо, и я вижу звезды. Колени подгибаются. Я падаю назад, но она хватает меня за рубашку и втаскивает в квартиру.

– Что за шум? – кричит Клемент откуда-то изнутри.

– Детка, звони в полицию, – вопит она. – Он здесь.

Пока она отвлеклась, я бью ее обеими ладонями по ушам, впрочем, не сильно, чтобы не повредить барабанные перепонки. Она выпускает меня и хватается за голову. Я готов продолжить, но из дверей выскакивает Клемент.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, и непонятно, меня он имеет в виду или свою… подругу?

Кровь капает из моего носа на рубашку. Рубашка мне нравилась. Женщина, рыдая, ковыляет к гостиной, или что там у них. Клемент гладит ее по плечу и направляет в сторону спальни, но оглядывается на меня.

– Иди в гостиную. Я к тебе приду. Платок нужен?

Их гостиная – храм в честь Иисуса и профессионального рестлинга. На стене – обычная репродукция «Тайной вечери» и сцена в Гефсиманском саду в манере Рафаэля. Тут и там комната обклеена вырвиглазными наклейками для бамперов, точно ракушками дурновкусия. Похоже, партнерша Клемента занималась борьбой. В комнате несколько фотографий в рамках, на которых она в трико швыряется какими-то несчастными женщинами. Еще на одной она балансирует на канате, на другой – поднимает пояс. На этих снимках она выглядит моложе, худощавая, мускулистая и сексуальная. Волосы коротко острижены. Фотографий в теперешней ее комплекции нет.

Входит Клемент.

– Ты, значит, познакомился с Лорной.

– Я познакомился с кулаком Лорны, – отвечаю я.

– Хотел бы сказать, что мне жаль, но не могу. Она просто защищает меня.

– Сочувствую.

– Тебя здесь не ждут, Кааро. Зачем ты пытаешься меня убить?

– Я не пытаюсь тебя убить, идиот хренов.

– Ты все равно не сможешь, – говорит он. Расстегивает рубашку анкара и выпячивает передо мной свою голую грудь. – У меня есть защита.

– Что ты делаешь? Застегнись обратно.

– Я понял, как тебя заблокировать! – Его блестящий торс стал почти белым от толстого слоя кетоконазола. Я чувствую запах даже там, где сижу. Химический серный запах, настолько сильный, что я немедленно ощущаю вкус мази во рту.

– Клемент, зачем мне тебя убивать? Cui bono, сукин сын. Кому это выгодно? – Я кашляю, и кровь брызжет у меня из ноздрей. Я чувствую, как она струится мне в глотку.

– Я… Я… Зачем ты на меня нападал?

– Это ты напал на меня. В мясном храме Болы. Ты затаился и пытался устроить мне засаду своим дурацким железным големом.

– Только потому, что ты нападал на меня почти каждый день с момента приезда в Роузуотер. Я видел, как ты на меня пялишься. Ты пытаешься убрать соперника.

– Клемент, да ты мне нахрен не сдался. И нахрен мне сдалась твоя работа. Ради чего мне с тобой конкурировать? Выбрось эту дебильную мысль из головы. Я о тебе и не думал никогда до того дня, когда ты предпринял свою нелепую попытку меня прикончить. – Я кашляю. – А если ты думаешь, что слой дешевой антигрибковой мази остановит меня, если я захочу тебя убить… – Я кашляю, но першение не проходит. Кашляю и чувствую, как изнутри поднимается что-то вязкое, хотя его, кажется, нужно еще поуламывать. Я кашляю все сильнее, меняю позу, встаю. Глаза начинают слезиться. Я смотрю на Клемента, жестом изображаю стакан воды, но он в ужасе пялится на меня.

Лорна вырывается из комнаты в футболке и чем-то, похожем на мужские трусы-боксеры. Она тоже пялится.

Что они, никогда не видели, как люди кашляют?

Ощущение такое, будто грудь разрывается, я чувствую, как что-то подкатывает к горлу. Я кашляю, а потом оно, как рвота, выливается само. Зрение затуманивается, и я обращаю внимание, что у меня совсем нет слез. Что бы ни выходило из моих глаз, оно падает вверх.

Ох, сука, как больно.

Субстанция, вытекающая изо рта, поднимается и соединяется с паром из глаз в непрерывном потоке.

– Давай-ка убираться отсюда, – говорит Клемент.

– Это наш дом. Я могу его вышвырнуть, – отвечает Лорна.

Я поднимаю руку, словно говорю: подождите. Я уже чувствую, как нижняя часть этого, конец этого, выползает, будто слизняк, оставляя отвратительный, болезненный след. Когда оно выходит полностью, я падаю на пол. Поднимаю взгляд. Оно кружит у потолка, такой жизнерадостный туман, плотный, но полупрозрачный, там желтоватый, тут белесый. Что это за херня?

Это не просто облачко. Оно покачивается, но не бесцельно. Оно приближается к Клементу, а тот слишком ошарашен, чтобы двигаться. Я пытаюсь сказать ему, чтобы бежал, но вместо этого кашляю. Ксеносфера здесь, но она наполнена электрическим шумом – помехи это или осознанное глушение, мне не понять. Когда я вижу, как эта дрянь входит в Клемента, пока Лорна вопит, как в саундтреке к ужастику, я узнаю ее.

Эктоплазма.

Настоящая, с нейромедиаторами и ксеноформами.

Ее нити входят в его глаза, его ноздри, его открытый рот. Он начинает задыхаться. Лорна обнимает его, а я хочу сказать ей, чтобы поступила наоборот.

Положи его и дави на грудь!

Помоги ему дышать!

Я слишком слаб, чтобы помочь. Я едва успеваю делать вдох между приступами кашля.

Клемент резко, судорожно дергается, а потом застывает.

Я отползаю к двери. Лорна была не самой гостеприимной хозяйкой, а я не хочу вести мирные переговоры с профессиональной рестлершей. Нужно уходить, пока она оглушена горем. Червеобразные щупальца эктоплазмы выползают из дыхательных отверстий Клемента. Лорна видит их, неуклюже шарахается, выбегает мимо меня в коридор и прочь из квартиры. Ее крики затихают вдали.

Я не должен здесь находиться.

Эктоплазма активизируется и возвращается в меня, прежде чем я успеваю что-то сообразить. И вот я в ксеносфере, и со мной Молара, она возбуждена, соски ее заострены, как иглы, она висит надо мной, паря на своих крыльях. Она облизывает губы, и опускается, и начинает меня трахать. Язык у нее такой длинный, что бьется о подбородок. Нас окружает разноцветный туман, который кружит в разных направлениях, пока мы боремся друг с другом.

– Ты… самый… последний, Грифон, – говорит она, тяжело дыша. – Уже скоро. Скоро ты…

Она сотрясается в диком оргазме и исчезает, оставляя меня лежать в комнате с мертвым телом, в залитой кровью рубашке, со сломанным носом, в состоянии возбуждения. Ни одного свидетельства моей невиновности.

Скоро? Что она имеет в виду?

Я встаю. Глаза Клемента открыты и, кажется, обвиняют меня, и не без основания. Я действительно принес смерть в его дом. Мне стыдно, я чувствую вину. Пытаюсь закрыть ему глаза, как делают в кино, но почему-то его веки кажутся слишком маленькими и каждый раз поднимаются снова, открывая глаза. Я накрываю его лицо кухонным полотенцем. Мне нужно бежать, и дело не в полиции. Благодаря крови из носа и, возможно, эктоплазме, вся квартира и так уже в моей ДНК, а по имплантату они узнают, что я тут был. Чего я боюсь, так это что Лорна пробудит в соседях жажду крови. С толпой я уже общался, и повторения не хочется. Лучше самому вызвать полицию, чем получить на шею «ожерелье».

Дверь распахнута. Я не слышу никакого необычного шума, который означал бы, что за ней толпа. Нащупываю ксеносферу. Она полна смешанных мыслей Лорны и Клемента. Это не то, чего я ожидал. Я полагал, что столкнусь с неорганизованностью на грани психоза, а получил рациональность. Безопасное мыслепространство Клемента – это школа и полицейский участок. Оно постоянно перетекает из одного в другое. Выясняется, что его мать была офицером полиции, а отец – учителем. Пройдя по школьному коридору, я оказываюсь в классе. Сижу за партой, читаю учебник, лежащий передо мной. Сейчас это папка, полицейское досье старого образца.

«Добрыми делами можно навлечь на себя ненависть точно так же, как и дурными». Макиавелли.

Почему этот человек меня ненавидел? Или, по крайней мере, боялся?

В досье ничего не написано, и, подняв взгляд, я вижу новую дверь. За ней – Клемент в тот день, когда устроился в банк. Я вижу себя. Это странное чувство. Я же не так выгляжу. Когда я успел постареть?

Клемент неуверен в себе. На заднем плане кто-то бубнит, перечисляя ему имена тех, кто поддерживает психический файервол. Он не слушает. Это я, источая радиоактивный свет, отвлекаю его. Он слышал, что я здесь уже давно, с первых дней. Позже, когда он пересказывает это своей любовнице посреди их постельного танца, он не может говорить ни о чем, кроме встречи со мной. В их соитии она – агрессор и проникает в него пальцами, что он обожает. Он продолжает упражняться в ксеносфере, пытается оттачивать свои навыки в файерволе. Вокруг него тюбики из-под кетоконазола, гора отброшенных, выжатых, пустых упаковок. Лорна помогает ему. Она скармливает Клементу случайные куски информации, чтобы использовать их как белый шум против нападающего.

– Ты знал, что Эрнест Хемингуэй патрулировал восточное побережье США на собственной яхте, выслеживая немецкие подлодки во время Второй мировой?

Той ночью, даже после занятий любовью, он слишком возбужден, чтобы крепко уснуть, но слишком вымотан, чтобы бодрствовать. Он задремывает и оказывается в ксеносфере. И там, в клубящемся тумане, он видит меня, Кааро, одетого в черное, ухмыляющегося. Я никогда не ухмыляюсь в реальности. Мы начинаем молча драться, он и этот мой ментальный образ. В его ксеносфере мы обмениваемся ударами и поднимаем ураганы, и я превращаю его железного голема в кровавую мешанину. Я достаю кинжал, и Клемент сбегает. Он просыпается рядом со своей женщиной, тяжело дыша, успокоенный ее похрапыванием.

Я все быстрее пробираюсь, продвигаюсь через его воспоминания, не забывая, что я в комнате с мертвым телом, и либо толпа, либо полиция, либо его физически мощная и тренированная любовница придут за мной.

Столкновениям с моим двойником нет числа. Клемент никогда не побеждает. Днем он пытается умаслить меня, проявляя типичные для приматов знаки подчинения. Он улыбается, он спрашивает совета, он льстит мне и никогда со мной не спорит. Поскольку я не в курсе насилия, которому он подвергается, я остаюсь безучастным. Ночью, каждую ночь, он сражается с тем, кого считает мной, и это выматывает.

Он рассказывает любимой. С помощью Лорны он начинает наращивать размер и умения своего аватара, но это не помогает. Фальшивый Кааро слишком силен. Наконец, Клемент перестает выходить в ксеносферу вне работы. Когда умирает Бола, он прячется в ее безопасном месте, действует оттуда. Все идет нормально, пока не показываюсь я, ужасающий грифон в сопровождении суккуба. После гибели своего гигантского аватара он проводит все время под толстым слоем противогрибковой мази. Что работает, пока я не заявляюсь к нему на порог и не блюю эктоплазмой ему в лицо. Я покидаю ксеносферу.

– Прости меня, – говорю я его трупу.

Я прислушиваюсь, ничего не слышу, тогда я покидаю квартиру. Закрываю дверь. Она запрется автоматически. Думаю, куда убежала Лорна, но не задерживаюсь на этом вопросе, пока не слышу, как она произносит два слова, которых я боялся:

– Вот он.

Интерлюдия: Медосмотр. Убар, Роузуотер: 2061

Ежегодная проверка душевного здоровья.

Засранцы забрасывают меня вопросами из-за герметичных экранов или с мониторов. О чем они не знают – это о том, что защита у них не идеальная, и связь с ксеносферой, хоть и прерывистая, но есть.

– Вы религиозны?

– Нет.

– Но в детстве вы исповедовали какую-то религию?

– Мои родители формально были христианами, мать относилась к этому серьезнее отца.

– Вы посещаете церковь?

– Нет.

– Вы посещаете мечеть?

– Нет.

– Вы практикуете традиционную африканскую религию?

– Нет.

– Вы сатанист?

– Что?

– Вы демон?

– Я вас умоляю.

– Отвечайте на вопрос.

– Нет.

– Были ли вы одержимы, ставили ли вам диагноз «одержимость»?

– Нет.

– Вы когда-нибудь участвовали в экзорцизме?

– Да.

– Расскажите об этом.

– Вы знаете ответ, потому что я рассказывал вам в прошлом году. Каждый год мы через это проходим. Каждый год.

– Ответьте на вопрос, пожалуйста.

– Агент О45 отправился на задание с сенситивом, которого звали Олоджа. Миссия увенчалась успехом. Возвращаясь обратно, чтобы дать отчет, они сблизились и занялись сексом. Иногда это случается в интенсивно стрессовых ситуациях. К сожалению, Олоджа был не слишком опытным сенситивом. Совокупляясь, он оставил некую версию своего ментального образа в разуме агента. Случайно. Сначала агент потерял собственную личность, потом впал в кататонию. Психиатры сказали, что это состояние одержимости, и рекомендовали экзорцизм, основанный на вере агента. Моя руководительница, Феми Алаагомеджи, предложила мне пронаблюдать. Скорее, приказала. Во время… обряда я увидел причину: аватар Олоджи размножался. Я вмешался. Агенту стало лучше.

– Что вы подразумеваете под словом «вмешался»?

– Я вошел в ксеносферу и уничтожил аватары.

– Сколько их было?

– Я перестал считать на шестьсот двадцать четвертом.

– Как вы их убивали?

– Это важно?

– Отвечайте на вопрос.

– Рвал, отсекал головы, избивал, душил, сжигал, поедал.

– Поедали?

– Символически. Слушайте, мой аватар – грифон. Он не из приятных. И орлиная, и львиная часть – откровенные хищники. Они любят убивать и пожирать. Я впитываю аватар в себя и «перевариваю» его.

– Вы когда-нибудь убивали человека?

– Нет.

– Вы когда-нибудь ели человеческое мясо?

– Это после рассказа о поедании?

– Отвечайте на вопрос.

– Нет.

– Вас мучает совесть из-за убийства Олоджи?

– Вы слушаете вообще? Парень до сих пор жив.

– Был ли этот несчастный случай несчастным случаем?

– Нет.

– Зачем Олоджа размножил себя внутри агента?

– Он пытался стереть его воспоминания о сексе.

– Почему?

– Потому что какие-то говнюки в правительстве десятилетиями не могут отменить законы о гомосексуализме, вот почему.

– Вы гомосексуалист?

– Нет. А был бы, вам бы не сказал.

– Вы человек?

– Что?

– Вы человеческое существо?

– Да.

– Какая-либо ваша часть контролируется извне?

– Да. Меня контролирует О45.

– Я имею в виду, кроме работодателей. Вы действуете по своей воле?

– Да.

– Вы кого-либо контролируете?

– Нет.

– Вы считаете, что жизнь стоит того, чтобы жить?

– Иногда.

– Являетесь ли вы…

– Вы когда-либо…

– Что такое…

– Когда вы…

– Почему…

– Почему нет?

Глава двадцать шестая. Неизвестно, Роузуотер: 2055

– Все успокоились? – спрашивает Феми. – Хорошо. Слушайте внимательно.

Мы в зале для совещаний, перед каждым на столе экран, а еще один, огромный, на южной стене. Кроме Феми и Ойин Да, сидящей рядом со мной, в комнате находится белый мужчина, которого зовут Беллами. Я не знаю, имя это или фамилия, и никто этого не проясняет. Он британец и выступает в роли своего рода консультанта.

– Вы все знаете о Полыни, инопланетном существе, которое приземлилось в Лондоне в 2012 году. Вы знаете, что она перемещается в земной коре. Она заразила биосферу внеземными микроорганизмами, которых мы зовем ксеноформами. Мы не можем отследить ее перемещения, но всегда предполагали, что если где-то наблюдается необычная концентрация ксеноформ, значит Полынь неподалеку. Это все общеизвестно. Около месяца назад ученые О45 зафиксировали увеличение количества ксеноформ. Рост слишком стремительный, чтобы списать на статистическое отклонение. Полынь была здесь. Она прорвалась вот тут.

Она указывает место на востоке карты Нигерии, неподалеку от Илеши, возле маленького городка.

– Мы отправили на разведку тактическую авиацию, но они, похоже, неверно поняли приказ. Связь с ними утрачена. Следом пошла вторая команда, а с ней два моих начальника, чтобы принять непосредственное участие в полевых операциях. Посчитали, что хорошо будет иметь командиров на месте. Связь снова утрачена. Киборги-наблюдатели не посылают оттуда никакой информации, ни ястребы днем, ни кошки по ночам.

– Вы хотите отправить туда меня, – говорит Ойин Да.

– Да, – отвечает Феми.

– Почему? Что вам нужно от Полыни? – спрашивает Ойин Да.

– Не только нам. Все, каждая страна хочет и себе кусочек. Есть теория, что американцы ушли в изоляцию из-за ее существования. Если мы сможем подружиться с ней, то получим научные данные, контакт с неизвестным видом, лекарства, средства защиты… Она может помочь нам очистить окружающую среду. Мы, Нигерия, можем стать первой страной, которая ее задействовала. Только представь, что это значит.

– Но ты должна быть осторожной, – говорит Беллами. – Это иной род цивилизации, иной разум…

– Подождите, – говорю я, – а не вы ли сами облажались? Она взаимодействовала с людьми, пока вы не влезли со своим военным решением.

– Ошибки были, да, но мы кое-чему научились. У нас есть опыт, чтобы…

– Прекратите, – говорит Ойин Да. – У нас больше опыта Первого Контакта, чем у любой западной страны. Что, по-вашему, мы пережили, когда ваши люди на кусочки порезали Африку на Берлинской конференции? Вы прибыли с иным интеллектом, с иной цивилизацией, вы изнасиловали нас. Но мы все еще здесь. – Она поворачивается к Феми. – Обещайте, что он больше не скажет ни слова, или мы уходим.

Я отмечаю это «мы», но не комментирую. Интересно видеть Феми и Ойин Да в одном месте. Черт, я совсем запутался. Меня тянет к ним обеим.

Феми улыбается и говорит:

– Это будет затруднительно. У Беллами есть опыт общения с инопланетянами.

– У меня тоже, – говорит Ойин Да. – Вы понятия не имеете, со сколькими сущностями я взаимодействовала, сколько знаний получила и в скольких измерениях времени и пространства. Я знаю, как это делать.

– Только искали вы Ойин Да совсем не поэтому. Вы гонялись за ней задолго до того, – говорю я. И смакую волну благодарности, исходящую от Ойин Да.

Феми бросает на меня взгляд.

– Я не подвергаю приказы сомнению. Я отвечаю перед людьми. Мне сказали найти ее. Я пыталась.

– А какая мне от этого польза? Зачем мне помогать вам добраться до Полыни? – спрашивает Ойин Да.

– Мы готовы забыть о старых счетах. Сделай это, и все начнется с чистого листа. Никакой государственной измены. Ты должна перестать распространять свой яд и похищать граждан Нигерии.

Ойин Да смеется:

– Я их не похищаю.

– Мы тратим время, – говорит Беллами.

– Я велела тебе молчать, – говорит Ойин Да.

– У тебя здесь нет власти, – говорит Феми. – Либо ты принимаешь наши условия, либо уходишь, Велосипедистка либо нет.

– Вы уже облажались. Что вы сделаете, если я уйду? Продолжите за мной охотиться и обвинять в подготовке бунта?

– Я не верю в мотивацию кнутом.

Я поднимаю руку, как в школе:

– На мне ты кнут использовала.

– Это другое дело. Когда я тебя вербовала, то исполняла чужие приказы. К тому же, ты идиот. – Она принюхивается. – И почему от тебя несет тухлым мясом?

Я оседаю на стуле, поверженный.

– Ойин Да, когда я проснулась сегодня утром, я руководила одним из отделов нижнего звена в О45. Полынь убила все мое начальство, так что теперь командую я. Ты уж мне поверь, мы выкрутимся. Так скажи мне, девочка, ты поможешь?


Велосипедистка копошится и ковыряется во внутренностях нашей рабочей станции, пока я занимаюсь тяжким трудом: изучаю предоставленные О45 материалы о Полыни и прочей «активности внеземного происхождения».

– Чем ты занимаешься? – спрашиваю я.

– Потрошением. У этих клоунов комплектующие высокого качества, хотя они понятия не имеют, что с ними делать. Мне нужно то, что есть у них, для сборки и ремонта. Все, что есть у нас в Лиджаде, добыто со свалок и из металлолома. – Она не поднимает взгляда, но от нее исходит гордость. Она считает, что это оправдано. Я тоже.

– А ты не думаешь, что тебе стоит это почитать? Ты же у нас умная.

– Нет, то, что я делаю, важнее. К тому же, мне на самом деле нужно знать только, где находится Полынь. Все остальное – лишь коммуникация. Скажешь мне, если я нарушу протокол.

– Протокола нет. Никто не знает…

Она поднимает руку:

– Я не хочу знать. Ты читаешь. Я добываю запчасти.

– Разве нам не нужны эти детали, чтобы это все работало?

– Нет, эти обалдуи используют кучу дублирующих компонентов. Я легко могу настроить обход… – Ее слова стихают, и она начинает мыслить инженерной скороговоркой, угнаться за которой я не в силах.

Я приступаю к чтению. Первый материал – набор слов о биологии неземных организмов. Большую часть из них я не понимаю и вспоминаю, что ненавижу биологию.

– Я ничего не понимаю, – говорю я. – И отлично, черт возьми, знаю, что и не запомню.

– Читай вслух, – говорит она. – Ты ведь умеешь читать?

– Ты такая остроумная, – отвечаю я, но улыбаюсь. Шутка. Она пошутила. – Хорошо, это ксен… кс… Я не могу произнести слово. – Я называю буквы.

– Ксенобиология.

– Да, она. Макроорганизмы в целом демонстрируют то же разнообразие, что и земные флора и фауна. С микроорганизмами все иначе. Похоже, что они обладают свойствами как растительных, так и животных клеток, включая похожую на хлоро… хлор… хлоропласт, органеллу, которая участвует в C3-, C4– и CAM-фотосинтезе в зависимости от того, откуда взят образец. У этих микробов много общего со стволовыми клетками человека, поскольку они потенциально способны адаптироваться практически к любой функции. На их многогранности основан, например, их лечебный эффект. Доказано, что они имитируют все известные варианты животных клеток, включая клетки человека. Они способны заменить поврежденные или больные клетки, не провоцируя первичный или вторичный иммунный ответ. Мимикрия под клетки костной ткани способствует заживлению трещин, а также секреции макроструктур, столь же прочных, как человеческая кость, и неотличимых от нее. Потенциал эксплуатации этих ксеноформ трудно измерить, он зависит от направляющего интеллекта.

По мере чтения и уточнений Ойин Да приходит все более глубокое понимание. Я не всегда понимаю ее мысли, но они расширяют мое восприятие, пока я читаю.

Полынь – амебовидная клякса инопланетной органики, рухнувшая на Землю в 2012 году. Размером она с небольшой город, изначально ее считали чем-то вроде кометы, разнесшей Гайд-парк в Лондоне. Она заражает биосферу ксеноформами и макроорганизмами, содержащимися в самой Полыни. От американцев поступила информация, что имели место уже три вторжения подобных инопланетных организмов, но те были меньше и вскоре погибали. Составлен список из семидесяти растений и животных, ныне существующих на Земле, но считающихся инопланетного происхождения. Сама Полынь была ранена британцами, но погрузилась в земную кору и на время исчезла из виду. Вскоре стало понятно, что она путешествует под землей без всякой закономерности.

Есть предположение, что американцы стали хранить молчание, когда почувствовали, что Полынь невозможно контролировать. Отдельный раздел посвящен теориям о том, что происходит в бывших Соединенных Штатах. Ничего определенного.

Сама по себе Полынь считается как минимум равной человеку в разумности. Похоже, что она управляет, по крайней мере, частью ксеноформ. В некоторых отчетах говорится, что она поглощает людей целиком. В других – что она слилась с одним человеком и производит дубликаты его тела. В одних статьях она миролюбива, в других – воинственна. Многие говорят, что она непознаваема.

– Это ерунда, – говорит Ойин Да. – Вся информация доступна в Нимбусе и в учебниках.

Ойин Да встает, втыкает устройство в созданный ею вход и нажимает несколько кнопок. Открывается портал Нимбуса. Он мерцает в воздухе, несовершенный, самодельный. Ее пальцы движутся в маломощном ионном поле. Работая, она бормочет:

– Как я и думала. Их охранные протоколы привязаны к локальной машине… Если мне только… да… Все кое-как, кто вам охрану ставит?.. Это пиксовский файервол? Годами с таким не сталкивалась. Теперь… Ага, вот… так…

Трехмерная диаграмма распускается в воздухе перед ней. Больше метра в высоту, около шестидесяти сантиметров в ширину. В верхней трети деревья и маленький холм. Ойин Да отслеживает путь снаружи в пещеру в холме и вниз, в тоннель. Тоннель ведет в цепочку пустот. Сначала я думаю, что это система пещер, но потом понимаю, что мы смотрим на живой организм. Он напоминает мне айсберг, большей частью скрытый из виду, но еще он похож на опухоль, которая расширяется и просачивается. Это Полынь.

– Теперь я знаю, где она, – говорит Ойин Да. Она убирает диаграмму и начинает печатать на виртуальной клавиатуре. Я не могу уследить за ее мыслями.

– Что ты делаешь?

– Ищу камеры, чтобы освободить заключенных. – Она бросает быстрый взгляд на часы.

– Мы сюда не за этим пришли, – говорю я.

– Я спасла профессора из такого же места, – говорит она. – А он был невиновен. Люди, которых он якобы убил, живы и здоровы в Лиджаде. Его пытали.

– То были другие люди.

– Они работают на то же правительство. – Ойин Да начинает отсоединять свою машину как раз в тот момент, когда срабатывает сигнал тревоги. Она собирается, каждые несколько секунд поглядывая на часы. – Ты готов?

– К чему?

– Приготовься стать умозрительным, – говорит она и улыбается.

Воздух меняется, в нескольких футах от нас вихрятся волнистые линии, и реальность отступает. Ойин Да ныряет, и я следом за ней.


В промежутке, в неопределенности, мы разговариваем. Я думаю.

Чем ты занимаешься, когда не спасаешь мир?

Ты о чем?

Вы вообще отдыхаете в Лиджаде?

У нас есть люди отовсюду. Конечно, мы отдыхаем. Люди знают массу способов расслабиться.

Со всей Нигерии?

Со всего мира. У нас даже американцы есть.

Правда?

Да. Шестеро, что ли. Они направлялись из Зимбабве на север через Камерун. В конце концов пересекли границу и поселились в Лагосе. Я нашла их и взяла к себе.

Ты берешь всех и каждого?

Всех, если они не наносят вреда другим и делают, что могут.

А меня возьмешь?


Я быстро убеждаюсь, что москитам нравится запах сырого мяса.

С Ойин Да, кажется, все нормально, и она уже начинает удаляться. А у меня после путешествия кишки выворачивает, меня мутит, и ничего нельзя поделать. Тошнота подступает и откатывает. Голова раскалывается, как будто к ней прилила вся кровь. Я еще не в силах идти, а москиты находят меня быстро. На какое-то время я перестаю улавливать мысли, но потом мои способности обостряются.

Придя в себя, я снова поднимаю взгляд. Тошнота прекращается, а Ойин Да наклоняет голову; как обычно, она хочет, чтобы я проявил характер. Мы рядом с лесом, и уже почти вечер. Свет меркнет. Вокруг костров сидят на корточках кучки людей. Они смотрят на нас, но, кажется, не удивлены и не встревожены тем, что мы появились из ниоткуда. Честно говоря, они выглядят довольными. Я могу сказать, что никогда здесь не был, но это типичный лес – в основном пальмы и густые заросли подлеска. Тут и там видны свободные участки, но они кажутся свежими, расчищенными, а не вытоптанными множеством ног. Некоторые люди молятся.

– Это странно, – говорит Ойин Да.

– Почему? – спрашиваю я.

– Они на самом деле не молятся. Они взывают.

– Это и есть молитва, – говорю я. – Мы там, где должны быть?

– Да, плюс-минус пару десятков ярдов.

– Среди них много больных, – говорю я.

Действительно. Соотношение очевидно больных с предположительно здоровыми примерно пятьдесят на пятьдесят.

Мое «А меня возьмешь?» отзывается эхом у нее в голове. Следующая ее мысль о том, есть ли у меня девушка. А потом происходит невозможное. Скажем так, я знаю, что у меня предощущение. Я знаю, что сейчас совершу колоссальную ошибку, но не могу себя остановить. Такое ощущение, будто мое будущее «я» смотрит, как я лажаю, но смирилось с неизбежностью этого момента.

– П… постой, – говорю я слабо, но она меня не слышит. Ее мозг гениален, и она едва осознает мое присутствие. Она видит себя первопроходцем, и ее мозг прокручивает вероятности с непостижимой скоростью.

ПОСТОЙ!

Она вскрикивает и падает на колени. Я причинил ей боль. Она оборачивается и пристально смотрит на меня в угасающем свете.

– Что ты со мной сделал, Кааро? Ты был у меня в голове?

– Я…

– Я чувствовала весь день, как что-то копошится где-то на краю сознания. Это был ты, – говорит она, медленно поднимаясь. Ее первая реакция – любопытство. Она даже не рассердилась. Ей интересна биология этого феномена. Я – образец.

Нас прерывает яркий лаймово-зеленый свет, прорезающий сумерки, он столбом поднимается впереди, сопровождаемый возгласами собравшихся людей. В высоту не меньше тридцати метров, толстый, как дерево ироко, с округлым навершием, словно гигантская спичка. Он издает гул, что-то вроде электрической вибрации, и я чувствую затылком резонанс, как будто он что-то активирует.

– А это еще что? – говорит Ойин Да, на минуту позабыв о моем вторжении в ее мысли.

Когда первая слепота проходит, я вижу, что таких световых столбов несколько, может, четыре. Группы людей перестают петь и поднимаются в молчании, шагая к свету. Ойин Да движется вместе с ними, и я ощущаю ее нетерпение. Она хочет побежать, но чувство предосторожности сдерживает ее.

– По-твоему, это разумно? – спрашиваю я. Мне совсем не любопытно. Я не исследователь. Когда я вижу то, чего не понимаю, я бегу в обратном направлении, как любой порядочный живой организм. По моему мнению, это просто хорошая стратегия выживания. Я замечаю, что чувствую себя лучше. Голова больше не болит, и ноги не подгибаются.

Я вижу мальчика девяти-десяти лет, который до этого хромал. На моих глазах он выпрямляется и шагает к свету. Ойин Да делает фотографии каким-то карманным устройством. Оно похоже на смартфон, но наверняка доработано. Чем ближе мы подходим к свету, тем более здоровыми выглядят деревья и трава. Собравшиеся люди, похоже, тоже снимают все на телефоны. Никто не кашляет.

– Здесь происходит исцеление, – говорю я.

– Согласна. Давай подойдем ближе к…

– Здравствуйте, – говорит кто-то за нашими спинами.

Мужчина стоит в метре позади нас, вытянув руки по швам, выражение лица доброжелательное. Он чернокожий, но оттенок кажется искусственным, как у человека, который отбеливал кожу средствами низкого качества. Кожа у него светло-коричневая, но кажется покрашенной. Он одет в комбинезон, похоже, с чужого плеча, потому что он слишком большой, сидит на нем мешковато, и длинные штанины закатаны. На мужчине нет ни рубашки, ни обуви, никакой другой одежды или украшений. Его ногти обгрызены до кожи. Это единственный человек, который выказывает к нам какой-то интерес.

– Кто вы? – спрашивает Ойин Да.

Не задумываясь, я встаю между ней и незнакомцем, и он, по всей видимости, переносит внимание на меня. Я улавливаю, что Ойин Да недовольна моим поступком, видя в этом сексизм. Защищать девушку – сексизм? Правда?

– О, с тобой квантовый экстраполятор. Как интересно, – говорит мужчина. – Меня зовут Энтони. Звали. Зовут. Я не знаю. Я все еще Энтони?

– Что такое квантовый экстраполятор? – спрашиваю я.

– Это ты, – говорит Энтони. Он, кажется, забавляется и не угрожает нам. Он смотрит на меня так, словно я интересный образчик насекомого, в точности как делала Ойин Да. Мыслей от него не исходит. Он или на самом деле не здесь, или невосприимчив к моим способностям.

– Если вы не Энтони, то кто? – спрашивает Ойин Да. – Что вы такое?

– Я космический захватчик, – говорит Энтони. – Ваш вид зовет меня Полынью.

Глава двадцать седьмая. Роузуотер: 2066

Снаружи квартиры толпа из двадцати семи человек. Я чувствую, что думают они и Лорна, которая намерена отомстить за своего возлюбленного. Даже умерев, Клемент все еще пакостит мне. Толпу не волнуем ни я, ни Лорна. Они думают о насилии, которое могут совершить, о боли, которую могут причинить без последствий. Такова ментальность толпы, приостановка любого хрупкого общественного договора, который сейчас существует. Одобренная жестокость. Если ты убьешь кого-нибудь в рамках действий толпы, тебе отпускается грех. Это было не убийство, мы все это сделали.

Я испытываю боль. Кажется, что болит каждая частичка тела, а легкие больше не могут перерабатывать воздух. Вдыхать его больно. Повреждены не только ребра, саднит вся внутренняя поверхность легких. Словно эктоплазма, выходя, содрала слой моих внутренностей.

Я остаюсь прямо у входа в квартиру Клемента, едва скрытый от взглядов толпы, но в контакте с воздухом, чтобы ксеноформы могли соединить меня с ксеносферой.

Раньше я делал это только с одним человеком за раз.

Я внутри каждого из них. Мужчины, который превратил свою квартиру в боксерский клуб. У него там прикованы реаниматы, на которых его бойцы тренируются. Боксерские груши – это не то. Чтобы стать настоящими бойцами, вы должны узнать, каково это, когда ваш голый кулак врезается в человеческое мясо и кость. Женщины, которая спит со своим зятем и не стыдится этого. Парня, чья девушка пропала месяц назад, главного подозреваемого в ее убийстве, хотя, судя по его мыслям, он невиновен. Реконструированного секс-работника с двумя фаллосами, за которые он надеялся брать со своих клиентов вдвое больше, но вместо этого вызывает у них отвращение.

Всех их: святых, грешников и тех, кто между – я вбираю в свой разум и посылаю им общий сигнал. Когда я выйду из квартиры, солнечный свет упадет на меня и отразится. Этот отраженный свет попадет на сетчатки смотрящих. Клетки сетчаток трансформируют фотоны света в электрическую энергию, в сигналы для мозга. Если мозг воспримет их корректно, люди меня увидят.

Я приказываю мозгам всех этих милых людей не замечать сигнал. В сущности, я буду невидим. Мысли некоторых их них полны злобы и мелкого раздражения, которые причиняют боль, проходя через меня. Я блокирую это дерьмо.

Я иду.

Я вижу их, с каким нетерпением они ждут меня. Но не видят. Лорна тянет шею и вращает плечами, готовясь к драке. Они держат камни, доски и железные прутья. Я через это уже проходил, и дежавю заставляет нервничать. Я плыву через бассейн с кислотой, через поток яда. Я миную первый лестничный пролет, второй, двенадцатый, переступаю через обдолбанного мальчишку, спускаюсь на первый этаж. Они смотрят вверх и ждут меня. Я иду через двор, лавируя между ними. Чувствую запах их пота, их едкую жажду крови, слышу их тяжелое дыхание. Я чувствую себя словно под кайфом. Так много разумов, так много мыслей. Если бы не угроза жизни, я наслаждался бы этим. Между мной и выходом остается четыре человека.

Потом я кашляю. Кашель вырывается из меня, как вылупившийся паразит, слишком неожиданно, чтобы его подавить. Это сбивает концентрацию.

Меня замечают.

Я не столько утрачиваю контроль, сколько он сам выскальзывает, уплывает из рук. Я теряю их всех. Они моментально видят меня. Поначалу из-за шока никто ничего не делает. Они таращатся, я таращусь. В эти несколько секунд я прикидываю, стоит ли бежать. Ближайший ко мне человек вскрикивает, и я слышу замах, свист в воздухе. Удар, и боль распускается бутоном, расходится от виска по всему телу. Я сворачиваюсь, как многоножка, ожидая продолжения.

Продолжения нет. Вместо этого дует сухой, горячий ветер, завывающий волком. Я открываю глаза и не верю тому, что вижу. Я окружен цилиндром огня. Я встаю. С виска стекает кровь, меня шатает.

– Я – свет. Я – пламя. Я – тот, кто сияет. Никто не смеет обижать тех, кого я люблю.

А-атлично. Это галлюцинация.

Лайи взмывает в небо, и какое-то беспламенное завихрение отрывает меня от земли и увлекает за ним. Я вспоминаю, как держался за пузырника, который был у мужа Аминат. Вижу ноги Лайи. Он сгибает и отталкивается ими, как будто плывет. Он босой и обнаженный. То тут, то там на его коже вспыхивает огонь, но это только слабые намеки на благопристойность. Его член свободно болтается. Потом мир переворачивается вверх тормашками, и я теряю Лайи из виду. Я вращаюсь.

Слышу его голос, то нарастающий, то слабеющий:

– Прости, Кааро, но я сжег одежду, которую ты мне одолжил.

Болтанка успокаивается, я медленно планирую вниз и мягко приземляюсь. Я не знаю, где мы и как далеко улетели от дома Клемента. Мы на плоской бетонной крыше. Обнаженный Лайи стоит передо мной и больше не пылает. Я снимаю рубашку и отдаю ему.

– Знаешь, нас арестуют за гомосексуализм, – говорю я.

Он пожимает плечами:

– Спасибо за все спички.

– Спички?

– Я сказал «вещички».

– Правда? А мне послышалось другое.

Порыв ветра чуть не сбивает меня с ног. Здание, должно быть, высокое, потому что других крыш я не вижу. Только облака да синее небо. Искорки игриво вспыхивают на коже Лайи, но гаснут. Крыша безлика, за исключением утыкающейся в небо башенки да спутниковых тарелок, прилепившихся как ракушки. Поначалу я чувствую прилив сил, но это только возбуждение. Я все еще болен.

– Я чувствую себя глупо, когда это спрашиваю, но – ты ангел?

Он смеется:

– Моя сестра рассказала тебе. Это хорошо. Значит, ты ей, должно быть, очень нравишься. Мне говорили, что это семейная тайна.

– Это объясняет и цепь, и огнетушители, и почему тебя не выпускают.

– Э-э, все не так просто. Я согласен на оковы. Иногда я хожу во сне. Иногда я горю во сне. Однажды я уже сжег дом. Это необходимые предосторожности.

– Так что ты такое? – спрашиваю я.

– Я такой же, как ты, Кааро. Я инфицирован инопланетными клетками.

– Аминат говорит, у твоей матери был секс с ангелом.

– Я думаю, у нее был секс с инопланетянином или с кем-то, инфицированным этими клетками. В любом случае я сын своего отца. Я знаю это, потому что сопоставлял наши ДНК. Моя кожа заражена теми же ксеноформами, что растут и размножаются на твоей.

– Я не порождаю огонь, – говорю я.

Он кладет руку мне на плечо. Она горячая, но я не морщусь.

– Ты мог бы. Насколько я вижу, твои ксеноформы выглядят как нейроны, продолговатые нервные клетки. Дело в том, что они могут стать чем угодно. Те, что я ношу в себе, адаптировавшись, стали чрезвычайно катаболичны и, срываясь с меня, сгорают.

– Ты чувствуешь ксеносферу?

– Что?

– Мыслепространство, общее пространство, созданное ксеноформами. Я его так называю.

– Я не знаю, о чем ты, – говорит он. – Давай спустим тебя вниз и отправим домой. Думаю, тебе с твоим кашлем лучше спрятаться от этого ветра.

– Где мы?

– На крыше магазина «Гудхэд».

На какой-то миг мне кажется, что он знает, но это не так. Он принес меня к магазину с практической целью. Мы покупаем ему новую одежду, точнее, я покупаю, пока он прячется. Не из скромности. Это я велю ему не высовываться. Однажды я неделю питался, воруя с полок такого же супермаркета, просто открывал пакеты и ел. Люди таращатся на нас, точнее на Лайи. Мужчины и женщины зачарованы его красотой и его инаковостью. Я замечаю это, но кровь все еще сочится у меня из головы, мне становится плохо. Чувствую жидкость в груди, но даже откашлять ее больше не могу.

– Отвести тебя в больницу, Кааро? – спрашивает Лайи слишком громким голосом.

Все вращается у меня перед глазами. Реальность становится зыбкой.

Передо мной стоит Молара, на этот раз без ее агрессивной сексуальности. Мы в парке, и никаких гудхэдовских стеллажей с консервами по четыре девяносто девять вокруг. Мне хорошо, радостно. Я слышал, что, когда тонешь, одно из последних твоих ощущений – эйфория. Где-то там я тону в выделениях собственного тела, так что все правильно.

– Мы пришли посмотреть, как ты умираешь, – говорит она. Ее лицо лишено выражения, но в голосе слышна улыбка, и осознание успеха витает вокруг нее, словно телесный запах.

– Мы?

– Мы. Я. Знаешь то место в священной книге христиан, Библии, где Бог в разных ситуациях говорит о себе то «мы», то «я»? Так вот, я, мы понимаем это лучше вас.

– Это не сложно понять. Один Бог, разные аспекты. Даже ученик воскресной школы может тебе это сказать.

– Ты меня больше не боишься.

– Дело не в этом. На самом деле я чувствую себя неплохо.

– И ты не боишься умереть.

– Больше нет. Всем доводится жить и умирать. Когда настает твое время, нельзя вернуться в конец очереди. Моя связь с телом слабеет с каждой минутой, я это чувствую. Мне интересно, что будет дальше.

– Ты можешь продолжать жить здесь, ты же знаешь. По крайней мере твой образ. Тело умрет.

– Стать призраком? Как Райан Миллер? Нет, спасибо.

– Не спеши. Здесь ты можешь жить, как захочешь, в роскоши, ограниченной лишь твоим воображением.

– И зачем мне этого хотеть? Зачем тебе этого хотеть?

Мне интересно, какая ей от этого польза.

Она садится рядом со мной.

– Мы хотим ваш дом, Кааро. Вашу планету. Мы изучали ее долгое время, не прибегая к этим утомительным межзвездным путешествиям. Мы здесь. Мы овладели всеми вашими знаниями, вашими странностями, вашими эмоциями и вашей жалкой, мелкой, неприкрытой обезьяньей мотивацией. Проще некуда. Мы получили их, засеяв пространство тем, что вы назвали ксеноформами, синтетическими микроорганизмами, запрограммированными размножаться и, если понадобится, изменять форму, чтобы заразить местные виды и собирать информацию нейрологически, чтобы узнать, как планета управляется, чтобы заранее знать обо всех ловушках. Задается ли стиль политики окружением, или любая система окажется эффективной? Можно ли обратить вспять изменение климата? Что делать с ядерными арсеналами? Сгодится ли на что-то homo sapiens или станет помехой? Нам нужны были ответы на эти вопросы. Часть из вас иначе отреагировала на инфекцию. Вы стали сенситивами, квантовыми экстраполяторами. Вы получили частичный доступ к хранилищу информации. На этом все закончено. Земля наша. Вы нам больше не нужны.

– И поэтому вы убили всех сенситивов.

– Да. Но некоторые из вас смогут совершенно бесплатно жить в ксеносфере в качестве напоминания для нас. Предостережения, быть может. Все удобства будут предоставлены.

– Это будет зоопарк.

– Если хочешь это так назвать.

Я слышу голоса.

Уровень кислорода падает.

Есть внутривенный доступ.

Он синеет. Давайте трубку.

Лихорадка, сорок пять.

– Они пытаются меня спасти. Лайи, должно быть, отнес меня в больницу.

– Не поможет. Многие из вас тоже попадали в больницу.

– Ты говоришь, что вы знаете все о Земле, о нас. На что похожа смерть?

– Способов умереть столько же, сколько людей. Некоторые гаснут, как задутая свеча. Для некоторых это словно закат, свет медленно уходит, и тьма побеждает все чувства, пока ничего не остается. Другие испытывают прямую противоположность – реальность выцветает, лишается смысла, становится белизной. – Говоря, Молара жестикулирует, как учитель. В ней чувствуется странная доброта.

Листья растения рядом со мной покрыты тлями. Я щелчком сбиваю одну, и она издает химический запах, в точности как в реальной жизни.

– Значит, вы убиваете нас всех и заселяетесь.

– По этому поводу нет консенсуса. Вопрос человечества не решен.

– Не решен?

У него остановилось дыхание.

Не остановилось. Ты неправильно читаешь. Позовите Олу.

Лицо Молары словно вырезано из дерева. Все линии плавные и четкие, их не размыло частичным стиранием, вызванным старением. Ее кожа отполирована. Ее рот выдается вперед по сравнению с остальным черепом, большие губы выпячиваются наружу, обнажая красноту внутренней поверхности. Как ее вульва. Ее пронзительные глаза словно препарируют меня, наблюдая, как я умираю.

– Где Аминат? Я не хочу, умирая, смотреть на свою мучительницу.

– Уверен, она хотела бы здесь быть. Она преследует тех, кто взорвал ее офис, – говорит Лайи.

– Разве они охотились не за мной?

– Нет, Кааро. У Аминат своя история, она не второстепенный персонаж твоей.

– Я уже умер?

– Надеюсь, что нет, – говорит Лайи. – Смотри. Из твоего окна виден «Наутилус». Ты когда-нибудь думал, прибегли ли ученые в конце концов к каннибализму? Никто и никогда это не обсуждает. Станция застревает на геосинхронной орбите, деньги на Великую Нигерийскую Космическую Программу улетучиваются, космонавты в ловушке, и никому не интересно, съели ли они друг друга.

– Я не понимаю, сплю я или нет.

– Каждый Новый год мне разрешают выйти на улицу. Я спокойно летаю, потому что это ночь фейерверков. Люди ожидают увидеть необычные огни в небе. Я свободен.

– Никогда не видел фейерверка в форме человека.

– Увидел бы, если бы жил в Лагосе, друг мой. – Он замолкает, и мне слышно движение. – У тебя гость, Кааро. Открой глаза.

Открываю. Лайи наблюдает, стоя у окна и оперевшись на подоконник, на нем все те же плохо сидящие шмотки из «Гудхэда».

Потом я вижу его стоящим в центре палаты, в ногах моей больничной койки. На нем одежда, но я знаю, что она органическая. На основе целлюлозы, биоразлагаемая, которую он сбросит, как змея – кожу, когда вернется к себе домой. Одежда – для чувствительных глаз людей, которых, оказывается, оскорбляют собственные гениталии. Он невероятно силен, но мягок и тих. В каком-то смысле он буквально обладает властью над жизнью и смертью. Он – бог Утопия-сити.

Я знаю его как Энтони и Полынь, и он обязан мне жизнью.

– Кааро, – говорит он.

– Космический захватчик, – говорю я. Даже мне мой голос кажется слабым.

Он усмехается:

– Это было очень давно, не так ли?

– Что ты здесь делаешь?

Он подходит ближе и убирает с пути капельницу, стоявшую сбоку от кровати.

– Я почувствовал, что твой свет гаснет, – говорит он. – Я пришел узнать почему.

– Ты что, не читаешь инопланетных газет, не ходишь в инопланетный Нимбус, или какую вы там херню используете, чтобы друг с другом болтать? Вы, ребята, решили меня казнить.

– Мы не все одинаковые, Кааро. И никакой казни не будет. Ты пойдешь со мной.

Глава двадцать восьмая. Роузуотер: 2055

Ойин Да отодвигает меня, оказываясь перед Энтони, и он снова фокусируется на ней, поворачивая вслед за ней голову, все тело при этом неподвижно. Позади меня слышны вздохи и восклицания исцелившихся людей из леса. Я привык к вибрации, исходящей от столбов, но все время осознаю, что она есть. Москиты гудят и пикируют на меня. И сквозь все это – стрекот сверчков и движущиеся световые точки танатана, светлячков.

– Можно вас потрогать? – спрашивает Ойин Да.

Энтони улыбается:

– Люди часто испытывают это религиозное…

– Я хочу коснуться вашей кожи. Она выглядит странной, нереальной. Я хочу знать, какая она на ощупь, ее текстуру. – Ойин Да немедленно принимается щупать Энтони; странные они, умные люди.

Это правда, что кожа Энтони выглядит ненатурально. Он пахнет сломанными растениями, как поле, по которому прошелся плуг. Ойин Да прищуривается, склоняется и нюхает его одежду. Потом лижет его комбинезон.

– Вы одеты в растения, – говорит она с ноткой удивления и размышлений в голосе.

– Я сам их вырастил, – говорит Энтони. Его мыслей я так и не уловил. Возможно, он устойчив к моим способностям или не думает. Что абсурдно. – Вы расскажете мне, зачем пришли сюда?

Я говорю:

– Правительство послало нас, чтобы вас найти. Они хотят, чтобы мы подружились с вами…

– Говори за себя, Кааро. Я здесь, чтобы увидеть, как вы живете в гармонии с этими людьми, – говорит Ойин Да. – Я не работаю на правительство.

– Тогда идем, – говорит Энтони. – Я покажу вам, как мы живем и где ваши пропавшие представители.

– Вы действительно пришелец? С другой планеты? – спрашивает Ойин Да.

– Формально, я пробыл на Земле дольше вас обоих. Ко времени вашего рождения мои организмы уже были частью биосферы. Ставит под сомнение ваше представление о пришельцах, не так ли?

Ойин Да молчит, но я чувствую бурление мыслей в ее голове, слишком быстрое, чтобы уследить за ним.

Ориентируясь по электрическому свету столбов, он ведет нас вверх по пригорку. Разбитые обломки черного штурмового вертолета лежат на боку, искореженный пропеллер наполовину погружен в почву. Тел я не вижу. По сторонам тропы мерцают во мраке яркие точки. Они мигают, и проходит минута, пока я осознаю, что это глаза, отражающие свет. Из кустов за нами следят живые существа с невысокими, приземистыми телами. Они не издают звуков. Их тела блестят. Ойин Да замедляет шаг, и я чувствую ее любопытство.

– Не трогайте их. Эта слизь на их телах – нейротоксин, – говорит Энтони.

– Что это такое? – спрашиваю я.

– Когда я был в Лондоне, мы звали их гомункулами. Они были со мной с самого начала, жили внутри меня.

Хоть гомункулы и гуманоидны, у них нет настоящих мыслей, однако я ощущаю в них что-то вроде инстинктов и эмоций. Нет слов, которые я мог бы различить, но враждебность и страх разобрать довольно легко. Гомункулы разного роста и возраста. У них есть дети, сосущие обвисшие груди матерей. Они чистят друг друга. Они трахаются. Они делают это тихо, не спуская с нас глаз.

Кое-где на земле лежат мертвые ястребы. Из них течет кровь и торчат поврежденные механизмы. Это кибернаблюдатели, их тут десятки. Я отталкиваю их ногой, а Ойин Да подбирает одного, бросает, подбирает другого, пока не находит наконец более-менее целого и не прячет его в сумку. Я замечаю на некоторых следы от укусов.

Пройдя по тропе чуть дальше, мы встречаем четверых мужчин. Трое из них стоят как вкопанные, а четвертый панически носится, трясет и осыпает ругательствами каждого из своих товарищей, пытаясь добиться реакции. Они одеты в темный военный камуфляж. Одежда изорвана, местами обожжена и окровавлена, хотя ни один из мужчин, кажется, не ранен. Двигающийся мужчина замечает наше приближение и начинает орать:

– Ты! Alakori! Это ты виноват!

Он бросается на Энтони с кулаками и пинает его. Энтони не избегает ударов и не дает сдачи. Он не морщится и не выказывает признаков боли. Военный вырубает ударом самого себя и падает к ногам Энтони. Выражение его лица – доброе, сочувственное.

– Прости меня, Олабиси, – говорит он.

Ойн Да подходит к мужчинам и осматривает их.

– Кто эти люди?

– Экипаж вертолета. Их послали меня убить. Или попытаться убить.

– Что ты с ними сделал? – спрашивает Ойин Да. Она светит в глаза каждому фонариком.

– Я исцелил их. Они разбились. Я восстановил их тела, перезапустил сердца. Я могу вернуть к жизни тело, но как только умирает мозг, все, что можно сделать, – это реанимировать труп.

– Я не доверяю твоим ответам, – говорит Ойин Да. – Почему я должна этому верить?

Энтони указывает на меня:

– Попроси его подтвердить. В конце концов, он твой квантовый экстраполятор.

– Он не мой, – протестует Ойин Да.

– Что… как я могу…

– Загляни в мой разум. Увидишь правду. – Он кладет руку мне на плечо.

Я могу. Он открыт для меня, и его воспоминания текут через мое сознание.

Вот ферма, вот фермеры, животные, богатый урожай, который помогал растить Энтони. Вот люди, которые улыбаются, молят, просят об исцелении, и Энтони идет навстречу. Они делают ему подношения, приносят еду, о которой он не просит, ткани, что угодно, лишь бы показать свою преданность. За это Энтони и Полынь одаривают их ответной любовью.

Затем тишину разрезает шум вертолета. Короткая оранжевая вспышка, и повсюду, как снег, сыплется пепел. Деревья и телеграфные столбы срезаны на высоте пяти футов, и, хотя кое-где занимаются небольшие огни, срезы чистые, хирургические. Фермерский домик выглядит игрушкой великана. Он так же аккуратно срублен, как и остальные высокие постройки. Обрубок дымится и кажется шуткой, кукольным недостроенным домом. Крыши, верхнего этажа и части нижнего больше нет. Стены какое-то время еще стоят, потом и от них ничего не остается. Окна, мебель, лампы не тронуты – если находились не очень высоко. Энтони хотел бы, чтобы его друзья уцелели, но надежды нет. Амбар, сарай и курятник за домом так же срезаны и обратились в прах. Куры исчезли, не осталось даже тушек.

Энтони хочет проверить, как там его друзья, но вдруг оказывается, что он парит надо всем этим, замечая выжженное круглое пятно шириной в милю, как те необъяснимые круги ни полях. На миг он приходит в замешательство: он видит эфемерный красный силуэт там, где стоял несколько секунд назад. Потом ветер подхватывает его и рассеивает на все четыре стороны.

Энтони снова мертв.

Его ярость – холодный огонь.

Его сознание возвращается в тело инопланетянина, и он чувствует все, знает все. Он впитывает питательные вещества из почвы и камня: как минералы, так и мертвую органику. Энтони/Полынь растет, проникает глубоко под землю и во все стороны. Электрические элементали, живущие в его нервной системе, испуганно воют и прячутся в более глубокие, безопасные, лучше изолированные нейроны. Он выбрасывает ложноножки из нервной ткани и направляет их к тому, что осталось от фермы. Они стелются по земле, разбрасывая по пути искры, и некоторые деревья падают жертвами наземных молний.

Энтони чувствует мелких животных и насекомых, удирающих прочь, почуяв грядущую бурю. Он чувствует киберптиц, оседлавших воздушные потоки в небесах, и уничтожает их разрядами электричества, так что от них остаются лишь почерневшие перья.

На границе фермы он видит результат применения их оружия. Дом обрушился, а злобные механические слепни над головой строятся в боевой порядок. Среди них один вертолет, а рядом две тихо парящих сферы со множеством канатов и антенн, снизу размещены гондолы, в которых передвигаются крошечные люди, строящие козни и управляющие машинами. Его ложноножки раздваиваются, потом снова раздваиваются, пока не охватывают весь участок, затем каждая разворачивается на девяносто градусов и растет вверх, словно лиана, ползучее растения без опоры. Перед тем как казнить их разрядом электричества, Энтони замечает нагревание воздуха, подготовку, нарастание заряда. Сенсоры заметили его. Они собираются снова применить оружие.

Люди, думает Энтони.

Люди, думает Полынь.

Его ярость срывается с гигантских нейронов яркими зелеными молниями, которые начинаются с кончиков и встречаются там, где висят в воздухе летучие корабли. Сначала один, за ним другой темнеют, лопаются и падают на землю, где начинают дымиться. Он переключает внимание на черный вертолет. Электрический разряд прыгает между колоннами нервов и становится бело-желтой пылающей шаровой молнией. Она охватывает вертолет, который вращается и падает, зарываясь винтом в землю. В нем был экипаж, и люди перестают функционировать. За исключением одного.

Энтони одевает свое сознание в электричество и является выжившему. Мужчина пытается уползти по сожженной траве. Левая нога волочится за ним, вывернутая в колене. Должно быть, это больно.

– Ты. Человек, – говорит Энтони. – Прекрати двигаться.

Мужчина выпучивает глаза и начинает кричать. Энтони пытается понять, насколько ужасным он кажется солдату.

– Прости. У меня была другая одежда, но вы ее дезинтегрировали, – говорит Энтони. Параллельно он манипулирует гормонами солдата и успокаивает его эндорфинами и анандамидом. – Я хочу, чтобы ты вернулся к своим хозяевам. Скажи им, что я хочу поговорить с тем, кто наделен властью. Ты понимаешь, что я говорю? Я никогда еще не пытался ни с кем общаться в такой форме.

Солдат пытается слиться с землей. Его губы дрожат.

– Просто кивни, если понимаешь.

Солдат кивает. Энтони позволяет ему уползти подальше от фермы, к дороге. Взлетает над руинами дома. Единственный слышимый звук – непрерывная вибрация гигантских нейронов, стоящих столбами. Вертолет загорелся и пылает ярким огнем, выбрасывая в воздух клубы черного дыма.

Я разрываю связь с Энтони, у меня кружится голова. Несколько минут уходит, чтобы удостовериться: я Кааро, а не Энтони. Не Полынь. В то же время у меня такое чувство, словно я испробовал божественную силу и переселился в разум бога. Его воспоминания стали моими, как было с Нике Оньемаихе, но, надеюсь, не все. В них сокрыты тысячелетия, эпохи космического дрейфа. Я боюсь сумасшествия. Если я продолжу в том же духе и буду читать людей, мне придется каким-то образом зафиксировать себя, как себя.

– Он говорит правду, – сообщаю я Ойин Да.


Мы приходим в лагерь. Гомункулы идут в ногу с нами, но держатся на расстоянии. Здесь, наверное, человек двадцать или тридцать, люди всех возрастов, спокойные и довольные. Они радостно приветствуют нас, приносят свежевыжатый сок в деревянных кувшинах. Здесь есть как семьи, так и одиночки. Большинство считает Энтони святым или богом. Ойин Да бросается вперед и заговаривает с какими-то женщинами, стреляя вопросами, словно пулями. Она ничего не упускает. В ее мыслях читается, что любое сообщество можно оценивать по тому, как оно обращается с женщинами. Об этом я раньше не думал.

В раю, однако, есть проблемы. Тут и там видны ружья и пистолеты. Ручные гранаты. Люди, которые выглядят и ведут себя как часовые.

Я сажусь на деревянную скамью рядом с Энтони. Высокий мускулистый мужчина подходит и садится на корточки перед нами.

– Это Даре, – говорит Энтони. – Фермер, который меня приютил. Он и его семья.

– Кто эти люди? – спрашивает Даре.

– Правительство прислало их для переговоров, – отвечает Энтони.

– Правда? – говорит Даре.

– Я немного запутался, – говорю я. – Если они хотели вести переговоры, то почему сначала пытались тебя уничтожить?

Энтони пожимает плечами.

– Люди всегда пытаются все уничтожить.

– Я не пытался тебя уничтожить, – говорит Даре.

– Нет, друг мой. Ты меня принял. – Энтони улыбается. – Британцы пытались меня уничтожить, когда я был в Лондоне. Я не знал, что нигерийцы такие же.

– Нигерийское правительство – это не все нигерийцы, – говорит Даре.

– Когда нас вводили в курс дела, с нами был британец, – говорю я. – Беллами. Он консультант.

– Значит, у британцев это так и осталось на повестке дня, – говорит Даре.

Я думаю о Феми Алаагомеджи.

– Мне так не кажется. Думаю, организация О45 действительно хочет, чтобы ты стал их союзником.

– Значит, ты дурак. Нигерийское правительство всегда следует приказам хозяев-колонизаторов, – говорит Даре. – Сегодня они использовали ускоритель частиц. Завтра – кто знает? Ядерное оружие? Лучи Теслы с «Наутилуса»?

– Заканчивай с паранойей. «Наутилус» списан, – говорит Ойин Да, неожиданно присоединяясь к нам. Она смотрит на Энтони. – Сколько у вас тут места? Скольких вы можете вместить?

– Почему ты спрашиваешь? – Даре, кажется, озадачен манерой Ойин Да.

– У меня, возможно, будет несколько беженцев, которым нужен дом, – говорит Ойин Да.

– Сколько? – спрашивает Энтони.

– Одна тысяча сто семьдесят шесть.

– Это очень точно.

– У вас хватит еды на такое количество человек, или…

– Да, – говорит Энтони.

– Погодите, что это за люди? – спрашивает Даре.

Я отвлекаюсь от разговора, потому что чувствую перемену в гомункулах. Эмоция спокойной удовлетворенности сменилась тревогой и страхом. Часто чувства прекращаются резко, словно выключается радио. Потом я ловлю несколько случайных мыслей.

Там, рядом с Кааро.

Спокойно. Делай все как следует.

Огонь.

Ох, черт!

– Энтони, осторожно… – говорю я. Одновременно с этим бросаюсь к нему, толкаю на землю и чувствую сильный удар в грудь. Понимаю, что словил пулю, и отключаюсь.

Интерлюдия: Задание 6. Роузуотер: 2055

Я в библиотеке, смотрю видео, как выглядит под микроскопом структура ascomicetes xenosphericus.

Поначалу она похожа на дрожжевую клетку – круглая, с ядром, клеточной стенкой, плазматической мембраной. Клетка неактивна и просто неподвижно плавает в той жидкости, где ее находят. Вроде бы ее нельзя культивировать.

Я в библиотеке один. В последние дни я все чаще и чаще нахожусь в одиночестве, одних коллег я затмеваю своими достижениями, другие боятся. Мне не все равно, но я ничего не могу поделать.

Мы знаем, что материал ядра генетический, но ни один из наших методов микроскопии не способен проникнуть внутрь. Поры формируются, происходит взаимодействие между клеткой и ядром с целью синтеза белков, но метаболизм подсказывает, что происходит куда больше процессов, чем мы наблюдаем.

Рядом помещают кусочек человеческой кожи, и ксеноформа оживляется. Питательные вещества вокруг поглощаются с потрясающей скоростью. Внутриклеточные филаменты вырастают в микротрубочки, которые проходят через клеточную мембрану и змеятся к коже. Они проникают сквозь эпидермис и дерму к структуре, которая выглядит как леденец на палочке, но на самом деле является несколькими капсулами, вложенными друг в друга, в центре которых – терминаль нейрона. Трубочки легко пробиваются к центру и входят в нервную ткань, становясь с ней единым целым.

Ксеноформа не проявляет интереса к любым другим органеллам кожи. Она преимущественно выискивает механорецепторы кожи. Здесь показано тельце Пачини, воспринимающее вибрацию, но ксеноформа неразборчива в нервной ткани. Соединившись, она создает двустороннюю связь, несмотря на то что механорецепторы афферентны, то есть передают импульсы в сторону центральной нервной системы, а не от нее.

Ксеноформа меняется, отращивает ложноножки, как амеба, движется к коже и ровным слоем растекается по эпидермису, поддерживая соединение с нейроном, как бурильная труба нефтяной вышки. С противоположной стороны она выбрасывает гифу, которая движется в жидкости.

Как только соединение установлено, ксеноформа ищет другие ксеноформы вокруг себя для создания сети и обмена информацией. Потрясающе, насколько далеко может перемещаться эта информация. Также некоторые ученые полагают, что между ксеноформами существует два вида коммуникаций. Смежные клетки устанавливают связь через микротрубочки, однако, похоже, существует и дальняя связь на основе квантовой запутанности, применяемая в особых обстоятельствах…

– Кааро.

Я снимаю наушники и отталкиваюсь от стола.

Передо мной Илери и еще двое мужчин. По тому, как они держатся, я понимаю, что это агенты.

– Учишься? – спрашивает Илери.

– Просто хочу знать больше о том, как я делаю то, что делаю, – отвечаю я.

– Хорошо, хорошо.

Илери часто это говорит. Он проводит со мной дополнительное время, затачивая меня, хочет, чтобы я как инструмент был острее остальных. Он учит меня методикам концентрации внимания, техникам медитации, очищения сознания, дыхания и некоторым стратегиям тайм-боксинга, которые помогают не загромождать голову. Он обучает меня депривациям, которые ослабляют тело, но обостряют мышление. Пост. Сенсорная изоляция. Я чувствую себя атлетом-олимпийцем. Полуфабрикаты с посторонними химическими веществами ослабляют мои способности. Энтеогены могут привести к чему угодно.

– Кааро, эти люди хотят у тебя кое-что спросить.

Я замечаю, что он их не представляет. Это стандартная процедура при посещении учеников агентами. Нам запрещено читать их, но в своем перевозбужденном состоянии я волей-неволей улавливаю какие-то ощущения. Один бородат, и тянет от него гнилью, гноящейся виной и отсутствием чувства юмора. Поближе присмотревшись к другому, я испытываю удивление, потому что в нем есть что-то от андрогина, и по его худой фигуре и гладкой коже я не могу понять, мужчина ли это.

– Вы вступили в прямой контакт с Полынью, – говорит бородач.

– С ее гуманоидным аватаром, да, – отвечаю я.

– Мы бы хотели допросить вас, – говорит второй.

– Меня уже допрашивала миссис Алаагомеджи.

– Мы бы хотели допросить вас под гипнозом, – говорит бородач.

Я смотрю на Илери.

– Они думают, что, когда ваши разумы соединились, в твою память могла перейти информация, о которой ты не подозреваешь. Она может помочь нам узнать больше.

– Больно не будет, – говорит андрогин.

Ага. А то мне такого раньше не говорили.

Я терпелив и молчалив. Меня учили позволять другим заполнять тишину, и мне незачем причинять агентам неудобство.

– Пройдемте же в гостиную, – говорит Илери с напускным английским акцентом.


Это не так уж и неправдоподобно. У меня в голове все воспоминания Нике Оньемаихе, и я вижу кусочки образов и звуков бог знает из каких мест и времен. Но все же. Я теперь осознаю куда больше. Я чувствую всех людей в здании. Моих соучеников. Охранников. Инструкторов. Всех. Я знаю, как держать все это под контролем, чтобы можно было отдохнуть. Иногда приходится мазаться клотримазолом. В клеточных стенках ксеноформ есть стеролы, которые делают их временно уязвимыми к антигрибковым средствам.

И все же.

«Гостиная» успокаивает. Картины на стенах – нейтральное абстрактное дерьмо. Я сижу в зубоврачебном кресле. Я в комнате один, но уверен, что здесь есть и камеры, и микрофоны.

Я начинаю вводить себя в транс, используя дыхательные техники. Ощущаю, потом изолирую всех остальных. Мимоходом вспоминаю тот раз, когда Аладе мастурбировал и заставил весь класс кончить одновременно. Хихикаю, потом отгоняю воспоминание.

Я зарываюсь в свою память. Нет, я произвожу раскопки, медленно снимаю слои прошлого и нахожу свою встречу с Полынью.

Я иду дальше того, что пытался показать мне аватар-Энтони. Ищу последовательные образы, дежавю, водяные знаки в памяти.

Я…

Я вспоминаю, как был где-то вместе со своими родными. Я не могу увидеть, но чувствую их: бесчисленные, парящие в невесомости, заключенные в индивидуальные каменные оболочки, все мы находимся в ангаре. Я бодрствую, потому что моим хозяевам нужно проверить, насколько я здоров, какие комменсалы живут внутри меня и какова вероятность, что я переживу путешествие в глубоком космосе. Нас зовут опорами, и наша функция – спускаться на планеты вместе с фауной и флорой моего родного мира и проверять, выживем ли мы. Это расточительный метод колонизации, но хозяева больше не могут вернуться домой. Теперь они живут в космосе, но хотели бы заселить новую планету.

У меня нет воспоминаний о путешествии по Млечному Пути. Планируется, что я проснусь, когда войду в атмосферу. Когда это случается, я понимаю, что горю, а куски камня и льда сорваны трением защитной оболочки планеты. Это невообразимо больно, особенно когда лишаешься каменного панциря.

Я приземляюсь в городе, Лондоне, прямо на парк, Гайд-парк. Множество людей погибает при столкновении. Некоторые остаются целы и живут во мне. Опоры живут только в симбиозе с разумными организмами, так что я нахожу человека, Энтони Салермо.

Я не знаю человеческой анатомии, поэтому мне приходится… вскрыть и его тело, и его сознание.

Я начинаю с тела. К сожалению, я не знаю о боли, которую испытывают люди, до тех пор пока не становится слишком поздно, поэтому Энтони Салермо страдает. Сначала я снимаю кожу, исследую волосы, ногти, органеллы, потовые железы, поры, бактерии, пятна грибковых заболеваний, шрамы, сальные железы, крохотные кровеносные сосуды, татуировки, меланоциты, жировые клетки – все это. Я смотрю на мышцы, отделяю каждую от костей, изучаю поперечную исчерченность и как она работает, связки, жилы, миоглобин и остальное. Я разглядываю хрящи, кости, поражаюсь сочетанию твердого гидроксиапатита кальция с коллагеном, синтезированным остеоцитами. Я рассматриваю внутренние органы (и именно тогда осознаю, что Энтони Салермо все это время кричит. Это прекращается, когда я вынимаю его легкие). Щитовидная железа, тимус, сердце, кишечник, поджелудочная железа, печень, почки. Мозг. С мозгом приходится повозиться.

Я создаю тоненькие нити из нервной ткани и соединяюсь с его нервной системой, с корой головного мозга, которая отвечает за высшую нервную деятельность, миндалиной и гиппокампом для простейших функций и со спинным мозгом, мозжечком и средним мозгом для автоматических функций.

Разобрав Энтони Салермо на части, я снова собираю его, до известной степени. Он – моя сердцевина. Я запечатлел его ДНК. Я даже отрастил себе мозг, просто для забавы. У меня нет центральной нервной системы. Мое мышление – модульное. Люди думают, что могут убить меня, уничтожив мозг, но это, конечно же, не так. Полезно осознавать, что они хотят меня уничтожить.

Я создаю органические дубликаты Энтони и помещаю внутрь них часть своего сознания. Я отправляю эти дубликаты в мир, на Землю, чтобы собирать информацию и общаться с людьми. Я наслаждаюсь этим. Не все люди желают мне смерти. Многие из них на самом деле довольно приятные.

Пока это происходит, я исследую разум Энтони Салермо. Его генетический материал обитал в Лондоне всего два века. До этого он был на Апеннинском полуострове. Он был пойман/заперт в Лондоне, когда я прибыл.

Я…

Я выхожу из транса.

– Я закончил, – говорю я. Выбираясь из кресла, испытываю легкое головокружение, но оно проходит.

– Почему, Кааро? – спрашивает голос, возможно, бородача.

– Просто закончил. Оставьте меня в покое. – Я покидаю комнату.

На самом деле я почувствовал, что тону, что рискую своей личностью. Я заставил себя выйти из транса.

Я не пожертвую и частью себя ради О45. Пусть идут нахер.

Еще несколько дней потом у меня болит голова, а кошмары о том, как меня заживо анатомирует Полынь, снятся несколько месяцев. Проснувшись, я обычно думаю, что я – Энтони Салермо.

Но я – не он. Я – Кааро.

Глава двадцать девятая. Роузуотер, Утопия-сити: 2066

Я двигаюсь.

Я на неудобной платформе, и меня везут. Каталка. Над головой проплывают огни.

Лайи говорит:

– Я и не знал, что у тебя есть такие влиятельные друзья.


Я снаружи, возле купола, рядом с Утопия-сити. Вокруг небольшая толпа. Мне слышны их мысли, их удивление. Примерно шестьдесят человек молятся, чтобы защититься от проклятий. Купол, как обычно, светится, но на нем уже формируется темное пятно, и я чувствую, что ветер переменился. Я ощущаю надежду людей Роузуотера, когда Энтони, Лайи и я приближаемся к Утопия-сити. Что это за неожиданное открытие? Будет ли исцеление? Будут ли нас теперь лечить чаще, чем раз в год? Что будет с моей подагрой? Кто эти люди?

– Здесь я остановлюсь, друг мой, – говорит Лайи. Он не входит в отверстие. Чуть приподнимает руки, чтобы помахать мне. Впервые с тех пор, как я его знаю, Лайи выглядит неуверенно. Энтони, кажется, не удивлен. Интересно почему. Какие табу не дают Лайи войти в рай?

– Спасибо, – говорю я. Даже я слышу свою неуверенность.

– Постарайся вернуться к моей сестре, – говорит он.

Отверстие закрывается в тот момент, когда я ощущаю прилив сил. Я сажусь, а Энтони продолжает толкать каталку. Он улыбается. Я чувствую, как здоровье расходится по мне, будто наркотик. Чувствую воздух в легких и сокращения мышц.

– Теперь я могу идти, – говорю я. Соскальзываю и приземляюсь на что-то бархатистое. Это мох или что-то похожее.

Я в Утопия-сити. Когда я впервые попал сюда, это был не более чем палаточный городок с несколькими десятками жителей, и даже этому угрожало федеральное правительство. Воздух здесь свежий и приятный, хотя ветра нет. В нем парят пятнышки, похожие на пыль или пыльцу, но другие. Они чуть светятся. Я оглядываюсь по сторонам. Чувствую себя здоровее с каждой минутой и ощущаю ксеноформы в своем организме, в своих легких. Купол выше, чем я думал, чуть ли не шестьдесят метров. В вышине кувыркаются дикие пузырники. Когда они касаются купола, сыплются искры. Здесь только тропки, никаких дорог, ничего, что резало бы глаза, хотя прямые линии есть. По бокам от тропок изображения: божества йоруба, ориша [42], Обатала [43], Ифа, Йеманжа и прочие. Они выполнены из кости и дерева, а высотой – в два человеческих роста. Огромная деревянная панель, которую, кажется, поддерживают лианы, покрыта идеограммами нсибиди.

Тропки ведут в лабиринт, огражденный деревьями, некоторые из них зеленеют, хотя сейчас не сезон, некоторые – вечнозеленые, многие родом не с нигерийских берегов. Основные запахи – цветочный и растительный. Я вспоминаю, что одежда Энтони сделана из целлюлозы.

Я поджимаю пальцы ног, закапываясь в мох. Я чувствую, что счастлив, я радоваться должен. Я чувствую, что ксеносфера открыта для меня.

– Осторожнее, – говорит Энтони. – Ты никогда…

Слишком поздно; я подсоединился. Поток информации ошеломляет, и кажется, будто я расстался со своим телом. Я чувствую, как ксеноформы покидают купол и возвращаются с информацией о погоде, о людях снаружи, о кислотности почвы, о растениях и животных. Я чувствую людей внутри, которые, кажется, все связаны друг с другом. Семьи, отдельные особи, играющие дети, трахающиеся парочки. Половой акт я застаю в самом его финале, и мой пенис твердеет и извергается. Я чувствую гомункулов, которые невообразимо размножились и живут, как дикие кошки, среди людей, которые благодаря ксеноформам неуязвимы для нейротоксина.

Я чувствую людей, заключенных в тюрьму. Тюрьму? Да, здесь есть тюрьма, и те, кто совершает преступления. Люди живут в стручках растений, или в домах, построенных из дерева, камня и костей Полыни, или под открытым небом. Температура всегда умеренная. Есть и техника, и несколько ганглиев идут вдоль внутренней поверхности купола. Электрические элементали резвятся вместе с пузырниками.

Я чувствую и саму Полынь, не посредника-Энтони, а того левиафана, что угнездился в Земле и растит над собой город, защищая его, питая. Ее размеры – для меня сюрприз. Сам город – словно прыщик на ее теле. Она простирается дальше, чем я мог представить.

Лиджад слился с этим местом, люди перемешались, интегрировались, их и не отличишь. Здесь и здоровенная кустарная машина, с помощью которой Ойин Да путешествует во времени и пространстве, стоит и гудит себе. Что-то во мне сжимается, когда я ее вспоминаю.

Внешний вид купола не однороден. На внутренней стороне есть глифы, письмена на незнакомом языке, неизвестной культуры. Мне неизвестной, по крайней мере. Идеограммы чередуются с изображениями. Они не статичны. Они движутся, иногда прокручиваются, иногда исчезают. Они одновременно прекрасны и нелепы, но при этом странно успокаивают. Купол не пропускает свет. Он производит собственное освещение, и я чувствую потрескивание энергии. Это мне не чуждо. Оно кажется знакомым. Я часть этого. Я был ею долгое время.

Я вижу людей, мужчин и женщин в одежде из целлюлозы, одни фасоны экспериментальные, другие вышли из моды несколько десятилетий назад. Тут и там тела обнажены, по коже скользят живые татуировки. Некоторые отрываются от своих занятий и улыбаются; они улыбаются, потому что знают, что я их изучаю. Одну женщину забавляет и возбуждает мой оргазм. Она получает информацию из ксеносферы. Она хочет, чтобы я прочитал текст на ее коже, это оказывается что-то из «Интерпретаторов» Шойинки [44]. Почитав какое-то время, я покидаю ее. Я не могу разобраться в тех непростых чувствах, которые это вызывает. Обычно, когда я считываю людей, они, в свою очередь, не считывают меня, и теперь я чувствую себя беззащитным.

Здесь есть станции, места, где можно получить дозу спор, в которых закодирована информация из мира за пределами купола. Звучит музыка, иногда из записывающих устройств, а иногда – передается прямо из воспоминаний утопийцев в сенсорную зону коры моего мозга. Здесь есть и свои композиторы, и фрагменты их работ тревожат и нарушают мою гармонию.

Вот монумент, построенный из мертвых кибернаблюдателей, их плоть сгнила или растворилась в кислоте, механизмы сплавились в единое целое. Изучая его, я узнаю его историю. КН, подлетающие близко к куполу, уничтожаются током и поглощаются. Рядом – музей оружия, все вооружение, уничтоженное или полученное при попытках нигерийского правительства пробраться внутрь. Танки, РПГ, пистолеты, пулеметы Гатлинга.

Через каждые несколько ярдов попадаются холмики затвердевшей плоти, опухоли, экструзии Полыни, изолирующие токсины, которые не смогли нейтрализовать ксеноформы. Опухоли безопасны, но мне не верилось, что есть вещества, которые Полынь не может сделать безвредными и переработать. Это не добавляет ясности.

Я двигаюсь вдоль ганглия, спускаюсь, и элементали следуют за мной. Они приветливы, любопытны и дружелюбны. В потоке нейротрансмиссии водятся мысленные паразиты, которых элементали ловят и поглощают. У меня снова ощущение, что Полынь занимает больше места, чем мне изначально казалось. Она простирается за пределы купола, за границы Роузуотера. Она глубже, чем была в мой первый визит. И она не неподвижна. Она движется вместе с земной корой и перемещением тектонических плит. Она словно клещ, впившийся в Землю. Вдоль ганглия я подбираюсь к тому, что кажется мне мозгом Полыни, но, к моему удивлению, он не выполняет главную функцию. Ни великих мыслей, ни исходящих приказов. И я об этом знал.

– Она не похожа на нас, Кааро, – говорит Энтони. – Она отрастила мозг, чтобы быть как я, но она в нем не нуждается и не использует его. Я – переводчик и дешифровщик.

После этих слов я выныриваю на поверхность. Стою у каталки, а Энтони – передо мной.

– Это будет неприятно, – говорит он.

Он просто стоит на месте, но я знаю, что он что-то делает. Я чувствую это, словно тону в обратной перемотке. Эктоплазма поднимается из легких мне в горло, и какое-то время я не могу дышать. Она не выходит наружу одним быстрым рывком. Она плавно протискивается, обдирая мне дыхательные пути, однако выходит целиком. В конечном виде она похожа скорее не на облако, а на летающий кусок желе, чуть прозрачный и время от времени выбрасывающий псевдоподии. Энтони погружает руку в студенистую массу.

Молара внутри – везде в ксеносфере, устрашающее создание, расправившее черно-синие крылья бабочки, устремляя свою ярость на меня и на Энтони.

Что ты делаешь? Это тебя не касается, говорит она.

Улетай, говорит Энтони.

Это нужно обсудить. Ты не можешь просто…

Улетай, говорит Энтони.

Его слова кажутся лишенными эмоций, но я чувствую, что Молара улавливает в них угрозу и исчезает.

Я кашляю, но в остальном я в порядке.

– Что теперь? – спрашиваю я. – Ты прикажешь ей уйти?

– Я не могу просто приказать этим ксеноформам уйти. Мы не все одинаковые. Мы похожи, но не всегда соглашаемся, не всегда даже говорим на одном языке.

– Это безумие. Разве вы не с одной планеты?

– Ты говоришь на банту?

– Нет.

– На польском?

– Нет.

– А ты с одной планеты с теми, кто говорит?

– Не в бровь, а в глаз.

– Нам придется договариваться.

– О человечестве?

– О тебе. Человечество уже потеряно.

– В смысле? Мир все еще…

– Посмотри на меня. Это тело на сто процентов чужое, и единственное, что осталось от человека по имени Энтони, – это особый электрический паттерн моего мозга, и даже он переплетен с Полынью. Если тело умирает, я просто создаю новое. У некоторых местных жителей процент ксеноформ в организме колеблется от десяти до сорока, потому что их внутренние органы, или конечности, или какие-то части тела были постепенно заменены. Это происходит не только здесь. В конечном итоге тела будут заменены, а истинные наследники захватят мозги. Кааро, человечеству конец. Это лишь дело времени, а мы очень терпеливы.

– Я думал, ты на нашей стороне.

Энтони разводит руки в стороны, а потом роняет их.

– Некоторые из вас останутся жить.

– Ты мой должник.

– Поэтому ты останешься жить, Кааро.

Я не храбрец и не герой. Полагаю, трусость в людях развилась, чтобы они выжили. Кто-то должен драться, кто-то должен бояться и спасаться бегством. Я хочу выжить и хочу снова увидеть Аминат.

– Выпусти меня, – говорю я.

– Кааро…

– Выпусти меня из этого ебаного купола прямо сейчас. Выпусти меня. Выпусти меня!


Лайи не ожидает моего возвращения в Роузуотер. Маленькая толпа из пятнадцати – двадцати человек таращится на меня, словно я Люцифер, низвергнутый с небес. В их глазах – голод. Они срываются с места и набрасываются на меня. Я дергаюсь и собираюсь защищаться, но понимаю, что они хотят исцеления. Они трогают меня, тянут меня, слизывают мой пот, умоляют меня.

– Я не могу вам помочь! Я не целитель, – говорю я, но, возможно, это неправда, ведь ксеносфера сообщает мне, что у мужчины только что растворился желчный камень.

Я не тот, кем был. Я смотрю на купол не так, как прежде. Теперь это чирей, нарыв, раздувшийся от гноя, затаившийся, ждущий своего часа. Я не знаю, чего мне стоило мое выздоровление. Сколько родных клеток заменили ксеноформы? Десять, пятнадцать процентов? Насколько я человек? Люди, касающиеся меня, и те, кто стоит поодаль, видятся мне мертвецами. Они завоеваны и убиты пришельцами, они ходят и носят внутри собственную смерть и даже не знают об этом. Я перестаю сопротивляться. Одежда из целлюлозы, которую дал мне Энтони, разорвана, но они все прибывают.

«Emi! Emi!» – повторяют они. Меня, меня, меня. А может, это слово, обозначающее духа, искаженное криками. Может, если достаточно много их исцелится, то ксеноформ станет меньше. Но себя не обманешь.

Я знаю, что вместо исцеления я закладываю в этих людей их собственное уничтожение. Я – Тифозная Мэри, нулевой пациент, Всадник на бледном коне.

Возможно, человечество это заслужило.


Так вот, этот чувак, этот титан, Прометей, похищает огонь у богов и отдает его людям. Как его наказывают?

Приковывают к скале, и Зевс в облике орла каждый день клюет его печень. Поскольку Прометей – титан, печенка за ночь отрастает обратно, и орел сжирает ее по новой. Это продолжается веками, пока не приходит Геракл и не убивает этого гребаного орла – офигеть какой фрейдистский жест, учитывая, что Зевс – его папаша, но это не важно.

Я знал эту историю с юных лет.

Я думал о Шесане Уильямсе, пойманном в ловушку ксеносферы, где его пожирают пузырники, потом он возрождается, и его пожирают опять. Я явно имел в виду Прометея, изобретая эту казнь. Теперь, однако, меня терзает чувство вины.

Не мое это дело – осуществлять возмездие, и бросать первый камень, и все прочее дерьмо.

Я вижу его. Вижу пузырников, рвущих его нейроплоть, что еще больнее. Вижу текущую кровь. Вижу, как твари собачатся. В его живот погрузилась голова, выедающая внутренности. Он кричит, не переставая. Это не приносит мне удовлетворения.

В жопу. Я прогоняю пузырников.

Ничего не меняется.

Что?

Я пробую снова. Никакого эффекта. Думаю, образы, которые я оставил в голове у Шесана, были там так долго, что его мозг воспринял их как реальные. Если он думает, что они настоящие, мое вмешательство бесполезно. Замечательно. У меня не раз бывали хреновые идейки, и эта – прямо классика.

Пузырники замечают меня, и парочка отделяется от остальных, чтобы напасть. Я щелкаю клювом и издаю зловещий крик. Их это не пугает. Я выпускаю когти на передних и задних лапах и взмахиваю крыльями, чтобы набрать высоту. Они следуют за мной, но я лучше маневрирую. Я бью их, разрывая спинные газовые мешки. Один кусает меня за лапу. Я неправильно подошел к делу. Я стряхиваю его, взлетаю выше и бью крыльями, пока не поднимаю мощный ветер. Он уносит всех пузырников, оставляя только перепуганного Шесана Уильямса. Я спускаюсь и встаю перед его окровавленным ментальным образом. Он дрожит, но не убегает.

– Шесан Уильямс, ты узнаешь меня? – спрашиваю я.

Он качает головой, но потом задумывается.

– Ты трахаешься с моей женой, – говорит он.

Я бью его по лицу, но когти я уже втянул, поэтому не раню его. Уильямс падает на одно колено, потом встает. Я слышу шорох приближающихся пузырников. Они смелеют и окружают нас. – Заставь их исчезнуть, – говорю я.

– Я не могу.

– Можешь. Это все ты. Я к этому отношения не имею.

– Врешь.

– Хорошо. Оставайся тут, и пусть тебя жрут заживо снова и снова.

– Ты можешь забрать меня с собой? – спрашивает он голосом, полным надежды.

– Зависит от твоего тела, Шесан. Оно слишком повреждено. Если ты не выйдешь из комы, я тебе помочь не смогу. Тебе есть что передать семье?

Он на секунду задумывается.

– Скажи: мне жаль, что я причинял им боль. О выбранной жизни я не жалею. Видит Бог, они от этого только выиграли. Аминат от этого выиграла, а потом всадила мне нож в спину.

– Что ты имеешь в виду?

– Она тебе не сказала? – он начинает смеяться, а пузырники приближаются и начинают кусать его.

– Что не сказала?

– Она коп под прикрытием.


Двадцать четыре часа спустя я подаю рапорт Бадмосу, главе подотдела О45. Впервые с тех пор, как на них работаю, я набираю описание всего, что произошло: болезнь сенситивов, Молара, Полынь, Бола, ксеносфера, роль Утопия-сити и то, что рассказал Энтони. Где могу, вспоминаю дословно. Добавляю контекст и собственные догадки. Это лучшая работа, какую я только доверял бумаге. Я ожидаю, что она подтолкнет департамент к действию. Этого не случается.

Бадмос кивает, издает поощрительные звуки, означающие, что я молодец, и откладывает зашифрованный носитель в сторону. Я знаю, что его сдадут в архив и потеряют. Он предостерегает меня, чтобы я не делился своими впечатлениями больше ни с кем, и намекает, чтобы я не покидал город. Нет, я не могу увидеться с боссом, но мое сообщение передадут. Я скучаю по Феми. Я знаю, что если бы она была здесь, она устроила бы мне встречу напрямую. Эурохен, должно быть, слишком занят тем, что подлизывается к политикам.

Мне кажется, что им уже известно то, о чем я рассказал. Еще они не хотят, чтобы я участвовал в принятии решения. Они мне не доверяют. Они никогда полностью не доверяли сенситивам, но дело не только в этом. Во мне видят агента захватчиков из-за того, что я ношу в себе и что могу сделать. Мне не позволяют даже продолжить допрос. Глава подотдела слишком уж небрежно отмахивается от этого дела и от меня.


Аминат возвращается через неделю. Мой телефон получает запрос на отслеживание, и я вижу ее идентификатор. Я даю разрешение, и мое сердце колотится от ожидания и возмущения. Я сижу на крыше невысокого дома с видом на Йеманжу. Это заброшенный парк. Я только что закончил разговаривать по телефону, когда почувствовал запах ее духов.

– С кем разговаривал? – спрашивает она. – Новая подружка?

– Можно и так сказать. Я могу получить новую работу в Национальной научно-исследовательской лаборатории.

Она садится рядом, прижимается к моему плечу и смотрит на реку. Какой-то несчастный балбес пытается ловить рыбу в вязком потоке. Ничего он не поймает, кроме мутантов да болячек.

Аминат выглядит прекрасно, на ней узкие джинсы, демонстрирующие ее сильные ноги, но я чувствую в ней усталость, а ее левое запястье в гипсовой повязке.

– Ты в порядке?

– Да.

– Расскажешь, куда пропадала? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Ты меня все еще любишь?

Она кивает.

– Кто-то другой был?

Она легонько меня толкает. Я качаюсь обратно, словно маятник.

Мы сидим в вечернем свете, смотрим на глупого рыбачка и молча любим друг друга.

Глава тридцатая. Роузуотер: 2055

Возвращение к жизни кажется знакомым, и только спустя секунду я понимаю почему. Заглянув в голову Энтони, я получил его воспоминания, а он возвращался уже много раз. Я чувствую, как чужие клетки заменяют мои порванные кровеносные сосуды, восстанавливают поврежденное ударом сердце, скрепляют заново кости, сшивают мышцы, подкожные ткани и наконец кожу. Возвращается слух, и мир заполняется стрельбой. Веки кажутся набитыми песком, но я все равно их поднимаю. Я на треть засыпан землей, и на лице у меня песок. Земля влажная. Я смотрю на свою грудь. Одежда порвана, но шрама на коже нет. Вдобавок к выстрелам, грохочет еще и гром. Землю, кажется, трясет, но, может, это кружится голова.

– Ты в порядке? – говорит Ойин Да.

Она склонилась надо мной и выглядит встревоженной, но не совсем испуганной. Энтони у нее за спиной, смотрит в другую сторону.

– Он в порядке. Лучше, чем новый, – говорит Энтони.

По земле прокатываются волны.

– Не думаю, что я в порядке. Мне кажется, что земля шатается.

– Это не ты. Земля действительно шатается, – говорит Ойин Да.

– Что? – Я встаю. Земля легонько вздрагивает, не так как при землетрясении, но смещение почвы очевидно. – Что происходит?

Энтони поворачивается и берет меня за плечи:

– Твои работодатели нас атаковали. Ты, дуралей несчастный, попытался меня спасти и получил пулю в грудь. Спасибо тебе. Я этого не забуду, хотя, честно сказать, опасность мне не угрожала.

– Кааро, ты должен решить, – говорит Ойин Да. – Энтони воздвигнет барьер между нами и ними. Ты можешь остаться здесь или вернуться к прежней жизни.

– Я…

– Пойдем со мной, – говорит она. Впервые она проявляет какой-то интерес ко мне, и ее взгляд забуривается мне прямо в душу. В нем обещание, но я не знаю чего. Она не секс-бомба с телесами, выставленными напоказ, и не пытается быть красивой. Она думает о науке и ценности прогнозирования. Меня тянет к ней, но я и боюсь ее. Но и она боится меня, того, что я ее отвергну. За всей ее активностью я ощущаю неуверенность. Сверкает молния, превращая ночь в день, озаряя ее лицо и шевелюру. Выясняется, что то, что казалось мне сухой грозой, это на самом деле электрические разряды, которыми ганглии поражают нападающих.

Мне нравится Ойин Да, но я не могу остаться. Мне стыдно думать о Феми, о ее красоте и призрачной возможности того, что я могу получить… что-то. Я молод и непостоянен, и сам в себе еще не разобрался. В этом возрасте сексуальность важнее всего остального.

– Я перенесу сюда Лиджад, чтобы остаться с Полынью. Здесь безопасно, есть еда, жилье и целая новая экосистема, которую я хочу изучить.

– Я не могу, – говорю я.

Ее разум захлопывается, словно люк, окончательно. В этот момент я жалею, что не ответил по-другому.


Я не единственный, кто остается снаружи. Эта идея пугает десятки людей. Мы стоим всю ночь и смотрим, как тонкая мембрана поднимается и формирует купол, потом заполняются отверстия. Энтони пожимает мне руку и что-то вручает. Оно склизкое, и его трудно удержать в руке, словно скользкий пластилин.

– На случай, если тебя прижмут к стене, – говорит он. – Положи себе на голову. Только если не будет другого выхода.

– Что это?

– Обманка.

На этом он исчезает.

Купол растет в утреннем свете, становится не таким прозрачным. Порой вспышки электричества заново поджигают останки военной техники. Никого из окружающих меня людей не задевает. Те, у кого есть телефоны, записывают происходящее. В воздухе пахнет свежевспаханной землей, кордитом и озоном.

Я возвращаюсь назад, к цивилизации, надеясь поймать попутку до Лагоса или украсть машину, но вместо этого меня арестовывают какие-то солдатики. Подарок Энтони теперь выглядит, как пятно слизи у меня на ладони. Находясь под арестом, я не могу его стереть. Хотелось бы знать, не останусь ли я под арестом на несколько лет, пока кто-то из О45 не вспомнит, что меня надо найти. Я пытаюсь добиться разговора с Клаусом, но их это не интересует. Спустя два дня меня отводят к Феми Алаагомеджи.


Отец посещает меня в заключении. Я сижу на койке и читаю Книгу пророка Иезекииля (потому что Библия короля Иакова – единственная книга в камере), когда салага вопит: «Подъем!»

Меня отводят в комнату и усаживают. Здесь есть только второй пластиковый стул, и больше ничего. Никаких окон, камера в углу комнаты, легкий запах извести, который говорит мне, что, возможно, здесь кто-то умер. Я могу выбраться из этой тюрьмы, если захочу. Я знаю, как отсюда выйти, но еще не совсем готов, и, честно говоря, обращаются со мной неплохо. Я думаю, что это Феми пришла меня навестить, но открывается дверь и входит мой отец.

Эбенезер Гудхэд. Директор Эбенезер Гудхэд. Настоящая наша фамилия была Орире, что по-английски значит «добрая голова», «good head», если переводить дословно. На самом деле это значит «добрая душа», но всем наплевать. Он – хозяин всех тех магазинов «Гудхэд», которые есть в центре каждого города. Да, он встречался с двумя сменившими друг друга президентами, а потенциальные кандидаты его обхаживают. Да, он богаче Господа Бога. Он выглядит худощавым, не мускулист и не высок, но голос у него удивительно низкий. Он разносится по любому помещению, и люди слушают его. Отец отрастил бороду. Масонское кольцо по-прежнему у него на пальце, и он надел агбаду, в которой кажется больше, чем обычно. Я знаю, что он не любит их носить, но, должно быть, он хотел продемонстрировать власть, придя сюда. Мы с ним не ладим.

Все же я приветствую его, как принято у йоруба, распростершись перед ним на полу. Я никогда этого не делал, и он знает, что я в какой-то степени издеваюсь над ним, поступая так сейчас.

– Отец.

– Сын.

Он садится прямо напротив меня.

– Чего тебе надо? – спрашиваю я. – Пришел сказать, что так мне и говорил?

– Какой от этого толк? Ты вор. Я знал, что ты кончишь в тюрьме.

– Поправка, отец. Меня ни в чем не обвиняют.

– Обвинят.

– Сомневаюсь.

– Возвращайся домой, сын.

– Что? Зачем?

– Разве недостаточно того, что я тебя зову? Твоя мать…

– Отдала меня на растерзание истекавшей слюной толпе. Не говори о ней.

– Но все кончилось хорошо. Теперь ты здесь.

– Отец, эта толпа убила Фадеке. Они сожгли ее заживо, а она ни в чем не была виновата.

К черту. Я врываюсь в его разум. Я в этом новичок, но знаю, что это больно, хотя провожу там всего-то секунды три. Я знаю, почему он хочет, чтобы я вернулся. Он боится. Я вижу его бизнес-планы и то, что он скрывает: любовницу, интрижки. Я вижу, что он боится, что я его опозорю, и у него не хватит денег, чтобы…

– Просто убирайся отсюда, – говорю я. – Я никогда не воспользуюсь твоим именем. Не беспокойся о своей драгоценной жизни. Я буду держаться от нее подальше.

– Кааро…

– Иди на хуй!


Первое, что я делаю, прежде чем начинаю базовую подготовку в Майдугури, – разношу супермаркет «Гудхэд».

Интерлюдия: задание 7. Американская колония, Лагос: 2066

Я заинтересован вопреки самому себе.

Тайна Америки существует с тех пор, как я был ребенком.

Никто ничего не слышал о Северной Америке уже сорок пять лет. По всему миру есть колонии, где американцам дается статус беженцев, но никто не может попасть в Штаты или выбраться из них. Виной всему Разведенный мост – так это назвали в других странах.

Полынь – не первое существо такого рода, попавшее на Землю. Она уже третья. Первое прибыло 12 января 1972 года в Лагос, Нигерия. В тот раз начальник резидентуры ЦРУ назвал его в рапорте метеоритом. Живой, растущий биологический организм прожил под землей сто шесть дней, прежде чем умер и разложился. Тогдашний глава государства, Муртала Мохаммед, обратился к США за помощью с анализами и заключил с ними сделку. Организм был вывезен, но Мохаммеда убили в 1976 году, и неизвестно, связались ли с ним американцы перед смертью.

В 1998 году в немецком Гамбурге пылающий объект врезался в железную дорогу, вызвал крушение поезда и погрузился на глубину сорок девять метров, после чего натовские союзники извлекли его и отправили в исследовательскую лабораторию в Атланте, где существо умерло, прожив восемнадцать месяцев.

В 2012 году Полынь опустошила Лондон. Приняв во внимание размер этой особи, то, что британцам не удалось ни сдержать, ни уничтожить гостя, а также неспособность британских ученых предложить надежные контрмеры, Америка решила развести мосты.

В то время в мире существовало 294 посольства и консульства США. В течение недели они были закрыты, их штат отозван без объяснений. Американские космонавты покинули МКС.

Все контакты с Соединенными Штатами прекратились. Боевые дроны разворачивали коммерческие рейсы. Спутниковые изображения демонстрировали гигантскую черную кляксу, электромагнитную аномалию, поглощающую весь спектр. Средний Восток вспыхнул и пылал насилием долгие годы. Позиция Великобритании на мировой арене со всеми их уловками резко изменилась без поддержки армии США.

Никакие шпионы не смогли выяснить, что за херня стряслась с Америкой. Теорий было как задниц: у каждого своя.

В настоящий момент мне больше импонирует следующая: изучив двух предыдущих родичей Полыни, американцы узнали, что никакая оборона не сработает, и либо унесли ноги бог знает куда, либо, как черепаха, спрятались под непроницаемый защитный панцирь.

Поэтому мы и возвращаемся к этой парочке. Они говорят, что покинули Америку на прошлой неделе.

Их опрашивали обычные агенты. Феми хочет, чтобы я попробовал заглянуть к ним в головы. Это не допрос как таковой. Во-первых, они знают, что я буду в них копаться, и знают, кто я такой. Они на это согласились. Американцы хотят вернуться домой. Ни один из них не хочет жить в лагерях для беженцев, которые мы зовем американскими колониями. Если это поможет, они готовы.

Когда я вхожу в комнату, они встают, приветствуя меня. У обоих хипповатые бороды и длинные волосы. На вид они тощие и растрепанные. Мы говорим по-английски.

– Здравствуйте, мистер Кааро, – говорит первый.

– Просто Кааро, – отвечаю я.

– Я – Чак О’Райли, а это Туз Джонсон.

– Туз? Это настощее имя?

– Мы из…

– На самом деле мне не нужно это знать. В смысле, я и так узнаю, когда сделаю то, что должен сделать. Я правильно понимаю, что вы согласны?

– Да, – говорят они в унисон.

– Тогда приступим.

– Нам нужно закрыть глаза и взяться за руки? – спрашивает Туз.

– Если хотите. Мне без разницы. Хотите – прогуляйтесь по комнате, полистайте журнал. Я сяду здесь. Делайте что угодно, но не беспокойте меня.

– Вам нужна тишина? – спрашивает Чак.

– Нет. Хоть вечеринку закатывайте. Только из комнаты не уходите.

Я вхожу в ксеносферу.

Я вижу их обоих, но все неправильно. Ни один из них не читается как человек. Их я-образы аморфны, изменчивы. Я должен видеть силуэты, которые выглядят, как Чак и Туз, но то, что мне предстает, напоминает темные испарения. Я тыкаюсь вокруг них, нащупываю края, проверяю, не обучены ли они ментальному камуфляжу для защиты от таких, как я. Это не то. В ксеносфере я могу увеличить то, что вижу, до микроскопического уровня. Если бы это был камуфляж, дым состоял бы из регулярных, повторяющихся элементов. Этот случаен настолько, насколько возможно.

Я вытягиваю крыло и бью по дымным отросткам. Они колышутся от движения воздуха, но быстро восстанавливаются.

Дерьмо. Я знаю, что мне нужно сделать, но мне это не нравится. Рискованно, особенно учитывая, что я не знаю, с чем имею дело, но какого черта.

Я вхожу в область, занятую обоими фантазмами, и вдыхаю.

И немедленно понимаю, что это одна из сложнейших вылазок в чужую психику, которые у меня были. Мое эго становится неустойчивым. Я – они оба, Туз и Чак, и я – Кааро из О45.

Вот мы на надувном плоту, едва держимся на плаву в неспокойном море. Я не знаю, какой это океан. Потом к этому вернусь. Мы привязаны к плоту, нам страшно. Он не слишком хорошо надут, и у нас нет весел. Туз спит, но Чак так встревожен, что хватит на нас обоих. Сейчас утро, и пелена вредных ИСПАРЕНИЙ стелется по поверхности воды. Мы не знаем, почему привязаны к плоту. Мы не знаем, как сюда попали, и помним только плот.

Нет. Я Кааро, и мне нужно нечто большее, больше, чем вы можете вспомнить.

Я углубляюсь в прошлое даже больше, чем позволяет их память.

Я здесь, а здесь – значит, в Америке. Новой Америке.

Не знаю, в каком я штате или городе, но улицы тут чистые. Ни трещин в асфальте, ни выбоин, ни мусора. И машин тоже нет. Повсюду, куда ни глянь, жилые комплексы с их сеточной планировкой, как любят американцы. Все они тянутся в небо. Небо, да. Это небо – не наше небо. Нет облаков, нет солнца, луны, звезд. Искусственная тьма, рассеченная нитями, каждая из которых – ряд ламп, идущий от горизонта до горизонта и, образуя сетку, пересекающийся с другими. Я знаю, как и все, что, когда наступит дневное время, лампы загорятся сильнее, так что можно будет читать, но старики помнят, что солнце было куда ярче. Этот совсем слабый, если сравнивать. Большинство молодых людей не возражает. Я раньше такое видел, хоть и в меньших масштабах.

В это время ночи почти все спят или уж точно сидят дома. Никаких пригородов больше нет. Цена безопасности. Улицы патрулируются сферами, серебристыми, блестящими, неслышными в полете. Одна проплывает рядом со мной, но звука нет.

Под деревьями, окружившими бульвар, на котором я очутился, нет листьев. Я осматриваю их и обнаруживаю пластиковые ветки, синтетическую листву, видимость почвы.

Здесь слишком многое одинаково, слишком многое повторяется. Оба конца улицы уходят в никуда. Я пытаюсь войти в один из домов. Не получается. Думаю, на дверях здесь такая же защитная система с распознаванием имплантатов, какой мы пользуемся в Нигерии. Нет, стоп, я же здесь живу. Дверь должна открываться. Туз я или Чак? Проверка целостности эго.

Я боюсь. Почему? Из-за того, что Туз и Чак сделали или собираются сделать. Ахх, нарушение карантина или изоляции. Это Город-151. Они/мы не должны покидать свои города. Мы отправились к границам, к шестнадцати порталам. Мы молоды, мы знаем, что в нашем мире, нашей вселенной есть что-то еще. Мы хотим это увидеть.

Мы обходим защиту. Этому плану два года. Мы делали тестовые прогоны, у нас есть защитные костюмы. У нас есть яйца.

Зато мозгов нет. С вашими жизнями все в порядке, болваны.

Мы не очень тщательно замели следы. Меня арестовывают вне дома. Меня арестовывают в моей комнате. Нас допрашивают машины. Наши правители и кураторы не вступают в контакт в мясном пространстве. В конце концов мы все им рассказываем, потому что другого выбора нет. Дело всегда в «когда», а не в «если».

Нас изгоняют. Обычно «изгнание» – это эвфемизм для смерти. Тебя/нас/их выбрасывают из седьмого портала. Он выходит в открытое море.

Нам везет. Разбился самолет, обломки по всему морю. Плот. Никаких весел. Подождите.

Почему вы не помните? Что стало с вашей памятью?

Может быть, это сделали машины, андроиды, которые их допрашивали? Может, побочный эффект портала?

Я возвращаюсь в себя.

Мы отправляем американцев в лагосскую колонию. Они ничего не знают и не представляют опасности.

Я рассказываю Феми то, что думаю. Америка скрывается в искусственном пространстве, в котором есть как минимум сто пятьдесят один город, обособленный друг от друга. Гетто.

– И еще кое-что: не думаю, что в этих городах есть ксеноформы. Они нашли способ избежать заражения.

Я не получаю медали, и Роузуотер не приветствует меня как героя. Феми не делает того, что я хотел бы от нее получить и что она всегда делает в моих снах.

Глава тридцать первая. Роузуотер: 2066

Новый приказ: меня просят негласно считать с политика все, что только возможно. Я сразу решаю, что не буду этого делать. Сегодня воскресенье, так что я играю в футбол, поле находится примерно в миле от моей квартиры. Я давно этого не делал и не узнаю никого из ребят, но как только меня пускают в игру, они тут же признают мое мастерство, и вот мы уже словно дружили всю жизнь. Играем мы бойко, и это помогает отвлечься от событий последних дней. Как и ожидалось, полиция пытается разузнать у меня о Клементе и всей этой вахале [45]. Я машу удостоверением О45, и меня отпускают.

Вратарь плохо себя чувствует, поэтому я встаю на ворота. У меня ничего не получается, и я пропускаю три гола, прежде чем меня заменяют. Не знаю, сколько времени мы играем, но я выдохся и прошу передышки. Кто-то стоит у боковой линии, это женщина. Кажется, она ждет меня, не отрывая от меня взгляда. Я подхожу ближе и узнаю ее. Она старше, руки и талия заметно располнели, но ошибиться невозможно. Это Ойин Да. Ее глаза не изменились со дня нашей встречи.

– Я слышала, ты нас посетил, – говорит она.

– Да. – Я останавливаюсь в футе от нее.

– Я была в Вирджинии.

– Ты можешь попасть в Америку?

– Вирджинии 1760 года.

– Что ты делала в…

– Исследования.

– Ясно. Встретила кого-нибудь знаменитого?

– Вообще-то я видела Олаудо Эквиано [46], но у меня не получилось толком с ним поговорить перед возвращением.

– Зачем ты здесь, Ойин Да?

– Хотела посмотреть, как ты. И снова попросить тебя присоединиться к нам. Когда я узнала, что ты был в Утопия-сити, мне стало любопытно.

Я качаю головой:

– Теперь все по-другому. Я больше не увлечен тобой. Я знаю, зачем все это. Какой процент твоих клеток заменили ксеноформы?

– Шестнадцать.

– Так много?

– Да, но по массе тела я на двадцать девять процентов машина. Это не значит, что я стану участвовать в предсказанном восстании роботов, которого никогда не будет.

– Это не одно и то же.

– Мы все отчасти машины, Кааро. Твой телефон – полимер под кожей ладони. У тебя в голове чип-локатор.

– А у тебя что?

– Никакой апатии.

– Что?

– Микроэлектроды для регулировки настроения. Система микрофильтрации, чтобы восполнить жидкостный баланс в случае нехватки воды. Портативная связь с Лиджадом в левом запястье, источник резервного питания в правом…

– Ладно. Хватит.

– Важно отсутствие апатии. Правительства мира дали нам развлечение. Никому нет дела, что агрессивный инопланетный вид потихоньку замещает родные человеческие клетки. Это не важно. Людей ничего не заботит, пока работают их телевизоры и микроволновки. Мы продали себя за платное телевидение.

– То есть ты получаешь дозу тока из волшебного электрода и не чувствуешь апатии. Я понял.

– Нет, ты не понял. Они знают, Кааро. Они знали уже давно. Они этому не сопротивляются. Когда ты рассказывал своим хозяевам о Полыни, они были рады это услышать?

– Нет, они послали меня заниматься какой-то говенной политической интрижкой.

– Ясно. – Она слегка поворачивается вправо, но ее ноги остаются на месте. – У меня есть дочь.

– Рад за тебя.

– Сарказм?

– Нет, правда рад. Как ее зовут?

– Нике.

Я никогда не рассказывал ей об Оньемаихе. Странное совпадение.

– Прекрасное имя. Какая она? – Я начинаю идти, и она присоединяется ко мне.

– Упрямая. Замечательная. Бескомпромиссная. – Она улыбается, говоря это. Я не могу заставить себя спросить об отце, и это наводит меня на мысль, что, возможно, я так и не забыл ее. Но есть одна вещь, о которой я думаю уже давно и с которой, мне кажется, она может помочь.

– Пойдем со мной.

– Ойин Да…

– Или оставайся. Я должна была попытаться, должна была с тобой поговорить. Я что-нибудь придумаю.

– Я не из тех, кто спасает мир, Ойин Да.

– Нет, ты не из таких.

– Но… Но есть кое-что, с чем ты могла бы мне помочь.


Аминат сомневается. Это понятно по тому, как она переминается с ноги на ногу, шурша своим летним платьем. От этого звука мне хочется остановиться, упасть перед ней на колени и уткнуться головой между ее сильных бедер.

– Ты в этом уверен? – спрашивает она.

– Не-а. Ни капельки.

Я стою перед своим сейфом, а она – у меня за спиной, так близко, что я чувствую затылком ее дыхание. Сейф в стене, и он открыт. Никакого кода нет. Я приказываю квартире, и она открывает замок. Внутри деньги, немного лекарств – инсулин, если хотите знать. Нет, я не диабетик, но я давно уже решил, что если буду страдать неизлечимой болезнью, то лучше закончу жизнь на своих условиях. Еще – контактные линзы для связи с Нимбусом, которые были в моде несколько лет назад. Они до сих пор работают, но несколько случаев фликтенулезного конъюнктивита отвадили людей от их использования. Бронзовая маска бенинской женщины, которую я украл у отца. Это единственная краденая вещь, которую я оставил себе.

И прозрачный плотно закрытый цилиндрик, сантиметров пятнадцать высотой. Он лежит на боку, и слизь кажется неподвижной, она занимает треть емкости и напоминает водяной уровень. Я отворачиваю пробку.

Часть слизи прилипает к ней, вытягивается и резко возвращается к основной массе. Я выливаю ее себе на ладонь. Поверхность начинает идти зыбью, хотя я не знаю, она так реагирует на кислород или на тепло моей ладони.

Аминат делает шаг назад.

– Это не лучшая твоя идея, – говорит она.

– На самом деле у меня не бывает хороших идей, – отвечаю я. – Но я хотя бы постоянен.

Я пытаюсь вспомнить, что говорил Энтони об этой штуке, когда вручил ее мне. Использовать, когда попаду в переделку? Я не попал в переделку, хотя собираюсь кое-что организовать. В прошлый раз, используя ее, я запаниковал и подумал, что она меня убьет. И теперь я чувствую, как от той же самой эмоции у меня мутит живот, но я заталкиваю ее подальше и растираю слизь по голове. Она холодная и размазывается, как гель для душа. Она растекается во все стороны и капает мне на лоб. Вот эта часть мне и не нравится. Поначалу она разделяется над бровями и стекает вниз, но вскоре наверстывает упущение и покрывает мне веки, которые я захлопываю как раз вовремя, чтобы слизь не попала в глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает Аминат хриплым от подступающей тревоги голосом.

– Нет, – говорю я. Я знаю, как это прекратить, но не прекращаю.

Слизь покрывает мой нос и входит в ноздри, окутывая их изнутри. Я чихаю, но она никуда не девается. Открываю рот, чтобы снова чихнуть, и слизь оказывается внутри него, обволакивает зубы, язык, внутреннюю поверхность щек и верхнюю часть глотки. Я сопротивляюсь этому. Меня выворачивает и корчит, но рвоты нет. Во рту извивается сотня опарышей, чуть соленых на вкус.

– Кааро!

– Я в порядке, – выдавливаю я, но это неправда.

Вещество движется вниз по подбородку, вокруг шеи, покрывает грудь, спину, руки, пах, бедра и ступни, включая подошвы. Одежда распадается и сваливается. Я не могу дышать. Ноздри забиты, в глотке спазм. Я пытаюсь прочистить нос или убрать слизь изо рта, но она разрастается слишком обильно, чтобы ее остановить.

– Кааро, мне это не нравится. Я позову на помощь.

– Нет.

Успокойся. Подумай. Расслабься.

Я не дышу, но мозг не вопит от нехватки кислорода, и мне не стало дурно. Я жив, сердце все еще бьется. Я перестаю сопротивляться. Мне немного больно, потому что каждое мелкое колебание слизи, кажется, задевает нервные окончания. Глаза я закрыл, но чувствую, что происходит вокруг. Ксеносфера отрезана, и я подозреваю, что слизь передает информацию напрямую в мою нервную систему и черпает кислород из воздуха.

– Кааро?

– Все… Я думаю, что все в порядке, милая. Просто странно.

– Ты и выглядишь странно. Как статуя из соплей.

– Не говори так. А тем временем я проголодался. – Я подхожу к холодильнику и начинаю есть.


Просыпаюсь я от холода. Не могу вспомнить, когда уснул, но открываю глаза. Дверца холодильника открыта, от всей еды остались только упаковки. По всей кухне открыты шкафчики и царит невообразимый разгром, хотя робот-пылесос гудит, очищая пол. Никаких следов слизи не видно. Я обнажен. Лужица рядом со мной намекает, что я, видимо, обмочился.

– Аминат!

– Здесь, – откликается она из гостиной.

Я присоединяюсь к ней и вижу, на что она смотрит.

– Я беспокоилась, что ты отправишься развлекаться со своей бывшей подружкой, но уже не беспокоюсь, – говорит она.

О’кей.


Ойин Да подходит ко мне в назначенное время в назначенном месте – там, где я покупаю суйю. Я предлагаю Йаро кусочки мяса, но он так болен, что не может есть. Рана у него на боку кишит опарышами, и Ахмед пытался отогнать его, говоря, что он распугивает покупателей.

– Я скоро за ним вернусь, – говорю я. – Отведу его к ветеринару.

– Кааро, у нас нет времени, – говорит Ойин Да.

Я прощаюсь с мальчиками и иду с ней.

– Я проанализировала координаты с твоего чипа и уверена, что мы сможем попасть в камеру.

– Хорошо.

– Твоя карьера в О45 на этом закончится. Даже если мы выберемся вовремя, они узнают, что это был ты.

– Я сам об этом позабочусь. В прошлый раз, когда мы вместе пошли на задание, ты перешла на сторону местных.

– С государственным учреждением такого не будет. – Она останавливается и осматривается. Мы в укромном месте. Сейчас темно. Никто нас не заметит, разве что через очки ночного видения. – Стой и не двигайся.

Пока мы переносимся, я думаю о том, что она больше не носит свои афро. Ожидаю тошноту, но обходится без нее. Вместо этого кажется, что тело мгновенно растягивает, время замедляется, а душу из тебя вывинчивают. Там, куда мы прибываем, темно, и я немедленно нащупываю ксеносферу. Я ее нахожу. Они не ждут сенситива и не подавили ее антигрибковыми средствами. Наверное. От Ойин Да идет белый шум. Она нашла способ меня заблокировать, что неудивительно, учитывая ее опыт работы с ксеноформами и против них. В этом месте охраны нет, но я улавливаю остатки их мыслей, нейромедиаторов в старой конфигурации, суетящихся вокруг по тем же траекториям. Я ищу любые сведения о Толу Эледже или его образ. Я вижу избиения и обыденную жестокость, его панические мысли и обреченность. Я вижу, где его держат. Киваю Ойин Да, но мы не разговариваем, как и договорились. В таких местах есть звуковые датчики, а мне не очень хочется объявлять о нашем прибытии. Я иду вперед, она следом за мной.

Мы все еще на минус четвертом этаже комплекса в Убаре. Я двигаюсь стремительно, как сплетня. Никогда не был таким быстрым, даже в молодости. Я в том возрасте, когда нужно работать, чтобы добиться того, что в двадцать лет воспринималось как должное, но мчусь так, словно тело ничего не весит. Как будто в видеоигре. Я ориентируюсь по когнитивной схеме, которую собрал из остаточных паттернов в ксеносфере, отвергая неверные повороты и испытывая ложное узнавание, одолженное дежавю.

Я у его камеры. На двери кодовый замок, но мне не следует его использовать, потому что внутри, с Эледжей, кто-то есть. Дверь не заперта – я знаю это, еще не коснувшись ее. Я знаю, что как только войду, прозвучит сигнал тревоги. Меня бесит, что я не могу узнать, что думает Ойин Да. Я заполняю комнату помехами. Никто в ней не сможет думать. Еще я приказываю их мозгам не замечать меня или Ойин Да.

Обстановка в камере скудная: койка, стул, унитаз. Заключенный на коленях, его руки скованы спереди, а охранник стоит перед ним и держит сложенный ремень. На лице, шее, плечах и руках Эледжи следы от ударов. В голове охранника я вижу, что это не санкционированный допрос и что он просто скучает в ночную смену. Я заставляю его снять наручники с Эледжи и сделать минет собственному пистолету. Он продолжит делать это, пока будет бодрствовать. Утомившись, он заснет, но сны его будут полны тех же действий, а проснувшись, он продолжит.

Камера здесь есть, но, думаю, ради этой вспышки жестокости охранник вырубил трансляцию или попросил приятеля отвернуться. Все равно я ожидаю тревоги в любую секунду.

Я подхожу к Эледже и использую все, что знаю, чтобы одолеть его защиту. Чувствую эффект от слизи, улучшающий мои способности, делающий все намного проще. Это словно плавать, а не вести осаду. Так легко. Я миную все грубые уловки и ложные воспоминания.

Мне некогда играть. Кто ты, и почему они тебя допрашивают?

И я сразу узнаю.

Прежде чем я успеваю заговорить, срабатывает тревога. Она беззвучная, но я чувствую пульс в ксеносфере, паническое возбуждение и нарождающийся прилив адреналина и дофамина. В молчании нужды больше нет.

– Ойин Да! – говорю я, пугая Эледжу. До этого он не замечал меня, удивляясь странному поведению охранника.

Она входит в камеру.

– Ну?

– Возьми его. Пора уходить.

Я чувствую, что они идут с оружием и перекрывают выходы. Они видят нас, и вид Ойин Да пробуждает в них первобытную ярость, потому что она известная диссидентка. Ей требуется одна-две минуты, чтобы запустить программу транспортировки. Я подмигиваю ей и выхожу из камеры.

– Стоять!

Сколько раз я это слышал?

Вспыхивает яркий свет, и я ничего не вижу. Посылаю в ксеносферу волну дезориентации, но ничего не происходит. Должно быть, они защищены от нападения сенситивов. Я слышу, как что-то катится по полу, и знаю, что надо закрыть уши. Я не могу предупредить Ойин Да, времени нет, а она носит какой-то генератор белого шума. Надеюсь, она ушла. Светошумовая граната делает то, что должна. Я оглушен и ослеплен. Я чувствую только малую часть ударов прикладами по моей голове.

Я чувствую, что я далеко, в стороне от всего этого.

Последнее, что я осознаю, – это исчезновение Эледжи из ксеносферы.


Йаро спит невинным анестезийным сном, пока ветеринар чистит его рану. Рядом с ним почкообразный лоток, полный опарышей. Ветеринар обездвиживает их хлороформом и вынимает из раны, а потом отсасывает обильный гной аспирационной трубкой. Он убирает мертвую кожу и мышцы и обнажает жизнеспособные ткани. Я знаю все это, потому что он сопровождает работу комментарием. Запах стоит ужасающий.

– Мне придется оставить его на ночь, чтобы завтра снова обследовать рану, – говорит ветеринар. Он моет руки, пока Йаро дергается в своих собачьих снах. – Иногда опарыши могут умереть, но остаться в ране. Кажется, я всех их достал, но…

Распахивается дверь и входит парочка вооруженных милиционеров в форме.

– Кааро, подними руки вверх, – говорит одна из них. Голос у нее искусственный, электронный. На ней воздухонепроницаемый шлем.

Я подчиняюсь.

– Я не вооружен и не сопротивляюсь, – говорю я спокойно. Я боюсь, потому что это не люди, которым положено думать, а я не знаю их приказа.

– Где заключенный? – спрашивает она.

– Какой заключенный? – переспрашиваю я.

– Тот, которого ты увел из Убара.

– Что? Я не…

– Не надо игр. Сегодня ты вторгся на охраняемый объект и освободил подозреваемого.

– Офицер, я был здесь весь вечер. Спросите доктора. Я принес собаку на операцию.

Ветеринар поднял руки, и вода стекает по его запястьям, смачивая операционную одежду. Он кажется таким же перепуганным, как и я, и рьяно кивает.

Я говорю:

– У меня нет вашего заключенного.

Это правда. У меня его нет.

Проходит шесть часов, прежде чем меня выпускают. За это время они тщательно реконструируют мой день. Проверяют системы наблюдения, встроенные в мою квартиру. Проверяют GPS-лог моего имплантата. Допрашивают Аминат. Показывают мне видео с освобождением заключенного. Я отчетливо вижу человека, который выглядит как я, но соответствующего сигнала моего имплантата нет. Его временные метки говорят, что меня и рядом с Убаром в это время не было. Двойник распадается, пока его бьют. Когда рассеивается туман, не остается ничего. Даже пятна на полу. Мне их почти жалко, потому что у них остается пустая камера, солдат, отсасывающий у собственного пистолета, и видеосъемка призрака. Кто-то потеряет из-за этого работу, но не я.

– Это не я, – повторяю я. – Вы нашли мою ДНК? Нет, не нашли. Потому что это не я. Нет, я не знаю, кто это или что это.

Когда Аминат забирает меня, я предполагаю, что мы под наблюдением, и мы говорим лишь о том, как возмущены незаконным задержанием и давлением. Мы живем своей жизнью, словно ничего не случалось.


Когда мы спим, я беру Аминат в ксеносферу. Настоящий я, а не грифон. Я показываю ей мой лабиринт, и мы гуляем в нем, держась за руки.

– Значит, сработало? – спрашивает она.

– Да. Двойник-слизняк распался на составляющие элементы и рассеялся. О45 в недоумении, они думают, что, возможно, Полынь создала двойника после моего визита в Утопия-сити.

– У тебя проблемы?

– Не совсем. Может быть. Не знаю. Я играю жертву. Мне наплевать. Они задержали мою зарплату, но это не беда. Я все равно не хочу на них работать.

– Кто это был?

– Эледжа? У этого парня была своя теория. Они с группой соратников распознали вторжение и, кроме того, догадались, что американский развод мостов с ним связан. Они организовали группу, чтобы пробраться в американскую колонию в Лагосе. Хотели поймать нескольких американцев и выпытать у них секрет. Думали, что спасают мир.

– Так что ты с ним сделал?

– Ойин Да о нем позаботится, возможно, использует его знания, проберется в колонию, придумает, как изменить ситуацию.

– А почему ты этого не сделаешь?

– Потому что я не из тех, кто спасает мир. Я не герой, Аминат. Я просто мальчик, полюбивший девочку. Я последний сенситив. В банке я не нужен, потому что нападений больше нет. Смерть всех телепатов сделала меня ненужным, но это ерунда, потому что мне плевать на работу. Все, чего я хочу, – это проводить дни с тобой. Больше ничего.

– Кааро, это предложение руки?

– Это воспоминание самоуничтожится через пять секунд после пробуждения, – говорю я.

Одолеваемый сомнением, замолкаю на минуту.

– Милая, – говорю я.

– Ой-ой, смена интонации, – говорит Аминат. – Должно быть, что-то серьезное. Что ты в этот раз натворил?

– Я виделся с Шесаном.

– Зачем?

– Хотел его освободить. – Я делаю паузу. – Милая, я не знаю, как это сказать. Он говорит, что ты коп.

– Ты это сделал?

– Что сделал?

– Освободил его?

– Что? Нет… э, нет, я не смог. Он… нет.

– Спасибо.

– Ну? Так ты полицейская под прикрытием?

Лепестки вишни плавают в воздухе, плюя на гравитацию. Мы на краю моей зоны в ксеносфере. Мой огромный страж патрулирует границу, его длинные косы тащатся по полу следом за ним. Тут и там по траве разбросаны миниатюрные танки, полтора метра в длину, метр в высоту.

– Это игрушки? – спрашивает Аминат.

– Нет, это «Голиафы». Гитлеровские самоходные мины, разработанные с целью остановить наступление союзников во Второй мировой. Я видел их в газете. Здесь оседает мой ментальный хлам. А ты пытаешься отвлечь меня от вопроса.

– Не в этом дело. Я пытаюсь собраться с мыслями.

– Это бинарный вопрос, Аминат, типа «да или нет».

– Хочешь прочитать мою память?

– Нет, – говорю я. – Я никогда не буду этого делать.

– И никто нас здесь не услышит?

– Говори свободно.

– Я работаю на О45.

– Что?

– Успокойся.

– Тебя приставили следить за мной?

– Нет, Кааро, просто расслабься и послушай. Много лет назад в Лагосе мой брат поджег и спалил весь наш дом. Ты это уже знаешь и видел, как Лайи горит. Руины еще дымились, когда заявились агенты О45 и увезли его. Он был совсем юный, перепуганный, голый и в слезах. Они взяли образцы крови и кожи у меня, папы, мамы, у всей семьи. Младшей сестры не было дома, но всем остальным пришлось сдать анализы.

Они не выпускали Лайи, так что я подала несколько исков. Однажды вечером, в разгар этой истории, я шла домой, и вдруг рядом остановилась машина. Я готова была сбросить туфли и бежать. В то время в Лагосе было много похищений. Водитель был такой крепкий, мускулистый. На заднем сиденье была прекрасная женщина, которая знала мое имя и попросила меня сесть к ней.

– Феми Алаагомеджи, – говорю я.

– Она самая. Она спросила меня, чего я надеюсь добиться, а я сказала, что хочу вернуть брата домой. Она задала мне несколько конкретных, вполне резонных вопросов об общественной безопасности. Я сказала, что присмотрю за ним. Ты знаком с Лайи. Он не причинит вреда людям. Никто даже не обжегся, когда дом сгорел.

– И она заманила тебя в О45.

– Не сразу. Она сказала, что мне понадобятся специальные навыки, чтобы присматривать за человеком с такими способностями, как у моего брата. Предложила мне пройти обучение.

– Да, это на нее похоже.

– Шесть месяцев я обучалась в Майдугури.

– У Данлади?

– Хренов Данлади? Нет, он уволился, но легенды о нем живы. После обучения Феми сказала, что они могли бы предоставить мне почетный статус агента О45. Обрисовала плюсы и сказала, что я все равно буду выполнять работу агента. Я придумала приспособления, которые делают Лайи безопасным. Феми чуть дополнила их, и брата выпустили под мой надзор.

Наверное, поэтому Феми и была против наших отношений с самого начала.

– Когда Шесан начал за мной ухаживать, я понятия не имела о его криминальных делах. После свадьбы Феми вызвала меня и дала мне новое задание. Состояние Лайи было стабильным много лет. Она приказала мне следить за моим мужем. Я отлично справлялась, пока не заразилась туберкулезом.

– А я? Я твое новое задание?

– Нет, Кааро. Наша встреча была случайностью. Феми Алаагомеджи делала все, чтобы отвадить меня от тебя. И никогда ничего у меня о тебе не спрашивала. Ничего секретного, по крайней мере. Как мы оба знаем, за тобой следят другие люди, и вообще, она о тебе знает больше моего.

– Почему тебя хотели взорвать?

– Я не могу тебе сказать.

– Аминат…

– Тебе придется уважать границы моей работы, Кааро. Я не могу, не буду рассказывать тебе о своих заданиях. Могу сказать, что оно никак с тобой не связано, но дальше этого пойти не готова.

Я киваю.

– Разбуди меня. Выведи из этого места, – говорит она.

Мы снова в квартире, и она обхватывает мое лицо руками и целует меня.

– Кааро, я люблю тебя. Я никогда не допущу, чтобы тебе причинили вред. Не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Я всегда буду тебя защищать. Ты понимаешь?

– Да.

– Ты веришь мне?

– Да.

Она снова целует меня и не отпускает.


Мы живем своей жизнью, Аминат и я. Время от времени она исчезает, но ничего не объясняет, а я не спрашиваю. Она непостижима или, скорее, предпочитает, чтобы я о ней ничего не знал, а я никогда не буду лезть ей в душу. «Я такая же непостижимая», – часто говорит она, цитируя Уитмена.

Когда Йаро восстанавливается, я забираю его к себе, и он составляет мне компанию, пока Аминат нет. Он с трудом поддается одомашниванию, но я не теряю надежды. Он ходит со мной на поле, когда я играю в футбол.

Тихо, неумолимо, невзирая на попытки людей вроде Ойин Да и Эледжи, вторжение продолжается. Человечество умирает по одной клетке за раз. Не знаю, что случится, когда все мы станем полностью ксено, но это словно изменение климата или тот астероид, что столкнется с Землей и уничтожит нас. Мы все думаем, что будем давно и прочно мертвы, когда начнется вымирание.

Инопланетянин во мне говорит, что это заблуждение. Мы все будем зрителями этой катастрофы.

Мы все будем сидеть в первом ряду.

Благодарности

Без помощи семьи книгу не напишешь. Спасибо Бет и Хантеру за то, что дают мне чувство стабильности и прощают мне, что я столько времени провожу, запершись на чердаке.

Спасибо Джиде Афолаби, постоянному читателю; Трише Салливан за долгие телефонные разговоры и поддержку; моим товарищам по кисти и перу: Рочите, Альетт, Мии, Виктору, мисс Синди, Зену, Изабель, Виде, Нене, Карин; моему сообщнику по преступлениям, Нику Вуду (Амандла!); моим многочисленным матерям – Кари, Лиз Уильямс, Афине Андреадис, Лоре Миксон, Кейт Эллиотт, Пэт Кадиган; Чикодили Эмелумаду за то, что не дает мне зазнаться; Кармело Рафале; Милтону Дэвису; Робу Уайту; Джейсону и Лесли из издательства «Apex» за убойную работу над «Роузуотером»; всем моим приятелям из «African Fantasy Readers Group» и «State of Black Science Fiction»; Джеку «Королю» Кирби за вдохновение на всю жизнь.

Примечания

1

Мой-мой, или мойн-мойн, – традиционное нигерийское блюдо, фасолевый пудинг с перцем и луком, который заворачивают в банановые листья.

2

Перевод А. Н. Егунова.

3

Акара, или акараже, – обжаренные в пальмовом масле шарики из коровьего гороха, часто с начинкой.

4

Додо – жареный плантан (крупный овощной банан).

5

Дунду – блюдо из жареного ямса или батата.

6

Кули-кули – закуска из обжаренной арахисовой пасты с солью и специями.

7

Нолливуд – неофициальное прозвище нигерийской киноиндустрии.

8

Esprit de corps (фр.) – чувство солидарности.

9

«Top Rankin’» – песня Боба Марли из альбома 1979 года «Survival».

10

Лаппа, или драпировка, – традиционная одежда из красочной ткани.

11

Jamais vu – противоположное дежавю состояние, при котором знакомые предметы или люди кажутся человеку увиденными впервые.

12

Эмере – в культуре йоруба – зловредные духи, обычно женского пола, которые вселяются в детей при рождении.

13

Бабалаво – в Нигерии общее название для колдунов, целителей и жрецов.

14

«Сиси эко» – сленговое обозначение молодой симпатичной девушки из Лагоса.

15

Больница в Лагосе, полное название – Национальный ортопедический госпиталь Игбоби, Лагос.

16

«Белый слон» – сделка или проект, при котором расходы превышают прибыль.

17

Му рен джан – деревянный манекен для отработки ударов в китайских боевых искусствах.

18

Унилаг – сокращение от Университет Лагоса.

19

Национальный юношеский корпус – проект нигерийского правительства, согласно которому получившие высшее образование молодые нигерийцы проходят обязательную государственную службу сроком один год (месяц военной подготовки и одиннадцать месяцев работы в государственных учреждениях).

20

Йерва – местное название города Майдугури, столицы штата Борно.

21

Перевод А. Золотаревой.

22

Болекаджа – устаревший нигерийский транспорт, подобие автобуса с деревянными скамьями.

23

Natus ad magna gerenda (лат.) – рождены для великих дел.

24

«Боко Харам» – радикальная исламистская организация. Выступает за искоренение западного образа жизни в Нигерии и внедрение шариата по всей стране.

25

Агберо (или «area boys», «районные мальчишки») – общее название банд уличных детей и подростков, промышляющих на улицах Лагоса вымогательством, нелегальной торговлей и случайными подработками.

26

Песня рэпера The Notorious B.I.G. с дебютного альбома «Ready to Die».

27

Йорубаленд – земли, на которых традиционно проживает племя йоруба, входят в состав Нигерии, Бенина Того и Ганы.

28

Уильям Шекспир. «Макбет». Пер. А. Радловой.

29

Асо-рок – скала на окраине Абуджи, столицы Нигерии, местная достопримечательность, рядом с которой располагаются названная в ее честь резиденция президента, правительство и парламент Нигерии.

30

Анкара – яркая хлопковая ткань с восковым принтом, один из самых распространенных в Африке материалов.

31

Небесная церковь Христа – одна из африканских независимых христианских церквей. Объединяет христианские верования с элементами традиционных африканских религий, однако противостоит язычеству. Основана в 1947 году.

32

Суйя – разновидность острого мясного шашлыка, традиционное блюдо народа хауса.

33

Эгбере – в мифологии йоруба низкорослые лесные злые духи, бродящие по ночам.

34

Lex talionis (лат.) – закон возмездия, принцип «око за око».

35

Сенека. «Нравственные письма к Луцию». Перевод С. А. Ошерова.

36

Агбада, или бубу, – традиционная африканская мужская одежда, просторная туника с широкими рукавами.

37

Операция Ветиэ («облей бензином и подожги») – протестное движение в Западной Нигерии, приведшее к первому военному перевороту в стране в начале 1965 года. В процессе протестов сжигалась собственность политиков, а их самих казнили «ожерельем».

38

«Волшебный негр» – стереотип американского кинематографа, второстепенный чернокожий персонаж, который помогает белому протагонисту магией или мудрым советом. Термин запущен в широкое употребление режиссером Спайком Ли.

39

Огун – бог войны и железа в религии йоруба, покровитель войны и воинов, брат и соперник бога грома Шанго.

40

Данфо – название коммерческих автобусов желтого цвета в Лагосе.

41

Ифа – название традиционной религии йоруба, а также система предсказания при помощи специальных знаков.

42

Ориша – в мифологии йоруба духи, посредники между миром духов и земным миром. К числу ориша относятся такие божества, как Йеманжа, Обатала, Огун.

43

Обатала – отец всех ориша, создавший человеческие тела из глины.

44

Воле Шойинка – нигерийский писатель, поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе. Пишет как на языке йоруба, так и на английском. «Интерпретаторы» – первый из двух его романов, рассказывающий о судьбах пяти школьных друзей в Нигерии шестидесятых и отличающийся хаотичной манерой повествования.

45

Вахала – нигерийский сленговый термин, означает проблемы или неприятности.

46

Олаудо Эквиано (приб. 1745–1797) – знаменитый борец за отмену рабства в Великобритании, бывший раб нигерийского происхождения, выкупивший свою свободу, моряк, торговец и писатель.


home | my bookshelf | | Роузуотер |     цвет текста