Book: Это не сон



Это не сон

Тереза Дрисколл

Это не сон

Teresa Driscoll

The Friend


© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Сегодня, 14.00

«При чем здесь малиновка? Ничего не понимаю…»

Я стою в вагонном туалете – широко расставив ноги и опираясь на крохотный умывальник из нержавейки, и судорожно пытаюсь… просто… вздохнуть… черт побери… и разобраться, какое отношение, мать твою, ко всему этому имеет малиновка.

А более чем в двухстах милях отсюда, в больнице, моего ребенка обихаживают чужие люди. И сейчас решается вопрос о том, удалять ему селезенку или нет.

Какое-то кошмарное недопонимание, которое все мои телефонные звонки так и не смогли разрешить; ведь он находится там со своим другом, а медики – и это самое поразительное – не могут определить, кто из них кто. Вся эта путаница с идентификацией кажется пошлой и сюрреалистичной, хотя только сейчас мне приходит в голову, что, если сильно не приглядываться, дети действительно довольно похожи: каштановые волосы, карие глаза и, благодаря недавнему «рывку» друга моего сына, одинаковый рост.

Медсестра с мягким ирландским акцентом пытается выяснить у меня хоть что-то, в то время как меня окутало каким-то туманом, который мешает логически мыслить. Она интересуется, есть ли у моего сына особые приметы.

«Родинки? Веснушки? Родимые пятна?»

Ранее мне уже сказали, что парамедики[1] удалили одежду мальчиков, но я почему-то чувствую какое-то странное успокоение, когда медсестра перечисляет мне предметы гардероба: зеленая футболка с динозавром (любимая, которую я специально выгладила накануне) и черные джинсы с завернутыми манжетами, потому что они слегка ему длинноваты. Я все время собиралась подшить их, но, как мать, я вообще-то не по этому делу, и…

Медсестра осторожно прерывает меня и спрашивает о его волосах.

«Они у него прямые? Или кудрявые?»

Я рассказываю, что у него необычная макушка – немного напоминает вопросительный знак. Когда он, младенцем, спал у меня на руках, я, бывало, водила по ней пальцем.

Линия на том конце замолкает, и я ловлю себя на том, что непроизвольно рисую вопросительный знак на краю умывальника. А потом сестра говорит, что ей очень жаль, но она проверила прическу ребенка и не понимает, что я имею в виду, а я перестаю ее слушать и вспоминаю тот день, когда мой сын решил самостоятельно сделать себе стрижку. Ему было около трех (это произошло год назад), и он вошел ко мне в комнату с широко раскрытыми глазенками: они со страхом смотрели на меня из-под спутанной копны волос, а в руках он держал ножницы.

И в этом крохотном жутком пространстве, в котором я сейчас нахожусь, мне вдруг на мгновение представляется его чистое лицо, которое смотрит на меня из глубины покрытого потеками нержавеющего антуража.

«Мамочка, а ты можешь это починить?»

Раскачивающийся вагон – та-там, та-там – делает поворот и вновь набирает скорость, поэтому мне приходится еще шире расставить ноги, чтобы не упасть. Кто-то негромко стучит в дверь туалета и спрашивает, всё ли у меня в порядке, но вопрос этот кажется мне настолько неуместным, что я слышу лишь странные звуки, которые вырываются у меня изо рта. Закрываю глаза, и перед моим внутренним взором проносятся смутные картины тех мест и тех моментов, когда я должна была бы предвидеть то, что произошло.

И остановить это.

Нам понадобилось всего шесть месяцев, чтобы оказаться там, где я сейчас нахожусь, и я не могу поверить, что позволила…

И вот в трубке вновь раздается голос медсестры (та-там, та-там), и сейчас она явно чем-то взволнована: у одного из мальчиков на руке что-то нарисовано фломастером. Эта закорючка напоминает птицу – возможно, малиновку, потому что у нее ярко-красная грудка.

Так вот, она хочет знать, не напоминает ли мне это о чем-нибудь?

«Красная грудка малиновки?»

Глава 1

В недалеком прошлом

Мы встретились в четверг. Два мальчика. Две матери. Много позже, особенно в поезде, я буду корить себя за любопытство и волнение, которое ощущала в тот момент, за тот энтузиазм, с которым пошла навстречу всему этому.

Но в те минуты я ничего не знала о будущем – о последствиях этой встречи.

Тогда я еще не знала, что кто-то умрет, – я была захвачена настолько тривиальными дневными заботами, что в самый критический момент нашей встречи позволила пастернаку[2] полностью отвлечь мое внимание.

Вообще-то, в магазин я пошла за свежими яйцами, захватив с собой только сумочку, но пастернак меня удивил: он был таким крепким и толстым… Я купила его слишком много для того бесплатного и очень хилого бумажного пакета, так что на деревенской площади в самый разгар суматохи я появилась с Беном, которого удерживала на одном бедре, и пастернаком, торчавшим из пакета во все стороны, на другом.

Сначала я не заметила грузовик – просто небольшая толпа, собравшаяся возле паба. Увидела несколько знакомых, которые качали головами с привычным испуганным выражением на лицах. И только когда я подошла ближе – несколько корнеплодов вывалились на землю сквозь прореху в пакете, черт бы их побрал, – я поняла, что произошло.

Это случилось не впервые – за те четыре года, что мы жили в Тэдбери-Кросс, я уже видела два похожих инцидента: грузовозы неправильно оценивали поворот на изгибе холма возле паба и оказывались зажатыми между стеной питейного заведения и коттеджем несчастной Хизер.

«Несчастная Хизер» была местной художницей, которая находилась в бедственном положении и платила самый большой страховой взнос среди жителей деревни. Когда пару лет назад ей пришлось восстанавливать бо́льшую часть кухонной стены, Хизер решила выбросить полотенце[3]. Но слухи об угрозе грузовозов уже расползлись по округе, так что двое потенциальных покупателей быстро слились, а владельцы близлежащих домов, боявшиеся подобных «разрушительных» слухов больше ядерной войны, заставили окружной совет начать громкую, но совершенно бесполезную дискуссию о строительстве объездной дороги.

В толпе звучало «нет» и «только не это», а я напрягала мышцы живота, стараясь собрать пастернак и в то же время не уронить Бена. И, только выпрямившись, заметила ее. Свое зеркальное отражение. Эту поразительную приезжую – женщину моего возраста, которая стояла точно в такой же позе, что и я, прижимая к бедру маленького мальчика.

С ног до головы она была одета в черное, на ногах – серебристые балетки, а дополняли всё это соответствующие аксессуары – признак городского шика, который стал мгновенно заметен, как только она подняла солнцезащитные очки и я смогла рассмотреть ее поразительные голубые глаза. Я заметила, как Натан – местный архитектор и друг нашей семьи – смотрит на нее, стараясь втянуть живот, и прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Ваш фургон? – спросила я, делая шаг вперед. Мальчики, устроившиеся у каждой из нас на бедре, рассматривали друг друга с робким любопытством.

– Боюсь, что да. Не самое лучшее начало, а? – Ее сын уткнулся лицом ей в плечо. Бен сделал то же самое. Оба они притворялись, что не смотрят украдкой друг на друга. Выглядело это смешно.

Через площадь до нас доносились взаимоисключающие рекомендации, которые несколько человек давали водителю фургона для перевозки мебели: кабину временно зажало между двумя каменными стенами.

«Руль до конца влево…»

«Нет. Нет. Сначала ему надо выровняться. Вперед немного. А потом назад».

– Мы переезжаем в «Приорат», – женщина скорчила гримасу. – Так, по крайней мере, планировалось. Кстати, меня зовут Эмма. Эмма Картер. – Она попыталась протянуть мне руку, но ее сынишка заерзал, протестуя, и она только пожала плечами, как бы извиняясь, а потом подхватила его обеими руками и приподняла в более удобное положение.

– Послушайте, я живу как раз напротив, – я улыбнулась. – Как насчет чашечки чая? Меня зовут Софи, а это – Бен.

– Спасибо за приглашение, но я не могу. Правда. Мне надо помочь разобраться со всей этой неразберихой.

– Поверьте мне – это надолго. А помощников здесь и так хватает. Вполне возможно, что скоро здесь появится группа с телевидения. Боюсь, что это случается не в первый раз. Сейчас как раз ведется небольшая кампания, чтобы решить этот вопрос раз и навсегда. – Выражение ее лица изменилось, и я почувствовала укол вины. – Простите меня, Эмма. Я растревожила вас не по делу… Честное слово, вы оба выглядите так, что чашка чая вам совсем не помешает. Почему бы не переждать всё у меня? Мальчики поиграют. Никаких проблем.

– Но я чувствую себя ответственной

– Глупости. Вы ни в чем не виноваты. Идемте.

Я повернулась предупредить Натана, стоявшего слева, о том, что мы собираемся делать, и потеряла еще несколько корнеплодов, отчего Эмма громко рассмеялась. Несколько голов повернулись в нашу сторону, кто-то помог мне спасти овощи, так что, когда мы подходили к нашему коттеджу, мы обе улыбались над нелепостью произошедшего.

Когда я открыла дверь, меня как громом поразило – появилась странная дрожь возбуждения, которая иногда возникает при встрече с незнакомым человеком. Я заметила, что Эмма смотрит прямо себе под ноги, в точности как смотрела я, когда впервые вошла в дом. Пол. Иногда, после отпуска, я всё еще ему удивляюсь. Этот плитняк[4]. Совсем не та идеальная подогнанность плитки, как в некоторых магазинах, продающих кухни, в которые мы иногда заходили в прошлом, в нашу бытность горожанами. Это более мягкое и изысканное доказательство минувшего. Свидетельство времени. Все камни имеют округлую форму и очень гладкие – контуры их размыты сотнями тысяч ног, которые прошли по ним за сотни лет, поэтому, когда я увидела их в первый раз, мне захотелось нагнуться и погладить их. Отчаянно захотелось провести пальцами по прохладной гладкой поверхности. В тот момент я чувствовала себя не в своей тарелке – агент по торговле недвижимостью улыбался от уха до уха, а Марк шипел у меня за спиной, что не стоит демонстрировать столько энтузиазма.

«Повредит при торге, Софи».

– Милое местечко. – Эмма поставила сына на пол и разгладила одежду, прежде чем последовать моему давнему примеру и опуститься на колени, чтобы провести по полу сначала ладонью, а потом дотронуться до него кончиками пальцев. Перед тем как присесть на корточки, она ощупала края окаменелостей в самом углу одной из пластин плитняка.

– Я вам завидую. Это просто великолепно. – Еще раз провела кончиками пальцев по контуру камня (моего любимого), и я заметила, что ее руки не соответствуют ее общему внешнему виду. Короткие пальцы, неухоженные ногти, грубая кожа.

– Так обидно, что множество таких полов просто перекопали… К сожалению, в «Приорате» везде ковровое покрытие. Я надеялась, что под ним может что-то скрываться, но, проверив, убедилась, что там – бетон.

– Я знаю. – Меня что-то сбивало с толку, какое-то ощущение, которое невозможно осознать, поэтому я отвернулась и повела мальчиков на кухню, где налила им яблочного сока и опустилась на колени, чтобы посмотреть сыну Эммы в глаза.

– И как же вас зовут, молодой человек?

– Тео. Сокращенно от Те-о-дор.

– Неужели? Что ж, очень красивое имя. Раньше мне не случалось встречать Те-о-дора. – Я специально вслед за ним разделила имя на три слога, но он никак на это не отреагировал, даже не улыбнулся, поэтому я повернулась к собственному сыну: – Ладно, Бен, как насчет того, чтобы показать Тео игрушки у себя в комнате и поиграть с ним? И не забудь, я вставила новые батарейки в поезда.

Я выпрямилась, и ощущение только усилилось. Это была давно забытая – но не могу сказать, чтобы неприятная, – смесь из легкого невроза и ожидания чего-то нового. Незнакомка. Перемены. Глоток свежего воздуха.

– Так, значит, вы знаете «Приорат»? Хотя о чем я говорю… Вы, наверное, знаете все дома в вашей деревне, Софи.

– Простите, но я бы на вашем месте здесь не садилась. Кошачья шерсть. Кстати, что будете пить – кофе или чай?

– Чай, если можно. А потом в качестве благодарности я погадаю вам на чаинках. О, боже, вы только посмотрите на это, – добавила она, усаживаясь возле окна. – Кто-то пытается влезть в кабину фургона через окно. Как вам это нравится?

– Если один из работников с фермы, то это очень здорово. Они способны развернуть фургон практически на пятачке. Простите, я не совсем поняла, что вы сказали… Я имею в виду чай.

Эмма отвернулась от окна.

– Это моя коронка на всех вечеринках. Я гадаю по чаинкам. Научилась у бабушки. По руке тоже. Вы же не против? – А потом, увидев, что я нахмурилась, добавила: – Простите, Софи. Я, кажется, вас смутила.

– Совсем нет. – Ложь. – Хотя, наверное, да. Честно говоря, мне кажется, у нас только пакетики с чаем.

Эмма рассмеялась, увидев, как я роюсь в стенном шкафчике.

– Поверьте мне, это не важно. Не беспокойтесь. Кружка крепкого чая – и больше ничего не надо. И чем крепче, тем лучше. Хотя насчет гадания я не шучу. Можем заняться этим в другое время. – Она вновь повернулась к окну. – Простите, а что вы там говорили насчет телевидения?

– Они вполне могут появиться. Это у нас вроде нескончаемой саги – грузовозы и дорога. Все зависит от того, насколько крепко он застрял и насколько они заняты с выпуском новостей. Хотя, если за дело взялся один из работников с фермы, дело может закончиться достаточно быстро. – Я прекратила свои поиски, будучи уверена, что обычного чая у нас нет, положила три пакетика в синий фарфоровый заварочный чайник и слегка отодвинулась от струи пара, поднявшейся, когда я наливала в него кипяток.

– Вообще-то, это очень мило с вашей стороны. То, что вы выручили меня и Тео. В Стритхэме[5] такое просто невозможно.

– Так, значит, вы к нам из Лондона?

– Не совсем. Через Францию. Я провела там несколько месяцев с мамой.

– Ах, вот как… Понимаю.

– Сомневаюсь. Вообще-то, все немного запутано. Начнем с того, что мистера Картера не существует в природе. И никогда не существовало. Я надеюсь, что это не вызовет кривотолков. Я имею в виду Тео – ведь место здесь такое маленькое…

– Не говорите глупостей. – Я почувствовала, что краснею, и отнесла заварочный чайник и две наши лучшие кружки на стол. – Значит, несколько месяцев во Франции? По-моему, это здорово.

А потом Эмма вновь удивила меня – она явно вздрогнула, глядя на меня своими невозможными глазами и поигрывая длинными прядями темных волос. Странный и необъяснимый жест, принимая во внимание всю ту уверенность в себе, которую она демонстрировала.

Было очевидно, что Эмма явно пытается выиграть время, и мне стало ее жаль, когда она демонстративно отвернулась в сторону игровой, где мальчики, лежа на полу, устанавливали вагоны вслед за локомотивами на двух параллельных железнодорожных путях. Какое-то время мы обе наблюдали за ними. Я ждала.

– Кажется, они неплохо ладят друг с другом. Тео нервничал при переезде, и я, честно сказать, – тоже. – Наконец-то голос Эммы вновь зазвучал твердо. – Хотя я думаю, что мне здесь понравится.

И вновь улыбка. Не только на ее губах, но и в глазах, в которых я только сейчас заметила разноцветные точки – зеленые и коричневые вкрапления на голубом фоне. Это было настолько необычно, что я вновь насторожилась – из-за этого своего странного и неожиданного смятения чувств. Любопытство и еще что-то очень странное.

Что-то, чему я в тот момент не смогла найти определения.


Сегодня, 16.30

Так для чего же нужна эта селезенка?

Я смотрю из окна поезда и пытаюсь вспомнить, чему меня учили на уроках биологии, или хотя бы какой-нибудь отрывок из научно-популярного фильма, который мог бы мне помочь, но, к сожалению, в голову ничего не приходит. Вместо этого я вдруг вспоминаю про женщину, сидящую в нескольких рядах от меня с ребенком (он выводит меня из себя) и с… с «Айфоном».

Не проходит и минуты, а я уже стою в проходе возле нее.

– Прошу прощения, что отвлекаю; я никогда не решилась бы попросить вас, если б не была в полном отчаянии. Мне необходимо посмотреть кое-что в Интернете, а у меня сегодня этот дурацкий телефон. Я готова вам заплатить…

– Простите?

– Не могли бы вы дать мне на время свой телефон? Прошу вас. Это всего на минуту. Дело в моем сыне. Ему всего четыре.

– У вашего четырехлетки уже есть мобильный? – В ее голосе слышится одновременно и удивление, и осуждение.

– Нет. Нет. Я, кажется, плохо объясняю… Я не собираюсь ему звонить – мне надо посмотреть кое-что, касающееся его. Он получил травму… Послушайте, я не хочу грузить вас… – Мне приходится делать паузу; слова застревают у меня в горле, а глаза гипнотизируют мою собеседницу: «Не. Смейте. Черт возьми. Спрашивать. Прошу вас». – Поймите. Я – в отчаянии. Это мой запасной телефон, и на нем нет выхода в Сеть. – Я подношу к ее глазам неуклюжую древнюю модель.

– Ясно. Я все поняла. Ну… пожалуйста. – С этими словами она смотрит на собственную дочь, которая фломастером раскрашивает картинку феи в разные оттенки розового. – Ну, конечно. Да. Прошу вас. – Что-то набирает на экране смартфона, снимая его с пароля, а я стараюсь ничем не показать, что завидую ей, потому что ее дочь сидит с ней рядом. Тяжело вздыхающая и явно скучающая.



В безопасности.

– Очень вам благодарна. Я – быстро.

Спустя пять минут я возвращаюсь на собственное место, а в голове у меня звучат одни и те же слова:

«…неотъемлемая часть иммунной системы».

Как я и боялась, селезенка – важная часть организма. Похожий на сжатый кулак орган расположен пониже грудной клетки и повыше желудка. Я делаю пометки в своей записной книжке. На странице в Интернете было что-то написано о системе фильтрации. Тромбоциты, красные и белые кровяные тельца. Если селезенка отсутствует, то риск инфекции значительно повышается, а это значит: может случиться так, что придется каждый день принимать пенициллин или другие антибиотики…

А ведь ему всего четыре.

Медицинская сестра проговорилась по телефону об операции. Позже она пошла на попятную – сказала, что не имела права говорить мне об этом до тех пор, пока консультант не примет решение и они наконец не определят, кто есть кто из двух мальчиков…

Неожиданно к горлу подступает рвота. Само тошнотворное звучание слова «селезенка» делает меня слабой и жалкой – получается, что я недостаточно сильна для своего сына. Закрываю глаза и чувствую, что больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы на подносе из нержавейки, который стоит у стены операционной, оказалась селезенка его друга. Сама по себе эта мысль жестока и безнравственна, и мне становится невероятно стыдно за себя, но я никак не могу ее от себя отогнать, потому что это и называется «материнство».

Мой ребенок. Моя детка.

В этот момент на этом гребаном поезде у меня нет сил думать о чем-то другом.

Глава 2

В недалеком прошлом

Знаете, в чем заключается самая большая ирония? Я сама заставила нас переехать в деревню, поскольку решила, что в ней будет безопасней.

Это был мой план, а не Марка. И я фактически настояла на нем.

Первые два года после свадьбы мы действительно наслаждались Лондоном. Театрами. Ресторанами. Мостами. Звуками большого города.

У нас была стандартная квартира с эркером в северной части города. Все рабочие поверхности в ней были черными, мягкие диваны – белыми, а возле местной кебабной постоянно что-то случалось. Воплощение мечты жителя мегаполиса, в которую мы безоглядно влюбились – и которую позже стали так же безоглядно ненавидеть. Наши друзья, плавно переходящие с каждой новой беременностью от наслаждения станциями метро и экзотической едой, что всегда была под рукой, к неожиданным спорам по поводу высокого уровня преступности, отсутствия свободного места для хранения шмоток и качества преподавания в местной муниципальной школе.

С распространением детских гормонов среди членов нашего круга друзья стали удивлять друг друга и всех остальных, радикально изменяя свою жизнь: Райан и Илейн отправились управлять туристическим комплексом во Франции, Салли и Иден уехали учительствовать в Новую Зеландию, Гермиона и Йен поселились в столь ненавидимом ими пригороде, а Саймон и Стелла стали участниками бракоразводного процесса.

А потом наступила наша очередь.

– Лондон – не место для семейной жизни, Марк. Здесь слишком опасно.

– Полная ерунда, Софи. Для семьи это место – просто роскошь. Только подумай о музеях…

– В музеи, Марк, мы никогда не ходим. Я – серьезно. Ты видел местную школу? Такое впечатление, что ножи там входят в обязательный набор первоклассника.

– Значит, мы будем учиться в частной.

– Мы же с тобой не верим в частное обучение.

– Способность менять свои убеждения – вещь вполне допустимая, после того как ребенок уже родился. – Он смотрел на мой живот, а я стояла перед ним на пятом месяце беременности в черно-белой кухне нашей вдруг ставшей неудобной квартиры с одной спальней.

План Марка был даже слишком примитивен. Мы просто переедем в бо́льшую квартиру с палисадником и лазерной системой охраны.

Мне понадобилось не меньше нескольких недель, чтобы переубедить его: я вела совершенно бесстыдную кампанию с использованием такого количества бифштексов с кровью, что ими можно было бы накормить троглодита, и бесконечного орального секса.

– В деревне мне будет спокойнее, Марк. Я стану другим человеком. Буду больше готовить. Стану меньше дергаться без всякого повода. Это именно то, что нужно малышу. То, что нужно нам всем.

И пока Марк продолжал бубнить что-то про пригороды, я занялась созиданием нашей новой жизни. Если уж согласилась сделать перерыв в карьере ради семьи, то заниматься этим надлежало с энтузиазмом. Еще будучи ребенком, я влюбилась в Девон[6], и мне хватило оптимизма решить, что с течением времени Марк сможет перевести свой бизнес в Эксетер. Или, на худой конец, в Бристоль.

– Ты что, Софи, с ума сошла? Девон? Ты хоть представляешь себе, сколько времени мне придется добираться до офиса из Девона? Я буду навещать вас в уикенды.

А потом стали появляться проспекты – они вываливались из нашего почтового ящика, – в которых говорилось об амбарах под соломенной крышей и о «полях чудес» с гамаками и ламами. А еще о гольфе. Так что пока мой животик рос, Марк наконец сдался, и в этот момент и его, и мое внимание привлекла Тэдбери.

«Деревня года» – с церковью тринадцатого века, пабом, магазином и начальной школой, – Тэдбери предлагала в качестве редко встречающегося бонуса центральную площадь с шестью магнолиями, которые каждую весну в течение короткого промежутка времени осыпали розовым конфетти жителей города, выгуливающих своих собак по утрам и паркующих свои машины по вечерам.

«В деревне я буду счастлива. Я это знаю, Марк».

* * *

Как же эта фраза преследовала меня, пока я вертелась без сна и кувыркалась в кровати после нашей встречи с Эммой!

Вся эта скука и разочарование! Мой промах – к гадалке не ходи!

Я покинула Лондон, мечтая именно о такой жизни. И, тем не менее, в тот самый момент, когда покинула свой пост старшего копирайтера в большой рекламной корпорации, я… сами можете догадаться – я заскучала. А когда долгожданный ребенок заревел у меня на руках от приступа колита, мне пришла в голову мысль: «Что же я натворила?» Тоска по звукам большого города. По словам «осторожно, двери закрываются». Все это заставляло меня испытывать жуткое чувство вины, наблюдая за тем, как Марк мотается туда-обратно по автостраде.

Он попытался разделить со мной ответственность. И действительно, искренне старался перевести свой бизнес, но потерпел неудачу. Однако все-таки основной просчет – на моей совести.

Это мне не пришло в голову, что лиса станет есть моих цыплят, влажные дрова откажутся гореть, а дождевые тучи будут липнуть к пустошам, как мишура к рождественской елке. А тот факт, что младенец № 2 наотрез отказывался появляться, превращал перерыв в карьере в тоскливое и бесконечное страдание.

«Возвращайся на работу, Софи… Второго малыша ты не дождешься», – такие мысли посещали меня с частотой один раз в несколько месяцев, но каждый раз я забывала о них из-за этой очередной проклятой задержки. На одну многообещающую неделю. На две. И я начинала мечтать. Строить планы. А потом вечно наступало это вытягивающее все жилы разочарование…

– И… какая же она?

Я открыла глаза и увидела Марка, откинувшегося на спинку кровати.

– Кто «какая»? – На мгновение я запуталась; вчера вечером я не слышала, как возвратился мой муж.

– Ты что, не слушаешь меня, Софи?

И опять это чувство вины… Теперь – из-за мыслей о том, что случилось с подбородком Марка. Разве когда-то у него не было прекрасного подбородка? И куда всё подевалось?

Интересно, а другие жены тоже так делают? Смотрят на мужей после того, как прошло первое очарование, и думают: «Боже, неужели ты всегда так выглядел?»

– Прости. Прости. Я еще не совсем проснулась. Так ты о ком?

– О таинственной женщине, которую в пабе обсуждали все, кому не лень.

– В пабе?

– Ты уже спала, когда я вернулся.

– То есть ты пропустил кружечку?

– Три. – Он поцеловал меня в лоб, обдав при этом в качестве подтверждения своих слов жутким запахом застоялого перегара. – Но я заключил на этой неделе новый контракт, который позволит тебе продолжать эту волшебную жизнь. Так что это было, в некотором роде, празднование. Короче, там сидел Натан. И он весь вечер говорил о том, как вчера фургон для перевозки мебели врезался в стену Хизер, и о какой-то таинственной женщине, на которую он, очевидно, запал. Считает, что она – джазовая певица. Рассказал о том, что ты ее спасла, так что у меня четкие указания получить от тебя всю информацию до игры в гольф.

– Неужели ты опять собираешься играть в гольф с Натаном?

– А в чем, собственно, дело?.. Так что, она – человек известный?

Я вновь вспомнила наше вчерашнее общение и нахмурилась. Мы прекрасно провели время с Эммой, но нет, о музыке не было сказано ни слова. Более того, мы вообще не касались темы работы, что меня полностью устраивало.

– Я ее не узнала. И она ничего такого не говорила.

– Нет, ты определенно безнадежна. Я приготовлю кофе.

– Вообще-то, она женщина довольно специфическая. Обаятельная, но с явным налетом богемности, присущим жителям Тотнеса[7]. Она хотела погадать, что показалось мне довольно странным. Бабушка из Румынии, или что-то в этом роде. А в общем, она мне понравилась. Более того, может быть, именно ее не хватало этому местечку. Хотя для Натана она слишком хороша. Придется ее предупредить.

Услышав о Тотнесе, городишке, расположенном неподалеку и напоминающем странный портал в еще более странное прошлое, Марк сложил пальцы в шутливую «козу»[8].

– А он действительно уверен, что она – певица?

– Как я понял, на джазовой сцене. Работала с Джулсом Холландом[9]. Хотя ты ведь музыкой не интересуешься.

– Интересуюсь.

– Нет, не интересуешься. И я на твоем месте не стал бы мешать Натану.

Я подняла брови.

– Понял. Кофе, – в ответ Марк поднял руки.

Он исчез на лестничной площадке и прикрыл за собой дверь, а я зажмурила глаза и услышала топот ножек Бена. За ними последовали звуки, напоминающие звук самолета, и хихиканье, означавшие, что Марк закружил нашего сына в воздухе. Именно так… И я улыбнулась, вспомнив, почему согласилась выйти за него замуж: «Папочка может приготовить завтрак. Папочка может изобразить аэроплан. Папочка может…»

А потом Марк разбудил меня во второй раз (то ли через десять минут, то ли через час – я так и не поняла), появившись у кровати с подносом и с озадаченным лицом. Кофе с хорошей пенкой намекал на вынужденную борьбу с кофеваркой. Еще на подносе лежали газеты, небольшой букетик цветов и, что было совсем уж непонятно, пачка «Дарджилинга»[10]. Темно-зеленая коробка в традиционном стиле с золотыми буквами. Отличное качество. Правильный чайный лист.

– Цветы?

– И прежде, чем ты скажешь: «Ну что ты, это ни к чему…», скажу тебе, что это не я. Они лежали на пороге вместе с чаем. И что же это всё значит?

– Наша новая певица.

– А чай-то здесь при чем? – Марк состроил гримасу, глядя на подарок, а я решила поинтриговать и, пожав плечами, якобы в недоумении, стала взбивать подушки.

* * *

Спустя час, приняв душ и одевшись, я спустилась вниз и услышала знакомый грохот из кладовки под лестницей – по-видимому, Марк искал свои клюшки для гольфа. Это было и удивительно, и совершенно бесполезно, потому что мешок с клюшками стоял в гараже. Я сама видела, как он перетащил их туда в прошлый уикенд, заметив, как бы между прочим, насколько удобнее будет «просто забросить их в багажник».

На грохот, сопровождавшийся проклятиями, я никак не отреагировала. Просто поставила букет в воду и тихо велела Бену: «Надевай ботиночки, милый».

– Черт! Да что же это такое! Я не могу найти свои клюшки! – раздался голос Марка из самой глубины чулана. После этого последовал особенно громкий грохот, послышался звон разбитого стекла, и наступило зловещее молчание.

Я быстренько надела на Бена его пальтишко и подтолкнула ребенка к двери.

– Посмотри в гараже, милый. Увидимся позже.

* * *

Прогулка до «Приората» получилась именно такой, как я и боялась, – абсолютно знакомой и в то же время совершенно чуждой. Хруст гальки под ногами, запах диких цветов, только что расцветших вдоль тропинки, мычание коровы возле зеленой изгороди, возмущенной тем, что ей помешали завтракать, – и вместе с этими знакомыми звуками и ароматами ясное осознание того, что не Кэролайн откроет нам большую конюшенную дверь, и сидеть мы будем не за ее кухонным столом со знакомыми пятнами и царапинами, за которым всего несколько месяцев назад ждали появления голубой полоски[11], – той самой, которая так и не появилась…

Приезд Эммы означал, что мне придется привыкать к «Приорату» в его новом обличии несколько раньше, чем я этого ожидала. Так что я попыталась представить себе, как всё это будет выглядеть. Знакомое место. Незнакомые диваны.

– Мы что, увидим Кэролайн, мамочка? Она что, вернулась?

– Нет, Кэролайн переехала – помнишь, я тебе говорила? Сейчас мы увидим новую леди и ее сына Тео… Ты встречался с ним вчера. Они будут жить в доме Кэролайн.

На ступеньках я притормозила Бена, чтобы он не врезался в дверь. Кэролайн ее никогда не запирала.

– А почему мы звоним в звонок, мамочка? И где будет жить Кэролайн, когда вернется?

– Она не вернется. Ты что, забыл? Я же тебе говорила.

– Это потому, что ты назвала ее «тараканом»?

– Хватит, Бен.

На пороге меня ждал сюрприз – дверь нам открыла Хизер.

– Черт, это вы, Софи… Заходите быстрее. Эмма чертовски занята. – Она улыбнулась Бену и через столовую провела нас на кухню, где Эмма извлекала глиняные плошки и фарфор из нескольких больших картонных коробок.

Меня поразили их дружеские отношения – если вспомнить о новой дыре в стене дома Хизер.

– И что же, никаких пистолетов с утра пораньше? И никакой схватки в грязи?[12] А я боялась, что вы будете общаться через адвокатов…

– Боже, нет, конечно. Эмма – просто чудо. Мы уже подписали все документы с фирмой по перевозке мебели. Слава богу, все было полностью застраховано. Здесь разбилось не так много, да и в доме у меня несущие конструкции вроде не пострадали… А кроме того, – тут Хизер повернулась к хозяйке и вытаращила глаза, – Эмма может предсказывать будущее.

– Я уже слышала об этом.

– Она погадала мне на чаинках и по руке. Это просто фан-та-сти-ка! У нее это получается так же здорово, как у того парня в Барбикане[13]. Послушай, Софи, надо, чтобы она тебе тоже погадала.

Я слегка расширила глаза, как будто хотела предостеречь ее.

– В общем-то, мы не собираемся задерживаться. Я пришла поблагодарить за цветы, Эмма, и предложить помощь. Как вы думаете, Тео согласится заглянуть к нам и поиграть? – Я понизила голос: – Если он не очень стесняется, то мы рады будем видеть его прямо сейчас. Это даст вам возможность закончить распаковывать вещи. Хотя если вы считаете, что мы слишком торопимся, то – не проблема. Просто эта мысль пришла мне в голову.

– Я не стесняюсь, но больше не хочу играть в поезда.

– Нет, нет, Тео, всё в порядке, – я подмигнула Эмме, вспомнив вчерашний спор мальчишек по поводу аварии на мосту. – У нас дома очень много других игрушек. Но решать тебе. Или ты, может быть, хочешь помочь мамочке с вещами?

Мальчики смотрели друг на друга так, будто между ними возник какой-то молчаливый заговор.

– У меня есть динозавры, – с надеждой в голосе произнес Бен.

– Человекоедящие?

Бен кивнул.

– Ладно. Если там есть ти-рексы[14], то я пойду.

– Класс. Тогда мы сможем поиграть в «Парк Юрского периода».

– Ты же не видел этого фильма, Бен.

– Нет, видел!

– Мы это с тобой уже обсуждали. Ничего он не видел, – заверила я Эмму и Хизер, подмигнув еще раз. – Это у нас больная тема.

Эмма взъерошила волосы Тео и рассмеялась, когда он вырвался у нее из рук, а потом включила чайник. Она настояла на том, чтобы мы сначала выпили чего-нибудь, а мальчиков отправили играть в футбол в сад.

– Не волнуйтесь, никакого чая. И никаких гаданий. Я приготовлю кофе, Софи. Так вы не будете чувствовать себя в затруднительном положении. Ведь Весы это ненавидят. – Эмма ухмыльнулась, когда заметила, что я посмотрела на Хизер.

– Не надо на меня так смотреть. Я ничего не говорила. Я вообще не знаю, когда у тебя день рождения, Софи. В «Фейсбуке» я не сижу… Я же говорила тебе, что она – высший класс!

Эмма меж тем вытерла руки и села за стол, ожидая, пока закипит чайник. И, очевидно, моей реакции.

– Простите, Софи, не буду вас интриговать, но готова поспорить, что вы – Весы. Это так?

Это было так. Двадцатое октября. Хотя, по непонятной мне причине, я совсем не собиралась подтверждать это.

– Я как раз собиралась спросить вас, Эмма. Так, чтобы быть уверенной, что я ничего не пропустила. Вы поете?

– Пою?

– Ну да. То есть для заработка…

Глава 3

В недалеком прошлом

Четыре дня спустя после описанных выше событий Эмма смотрела на раскинувшуюся у нее под ногами Тэдбери – и неожиданно кое-что поняла.

Накануне она выбирала в местном магазине почтовые открытки: романтические и нереальные виды деревни, всё – в слегка размытом фокусе и с таинственной дымкой. Тогда Эмма решила, что это «фотошоп».



Купила она целую пачку и сказала почтмейстеру, что использует их в качестве открыток для сообщения о своем новом адресе, но, придя домой, сразу же выбросила их в мусор: она никому не собиралась сообщать, куда переехала.

И что же теперь? Со своей наблюдательной позиции Эмма увидела, что в открытках не было никаких ухищрений фотографа. Далеко внизу утренняя дымка наползала на деревню в точности так, как это было на открытках, а чуть выше ее края коровы равнодушно жевали свой завтрак, купаясь, как и сама Эмма, в ярких лучах солнца.

Ладно. Значит, это не трюк фотографа, а топографический казус. Эмма улыбнулась, понимая, что дымка надолго не задержится, и думая о своей бабушке, благодаря которой могла ее видеть. Бабушка Эппл[15] была высокой и стройной женщиной, научившей Эмму подниматься ни свет ни заря для сбора грибов.

– Вот то, чего мы лишаемся из-за домов, Эмма, – много лет назад говорила она, когда они босиком шли по росе. – Дома дают людям ощущение бо́льшего комфорта внутри, чем снаружи. А теперь – посмотри вокруг. Только посмотри, насколько они неправы. И как много они теряют.

«Да, – подумала Эмма, – как много мы теряем».

– Это дым, мамуля?

Во Франции она носила Тео в небольшом рюкзаке на спине, но сейчас он уже перерос такой способ – тоненький настойчивый голосок теперь звучал рядом с ней. Сын что-то говорил. Иногда капризничал. Но никогда не замолкал.

– Нет, Тео. Это дымка.

– А она не злая?

Особенно он капризничал, когда она заставила его рано встать сегодня, но Эмма вспомнила один старый бабушкин способ.

– Когда вернемся, будем есть блины. Это станет нашей наградой.

– С кленовым сиропом?

Эмма проигнорировала его вопрос и на мгновение представила себе не сковородку на печке перед полуразрушенным бабушкиным домом на колесах, а блины, которые они ели во Франции. Женщины на рынке настолько искусно раскатывали громадные блины на больших горячих листах, что Тео вставал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть, как они это делают. По воздуху стелились ароматы карамелизированного сахара и горячего шоколада, так же как сейчас по нему стелилась дымка. Но воспоминания о Франции заставили ее внутренности сжаться в комок; так происходило всегда, когда Эмма начинала думать о своей матери или бабушке – женщинах, которые никогда не могли ужиться друг с другом. Ни в одной комнате. Ни в одном времени. Ни в одном сне.

– Так ты дашь мне кленовый сироп, мамуля?

Эмма притворилась, что не слышит сына. Она знала, что постепенно он перестанет задавать этот вопрос.

У нее перед глазами предстала картина кухни ее матери во Франции, с засыпанным осколками разбитой посуды и стекла полом, а в памяти зазвучал ее собственный голос, неконтролируемый и разгневанный.

«Кто это сделал, Тео? Опять ты? Ты немедленно должен признаться мамочке и бабуле, если это сделал ты…»

– Договорились, Тео, – Эмма вздернула подбородок. В Тэдбери ей надо вести себя с сыном осторожнее. – Блины с кленовым сиропом.

Гораздо осторожнее.

Понимая, что тропинка, скорее всего, уходит на мили вперед, она протянула ему свою раскрытую ладонь и собралась предложить добраться до дома, сидя у нее на закорках.

«Софи, вероятнее всего, поступила бы так же».

Эмма была довольна собой за это намерение, но Тео никак не отреагировал – наоборот, убрал свою руку. Она поняла, что его внимание привлекло что-то в живой изгороди, растущей в нескольких футах от них. Встав на одно колено, Тео медленно раздвинул высокую траву и протянул руку вперед с не характерными для него осторожностью и самообладанием.

Его лицо как раз смягчилось от предвкушения, и в этот момент дальше по тропинке раздался громкий лай. Они оба повернули головы и увидели большую собаку – она явно намеревалась присоединиться к ним и с головой кинулась в самую гущу кустов.

– Тео! – Эмма бросилась вперед.

Собака оказалась золотистым ретривером[16], но, несмотря на всю доброту, присущую этой породе, возбужденный пес вызывал опасение. Тео завопил от ужаса, и собака вылезла из кустов, прижалась всем телом к земле и завиляла хвостом. Во рту у нее явно что-то было.

– Он ее съел! Ой, мамочка, он ее съел! – Отчаяние Тео было ей непонятно, потому что Эмма не знала, что привлекло его внимание. Она попыталась успокоить сына, чтобы он мог сквозь всхлипывания объяснить ей, в чем дело, и тут прозвучал громкий и поначалу бесплотный голос:

– Белла! Белла! Ко мне, девочка. – Источник голоса находился дальше по тропинке.

Эмма обернулась и увидела Натана, мужчину, которого встретила в первый день на деревенской площади и который сейчас болтал одетыми в «веллингтоны»[17] ногами, сидя на какой-то изгороди. Собака мгновенно подчинилась – сначала повернула голову, а потом бросилась по грязи к своему хозяину, продолжая вилять хвостом и оставив орущего Тео.

Эмма, низко наклонившаяся, чтобы обнять сына, увидела, как собака принесла в пасти Натану что-то, и он стал это очень внимательно изучать. На его сосредоточенном лице появилось удивленное выражение, и он стал шарить в своем кармане.

– Всё в порядке. Сидеть, Белла. Я сказал: сидеть. – Оставив собаку возле изгороди, он подошел к Эмме с сыном, очень осторожно укутывая находку в носовой платок. – Мне очень жаль. Обычно она только лает. Но посмотри, она еще жива.

Наклонившись к Тео, Натан осторожно приоткрыл белоснежный платок и показал, к удивлению Эммы, маленькую дрожащую птичку.

– Честно говоря, мне удивительно, что она не умерла от шока, услышав весь этот лай. Но собака обучена брать поноску очень осторожно. Посмотри. Она совсем не повредила тельце.

Мужчина еще больше отодвинул платок и показал, как птаха молча открывает и закрывает клюв, словно пытается защебетать. На ее левом крыле было пятно темной крови, которое Натан поспешил закрыть от Тео, увидев, как тот вздрогнул.

– Честное слово, это не Белла. Кровь уже высохла. Наверное, птичка попала в переделку. Прости, малыш, я не помню, как тебя зовут…

– Тео. Это сокращенно от Теодор.

– Отлично. А я – Натан. Сокращенно от Натаниэль.

Мальчик никак не отреагировал на это, даже не улыбнулся – так что Эмма, изогнув бровь, произнесла одними губами у него над головой: «Он обожает птиц». Одновременно она попыталась салфеткой удалить следы страданий со щек сына.

– Прошу прощения за всю эту суматоху, но я рад, что могу наконец и в самом деле познакомиться с вами, Эмма. – Мужчина крепко пожал ей руку, твердо глядя прямо в глаза. – Я был на площади в тот день, когда вы приехали.

– Да, я помню. Софи мне все о вас рассказала.

– Неужели? – Последовала пауза, во время которой Натан так и не отвел свой немигающий взгляд, а потом он ухмыльнулся и опять повернулся к Тео: – Что ж, похоже, ты спас малиновку.

– Малиновку? А я думал, что они появляются на Рождество…

– Нет, не только. Они летают здесь весь год. И всегда защищают свою территорию. Так что драки между ними нередки.

– Так вы любитель птиц? – спросила Эмма, выпрямляясь.

– Нет, нет, – Натан стал отряхивать брюки. – Не я. Это мой приятель в пабе, Том. Он, кажется, знает о птицах всё. – Неожиданно лицо Натана просветлело: – Вот что я предлагаю, молодой человек. Почему бы нам не отнести птичку ко мне домой – я живу совсем рядом, – а потом мы позвоним Тому и выясним, что он думает по этому поводу.

Тео обернулся к матери, чтобы проверить ее реакцию.

– Мы же собирались домой, есть блины…

– Совершенно случайно я умею готовить отличные блины.

– Кроме шуток? – Эмма посмотрела Натану прямо в глаза, а потом перевела взгляд на часы. – Ну что ж, почему бы и нет…

Амбар находился в пятистах метрах дальше по тропинке и был примером одного из тех редких перестроенных зданий, которое не располагалось непосредственно напротив фермерского дома. Он стоял на собственном участке площадью в два акра, что обеспечивало ему неожиданную уединенность. Внутри амбар был полностью переделан – крутые ступеньки поднимались к роскошным двойным дверям из дуба, ведущим прямо в гостиную со свободной планировкой, которая также включала в себя кухню и столовую.

– Ого, – Тео рассматривал длинные половицы из полированного дерева. – А можно я сниму ботиночки?

– Нет, Тео, – Эмма заметила на низких столиках весьма дорогую на вид керамику. Пострадает в первую очередь, если он поскользнется в носках.

– Ну, пожалуйста…

– Я сказала – нет. – Это было произнесено с привычной решимостью.

Мать с сыном вместе разглядывали помещение, пока Натан искал место, куда можно было положить птичку, так чтобы Белла ее не учуяла, но в конце концов протянул сверток Эмме: «Вы не подержите?» – и вывел собаку по лестнице на задний двор.

Через пару минут он появился с коробкой для обуви, в которую и предложил Эмме положить малиновку.

– Сейчас мы позвоним Тому. – Натан быстро вымыл руки, взял телефон и, пока набирал номер, прошел на кухню и открыл буфет. – А теперь перейдем к блинам… Прошу вас, чувствуйте себя как дома. Если ты готов простить Беллу, Тео, то она в саду. Она здорово обращается с поноской. Там, на лужайке, лежат несколько мячиков. Надо спуститься по ступенькам и пройти в большие двери. Честное слово, она очень дружелюбная. – Он повернулся к Эмме, неожиданно нахмурился и покраснел. – Хотя, если твоя мама нервничает… Уверяю вас, собака совершенно безопасна. Я знаю, что некоторые родители…

– Всё в порядке, если только я буду видеть их в окно.

Тео внимательно наблюдал за лицом матери и, когда та согласно кивнула, пожал плечами и направился к ступеням. Натан прижал телефон к плечу подбородком и заговорил с Томом, одновременно доставая ингредиенты для приготовления блинов, – к удивлению Эммы, он не стал заглядывать в рецепт, а уверенно отмерил муку и стал взбивать яйца.

Все это время он не прекращал своего разговора с Томом:

– Да, Белла здорово напугала беднягу. Я знаю, что они редко выживают, но малыш нашел пичугу и сейчас немного расстроен… Прости?.. Через полчаса – прекрасно. – Он бросил взгляд на большие настенные часы. – Я пока положил ее в обувную коробку… Хорошо. Тогда увидимся. Сегодня выпивка – за мой счет. Пока.

Когда он обернулся, Эмма внимательно изучала его. И дом, и мужчина ее здорово удивили. Комната выглядела проще, чем она ожидала: никакого темного дерева и кожи, зато много света и воздуха. Большие диваны кремового цвета и несколько очень интересных картин в стиле «наив»[18], висящих на беленых каменных стенах.

– Милое место.

– Спасибо. Хотя больше я никогда не буду делать свободную планировку. В тот момент мне понравилась сама идея, но устаешь жить с постоянными запахами кухни. – Натан улыбался, одной рукой взбивая масло, а другой возвращая телефон на место. Все это время он, сам того не замечая, не отрывал глаз от Эммы.

– Так вы, значит, любите готовить?

Натан опустил взгляд на свой торчащий животик и притворился удивленным, отчего Эмма рассмеялась в голос.

– А я вот слышал, что вы – что-то вроде ясновидящей. – Произнесено это было шутливым тоном. Он протянул руку и снял небольшую сковородку, висевшую на стойке для посуды над кухонной плитой.

– И где же вы об этом слышали?

– Мы с вами в Тэдбери, Эмма. Здесь нельзя пукнуть, чтобы об этом не появилась статья в местной газетенке.

Теперь Эмма подошла к окну, чтобы посмотреть, как Тео играет с собакой на лужайке.

– К сожалению, пение занимает почти все мое время…

– Туше. Хотя я мог бы возразить, что это недопонимание – не моя вина.

Натан объяснил, что эту ошибку, по словам Хизер, проследили до агента по торговле недвижимостью, который решил, что может поднять цены на жилье в округе, упавшие из-за «разрушительных слухов», пустив еще один слух о том, что в деревню переедут «звезды».

– В прошлом году это был лидер подростковой группы. А в этом году – джазовая певица… за которую все, как один, приняли вас. – Натан прекратил взбивать масло и проследил за взглядом Эммы. – Всё в порядке. Там ему ничто не угрожает. Кроме бензопилы, – добавил он и ухмыльнулся, когда она пристально посмотрела ему в лицо. – Так, значит, Софи обо мне говорила, и я полагаю, что вы уже все знаете о моем безнравственном прошлом? Вообще-то, она милая женщина. Мы с ней вместе заседаем в ярмарочном комитете. И мне Софи нравится. Жаль, что она меня не одобряет, – ее муж очень неплохо играет в гольф.

– Предупреждаю вас, Натан, она была очень мила со мной, очень доброжелательна, так что вам лучше воздержаться от грубостей.

Хозяин дома стал лить первую порцию жидкого теста на сковороду, которую одновременно поворачивал.

– Удивительно, но первый блин всегда получается комом. Интересно, почему? – Он внимательно наблюдал за шипящим тестом.

– Мы какое-то время жили во Франции, у моей матери. Вот там Тео и полюбил блины.

Натан ничего не ответил, полностью сосредоточившись на том, что делал. Выбросив первый блин в ведро, он, под внимательным взглядом Эммы, быстро и умело испек несколько идеальных по цвету блинов, которые выложил на тарелку с подогревом.

– Отлично. Все идет как надо.

– А вообще-то, Софи предупредила меня о вас. Она сказала, что вы были дважды женаты, но оба раза все закончилось абсолютным крахом, и что теперь вас сопровождает некая «репутация».

– Боже… – Натан опять улыбнулся. – Ну что ж, очаровательная Софи, возможно, права. Если бы много лет назад я встретил женщину, похожую на нее, то, честно говоря, сейчас был бы примерным семьянином. Но ведь она из тех женщин, которые видят жизнь только в черно-белом цвете, вы не согласны?

– Послушайте, я предупреждала вас, чтобы вы не были злюкой.

– Ничего подобного. Мне она тоже нравится. Честно. Очень умна и с хорошим чувством юмора. Безжалостно разобралась с этим ярмарочным комитетом, за что получила мой голос. Я просто сказал, что у нее нет опыта жизни в оттенках серого, – теперь его лицо стало серьезным. – В то время как я… – Последовала пауза, Натан нахмурился. – Скажем так, оттенки серого всегда казались мне наиболее интересными.

Он следил за выражением ее лица, но на этот раз Эмма демонстративно повернулась к окну, так что Натан развернулся назад к плите.

– Именно поэтому мне пришлось научиться готовить. Ведь мужем я был совершенно ужасным. Если хотите, можете включить музыку. Там, возле камина. И пора звать вашего малыша на завтрак.

К этому моменту Эмма подошла вплотную к окну и увидела, что Тео наслаждается властью над собакой, которую ему удалось получить, – он поочередно заставлял ее то садиться, то приносить поноску, а когда она ошибалась, преувеличенно сурово грозил ей пальцем. Когда Эмма увидела эту картину, глубоко внутри у нее возникло чувство знакомого нетерпения.

Глядя на свое отражение в стекле, она увидела, что это написано у нее на лице, поэтому специально ослабила лицевые мышцы и смягчила губы. По правде говоря, ей очень хотелось, чтобы в Тэдбери все устроилось, но после того, что случилось в Манчестере и во Франции, она понимала, что ей надо быть осторожной.

И немного притормозить.

– Я очень рада, что натолкнулась на вас сегодня утром, Натан. – Эмма неожиданно повернулась и намеренно широко раскрыла глаза. – Да. Очень рада.

Глава 4

В недалеком прошлом

ВЕСЫ

Сегодня вам лучше оставить все как есть. Избегайте сложных ситуаций. Будьте решительны, благоразумны и – самое главное – поменьше волнуйтесь.

Практикуйтесь в искусстве пофигизма. В этом – ваше решение.

– Ты точно не хочешь, чтобы я поехал с тобой? Я могу перенести встречу. – Голос Марка вернул меня к действительности.

– Прости?

– Я говорю о твоем рандеву. Может быть, мне поехать с тобой?

– Нет, нет, Марк. – Я сложила газету и почувствовала, как краснею от смущения. Я никогда не читала свой гороскоп…

– Это не просто слова?

– Не просто. Честное слово. – По крайней мере, я не делала этого раньше.

Отодвинув газету в сторону, я налила нам кофе.

– А как же Бен? Он не будет тебе мешать? Эти его маленькие ушки?

– Всё в порядке. Эмма предложила взять его. – Я почувствовала, что мысленно улыбаюсь. – Они прекрасно ладят с Тео. Жаль, что наш немного старше и они не пойдут в школу вместе. Я вообще хочу пригласить Эмму к нам на обед. Она тебе понравится. И еще я хочу представить ее кое-кому. Это поможет ей устроиться. Ты ведь знаешь, какими могут быть здешние жители…

– Ну, конечно. Как скажешь. Может быть, пригласим и Натана – он здорово на нее запал. Ты позвонишь мне после встречи? – Закрыв свой портфель, Марк с прихлебыванием допил свой кофе, стараясь скрыть от меня, что смотрит на часы на стене напротив. Обычное утро понедельника. Он притворяется, что ему некуда спешить, а я притворяюсь, что мне все равно.

– Со мной всё в порядке. А ты езжай, а то попадешь в пробки. Правда, всё в порядке. – Всё это неправда.

«Поменьше волнуйтесь».

Я через силу улыбнулась, когда он чмокнул меня в макушку, и сидела неподвижно, пока он не вышел из кухни. Прислушиваясь к знакомым звукам, ощутила биение пульса где-то на шее. Хлопок крышки багажника, звук заведенного мотора, шуршание шин по гравию, пауза, пока он ждет просвета в потоке, чтобы выехать на дорогу. И наконец – тишина.

Иногда я могу долго сидеть, наслаждаясь тишиной после его отъезда. Только я и дом – Бен играет наверху в своей комнате. Я помню те давние кошмарные времена, когда сидела не просто неподвижно, а как под наркозом, глядя на Бена, кроху в сине-желтом комбинезоне, пристегнутую к автомобильной переноске. И ждала.

Компания «Велкро»[19] приделала к перекладине сиденья набор пластмассовых ключей и разноцветного паука из махрового полотенца. Каждая пара ног у него была другого цвета. Синяя. Красная. Желтая. Зеленая. Бен играл с ними, пока ждал, и делал это с бóльшим терпением, чем я того заслуживала.

«Чего ты ждешь?» – думала я, глядя на ребенка.

Чего ты ждешь?

Я сложила руки, как в молитве, и наконец разомкнула губы:

– Бен, детка, бери свой рюкзак. Мы идем к Тео.

* * *

«С технической точки зрения, – думала я, сидя в приемной и глядя на любительские рисунки на противоположной стене, которые предлагали для продажи, – я хожу не к тому врачу».

Тэдбери, расположенная на пути между Модбери и Эйвтон-Гиффордом, должна относиться к консультации в Модбери, но, когда мы только переехали, я в этом не разбиралась и зарегистрировалась в другой клинике – в нескольких милях от нас. Никто меня не остановил, и теперь я была благодарна судьбе за эту ошибку, потому что мне вовсе не хотелось, чтобы вся деревня знала о моих проблемах. Обо всех этих встречах.

Сегодня на стенах висела дюжина, или около того, картин, и некоторые из них были на удивление хороши. Акварель лодки – просто прелесть. Шестьдесят фунтов! Но рамка – просто кошмар. Я как раз думала, стоит ли ее менять, и мысленно бродила по дому, размышляя, на какую стену можно было бы повесить картину, когда раздался сигнал, сообщивший о том, что на табло появилась новая запись. Мое имя красными буквами: «Доктор Элдер, кабинет № 4».

– Итак…

Я села и начала водить пальцем по колену в том месте, где коричневая стрелка брюк полностью разгладилась. Внезапно представила себе Эмму в ее черно-серебряном одеянии и непроизвольно посмотрела на свою обувь без задников и ненакрашенные ногти на ногах.

Доктор Элдер – хорошая. Она мне нравится. Одна из двух женщин-врачей, работающих в этой консультации. Иногда мне приходится ждать больше недели, чтобы попасть на прием именно к ней, но с мужчиной я разговаривать не смогла бы. Особенно на такие темы. Доктору Элдер – около сорока, и с фотографии в кожаной рамке бордового цвета, которая стоит у нее на столе, мне улыбаются четыре ребенка: две девочки, рыжеватые блондинки, и близнецы-мальчишки, помладше девочек и с усыпанными веснушками лицами – возле носа и на щеках.

Я не могу понять, как при этом она умудряется работать. Няня? Помощница по хозяйству? Может быть, мне тоже следовало вернуться на работу, а не ждать, пока, как по заказу, появится второй?

Доктор Элдер нахмурилась, глядя попеременно то в мою карту, то на монитор компьютера. В ушах у меня слышны удары сердца.

– Что ж, хорошие новости: у вас всё в порядке, – раздалось наконец. Повернувшись ко мне, она улыбнулась. – Анализ крови подтверждает, что ваша овуляция абсолютно нормальна. Как я вижу, в прошлый раз мы говорили об анализах вашего мужа. С ними – тоже всё в порядке.

Почувствовав, как мои плечи слегка приподнимаются, я кивнула. Честно говоря, я очень хотела бы продемонстрировать то облегчение, на которое явно рассчитывала доктор Элдер, но не смогла себя пересилить. Всё дело в том, что я уже знаю, что у меня «нормальная овуляция», – ведь я потратила на анализы стоимость малолитражного автомо-биля.

– Тогда почему же ничего не происходит?

Наступило время доктора сжать губы:

– Но мы же говорили с вами об этом в прошлый раз. Иногда это просто невозможно объяснить. – Она посмотрела на фотографию на столе. – Иногда они заставляют нас ждать.

Я тоже еще раз глянула на фото. Начинается осторожная промывка мозгов: в ее случае никто никого не ждал.

– Но Беном я забеременела очень быстро.

– И это случилось?.. – Доктор снова посмотрела в свои записи.

– Два года и четыре месяца назад. – Я мгновенно пожалела о том, что ответила так быстро; глаза начало щипать от слез.

– А вы говорили с мужем о тех вариантах, которые мы с вами обсуждали в прошлый раз?

– Да. – Ложь. – Он считает, что мы всё-таки должны еще подождать. – Я не объясняю причину.

– Вижу, что для вас это очень тяжело, Софи. Но в данном случае ваш муж совершенно прав. Вы еще молоды. Знаю, что говорить всегда проще, чем делать, но я могу посоветовать вам расслабиться. Съездить куда-нибудь. Отвлечься от всего. Постарайтесь не зацикливаться на этом. – Она опять глянула на экран. – Напомните мне, вы сейчас работаете?

– В настоящий момент – нет. – Я почувствовала, как в горле начало першить. И вновь ощутила, как глаза щиплет от слез. – Я планировала вернуться на работу после рождения второго.

– Понимаете, Софи, ничто не говорит о том, что история повторится дважды. Мы будем наблюдать…

– Я не боюсь.

– Послушайте, почему бы вам еще не подождать? – На ее губах появилась добрая улыбка. – Например, пару месяцев. И если ничего положительного не произойдет, то я хотела бы встретиться с вами и вашим мужем. Мы сможем обсудить все возможные варианты, чтобы вы оба понимали, в чем будет заключаться лечение.

– Хорошо. Согласна.

– Чем я еще могу помочь вам сегодня?

…И только позже, возвращаясь домой на автопилоте и не помня, как проехала первую половину пути, я поняла, что не попрощалась с доктором Элдер. И не поблагодарила ее. Это напомнило мне о том, как ребенком я ходила в церковь и иногда в конце молитвы не могла вспомнить, как произносила ее начало.

«Я уже это сказала? Или это было в прошлое воскресенье? Или воскресенье за неделю до него?»

На пороге «Приората» горло продолжало першить, так что было неудивительно – хотя от этого не менее неловко, – что дамбу прорвало сразу после невинного вопроса Эммы:

– Софи, всё в порядке?

Потоком хлынули беззвучные злые слезы. Я пыталась остановить их, крепко сжав ладонями лицо, а тело само повернулось в сторону окна, выходившего в сад. Я была в полном ужасе.

А потом, прежде чем Эмма смогла на это как-то среагировать, мое унижение довершил Бен, неожиданно появившийся на пороге.

– Мама, мамочка, что с тобой? Что случилось?

Я была в ступоре. Глаза Бена вылезли из орбит. И в этот момент Эмма бросилась ко мне и схватила меня за левую руку.

– Мамочка посадила занозу, Бен. У въездных ворот. Мне придется достать ее. У тебя когда-нибудь была заноза?

– Да, я посадил ее на горке в парке.

– Тогда ты знаешь, что это очень больно. И мамочке надо быть очень храброй.

– Ты будешь вытаскивать ее горячей иголкой?

– Боюсь, что придется.

На его лице появилось выражение отвращения. Крепко прижав руки по швам и сжав кулачки до белых косточек, мой сын исчез из комнаты.

Тщетно поискав салфетки в карманах, я в конце концов взяла одну из пачки, которую протянула Эмма.

– Боже… прошу прощения…

– Не говори глупостей. – Эмма обняла меня за плечи и подвела к стулу возле стола. – Вот так. Садись. Сейчас ты выпьешь крепкий кофе.

Я громко высморкалась.

– Спасибо. Здорово ты догадалась – я имею в виду Бена.

Эмма занялась приготовлением кофе, а я стала придумывать правдоподобную легенду. Но не успела первая идея полностью сформироваться у меня в голове, как Эмма уселась за стол и посмотрела на меня такими необычными и проницательными глазами (зеленые и коричневые точки были сейчас особенно заметны), что я мгновенно выложила ей всю правду, словно губы устали скрывать ее.

О вечном ожидании. О постоянных фальстартах. О том дне, когда я сидела в этой самой кухне с Кэролайн и у меня была задержка на две недели. Я была тогда так уверена… Позволила себе даже поволноваться. Но ничего не произошло. Как всегда, в конце этот чертов тест ничего не показал. И о страхе, что это как-то связано с жутким временем после рождения Бена. С депрессией. С после… родовой… депрессией. С тем долгим и мрачным временем до того, как ее наконец диагностировали, когда я жила изо дня в день, как зомби. Не одевалась. Не мылась. Марк не знал, что ему делать. Бен сидел в переноске. Недоумевал. Ждал…

– Прости меня, Эмма. Обычно я себя так не веду. Это какой-то спонтанный приступ. Послушай, мне пора. – С этими словами я встала.

– Ты никуда не пойдешь. Сядь на место и дыши глубже. Я серьезно. Вдох – выдох, очень глубокие, пока не успокоишься.

Что ж, мне пришлось подчиниться. Вдох. Выдох. Я делала так, как она мне сказала. Вдох… Выдох… И, прежде чем смогла сообразить, что происходит, я выдала ей всё. Как врала врачу. Как Марк наотрез отказывался даже думать о лечении от бесплодия, поскольку боялся, что у нас могут родиться близнецы, – а если послеродовая депрессия вернется, то это будет перебор и для него, и для меня. Хотя я, будучи единственным ребенком в семье, отчаянно хотела, чтобы у Бена появился братик или сестренка.

– Знаешь, Эмма, умом я понимаю, что на Бене можно остановиться. Взять тебя и Тео. Вместе вы – совершенно классные. А у некоторых людей вообще нет детей, – я говорила все быстрее и быстрее, – и какая-то часть меня стыдится того, что это стало для меня идеей фикс. Но неужели это так плохо, что я хочу еще одного ребенка? Неужели это так страшно?

Эмма промолчала.

– Я сегодня утром даже прочитала свой чертов гороскоп. Ты можешь в это поверить? Полный отстой…

– Послушай… Что касается этих гаданий, Софи, всех этих знаков Зодиака… Не стоило мне тогда этого говорить. Я хочу сказать, что это просто развлечение. И я никогда не гадала бы всерьез, особенно если дело касается важных вещей…

– Нет, нет, я ничего такого не имела в виду. – Я склонила голову и спрятала лицо в ладони. – Боже, Эмма. Я ведь практически…

Теперь мы обе рассмеялись, и Эмма вновь протянула мне упаковку с салфетками.

– Послушай, я тебе слово даю, что не всегда была такой идиоткой. – Я еще раз высморкалась. – Это всё деревенская жизнь… Я медленно схожу с ума.

– Так ты не работаешь с момента рождения Бена? Вообще не работаешь?

– Я занималась рекламой, – я покачала головой. – В этом бизнесе нет понятия частичной занятости. Мы планировали перевести сюда компанию Марка, после того как вся семья будет в сборе.

– А о няне ты никогда не задумывалась?

Я содрогнулась. Перед глазами появилась я сама в возрасте восьми лет, держащая за руку помощницу по хозяйству, и моя мать, занятая поисками ключей от машины. Гора багажа в холле. Обычный быстрый поцелуй на прощание, запах духов, наполняющий помещение, – как обещание будущих открыток. Эти вечные открытки…

Почему матерям приходится принимать такие тяжелые решения? Работать? Не работать? Черное. Белое.

– Нет, о няне я никогда не думала. В любом случае это был мой выбор – и моя ошибка. То, что мы переехали сюда. То, что я прервала работу. И я, в принципе, не жалею об этом – из-за Бена. Я его просто обожаю. Конечно, обожаю. Я просто не предполагала, что все будет так тяжело.

Я ждала реакции Эммы, но ее лицо ничего не выражало.

– Прости, я поставила нас обеих в затруднительное положение, – закончила я, вставая. – Доктор права. Я совершенно сдвинулась на почве беременности. Она все талдычит о поездке куда-нибудь. Считает, что я должна отвлечься.

И в этот момент лицо Эммы изменилось. На мгновение она отвернулась к окну, а потом посмотрела на меня с полуулыбкой, как будто ей в голову пришла отличная мысль. Затем подбежала к комоду и стала переворачивать содержимое ящиков.

– Слушай, сама скажешь, если решишь, что идея ужасна… – Она перешла уже ко второму ящику, просматривая различные бумаги. Внезапно: – Ага, вот они где! – Вернулась к столу с пачкой вырезок, которую положила передо мной. Все они были вырезаны из газет и воскресных приложений. – Я уже сказала, что можешь забыть про политес. Я на тебя не давлю, но я планировала посвятить этому бо́льшую часть лета, перед тем как Тео пойдет в детский сад. Я хочу, чтобы он всё это увидел. Вот, посмотри. – Эмма пододвинула ко мне статью об отеле на острове Бург[20]. – Я просто обязана увидеть это место. Ар-деко[21]. Или вот – замок Дрого[22]. А дом Агаты Кристи – теперь он принадлежит Национальному фонду… Знаешь, ты совсем не обязана на это соглашаться. – Теперь она говорила всё быстрее и быстрее. – Не все любят архитектуру. И мы с Тео прекрасно чувствуем себя вдвоем. Честно говоря, я даже немного беспокоюсь о нем. Он, как ты говоришь, одиночка. Но если ты согласишься к нам присоединиться… прихватив с собой Бена… Я хочу сказать, что это и тебе поможет, как некое «отвлечение», – ты забудешь обо всем этом аж на целое лето. Ну и мы… мы будем очень рады.

Я посмотрела на все эти вырезки, разбросанные по столу, а потом подняла глаза на Эмму. У нее были широко открытые и полные надежды глаза. В этот момент в дверях появился Бен. Косточки на его прижатых к бедрам кулачках все еще были белыми.

– Все хорошо, мамочка? Занозу вытащили?

– Да, милый. Подойди ко мне. Эмма меня спасла.

Я протянула руку и прижала к себе Бена, а сама в этот момент беззвучно поблагодарила Эмму. Меня удивило, насколько лучше я себя чувствовала. Облегчение сопровождалось некоторым онемением всего тела, которое всегда появляется после длительных рыданий. Я не забыла вовремя сжать свою «раненую» руку и увидела, как плечи сына расслабились.

Так же как и мои.


Сегодня, 17.17

«Какого черта?»

Поезд останавливается. Визжат тормоза.

Когда мы окончательно замираем, я смотрю вдоль вагона. Пассажиры вертят головами во все стороны, пытаясь выглянуть в окна.

– Почему мы остановились? – Понимаю, что вопрос дурацкий, но меня это мало волнует. Мы находимся между двумя станциями – от последней отъехали минут десять назад. В этом нет никакого смысла…

Все в недоумении пожимают плечами. Пассажиры, сидящие возле окон, продолжают выворачивать шеи, но никто не может рассмотреть голову состава.

– Мы не можем остановиться. Серьезно, мы не можем вот так просто взять и остановиться… – Я так сильно сжимаю кулаки, что ногти впиваются в ладони. Несколько пассажиров поглядывают друг на друга, и по выражению их лиц понятно, что они обеспокоены этой внезапной остановкой не меньше меня.

Мне же на все плевать – я киплю от ярости и беспокойства. Новости, поступающие из больницы, всё еще ставят меня в тупик. Сотрудники никак не могут определить, кто есть кто из двух мальчиков. Во время последнего разговора мне в голову неожиданно приходит мысль о том, что я могу послать им фото, если еще раз одолжу телефон у той женщины… Но уже слишком поздно. Обоих детей увозят в операционную. А это значит, что мы не знаем, кому удалят селезенку, кто из них находится в бо́льшей опасности…

Наконец в динамике раздается треск, а вслед за ним – чуть слышный мужской голос. Кто это – машинист? Проводник? Одному богу известно…

– Дамы и господа, мне очень жаль, но у нас с вами – непредвиденная задержка. Нам сигналят о какой-то проблеме на маршруте. Мы ждем дополнительной информации, и я свяжусь с вами сразу же, как только мы ее получим.

Гляжу на часы. Осталось, по крайней мере, два часа пути.

Еще раз выглянув из окна, я смотрю сначала направо, потом налево, пытаясь понять, где, черт возьми, мы находимся.

Прямо посреди неизвестно чего, вот где. Корова, стоящая в поле, повернулась в мою сторону и смотрит мне в глаза, как будто хочет подтвердить эту догадку.

Суррей? Сомерсет? Бог его знает…

Я достаю свой странный телефон и прохожу в короткий тамбур, соединяющий два вагона. Набираю номер, данный мне сержантом полиции. Автоматические двери, которые постоянно хотят открыться, выводят меня из себя, и мне приходится отойти, чтобы они остановились. Наконец на звонок отвечают, но это совсем другой офицер. Боже… Я трачу драгоценное время, чтобы всё ему объяснить. Объяснить, кто я такая.

Постепенно этот парень начинает понимать. Он говорит, что в больнице меня будет ждать новая информация. Если есть необходимость, они могут прислать патрульную машину на станцию. К приходу моего поезда. Хотя обычно там масса такси…

– Нет, нет. Проблема в другом. Я вам поэтому и звоню. Мой поезд остановился. Застрял посреди неизвестно чего. И я не знаю почему…

– Мне очень жаль. – И после паузы: – Боже. Как некстати. Это для вас дополнительный стресс…

– Но вы же можете что-то сделать?

Еще одна пауза.

– Я вас не совсем понял. Что именно вы хотите? Как, по-вашему, мы можем вам помочь?

– Ну, я не знаю… – Делаю шаг, и двери вновь начинают работать. Неожиданно мне почему-то приходит в голову слово «вертолет».

– Вертолет. Вы можете прислать вертолет? К поезду. Чтобы он отвез меня в больницу. Ведь у полиции есть вертолеты, правда? – Смотрю из окна на поле рядом с поездом. Коровы. Я уже представляю себе, как разгоняю коров, чтобы вертолет мог приземлиться…

– Вертолет? – Услышав тон, которым это произнесено, я опять готова заплакать. Знаю, что всё это звучит глупо, но мне наплевать… Наплевать на то, что обо мне подумают.

– Мне очень жаль, но это не тот ресурс, который мы можем задействовать в данной ситуации. Однако если поезд задерживается, то, возможно, мы сможем выслать патрульную машину ему навстречу. Где именно вы находитесь?

– Не знаю. Они не говорят нам, что произошло.

Полицейский просит меня перезвонить и сообщить дополнительную информацию, как только та будет мне известна, чтобы они могли принять решение.

И опять я спрашиваю его, что им известно об аварии. Что конкретно произошло с моим Беном? С обоими мальчиками?

Теперь пауза длится гораздо дольше, и это окончательно выводит меня из себя. В отчаянии я требую, чтобы меня соединили с детективом-инспектором Мелани Сандерс. Я говорю ему, что ей будет интересно услышать обо мне.

«Ради всего святого, он что, не знает о том, что произошло в Тэдбери летом? И о моей роли во всём этом?»

Опускаю глаза на свои руки и стараюсь сдержать панику, охватывающую меня, когда я вспоминаю ту сцену. Кровь. Нож…

Я почти в истерике, но меня опять пытаются запутать. Он говорит мне, что на сегодняшний день самым важным было довезти мальчиков до больницы и начать лечение. Они пытаются разобраться в том, что произошло, но инспектор Сандерс сейчас занята. Когда я сама появлюсь в больнице, то узнаю больше.

– Но я застряла в этом гребаном поезде. А знать мне необходимо сейчас…

В ответ я слышу новый набор банальностей.

– Послушайте, вы не должны подпускать ее к мальчикам.

– Не понял?

– Эмму Картер, – я понижаю голос. – Она тоже участница этой аварии. Кажется, ей тоже делают операцию. Но точно я не знаю. Конфиденциальность и всё такое… Они мне не говорят. Но вы должны держать ее подальше от мальчиков. От обоих мальчиков. И особенно от моего сына. Я настаиваю, чтобы вы не подпускали ее к Бену. Вы меня поняли? Я хочу, чтобы вы это записали.

Теперь его тон резко меняется. Следует серия вопросов, на которые я не могу ответить. Чувствую, он думает, что я в истерике и даже немного сдвинулась. Напоминает мне, что сын Эммы Картер тоже пострадал. Мол, они надеются, что, когда придет в сознание, она сможет опознать мальчиков…

– Нет, нет. В этом-то все дело. Этого нельзя делать. Ее нельзя к ним подпускать…

Теперь он говорит, что хорошо понимает, насколько я сейчас расстроена и взволнована, и что он обязательно попросит офицера-дознавателя перезвонить мне, как только появится что-то новое. Он запишет то, что я сообщила. В больнице меня будет ждать подробная информация.

– Так, значит, вы не офицер-дознаватель?

– Нет.

– Тогда пошли вы в задницу. Какого черта вы не… Отвалите.

Я разъединяюсь и вновь набираю номер больницы. Давай же. Давай. Занято.

Звоню Хизер. Попадаю на голосовую почту.

И тогда я слетаю с катушек. Открыв окно, тянусь к дверной ручке. Заперто. Картина вновь встает у меня перед глазами, когда я смотрю на свою руку: алый цвет и ощущение густой, теплой крови на пальцах. Этот взгляд ее глаз. Нож…

Я ощущаю порыв ветра. Дождь. Подтащив чемодан поближе к двери, становлюсь на него. Это будет непросто.

«Батюшки мои! Вы только посмотрите на эту женщину! Она лезет через окно».

Я решаю, что падение на траву будет не таким страшным, как кажется… На третий раз у меня получается.

Я схожу с поезда.

Глава 5

В недалеком прошлом

– Ну, и что на тебя нашло? – обратилась я к собственному мужу, стоя на кухне, заполненной остатками званого обеда.

Обычно я люблю это время – после того, как прием закончился. Люблю это ощущение свободы и облегчения, наступающее после проводов последнего гостя, когда можно отправиться на кухню, с головой, слегка шумящей от выпитого. Ты довольна и свободна, все еще способна реагировать на дружеские подшучивания мужа и счастлива от того, что решилась всё это организовать.

– Послушай, Софи, мне правда очень жаль. Эта чертова простуда…

Прищурившись, я посмотрела на него.

– Я же извинился перед твоими гостями. Я правда очень старался.

– Если это называется «стараться», то да поможет нам Бог. И прости, что мне показалось, будто это были наши гости. Знаешь, в нашем доме…

Посудомоечная машина была уже полна, так что я стала выставлять бокалы и стаканы в одну линию, отвернувшись от него.

– Может быть, отложим на утро? – Марк сыпал в кружку содержимое пакетика «Лемонсип»[23].

– Ты сейчас о чем – о ссоре или о мытье посуды? И еще рано пить новую порцию. Ты уже выпил одну во время обеда.

– Это было давным-давно.

– Марк, у тебя что, какие-то проблемы на работе? Что-то, о чем ты мне не говоришь?

– С чего ты взяла про работу? У меня – простуда. И точка.

Я взглянула на кухонные часы. Половина двенадцатого. Сложно назвать этот вечер триумфальным.

Сегодня я пригласила две пары, чтобы они могли встретиться с Эммой. Милые люди. Джил Хартли, работница городского совета, ее муж-писатель, Энтони, и местные учителя Брайан и Луиза Пэкхэм. Хартли обычно засиживаются допоздна (иногда они уходят в два часа ночи), но сегодня меня совсем не удивило то, что даже они решили закруглиться пораньше. В какой-то момент Марк исчез, чтобы принять свой «Лемонсип», да так надолго, что я испугалась, не улегся ли он в постель.

– Прекрасный вечер. Ты здорово все приготовила, Софи, как, впрочем, и всегда. Еда просто превосходна.

– А мой муж решил превратиться в Гудини[24]

– Ну, неправда, все было не так уж плохо. Не нагнетай. Дай мне прийти в себя, неделя действительно была кошмарная. Похоже, что это не простуда, а грипп, – и я не хотел, чтобы вся комната провоняла лимоном, вот и выпил лекарство в кабинете. В любом случае я даже в лучшие времена с трудом переношу Энтони Хартли и его поэзию.

– А мне казалось, что Хартли тебе нравятся.

– Нравятся, но я скорее съем собственного ребенка, чем он заработает хотя бы фартинг своими опусами. Это меня здорово напрягает.

Марк размешал свой напиток, а потом бросил ложечку в раковину. Я почувствовала, как он подошел сзади и положил руки мне на талию, а я стояла, напряженная и злая, выглядя совершенно по-дурацки в своих желтых резиновых перчатках.

– И не пытайся меня обнять. Мне твои вирусы не нужны.

– Послушай, милая, мне действительно очень жаль. Ты абсолютно права. Я – сам не свой. Просто мы выбрали неудачное время. Званый обед после тяжелой недели… Но я не хотел, чтобы ты его отменяла. В следующий раз я реабилитируюсь.

– Если этот следующий раз когда-нибудь наступит. Сейчас мне кажется, что после всего случившегося все будут держаться от тебя подальше.

– Да ладно. Я не был настолько ужасен.

– Нет, был, Марк. Боже, я ведь организовала этот вечер для того, чтобы помочь Эмме устроиться… Помочь ей встретить новых людей, а не приставать к ней с расспросами по поводу ее биографии… Ну какое имеет значение, что она делала или где работала до того, как переехала сюда? Какого черта ты всё никак не мог успокоиться…

Марк воздержался от ответа.

– Она тебе не нравится, правда? – Я повернулась к нему, чтобы проследить за его реакцией. Он пожал плечами. По его глазам было видно, что я попала в точку.

– Нет, подожди. Не держи это в себе. Что с ней не так?

– Ну, я не знаю… Мне показалось, что она немного…

– Что «немного»?

– Да ничего. Просто у нее плохая аура.

– Аура? Что значит «аура»?

– Ничего. Проехали. Это все из-за простуды.

– Скорее это все из-за Тэдбери. Стоит здесь появиться чему-то новому и интересному, как начинаются разговоры о какой-то ауре. Об этом же можно посплетничать. За нее можно унизить. А еще можно сравнить это с Лондоном, и обязательно в его пользу, – и всё это тогда, когда я изо всех сил стараюсь здесь освоиться.

– Послушай, это просто смешно…

– А что еще могло тебя так вывести из себя? Может быть, ты надулся, потому что я не отложила обед, хотя Натан – твой драгоценный приятель – не смог к нам прийти? Может быть, именно в этом главная причина? Хотя Натан, с его послужным списком, – последнее, что нужно сейчас Эмме…

– А ты от этого прямо тащишься, да? Когда вмешиваешься в жизнь других людей. Перебираешь своих подружек и решаешь, на кого из них Натану можно позволить обратить внимание…

Я смотрела в пол.

– Послушай, мне жаль, что тебе не нравится Натан, а вот Энтони Хартли не нравится мне. Возможно, если задуматься, я просто наелся этой креативной чуши насчет жизни в деревне, когда бездельники ждут, что на них снизойдет вдохновение нарисовать горшок, а в ожидании этого момента несут всякую хрень, которую называют поэзией, и все это – когда некоторым приходится гнуть хребет, чтобы заработать на жизнь, мотаясь туда-сюда по гребаному шоссе.

В этот момент я вздрогнула. Очевидно, что сейчас уикенды – это полный кошмар, но ведь так не должно продолжаться вечно. Уже давным-давно мы решили, что забудем о географии, пока у нас не появится второй ребенок. И ведь Марк сам решил не переводить свою компанию…

– Прости. Про шоссе было лишнее. И я не имел в виду тебя, когда говорил о бездельниках, Софи. Я имел в виду Энтони, а теперь и эту Эмму. Послушай, прошу тебя, давай закончим, пожалуйста. Я действительно хреново себя чувствую, вот и всё. Совсем измотался. И я обещаю, что еще раз извинюсь перед твоими друзьями.

– Не похоже, чтобы у тебя действительно была простуда.

«Опять “твои друзья”».

Я вспомнила Джил и Энтони и их розовый коттедж возле церкви с двумя комнатами наверху и двумя внизу. Лишних денег у них никогда не было, но они часто и щедро принимали нас с тех самых пор, как мы перебрались в Тэдбери. С хорошим вином. Хорошей едой. С интересными людьми, с разговорами о книгах и об искусстве, что я люблю больше всего на свете. Да и сегодня они старались поддержать Эмму, и Энтони завел с ней серьезный разговор об экзистенциализме, о правилах и о бунтарях, их нарушающих.

Но тут я нажала на паузу, чтобы посмотреть на лицо мужа, которое выглядело необычно красным с каплями пота на лбу и шее. И почувствовала себя виноватой, поняв, что надо было отложить обед до того момента, когда Натан смог бы на него прийти. Но истина заключалась в том, что мне не хотелось давать Натану возможность закрутить с Эммой. Без сомнения, он был человеком, обладающим шармом, но так и не ставшим взрослым и не научившимся контролировать свой член. Он по праву носил титул «мистер Изменщик» в своих двух предыдущих браках.

– Понимаешь, она мне нравится. Эмма. Это как глоток свежего воздуха… – Я вздохнула.

– Как скажешь. – По его виду было понятно, что я его не убедила.

– А как насчет того, чтобы уложить свои вирусы в койку, Марк?

– В спальне или в гостевой?

– Решай сам.

Глава 6

В недалеком прошлом

ВЕСЫ

Люди по-разному воспринимают время. Попробуйте спросить человека, страдающего бессонницей, сколько длится ночь?

– Я не нравлюсь твоему мужу, правда?

Со званого ужина прошла уже пара недель. Я наблюдала за волнами, разбивающимися о скалы, и повернула голову, чтобы проследить, как пена попадала в выемки, где дети любили сачками ловить раков-отшельников, моллюсков и, если очень повезет, морских звезд.

Не зная, что ответить Эмме, я вместо этого задумалась о своем гороскопе, который прочитала утром. Теперь это было моим новым порочным увлечением. Сегодняшний попал прямо в точку – люди действительно по-разному воспринимают время. Некоторых людей можно знать годами и в то же время не знать совсем.

А других?

Наконец я моргнула и повернулась к Эмме – от ветра глазам было больно.

– Марк просто ненавидит уикенды. Вся эта езда туда-сюда… Здесь нет ничего личного, Эмма. Его проблема – это Тэдбери, а не ты, или Хартли, или кто-то еще. Он ведь никогда не хотел переезжать. Я практически выкрутила ему руки. И в изначальном плане был перевод сюда бизнеса, но это не сработало…

Эмма выдержала мой взгляд, и, прежде чем она отвернулась, я увидела на ее губах полуулыбку.

Я подумала о Хартли. Когда после пресловутого обеда минуло пару дней, Джил пригласила меня и Эмму на кофе. У нее был недельный отпуск, и она приготовила великолепный яблочный пирог, который подогрела и подала с домашним мороженым и эспрессо в очаровательных оранжевых чашечках.

– Ну, и как простуда Марка? – Джил старалась, чтобы это прозвучало вежливо, но по взглядам, которыми они обменялись с Эммой, я поняла, что они это уже обсудили. Провальный званый обед…

Джил мне всегда нравилась, и я жалела, что не смогла устроить для нее приятный вечер. Она работала в горсовете Плимута, а Энтони преподавал. Ни для кого не было секретом, что она хотела иметь детей, хотя Энтони, казалось, они были не нужны, – и для нее это было очень тяжело. Время от времени я замечала, как она следит за Беном полными грусти глазами.

И вот теперь я сама посмотрела на двух малышей, которые в нескольких футах от меня строили гигантский замок из песка. И почувствовала приступ вины, заметив, как напрягся Бен, когда Тео с двумя ведерками побежал за водой, чтобы заполнить ею ров.

Я сама была виновата в этой ужасной водобоязни Бена. Во время самого первого совместного отдыха, который мы проводили на вилле, он упал в воду – я отвернулась всего на одно мгновение… И сейчас мой сын стоял на песке, крепко сжав кулачки, а я на расстоянии чувствовала, как он напряжен и испуган, наблюдая за Тео по колено в воде. Иногда Бен отказывался даже от ванны. «Она мне не нравится. Я не люблю, когда вода вокруг меня. Мамочка, не заставляй меня… Я хочу в душ».

Я прикрыла глаза, чтобы поточнее вспомнить картинку кашляющего и задыхающегося Бена и Марка, вытаскивающего его из бассейна. Ему тогда только исполнилось два годика. Он окаменел от ужаса. Крохотное тельце сына сотрясали судороги, когда мы заворачивали его в одеяло…

Моя вина. И мой вечный позор.

Я раскрыла глаза и увидела, что Тео возвращается от берега и подбадривающим жестом трогает Бена за руку, прежде чем передать ему одно из ведерок с водой. Он такой милый, этот Тео. Для Бена он был таким же подарком, как Эмма для меня.

Я опять перевела взгляд на нее. Да, мне хотелось бы, чтобы Марк изменил свое отношение к ней, – тогда они с Тео могли бы приходить к нам по воскресеньям. С того обеда Эмма встречалась с Марком несколько раз, но никаких подвижек к лучшему не произошло. Я решила, что пытаться что-то изменить бесполезно, и тяжело вздохнула.

Это моя подруга. Это мой выбор. И это еще не конец света.

Эмма вновь занялась сортировкой ракушек, которые вынимала из небольшой пластиковой емкости, а я подняла руки, чтобы убрать волосы в конский хвост. Дальше по пляжу какая-то собака рыла песок так, будто хотела добраться до центра Земли; трехлетка, находившийся рядом в коляске, визжал, потому что летевший песок попадал ему на лицо. И на его мороженое. И это задевало его гордость. Я посмотрела, как мать схватила ребенка и пристроила у себя на бедре, стараясь спасти рожок с лакомством. Личико малыша было красным от ярости, а хозяин пса уже бежал к ним, протягивая руки и рассыпаясь в извинениях.

* * *

Вот уже два месяца, как мы таким образом проводили время вместе с Эммой, – беседуя, гуляя, закусывая и притворяясь туристами. Мой гороскоп оказался верен, потому что с ней я уже достигла такого уровня покоя, который был выше, чем почти со всеми остальными моими подругами. Даже с Кэролайн.

Теперь я виделась с Эммой практически каждый рабочий день – хотя бы для того, чтобы выпить чашечку кофе. Каждое утро она звонила мне и начинала свои дружеские поддразнивания:

– Конечно, ты слишком занята уборкой, Софи, чтобы просто выйти и поболтать…

И не буду скрывать, что меня огорчили некоторые из старожилов деревни, которые ее так и не приняли. Особенно я была разочарована Марком. Но ведь все они были персонажами пьесы, в которой действующие лица ведут себя друг с другом с преувеличенной вежливостью и предпочитают ничего не значащие разговоры и невмешательство в чужие дела, чего категорически не могла принять Эмма.

Может быть, именно это мне нравилось в ней больше всего – эта ее способность во всем доходить до самой сути. Она умела открыто смотреть на тебя и задавать такие существенные вопросы, как будто, слой за слоем, освобождала тебя от всего наносного и обнажала то, что ты обычно предпочитала прятать от других.

А еще Эмма была невероятно энергичной, и это было как раз то, чего не хватало мне. Она стреляла по тебе залпами из всех орудий, при этом ее энергию и изворотливость я находила заразительными, а иногда и освежающими. Из всех, кого я знала, только она была способна сказать: «Смотри на жизнь проще» – с такими глазами, что ты сразу понимала: ее главной целью было развеселить, а не обидеть. А еще – и для меня это было самым важным – она была начисто лишена даже намека на нерешительность.

Взять, например, нашу первую поездку сюда, на остров Бург. Мы обе очень хотели увидеть отель, но я думала, что мы просто соберем проспекты на стойке ресепшна. Ну, или когда-нибудь в будущем, когда мальчики в сентябре пойдут в школу и в детский сад, психанем и вернемся сюда, все расфуфыренные, на ланч.

Отель меня потряс. Невероятно стильный интерьер – дань памяти тридцатым годам, когда Бург был местом паломничества богатых и красивых. Причудливое ар-деко в белых тонах на фоне быстро меняющейся природы острова. Когда отлив был достаточно сильным, до отеля можно было добраться пешком, используя полосу, обнажавшуюся из-под воды; в другое время хитроумное приспособление с протяжкой каната предлагало вам как способ добраться до острова платформу на ходулях, высоты которой едва хватало, чтобы пассажиры не замочили ноги.

Я уже бывала на острове, когда мы только переехали сюда, опять-таки с целью набрать проспектов. И надеялась вернуться сюда на обед с Марком, но почему-то это, как и многое другое, так и не сбылось.

Но первый визит сюда с Эммой… Это было нечто! Сначала мы позволили детям поиграть на пляже; я тогда была в этом жутком старом мешковатом свитере – и вдруг увидела, как Эмма решительно направляется к отелю, предлагая мне съесть там ланч. Это было чистое сумасшествие, особенно потому, что на дверях висела табличка «Только для проживающих».

«Ничего не получится, Эмма. Ради всего святого, вернись. Здесь же только для проживающих…»

У стойки Эмма была само очарование – служащие вели себя очень мило, но твердо стояли на своем. А потом она начала фантазировать о том, что занимается связями с общественностью и маркетингом в медиакомпании в Лондоне и сейчас оценивает гостеприимство различных туробъектов.

Я была в ужасе – наши вымазанные по уши в песке дети стояли прямо на пути разодетых в шелка и изысканную парусину пар, – но Эмма была совершенно невероятна. В конце концов она смогла выбить для нас кофе на террасе, и служащие принесли ей полный набор рекламных материалов.

– Не хмурься, Софи, а то появятся морщины, – сказала Эмма, не поднимая головы от емкости, и я вновь заулыбалась, размышляя над тем, насколько изменилось мое отношение – и не только к Тэдбери, но и ко всему Девону – с того момента, как она появилась у нас.

– Знаешь, я прожила здесь целых четыре года, но так и не смогла насладиться всем этим… Пока не появилась ты. Все это прошло мимо меня.

– Прости? – Эмма все еще раскладывала ракушки по корзинкам в зависимости от их цвета. – А разве с Кэролайн вы не путешествовали?

– Нет. Никогда. Я как раз сейчас думала об этом. О том, сколько времени мы потратили впустую. У Кэролайн не было детей, поэтому она никогда не понимала Бена. Что ему нравится. Что вообще необходимо детям. В то время я думала, что это не так уж важно. Но оказалось, что это не так.

Эмма, не отрываясь, смотрела на меня. Это была еще одна ее способность, которая мне нравилась. Она умела поддерживать зрительный контакт. И делала это каждый раз, когда мы планировали очередную вылазку. У нее глаза всегда были широко открыты и полны энтузиазма. За один месяц мы посетили практически все места, упоминавшиеся в ее вырезках.

Прогулка на кораблике до «Гринвея», дома Агаты Кристи на реке Дарт. Поездка на паровозе из Тотнеса до Бакфастли. Пикники в Дартмуре, где Тео было позволено поплавать в протоках на каноэ, а бедный Бен следил за ним и махал руками, но слишком нервничал, чтобы присоединиться.

«Всё в порядке. Я постою на бережке».

Будь проклята эта вилла…

– Знаешь что, Эмма, после твоего приезда я чувствую себя так, словно помолодела.

– Рада это слышать, Софи, особенно сегодня, потому что я хочу обсудить с тобой кое-что важное.

– Слушаю.

– Ты знаешь, что я встречаюсь с Натаном?

– Ку-ку, Эмма, мы живем в Тэдбери.

– То есть люди сплетничают?

– Завтра собираются вывесить афиши.

– Да черт с ними, с этими сплетнями, – Эмма рассмеялась. – Мне на них наплевать. Важно, чтобы ты не слишком меня осуждала. Я знаю, что ты меня предупреждала, но уверяю тебя – я полностью его раскусила. Просто я нахожу его довольно забавным, и у нас с ним ничего серьезного. – Она склонила голову набок. – Я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

– Я и не расстраиваюсь.

– Отлично. Потому что Натан рассказал мне о том, что произошло с Кэролайн. Об этой кулинарии. И вот я задумалась…

Я выпрямилась и вновь нахмурилась. Фиаско с кулинарией было не той темой, которую мне хотелось бы обсуждать в данный момент.

Мне очень нравилось, что мы с Эммой никогда не говорили о делах. Моим самым большим кошмаром был вопрос: «Ну и что ты собираешься делать?» Я все еще не была уверена, стоит ли мне заниматься поисками какой-то работы, ведь мы с Марком никак не могли прийти к консенсусу по поводу «программы продолжения рода». А Эмма, как мне казалось, наслаждалась тем, что не работает.

Честно говоря, я не знала, как она может себе это позволить. Эмма никогда не вдавалась в подробности – так же как редко говорила о времени, проведенном во Франции. Полагаю, что там были замешаны какие-то семейные дела, и из-за этого она чувствовала себя неловко, в шутку называя себя «еще одним чертовым художником, который совершенно никому не нужен на юго-западе».

Мой негромкий внутренний голос подсказывал, что Эмма слишком скромничает. Хизер позеленела от зависти, когда она распаковала вещи и на свет появились ее потрясающие работы из керамики. И, наконец, Эмма призналась, что изучала искусство в Лондоне и на севере, а также устроила несколько успешных индивидуальных выставок в ключевых художественных галереях.

И вот теперь, глядя на то, как ветер сдувает пряди волос с ее лица, я размышляла, куда может привести нас эта неожиданная беседа.

– Ладно, продолжай, Эмма. Ты сказала, что кулинария заставила тебя задуматься?

– Да. Ты же меня знаешь – мой мозг находится в постоянном поиске. Когда я услышала, что у тебя с Кэролайн ничего не получилось, у меня появилась идея. Натан как-то упомянул, что ты все еще хранишь кухонное оборудование, которое сложено где-то в пристройках?

Я закрыла глаза и отвернулась – ничего не смогла с собой поделать.

– То есть тебе всё еще неприятно говорить об этом? Всё еще винишь во всем Натана?

– Послушай, – я глубоко вздохнула, – я винила во всем Натана, потому что не хотела винить Кэролайн. А может быть, и саму себя.

– Но ведь он действительно в этом не виноват?

– Нет. Знаешь, Эмма, без обид, но я не уверена, что мне хочется это обсуждать. Ладно? – Я играла со своим «конским хвостом». Все дело было в том, что я не хотела, чтобы Эмма узнала эту мою сторону. Тогда моя наивность не знала границ, и разочарование ей не уступало. Признаться ей, что я всё еще мечтаю об этом? Смешно и нелепо.

– Я слишком много вложила в кулинарию, Эмма. Представляла себе, как она решит все мои проблемы. Поможет мне справиться с эмоциями после рождения Бена. Поможет нам должным образом устроиться в Тэдбери…

Эмма ждала, стараясь прочитать мысли по выражению моего лица. При этом настолько пристально смотрела на меня, что почти казалось, будто она тоже видит эту мою мечту. Ощущает фартук с бело-синими полосками на моей шее. Вся продукция выложена на сверкающих чистотой подносах. Три большие емкости с паштетом собственного приготовления: из макрели с некоей изюминкой, из печени цыпленка и из дичи по моему рецепту. Еще теплый хлеб в корзинках. Объявления, возвещающие о только что полученных из Франции деликатесах в жестяных коробках: фуа-гра, утка в собственном соку, мусс из утки…

Днем я больше не позволяла себе думать об этом. Уничтожила все чертежи и финансовую документацию. Бизнес-план. Списки товаров и поставщиков. Проекцию развития на второй и третий годы – к тому времени я надеялась предлагать мясо и органические овощи, выращенные на близлежащих фермах. Колбасы по собственному рецепту. Нашим слоганом должно было быть: «Вкус Тэдбери – только местные продукты».

– Просто я удивлена, что ты никогда не говорила мне об этом, Софи. А как реагировал на все это Марк?

– Он сразу предупредил, чтобы я не мешала бизнес с дружбой. Но, в конце концов, не стал ничего говорить.

Это небольшое преуменьшение. Хотя, надо отдать ему должное, Марк не говорил: «Набивай себе собственные шишки». С самого начала он не советовал мне вкладывать в проект свои собственные накопления и предлагал в качестве страховки создать компанию с ограниченной ответственностью – взять соответствующий, и вполне безопасный, кредит в банке. Все абсолютно официально с самого начала. Но я бросилась в проект кулинарии с головой – так же как в наш переезд в Девон.

«Послушай, это же Кэролайн. Мы с ней друзья, Марк».

Я глубоко вздохнула и рассказала Эмме все – на тот случай, если Натан добавил ко всей этой истории свои собственные комментарии.

Я потратила шесть месяцев, чтобы разработать бизнес-план открытия кулинарии, – Кэролайн поддерживала меня своим энтузиазмом, но всю черновую работу я сделала сама.

В то время, когда «Приоратом» владела Кэролайн, в самом конце ее сада располагался переделанный одноэтажный амбар, который она сдавала за скромную плату. После того как несколько арендаторов кинули ее с арендной платой, Кэролайн решилась на эксперимент. Так родился проект общей «едальни».

Я могу с гордостью сказать, что моя готовка пользовалась успехом в округе. Еще до того, как мы переехали, я была неплохой поварихой, а потом стала заполнять пустые дни посещением профессиональных курсов и часто готовила для наших деревенских благотворителей. По идее Кэролайн, мы должны были начать с легкого разборного киоска, в котором продавались бы мои паштеты, выпечка, консервированные овощи и продукция с местных ферм и от небольших производителей.

А потом, когда ее очередной арендатор съехал, не заплатив за электричество, мы решили задуматься о чем-то большем.

Неофициальным путем мы выяснили, что местный совет с удовольствием поддержит открытие местной кулинарии. Нас волновало лишь одно: пешеходная доступность заведения. И именно здесь я совершила свою первую ошибку – вложила деньги не в архитектора и оформление документов об изменении формы собственности, а в подготовительные работы по созданию идущей в обход коттеджа дорожки, которая стала бы совершенно отдельным подходом к амбару. В то время это казалось мне абсолютно справедливым, ведь Кэролайн планировала войти в наше совместное предприятие с уже готовым помещением. Когда мы согласовали изменение формы собственности, эта моя вера в нее заставила меня сделать следующий шаг, а именно приобрести некоторое необходимое оборудование: кофеварку, холодильник, плиту.

Разработкой планов помещения и всем юридическим сопровождением проекта занималась одна фирма в Тотнесе, но позже Кэролайн попросила Натана взглянуть на планы помещения, прежде чем строители установят оборудование.

И вот тогда всё очень быстро пошло наперекосяк. Изменение наших взаимоотношений с Кэролайн происходило настолько драматично, что я так и не поняла всего до конца, – до тех пор пока она не уехала из деревни.

Как потом выяснилось, Кэролайн была уверена, что некое соглашение с соседями запрещает любое строительство на ее участке. Но Натан, изучив все документы, выяснил, что это не совсем так. Первоначальное соглашение имело временные ограничения, и срок его действия уже истек, так что ничто не мешало Кэролайн превратить амбар в двухэтажный жилой дом, доход от которого будет гораздо существеннее, чем от кулинарии.

Соглашение с соседями было быстро достигнуто, и Кэролайн сразу же договорилась о продаже своего участка девелоперской компании, которая с удовольствием взялась за оба дома как за единый проект.

За полученные очень приличные деньги Кэролайн купила себе виллу в Португалии и перевоплотилась в «лайф-коуча»[25].

С тех пор слово «тараканообразное» стало любимым в моем словаре.

Эмма рассмеялась.

– Честно, это было очень тяжело – наблюдать, как они превращают амбар в дом, тогда как в нем должна была располагаться моя кулинария. Я была просто в ярости.

– Так ты заплатила за все оборудование? И оно у тебя осталось, Софи?

– Ну да. Пэкхэмы засунули его в одну из пристроек своих родителей. Я всё собираюсь разместить сообщение на «И-бэй» или найти какой-нибудь аукцион.

– Не торопись, потому что мне в голову пришла изумительная идея. Как насчет того, чтобы реанимировать твой план? Вдвоем – ты и я. Но не просто кулинарию, а бистро и галерею. Я посмотрела на помещение Натана – на то, как он демонстрирует картины на фоне беленых каменных стен, – и подумала, что амбар мог бы стать великолепным помещением для галереи. А потом, когда услышала о твоем проекте кулинарии, эти две идеи как-то перемешались у меня в голове.

– Нет, нет, нет и нет, Эмма. Я с этим окончательно завязала. Да и Марк с ума сойдет.

– Но я спрашиваю сейчас не Марка.

– Но ведь, если ты этого еще не заметила, амбар «Приората» занят твоими соседями. Это теперь жилой дом.

– Глупая, я ведь сейчас совсем не о нем. Я тут говорила с Артуром по поводу его одноэтажной постройки на Хоббс-лейн. Она у него пустует. И абсолютно не используется. В ней уже установлен туалет, а земля рядом с ней прекрасно подойдет для парковки. И размер – как раз то, что надо. Он сказал, что сдаст мне ее по сходной цене, но я не хочу входить в этот проект в одиночку. Никакого удовольствия.

Внезапно я почувствовала, как в кончиках пальцев у меня забился пульс. Кровь быстрее побежала по венам. Я не знала, что мне ей ответить, что подумать.

– Послушай, я понимаю, что для тебя это немного неожиданно. И довольно нагло с моей стороны, потому что идея-то – твоя! Но для нас, Софи, это будет идеальный проект. И он избавит нас от скуки после окончания каникул. Ты умеешь готовить. Я знаю, как демонстрировать керамику. Мы сможем сдавать художникам места для их произведений – это привлечет креативную публику во время мертвого сезона и туристов во время отпуска. Да и местным пойдет на пользу.

– Но художники не едят вне дома. Если верить Хизер, они вообще редко могут позволить себе поесть.

– Доверься мне. Если мы всё правильно продумаем, то это будет просто идеально. Вся эта художественная аура станет нашей главной фишкой. В мертвый сезон мы сможем организовать бюджетные ланчи для художников – суп и какая-то легкая закуска. Меню для туристов будет гораздо обширнее, включая даже ежедневные чаепития. Все это пройдет на ура!

Теперь уже пришла моя очередь включить мозги – и перед глазами у меня возникла раскадровка: графические изображения кофейных чашечек и мольбертов, или кисточек и блинчиков…

– Нет, нет, с меня этого хватит. Хватит этих разговоров, Эмма.

– И на этот раз всё будет пятьдесят на пятьдесят. В письменном виде. Пока мы здесь с тобой беседуем, Натан рисует планы помещения и подает запрос на разрешение устроить парковку. Городской совет – тоже с нами.

– Ты что, шутишь? Неужели ты всем этим уже занимаешься?

– Всё, что от тебя требуется, Софи, это сказать «да». Иначе мне придется найти кого-то другого, а это будет просто ужасно. Хартли тоже говорили мне, что ищут, куда бы вложиться, но я с бо́льшим удовольствием займусь этим с тобой.

Я почувствовала сильный внутренний удар, когда представила себе, насколько легко Эмме будет найти партнеров для реанимации моей мечты. Эмме, с ее оптимизмом и способностями. Эмме, которая, в отличие от Марка с его чертовой простудой на этом кошмарном званом обеде, мгновенно всех очаровала – особенно чету Хартли. И хотя это и было сверхзадачей того вечера – помочь Эмме завести новых друзей, – я вспомнила, какое у меня было настроение перед ссорой с Марком. Что же это было? Ревность? Неужели я приревновала Энтони и Джил, когда увидела, как легко они сошлись с Эммой? Эмма гадала им по руке, я скучала, а Марк играл в человека-невидимку.

– Послушай, может быть, я и была не совсем справедлива по отношению к Натану. Я имею в виду этот случай с Кэролайн. Скорее всего, он просто выполнял свою работу…

– Так ты подумаешь над этим? – Эмма улыбнулась.

– Я этого не говорила.

– Вот и отлично. Бумаги я принесу сегодня вечером.


Сегодня, 17.25

– Извините. Прошу прощения… Вам необходимо вернуться на поезд.

Я не обращаю внимания на эти слова и смотрю на свой телефон. Связи почти нет. Взбираюсь чуть выше на насыпь, но результат – тот же.

– Мадам, вы меня слышите?

Сейчас я замечаю, что от поезда до меня доносится шум множества голосов. Голос проводника – самый громкий из них. Твердый, но – по крайней мере, пока – спокойный. Однако я не поворачиваюсь в сторону голосов. Это пассажиры что-то обсуждают между собой. Раздаются звуки открываемых дверей.

Я же продолжаю искать глазами дорогу. Или тропинку. Хоть что-нибудь, что поможет мне определить, где я нахожусь и есть ли какой-то другой, более быстрый способ добраться до Бена. Но ничего нет. Вокруг только трава, насыпь и коровы…

Внезапно тональность звуков, доносящихся с поезда, меняется.

– Ладно. С меня – довольно. Вы двое, немедленно вернитесь. Я не шучу. Мы не можем допустить, чтобы кто-то еще сошел с поезда…

Я поворачиваюсь и вижу, что еще два пассажира спустились из вагона на насыпь. Мужчина средних лет с седыми волосами. Довольно симпатичный. Высокий. С добрым лицом. И с ним женщина, моложе его, с волосами, забранными в высокий конский хвост.

– Я говорю абсолютно серьезно. Мне придется сообщить об этом, что задержит нас еще больше. – Голос проводника звучит гораздо громче, и сейчас в нем слышится растущая тревога. – Я прошу вас, мадам. Это небезопасно. Вы должны вернуться на поезд…

Он смотрит прямо на меня широко открытыми глазами, сжимая в руках мобильный телефон.

– Нас могут продержать здесь много часов. А я не могу здесь застрять. Мне надо домой.

– Нам сообщили, что мы отправимся максимум через десять минут.

– Тогда почему вы не объявили об этом по внутренней связи? Почему вы просто бросили нас в полном неведении?

– Мы ждем подтверждения.

– Полная ерунда. А как насчет того поезда неделю назад, когда пассажиров оставили на несколько часов без кондиционера, туалетов и внутренней связи? Вообще без всего. Мы, знаете ли, не можем просто сидеть, позволив вам запереть нас на этом поезде и обращаться с нами таким же образом. – Я наслаждаюсь этой сварой. Получаю удовольствие от того, что могу направить свой гнев и неудовольствие в новое русло.

К этому моменту в окнах торчат десятки физиономий пассажиров, наблюдающих за мной. Мужчина с седыми волосами тоже смотрит на меня, но по его лицу видно, что он не сильно меня осуждает.

Я чувствую, что мои руки начинают дрожать, и, чтобы остановить это, крепко сжимаю кулаки. А еще у меня начинает кружиться голова, и мне приходится шире расставить ноги, чтобы не потерять равновесие, – я не хочу, чтобы проводник заметил мое состояние.

– У нас свои правила, мадам. Процедуры. Пока нас задерживают только на пятнадцать минут.

– Пока!

Это выкрикнул кто-то, находящийся в поезде за спиной проводника. Я его не вижу, но благодарна за поддержку.

Проводник поворачивается к поезду и знаками призывает пассажиров к спокойствию, прежде чем вновь посмотреть на меня и парочку на насыпи.

– Послушайте. Это последнее предупреждение. Вы все трое должны вернуться в поезд. Прошу вас. В противном случае мне придется сообщить об этом. Вызвать помощь. Полицию. «Скорую»…

– Полицию?

– Мадам, сейчас вы стали причиной довольно серьезного происшествия. И подвергаете себя и других опасности. Мы не можем этого допустить. Прошу вас. Я предупреждаю в последний раз. Возвращайтесь на поезд…

Неожиданно я чувствую, как меня охватывает паника. «Скорая помощь»? Что он этим хочет сказать? Мне не «Скорая помощь» нужна, а машина или вертолет.

Мужчина с седыми волосами подходит чуточку ближе:

– Вам что, нехорошо? Вы очень побледнели. И на ногах держитесь нетвердо… Я – врач и с удовольствием попытаюсь вам помочь.

Он смотрит на проводника. Выражение на лице последнего меняется.

Мне совсем не нравится то, как оба они смотрят на меня.

– Я не псих. – Произнеся это, слегка подаюсь вперед. – Вы что, думаете, я псих? Что у меня с головой не в порядке?

– Нет. Ну, конечно, нет…

На мгновение я задумываюсь, не выгляжу ли действительно как псих.

И внезапно вижу всю эту сцену как бы со стороны и начинаю паниковать, потому что проводник упомянул «Скорую помощь». А вдруг они меня закатают? Что, если у них есть на это право?

Из окон поезда на меня смотрят сотни незнакомых лиц, и вдруг я наконец-то вижу его. Всё вокруг как будто замирает на мгновение, а потом окно открывается и он зовет меня по имени. Я испытываю одновременно и шок, и облегчение – меня ставят в тупик мириады обрушившихся на меня эмоций.

А в следующий момент Марк уже спускается из вагона и оказывается рядом со мной.

– Это моя жена. Бог мой… Софи! – Он, не отрываясь, смотрит на меня, но моя поднятая рука заставляет его замолчать.

– Ваша жена? – Видно, что проводник окончательно запутался, так же как и все остальные. – Но вы ведь ехали порознь…

– Я не знал, что она на этом же поезде… У нее нет с собой ее обычного телефона.

Я смотрю на говорящего Марка и с большим трудом сдерживаю слезы.

– Нас срочно вызвали домой, – он смотрит на проводника.

– Мне нужно к Бену, Марк.

– Я знаю. Всё знаю, любимая… – Марк вновь поворачивается к проводнику: – Наш сын попал в аварию в Девоне. Сейчас его оперируют. Нам позвонили из полиции, но мы не знаем, что в действительности произошло.

– Боже мой… Мне очень, очень жаль.

Выражение лица доктора тоже меняется, и он пристально смотрит мне в глаза.

– Вы, должно быть, в шоке. И в отчаянии…

Теперь я действительно с трудом сдерживаю рыдания. Почему-то мне не нужна эта его доброта – она делает всё еще хуже.

– Нам необходимо добраться до Девона. Последнее время моей супруге было очень тяжело. Множество потрясений, которые она испытала еще до этого….

Марк говорит очень мягким, «докторским», голосом, а мне хочется, чтобы он замолчал. Может быть, он и пытается убедить их не давать делу официальный ход, но я не хочу, чтобы Марк продолжал.

Я… не хочу… чтобы он… продолжал.

Достаточно того, что они знают о Бене.

Я не хочу, чтобы они узнали, что случилось прошедшим летом. О том, другом, потрясении…

Я закрываю глаза, и на мгновение в памяти оживает вся эта сцена. Алый цвет. Кровь, покрывающая мои руки…

Глава 7

В недалеком прошлом

Первое, и самое сильное, потрясение было как гром среди ясного неба. Как взрыв.

Ба-бах.

Его последствия оказались необычайно жестокими, и их можно было ощутить почти физически. Как будто ты на бегу огибаешь угол здания, улыбаясь навстречу солнцу, – и вдруг врезаешься прямо в стену.

Еще совсем недавно мы обсуждали на берегу проект кулинарии, и моя обычная жизнь становилась гораздо счастливее, полнее и интереснее, и всё это благодаря Эмме… Что же случилось потом?

Неожиданно всё было раздавлено – разбито, как стекло, гладкое и блестящее в один момент и просыпающееся сквозь пальцы на пол острыми и злыми осколками в следующий. Всего одно мгновение – и вот уже на моей кухне сидела и внимательно разглядывала меня женщина из полиции. Она хотела, чтобы я всё повторила еще раз – всё с самого начала.

Но вся проблема была в том, что мне этого вовсе не хотелось. Только не это.

Я закрывала глаза и видела всё вновь. Алый цвет. И я совсем не хотела еще раз испытывать давление на грудь – это странное ощущение, источник которого находился как бы вне моего тела, как будто меня вообще не было: ни в этой комнате, ни на месте случившегося, ни во всей этой истории.

Детектив-инспектор Мелани Сандерс прочистила горло, я открыла глаза и перехватила ее взгляд, направленный на место возле окна. Она всё еще ждала, а я всё еще молчала.

«Так вот что значит настоящее потрясение? Когда ты как бы оказываешься вне своего тела? Когда ты наблюдаешь всё как бы со стороны, а не проживаешь это?» – размышляла я.

– Поверьте, очень неприятно вновь беспокоить вас, миссис Эдвардс, но мне надо обговорить с вами пару вещей.

После этого инспектор Сандерс задала несколько вопросов, и я поняла: она хочет, чтобы я еще раз рассказала ей всё в мельчайших подробностях. И я в конце концов сделала именно это. Медленно вернулась в комнату, в настоящее, и еще раз повторила ей всю эту гребаную историю.

* * *

Как все мы проснулись необычно рано из-за этих флагов. Часы на туалетном столике показывали шесть часов утра, а Бен уже стоял возле нашей кровати.

– Мамочка, там возле нашего окна дядя с лестницей.

Рассказывая, я повернулась к окну на кухне и ясно представила себе, как тогда отдернула шторы наверху.

Оказалось, что это был Алан – председатель нашего местного совета. Некоторые из украшений к ярмарке успели за ночь упасть. Я вспомнила, как помахала ему, будучи еще в халате, зевнула и подумала, что рядом с ним нет никого, кто подержал бы лестницу. После этого я тоже решила начать свой день пораньше. Так что в девять часов уже шагала по деревне и отмечала сделанное галочками в своем небольшом черно-белом планшете, радуясь тому, что погода, хотя и достаточно ветреная для палаток, была, по крайней мере, сухой.

«Я была счастлива. Я была абсолютно спокойна».

Это я заставила их зафиксировать во время того самого первого допроса.

«Со мной всё было в порядке».

Я еще раз рассказала детективу-инспектору Сандерс, что ярмарка каждый год начинается в два часа дня, и меня в тот день волновал только конкурс по уничтожению рояля – настоящий кошмар с точки зрения возможных травм. Наша страховая компания была от этого не в восторге, поэтому я заставила организаторов еще дальше отодвинуть ограждения, а в остальном всё было прекрасно.

– Так это была ваша идея, чтобы мисс Картер сыграла роль гадалки? – Инспектор Сандерс достала из сумки записную книжку и теперь просматривала свои записи. Книжка оказалась не похожа на маленькие и изящные блокнотики, которые видишь в кино, – она была довольно большой, такие обычно используют журналисты.

– Да. Послушайте, я всё это уже говорила вашим коллегам вчера вечером. Я вообще не понимаю, почему все так интересуются этой палаткой гадалки. Ради всего святого – вчера была ярмарка. Люди хотели веселиться. Это была просто уловка, чтобы собрать деньги на церковь.

– Значит, предложение исходило не от мисс Картер? Вы в этом абсолютно уверены?

«Боже, дай мне силы… Что не так с этими людьми?»

– Абсолютно уверена. Более того, ее пришлось уговаривать. Послушайте, Эмма – новичок у нас в деревне и своим согласием оказывала мне большую услугу. Она вообще не хотела этого делать, поэтому я вправду не понимаю этих ваших вопросов. – Я посмотрела инспектору прямо в глаза. – Это была просто глупость. Чтобы немного повеселить публику.

Если уж на то пошло, я хорошо понимала нежелание Эммы принимать в этом участие. Сначала она вообще наотрез отказалась, сказав, что всё это поставит ее в затруднительное положение. Что гадание по руке и на чайных листьях среди друзей – это одно, но брать за это деньги?..

Она сдалась лишь тогда, когда я решила использовать ее же собственный метод убеждения: «Эмма, я тебя умоляю, смотри на жизнь проще. Никто не обратит на это внимания. Всё делается ради церковной крыши».

– И последнее, – детектив Сандерс вновь обратилась к своей записной книжке, но на этот раз – демонстративно, как актер, который изображает неуверенность. Я взглянула на часы, раздумывая над тем, когда появится Марк, и сожалея о том, что сама послала его за газетами. – Просто когда я просмотрела те записи ваших показаний, которые сделала вчера вместе со своими коллегами…

Я взглянула на дверь игровой комнаты. Она была прикрыта, но, хотя я слышала, что там достаточно громко работает телевизор, я вдруг разволновалась, что Бен может нас услышать. Подошла к двери и закрыла ее, ощутив рукой неожиданный холод бронзовой ручки. И вспомнила то, другое ощущение, которое всё это время тщетно пыталась выбросить из головы. Ее тепло на моих руках. Ее запах. Ее текстуру. Мое желание убрать руку и в то же время понимание, что я не могу этого сделать. Не должна этого делать.

– Понимаете… Для вас это, должно быть, стало настоящим кошмаром, миссис Эдвардс. Ужас. Но я не могу понять одну вещь, – тут офицер сделала паузу, – из ваших свидетельских показаний никак не следует, что вы закричали. Я имею в виду, позвали на помощь.

Я отпустила дверную ручку и несколько раз вытерла ладони о джинсы.

– У вас есть дети, инспектор?

– Нет, – она выглядела сбитой с толку. – А почему вы спрашиваете?

– Я не закричала, потому что на пороге стоял мой сын. – Я продолжала вытирать руки о джинсы. – Я попросила его подождать минутку. Он – послушный мальчик и обычно выполняет мои просьбы. Но если б я закричала, он вбежал бы в дом. А ему всего четыре.

Детектив Сандерс попеременно смотрела то на меня, то в свою записную книжку.

– А. Ну да, конечно. Понятно. Это нечетко отражено в ваших вчерашних показаниях, – она еще раз проглядела свои записи, проводя ручкой сверху вниз по странице. – Вы сделали всё, что смогли. Я ни в коей мере не предполагаю… – Она как будто защищалась от меня, но ее голос звучал по-доброму. – Что ж, я думаю, это всё.

В этот момент я наконец услышала, как Марк поворачивает ключ в двери. Мы обе посмотрели в сторону прихожей, и, когда он появился в комнате, выражение его лица изменилось с озадаченного на раздраженное.

– Мы с миссис Эдвардс обсудили пару вопросов…

– Но мы же уже занимались этим вчера. И много часов подряд. Моя жена совершенно измучена. Вы только посмотрите на нее. Она почти не спала.

– Да, конечно. Я уже выяснила всё, что хотела. Прошу прощения за это вторжение. И благодарю вас.

Инспектор встала, спрятала записную книжку в сумку и заторопилась к выходу. Марк следовал за ней по пятам.

Я слышала, как они о чем-то шепчутся, и ждала, пока дверь не захлопнется и Марк не вернется на кухню.

– Она – детектив-инспектор. А это значит, что из отдела уголовных расследований, так? Марк, как ты думаешь, почему этим занимается отдел уголовных расследований?

– Не имею ни малейшего представления.

А потом мы молча следили сквозь кухонное окно, как женщина идет не к полицейской машине, припаркованной на площади, и не к полицейскому оцеплению возле церкви, а по дорожке, ведущей к дому Эммы.

– Может быть, мне стоит позвонить Эмме? Предупредить, что к ней гости?

– Ни в коем случае. Думаю, что тебе следует сделать то, о чем я прошу тебя всё утро, – немедленно лечь в кровать.

* * *

Я послушалась его – и сразу пожалела об этом, потому что, как и ночью, ярче всего видела всё, именно когда ложилась, словно сцена была отпечатана у меня на веках и ждала лишь, чтобы я закрыла глаза.

Я всегда думала, что нормально отношусь к крови: иногда у Бена случались кровотечения из носа, и эти потоки не волновали меня. Но сейчас всё было иначе, и совсем не так, как показывают по телевизору. Не так, когда ты узнаешь лицо. Глаза.

Именно поэтому я сомневалась, что смогу заснуть, зная заранее, что в тишине и покое воспоминания оказываются самыми яркими. Ее тепло. Ее запах. И, конечно, ощущение ее самой у меня на руках. Я размышляла о случившемся вчера и дважды выскакивала в ванную комнату, где меня выворачивало наизнанку. Из-за двери раздавался голос Марка, который спрашивал:

– С тобой всё в порядке, Софи?

– Конечно, со мной не всё в порядке, Марк…

Я видела самое страшное, что люди могут совершить друг с другом. И это были мои друзья и соседи. Как же со мной может быть всё в порядке?

Я тогда вошла в комнату, веселая и расслабленная. Мой сын ждал меня на пороге. Ничего не ведающий. Невинный младенец. И я. Софи. Женщина, якобы живущая в золотой клетке.

Я вошла с улыбкой и увидела сцену, которую никогда – никогда! – никому не пожелаю увидеть. Ни своему сыну. Ни своему мужу. Ни даже инспектору полиции с ее неправильной записной книжкой и дурацкими мыслями обо всех нас.

Это было просто нереально. Вот как это всё выглядело.

Ужасающе и нереально.

* * *

Вчера в семь часов вечера мы отставали от расписания. Вечерние ярмарочные конкурсы задерживались, потому что Энтони Хартли не изволил явиться, и я помню, как была зла на него, оттого что все остальные пришли вовремя и в течение всего дня мы четко придерживались графика.

Энтони – человек со странностями… Боже! Был человеком со странностями.

Но, знаете, он мне нравился. Даже очень нравился.

Привлекательный мужчина – длинные светлые волосы и глубокие карие глаза, похожие на глаза ребенка. В этом-то и заключалась его привлекательность – Энтони окружала аура человека, так и не ставшего до конца взрослым.

Когда в тот вечер Хартли пришли на обед с Эммой, я заметила, что ей они тоже понравились. Они очаровали ее своим нетрадиционным образом жизни, так же как и меня.

Джил и Энтони жили скромно, но счастливо в крохотном домике с двумя комнатами на втором этаже и двумя на первом. На первом этаже имелась пристройка, в которой располагалась ванная комната, а это значило, что было невозможно воспользоваться туалетом без того, чтобы все присутствующие об этом не узнали.

Помню, как я впервые пришла к ним на ужин и с ужасом думала, что будет, если мне захочется пи-пи, – мне казалось, что все в доме меня услышат. Но у Джил и Энтони была эта способность заставлять людей расслабиться. Они умели смеяться над собой.

Что ж, теперь мне кажется, что у Джил нет другого выхода – то есть, скорее, не было. Она уже многие годы была единственным кормильцем в семье, в то время как Энтони предавался мечтам. И в своих мечтах он видел себя то поэтом, то драматургом, то кем-то еще. В общем, творцом со степенью магистра гуманитарных наук.

Поэтому Джил оплачивала аренду жилья, в то время как Энтони лелеял свои мечты, о чем свидетельствовали горы книг, разбросанных по всему дому. Иногда их скапливалось так много, что между ними трудно было пройти.

Хотя Джил это совсем не напрягало.

– Однажды он за всё воздаст мне сторицей, – обычно говорила она. – Когда напишет свой бестселлер.

После этих слов они обычно заговорщически хихикали, не отрывая глаз друг от друга, – в этом было столько неприкрытой сексуальности, что для человека со стороны это казалось выходящим за рамки приличия.

Казалось, что Джил – постоянно в работе, в то время как Энтони постоянно пытается очаровать кого-то. Каждый раз, когда мы к ним приходили, нам предлагали обсудить нового писателя или философа, так что Марк возвращался домой, неодобрительно вздыхая.

Но только про себя, черт побери.

И если говорить начистоту, то я завидовала их мечтам и простоте их жизни. Две комнаты наверху. И две внизу.

Так что вчера вечером, направляясь к ним домой, я улыбалась про себя, думая об Энтони, который непременно выигрывал все соревнования в кегли. Мне представлялась Джил, светящаяся от гордости на заднем плане, которая подмигивает Энтони при вручении ему очередного кубка. Я думала о том, как им повезло, потому что их мечта отличается от нашей с Марком – с ее неподъемной ипотекой и кредитами, которые мужу придется выплачивать. А мне придется сидеть дома. И увязать в этом доме все больше и больше. Проживая свою идеальную жизнь.

Итак, я оставила Бена на пороге, чтобы поторопить Энтони.

– Бен, милый, постой здесь минутку. Я ненадолго.

Когда они не ответили на звонок в дверь, я не придала этому значения, потому что Хартли проповедовали теорию «открытых дверей», и я очень часто входила к ним, не пользуясь звонком. «Входите без всяких церемоний», – говорили они обычно. Я так и вошла, зовя их по именам.

Если честно, мне никогда не нравилась эта идея с «открытыми дверями». И я вечно боялась, что застану их в момент ссоры или, что еще хуже, в момент примирения. Именно поэтому я оставила Бена на пороге, прошла через кабинет в столовую и довольно громко позвала: «Энтони! Джил! Вы куда подевались? Пора начинать игру в кегли. И все хотят знать…»

А потом я увидела. Алый цвет.

Яркий и раздражающий, он был… повсюду.

Через всю стену шли капли крови, походившие на еще не высохшую абстрактную картину.

А он лежал в большой и кошмарной алой луже и смотрел в потолок невидящими глазами. Мертвый.

Возможно, инспектор была права. Любой нормальный человек на моем месте позвал бы на помощь. Закричал бы.

Но я могла думать лишь о том, что Бен не должен этого увидеть. Я зажала рот руками, крик звучал только в моем воображении.

Я даже не проверила его пульс. Просто прошла на кухню. Не знаю, почему в тот момент не подумала о мобильном, – перед глазами у меня почему-то был телефон на кухонной стене.

«Быстрее к телефону, Софи. Быстрее к телефону…» – вот и всё, о чем я в тот момент думала.

А потом… потом я увидела ее. Сидящей на полу, прислонившись спиной к буфету. Она тоже смотрела ничего не видящими глазами. Кровь лилась у нее из раны на животе и по волосам. Она повернула глаза в мою сторону. И ничего больше. Только глаза.

А кровь все продолжала течь. Густая. Теплая. Алая.

Я изо всех сил пыталась зажать рукой рану на животе. Пыталась остановить ее.

«Боже, прошу тебя, пусть она остановится».

Я слишком боялась трогать рану у нее на голове, потому что ее края очень широко разошлись – там виднелось что-то белое и отвратительное, словно ее мозг вытекал сквозь череп. А так как теперь из-за Джил я не могла дотянуться до телефона, то вспомнила о мобильном в кармане своей куртки. Я не знала номера дома, так что мне пришлось описать горшки с петуниями перед ним. «Торопитесь, вы обязаны поторопиться!» И лишь потом я позвонила Марку.

– Бен стоит на пороге. Дома Энтони и Джил. Тебе необходимо прийти, Марк. Немедленно. Это просто кошмар. Уведи его. Не позволяй ему войти в дом. Что бы ты ни делал, не позволяй ему войти.

Все остальное происходило, как в густом тумане.

Позже записи телефонных разговоров показали, что я еще дважды звонила в экстренные службы, что кто-то пытался объяснить мне, как я должна помочь Джил, но я ничего этого не помню. Всё, что мне запомнилось, – это сюрреалистическое смешение красок. Привычных и мерзких. Знакомые оранжевые кофейные чашечки, аккуратно стоявшие на полке, и тепловатая, отвратительная влажность на руках. Я всё давила и давила на рану изо всех сил.

И ждала.

И все это время Джил пристально смотрела мне в глаза.

Держа в руке большой нож.

И вот еще что…

Руки у меня были все в крови.

Глава 8

В недалеком прошлом

– И что ты обо всём этом думаешь? Все-таки хочешь сделать это сегодня? – По запинающемуся голосу Натана, звучавшему в трубке, Эмма поняла, что он хочет сказать что-то еще. Она смотрела, как Тео достает из зеленой коробки машины и тракторы.

– Послушай, Эмма, это насчет пятницы…

– Да всё в порядке, Натан. Ты же меня знаешь. Я не нищенствую. Так что не считай себя обязанным…

– Да нет, я о полиции, Эмма. Мне пришлось всё рассказать полиции о вечере пятницы. И мне очень жаль. Я хочу сказать, что это – частное дело и к ним оно не имеет никакого отношения. Но они загнали меня в угол, и я не знал, что делать.

– Понятно. Но не волнуйся, Натан. Правда. – В этот момент раздался дверной звонок. – Послушай, кто-то звонит в дверь. Это может быть Софи. Давай я тебе перезвоню?

– Ладно. Но ты сообщишь мне до ланча? Я имею в виду малиновку Тео. И я искренне надеюсь, что тебе не навредит то, что я им сказал.

– Да, да. Конечно. Прошу тебя, не дергайся по поводу этого своего разговора с полицией. Ты ни в чем не виноват.

Эмме было необходимо срочно обсудить случившееся с Софи, чтобы понять, какие все дают показания, поэтому она была совершенно не готова увидеть женщину в гражданском платье, сунувшую ей под нос свой жетон, еще не начав с ней говорить. Вскоре эта женщина уже шарилась по ее кухне и откровенно читала надписи на доске, как будто наличие жетона давало ей право на подобное бесцеремонное поведение. Грубое. Назойливое. Агрессивное. Эта женщина, эта детектив-инспектор Мелани Сандерс, всюду совала свой нос без всякого на то оправдания. Она задавала вопрос за вопросом не только о прошедшей пятнице, но и о Натане, который остался на ночь после обеда – как будто это имело отношение к чему-либо, – и заставила Эмму еще раз подробно описать всё, что происходило на этой дурацкой ярмарке. И повторять это снова и снова. Описывая каждого человека, которого она видела и с которым общалась в тот день. И всё то, что происходило в палатке.

«Боже, и почему я позволила Софи втянуть меня во всё это?»

– Послушайте, я не помню всего, что говорила в тот день в палатке. Как я уже вчера рассказывала, мы просто веселились. Все посетители были умиротворенные и подыгрывали мне. Большинство уже пропустили по паре стаканчиков, и все мы много смеялись. Они знали, что мои предсказания несерьезны. Что я всё выдумываю. Знаете, как это бывает: счастливые номера, счастливые цвета, высокие таинственные незнакомцы… Я вчера всё это уже объяснила полицейскому, который заходил ко мне. И вообще, это была услуга, которую я оказала подруге. Для того чтобы собрать немного денег.

– И вы не помните, что сказали Джил Хартли?

– Смутно.

– На ваш взгляд, с ней всё было в порядке?

– В одном из киосков она, как и все, выпила парочку «Пиммсов»[26]. В остальном же с ней всё было в порядке. Она наслаждалась происходящим.

– Просто всё складывается так, что вы, вероятно, были последней, кто ее видел.

– Что вы сказали?

Всё вокруг замерло.

– Понимаете, после того как мы свели воедино все показания, получается, что после разговора с вами она направилась прямо домой.

Несколько мгновений Эмма молчала, глядя то в пол, то на инспектора.

«Черт».

– Но когда я видела Джил, с ней всё было в порядке. В полном.

– Это вы так говорите.

– А вы уже знаете, что произошло? Кто-то вломился в дом?

– Нет. Именно поэтому мы и пытаемся точно выяснить, что же случилось.

– А Джил… она всё еще в коме?

– Послушайте, боюсь, что я не смогу обсудить с вами состояние миссис Хартли. – С этими словами женщина-полицейский встала и положила свою карточку на стол. – Ладно. Не буду больше надоедать вам. Но если вы что-то вспомните… Любую мелочь…

– Да, конечно.

* * *

Спустя два часа Эмма, кутаясь в пальто, чтобы защититься от ветра, еще раз проигрывала эту беседу у себя в голове.

– Натан, мне кажется, полиция думает, что я была последним человеком, который видел Джил. Перед тем как она пошла домой. – Эмма понизила голос, хотя, осмотревшись, поняла, что в этом нет никакой необходимости, потому что Тео был уже далеко впереди: шел вприпрыжку, толкая перед собой ногами большой камень, и в подошвах его кроссовок ярко поблескивали огоньки.

Натан продолжал идти, неловко вывернув руку, для того чтобы клетка с малиновкой не слишком раскачивалась.

– Ага. Конечно. Боже… – Он замолчал на какое-то время, нахмурился и прикусил губу. – Это объясняет, почему полиция повсюду сует свой нос. Но ты не волнуйся. То есть я хочу сказать – тебе не о чем беспокоиться. Ты же сказала, что, когда ее видела, с ней всё было в порядке.

– Да. Она ничем не отличалась от всех других. Немного под мухой от этих «Пиммсов», но это – всё.

– Ну, вот видишь. И ничего больше ты сказать не можешь. Само по себе все это ужасно, но они говорят, что в дом никто не вламывался, так что это, должно быть, домашние разборки. Думаю, что, если Джил придет в себя, им придется решать, предъявлять ей обвинение или нет. Вот в чем всё дело.

– Так что, ради всего святого, там, по-твоему, произошло?

Натан приподнял бровь.

– Ну, говори уже…

Он уставился в землю.

– Если ты что-то знаешь, Натан, то обязательно должен рассказать мне. У меня от всего этого ум за разум зашел.

– Ну, по-моему, всё очень тривиально, ты не находишь?

– Тривиально? Ах, ну да, нанесение увечий и убийство – вещи для Тэдбери абсолютно «тривиальные», не так ли?

– Да ладно тебе, Эм. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мне и в голову ни за что не пришло бы, что Джил способна на нечто подобное, но это вовсе не бином Ньютона. Совершенно очевидно, что он ходил на сторону. Думаю, что Джил об этом узнала и взбесилась.

– Ты что, разыгрываешь меня? Неужели ты думаешь, что…

– Быстрее, черепахи! – Тео хмурился, и в его тоне слышалось нетерпение; он повернулся и стал взбираться по склону холма.

– Давай лучше сосредоточимся на малиновке, – понизив голос, предложил Натан и удивил Эмму тем, что взял ее под руку.

Они все трое согласились, что малиновку надо выпустить точно в том месте, где ее нашли. Какое-то время бедная птаха находилась на грани жизни и смерти. Несмотря на то что ее кормили из рук и окружили нежностью, заботой и любовью в птичнике Тома, сперва всё шло не очень хорошо. А потом неожиданно произошло то, что Том назвал воскрешением святого Лазаря. Однажды утром он вышел на улицу и увидел малиновку скачущей по дну клетки. Ела и пила она уже вполне самостоятельно и поглядывала на Тома, словно хотела спросить: «Какого черта я здесь делаю?» После этого восстановление пошло очень быстро – вскоре малиновка уже проверяла свои крылья, летая между жердочками в клетке. По мнению Тома, у них было не так много времени – у птахи было больше шансов выжить в том случае, если ее отпустят на свободу до того, как она привыкнет к неволе, и до того, как их забота станет для нее обузой.

Как ни странно, Тео ни разу не предложил оставить птичку у себя, что было удивительно для Натана, но не для Эммы. Как и бабушка Эппл, она была апологетом свободы. Ее привлекали великолепие открытых пространств и дикая природа. Возможно, Тео когда-то услышал ее рассуждения на эту тему.

– Здесь. Кажется, это было здесь. – Мальчик топнул ножкой возле живой изгороди, и Эмма оглянулась вокруг. Да. Изгородь, из-за которой появились собака и Натан, была совсем рядом.

– Отлично, юноша. Что ж, полагаю, право выпустить ее на свободу принадлежит тебе. Ты готов? – Натан поставил клетку на землю.

– Птичка может немного нервничать, Тео. – С этими словами Эмма нагнулась к сыну, чувствуя, как Натан наблюдает за ней.

Тео открыл дверцу клетки, и они стали ждать. Сначала их сбило с толку то, что малиновка ничего не делала. Все трое обменялись взглядами. Подождали еще немного. Эмма уже стала переступать с ноги на ногу от нетерпения, когда птичка совершенно неожиданно перескочила на проволочное основание открытой дверцы, а оттуда – на землю. И вновь повисла напряженная пауза; казалось, что малиновка не собиралась двигаться дальше.

– Все замрите, – прошептал Тео. – Я думаю, она прощается.

В мгновение ока птичка взлетела – сначала, на секунду, на ближайший куст, а потом – на телеграфный столб.

– Вы думаете, она будет к нам прилетать? – Тео поднял лицо к небу, рукой прикрыв глаза от солнечных лучей.

Но Эмма его не слушала – она чувствовала на себе взгляд Натана и видела озабоченное выражение его лица.

– Они едут в Корнуолл.

– Не понял?

– Софи и Марк. Они едут в Корнуолл. И это хорошо, не согласен? Я имею в виду, после всего того, что ей пришлось пережить. После всего этого потрясения, когда она их нашла.

Теперь Натан был в замешательстве.

– А это значит, что нам надо закончить проект кулинарии. Сделать для Софи сюрприз. – Эмма говорила ровным голосом, но Натан нахмурился.

– Ты это серьезно? А мне казалось, что ты все поставишь на паузу… То есть, я хочу сказать, ни у кого в Тэдбери, и у Софи в первую очередь, не будет желания…

– Нет, нет. Мы должны продолжать, Натан. Поверь мне. Это самое лучшее, что мы можем сделать для Софи. Ей это необходимо именно сейчас.


Сегодня, 18.00

Я отказываюсь смотреть в окно, потому что этот отрезок пути слишком прекрасен, – его я когда-то любила больше всего. Он проходит по морской дамбе в Долише[27], где в какой-то момент ты чувствуешь, что летишь, как будто поезд едва касается колесами поверхности воды.

Этот путь восхитителен, но сегодня он еще и синоним опасности. Произнесите «Долиш», и у всех перед глазами встают телевизионные кадры – полотно железной дороги, смытое тем жутким штормом[28]. Поэтому я размышляю: «Всё ли будет в порядке? Или ветер усилится и нас снова задержат?»

В конце концов, мы потеряли между станциями тридцать минут – и всё из-за какой-то жалкой проблемы с сигналами. Они так и не объяснили нам, что стало ее причиной. Но сейчас я веду себя, как настоящая паинька. Стараюсь держать себя в руках и даже извинилась перед проводником за то, что слезла с поезда. В какой-то момент я испугалась, что он будет настаивать на том, чтобы на следующей станции меня высадили и отправили в больницу на обследование. Боюсь, что все окружающие считают меня не совсем нормальной, но, кажется, проводник списал это всё на стрессовое состояние, в котором я нахожусь, и теперь, узнав о Бене, выделил мне тихое местечко в самом начале вагона первого класса.

Мне, Марку и доктору, которому, как я подозреваю, поручено негласно следить за мной, так как он бросает на свою жену извиняющийся взгляд всякий раз, когда отрывается от своей книги.

– С вами всё в порядке, Софи? – спрашивает он.

– Да. Благодарю. Прошу вас, не думайте, что вы должны сидеть рядом и заботиться обо мне. Со мной все хорошо.

– Нет проблем. У меня есть книжка. Дайте знать, если почувствуете себя хуже.

Так что мне приходится выдавить из себя улыбку, после чего я смотрю на Марка, притворяясь, что это просто наше очередное путешествие – та-там, та-там – и что я – простая пассажирка, пытающаяся убить время, в то время как в реальности у меня в голове постоянно звучит мантра, и в ней я умоляю Господа, в которого мало верю, чтобы этот поезд продолжал двигаться.

«Ну, пожалуйста».

Марку только что звонил Натан. Он был по делу в Сомерсете, а сейчас направляется в больницу, где попытается разрулить эту глупость с идентификацией мальчиков. Я хочу сказать, видит Бог, они не настолько похожи. Если положить рядом два их фото, то всё сразу же станет ясно. Я начинаю терять терпение, но такое впечатление, что в больнице не хватает персонала, а имеющемуся приходится следовать своим правилам. Они не могли отложить операцию до того момента, как станет понятно, кто есть кто, потому что она была слишком срочной. Но им хотелось бы, чтобы рядом оказался кто-то, знающий мальчиков, для того чтобы идентифицировать их сразу же после операции. В клинике всё еще царит жуткая путаница. Из обрывков информации, которые медицинская сестра успела сообщить мне до того, как все воды в рот набрали, я поняла, что у одного из мальчиков – коллапс легкого[29], а у второго серьезно повреждена селезенка. Но теперь сотрудники больницы жестко следуют правилам и не собираются делиться с нами информацией до тех пор, пока не будут выяснены имена мальчиков.

Мое состояние напоминает агонию. Хочу ли я, чтобы у моего ребенка был коллапс легкого? Или поражение селезенки? И то, и другое кажется мне ужасным, но поражение селезенки почему-то звучит более угрожающе, и я чувствую себя каким-то монстром, который желает более опасной травмы кому-то другому. Я просто не могу думать, что им может оказаться Бен. Селезенка… Я не хочу, чтобы это был Бен.

Итак… Ах да, нам надо ждать. Натан сейчас едет в Дарндейл, и он обещал позвонить, если появятся какие-то новости, когда мальчиков вывезут из операционной.

Марк протягивает мне телефон, и я пытаюсь поблагодарить Натана, но слова застревают в горле, и мне приходится вернуть трубку. Все выглядит так, будто любой жест доброй воли – уже слишком. И эта часть побережья кажется мне сейчас чересчур красивой. Именно поэтому я сижу, опустив глаза, и стараюсь не обращать внимания ни на взгляды, которые бросает на меня доктор, ни на пролетающие за окном слишком прекрасные виды. На чаек у нас над головами и шапки пены на набегающих волнах. Вместо этого разглядываю какое-то пятно на полу – от кофе? – и мысленно клянусь себе, что с этого самого момента моя жизнь изменится, что я сама изменюсь и стану лучше, как человек и как мать.

«Если только ты даруешь мне это».

Глава 9

В недалеком прошлом

Детектив-инспектор Мелани Сандерс наполнила две ярко-розовые кружки из большого кофейника и уставилась на свою соседку.

– Ты опять на всю ночь уходила в мир иной[30]? – Было видно, что она довольна своей ранней шуткой, в отличие от Синтии, которая застонала, а потом вытянула вперед обе ладони, своим цветом напоминавшие кружки.

– Мне к пятнице надо закончить шесть циновок. Это просто невозможно.

Мелани улыбнулась. Синтия, как и многие другие художники, жила, казалось, в круглогодичном состоянии искусственно создаваемого ею биполярного хаоса. То вверх, то вниз. То нищий, то платишь за всех. То безработный, то от работы не продохнуть. И ничего никогда в меру. Несмотря на все ее жалобы, которые Мелани научилась игнорировать, именно такую жизнь Синтия обожала. В ней, художнице, была необходима трагедия, что отражалось в ее своеобразной манере одеваться – сегодня она была в желтовато-зеленом комбинезоне и черных ботинках «Доктор Мартинс»[31].

В самом начале их дружбы Мелани сделала большую ошибку и попыталась сыграть на амбициях подруги:

– Почему бы тебе не найти работу, Синтия? Знаешь – правда, для тебя оно будет новостью, – это когда ты каждый день приходишь в офис, а в конце месяца тебе за это платят.

Но выражение лица Синтии было настолько болезненно высокомерное, что Мелани сразу поняла: ей лучше молчать. Сегодня она заглянула в мастерскую и увидела там три рамы для сушки белья с длинными полосками хлопчатобумажной ткани, выкрашенной в различные оттенки розового. По всей видимости, Синтия проработала всю ночь. В настоящий момент «фирменным продуктом» были циновки, которые она плела в традиционном стиле: вручную выкрашивала полоски ткани, а потом сплетала их в яркие современные узоры. Эффект был потрясающим, и текущий заказ, который она получила от бутик-отеля, где их собирались вешать в качестве украшения на стены, впечатлял. Проблема заключалась в площади стен. Заказ был на две дюжины циновок, а если учесть, что обычно Синтия делала за раз две-три штуки, его выполнение было под угрозой.

– Может быть, ты мне поможешь, Мел? – Синтия наклонила голову и говорила тоненьким детским голоском.

– О-о-о-о, не-е-ет. Мы это уже с тобой обсуждали. Ты говоришь, что тебе нужна помощь. Может быть, ты в это искренне веришь, но я на своем горьком опыте убедилась, что ты просто не переносишь, когда кто-то приближается к твоей работе. Да и в любом случае у меня новое дело в Тэдбери. В ближайшее время я буду занята.

Мелани постаралась, чтобы это прозвучало значительно. Она не была готова признаться даже Синтии, что это ее первое дело после столь долго ожидаемого повышения оказалось предметом постоянных насмешек в отделе. Несчастная домашняя разборка.

– А мне казалось, что тебе уже известно, кто это все сделал…

– Ну, в общем, да. Но мы не можем заявить, что все так просто. – То, что Мелани пыталась защищаться, выдавало ее с головой. – Я все еще жду результаты вскрытия. И записи телефонных разговоров. Кроме того, у нас нет убедительного мотива.

– Э-э-э, прости меня, но я видела его физиономию.

– Люди говорят, что они любили друг друга.

– Ага, конечно.

– А я думала, что цинизм – это часть моей работы.

– А она-то как, выживет? Жена? Иначе все расследование теряет смысл.

– Не знаю. Кстати, я прямо сейчас еду в больницу. Купить что-нибудь в городе?

– Хомити-пай[32].

– Не поняла?

– Хомити-пай.

– А что, ради всего святого, это за хомити такой?

– Ты и вправду безнадежна, Мелани. Это все из-за того, что ты питаешься в столовках.

– Прости.

– Нет, не прощу. К твоему сведению, хомити-пай – это утонченная смесь картофеля, лука и чеснока в легком песочном тесте.

– То есть это просто пирожок с начинкой.

– Нет, я так больше не могу…

Теперь наступила очередь Мелани улыбаться. Она нашла свою соседку по объявлению в газете, когда перебралась в Плимут. И не ожидала, что та задержится надолго, особенно после того, как Синтия сообщила ей, что владеет домом, относящимся к Викторианской эпохе, с окнами, выходящими на Певерелл-парк[33], хотя у нее явно не хватало средств на его модернизацию. В спальнях отсутствовало центральное отопление, не было нормального душа. Но Мелани очень быстро влюбилась в этот контраст между привычкой к изысканной кулинарии и буйством красок выкрашенных полос из хлопка и собственной работой, со всеми ее алкоголиками, проститутками, насилием и убогими, мерзкими – если говорить о нынешнем периоде, – мелкими преступлениями. По правде говоря, реальные убийства случались довольно редко, и именно поэтому она была обижена тем, что ее подключили к расследованию дела в Тэдбери. Синтия права. Это совсем не похоже на настоящее расследование убийства. И если Джил умрет, даже предъявлять обвинения будет некому.

– Тогда встретимся вечером.

– И, скорее всего, ты найдешь меня в чане со свекольной краской.

* * *

Больница города Дарндейл, как и большинство ее многоэтажных современниц, выглядела настолько же мрачно, насколько были мрачны страдания, в изобилии присутствовавшие в ее палатах. Совсем рядом с главным входом пациенты с лишним весом, одетые в дешевые вещи, прятались от обслуживающего персонала, затягиваясь сигаретами. При этом Мелани не заметила, чтобы кто-то из них осознавал всю иронию этой ситуации. Внутри было немногим лучше. Инспектор на мгновение остановилась перед буфетом и взглянула на прилавок. Уже давно шли разговоры, что этот буфет должны заменить на салатный бар, но она вновь столкнулась со смотревшими на нее из витрины с издевкой пирожными с кремом, пончиками и сосисками в тесте.

– У вас есть хомити-пай?

Необъятных размеров женщина средних лет, стоявшая за прилавком, вся порозовевшая от близости гриля, безучастно пожала плечами. Мелани осмотрела кондитерские изделия и пирожки и ретировалась.

Джил Хартли все еще была в реанимации на четвертом этаже. Честно говоря, в этом посещении не было никакого смысла, но Мелани хотела еще раз взглянуть на женщину, находящуюся в центре расследования – первого, которое ей поручили возглавить после повышения и перевода в Девон. А кроме того, ей пообещали, что будет возможность поговорить с врачом, ведущим Джил, который скоро должен был пойти на обход. Мелани было необходимо, чтобы эта женщина пришла в себя, иначе Синтия окажется абсолютно права. Предварительное вскрытие не указывало на наличие кого-то третьего.

Кома Джил, как удалось выяснить Мелани, не имела никакого отношения к ножевой ране и явилась результатом повального увлечения мраморными столешницами: Джил здорово раскроила себе голову, когда падала на пол. Часть мозга вышла наружу, и именно поэтому ее ввели в медикаментозную кому – чтобы дать время отеку опасть. Одному Богу известно, каков реальный масштаб ущерба. Рана в животе вызвала большую кровопотерю, но жизненно важные органы не пострадали. В этом смысле женщине повезло.

«Или не повезло…» – подумала Мелани, глядя на плотные шторы в палате и представляя себе, что ждет несчастную, когда она придет в себя. Повреждение мозга? Или – почти наверняка – тюрьма? Из коридора не доносилось никаких звуков, но инспектор могла представить себе шум вентилятора и гудение других приборов. Возле кровати находилась седовласая женщина в черной кофте. Круги под ее глазами были настолько темными, что их цвет совпадал с цветом кофты.

Мелани увидела, как изменилось лицо женщины, когда она подошла и предъявила свой жетон. Бывали моменты, когда работа и миссия делали ее действия очень важными и оправдывали любое вмешательство…

– Мы всё еще не можем в это поверить.

…Но только не сегодня. С матерями всегда было сложнее всего.

– Понятно. Для вас это, должно быть, жуткий удар, миссис?..

– Бэйнз.

– Миссис Бэйнз.

– Они были так счастливы друг с другом…

Мелани промолчала.

– По крайней мере, они казались счастливыми. – Мать Джил пошевелилась в кресле.

– Послушайте, это необязательно делать сейчас, но, может быть, если у вас есть силы, вы ответите на несколько вопросов?

– Простите?.. Ах да, конечно. – Внезапно она возбудилась, посмотрев на дочь. – Только давайте не здесь. Говорят, что Джил может всё слышать.

Какое-то время они неловко стояли в коридоре; мимо них проходили посетители, многие из которых ничего не видели вокруг.

«Простите, не подскажете, как пройти в кафетерий?»

– Так, значит, миссис Бэйнз, вы не знаете ни о каких проблемах, которые беспокоили вашу дочь в последнее время?

«Простите, а рентгеновский кабинет на этом этаже?»

«Послушайте, у нас конфиденциальная беседа…»

В конце концов, им пришлось перейти в небольшой альков возле лифтов.

– Вы, наверное, думаете, что кто-то из них изменял, да? Или занимался чем-то незаконным, вроде наркотиков или азартных игр? Ведь именно об этом все сейчас шепчутся в Тэдбери, не так ли?

– Боюсь, что досужие домыслы нам ничем не помогут, миссис Бэйнз. Мы просто пытаемся выяснить, что произошло.

Женщина промолчала, и Мелани решила потихоньку исчезнуть, дав ей возможность вернуться к кровати дочери и взять книжку с прикроватной тумбочки.

Перед глазами у нее возникла знакомая и успокаивающая картина матери, читающей своему ребенку, и Мелани вспомнила, как ее собственная мама обычно забиралась к ней в постель, когда читала ей книжку, – и в ушах раздалось множество забытых голосов. От этого Мелани почувствовала себя не в своей тарелке. Ведь она вмешивается в чужую жизнь… Увидев, как миссис Бэйнз перевернула страницу, детектив отвернулась, благодарная шуму, донесшемуся из коридора. По нему шел нужный ей врач, окруженный студентами.

Мелани уже было приготовилась подойти к нему и рылась в сумке в поисках записной книжки (она пользовалась книжками большого формата, потому что всё никак не могла подобрать себе очки), когда в конце коридора что-то промелькнуло. Красное пальто. Распущенные длинные темные волосы. Этого было достаточно. Женщина, прижимавшая к себе ребенка, повернулась на 180 градусов и исчезла за углом, но что-то в животе Мелани – что-то, чего она не могла описать словами, но чему в процессе работы привыкла доверять, – заставило ее броситься по коридору.

– Прошу прощения!

Женщина повернулась и притворилась удивленной. Малыш склонил головку, очевидно, засмущавшись.

– Мисс Картер, не так ли?

Эмма стояла, вся напрягшись, сжимая свободной рукой коробку с нарезанными фруктами.

– Инспектор. А я просто… – Тут она осмотрелась вокруг, разглядывая указатели в различные палаты и пытаясь, по-видимому, почерпнуть в них вдохновение, а потом вновь перевела глаза на Мелани, которая опять обратила внимание на ее странные глаза.

«Эти непонятные разноцветные точки».

– Как раз несла кое-что Джил. Хотела посмотреть, как у нее дела.

– Это очень мило с вашей стороны. Сейчас с ней ее мать. А я не знала, что вы так близки… Раньше вы мне об этом не говорили.

После этого лицо Мелани приняло официальное выражение, и она замолчала – прием, который выручал ее, еще когда она носила форму. Помог он ей и сейчас, когда инспектор была в гражданском. Она ждала с абсолютно нейтральным лицом. Ждала, когда Эмма Картер вновь заговорит.

И не скажет что-то, что сможет объяснить то непонятное выражение, которое Мелани сейчас видела на лице этой странной и необыкновенной женщины.

Глава 10

В недалеком прошлом

Сначала я не была уверена, что стоит ехать сюда. Марк считал, что это самое лучшее место (наша любимая часть Корнуолла), где я смогу как-то осмыслить произошедшее. А я… что думала я?

Я волновалась, что эта поездка может навсегда отвадить нас от этого места.

Если бы вы неделю назад спросили меня о Лизарде[34], я бы заулыбалась и утомила вас своими рассказами: сказала бы, что уже по пути туда у меня расслабляются плечи, как будто я расстегиваю рубашку со слишком тесным воротничком. Это место было нашим секретом – такую тайну лучше не раскрывать толпам туристов, которые проезжают дальше на север в более знакомые и очевидные места вроде Рока и Падстоу[35].

Чтобы узнать Лизард, надо проехать мимо плоского и малопривлекательного пейзажа Королевской базы военно-морских воздушных сил, улыбаясь про себя обманчивости окружающей тебя природы. Потому что если отъехать всего несколько миль в любую сторону от аккуратной, но малопривлекательной территории, обнесенной решеткой, то перед вами откроется настоящий калейдоскоп неожиданных и почти нетронутых цивилизацией мест. Реку Хелфорд, от видов которой у вас перехватит дыхание, лучше всего исследовать на лодке: светлый песок сотен идеальных бухточек, где даже в летние месяцы достаточно места, чтобы сыграть в крикет, и везде по побережью разбросаны населенные пункты с обладающими чувством собственного достоинства белеными коттеджами, которые спускаются по крутым склонам к крохотным, но используемым для дела заливчикам.

Для меня это место обладает вечным ароматом прошлого – ароматом тех отпускных дней, когда комната не воняла пластилином, подгузниками и «Судокремом»[36], а благоухала круассанами и хорошим кофе. А еще сексом. А вы как думаете? Это было время совсем другой Софи, еще до нашей свадьбы, когда мы с Марком много работали – и он, и я – и круто отдыхали. Дневной секс. Только представьте себе: кофе, тосты и вы, обнаженные, в постели, слизываете друг у друга растаявшее масло с пальцев. Это было время, когда отпуск и праздники, проведенные вдали от Лондона, имели острый привкус действительно заслуженного отдыха. Необходимого. Драгоценного.

И вот теперь я сижу на ступеньках крыльца давно знакомого коттеджа, зажав руки между коленями, и волнуюсь о том, что в этом году очарование этого места будет разрушено. И его магия исчезнет.

Еще когда мы ехали в машине, я испытала приступ панической атаки – неожиданное непреодолимое желание развернуться и спрятаться от людей в собственном доме, но потом в зеркале я увидела Бена, сидевшего на заднем сиденье с новой удочкой на коленях… Я опустила окно и подставила лицо потокам воздуха, чтобы успокоиться.

Не знаю, что надо рассказывать ребенку, когда происходит что-то страшное. В идеале – ничего, но проблема в том, что они реагируют на окружающую атмосферу, замечают, как взрослые шепчутся, и, уж конечно, видят полицейские машины и бело-голубую ленту[37]. Так что пока мы сказали Бену, что в деревне случилось нечто очень нехорошее, но ему не стоит волноваться, потому что мы уедем, устроим себе небольшие каникулы, пока здесь всё не успокоится.

– А что случилось, мамочка?

– Несчастный случай. Энтони умер от несчастного случая, и это очень печально. Но тебе об этом не стоит волноваться, Бен.

– А мы тоже умрем от несчастного случая?

– Нет. Конечно, нет.

Сын был явно рад, что оказался здесь. Это было одно из тех молниеносных решений, которые так редко случались в нашей жизни, и одно из тех немногих мест, где мы могли действительно отдохнуть всей семьей. Для Марка отпуск – это всегда проблема, потому что ему без конца приходится подстраиваться под своих сотрудников, желающих отдыхать в пик сезона. Именно поэтому июль и август всегда тянулись в Тэдбери так долго и нудно, после того как я родила Бена. Стыдно признаться, но до того момента, как у нас появились Эмма с Тео, я просто ненавидела лето в Девоне. Повсюду – толпы туристов, а я, как это ни парадоксально звучит, чувствую себя одинокой, потому что Марк вечно завален работой.

Так что это было очень необычно – попасть сюда в самый разгар сезона. Обычно мы приезжали или весной, или осенью. Марку удалось договориться о доме лишь потому, что нас здесь хорошо знали. На этой неделе в нем должен был жить родственник хозяев, но, к счастью, он в последний момент отказался. Нам просто повезло.

Повезло?

Нет. Здесь все вокруг кажется мне нереальным – настолько разительно это место отличается от того, что осталось дома.

Я подняла глаза.

Здесь абсолютно ничего не изменилось. Все тот же привычный вид. Те же самые деревья, взбирающиеся по гигантским террасам на противоположный холм. Цветы в зеленой изгороди пахли сильнее, чем дома, и их аромат смешивался с запахом морской соли, который приносил ветер.

Да. Я закрыла глаза, чтобы лучше ощутить его. Это именно то, что мы всегда замечали и больше всего ценили по прибытии. И по чему сильнее всего тосковали, возвращаясь домой.

Аромат моря.

– С тобой всё в порядке? – Я услышала позвякивание, когда Марк поставил бокал с вином на ступеньку возле меня, поэтому открыла глаза и левой рукой заслонила их от лучей вечернего солнца.

– Наверное, да. Я всё еще в шоке, но ты, скорее всего, был прав. – Вытянула свою правую руку, которую он взял и крепко сжал. – Поездка сюда – не панацея. Я хочу сказать, что каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу всю сцену вновь… Но ты прав: если б мы остались дома, всё могло бы быть значительно хуже. Там я точно сошла бы с ума с концами.

Он сидел рядом со мной, продолжая сжимать мою руку в своей, а другой рукой выковыривал мох, растущий между ступеньками крыльца.

– Послушай, Софи… Я знаю, что иногда бываю довольно… довольно беспомощным, и никогда не знаю, что говорить в таких случаях. Но ты ведь знаешь, что всегда можешь поговорить со мной? Или, по крайней мере, попытаться…

Я склонила голову. Я всё еще не поделилась с ним подробностями. Именно это Марк имеет в виду. По его лицу я поняла, что он вышел за пределы своей зоны комфорта. Муж выглядел испуганным, и я задумалась, не боится ли он, что случившееся может вернуть меня в то жуткое состояние, в котором я пребывала после рождения Бена. Я встретилась с ним глазами и попыталась улыбнуться.

– Я хочу тебя выслушать. Хочу тебе помочь. Но без спешки и давления. Только когда ты сама почувствуешь, что готова… Я хочу сказать, готова спокойно говорить об этом.

– Спасибо. Я попробую. Но сначала мне надо… я не знаю, как это сказать… переварить всё это, что ли?.. Я не могу подобрать нужные слова, Марк.

– Р сорок пять[38].

– Прости?

– Рекламщик, который не может подобрать правильные слова!.. Я всегда говорил: просто счастье, что ты отказалась работать на меня. – Марк попытался заставить меня улыбнуться, и я была благодарна ему за это, а потом все внезапно изменилось, и в животе у меня возникло странное ощущение.

Муж все еще продолжал смотреть мне прямо в глаза, и мне стало грустно, что пришлось отвести взгляд первой.

Рекламщик? Еще одна вещь, которая кажется мне нереальной. Это до сих пор указано в моих профессиональных навыках на «ЛинкдИн»[39], но уже мало соответствует действительности. Иногда мне с трудом верится, что я этим когда-то занималась – и выживала в этом мире. Скажу даже больше: я была лучше многих. Подача материала. Слоганы. Однострочники. Сейчас мне кажется, что всё это происходило в каком-то параллельном мире…

Сначала, когда мы переехали в Девон, я всё рассказывала Кэролайн и Хизер. О невероятных ночных бдениях, когда надо было успеть к определенному сроку. О вечеринках, что мы устраивали по поводу новых контрактов. Один раз, немного перепив, я даже показала им клипы из рекламной кампании, ставшей впоследствии «вирусной».

– Так это ты написала эти тексты? Да я же их помню. Они были повсюду… Ты действительно сама их написала, Софи?

И Кэролайн, и Хизер недоверчиво смотрели на меня широко открытыми глазами.

– А почему же ты всё это бросила?

И тогда я развернула сюжет вспять и стала рассказывать, почему ничуть об этом не жалею.

– Приходилось работать сверхурочно. Мир, в котором правят мужики. Половина сидит на наркотиках, чтобы как-то держаться. Этим совершенно невозможно заниматься, когда у тебя дети. То есть если ты хочешь быть хоть какой-то матерью.

* * *

– Ты уверена, что не хочешь прилечь, Софи? – Марк все еще пытался очистить пальцы от мха.

– Да. Да, отлично. Прости – задумалась.

– Просто наш сын и наследник желает барбекю. А не твоего изысканного сибаса. – Он всё еще говорил фальшиво жизнерадостным тоном, и я вновь склонила голову набок, тронутая этими его попытками. И его терпением. – Мальчику хочется бургеров. Я возьму его с собой в супермаркет. А еще мы попытаемся найти замороженную наживку для рыбалки, если магазины всё еще открыты. Ты поедешь с нами?

– Нет. Если не возражаешь, я посижу тут. Надеюсь, что Хелен скоро вернется домой. – Я бросила взгляд на единственный коттедж, который видно с крыльца, – большое здание с двойным фасадом, погруженное в крепкие объятия глицинии и находящееся в нескольких минутах ходьбы дальше по тропинке.

Я очень хотела, чтобы она побыстрее приехала, и мое желание сбылось – я как раз наливала себе второй бокал вина, когда по гальке несуществующей дороги прошуршал знакомый потрепанный «Вольво», припарковавшийся на небольшой стоянке напротив.

Билл и Бен – спаниель и хайлендер-терьер – выскочили с заднего сиденья и, не обращая внимания на ворота, пролезли в щель в нашей живой изгороди. Сплошные слюни и виляющие хвосты чуть не опрокинули мой бокал.

– Ну, наконец-то вы приехали. Слава тебе Господи! – загремел голос Хелен: тугоухость – один из немногих признаков, выдававших ее возраст. – Пока что этим летом в коттедже жили абсолютные придурки. – У нее абсолютно седые волосы, но кожа все еще полупрозрачная и на удивление гладкая.

Когда она прошла в ворота, чтобы обнять меня, я ничего не могла с собой поделать и прижалась к ней чуть дольше положенного. И чуть крепче.

– Не могу передать, насколько я рада видеть тебя, Хелен, – тут мой голос сорвался. Что, естественно, заставило ее отстраниться и посмотреть мне прямо в лицо.

– Ну, и что у нас случилось?

* * *

Хелен мы встретили в наш самый первый приезд, когда только-только открыли для себя Лизард. Можно сказать, это ей мы обязаны тем, что мгновенно влюбились в него. И она, без сомнения, – одна из причин, по которой мы ежегодно возвращаемся в этот же коттедж.

Хелен знает всё и вся. С самого начала она щедро делилась с нами своим временем и знакомствами, направляя нас в лучшие кондитерские в Портлевене[40] и показывая лучшее место для послеобеденного чаепития – кафе с видом на реку Хелфорд. В наш самый первый визит Хелен свела нас с одним из своих друзей-яхтсменов (он дал наводку на небольшие пляжи, до которых можно добраться только по воде), а еще показала нам лучшие лодки в разных заливах, с которых стоило покупать улов – рыбу и крабов – по смешным ценам. Она научила нас открывать устрицы – шокированная и восхищенная моей изначальной брезгливостью. И это она нашла шампанское, когда мы, хихикая, как парочка тинейджеров, сообщили ей о помолвке во время своего третьего визита. Марк сделал мне предложение в бухте Кайнанс[41], потрясенный романтичностью и волшебством окружающей природы. Он совсем к этому не подготовился.

Хелен была в ужасе.

«А где же кольцо? Вы что, издеваетесь? Без кольца? И без шампанского? Марк, ты ведешь себя, как гребаный любитель».

Она исчезла в доме и появилась с бутылкой замороженного шампанского «Пол Роджер», объяснив, что хорошее шампанское – это то немногое, что у нее еще осталось, после того, как «секс был снят с повестки дня».

Хелен овдовела, когда ей было пятьдесят с небольшим, и вскоре после этого перебралась в Лизард. Вначале мы решили, что она со всеми ведет себя, как с нами, – экстраверт, который любит развлекать и в своем одиночестве рад любой компании. Но нет. С годами мы выяснили, к нашему большому удивлению, что это совсем не так. В комментариях в книге посетителей нашего коттеджа о ней говорилось как о раздражительной затворнице, которая, очевидно, делилась своими контактами, своей благосклонностью и дружбой лишь с избранными…

– Ты бледна, как лист бумаги, Софи. Что, ради всего святого, произошло?

Я попыталась справиться со слезами, но это меня ничуть не смущало. Я всегда знала, что легко расскажу все Хелен – практичной и здравомыслящей Хелен, которая не будет сентиментальничать и вздыхать, как многие в нашей деревне, притворяясь, что симпатизируют мне, в то время как их интересуют лишь зловещие детали.

«Неужели там действительно было так много крови?»

– Ты слышала о мужчине, которого убили в нашей деревне? В Тэдбери?

– Конечно. Читала об этом в газетах. И видела по телику. Просто ужас.

– Понимаешь, Хелен, его обнаружила именно я. Его и его жену. Они были моими друзьями.

– Боже мой… – Тут Хелен, как я и ожидала, не тратя времени на соболезнования, сводившие меня с ума дома, встала и объявила перерыв на пополнение запасов.

– Забудь про это вино. Нам нужно кое-что покрепче. И лед. Я сейчас вернусь. Присмотри за собаками.

Она вернулась не только с водкой, но и с подносом устриц.

– Как я вижу, Марк достал барбекюшницу, а это значит, что он собирается кормить тебя чем-то подгоревшим. Так что нам надо к этому подготовиться.

Впервые с субботы я услышала собственный смех – и, замолкнув, замерла.

– Не пытайся бороться с этим, Софи. Это все отсроченный шок[42]. Хорошо бы тебе поплакать… Но только не над устрицами, прошу тебя. – Хелен протянула мне салфетку. – Можешь разбавить спиртное.

К своему удивлению, плакала я довольно долго, но Хелен и не пыталась меня успокоить. А когда слезы прекратились, она осторожно подтолкнула меня к тому, чтобы я всё ей рассказала. Поделилась с ней.

«Не держи это в себе, Софи».

И это совсем не было похоже на просьбы женщины-полицейского. Ощущение совершенно другое. Поэтому я рассказала ей о крови и о том, как была шокирована видом мозгов Джил. И как чувствовала себя виноватой за то, что обратила внимание на оранжевые кофейные чашечки. И что я всё еще нахожусь в странном состоянии, словно вспоминаю прочитанное или увиденное в кино, а не то, что реально произошло в моей жизни.

В свою очередь, Хелен не просила меня остановиться или выкинуть всё из головы, а вела себя так, словно понимала, что мне надо досмотреть этот фильм до конца, чтобы воспринять всё произошедшее. Она еще раз проговорила со мной всю ситуацию и сказала, что мне придется повторять это много раз – для того чтобы привыкнуть. Снова и снова.

А еще она поведала – вполне обычным голосом, – что первые два года после сердечного приступа, случившегося с ее мужем, вновь и вновь переживала момент, когда обнаружила его, и это продолжалось до тех пор, пока она не выучила всю сцену до мельчайших подробностей. Как будто ей было необходимо быть уверенной в каждом приступе боли и в каждой секунде произошедшего, чтобы можно было принять это и научиться с этим жить.

– Люди советуют всё забыть и больше не думать об этом. И твой собственный инстинкт говорит тебе о том же. Но это не работает, – заявила Хелен. – Главное – научиться жить с мыслями об этом. Признать, насколько всё это было ужасно. Я понятно объясняю?

Я, кивая, плакала, и ела устриц, и пила водку, и благодарила звезды за то, что она есть в моей жизни, так что, когда возвратились Марк с Беном, они оба сказали мне, что я выгляжу значительно лучше.

– Ты опять улыбаешься, мамочка.

Марк выглядел успокоившимся. А я держала Хелен за руку, пока две собаки гонялись за фрисби, которое бросал им Бен.

* * *

В следующие два дня Хелен, как это было заведено, не докучала нам. Мы только обменивались несколькими словами утром и вечером. Я проводила время с мальчиками. Мы гуляли. Играли в карты. В «Монополию». А когда Марк и Бен отправились рыбачить на целый день, я с утра пораньше оказалась у нее на пороге. Наступило наше время.

– Ах, это ты… Хочешь сэндвич с крабом? Я с нетерпением ждала тебя, – Хелен встретила меня широкой улыбкой.

Мы отправились на ее «Вольво» в Коуврэк[43], припарковались на официальной парковке на вершине холма и медленно спустились к побережью, в наше любимое кафе. Здесь я должна выдать еще один секрет: если судить по внешнему виду, то это – убитое заведение с пластмассовыми столами и стульями и осами, устроившими хоровод над громадным мусорным баком, ожидающим, когда его заберет муниципальная служба. Но для тех, кто знает, – это благословенное место, где вам предложат лучший кофе в окру́ге и сэндвичи, полные самого сладкого и свежего крабового мяса, которое напрямую поставляется местными рыбаками.

Постояв немного в очереди, мы забрали наш заказ, расположились на скалах напротив и стали наблюдать за детьми, играющими на берегу.

– Ну и как ты себя ощущаешь? Только честно.

– Спасибо, Хелен, значительно лучше. Марк оказался прав. Это то, что мне было необходимо. Мне хотелось бы лишь одного – чтобы Бену не надо было идти в школу на следующей неделе. Честно говоря, мне не хочется возвращаться домой.

– Ты же знаешь, что всегда можешь пожить со мной. Добро пожаловать в любое время! Я тебе это уже говорила.

Я взяла ее под руку.

– Ты очень добра, но я должна думать о Бене. И потом, мне кажется, что мы и так уже слишком долго надоедаем тебе.

– Не говори глупостей. Те, кто жил здесь до вас, были настоящими придурками. Всю прошлую неделю здесь торчала пара, жаловавшаяся на крики чаек. Ты можешь себе представить? На чаек на побережье моря! А еще им не нравился запах масляной печки. И душ, расположенный на первом этаже. Нормальная барбекюшница без электрического выключателя их тоже не устраивала. Это был абсолютный чертовский кошмар. Если б это был мой дом, я бы их немедленно вышвырнула на улицу.

Улыбнувшись, я убрала волосы за уши и приступила к своему сэндвичу. Кусок краба упал мне на джинсы, и я отправила его прямо в рот.

– Вообще-то я хотела обсудить с тобой кое-что…

– Слушаю.

– Я всё о том же. Знаю, что ты можешь посчитать меня эгоисткой…

Повисла пауза, потому что Хелен сначала прожевала кусок сэндвича, а потом сделала глоток кофе.

– Я же сказала, что внимательно слушаю тебя, Софи.

– Я хочу сказать, что в ужасе от произошедшего с Джил и Энтони. Я тогда буквально окаменела от шока.

– Естественно.

– И еще раз, это может показаться тебе ужасным, но, к своему удивлению, я здорово разозлилась, когда нашла их.

– Тебя разозлило то, что именно тебе довелось их обнаружить?

– Кажется, и это тоже. Но, помимо этого… Боже, Хелен, меня разозлило то, что всё это случилось в самое неподходящее время. Когда я впервые за многие месяцы стала чувствовать себя самой собой. Смогла как бы вернуться назад. Заново обдумать некоторые вещи. И у меня появилась новая подруга, о которой я уже говорила.

– Эмма?

– Ну да. Знаю, что я слишком много говорю о ней, но если б ты ее встретила, то поняла бы меня. Она тебе понравилась бы, Хелен. У нее совершенно фантастический запас энергии – создается впечатление, что Эмма вдохнула новую жизнь в нашу деревню, и я была этому рада. Я ведь и вправду не догадывалась, в какой яме оказалась. А она заставила меня задуматься о будущем. Прежде чем случился весь этот ужас с Джил и Энтони, мы даже обсуждали возможность воскресить мой план с кулинарией.

– Надеюсь, ты шутишь. После всего того, что случилось с Кэролайн?

– Знаю, знаю. И не волнуйся, Марк уже прочитал мне все необходимые нотации. Честно говоря, я его понимаю. Стартапы разоряются направо и налево, и, думаю, возможные доходы не оправдают моих затрат. Но из-за этого я наконец задумалась о том, чтобы вернуться к работе, – ведь Бен вот-вот пойдет в школу. Знаю, что постоянно меняю свою точку зрения по этому поводу, Хелен, – думаю, что тебя уже тошнит от всех моих вывертов, – но я поняла, что не смогу просто сидеть дома и ничего не делать, ожидая появления следующего младенца. Поэтому я начала готовиться, прокручивала в голове некоторые варианты, и мне от этого было хорошо. А потом… – Я и так говорила быстро и неразборчиво, но сейчас голос окончательно подвел меня. Я закашлялась и замолчала.

– Послушай, Софи, ты пережила серьезное потрясение и еще долго будешь чувствовать себя как пришибленная. Мы ведь всегда думаем, что такие вещи происходят где-то в другом мире, не с нами. Но и люди, и места, где случилось несчастье, имеют свойство воскресать из пепла. Без этого не бывает. Знаю, что сейчас ты думаешь по-другому, но тебе просто необходимо время. С моей точки зрения, самое лучшее – это то, что ты начала об этом говорить. Начала говорить о том, чтобы вернуться в большую жизнь. Это здорово, Софи. Очень здорово.

– Ты так думаешь?

– Я это знаю.

– Ирония судьбы заключается в том, что мы переехали на юго-запад, поскольку я решила, что там будет безопасней.

– Понятно. Но ведь это была домашняя разборка, Софи, а такое случается постоянно и повсюду. Ты переехала по более важной причине. Из-за Бена.

– Ты права. Я знаю, что ты права. – Я глубоко вздохнула. – И тебе не о чем беспокоиться. Я еще ни на что не согласилась. Я имею в виду кулинарию. Мне не хочется разочаровывать Эмму, но, между нами говоря, мне больше нравится идея работы с неполным рабочим днем. Может быть, в каком-нибудь агентстве по связям с общественностью? Это, по крайней мере, отвлечет меня от мыслей о том, как бы трахнуть почтальона, пока Бен находится в школе.

Хелен заулыбалась.

– Неплохой план. Только дай себе время пережить шок от того, что случилось с твоими друзьями. Подожди, пока в Тэдбери все успокоится.

– Здесь возникает новая проблема. Теперь Марк говорит о переезде. Чтобы начать все сначала. В этих кошмарных пригородах.

– Возможно, он просто запаниковал и хочет вас защитить. Я хочу сказать, что ему сейчас тоже непросто. Все эти еженедельные мотания туда-обратно…

– Боже, да я знаю. Честно говоря, я ужасно чувствую себя по поводу всех этих поездок. Но мне кажется, что сейчас не время для кардинальных решений. Мне все-таки хотелось бы, чтобы когда-нибудь он передислоцировал свою компанию, особенно если я найду какую-то работу и смогу вносить свою лепту в семейный бюджет. Понимаешь, именно на этом мы согласились с самого начала. На том, что он переведет компанию поближе.

– Тогда так и скажи ему. Постарайся выиграть время. Скажи, что ты всё понимаешь, но сейчас – не время для серьезных решений…

– Ты права.

В этот момент я повернула голову, чтобы посмотреть на тропу, пролегавшую вдали вдоль берега, и неожиданно увидела ее.

Хелен нахмурилась и проследила за моим взглядом.

– С тобой всё в порядке, Софи? Ты похожа на человека, увидевшего призрак.

Ничего не ответив, я заморгала, чтобы восстановить зрение. Промельк красного парусинового пальто исчез, когда женщина повернулась и скрылась из виду.

– Что случилось, Софи? Я серьезно. Ты белая, как бумага…

Глава 11

В недалеком прошлом

– Тео, немедленно вылезай оттуда!

У Эммы заболели колени, когда она опять скрючилась на полу, чтобы заглянуть под кровать. День был длинный, и она устала. Никакого ответа не услышала – Тео, в своем дурацком маскарадном костюме, закутанный в одеяло и закрывший ручками уши, забился в самый дальний угол. Рука, вылезшая из-под одеяла, была опять украшена рисунком малиновки, сделанным фломастером. Его новая заморочка.

«Черт!»

Им предстоит еще одна ссора в ванной.

– Я не шучу, Тео. Тебе надо спуститься вниз и посмотреть на то, что ты натворил. А кроме того, у меня есть к тебе вопросы. О Бене и его мамочке.

– Я ничего плохого не сделал. Я – Супермен и обладаю особым могуществом. Если захочу, то могу сейчас же вылететь из этой комнаты. Найду свою малиновку, и мы с ней полетим в Корнуолл, к Бену.

Эмма села на пятки. Ей хотелось, чтобы бабушка Эппл была всё еще жива. Да. Если б она была жива, Эмма немедленно отвезла бы Тео к ней в Кент и оставила там.

Она делала так много раз – оставляла сына на целые недели, когда он был совсем крохой и с ним было особенно трудно. Бабушка Эппл вечно жаловалась, что это плохо, плохо в первую очередь для ребенка, но никогда ей не отказывала, всегда поддаваясь на уговоры. Сейчас же с каждым днем Тео становился все более невыносимым. Он отказывался отвечать на ее вопросы о Бене и Софи. Просто строил эту свою нелепую гримасу и с вызовом вопрошал:

– А почему ты всё время спрашиваешь о Бене и его мамочке?

– Тео, ты слышал сегодня вечером сокрушительный грохот? Сразу после того, как мы вернулись от Хизер? – Эмма вновь поменяла положение, чтобы вытянуть ноющие ноги, но продолжала сидеть согнувшись, глядя на сына.

– Это что, как во Франции? Потому что я ничего такого не делал. Там я не бил бабушкиных тарелок. И сегодня ничего плохого не делал. Слово даю. У Хизер я был хорошим мальчиком. Можешь ее спросить. – Сейчас Тео лежал на боку, свернувшись клубочком и подтянув колени к груди.

– Тогда, может быть, спустишься и сам посмотришь? Потому что я ничего не выдумываю. И не шучу. Чтобы через две минуты ты был внизу, или пожалеешь.

Зазвонил телефон. Эмма выглянула из открытой двери детской и через холл увидела аппарат, стоявший на тумбочке возле ее кровати, но решила не подходить. Через минуту зазвонил ее мобильный.

«Черт!»

Она решила, что это опять звонит Натан, который станет спрашивать, где она была, поэтому встала и направилась вниз, подальше от ушей ребенка.

Сначала голос Натана был нерешительным и в нем чувствовалось сомнение – ясно было, что он всё еще озадачен ее напором относительно планов по кулинарии. Последние два дня Натан пытался немного притормозить ее. Ему, видите ли, кажется, что то, как она давит на строителей, в то время как Джил находится в коме, а труп Энтони коченеет в морге, нервирует жителей деревни.

– Послушай, я догадываюсь, что люди в шоке, и понимаю, что деревенская жизнь имеет свою специфику. Люди здесь ближе друг к другу, и все такое… Но я не слишком хорошо знала Джил и Энтони, так что не понимаю этого. Я не могу поставить свою жизнь на паузу и не могу понять, почему кого-то должно волновать, что я делаю.

– Ладно. Тогда скажу тебе прямым текстом: вчера вечером в пабе Том как бы наехал на меня. Такое впечатление, что по деревне ходят дурацкие сплетни.

– Сплетни? Что за сплетни, Натан?

Он надолго замолчал, и Эмма успела перейти в гостиную, где опять стала оценивать ущерб. Затем выслушала, как деревенские кумушки поносят ее. То есть несут всякую ахинею.

– Знаешь, Натан, в другой ситуации я не обратила бы на это никакого внимания, но то, что ты сейчас сказал, кое-что объясняет. – Эмма уставилась на кирпич, лежавший на полу. – Более того, я надеюсь, что ты немедленно приедешь и поможешь мне разобраться с этим. Я только что вернулась, и в доме случилось нечто ужасное.

После того как она рассказала обо всем поподробнее, Натан мгновенно изменил тон и согласился подъехать через полчаса. Эмма как раз повесила трубку и подняла кирпич, когда в дверях появился Тео.

– Наконец-то Супермен соизволил появиться.

– Я собрал свой рюкзак. Я уезжаю в Корнуолл, чтобы жить с Беном.

– Ну что ж, удачи тебе, приятель, потому что дорога туда неблизкая. Ты это видишь, Тео? – Эмма протянула ему грязный кирпич и посмотрела в сторону разбитого окна, которое выходило в сад на заднем дворе. – Это все твоя вина.

– Я этого не делал.

– Беру на себя смелость не поверить тебе. Ты знаешь, что здесь произошло?

Ребенок отрицательно покачал головой, и Эмма увидела, как глаза его наполнились слезами, когда он посмотрел на осколки стекла на полу.

– Это все потому, что ты плохой мальчик и вчера вечером опять укусил свою мамочку в ванной. – Эмма тяжело выдохнула. Все это произошло, когда она оттирала один из его дурацких рисунков малиновки. Тео приноровился тайно рисовать малиновок на предплечье и ненавидел, когда она их смывала. – Кусаться – это очень, очень, очень плохо, Тео, а люди всегда узнают о таких вещах, поэтому из-за тебя нас все в Тэдбери ненавидят.

Эмма повернула кирпич так, что теперь все ее руки были покрыты грязью.

– Куда бы мы ни шли, люди начинают на тебя сердиться, Тео. И это правда. Когда мы жили в Манчестере, на тебя рассердилась няня Люси. Когда мы жили во Франции, на тебя рассердилась бабушка. А теперь ты рассердил всех в Тэдбери. Просто отлично, Тео. Прекрасная работа.

Теперь мальчик уже рыдал. Глубоко вздохнув, Эмма взглянула на часы, размышляя, есть ли у нее время принять душ до приезда Натана. Нет. Скорее всего, нет.

– Ты хоть знаешь, Тео, что опять все разрушил? Куда бы мы ни приезжали и как бы я ни старалась устроиться, ты разрушаешь абсолютно всё.

Глава 12

В недалеком прошлом

Мэттью Хилл резал большой банан на маленькие кусочки, глядя на сидящую на высоком стульчике дочь.

Четыре года прошло с тех пор, как он ушел из полиции, и вот уже год как он – отец. Мэттью все еще не мог поверить, насколько кардинально изменилась его жизнь.

– Хочешь банан с жареными хлебными пальчиками, милая? – Он уже заранее знал, что ответит на это дочь. Пока в ее словаре было всего однослово.

– НЕТ, – ребенок улыбался ему.

Мэттью постарался улыбнуться ей в ответ, но вместо этого скрипнул зубами. После нескольких месяцев споров о том, каким будет первое слово Амели – «мама» или «папа», Мэттью и его жена получили настоящий удар.

– Ты же хочешь сказать «ДА», так? Ты же любишь банан. Скажи «ДА» папочке.

– НЕТ.

Он положил банан на ярко-розовую, с изображением принцессы, тарелочку дочери, рядом с кусочками поджаренного хлеба. Амели, продолжая улыбаться, немедленно схватила его ручкой.

– Вот видишь. Ты имела в виду «ДА». Амели любит бананы. ДА.

Амели продолжала улыбаться, поглощая свой завтрак, а потом протянула раздавленный кусок банана папе, чтобы он его осмотрел. Мэттью наклонился вперед, притворился, что откусил кусочек, и нарочито громко зачавкал. После чего налил себе кофе. Через пять минут появилась Салли, которая отъезжала заправить машину. Мэттью встретил ее новой теорией о том, почему словарь их дочери состоит только из отрицания, и включил чайник.

– Может быть, мы сами слишком часто говорим Амели «нет»? И проблема именно в этом?

– Нет, Мэтт. Вся проблема в том, что у нее наполовину твои гены.

Он игриво подтолкнул жену в плечо и показал ей язык, а потом подошел к раковине, ополоснул кофейник и засыпал в него свежий кофе, наблюдая за тем, как его жена подошла к дочери и очень нежно поцеловала ее в лобик.

Он всё еще не мог от этого избавиться.

От ощущения нереальности происходящего.

Две его красавицы.

Занимаясь приготовлением свежего кофе, Мэттью проверил почту на телефоне. Жизнь частного детектива была не похожа на ту, которую он ожидал, но в ней были свои плюсы. По крайней мере, теперь Мэттью сам планировал свое время и мог подстраиваться под планы Сал. Агентством он руководил достаточно давно, так что теперь мог уже сам выбирать клиентов. Нынче рос спрос на консультации в области мероприятий по обеспечению безопасности, а это значило, что теперь – слава тебе Господи! – можно сократить время нудной охоты на неверных жен и мужей. Что же у него на сегодня? Пара случаев с пропавшими без вести. Отлично. Мэтту такие дела нравились.

– А мы сегодня с утра не ходили? – Салли повесила куртку на спинку стула. Это было еще одним важным делом, от которого их дочь наотрез отказывалась, по-видимому, стараясь таким образом показать им, кто в доме главный.

– Нет. Так только, немного подрыгали ножками. Я думаю, что она начнет сразу с бега. Правда, Амели?

– НЕТ.

Они оба издали звук, в котором смешались и любовь, и беспокойство, и некое раздражение, – и всё это было закручено в тугой узел родительских страхов.

Мэттью отложил в сторону телефон и взялся за пульт телевизора, чтобы посмотреть последние новости. Переключая каналы на маленьком телевизоре в кухне, он наткнулся на знакомый деревенский пейзаж. Репортер сообщал последние новости по делу в Тэдбери. Мэттью почувствовал, как на душе у него заскребли кошки, и увеличил громкость звука.

– Разве не из этого дома к тебе обращались за помощью? – спросила Салли, добавляя молоко в свежий кофе.

– Тс-с-с… – Мэттью прислушался к говорившему, который назвал имя убитого мужчины. – Блин, это плохо.

– А почему… блин? В чем дело? – Они оба старались не ругаться в присутствии дочери, в ужасе от того, что она научится бранным словам еще до того, как соблаговолит произнести «мамочка» или «папочка».

Мэттью пытался оценить новую информацию. Энтони Хартли? Он почувствовал, что нахмурился еще больше, и глубоко и медленно вдохнул. Это, должно быть, совпадение. Просто совпадение…

– Я думала, ты сейчас занимаешься каким-то безобидным расследованием. Пытаешься что-то выяснить в строительном департаменте… – Сейчас его жена сидела возле дочери, которая и ей предложила порцию раздавленного банана.

– Так и было.

– Значит, с департаментом это никак не связано? То есть… я хочу спросить – ты ни во что не влип, Мэтт?

– Хотелось бы надеяться, что нет. Скорее всего, просто неудачное совпадение, но, возможно, мне придется задать парочку дополнительных вопросов, дабы убедиться, что я не должен ни с кем делиться своей информацией. Я имею в виду команду по расследованию убийств.

Мэттью скривил рот и сощурил глаза. У него остался приятель, работающий в отделе экспертизы. Надо будет просто убедиться, что это всё домашняя разборка. Без участия третьей стороны…

– А ты точно ничего от меня не скрываешь? – В голосе жены появились нотки беспокойства, так что Мэттью разгладил морщины на лице и постарался, чтобы его голос звучал веселее.

После появления Амели он старался всячески преуменьшать опасности своей работы: на службе ему слишком часто приходилось наблюдать, как распадаются браки. Хотя из полиции Мэттью Хилл ушел не поэтому – а по причинам, о которых ему не хотелось даже думать.

Сейчас же он старался думать только о хорошем и не смешивать дом и работу. Мэттью еще раз взглянул на свою очаровательную дочку, сжимавшую в каждой ручке по куску банана, потом повернулся к жене, у которой всё еще был обеспокоенный вид.

– Обещаю: если возникнет какая-то опасность, я тебе скажу.

Она наклонила голову – было видно, что это ее не убедило, поэтому Мэттью повернулся к дочке:

– Амели, скажи мамочке, что ей не о чем беспокоиться.

– НЕТ!

Глава 13

В недалеком прошлом

Я посмотрела на два больших пазла, лежащие на большом кофейном столике. «Щенячий патруль» для Бена и морское побережье для меня и Марка.

С нашим дело продвигалось не очень. Как всегда, нас выводило из себя небо. Я сначала стала на колени, а потом села на пятки перед кучей кажущихся одинаковыми голубых штучек, которые Марк сгреб на полу в одном месте.

«Почему они не рисуют больше облаков, Софи? Это просто смешно…»

Именно в Лизарде мы пристрастились к пазлам – обычное, но приятное занятие для отдыхающих в коттеджах. Это стало нашим ритуалом еще до рождения Бена. Иногда во время наших первых приездов к нам присоединялась Хелен, приносившая с собой хорошее вино и свой зоркий глаз. К удивлению Марка, она умела быстро найти место для какой-нибудь сложной детальки, с которой мы могли мучиться часами.

«Как ты это делаешь? Я серьезно. Как тебе это удается, Хелен?»

Я попробовала пару кандидатов на пустое место в правом верхнем углу пазла.

– Ты такая неумеха, Ма, – неожиданно рядом со мной появился Бен.

– Спасибо тебе большое, милый.

– Я уже почти закончил. – Я взглянула на соседний пазл, законченный где-то на семьдесят пять процентов, и притянула его к себе, поцелуем в лоб поздравив с этим достижением.

– Тео с пазлами тоже неумеха. Я его всегда обгоняю.

– Но не забывай, что Тео немного младше тебя.

– Подумаешь… Это не важно. Пазлы – это скука. Мы больше любим, когда вы разрешаете нам играть на ваших телефонах…

– Тс-с-с-с, – я поднесла палец к губам, чтобы скрыть этот секрет «плохих мамочек», потому что в дверях появился Марк с двумя рюкзаками и комплектом для пляжного крикета.

– Кажется, кто-то что-то сказал про игры на телефонах?

– Нет, – ответил Бен с непроницаемым лицом.

– Так ты все-таки слишком устала, чтобы пойти с нами? – Марк с ухмылкой посмотрел прямо мне в глаза, а потом взял солнечные очки с кухонного стола.

Я вздохнула. Ночью я изо всех сил пыталась не беспокоить его, но бессонница была такой сильной, что в конце концов мне пришлось встать, приготовить чай и почитать пару часов. Муж считал, что это всё из-за воспоминаний о Джил и Энтони, но это не совсем так. А я не могла сказать ему, что еще меня беспокоит. Мне не хватало духа…

– Ага. Не будете возражать, если я останусь? Прости, Бен, но мама с утра побудет ленивицей. Зато потом я соберу корзинку с ланчем и присоединюсь к вам на берегу. Я напишу, когда буду выходить, и во второй половине дня мы все вместе поиграем в крикет.

– Хорошо, любовь моя. Отдыхай, и увидимся позже. – Марк пересек комнату, чтобы поцеловать меня. Я улыбнулась, услышав его шепот: – А с играми на телефоне вы прокололись…

Мне действительно жаль, что я их разочаровала, но меня аж пошатывало – и это говорило о том, что я действительно устала. Перед глазами у меня всё слегка расплывалось, особенно на периферии, но я не собиралась говорить об этом Марку – не хотела его волновать. Лучше просто спокойно посидеть, пока это не пройдет. Отдохнуть…

Услышав, как щелкнул замок в двери, я вернулась на диван, подогнула под себя ноги и сняла вылезшую хлопковую нить с манжеты халата.

Меня уже не удивляло, что эта сцена с Джил и Энтони всё еще мешает мне спать. Пришлось смириться с тем, что должно пройти какое-то время, прежде чем я привыкну к ней. Но сейчас-то в чем проблема? Сбивало с толку то, что сейчас меня беспокоили не воспоминания об увиденном в коттедже Джил. Я взглянула на горы на пазле – они были готовы на треть – и почувствовала, что хмурюсь.

То, что вчера это не могла быть она, – неоспоримый факт. Значит, это был или ее доппельгангер[44] (отсюда странное совпадение с ее пальто), или я всё это себе придумала. По-другому быть не могло. Я вспомнила об усталости и пережитом потрясении. Конечно. Скорее всего, это игры моего сознания.

Но странно, что мне не хотелось забыть об этом – наоборот, я хотела как-то разложить всё по полочкам.

Еще раз позвонив Эмме, убедилась, что телефон включен на голосовую почту. Я уже успела послать ей два сообщения и теперь не хотела выглядеть параноиком. Не хотела докучать.

Скривив рот, я несколько раз укусила себя за нижнюю губу. Наконец нашла в контактах телефон Хизер и поднесла телефон к уху; при этом комнату залило светом солнце, внезапно вышедшее из-за туч.

– Привет, Софи. У тебя всё в порядке? – Голос Хизер звучал так, будто она куда-то шла и дыхание у нее было слегка нарушено. – Мне казалось, что ты собиралась абсолютно отключиться от всех нас.

– Прости. Просто хотела узнать, нет ли каких новостей о Джил? В больнице ничего не хотят говорить, потому что я не родственница. – Я почувствовала себя виноватой за эту полуправду. И хотя действительно очень хотела узнать, что с Джил, звонила я не поэтому.

– Ее мать говорит, что всё по-старому. Она всё еще в искусственной коме. Но послушай, милая, тебе действительно надо забыть обо всем этом. Постарайся отключиться. Отдохни.

– Знаю – и стараюсь. Кстати, а ты не знаешь, чем занимается Эмма? Никак не могу с ней связаться.

В воздухе повисла пауза.

– Ничего такого срочного, Хизер. Просто она не берет трубку. Я хотела кое-что у нее узнать.

Теперь я вспомнила всё более четко. Промельк красного пальто и черных волос на вершине холма, когда я смотрела туда, поедая свой сэндвич с крабом. Я знала, что это не может быть Эмма. И догадывалась, что, скорее всего, мои мысли находятся в жутком беспорядке. Я устала. Поэтому сознание играет со мной такие шутки. Но проблема заключалась в том… Было очень похоже, что это действительно она, даже на таком расстоянии… Я даже представила себе, как блеснул луч солнца на большой пряжке ее пояса.

– Не имею понятия, милая. Знаю только, что вчера у нее была какая-то деловая встреча. Я весь день сидела с Тео, но где она сейчас, я не знаю. Передать ей, что ты звонила? Или хочешь, чтобы я разыскала ее?

Какое странное ощущение внезапного смятения…

– Нет, нет. Это может подождать. Она рассердится, если узнает, что я беспокоюсь из-за пустяков. А я обещала ей отдохнуть, полностью исчезнуть с радаров… Прошу тебя, ничего ей не говори.

– Тогда ладно. Послушай, я сейчас в саду и мне надо бежать. Софи, ты уверена, что у тебя всё хорошо?

– Ну да. Отдых идет мне на пользу. Прямо то, что доктор прописал. Увидимся, когда вернусь.

Я положила телефон рядом с собой и поняла, что безотрывно смотрю на сучок в половице. У меня даже заболели глаза. Звонок не прояснил, а только запутал ситуацию. Теперь я вообще не знала, что думать…

А потом кто-то позвонил в дверь. Я с удовольствием увидела на пороге Хелен, которая, поняв, что мои мальчики ушли, мгновенно оказалась на кухне и выгрузила на холодильник мешок с мидиями и двух крабов.

– Прости, но я всё еще в халате. Плохо спала сегодня.

– Воспоминания? – Она повернулась и посмотрела на меня с неподдельным участием.

Я кивнула, приготовила кофе для нее и горячую воду с лимоном для себя, при этом размышляя, стоит ли рассказать ей обо всем. С Марком я не могла это обсуждать. Он и так считал, что моя дружба с Эммой начинает пагубно сказываться на наших с ним отношениях, так что не стоило добавлять сюда еще и галлюцинации.

– Должна тебе кое в чем признаться, Софи. Я пришла, потому что ты меня сильно встревожила. Вчера на пляже… Я никогда не видела тебя такой потерянной.

Я посмотрела ей в глаза. Мне не хотелось выглядеть перед ней параноиком. Не хотелось обсуждать бредовые идеи. Но, черт побери! Что я теряю? Хелен не станет меня осуждать.

– Мне кажется, что я постепенно схожу с ума. Я искренне подумала вчера, что увидела свою подругу Эмму. Якобы она стояла на скале и следила за нами… Полная ерунда. Скорее всего, я ошиблась. Это не могла быть она, и это было как удар наотмашь, потому что мой мозг в тот момент утверждал, что это она… Всё это сильно напоминало галлюцинацию.

Было видно, что Хелен серьезно встревожена.

– А почему ты была так уверена, что это она? На расстоянии многие люди похожи друг на друга. Не понимаю…

Я промолчала. Было ясно, что всё это выглядит более чем странно, а мне хотелось быть рациональной и отбросить эти мысли – как какой-нибудь мусор, которым они и являлись. Как простую и несущественную ерунду.

– Она была в ярко-красном пальто. Эмма – девушка с претензиями, поэтому всегда очень красиво одевается, так что она поменяла пояс на пальто, добавив большую, красивую пряжку, а я подумала… – Смутившись, я отвернулась, неожиданно почувствовав себя оторванной от действительности и еще больше запутавшейся, потому что, когда я сказала всё это вслух, само подобное обсуждение показалось мне предательством по отношению к Эмме. – Ладно, проехали. Не обращай на меня внимания. Я действительно боюсь, что теряю разум. И начинаю видеть вещи.

Быстро встав со стула, я решила заглянуть в спальню и набросить на себя что-то из одежды, прежде чем продолжать разговор. А потом, к моему ужасу, всё перед глазами у меня закружилось.

Следующее, что я ощутила, была эта странная боль в щеке и ноге. Каким-то образом я оказалась на полу, а голос Хелен звучал где-то рядом:

– Все хорошо. Лежи спокойно, Софи. С тобой всё в порядке. Я успела подхватить тебя, когда ты стала падать, так что не думаю, что ты что-то себе сломала, но тебе надо поменьше шевелиться, милая. Ты меня понимаешь? Дыши медленно…


Сегодня, 18.15

Наконец мы проехали Долиш. Ни волн, ни оползней не случилось. С этой точки зрения всё было хорошо, но нас еще ждали многие мили пути, а от Натана не было никаких известий. Я взяла телефон Марка (мой был абсолютно бесполезен), чтобы написать Хелен, но сигнал был очень неустойчивым, так что она мне тоже не ответила. Хотя и говорила что-то о том, что собирается сегодня в Труро[45], и я подумала, не сможет ли она доехать до больницы – на тот случай, если ей удастся попасть туда быстрее Натана… и нас. Бену это понравилось бы.

Бен…

У меня перед глазами неотступно стояла картина, как он приходит в себя, одинокий и испуганный, и зовет меня. Не помнящий себя от морфина, или что там еще они дают детям после операции.

Я спросила медсестру, сможет ли та организовать телефонный разговор со мной, как только один из мальчиков придет в себя, но она сказала, что это может сбить ребенка с толку. А я, в свою очередь, прочитала между строк: они не хотят, чтобы я говорила по телефону с Тео, до тех пор, пока они не будут иметь результатов операции его матери.

Что за треклятая путаница…

В голове у меня всё время вертелись мысли о статье, которую я когда-то прочитала в воскресном приложении, – она была написана матерью, проведшей три ночи в палате интенсивной терапии возле своего ребенка. Женщина не знала, выживет ли он, поэтому просто сидела, прислушиваясь к гулу и попискиванию приборов и наблюдая за цифрами, которые показывали уровень насыщения крови кислородом и сердечный ритм. Она писала, что боялась заснуть или даже выйти в туалет, потому что худшее могло произойти как раз в тот момент, когда ее не будет. И закончила тем, что, хотя ее ребенок и поправился, сама она от этого так никогда и не отошла.

Я очень хорошо помню, как подумала, прочитав эту статью, что на свете не может быть ничего страшнее, чем сидеть возле кровати своего ребенка, смотреть, как тот страдает, и не иметь возможности ему помочь. Но сейчас я, конечно, поняла, что есть вещи и пострашнее.

А именно – не иметь возможности сесть рядом с кроватью своего ребенка, когда тот страдает.

Возможно, это моя плата за всё. За то, что плохо удовлетворяла Марка, и за то, что приняла Бена как нечто само собой разумеющееся; за то, что не успокоилась на одном ребенке, а эгоистично и нагло возжелала еще одного.

Я думаю о том времени, которое могла бы прожить счастливой и довольной собой, а не зарывшись с головой в графиках собственных овуляций. И вспоминаю о том, какой отличный у нас был секс много-много лет назад. А еще – обо всех этих ссорах и нудных соитиях, когда мы старались зачать ребенка в соответствии с календарем и температурой моего тела.

Марк уже давно исчез со своего кресла и теперь вдруг неожиданно появился в проходе, держа в руках новые напитки. Кофе для нас с ним и чай для доктора и его жены в качестве благодарности.

Я беру кофе, но знаю, что не смогу его пить. Сейчас я могу только думать о Бене.

Закрываю глаза, с теплой чашкой в руках, и прислушиваюсь к перестуку колес. Та-там, та-там… И внезапно понимаю всё.

Я сейчас расплачиваюсь за то, что перевезла нас всех в Девон, за свой эгоизм, но больше всего за то, что относилась к своему материнству как к чему-то само собой разумеющемуся.

Глава 14

В недалеком прошлом

ВЕСЫ

Будьте осторожны. Иногда, читая написанное нами ранее, мы видим то, что собирались написать, а не то, что написали в действительности. А иногда, слушая, мы слышим то, что хотим услышать, а не то, что нам говорят…

Первое, что я заметила, когда мы вернулись в Тэдбери, было отсутствие полицейского кордона. Занавеси в бледно-розовом коттедже Джил и Энтони оставались задернутыми, и окна выглядели, как глаза, закрытые от яркого света дня, – но, по крайней мере, нигде не светилась больше эта кошмарная бело-голубая лента. Я также заметила, что кто-то догадался полить вазоны, стоявшие по обеим сторонам от темно-синей входной двери, – петунии Джил буйно росли, повернув головки навстречу полуденному солнцу. Я так и не поняла, почему это меня так взволновало, но задумалась, кто это мог сделать, и меня почему-то странно обеспокоила мысль о том, было ли это сделано открыто или кто-то полил цветы тайно, подобравшись к ним в темноте.

Они, эти петунии, занимали все мои мысли, пока я распаковывала чемоданы, выкладывая горы грязной одежды на пол в спальне.

«Жизнь – тяжелая штука, но она продолжается. Будь сильной», – именно эти слова сказала мне Хелен, когда мы обнялись на прощание, и она была абсолютно права.

И доктор тоже был прав. До кошмарного происшествия с Хартли я позволяла себе жить в мире постоянного ожидания чего-то. И вся моя жизнь оказалась зациклена на появлении следующего младенца. Неудивительно, что я так восприняла случившееся. Устроила целый спектакль в Корнуолле… Стала выдумывать какие-то вещи… Упала в обморок…

– Достаточно, Софи.

– Прости?

В дверях стоял Марк. На нем была надета его любимая рубашка нежно-бирюзового цвета, которая так ему идет. Я пригляделась к нему и удивилась, насколько он все-таки красив. И почему я так часто зацикливаюсь на его небольших недостатках? Начинаю спорить по пустякам… Зачем я все это делаю? Неужели так заканчивают все пары, или это от ожидания второго ребенка? Мы с ним всё время порознь.

– Да ничего. Просто мысли вслух, – я наклонила голову. – Ты же знаешь, как я ненавижу эти твои вечные поездки. – Это была правда. Я ведь действительно надеялась, что к этому времени Марк сможет перевести свою компанию поближе. Что мы сможем прийти к какому-то географическому компромиссу.

Когда он вошел в комнату, я стала сортировать вещи по кучкам: темные, цветные и светлые.

– Ага, я так и понял. – Пауза. – Кстати, ты выглядишь гораздо лучше.

– Знаю. Хелен отлично прочистила мне мозги. Я должна забыть обо всем этом, а еще, Марк, я собираюсь собрать мысли в кучку. Насчет работы.

Его лицо сразу же становится недовольным.

– Не беспокойся. Я не собираюсь торопиться, но, когда здесь все успокоится, начну работать. Я и так слишком долго ничего не делала. А если опять буду приносить деньги в дом, то, может быть, ты немного снизишь свои требования? И решишься перевести бизнес из Лондона?

– Мне казалось, мы оба решили, что кулинария нужна тебе в последнюю очередь. И, если быть до конца честным, я сомневаюсь, что ты сможешь на ней заработать, Софи.

– А я сейчас говорю не о кулинарии. С этим я еще ничего не решила. Хотя мне кажется, что ты так настроен против нее лишь потому, что здесь замешана Эмма.

– Это нечестно.

– Да неужели? – Я сдерживаю себя. – Послушай, я не хочу спорить и не хочу, чтобы ты волновался. Более того, я начинаю соглашаться с тем, что кулинария, возможно, не совсем то. Но мне нужно чем-то занять себя, Марк. Особенно после всего случившегося. Мне необходимо иногда выезжать из этой деревни. Изменить свой образ жизни.

– А как насчет Бена?

– Бен идет в школу. И мамочка от него никуда не денется, так что все будет хорошо. Но я должна чем-то заняться. По крайней мере, до тех пор, пока…

Я опять проговорилась. Мне пора прекратить автоматически соглашаться с этой пораженческой позицией, связывая всю свою жизнь с функцией своих яичников. И откладывать все решения относительно того, где нам жить и чем мне заниматься, до того момента, когда нас станет в семье четверо.

– Ладно. Я тебя понял. Но ты не будешь спешить? Я-то как раз надеялся, что мы сможем серьезно поговорить – о переезде. Хотя бы задумаемся о нем, пока Бен еще не слишком прикипел к деревенской школе.

Я села на край кровати и очень внимательно посмотрела на мужа. Боже, как же мне надоел этот географический цугцванг[46]… Я просто разрывалась. С одной стороны, не знала, как нам жить в Тэдбери – из-за того, что случилось с Джил и Энтони; а с другой – не могла даже думать о скором переезде. Так что мне оставалось лишь надеяться, что это чувство тревоги пройдет. А если подумать о главной причине? Я была просто в восторге от той поддержки, которую мне оказывала Эмма, и не хотела потерять ее дружбу или расстаться с ней. Черт, может быть, именно поэтому я вызвала ее дух в Корнуолле. Это напоминало мне школьную девичью любовь. Когда рядом появилась Эмма, я и на Девон стала смотреть совсем по-другому, и теперь надеялась, что это поможет мне начать всё сначала, но в то же время я испытывала жуткую вину, зная, какую цену платит за всё это Марк.

– А может быть, дадим себе какое-то время, чтобы всё еще раз обдумать? И не станем принимать важные решения прямо сейчас? – Я вспомнила, что советовала мне Хелен. – Я знаю, что вечно эти поездки туда-обратно продолжаться не могут. Но мне надо нажать на паузу. Прошу тебя. Может быть, потом мы подумаем и об Эксетере или Бристоле?

– Я нужен клиентам в Лондоне.

– Так почему ты не сказал об этом прямо, когда мы покупали этот дом? Мне казалось, что ты планировал перевести свой бизнес.

Марк надолго замолк и уставился в пол.

– Я ошибся в расчетах, Софи. Набрал слишком много клиентов, которым необходимо мое присутствие в Лондоне.

– Но масса медийных компаний процветает и за пределами столицы. – Последние шаги Марка меня сильно насторожили. Совсем недавно у него закончился срок аренды офиса, и он переехал в чуть большее помещение. Хотя продолжал настаивать: то, что его компания находится в Лондоне, явление временное. Еще на пару лет… Теперь я была в этом совсем не уверена.

Марк шутливым жестом поднял руки и признал свою капитуляцию.

– Принимается. А сейчас начнем с того, что важнее на данный момент, – я вовсе не хотела начинать еще один спор. – Я сейчас засуну всё это в машинку, а потом пройдусь до магазина. Выясню, не знает ли кто-то новостей о состоянии Джил. – И я начала болтать о том, как несколько раз звонила в больницу из Корнуолла, но они сообщают подробности только родственникам, так что прогулка – это мой шанс получить самую свежую информацию.

Я направилась в подсобную комнату, быстро загрузила машину и, сняв с крючка на тыльной стороне двери хозяйственную сумку, посмотрела на часы. Десять минут до закрытия магазина. Значит, идем только за молоком и хлебом. Да, и за шоколадкой для Бена, который так хорошо вел себя в машине.

* * *

В очереди впереди меня миссис Ричардс держала под руку свою соседку. Я никак не могла вспомнить ее имя.

– Знаешь, из того, что я о ней слышала, эта Эмма холодна, как айсберг. А полиция опять что-то вынюхивает. Проверяет ее наследство… – Женщина даже не пыталась говорить потише.

– Кто тебе сказал? – Ее соседке, по крайней мере, хватило такта произнести это шепотом.

– Парень в гараже знает кое-кого в офисе коронера[47]. Думаю, что они выкопают мамашу. Во Франции.

Я была потрясена.

– А они могут это сделать?

– А как же? Говорят, что наследство было очень большим. Именно поэтому она и смогла позволить себе купить «Приорат». А ты знаешь, что эта Эмма была последней, кто видел Джил? – Тут она неожиданно получила толчок в спину от Алисы Смолл, которая стояла рядом с ней. Обе женщины обернулись и покраснели.

– Ах, это вы, Софи… Вернулись?

– Да.

– И как вы держитесь, милочка? Всё это ужасно, просто ужасно…

– Спасибо, со мной всё в порядке. А есть какие-то новости из больницы? О Джил?

– Боюсь, что всё без изменений.

Женщины отворачиваются от меня. Неожиданно в помещении всё стихает, и слышно только позвякивание электронной кассы, которое лишь подчеркивает неловкость ситуации. Мне пришлось ждать, наверное, целую вечность, прежде чем меня обслужили.

Вернувшись домой, я продолжила распаковываться, но думать могла только о магазине. Обычно я не обращала внимания на злословие тэдберийских кумушек, но что же, черт возьми, происходит?

И я написала Эмме:

«Вернулись. Чувствую себя лучше. У тебя всё хорошо? С. х[48]».

– Ты купила мне шоколадку, мамочка?

«Черт!»

– Я как раз собираюсь ехать за ней.

– Но папа сказал, что ты купишь ее в магазине.

– Я забыла – ничего? Мне действительно жаль. Я уже еду. Прямо сейчас.

Эта поездка заняла у меня двадцать минут – магазин был уже закрыт, а какой-то трактор заблокировал дорогу В, которая вела к ближайшему круглосуточному заведению. А потом, по дороге домой, с двумя шоколадками «Кэдбери» на переднем сиденье, я припарковала машину на небольшом пятачке перед «Приоратом». Потому что опять не получила никакого ответа от Эммы. Не выключая мотора, позвонила в дверь. Ответа не последовало, и я заглянула за дом, где, к своему изумлению, увидела большое панорамное окно в гостиной, соединенной с кухней, грубо заделанное древесно-волокнистыми плитами. Внутри царили мрак и тишина. Я еще раз позвонила Эмме на мобильный, но он переключился на голосовую почту.

Вернувшись в машину, я направилась на городскую площадь, где бросилась к дому Хизер, с облегчением увидев свет у нее на кухне.

Она вовсе не выглядела удивленной, когда открыла мне дверь.

– Рада тебя видеть. Давай заходи. Ты уже говорила с Эммой?

– Нет. Я никак не могу до нее добраться. Почему? Что здесь происходит, Хизер? Я только что видела ее окно. И слышала совершенно идиотские сплетни в магазине.

– Кто-то разбил ей окно кирпичом, завернув его в довольно неприятную записку.

– Ты шутишь?

– Если бы… Это случилось вчера.

– Но почему? Ради бога… Я не понимаю.

– Ну, знаешь… Похоже на то, что, пока тебя не было, мир слегка тронулся умом. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет. Послушай, у меня правда нет времени. И где же она?

– Думаю, у Натана. Пока не вставят стекло.

Я почувствовала, как у меня в животе всё опустилось – это было чувство вины за мои бесконечные размышления в Корнуолле, пока бедняжка Эмма боролась со всем этим здесь.

– А полицию вызывали? – Я начала расхаживать по комнате, пока Хизер с серым лицом сидела у кухонного стола.

– Она не захотела впутывать в это полицию.

– Но ведь это же глупо. Нельзя никак не реагировать, когда кто-то разбил тебе кирпичом окно. И ты сказала, там была какая-то записка? В которую был завернут кирпич?

– Да. Ей предложили убраться из деревни.

– Убраться? Но почему, ради всего святого, кто-то повел себя так по-хамски?

– Хамства здесь сейчас хватает, Софи. Всё это принимает дурной оборот.

– Но я ничего не понимаю… Что же такого сделала Эмма? Объясни мне.

– Полицейские говорят, что Эмма была последней, кто видел Джил, перед тем как все это произошло. – Хизер глубоко вздохнула. – Случилось это в палатке гадалки на ярмарке. Люди сложили два и два и получили пять – все решили, что у нее была интрижка с Энтони.

– Но это же просто смешно. Она только что переехала.

– Ну, да… Но люди в таких случаях забывают о логике.

– Боже!

– А потом появился еще один слушок…

Я села, потому что от всего этого у меня слегка закружилась голова.

– Право, мне очень неприятно повторять его. Но лучше ты услышишь это от меня…

– Говори.

– Сейчас полиция изучает, как умерла мать Эммы. Когда та была во Франции. И вопросы, связанные с ее наследством. Очевидно, полиция занялась банковскими счетами.

По-видимому, меня выдало выражение моего лица.

– А ты что, тоже ничего об этом не знаешь? Что мать Эммы умерла в то время, когда она была с ней? – Хизер смотрела на меня, не отрываясь.

– Конечно, знаю. Она просто не любит говорить об этом. – Позже я вновь и вновь спрашивала себя, почему солгала и почему не хотела признаться себе в том, что вдруг почувствовала, как мне необходима эта ложь.

– Ну, что ж… Наверное, так оно и есть. Мне она об этом никогда не говорила. Но, как я уже сказала, люди в округе слегка двинулись. Ты же знаешь, какими они могут быть. Ну, и то, что она встречается с Натаном, тоже не всем нравится. Люди иногда…

– Мне надо срочно с ней увидеться. Это все моя вина.

– Твоя вина?

– Ну да. Если б я не уговорила ее на это идиотское действо в палатке, люди не пришли бы к неправильным выводам.

– Ну… может быть. Мне кажется, что все еще пребывают в состоянии шока.

– Я, пожалуй, пойду. Посмотрю, как у нее дела.

– Послушай, Софи, а может быть, отложишь до утра? Ты выглядишь измученной. Хочешь, я позвоню Марку?

– Нет, нет. Со мной всё в порядке. Правда. – Я вернулась ко входной двери, глубоко вздохнула, дотронувшись до ручки, и внезапно снова повернулась к Хизер: – Послушай, моя подруга в Корнуолле, Хелен, говорит, что места, где случилось несчастье, рано или поздно восстают из пепла. Что у них просто нет другого выбора. Как ты думаешь, она права? То есть я хочу сказать, чтобы не казаться тебе совсем бессердечной, что мы всегда будем его помнить. Я об Энтони. Но я не могу смириться с мыслью, что Тэдбери так и останется такой, как сейчас. Как будто покрытой пеплом.

– Не знаю, Софи, – Хизер не отрывала глаз от пола. – Я уже ничего больше не знаю.

* * *

В «амбаре» Натана собака залилась отчаянным лаем, когда я позвонила в дверь. Потом я какое-то время посидела в машине и написала еще одно послание Эмме. И в этот момент мой телефон ожил. Но это была не она. Марк.

– Софи? Слава тебе Господи… Я уже начал беспокоиться. А еще у меня здесь ребенок, который наотрез отказывается идти в ванную до тех пор, пока не получит свой шоколад.

Глава 15

В недалеком прошлом

Позже, когда легла в постель, мне приснился знакомый сон о кулинарии: я обслуживаю клиентов в своем накрахмаленном полосатом переднике, счастливая и мурлыкающая себе что-то под нос, пока не ухожу за прилавок, чтобы принести хлеба, и здесь – о боже! – вижу на полу Джил Хартли, которая сидит, смотрит на меня и истекает кровью, а в руке у нее едва держится нож для резки хлеба. В зияющей ране на голове пульсирует что-то белое и омерзительное…

Я проснулась от громких звуков своего прерывистого дыхания. Мой лоб покрылся испариной, под мышками было влажно. Повернувшись, я, к своему удивлению, увидела, что Марк не проснулся, и задумалась, были ли эти звуки в реальности или они мне приснились. А потом очень осторожно легла на подушку и стала ждать, когда мои тело и разум соединятся в единое целое.

Я попыталась успокоиться, но в голове закружились новые воспоминания: о том дне, когда Бен упал в бассейн и Марк, нырнувший за ним, вытащил его, задыхающегося и кашляющего; о том, как я грохнулась в обморок в Корнуолле; о той женщине на скале, одетой в пальто Эммы; о кирпиче, брошенном в окно ее дома. Я закрыла глаза, почувствовав приближение приступа головной боли.

«С меня достаточно…»

Я бесшумно вылезла из постели, взяла свой халат и на ощупь двинулась в темноте, стараясь не разбудить Марка или Бена.

Спустившись вниз, я, скорее по привычке, а не потому что чувствовала жажду, поставила чайник на плиту и уселась за стол. Сон о кулинарии здорово взвинтил меня – он был таким ярким… Я посмотрела на место возле окна. Всего несколько месяцев назад Эмма стояла там на коленях и смотрела на свой фургон с мебелью, и пастернак торчал из прорех в моем пакете, лежавшем на полу. Я не могла поверить, что с тех пор произошло так много событий.

И опять я вернулась к своему сну и к планам Эммы. Во время попытки открыть кулинарию с Кэролайн, которая закончилась катастрофой, я потеряла тысяч десять, может быть, одиннадцать. И хотя мне очень не хотелось разочаровывать Эмму, я больше не могла себе позволить терять деньги. А кроме того, я хотела сбалансировать наши финансы таким образом, чтобы это сподвигло Марка на перевод компании. Чтобы давление на него немного ослабло – так он смог бы позволить себе потерять несколько клиентов.

Неожиданно я почувствовала, что за мной наблюдают, и повернулась – в дверях стоял Марк. Удивительно, правда? Как мы всегда чувствуем, что за нами наблюдают. Волосы у него торчали в разные стороны, как маленькие рожки, а пижамные штаны висели где-то на бедрах. Я поняла, что изучаю его тело, и заметила, что он похудел. Живот выглядел более подтянутым. Это все от его гольфа.

– Скажи, я была полной идиоткой, когда связалась с Кэролайн?

Лицо Марка смягчилось.

– Софи, сейчас три часа утра!

– Знаю. Но я не могу заснуть. Ты считаешь, что я плохо разбираюсь в людях, да?

– Ты же вышла за меня замуж, – Марк зевнул. У него – уставшие глаза. И смешные кудряшки в волосах. – Возвращайся в постель. Прошу тебя, Софи. Поговорим обо всем утром.

– Ты не прав в отношении Эммы, Марк. С ней всё в порядке. Всё дело в том, что я не хочу превращаться в циника, для которого стакан всегда наполовину пуст. И не хочу прекращать попытки только потому, что с Кэролайн ничего не получилось. Тебе не кажется, что такая жизнь была бы ужасна? Всё время подозревать в людях самое плохое только потому…

– Софи, ночь на дворе. Может быть, ты всё-таки вернешься в постель?

Я посмотрела на его торс и вспомнила, как в Корнуолле Марк пару раз отказывался от мороженого. Он что, старался похудеть, потому что я когда-то дразнила его этим? Сначала я ощутила вину, потом поняла, что это меня тронуло, а потом в животе у меня начали порхать бабочки. Я улыбнулась. Он улыбнулся мне в ответ. И я вернулась в постель. Чтобы удивить его. И себя тоже.

А потом, когда Марк опять заснул, на этот раз обнаженный, я продолжила свое томление. Четыре утра. Пять утра. Пока в какой-то момент у кровати не возник Бен, одетый в свою школьную форму.

– Что с тобой? Сегодня воскресенье. В школу ты пойдешь только завтра.

– Я тренируюсь.

Я медленно раскрыла глаза. Он выглядел таким милым, но этот свитер оливкового цвета был ему слишком велик. Надо было покупать на размер меньше. Воротничок белой рубашки поло перекрутился на шее. Ширинка на слишком длинных серых брюках не застегнута.

– Ты классно выглядишь, малыш. – Придется доставать свою корзинку с нитками. Черт! Я совсем не сильна в подшивании брюк. – А теперь повесь все обратно на вешалки и возвращайся в постель.

– Не могу. Я слишком волнуюсь. – С этими словами он гордо выпятил грудь и подошел к двойному зеркалу на гардеробе. – А можно я буду обедать в школе?

– Кажется, мы договорились, что ты будешь брать с собой сэндвичи.

– А Тео говорит, что на обед в школе дают пудинг.

– Тео пойдет в школу только на следующий год.

– Я люблю пудинг.

В этот момент зажужжала моя сумка на полу. Хорошо натренированный, Бен пересек комнату, вытащил мобильный и протянул его мне в постель. Марк открыл глаза.

Наконец-то. Эмма.

«Прости, была в самоволке – надо рассказать кучу всего. Встречаемся на Хоббс-лейн в 11.00».

Я положила мобильный на тумбочку (Марк при этом ворочался рядом), спустила ноги на пол и зарылась пальцами в ворс ковра. Подойдя к окну, слегка отодвинула занавеску, чтобы посмотреть, какая погода за окном, но вместо этого мое внимание привлекло нечто странное. Высокий мужчина, блондин с вьющимися волосами, стоял возле церкви и фотографировал. Сначала всё выглядело так, будто он полностью поглощен церковью. И это не было удивительным: великолепная церковь с изумительными витражными окнами, чья историческая часть относится к тринадцатому веку. Но блондин, одетый в темную куртку, похожую на парку, отвернулся от нее и стал фотографировать другие здания. И машины… включая и наши.

Я испытала странное чувство. Как будто до моей кожи дотронулись перышком. И чем дольше я на него смотрела, тем сильнее было это ощущение перышка на коже, потому что во всём происходившем было что-то знакомое. В этом фотоаппарате. И в самом мужчине.

– Так я смогу обедать в школе, мамочка?

Я опустила занавеску, уверенная, что раньше уже где-то видела этого человека.

Глава 16

В недалеком прошлом

Мелани проснулась, как от толчка, – ее правая рука дотронулась до куска мертвого тела в постели. Глаза мгновенно широко распахнулись, но ей понадобилась пара секунд, чтобы понять, что этот «кусок» – не что иное, как ее собственная рука. Которая ничегошеньки не чувствовала.

Мелани немного подождала. Иногда она видела сны, в которых просыпалась лишь для того, чтобы понять, преодолевая кошмар, что всё еще спит и видит страшный сон. Правой рукой подняла свою «мертвую» левую – жуткое и ни на что не похожее ощущение, потому что рука упала на подушку, стоило только ее отпустить.

Мелани глубоко дышала, хотя испытывала знакомый ужас – чувствительность может вообще не вернуться. Сердце гулко стучало, но очень медленно и постепенно в руке появилось покалывание, и побежали мурашки – верный признак того, что она, скорее всего, отлежала руку во сне.

Мелани села, чувствуя, как колотится сердце, хотя паника постепенно стихала. Один за другим она проделала все остальные упражнения и вытянула правую руку, прежде чем начать вращать ногами под пуховым одеялом. Сначала по часовой стрелке, потом против.

– У тебя всё в порядке, Мелани?

Голос, прозвучавший прямо за дверью, заставил девушку вздрогнуть. Она оглянулась вокруг, широко открыв глаза, и предметы в комнате постепенно стали обретать знакомые очертания. Стол со стопкой книг. Халат, брошенный на стул.

– Все хорошо, Синтия. Просто плохой сон.

– Тогда ладно.

– Я тебя разбудила, прости…

– Нет, нет, я вообще еще не ложилась, так что услышала, как ты закричала во сне. Только что закончила последнюю циновку. Ты уверена, что всё хорошо? Хочешь кофе?

Мелани откинулась на подушку, всё еще рассматривая свою левую руку, ощущая, какая она горячая и скованная. Затем быстро взглянула на будильник на тумбочке – цифры показывали 6:30 – и какое-то время не могла вспомнить, какой сегодня день.

– Кофе – это здорово.

Понедельник.

«Черт!»

Она обещала боссу доложить последние новости по делу в Тэдбери. Эксперты теперь были уверены, что на нее начали давить, чтобы она прекратила дальнейшее разбирательство и подала рапорт об освобождении ресурсов для других расследований. Если Джил Хартли придет в себя, у них имеется достаточно материалов, чтобы предъявить ей обвинение, – а будет это обвинение в предумышленном убийстве или убийстве по неосторожности, Мелани интересовало мало.

Но рутинные проверки финансовых документов несколько запутали ее, особенно в том, что касалось Эммы Картер. Правда, в офисе высмеяли заявку Мелани на дальнейшее изучение биографии Эммы, особенно периода ее пребывания во Франции. Где-то произошла утечка – возможно, ее организовал тот, кто хотел подсидеть Мелани, – которая добралась до Тэдбери и вызвала там серьезное брожение умов. Каким-то образом всё это бумерангом вернулось к ее боссу, который не стал подбирать слова:

– Вы что себе думаете, у нас есть деньги, чтобы оплачивать каникулы во Франции, когда расследуется дело о семейной разборке? Я приму вас в понедельник, Мелани. Эксперты высказались достаточно ясно, так что я хочу, чтобы вы закруглились. Это понятно? И чтобы больше я не слышал о ваших диких предположениях. Разговоры о зарубежных командировках тоже прекратите. Жду вас в понедельник. Это крайний срок.

На первом этаже на обеденном столе была разложена последняя циновка, рядом с которой лежал розовый футляр из хлопка, который Синтия сделала, чтобы при транспортировке сохранить все циновки в первозданной чистоте. Могло создаться впечатление, что циновка и футляр просто небрежно брошены на стол, но Мелани поняла, что они аккуратно выложены для того, чтобы она могла высказать свое мнение. Детектив улыбнулась. Ей не придется кривить душой.

Последнее творение Синтии оказалось для Мелани полной неожиданностью – это было изображение трепещущей тропической листвы разных оттенков зеленого цвета, а в самом центре был помещен попугай, раскрашенный в роскошные бирюзовый, желтый и лазурный цвета. Наверное, художнице понадобились часы на окрашивание хлопка, чтобы достичь такой чистоты красок.

– А мы не можем оставить ее себе, Синт? Она просто великолепна.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверена. Пока что это твое лучшее произведение. Я в него просто влюбилась.

Синтия вышла из кухни. Ее широкая улыбка контрастировала с глубокими темными кругами под глазами.

– А вот выглядишь ты просто ужасно.

Высунув кончик языка от усердия, Синтия передала Мелани кружку с кофе.

– Она ничуть не похожа на все остальные.

Мелани гладила сплетенные полосы хлопка.

– Точно. Я никак не могла придумать рисунок. И вот, когда время уже подходило к часу, на меня неожиданно снизошло озарение. Я устала, как гребаный…

– Попугай.

– Вот именно. Как раз закончила, когда ты стала стонать во сне. Так что же это было? Ночной кошмар?

– Да нет, скорее просто неудобная поза. Проснулась от того, что совсем не чувствовала руку. И это меня испугало.

– Почему?

Мелани сделала глоток кофе.

– Мел, пойми, что это не передается по наследству. Я о болезни твоей матери. Мы об этом много раз говорили.

– Я знаю. – Мелани не отрываясь смотрела на обжигающую жидкость, изредка дуя на нее, и думала о новых возможностях комплексных исследований. Болезнь ее матери все еще оставалась научной загадкой, так что с технической точки зрения риск для Мелани был минимален.

«Но это с технической точки зрения…»

– А, кстати, как она себя чувствует, твоя мама?

– Наверное, хорошо. Я говорила с ней на прошлой неделе. Тратит деньги папы на какой-то новый метод лечения за границей. По-моему, в Португалии.

– И насколько свободно она может сейчас передвигаться? – Синтия ободряюще улыбнулась.

– Вот что я тебе скажу… Я отдам тебе одну из своих комнат.

– Не поняла?

– За циновку. Но чтобы она была точно такой же.

– Не говори глупостей.

– А я и не говорю. Она мне жутко нравится. Работа просто великолепная.

Отец в телефонном разговоре все уши прожужжал Мелани о каком-то новом кресле на колесиках. Очень компактном и легком. А это значило, что передвигается мама с трудом.

– Тебе она действительно понравилась? Эта циновка? – Лицо Синтии смягчилось.

– Да. Только я надеюсь на цены для своих. А не на те заоблачные, которые ты выставляешь гостинице.

– У тебя никогда не будет рассеянного склероза[49], Мелани.

Пауза.

– Я это знаю.

Они продолжили спокойно пить кофе.

– Ну, хорошо, тогда расскажи мне, что происходит с твоим первым расследованием. Ну, того убийства.

– Лучше не спрашивай, – Мелани поставила кружку на стол и потянулась. – Эксперты не оставили мне никаких шансов. Исчерпывающие улики, такие как расположение капель и так далее. Все указывает на то, что муж пытался защищаться. Очевидно, он был левшой – подняв обе руки, отступал, пытаясь парировать ее удары. Все ножевые раны нанесены его женой, которая была правшой, включая рану на ее животе. – Мелани стала ходить по комнате и размахивать руками, наглядно показывая, как проходила борьба.

– Ни фига себе… Так она что, взрезала себе живот?

– Ну да. Его она убила в одной комнате, а потом перешла на кухню и там нанесла удар себе. Довольно страшный, хотя основные повреждения у нее появились в результате удара головой при падении. Кстати, по идее, мне запрещено рассказывать тебе об этом.

– А мотив? Я тогда угадала?

– Ага. Ни для кого не секрет, что он был большим шалуном. Избитая история – об этом знали все, кроме жены. Хотя мне так и не удалось разыскать его последнюю пассию. Лично я готова поспорить, что это одна из жительниц деревни. Странная женщина. Очень привлекательная. Информация из его телефона показывает, что в тот день он звонил ей на домашний, но она не сняла трубку. К сожалению, на работе никто не хочет продолжать расследование в этом направлении.

– Почему?

– Потому что тут нет никакой добавочной стоимости. У нас и так достаточно улик, чтобы предъявить обвинение. Экспертизы не выявили присутствия кого-то третьего, и мы даже не знаем, придет ли нападавшая в себя, чтобы можно было передать дело в суд. Людей у нас катастрофически не хватает, так что на меня давят, чтобы я переходила к следующему расследованию.

– Но что-то не дает тебе покоя.

– Да, эта женщина из Тэдбери. С ней связано что-то, чему я не могу найти определения. Есть здесь какая-то закавыка. И банковские данные какие-то странные, хотя я сейчас жду новых.

– Продолжай…

– Честное слово, я не знаю, Синт. Это инстинкт. А может быть, паранойя, но она была какое-то время во Франции, и, кажется, об этом никто ничего не знает. В деревне ходят слухи, что дом она купила на полученное наследство, но банковская выписка этого не подтверждает. Все это довольно странно, и мне хотелось бы немного над этим поработать.

– Так работай.

– Но у меня, честное слово, совсем нет на это времени – по крайней мере, официально. Если послушать моего босса, нам хватает нераскрытых преступлений, чтобы мотаться по заграницам в поисках новых.

– Тогда надо копать втихую.

– Это действительно отличный попугай, Синт.

Художница улыбнулась.

* * *

Спустя два часа по дороге на работу Мелани вновь заехала в больницу Дарндейла. Здесь она с облегчением узнала, что сейчас миссис Бэйнз находится в пансионате для родственников, расположенном неподалеку, так что у нее есть возможность впервые посидеть с Джил Хартли в одиночестве. Отделение состояло из трех разобщенных помещений, которые сестра, сидевшая на центральном посту, посещала регулярно. Куча мониторов, расположенных перед ней, была подсоединена к звуковым сигналам тревоги, на тот случай если с пациентом что-то случится в перерывах между посещениями. Большую часть времени рядом с пациентами находились родственники, так что Джил редко оставалась в одиночестве.

Когда Мелани отодвинула в сторону два журнала, чтобы присесть на кровать, раздался сигнал, известивший ее о том, что ей на телефон поступило сообщение. Мелани быстро просмотрела его. И была сильно удивлена, что сообщение было от Мэттью Хилла, ее хорошего друга. Они вместе учились в школе полиции и в начале службы были самыми близкими приятелями, практически никогда не расстававшимися. Но через несколько лет Мэттью пережил серьезный кризис и, разочарованный, ушел из полиции. Теперь он работал на «темной стороне» в качестве частного детектива.

«Кофе? Есть кое-какая информация».

Прочитав текст, Мелани покачала головой и улыбнулась. Подобные предложения обычно означали, что Мэттью от нее что-то нужно. Она глубоко вздохнула. Ее всё еще печалило то, что он решил стать гражданским. Мэт был хорошим полицейским – одним из лучших, с кем ей приходилось работать. Он обладал способностью видеть то, чего другие не замечали. Со своей эгоистичной точки зрения ей очень хотелось бы иметь его в своей команде, и прямо сейчас его помощь была бы очень кстати.

Мелани решила связаться с ним позже и убрала телефон. Она смотрела на то, как, подключенная к ИВЛ[50], поднимается и опускается грудь Джил Хартли. Детектив попыталась представить себе, как такая безобидная с виду женщина, лежащая сейчас перед ней на кровати и выглядящая такой обыкновенной, женщина, которая никогда в жизни не прибегала к насилию, могла столь внезапно превратиться в чрезвычайно рассерженную особу, сменить свой образ, как меняют перчатки, и схватиться за нож.

Мелани, случалось, тоже иногда испытывала ярость. Например, после того, как стал известен диагноз ее матери, она стала швырять фарфор в стену. Делала это методично, тарелку за тарелкой, а перед глазами у нее стояла сцена, в которой ее мама и папа танцевали по комнате, демонстрируя ей, еще ребенку, свои новые наряды, – ощущала шелест ее платья лимонного цвета, обвивавшегося вокруг ног, пока они кружились в вальсе и весело смеялись.

Да, тогда она тоже визжала. Орала. В бешенстве твердила, что это несправедливо.

Но применить насилие по отношению к живому? Кому-то, кого ты любишь? Как можно разозлиться до такой степени, чтобы внезапно перейти все границы?

– Что же все-таки тогда произошло? – Мелани наклонилась к кровати и прошептала свой вопрос, вспомнив, что говорила ей миссис Бэйнз. Что, может быть, Джил их слышит.

Появилась сестра, увидевшая их с центрального поста. На лице у нее было написано беспокойство, но Мелани было все равно, и она шепотом повторила вопрос:

– Что же там произошло в действительности, Джил? Тебе придется прийти в себя и всё мне рассказать.

Глава 17

В недалеком прошлом

В первый день на работе Марк, вернувшийся из поездки в Корнуолл, никак не мог сосредоточиться. Глянул в окно, а потом на две чашки с уже остывшим кофе, стоявшие у него на столе. Ему была необходима доза кофеина, но он не хотел просить у Полли третью чашку, хорошо понимая, что ее ждет участь первых двух. Марк был завален работой и пытался войти в курс того, что произошло, пока он был в отпуске. Именно по этой причине он никогда не брал отпуск летом.

На экране его компьютера светилось 728 непрочитанных писем, и Марк знал, что, как только появится чашка со свежим кофе, ему придется развернуться в кресле на 180º, чтобы обаять позвонившего клиента, а потом его мысли вернутся к той неразберихе, в которую превратилась их жизнь в Девоне. И еще одна чашка кофе остынет, так и не тронутая.

Ну почему, почему он позволил Софи убедить себя? Марк так жалел о сказанном тогда – что попытается перевести бизнес из Лондона. Когда они покупали дом в Тэдбери, он согласился в течение трех лет перевести свою компанию. И в то время искренне в это верил, но потерпел неудачу, а поскольку Софи была в ужасном состоянии после рождения Бена, у него не хватило мужества сказать ей об этом. Поэтому он пудрил ей мозги о том, сколько у него появилось новых клиентов, ориентированных на Лондон, а теперь перевод компании просто невозможен. Да пошло оно все к черту. Марк взглянул на часы на стене и решил сделать перерыв. Он встал, схватил пиджак со спинки свободного стула и направился к двери. Проходя мимо стола Полли, попытался просунуть руку в запутавшийся рукав.

– Возьми на себя звонки, ладно? – Почувствовал боль в плече. Гребаный пиджак… – Послушай, меня не будет максимум полчаса. Сообщи только в том случае, если объявится важный клиент или юрист. А если позвонит Малкольм, пусть перезвонит на мобильный. Мне необходимо с ним поговорить.

– А когда вернешься назад, – Полли улыбнулась, – пожалуйста, ну, пожалуйста, посмотри на фотографии, которые я вставила в рамки, чтобы повесить в коридоре.

– Я что, похож на человека, у которого есть время на обсуждение декора?

Полли показала ему язык, и Марк сделал то же самое, понимая, что сегодня ведет себя как настоящая задница, и пытаясь сохранить расположение сотрудников.

В «Старбакс» он сделал глоток макиато и наконец прикрыл глаза. Боже, прошу тебя, дай мне всего десять минут, чтобы подумать…

С соседнего стола до Марка донеслись дребезжащие звуки. Вибрация, выводившая его из себя. Он не открыл глаза, изо всех сил стараясь не обращать на звук никакого внимания, и сдался лишь тогда, когда тарахтение на соседнем столе достигло своего крещендо. Марк открыл глаза и увидел пару, которая смотрела на него.

В голове у него эхом прозвучали слова Софи:

– Ты даже не замечаешь, как делаешь это, Марк, ведь правда?

– О чем ты?

– Ты дергаешь ногой вверх-вниз. И делаешь это совершенно бессознательно, каждый раз, когда нервничаешь, как будто находишься в другом мире.

– Я так не делаю.

– Нет, делаешь.

Марк проследил взгляды пары до источника шума – его телефон и ключи лежали в самом центре столика. Он убрал их в карман и сел прямо, твердо поставив обе ноги на пол. После этого смущенно улыбнулся, и пара вернулась к своим газетам.

Так на чем он остановился?

Марк уже устал думать, мечтать, беспокоиться и строить планы. Он не мог обсудить с Софи свою проблему (деньги), потому что боялся, что это будет уже слишком. Это вполне могло оказаться последней соломинкой[51]. После того, что произошло с Джил и Энтони, Марк всерьез опасался, что к Софи может вернуться ее депрессия.

Плохо уже то, что даже до этого кошмара они проводили почти все уикенды в спорах о том, стоит или не стоит прибегать к ЭКО[52]. Марка все больше и больше беспокоило то отчаяние, с которым Софи хотела второго ребенка. Сам он обожал Бена, и ему нравилось играть роль папочки, но разве он становится хуже от того, что ему это, в сущности, по барабану? Один ребенок, два ребенка… Марк не хотел вмешиваться в естественный ход событий. И не хотел, чтобы программа искусственного оплодотворения увеличила риск появления близнецов, потому что ощущал ужас при одной лишь мысли о том, что послеродовая депрессия может вновь вернуться к Софи, а с тремя детьми они с такой ситуацией уже не справятся.

Однажды ему пришло в голову, что на какое-то время они могли бы найти няню с проживанием, но Софи была против. Да и, в конце концов, все это была одна и та же старая-новая проблема. Деньги. И география.

А теперь еще этот кошмар с Джил и Энтони. Такое впечатление, что жизнь шлет им всё новые и новые испытания.

Марк сделал глоток кофе и подался вперед, положив голову на руки.

Боже праведный! Несмотря на все прошлые обещания, он обязан вытащить их из Девона поближе к своей работе. Иначе всё это выглядит полным бредом.

Экстракорпоральное оплодотворение уже становится неизбежностью – в этом он не сомневается, а Софи не имеет ни малейшего представления, к чему оно может их привести. В свою очередь, Марк в подробностях обсудил все возможные последствия с Алистером, своим приятелем в одном из PR-агентств. Ведь это будет продолжаться неделю за неделей. Месяц за месяцем. Уколы. Изменение гормонального фона. Надежды. Разочарования. Это наверняка опять приведет их – причем уже обоих – к тому кошмарному состоянию, в котором они были после рождения Бена.

Марк почувствовал, как весь напрягся при мысли о том, что Софи пришлось пережить тогда. И вновь ощутил приступ вины, когда вспомнил, как много времени потребовалось ему и всем остальным, чтобы понять, что с ней тогда происходило в действительности.

И если их впереди ждет именно это (не дай бог), то им необходимо хотя бы постоянное жилище.

Так вот… Малкольм. Ему необходимо узнать, что скажет ему Малкольм о деньгах. И в этот момент раздался звук его мобильного телефона. Пара за соседним столиком вновь уставилась на него, но Марку было уже наплевать, что они подумают.

Он взглянул на часы. Ему никто не мешал ровно восемь минут.

Марк сделал последний глоток кофе (к счастью, тот не успел остыть), прежде чем открыл почту. Это была Полли. Юристы разыскивают его по поводу срочного контракта.

Аллилуйя, твою мать!

Глава 18

В недалеком прошлом

Мэттью поставил перед Амели игрушку-сортер. Если верить Салли, их дочь – это маленькое чудо, этакий мини-Эйнштейн. Она может упрямиться в том, что касается ее словаря, но, опережая своих сверстников на несколько месяцев, может положить геометрическую фигуру в предназначенное для нее отверстие.

Рядом с сортером Мэттью положил красный куб.

– А теперь покажи папочке, какая ты умная девочка. – Он дал ей пластмассовый кубик в руки и улыбнулся.

– НЕТ, – Амели сбросила кубик на пол, взяла в руки свою ярко-розовую бутылочку и стала громко сосать.

Мэттью пересек кухню, подобрал кубик и попытался еще раз.

– Послушай, мамочка говорит, что ты умница и уже можешь это сделать. Как маленький Эйнштейн. – Он поднес красный куб к красному отверстию и подержал над ним в виде подсказки, а потом еще раз дал дочери в ручки. Та посмотрела на него, как на умалишенного, положила кубик и продолжила пить сок.

Тогда Мэттью переставил тарелку с жареными хлебными пальчиками с кухонного стола на стул дочери, покачал головой и достал мобильный телефон. Пора связаться со своим человеком в строительном департаменте.

– Привет, Саманта. Говорит Мэттью Хилл.

– И что тебе нужно на этот раз?

– Да так, одна мелочь… И все в рамках закона.

Саманта рассмеялась. Едва начав свою карьеру частного детектива, Мэттью помог ей собрать компромат на мужа, и за это она была ему вечно благодарна. И оказалась очень полезным человеком.

– Так вот. Мне нужны подробности одного разрешения на строительство. Консорциум запросил его для начала стройки в Тэдбери. – Он услышал, как женщина записывает, что само по себе было добрым знаком. Прервался на минуту и состроил гримасу, чтобы рассмешить дочь, засунувшую хлеб в рот. – Всё это находится в открытом доступе, но если я пойду официальным путем, то это займет у меня целую вечность. Так что я подумал, а вдруг ты поможешь мне немного ускорить процесс? Узнаешь, что это такое и кто за всем этим стоит…

– Прямо сейчас ничем помочь не смогу, – Саманта понизила голос. – У нас тут целое нашествие.

– Босс?

– И не один.

– Боже!.. Ладно. Послушай, тогда я не буду на тебя сегодня давить, но могу выслать тебе все детали почтой. Посмотришь, что можно сделать, когда всё успокоится?

– Конечно. Если мы говорим об открытой информации.

– И не сомневайся. Просто хочу немного ускорить процесс. Ты прелесть. Письмо отправлю прямо сейчас. Заранее спасибо.

Мэттью убрал телефон в карман. Письмо он отправит сразу же, как только сможет. Как раз в этот момент в двери повернулся ключ. Отец с дочерью обернулись и увидели, как в дом вошла Салли, нагруженная двумя сумками с покупками и с букетом тюльпанов в руках. Всё это она сложила возле холодильника.

– Ну, как мы себя вели?

– Утоляли жажду. А вот показывать свою гениальность в сортировке фигур настроения не было. Боюсь, что ты всё это себе придумала, милая.

Жена Мэттью бросила взгляд на большую игрушку-сортер, стоявшую перед Амели, и прищурила глаза.

– В этот момент надо отвернуться, разве я тебе не говорила? – Она отнесла цветы к сушилке для посуды.

– Не понял.

– Амели ничего не будет делать, пока ты на нее смотришь.

Мэттью с трудом в это поверил.

Салли подошла и протянула красный кубик дочери.

– Уверена, что наша Амели не знает, куда это надо вставить. – Сказав это дочери, она отвернулась и схватила Мэттью за плечо, чтобы повернуть и его.

– А ты уверена, что поступаешь правильно? – запротестовал детектив. – Мы с тобой растим какого-то монстра, Салли: крохотный ребенок, у которого в словаре есть только одно слово «НЕТ» и который отказывается выполнять задания, если ты не отвернешься…

– Тс-с-с. А теперь посмотрим, сделала ли нам Амели сюрприз? – Сал почти выкрикнула эти слова, и они повернулись к дочери.

К удивлению Мэттью, кубик исчез. Сначала тот стал искать его на полу, решив, что дочка просто бросила его. Но Салли взяла в руки игрушку и потрясла ею, чтобы убедиться, что кубик оказался внутри нее.

– Это полтергейст, – заявил Мэттью. – Амели не могла сделать это сама. Считается, что она сможет делать это только через несколько недель

Салли рассмеялась и вернулась к раковине, чтобы взять с подоконника вазу и наполнить ее водой из-под крана.

– Это полтергейст, правда, Амели?

– НЕТ! – Девочка вновь взялась за свою бутылочку, а Мэттью наклонился вперед, чтобы поцеловать ее в лобик.

И вот – случилось!

– ПАПА.

Все замерло – немая сцена. Мэттью слушал, как эхо отражается от всех стен, но боялся поверить, что это правда.

– Что ты сказала? – Он задал вопрос шепотом, а Салли повернулась к ним с тюльпанами в руках.

– ПАПА.

Амели посмотрела ему прямо в глаза и вновь принялась за сок. Это было мгновение чистого волшебства. Мгновение, которое превзошло все, что Мэттью испытывал до этого. В день, когда она родилась. В день, когда он привез ее домой. В день, когда она впервые улыбнулась.

И вот наступил этот день.

День, когда его упрямая и обожаемая доченька наконец назвала его ПАПОЙ.


Сегодня, 18.30

Я впадаю в какой-то транс. Дыхание у меня замедляется. Я замираю и просто смотрю в окно.

Можно ли назвать это шоком? Не знаю.

Может быть, шок необходим мне, чтобы пережить это путешествие? Путешествие по моей собственной преисподней, с деревьями, едва различимыми сквозь пелену дождя, и потоками воды, под углом стучащими в вагонное окно… И вот я сижу и всё смотрю и смотрю, пока мое сердце не начинает биться в унисон со стуком колес и я не переношусь вместе с деревьями и дождем в прошлое – далекое-далекое прошлое, туда, где всё это началось. Вспоминаю, как всё было просто, безупречно и удивительно в тот вечер, когда я впервые встретила Марка. И в какой безопасности ощутила себя тогда.

Бросаю взгляд на мужа. Тот сидит с закрытыми глазами, и мне интересно, о чем он сейчас думает: может быть, как и я, хочет от всего отключиться? И вспомнить лучшие времена? Более безопасные времена?

Мы, я и Марк, встретились на присуждении профессиональных наград. Мы оба притворялись, что нам наплевать на то, что награда в результате досталась нашим соперникам, и стояли плечом к плечу возле стойки портье, желая заказать такси, чтобы уехать пораньше, в то время как победители обливали своих коллег «Боллинджером»[53] в зале, где вручались награды.

Марк тогда только-только открыл собственную компанию, и его обставил главный конкурент – компания «ПРО-моушн»[54]. Боже, я так ясно всё это вижу – как я была тогда молода… Молодая и – да – довольно хорошенькая, хотя и очень злая, и разочарованная. Мне приходилось улыбаться сквозь стиснутые зубы, потому что коллега-копирайтер[55], известная тем, что ворует клиентов (а также мужей, если верить слухам), продефилировала на сцену, покачивая бедрами в обтягивающем платье.

«Полчаса», – это были его первые слова, обращенные ко мне.

«Я хочу сказать, что такси придется ждать полчаса».

Я смотрю на Марка и вспоминаю, как мне тогда сразу же понравилось то, что я увидела перед собой. У него была хорошая линия подбородка и отвратительно сидящий костюм. Он был ему велик, словно Марк сильно похудел.

Но я была не в настроении, поэтому пожала плечами и пошла к выходу из отеля. И только на улице поняла, что он идет за мной.

– Я могу вам чем-то помочь? – Я не собиралась флиртовать с ним, просто была слегка озадачена. А еще разочарована и хотела как можно скорее уехать.

– Вы же не собираетесь ловить его здесь?

– Простите?

– Я про такси. В это время дня? Никаких шансов. Особенно здесь. Я уже пробовал.

Все это было до эры «Убера» и телефонных приложений, поэтому по моему лицу Марк мог догадаться, о чем я подумала. Я не могла понять, какое он к этому имеет отношение.

– Мне просто не хочется думать о…

– Маленькой девочке, потерявшейся в Лондоне? Да еще и так поздно. – Произнеся это, я широко раскрыла глаза.

– Сдаюсь, – сказал Марк и шутливо поднял вверх руки. – Я не хотел показаться вам навязчивым.

И в этот момент я нажала на паузу и почувствовала какой-то физический стыд за свой тон, который заставил его покраснеть.

– Простите меня. Я веду себя, как дура… – И, протянув руку, добавила: – Софи Хилл, копирайтер в «ЭКС-поуз». Которого по недоразумению выдвинули кандидатом на премию года в номинации «Слоган года». Я вовсе не хотела вас обидеть. Просто не умею проигрывать.

Тогда Марк тоже улыбнулся и протянул мне руку. Официальное рукопожатие, которое мне понравилось.

– Марк Эдвардс, номинант на премию «Лучшее новое агентство». Тоже ненавижу проигрывать, но я рад, что встретил вас.

А потом он снял свой галстук-бабочку, расстегнул пуговичку на воротнике, и мы пошли с ним в ногу, но, потерпев неудачу с такси, как и предсказывал Марк, очень быстро нашли убежище в баре на углу, из которого доносился запах хорошего кофе.

Это действительно был бар в старинном стиле, с интерьером под Париж и мебелью из темного тростника. Болтали мы о путешествиях, в основном о Париже, и я, к своему удовольствию, узнала, что ему нравятся те же непопулярные у туристов места, что и мне.

Два часа и три чашки кофе спустя я уже знала о нем все. Мальчик из рабочей семьи, выбившийся в люди. Первый из семьи, окончивший университет, лучший работник в двух медийных агентствах, а ныне – обладатель жуткого долга, в который он залез ради своего собственного стартапа.

– Так сегодняшняя победа была для вас важна?

– Она не была бы лишней, но – c’est la vie[56].

Послание, которое я получила от него наутро, было восхитительным:

«Предлагаю обед в Париже. Два отдельных номера. Никаких обязательств…»

В своем номере я провела первую ночь, но не вторую.

В тот раз мы так часто смешили друг друга…

И так много занимались любовью, как будто каждый раз боялись, что наступит конец света…

И… в его присутствии я чувствовала себя в безопасности.

Глава 19

В недалеком прошлом

Наверное, чаще всего в жизни я буду вспоминать ту встречу с Эммой на Хоббс-лейн. Возможно, что и до конца своих дней.

Мне она показалась каким-то поворотным моментом, в значительной степени бо́льшим, чем жуткая и кровавая сцена с Джил и Энтони, потому что именно на этой встрече я поняла, что в наших с Эммой отношениях произошли какие-то сдвиги.

Так почему же я не прислушалась к предупреждениям своего внутреннего голоса? Почему не послушалась Марка? Почему сразу же не рассказала ей о женщине на скале?

Не знаю.

В тот день я просто пришла на Хоббс-лейн, размышляя над тем, почему Эмма захотела встретиться со мной сразу же после моего возвращения из Корнуолла. Я чувствовала себя не в своей тарелке и не знала, стоит ли говорить ей о путанице с ее доппельгангером. А еще меня беспокоило то, что она расстроится из-за того, что я всё еще не была готова вписаться в проект кулинарии, но я отбросила в сторону все эти сомнения и убедила себя, что Эмма просто хочет показать мне здание. И его потенциал. Думает усилить этим свою позицию? А еще я решила, что она просто хочет, чтобы мы забыли обо всех этих полицейских расследованиях и о том облаке трагедии и печали, которое опустилось на Тэдбери.

По дороге я несколько раз проговорила про себя аргументы в пользу того, чтобы не торопиться с проектом. Я честно скажу ей, почему ничего не могу решить прямо сейчас: происшествие с Хартли ударило по мне сильнее, чем я предполагала, – и это правда. Я не собиралась говорить окончательное «нет» проекту кулинарии вообще, но на тот момент это было «нет». И Эмме придется набраться терпения.

Первое, что я заметила, когда подошла к этому одноэтажному зданию, были окна, затянутые плотной материей так, чтобы заглянуть внутрь было невозможно. Необычно и странно. На входной двери не было ни звонка, ни молоточка, так что я постучала костяшками пальцев. Изнутри немедленно раздался скребущий звук, будто кто-то передвинул стул, а потом я услышала звук отодвигаемого тяжелого засова, и дверь распахнулась. Понять что-то по выражению лица Эммы, появившейся на пороге, было трудно.

– С тобой всё в порядке, Софи? Корнуолл помог? Прости, что не отвечала на твои послания – у меня заглючило телефон.

– Ерунда. А отдохнула я хорошо, спасибо. И давай сейчас не обо мне: что с этим ужасным кирпичом, который влетел в твое окно? Я говорила с Хизер. И очень о тебе беспокоилась. – Я не стала добавлять, что мне было бы приятнее, если б она позвонила, а не слала эсэмэски.

– Так, а теперь замри и закрой глаза, Софи.

– Не поняла…

– У меня для тебя сюрприз. – Было видно, что Эмма возбуждена.

– Послушай, я правда сейчас не в настроении. Нам надо обсудить этот кирпич и записку…

– Делай, что тебе велено, и закрой глаза. – Ее голос был полон нетерпения.

И тогда я, как маленький ребенок, подчинилась. Закрыла глаза и позволила Эмме закрыть за мной дверь и за руку провести меня в помещение. А когда открыла глаза…

* * *

Я все еще была в шоке от увиденного на Хоббс-лейн, и в голове моей продолжала пульсировать кровь, когда на следующий день я стояла на игровой площадке среди других мамаш, чьи дети впервые шли в школу, и смотрела, как Бен готовится к своему первому уроку.

Учительница, светловолосое нежное создание с тихим голосом, рассматривала мягкие игрушки, которые прижимали к себе детишки, – на каждой из них были видны явные следы трагической борьбы между мамой, ребенком и стиральной машиной. Миссис Эллис была именно такой учительницей, которую вы захотели бы увидеть в первом классе своего ребенка. Свободная юбка и удобная обувь подходили к ее распущенным волосам и успокаивающему голосу.

Несколько недель назад она нанесла нам «домашний визит», сложила с Беном мозаику на кухонном столе и объяснила ему, что первые несколько недель он может брать с собой в класс любимую мягкую игрушку, пока окончательно не привыкнет к школе. Вначале у них будет недельный вводный период, когда они будут заниматься только по утрам. Это поможет детям адаптироваться. А если они захотят, то смогут оставаться на ланч, чтобы привыкнуть к правилам поведения в столовой.

Я посмотрела на Бена в школьной форме и подумала о фотографии, которую послала Марку. И хотя брюки смотрелись чуть лучше после того, как я их укоротила, он все еще выглядел в этой форме совсем маленьким мальчиком, который прижимает к себе плюшевого жирафа.

– А как его зовут? – Миссис Эллис наклонилась к Бену.

– Мистер Жираф.

Я почувствовала спазм в желудке, когда поняла, что вот сейчас еще могу взять сына за руку, объяснить, что всё это было страшной ошибкой, и забрать его домой, где сниму эту форму и заменю ее на костюм Робин Гуда. И мы вместе отправимся в парк, зайдем там в кафе и будем таращиться на ящерицу и тарантулов, сидя перед большими кусками торта.

– Рада познакомиться с вами, мистер Жираф. – Миссис Эллис кивала головой, а я старалась справиться со странным приступом рыданий, потому что никак не могла понять, как же учителя умудряются выполнять свою работу. Откуда у них берется терпение? Энергия? Особенно когда на тебя со всех сторон смотрят детские лица. Это непросто, даже если ты искренне любишь детей.

Позже в раздевалке мы столкнулись с хаосом крючков и быстрых объятий, а потом внезапно все дети куда-то исчезли – их без усилий увела очень умная и, очевидно, отлично знающая свое дело миссис Эллис. Так они оказались среди ярких игрушек, уже разложенных в их классной комнате. Корзины с «Лего» и кубики, счеты и головоломки. Я едва успела поймать Бена, чтобы получить от него самый быстрый из всех возможных поцелуев, и вот он уже пробирается сквозь вешалки гардероба.

– Итак, дети, почему бы вам не осмотреться вокруг? Взгляните, что у нас тут есть, а потом мы все сядем в кружок и познакомимся друг с другом. – Миссис Эллис делала нам, мамочкам, которые смотрели сквозь окна в коридоре, гиперболизированно успокаивающие сигналы руками.

В душе́ я была опустошена. Я многого ждала от этого дня, но мне и в голову не могло прийти, что Бен будет чувствовать себя настолько хорошо.

Вернувшись домой, я очень скоро уселась на софу, совершенно потрясенная. И в полной тишине вновь вспомнила сцену на Хоббс-лейн. Сейчас я была озабочена и сбита с толку. А чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я всегда делаю одно и то же. Начинаю пылесосить. И не просто вожу пылесосом по поверхности мебели, как можно было бы подумать, а занимаюсь этим серьезно, с истинной страстью – передвигаю диваны и кресла, тяжелые комоды из сосны, массивный кофейный столик и даже высокий шкаф из темного красного дерева в спальне наверху. Я как раз пыталась взять над ним верх, когда зазвонил телефон.

– Ну, и как он пошел? Фото – классное. – Голос Марка звучал жизнерадостно.

– Так и пошел. – Я не знала, что сказать, и стояла, наматывая волосы на палец.

– Софи, что-то случилось?

Пауза.

– Он пошел чересчур спокойно, Марк.

– Как это человек может быть… чересчур спокойным? – Я буквально услышала, как он улыбается.

– Ты что, смеешься надо мной, Марк?

– Я не…

– Он даже не обернулся. Не помахал. Не сделал вообще ничего. Все прошло в такой спешке – я совсем этого не ожидала. И теперь боюсь, что все это была бравада с его стороны. А сейчас он может быть в ужасном состоянии, а я об этом даже не знаю…

– Послушай, Софи. Он достаточно уверенный в себе малыш. И давно ждал этого дня. Все это значит только, что ты отлично потрудилась.

Мне пришлось закрыть микрофон левой рукой.

– Софи, ты что, плачешь?

– Конечно, нет. Я просто думала, что он будет скучать по мне, вот и всё. – Пока я пыталась найти в рукаве салфетку, слезы попадали мне в рот. – Всё в порядке. Правда.

– А как проходит борьба с грязью?

И вот тогда я резко выдохнула, потому что не могла понять, когда же мы с ним успели достичь такого уровня взаимопонимания.

– Послушай, мне пора. У меня – встреча. Серьезно – не переусердствуй с этим пылесосом. Я тебя люблю. И напиши мне, когда он вернется домой, хорошо?

– Хорошо. Я тоже тебя люблю.

Я положила трубку – и телефон мгновенно зазвонил снова.

– Ты же что-то говорил о встрече?

– Прости?

– Ой, извини, Эмма… Я думала, что это Марк. – Я почувствовала, как сердце начало колотиться в груди. Хоббс-лейн. Слава богу, что я ничего не сказала Марку. – Как там Тео? В саду?

– Даже не обернулся. Чувствую себя абсолютно лишней и никому не нужной. А как Бен?

– То же самое.

– Прогуляемся?

– Я не знаю, – вопрос застает меня врасплох. – Нет, я занимаюсь…

– Да ладно, Софи. Мне нужно поговорить с тобой о вчерашнем. А иначе нам остается только хандрить.

Я посмотрела на часы. Время есть максимум до половины второго.

– Я как раз подумала о тропе вдоль побережья, пока мы свободны от мальчиков.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Наоборот, я совершенно серьезна. Я посмотрела по карте. У нас достаточно времени, чтобы добраться до Бэнтама или Терлстона и вернуться назад, если мы отправимся прямо сейчас. Просто развеемся.

– А что, если машина сломается? Мы не можем просто…

– Я подъеду к твоему дому через десять минут. Увидимся. Нам надо поговорить.

Я не припомню, как сказала ей «да», но, пока запирала дверь, ощутила какую-то тревогу, которая не имела никакого отношения к Бену. Закрыв глаза, вновь вспомнила ту сцену. Женщина в красном пальто на вершине скалы. А еще вспомнила свой шок от того, что увидела на Хоббс-лейн, – это были уже не пустые руины, которые я ожидала увидеть, а выкрашенное помещение с блестящими полами и с установленным оборудованием. Духовкой. Холодильной установкой. Грилем. Кофемашиной. И всем остальным.

С моим оборудованием.

– Что ты наделала, Эмма?

– Это мой для тебя сюрприз, чтобы ты немного развеселилась! – Эмма, как ребенок, захлопала в ладоши и подошла к кофемашине, чтобы продемонстрировать, что она уже подключена. – Лучший кофе из тех, что ты когда-нибудь пробовала. Слово даю.

– Но я же не давала на это согласия. Я не сказала тебе «да», Эмма… – Меня всю крутило. – Это же мои вещи.

– Тебе не понравилось? – Лицо Эммы потухло.

Я окончательно запуталась и здорово завелась, поэтому, честно, не знала, что ей ответить.

– Я же сделала это для тебя, Софи. Работала день и ночь. Думала, что тебе понравится…

Наш разговор в течение следующих десяти минут я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Я наехала на нее. Конечно, это не была полномасштабная ссора, но я высказала ей, что она могла бы и подождать. Что у нее не было никакого права так поступать. И, находясь под впечатлением от создавшейся ситуации, заговорила о слухах по поводу ее пребывания во Франции и поинтересовалась, какого черта она ничего не рассказала мне об этой своей поездке и о своей потере.

«Ладно, ладно. Наверное, надо было и вправду рассказать. Или, по крайней мере, упомянуть. Но я не хотела начинать здесь свою жизнь в качестве эмоционального вампира и вываливать на тебя все свои проблемы. Мне хотелось начать все с самого начала».

Я не стала говорить ей, что в действительности думаю по этому поводу. И что ее объяснение логично, но только до известной степени. Естественно, я понимала, что такое «частная жизнь». Но вообще ничего не сказать, даже не упомянуть мимоходом! Кроме того, про себя я была очень обеспокоена категорическим нежеланием Эммы сообщить о кирпиче в полицию.

А уж устанавливать мое оборудование – перевезти его со склада, даже не спросив разрешения!

* * *

– Ты всё еще злишься на меня. – Эмма протирала переднее стекло старой тряпкой, когда я положила свой небольшой серый рюкзак на заднее сиденье.

– Ну, не совсем злюсь…

– Нет, злишься.

Пока мы выезжали из деревни, каждая из нас занималась своим делом – я возилась с ремнем безопасности, а Эмма все протирала ветровое стекло. При этом мы время от времени бросали друг на друга косые взгляды.

– Значит, с Беном все прошло хорошо?

– Да. Он был какой-то слишком расслабленный. Понимаю, что это по-дурацки звучит, но меня это ранило.

– С Тео все то же самое. Мне кажется, это знак того, что мы с тобой молодцы.

– Марк тоже так говорит.

– Так вот, я проверила этот маршрут по карте, и у нас с тобой будет куча времени. Мы можем или вернуться назад через Терлстон…

– Вообще-то, я действительно зла на тебя.

– Слава тебе Господи!

– Не поняла… – Я повернулась к ней и увидела, что Эмма хмурится. – Хочешь сказать, ты довольна, что я бешусь?

– Нет, конечно, нет. Просто хочу сказать, что будет здорово, когда она наконец останется позади.

– Кто?

– Наша первая ссора.

– Не будь ребенком, Эмма. Мы с тобой не будем ссориться.

– Нет, будем. Потому что нам это необходимо.

– Необходимо?

– Да, Софи. И так делают все люди. В какой-то момент они открыто говорят, что думают и чувствуют. Ссорятся. Выясняют все недоразумения. И двигаются дальше.

– Я тебя не понимаю.

– А ты и не поймешь. Потому что никогда не ссоришься, не так ли?

– Слушай, это становится смешно.

– Нет, не смешно. Разве я не права? Ты предпочитаешь копить всё в себе. Делать и говорить все, что угодно, лишь бы сохранить мир. Ты всячески избегаешь конфликтов.

– Полная ерунда.

– Да неужели? Ладно. Ну-ка, скажи мне, когда ты ссорилась в последний раз? С Марком? Или с кем-то еще? Я не говорю о какой-то пассивно-агрессивной ерунде, а о настоящей сшибке, когда клочья летят во все стороны. Знаешь, когда вываливаешь все, что у тебя накипело, вместо того чтобы осторожничать и мучиться.

– Я абсолютно не понимаю, откуда ты все это взяла. Но если ты собираешься вести себя таким образом, то лучше развернись и отвези меня домой.

– Вот видишь. Это я и имела в виду. Иногда я не могу понять, как ты умудрялась выживать в этом рекламном мире.

Повисла пауза, и я ощутила сильное стеснение в груди, а моя левая рука сжалась в кулак с такой силой, что ногти болезненно впились в ладонь. Я отвернулась и уставилась в окно, потому что не хотела, чтобы Эмма видела мое лицо.

– Ладно, не надо мне было упоминать о работе. И о Марке, – неожиданно произнесла Эмма. – Прости. Я просто пытаюсь объяснить, что ты всегда выбираешь тот вариант, который обеспечит тебе жизнь без лишних проблем. За все время, что я тебя знаю, ты всегда и во всем отдаешь мне пальму первенства. Я решаю, что мы будем делать. Куда пойдем. Что будем есть. Что будем пить. Это хорошая черта, Софи. И я могу восхищаться ею – но до определенного предела, потому что, в конце концов, это нечестно. И потому что у тебя на лице иногда появляется мимолетное выражение – вот как сейчас, – говорящее о том, что твои мысли полностью расходятся с твоими словами. И в конце концов наступает момент, когда мне хочется, чтобы ты хотя бы раз высказала все, что думаешь, черт тебя побери!

– А для чего? Чтобы мы могли вдоволь покричать друг на друга?

– Нет. Для того чтобы между нами опять все было о’кей.

– А у нас и так все о’кей.

– Я сдаюсь…

– Ну, ладно. – Я повернулась и внимательно посмотрела на нее. В этот момент Эмма поворачивала налево и могла смотреть на меня только мельком. – Я не могла поверить, что ты займешься кулинарией без моего согласия.

– Но я думала, что мы обо всем договорились. И хотела сделать тебе сюрприз. Взбодрить немного. Я все это сделала для тебя, Софи. Думала, что это станет для тебя чем-то, к чему ты давно стремилась.

– Но тебе надо было подождать, Эмма. Пока я скажу «да». И это… это еще не всё. Я вот что хочу сказать… Мы не так давно знакомы, но я думала, что мы стали хорошими друзьями. Близкими. А потом я слышу от чужих людей, что твоя мама умерла, когда ты была во Франции. Знаю, ты говорила, что не хочешь обсуждать это, но то, что ты вообще об этом не упомянула, выглядит, согласись, немного странно. Ведь это… это довольно серьезная вещь. Речь о твоей маме.

Теперь наступила очередь Эммы отвернуться и уставиться в боковое окно. Потом она вновь вернулась к дороге и еще раз взяла в руки тряпочку, чтобы протереть ветровое стекло. Мы как раз добрались до одного из моих самых любимых отрезков дороги – самого близкого к линии берега. Дорога здесь извивается змеей среди вздымающихся по бокам массивных холмов, из-за которых Саут-Хэмс стал Меккой туристов. Это область исключительной природной красоты.

В наступившей тишине я наблюдала за овцами – они сгрудились возле изгороди на дальнем конце поля, примыкающего к дороге. Одна ярка стояла отдельно от всех, рядом с большим дубом, и когда я смотрела на нее, меня посетило странное ощущение, что я совершенно точно знаю, о чем она думает. Это только для чужих она выглядела одинокой. Отчужденной. Но сама овца так не думала. «Я здесь абсолютно счастлива, благодарю покорно. Трава здесь роскошная», – вот какие мысли бродили у нее в голове.

– Я хочу начать всё здесь, с чистого листа, Софи. Оставить позади прошлое. И не для себя, а для Тео, – голос Эммы ничего не выражал. – Послушай, это был рак, и это было омерзительно. Я не слишком хорошо себя вела, и мне нечем гордиться. У нас никогда не было добрых отношений, у меня и у моей мамы, но в последнее время я просто не могла это переносить. Она стала совсем как ребенок. Ее надо было носить в туалет. Подтирать ей задницу. И я ненавидела каждое мгновение, проведенное с ней.

Я не знала, что ей ответить.

– Конечно, ты права. Мне надо было упомянуть об этом хотя бы вскользь. Но когда ты молчишь о чем-то важном слишком долго, становится поздно. Это становится похоже на попытку солгать. А я просто хотела приехать сюда и начать заново. Мне казалось, что так будет легче. Проблема в том, что я никогда ни с кем не была так близка, как с тобой. И я не хочу, чтобы ты плохо обо мне думала.

А я все смотрела на поля, наслаждаясь переливами зеленого цвета. Где-то светлого. Где-то глубокого. А где-то, возле самых деревьев, практически коричневого.

– И сколько ты пробыла во Франции?

– Три месяца. У нее была сиделка, которая выполняла основную работу. Я поехала туда из чувства вины. Она должна была оставить мне довольно приличные деньги. Я надеялась как-то помириться с ней, но этого не случилось.

– А почему вы с ней не ладили?

– Знаешь, я не хочу, чтобы ты поняла все неправильно. Если для тебя это так важно, мы поговорим с тобой об этом, но прошу тебя – не сейчас. Не в машине. Не сегодня. И не в такой обстановке.

Я повернулась, чтобы рассмотреть искаженное лицо Эммы.

– Прости. Я слишком остро на все реагирую. Это моя слабость. Я со всем этим здорово перемудрила. И не мне говорить тебе, чем ты должна со мной поделиться.

– Так, значит, сегодня мы еще можем прогуляться? Да, Софи?

Я кивнула, хотя чувствовала, что в наших отношениях произошли какие-то фундаментальные изменения. До конца пути мы не сказали больше ни слова – я крутила радио, пока не нашла программу классической музыки. Россини. Я сделала звук погромче.

А еще я чувствовала себя дурой, потому что никак не могла избавиться от образа этой женщины на вершине скалы в Корнуолле. Обстановка была похожа. Еще одна береговая тропа…

На парковке было всего четыре машины – Эмма припарковалась возле темно-синего «Вольво». На краю его багажника сидела пара, надевавшая свои туристические ботинки. Женщина с копной седых волос была худой, с обнаженными мускулистыми руками, в которых большая прогулочная трость смотрелась парадоксально. Почему-то мне вспомнилось обещание, которое мы с Марком дали друг другу много лет назад: пройти, после того как выйдем на пенсию, всю тропу юго-западного побережья[57]. Все шестьсот тридцать миль[58]. Не знаю почему, но эта цифра врезалась в мою память. Интересно, а мне тогда нужна будет трость?

Я уже много лет не ходила по этому отрезку, к западу от Бэнтама. Нам пришлось отказаться от прибрежных маршрутов с того момента, как Бен вырос настолько, что уже не помещался в заплечном мешке: только что научившийся ходить малыш, свободно разгуливающий по краю скалы, – вид не для слабонервных.

Сначала вверх шел пологий склон, обнесенный изгородью и достаточно широкий. Эмма пошла первой. А потом тропа, повернув на запад, стала круче, и с нее нам открылись потрясающие виды острова Бург, находившегося справа от нас. Я уже забыла, насколько это было здорово. Грандиозно. Волшебно. Сильный ветер дул мне в лицо. Белые барашки далеко внизу разбивались о прибрежные скалы. Я начала успокаиваться.

От восхитительного вида острова Бург мое настроение смягчилось – я вспомнила о нашей первой поездке на его пляж и о тех летних путешествиях, которые мы совершили благодаря Эмме. Как же здорово ей удавалось вытащить меня из скорлупы – и не только в физическом, но и в моральном смысле! И какими спокойными были они с Тео… И как она научила меня не квохтать над Беном…

Я вечно о чем-то беспокоюсь – она всегда спокойна.

«Да пусть себе играют, Софи. Ничего с ними не случится».

Я посмотрела в спину Эммы, а она повернулась и встретилась со мной взглядом – и ее лицо смягчилось от очевидного облегчения.

Потом мы пошли быстрее, и наше дыхание становилось тем прерывистей, чем круче шел подъем. Я вспомнила о скамейке на вершине, где, в прошлой жизни, мы с Марком ели свои сэндвичи, а Бен высовывал свою головенку из рюкзака, как какой-нибудь птенчик из гнезда, в ожидании еды и питья.

Я еще раз посмотрела на Эмму, на этот раз прямо ей в затылок. Мне был приятен шум ветра, и появилось ощущение, что все между нами опять наладится, хотя мне пока не хотелось прерывать наше молчание. Мне необходимо было пропитаться этим неожиданным облегчением, которое я чувствовала, и появившимся пониманием, что хотя бы часть из того, что говорила Эмма, – правда. На работе я всегда могла постоять за себя, но в частной жизни ненавидела конфликты. Когда мы только встретились с Марком, он был так же разочарован этим, как и Эмма сейчас.

Хотя я не думаю, что они абсолютно правы. Некоторых ссор действительно лучше избегать – сказанные слова уже не вернешь. Я слышу эхо голоса моей матери. Мне семь лет. Может быть, восемь…

«Если б я не забеременела тогда, твою мать, ты что думаешь, стала бы я мириться с такой жизнью?»

Она кричала на моего отца, а он повернулся и вздрогнул, потому что в этот момент в дверях появилась я. Помню, как посмотрела на свои пушистые тапки из кролика, а потом подняла глаза и через комнату увидела паническое лицо папы.

«Мы думали, что ты уже спишь, Софи…»

Неожиданно Эмма остановилась в особенно узком месте и прислонилась спиной к скале.

– Боже! И куда это я все лечу? Почему бы тебе не пройти вперед, Софи, чтобы самой определять нашу скорость? Какая я эгоистка, что не подумала об этом…

Я спокойно отношусь к высоте, и горные тропы меня не пугают. Но ширины тропы едва хватало на то, чтобы благополучно протиснуться мимо Эммы, и по какой-то причине я остановилась. Необъяснимое ощущение дискомфорта. Я не хотела признаваться в этом даже себе и не хотела говорить ей о том, что думала в тот момент о женщине на вершине скалы в Корнуолле. Проходить мимо я тоже не хотела. Все это было странно и немного смешно.

А потом, как раз в тот момент, когда Эмма наклонила голову набок и нахмурилась, явно ожидая моей реакции, раздались звуки «Полета валькирий»[59], в его худшей версии, доносившиеся из ее сумки.

– Черт, телефон… Удивительно, что здесь есть покрытие.

Эмма осторожно сняла рюкзак с левого плеча, расстегнула молнию на внешнем кармане и попыталась заслонить телефон и свое ухо от ветра.

– Простите? – Ее лицо кривилось, пока она пыталась разобрать слова звонившего. – Вы шутите… Тео? – Потом последовала пауза, во время которой Эмма внимательно слушала. – Да. Конечно, я могу прямо… Естественно, я все понимаю. Правила… Да. Да. Как скажете. Конечно… Нет, я не дома, так что я подъеду… – Эмма посмотрела на часы. – Мне жаль, но до вас я смогу добраться не раньше чем через полчаса… Подойдет?

Она захлопнула футляр телефона.

– Прости, Софи, но нам надо срочно возвращаться. Тео…

– Боже, с ним всё в порядке? Он не пострадал?

– Нет. Не он. Он укусил кого-то в своей группе. Там сейчас царит настоящий хаос.

– Ты шутишь.

– Если бы… Хуже всего, что укусил до крови. Вызвали мамашу пострадавшего, и сейчас она заварила всю эту кашу. Как я поняла, по их внутренним правилам укусивший отправляется домой.

Я инстинктивно прижалась к скале, чтобы Эмма могла пройти мимо меня.

– Это совсем не похоже на твоего Тео. – Я не знала, что еще сказать: мальчик был таким милым…

– Знаю. И тоже ничего не понимаю. Он никогда никого не кусал, Софи. Никогда. Я просто не представляю себе, что там могло случиться.

Глава 20

В недалеком прошлом

Марк не был голоден, но был уверен, что Малкольм захочет есть.

Тот всегда хотел есть. Его друг относился к той породе людей, которой был привит ген худобы (и которая так выводит всех из себя). Малк называл это «хорошим метаболизмом», но у Софи имелась теория, что он сидит на кокаине, как и большинство представителей креативного сообщества, с которыми они тусовались, живя в городе.

Марк стал изучать меню. Господи… Иногда он жалел, что не употребляет наркотики. Нет, не то. Перед глазами у него появился Бен с запутавшимся хвостом воздушного змея. Таким он был в прошлый уикенд на пляже. Нет. Ни за что.

Так. Стейк и салат. Он откажется от предложения Малкольма заказать жареную картошку, а вечером выйдет на пробежку. Марк провел рукой по груди, словно хотел разгладить рубашку, но на самом же деле незаметно ощупал свой живот. Было время, когда он мог безбоязненно есть всё, что захочет, – но оно давно миновало.

«Боже, Марк, да у тебя животик растет», – дразнила его в прошлом году в Корнуолле Софи. Он притворился, что ему это нравится, но внутренне ужаснулся, поскольку позже зеркало в ванной подтвердило, что жена абсолютно права; одного гольфа было уже недостаточно.

Марк сидел, уставившись на приборы, до тех пор, пока блеск серебра не слился в одно большое пятно. Корнуолл… Насколько много это место значило для Софи – крохотный рай, в котором они, миллион лет назад, были совсем другими. Бог мой. Удивительно, насколько он ее любит. Как иногда…

Марк почувствовал, как его нога стала дергаться вверх-вниз, и, расставив ноги пошире, стал перекладывать приборы на столе.

– Держись бодрее, приятель. Ничего страшного еще не случилось! – Над ним, улыбаясь всеми своими отбеленными зубами, стоял Малкольм в костюме от Хьюго Босса и шелковой рубашке цвета семги. Его худоба выводила Марка из себя.

– Черт, ты меня напугал, Малк. Прости, задумался… Рад тебя видеть, дружище.

Они быстро пожали друг другу руки, и Малкольм, еще не успев сесть, схватил в руки меню.

– Как же я голоден… Ты уже заказал?

– Нет еще, – Марк улыбнулся. – Я буду стейк и салат. Вечером у меня – обед с клиентом.

– Я его знаю?

– Нет.

Свою ложь Марку пришлось искупить тем, что он проохал и процокал языком все время, пока Малкольм рассказывал ему о своей кошмарной неделе, а также о своей личной жизни, в которой он, казалось, наконец-то нашел «единственную и неповторимую», а она неожиданно порвала с ним и уехала работать в Нью-Йорк.

– И почему, черт возьми, женщины такие непредсказуемые? Тебе крупно повезло с Софи.

– Ты что, думаешь, я этого не знаю?

Они заказали красное вино. Марк знал, что позже пожалеет об этом, но сейчас оно поможет ему успокоить нервы.

– Итак, Малкольм, как там насчет денег?

– Ты хочешь услышать ответ своего бухгалтера или друга? – Тот намазывал кусок хлеба маслом – два больших куска масла на одном крохотном кусочке хлеба.

– А и то, и другое – слабо?

– Я уже все сказал тебе по телефону, Марк. Сейчас худшее время для того, чтобы выводить деньги из бизнеса. Ты только что расширился. Когда мы с тобой в прошлом году работали над цифрами для нового офиса, мне показалось, что ты это понимаешь. У нас серьезный план на пять лет. И ты сейчас практически в плане. Беспокоиться абсолютно не о чем, но места для маневра у тебя в данный момент не так много.

– Послушай, всё это я знаю. И благодарен тебе за то, что ты для меня сделал. Но этого я предвидеть не мог. Я имею в виду все те потрясения, которые Софи переживает в Девоне. Это здорово ее подкосило.

– Так устрой ей отпуск. Где-нибудь подальше. На Маврикии… – Малкольм говорил с набитым ртом, и его слова было трудно разобрать. – Это выйдет гораздо дешевле, чем пересматривать весь этот гребаный финансовый план.

– Ладно, Малк. Я буду с тобой откровенен. Меня достали эти поездки на дальние дистанции. Из них ничего не получается. Мы всю неделю живем порознь. А я нужен Софи там. Но она и думать не хочет о том, чтобы продать дом в Девоне. Между нами говоря, она завела там себе новую подружку. И та плохо на нее влияет, хотя Софи и слышать об этом не хочет. Она хочет ждать – все еще думает, что я могу перевести компанию, что в принципе невозможно. Поэтому я думаю, что мы сможем оставить этот дом в Девоне в качестве второго – проводить в нем отпуск, сдавать его в аренду, а может быть, и вернуться в него снова, когда-нибудь в будущем. А пока мне нужны деньги, чтобы я мог найти приличное место ближе к Лондону.

– Ну так арендуй какой-нибудь дом, – Малкольм резко вдохнул.

– Нет. Я хочу, чтобы ты еще раз пересмотрел доходы и расходы. Прикинь, сколько я могу получить за компанию. Или в виде дивидендов, или в виде займа. И меня не волнует, как ты это сделаешь.

Состроив гримасу, Малкольм замолчал. Друзья, не отрываясь, смотрели друг на друга, и Марку стало интересно, помнит ли его закадычный друг самое тяжелое время. Те две недели, когда послеродовая депрессия Софи приняла такие формы, что Марку пришлось отвезти Бена к бабушке, пока он разруливал всю ситуацию. Компания в Лондоне. Софи. Младенец. В те дни Малкольм был для него настоящей опорой. Практически каждый вечер он звонил и поддерживал его по телефону.

– Ладно, приятель. Я всё понял. Но я буду никудышным работником, если даже не попытаюсь предупредить тебя как твой бухгалтер, что это не самое правильное решение. По крайней мере, для твоей компании.

– Я тебя услышал, Малкольм. Но я достаточно взрослый и ушлый, чтобы самому беспокоиться об этом. Мне просто необходимо увидеть, что ты можешь предложить. Понял?

– Хорошо, но проценты будут людоедские. Дай мне несколько дней. – Малкольм начал намазывать маслом второй кусок хлеба и, прищурившись, взглянул на Марка. – Самым лучшим, с точки зрения инвестиций, будет покупка квартиры в Лондоне, но не той конуры, которую ты сейчас арендуешь. И ты это знаешь.

– Она не переедет с Беном в Лондон.

– Хочешь услышать совет друга?

Марк пожал плечами и продолжил вертеть в руках салфетку.

– Мы все всегда завидовали вам с Софи. И ты это тоже знаешь. Из всей нашей банды вы были единственными, у кого всё было как-то спланировано. Так что мне не кажется слишком умным то, что ты заигрался во всякие реорганизации, не получив на то согласия Софи.

– И это я тоже услышал. Мне бы хотелось, чтобы и она меня услышала. Поверь мне, всё это делается ради Софи. Она сейчас сама не своя и не может критически мыслить. Всё свободное время проводит с этой своей новой подругой, а по деревне ползут слухи об этой женщине, которые жена просто игнорирует. Не хочет слышать. Я нужен ей рядом, Малкольм. А это единственный способ достичь желаемого и не угробить бизнес.

Выражение лица Малкольма изменилось – он наклонил голову набок и шутливо поднял руки, как бы сдаваясь.

– Ладно. Лекция окончена. Твой бизнес – тебе и решать. Но теперь наступила моя очередь. Что закажем? И не спорь, дружище. Мы будем есть бифштекс с жареной картошкой. И десерт.

– Боюсь, что я – пас, Малкольм. Я же сказал, что вечером у меня обед.

– Глупости, старина. И еще они подают здесь карамельный пудинг…

Глава 21

В недалеком прошлом

Когда была маленькой, я часто проносила в ванную книжку и, вместо того чтобы мыть лицо и шею, как мне было велено делать перед сном, садилась на пол и читала. В результате, после того как я за одно лето прочитала «Маленьких женщин»[60] и серию книг о Пеппи Длинныйчулок[61], на шее у меня появилась темная полоса, которую я пыталась объяснить загаром. Но потом пришла осень, а с нею и сцена с моей матерью, которую я вспомнила, сидя на полу своей ванной в Тэдбери…

Моя мать мало интересовалась моими приготовлениями ко сну, после того как я вышла из младенческого возраста, но в один прекрасный день она вдруг схватилась за очки, подняла одну из моих кос и внимательно изучила шею.

«Грязь. Это не загар, это глубоко въевшаяся грязь».

Вначале меня мало беспокоило, что меня могут раскрыть. Это было неизбежно, и удивляло меня именно то, что этого не произошло гораздо раньше. Меня привели в ванную комнату, где мать терла мою шею жестким вафельным полотенцем и мылом с такой яростью, что кожа очень скоро стала саднить и жечь.

«Ты делаешь мне больно!»

Мать не обратила на мои вопли никакого внимания. Я сказала ей, что всё сделаю сама, но это, кажется, лишь еще больше разозлило ее. Экзекуция продолжалась до тех пор, пока глаза мамаши не полезли на лоб от чувства разочарования, которое, как я позже выяснила, не имело никакого отношения к моей шее, а было целиком и полностью связано с мартини.

Я рыдала. Шея здорово болела. Я попыталась выхватить полотенце из рук матери, чтобы остановить ее. И испытала шок от шлепка, который получила по мягкому месту, очень, очень сильного – сначала она била меня рукой, а потом приспособила для этого палку для чесания спины, которая лежала тут же, на краю ванны. Раздался визг – визжали и я, и мать, – и я бросилась через холл в свою спальню, захлопнула дверь и подперла ее стулом, на который, задыхаясь, уселась. Я оцепенела от ужаса. А она всё кричала и барабанила в дверь.

А потом, на следующее утро, случилось самое странное – жизнь шла так, как будто эта сцена была плодом моего воображения. На завтрак я спустилась как можно позже и увидела на плите свою любимую кашу, а на столе – сверкающий стеклянный графин со свежим апельсиновым соком. Мы скользили мимо друг друга в полной тишине, как будто перевернули страницу и теперь началась новая Глава, которую ни одна из нас не хотела читать. В тот вечер никто уже не говорил о необходимости мыться, и с тех пор моя мать никогда больше не заходила ко мне в ванную комнату.

Но история с Джекилом и Хайдом[62] продолжалась. На природе и до того, как выпивала свою полуденную дозу, моя мать была совершенно другой женщиной. Она являлась незаменимой участницей всех пикников и летом обычно сидела возле реки, пока я плавала с друзьями. Иногда во время таких прогулок даже причесывала мне волосы и шептала на ухо извинения. Но стоило ей оказаться дома, как все менялось, особенно зимой. Мать походила на пойманное животное. Обездвиженное и задыхающееся. И от этого постоянно злое.

По роду своей работы папе приходилось много путешествовать, так что скоро я превратилась в очень одинокого единственного ребенка в семье. Я с завистью смотрела, как мои друзья сначала враждовали со своими братьями и сестрами, а потом отчаянно защищали их. В какой-то момент я даже придумала себе сестру.

Я назвала ее Лаурой, под впечатлением от книг из серии «Маленький домик в прериях»[63]. Моя Лаура была смелой, смешной и настойчивой – всегда защищала меня от издевательств и дурных шуток и расчесывала мне волосы на ночь, чтобы я успокоилась после стычек с матерью.

И вот сейчас, став взрослой, я задаю себе вопрос: не было ли и у моей матери тяжелой послеродовой депрессии, которую не смогли диагностировать? Может быть, дело было именно в этом? Я хотела бы обсудить это с ней, но, к сожалению, уже поздно. Наши встречи во взрослом возрасте были слишком отрывочны. Она в конце концов оставила моего папу и переехала в Европу вместе с сильно пьющим адвокатом по имени Гордон. Я изредка посещала их во время каникул. У них была небольшая вилла с бассейном в Испании.

Но, несмотря на солнце и возможность плавать сколько угодно, я чувствовала себя очень одиноко, и эти визиты были мне неприятны. Бо́льшую часть времени мать и Гордон где-то отсутствовали, предоставив меня самой себе. А находясь дома, они наслаждались долгими ланчами с обильными возлияниями и бесконечными сиестами, которые неторопливо переходили в ночь. Я не говорила по-испански, а попытки познакомить меня с другими детьми были очень редкими. В конце концов я предпочла проводить каникулы со своим отцом. Он обычно приглашал на помощь бабушку, и именно в эти годы начался мой роман с Девоном.

На шесть недель летних каникул мы обычно арендовали небольшой коттедж на южном побережье Девона и все дни проводили на местных пляжах. Климат было не сравнить с испанским, ни о каком частном бассейне и речи не было. Но на пляже всегда была куча детей; с ними можно было играть в крикет и строить громадные песчаные замки, рвы которых мы пытались наполнить, выстроившись в цепочку и передавая ведра с водой из рук в руки. Моя бабушка готовила сэндвичи с салатом и яйцами и домашний лимонад в громадной фляге-термосе, а папа появлялся на крикетных матчах – чрезвычайно серьезный, в шляпе с обвисшими полями.

* * *

И вот теперь я сидела на полу в ванной, вспоминая все это и в отчаянии пытаясь прийти в себя, – голова всё еще кружилась. Смотрела на коврик на полу кремового цвета. На нем были нарисованы пики, напоминавшие канаты; на некоторых пиках виднелись оранжевые, похожие на ржавчину разводы, от которых я никак не могла избавиться. Его давно пора было выбросить.

«Почему я все еще мою его и кладу на место?»

Я подняла руку и дотронулась до кожи на шее, прежде чем попытаться встать, и очень быстро поняла, что еще не готова: ноги были слабыми, а голова – как одуревшая. Я не могла вспомнить, что же здесь произошло. Я что, опять отключилась? Правда? Но потом, посмотрев по сторонам, как в замедленном кино, вдруг озадачилась новой мыслью. Склонила голову набок – все вокруг было еще нечетким, и мне показалось, что эта мысль какое-то время висела у меня над головой, прежде чем медленно, постепенно проникнуть внутрь.

Я ждала, положив голову на колени, и вспоминала последний раз, когда подобное случилось со мной – в Корнуолле, с Хелен. Какое-то время старалась нормализовать дыхание, а потом, чувствуя себя немного спокойнее, взглянула на шкафчик на стене ванной комнаты, пытаясь представить себе его содержимое и вспомнить, когда в последний раз пользовалась тестами. В этот момент зазвонил мой мобильный.

– Софи?

– Эмма? Что случилось? У тебя жуткий голос.

– Послушай, нам надо увидеться. Мне кажется, что мне придется уехать из этой деревни.

– Уехать из деревни? Ты о чем? Ты ведь даже распаковаться толком не успела. – Я попыталась встать, держась за вешалку для полотенец, но, почувствовав головокружение, решила вернуться на прежнее место.

– Все дело в Тео, Софи.

– Ой, прости, я правда хотела позвонить… Как у него дела?

– Все еще в полном шоке. Какой-то ребенок пытался помыкать им, и теперь он наотрез отказывается вернуться в сад, – Эмма понижает голос до шепота.

– Бедняжка… Но такие вещи забываются. Он, наверное, нервничал больше, чем хотел тебе показать, а сейчас наконец раскрылся, и теперь его немного захлестнули чувства…

– Нет. Дело не в этом. Этот другой ребенок говорил действительно жуткие вещи. Обо мне.

– О тебе?

– Да. Повторял всю эту хрень, которую обсуждают на каждом углу. Наверное, набрался от матери.

– Боже, бедный Тео! И что же этот ребенок ему сказал?

– Послушай, ты не могла бы приехать? После того как заберешь Бена из школы? Мне неудобно тебя об этом просить, но я действительно не знаю, что мне делать, и не знаю, к кому еще обратиться.

Я опять смотрю на шкафчик, а потом на часы.

– Конечно. Приеду, как только заберу Бена. Мне тут надо кое-куда заскочить… У тебя самой точно все в порядке?

Ответа не последовало.

– Послушай, мне очень жаль, что я так среагировала на Хоббс-лейн. Боже! Я же знаю, что ты хотела как лучше. И ты была права – это не мое дело. Я про то время, которое ты провела с мамой во Франции. Я была полной дурой… – Я сделала паузу, ощущая вину еще и за доппельгангера Эммы в Корнуолле. Как я могла так достать ее своими расспросами? У бедняжки и так было достаточно людей, которые от нее не отставали.

Как раз вчера, как будто всего остального было недостаточно, в ее доме опять появилась детектив-инспектор Мелани Сандерс и целый час донимала вопросами по поводу ее финансов. Как Эмма смогла позволить себе приобрести «Приорат»? Благодаря наследству матери. Натан рассказал все это по телефону Марку и был вне себя. Он даже хотел, чтобы Эмма написала официальную жалобу по поводу издевательств со стороны полиции, но та была настроена скрыть всю эту историю из-за боязни досужих разговоров в Тэдбери. А я никак не могла избавиться от растущего чувства вины – ведь это я уговорила ее сесть в дурацкую палатку. Если б она не сыграла роль гадалки, то не стала бы последним человеком, который видел Джил. Просто не повезло: мы выбрали не то время – опять-таки по моей вине.

– Прошу тебя, Эмма, постарайся успокоиться и жди меня. Договорились?

Разъединившись, я очень медленно сначала встала на колени, а потом выпрямилась, опираясь на край ванны, и посмотрела на себя в зеркало. Бледная. С пятнами на коже. На подбородке зреет прыщ. Я открыла шкафчик и проверила верхнюю полку.

И опять посмотрела на часы.

На полке, один на другом, лежали три набора для определения овуляции[64]. Я отодвинула их в сторону и проверила за ними, где нашла тест на беременность. Перевернув упаковку, посмотрела на сроки годности.

Времени прошло много, так что мне надо было торопиться. Последний раз я пользовалась тестом у Кэролайн, незадолго до того, как рухнул план кулинарии. В тот раз у меня была задержка на две недели, и я, на всякий случай, проверила два раза. Первый результат был положительным – едва заметная синяя полоска, а второй тест ничего не показал. Тест, сделанный уже в клинике, тоже оказался отрицательным. То ли это была ложная тревога, то ли полоска бракованная, то ли – что гораздо хуже – какой-то преждевременный выкидыш, я так никогда и не узнала.

На этот раз я пописала прямо на полоску и закрыла крышку унитаза, чтобы сесть на нее. Я сидела и ждала. И опять смотрела на коврик, напрягая глаза так, что все перед ними поплыло. Когда-то я, принимая ванну, ставила на этот коврик манеж с Беном.

Где он сейчас, этот манеж? В чулане?

«Нет, Софи. Не торопись со своими надеждами…»

А потом опять зазвонил телефон. На экране высветилось имя Хелен. Я держала полоску прямо перед собой и в сотый раз проверяла, который час, прикидывая, сколько времени уйдет на то, чтобы забрать Бена и доехать до Эммы.

– Хелен, какой приятный сюрприз! Надеюсь, этот звонок значит, что ты принимаешь мое приглашение?

– Знаешь, в общем, да, если оно все еще актуально.

– Конечно. И когда ты приедешь? – Я попыталась говорить спокойным голосом, наблюдая за тем, как на полоске появляется бледная черта. Мне не хотелось впутывать Хелен во все эти волнения. Голова моя была полна растрепанных и противоречивых мыслей.

– Знаешь, я понимаю, что, может быть, предупреждаю тебя слишком поздно, но как насчет этой недели? Пока Бен в школе? Думаю, это тебя немного развеселит. И поможет адаптироваться. Но если у тебя другие планы, то так и скажи.

Черточка потемнела. Ошибки быть не может.

– Не верю!

– Что ты сказала?

– Это я не тебе… Хелен, послушай, я не могу больше разговаривать. Обещаю перезвонить позже. Но, прошу тебя, приезжай, как только сможешь. Я не шучу. И чем быстрее, тем лучше.

Глава 22

В недалеком прошлом

Эмма мерила шагами комнату. Все шло совсем не по плану, черт побери. Помимо необъяснимой вспышки, случившейся с Тео в саду, и неожиданного визита детектива-инспектора Мелани Сандерс, которая опять повсюду сует свой нос, утром она получила письмо от своего адвоката, подтвердившее ее худшие опасения.

Неужели Тео никогда не прекратит портить ей жизнь? В дополнение ко всем остальным проблемам теперь ей придется искать способ уговорить руководство садика взять его назад. А как, черт побери, иначе? Если она хочет все успеть?

Эмма засунула руку в карман. Телефона не было. Она осмотрела кухню и нахмурилась, потому что не могла вспомнить, куда засунула его. Она кипела от раздражения, когда подошла к лэптопу. На экран вывелось уже второе письмо от адвоката – на этот раз это был счет за всю проделанную до сегодняшнего дня работу. Просто фантастика. Эмма, скривив рот, проигнорировала злополучное письмо и отстучала ответ на первое письмо:

Обязательно ДОЛЖНО БЫТЬ ЧТО-ТО, что мы сможем сделать с завещанием. Несправедливо. Просто возмутительно. Это нельзя так оставить. Прошу заняться этим немедленно…

Она стала передвигать журналы и бумаги на кухонных столах, пытаясь найти телефон. Постаралась вспомнить, когда пользовалась им в последний раз… Когда она говорила с Софи? Эмма остановилась, соображая, где в тот момент стояла. Да. Теперь вспомнила – она была наверху, в спальне.

Эмма поспешила туда и нашла дверь в комнату распахнутой. Тео сидел на полу, к ней спиной, согнувшись над чем-то. Она быстро прошла вперед, благодаря бога за толстый ковер, и неожиданно наклонилась над сыном.

– Какого черта ты здесь творишь, Тео?! – Протянув руку, выхватила из его рук свой телефон и взглянула на экран, на котором сейчас было фото Софи – Эмма сделала его в Корнуолле. От большого увеличения стало видно «зерно», но изображение было достаточно четким.

– Я просто хотел поиграть в змейку…

– Ты же знаешь, что мой телефон нельзя брать без моего разрешения. Как ты посмел?

Лицо малыша побелело от шока, но Эмме было на это наплевать. Она еще раз взглянула на экран и стала лихорадочно соображать…

– Ладно. Так ты рассматривал фото… И что же ты увидел?

– Ничего.

– Это же неправда, Тео. А ты должен сказать мне правду. Я всегда знаю, когда ты врешь.

В воздухе повисла длинная пауза. Тео смотрел на нее, не мигая.

– Пожалуйста, не сердись на меня. Я просто увидел фото мамочки Бена. И всё. С ее новой подружкой, на пляже. На другие я не смотрел. Она была на экране, когда я взял телефон. Я не хотел смотреть твои фото, мамочка. Я просто хотел поиграть в змейку… – Из глаз у него потекли слезы, но и это не остановило Эмму. Ситуация была очень серьезная.

Она присела перед сыном и приблизила свое лицо к его так, что их носы почти соприкоснулись.

– Ты ведь видел полицию в Тэдбери, правда, Тео?

Ребенок просто кивнул, и его глаза распахнулись еще шире.

– Понимаешь, Тео, взять чужую вещь без разрешения – это значит украсть ее. А кража – это преступление. Все, что мне надо сделать, – это сообщить в полицию: ты укусил ребенка – это нападение на человека, и ты украл мой телефон – это кража. Знаешь, что с тобой сделают? Полиция вернется в Тэдбери и заберет тебя у меня, а потом запрет где-то в темноте. Ты меня понимаешь?

Теперь Тео уже открыто рыдал, но Эмма еще не закончила.

– Если ты хоть кому-нибудь скажешь о фотографии мамы Бена, я все расскажу полиции.

Ответа она не услышала: его заглушили всхлипывания. Глаза малыша были зажмурены, а Эмма все еще не отодвигала своего лица от лица сына.

– Ты… не должен… никому… говорить… ни слова, Тео. Ты меня понимаешь?

Глава 23

В недалеком прошлом

Детектив-инспектор Мелани Сандерс изучала особенности домов, выставленных на продажу. Среди них действительно была парочка очень милых коттеджей, но цены были запредельными. Один из домов понравился ей особенно – весь его фасад был увит глицинией. Мелани как раз спрашивала себя, не слишком ли поддается романтическому внешнему виду – ведь вьющиеся растения могли повредить кладку дома, – когда в дверь постучали.

«Черт!»

Она бросила взгляд на часы. Еще рано. Мелани вызвала новых свидетелей и теперь растерялась – в комнату, в сопровождении полицейского из приемной, уже вошел высокий, худощавый мужчина с пронзительно-голубыми глазами, а она все еще собирала свои проспекты.

– Боже мой! Вы же не думаете о том, чтобы переехать в Тэдбери, правда, инспектор? – Посетитель немедленно уставился на пачку бумаг в ее руках и вывернул шею, пытаясь, по-видимому, прочитать вверх ногами то, что было написано на верхнем листе.

Мелани, в ужасе от того, что о ней могут подумать, сгребла все бумаги в одну стопку и выровняла ее.

– Нет, нет. Это часть одного из расследований. Так, ищу кое-что…

– Ищете? Потому что, если вы действительно серьезно заинтересованы в переезде, есть парочка предложений, от которых я должен вас предостеречь. Там серьезные проблемы с каркасом. Это у вас дом с глициниями? Дело в том…

– Нет. Честное слово. Спасибо. Это просто уточнение некоторых деталей. Итак, мистер э-э-э…

– Том Фуллер.

– Мистер Фуллер, позвонив, вы сказали, что у вас есть для меня новая информация. – Мелани знаком предложила мужчине сесть. У него приятная улыбка и отличные зубы. Фуллер спокойно ждал, наблюдая, как она засовывает стопку проспектов в верхний ящик стола, пытаясь его закрыть. Раздался какой-то неприятный треск, и ей пришлось вновь открыть ящик, прижать бумаги и попытаться еще раз.

– Итак… эта новая информация?

– Да. Ваш сотрудник, который был у меня, сказал, чтобы, если я что-то вспомню… Так вот, я кое-что вспомнил…

Мелани подняла брови, поощряя его продолжать.

– Знаете, может быть, это не важно, но в ярмарочный вечер – в тот вечер, когда умер Энтони, – я видел, как он ругался с Эммой Картер… С той женщиной, которая выступала в качестве гадалки.

– Понятно. А когда конкретно это произошло? – Мелани взяла ручку и приготовилась записывать. По правде сказать, она не ждала от этого разговора ничего нового. Им уже пришлось столкнуться с людьми, которые только зря тратили время полиции.

– Трудно сказать точно. Думаю, где-то около шести вечера.

– Так, – теперь в ее голосе послышались заинтересованные нотки. – Расскажите мне поподробнее о том, что вы видели и слышали.

– Я шел к церкви, чтобы проверить наш стенд. Каждый год мы разворачиваем стенд Королевского общества защиты птиц.

– Вы интересуетесь птицами? – вырвалось у Мелани, которая не хотела показаться слишком удивленной и, таким образом, вновь выдать себя.

– Да. Мы собираем деньги на проект, связанный с огородной овсянкой, проживающей на побережье. – На этот раз пришел черед слегка покраснеть Тому.

– Вы не о заливе Лабрадор[65] говорите?

– Шутите! Вы о нем слышали, инспектор?

– Не совсем, но я искала в Сети местные проекты, которые могли бы заинтересовать моих родителей. Они собираются скоро приехать и очень увлечены подобными вещами. Мама упоминала об этом проекте. Мне кажется, она узнала о нем на «Фейсбуке».

– Боже мой, я был на заливе только сегодня утром.

– Не может быть! – Мелани ничего не могла с собой поделать; она почувствовала, как ее лицо расплывается в улыбке от подобного совпадения. Фотографии, которые она видела в Сети, выглядели превосходно. Детектив вспомнила, как еще подумала, сможет ли мама добраться до места, если она все еще передвигается в инвалидном кресле, и о том, как ей захочется всё увидеть собственными глазами…

Со своей стороны Том Фуллер стал вдруг счищать воображаемый пух с рукава, и Мелани была рада заметить, что засмущалась не только она. Почему эти наблюдатели за птицами так часто стесняются своего увлечения? Ее мама говорит, что очень многие над ними издеваются. К сожалению, это было неотъемлемой частью их жизни.

– Итак, вы говорили о ссоре. Не понимаю, почему вы не упомянули ее раньше?

– Видите ли, раньше это не показалось мне важным. То есть я хочу сказать, что во время ярмарки, со всякими разными проблемами с организацией, такие вещи нередки. Но сейчас, когда пошли все эти слухи…

– Слухи?

– Ну, да. Об Эмме Картер и Энтони. Вот я и подумал, что мне надо об этом рассказать.

– Я вас поняла. И что же конкретно вы видели?

– Эмма и Энтони стояли на Грин-лейн, это короткий путь к сельскому клубу, и мне показалось, что он за что-то на нее ругается.

– А вы не слышали, что он говорил?

– Нет. То есть не совсем. Всего несколько слов. Он сказал, что ни за что не будет платить. Что-то в этом роде.

– Точных слов не помните?

– Простите, но нет. В тот момент я решил, что они ссорятся из-за ярмарки. Но в то же время помню, как еще подумал, что это довольно странно – ведь она только появилась в деревне. Да и на него это было не похоже. Энтони не любил ссор.

– Но это было не настолько странно, чтобы сразу же рассказать об этом.

– Нет. Теперь я понимаю, что должен был сделать это, но я не люблю вмешиваться в чужие дела и не хотел указывать на кого-то пальцем. Правда, как я уже сказал, сейчас деревня полна сплетен о том, что у них была интрижка. Это правда?

Мелани ничего не ответила. Она старалась «переглядеть» Тома Фуллера, хотя, с другой стороны, ей очень уж приглянулись его поразительные глаза.

– Еще ходит сплетня о том, что вы расследуете смерть ее матери во Франции. Все эти дела с наследством…

Теперь Мелани пришлось откинуться на спинку кресла:

– Итак, мистер Фуллер, вы действительно пришли сюда, чтобы что-то рассказать мне, или это разведывательная операция по поручению тэдберийских кумушек?

– Простите. Простите меня, – Том опять покраснел. – Просто мне нравился Энтони. Наверное, потому, что в нем было много от ребенка. И он был неплохим парнем.

– Но вы знали о его интрижках?

– Не наверняка. Скорее это было допущение. У них с Джил шел трудный период. Джил хотела ребенка, Энтони – нет. Если честно, то он сам был во многом ребенком.

– И вы не знаете, с кем у него могла быть связь?

– Он никогда не обсуждал со мной подобные вещи, но мог сказать что-то Натану. Это наш местный архитектор. Они были достаточно близки – вместе работали над какими-то проектами в Черч-Инн.

– Ясно. Что-нибудь еще?

– Вы знаете, да. Я заметил мужчину, который ошивается в деревне. За последние пару недель видел его три-четыре раза. Он фотографирует. Встаю я рано, чтобы последить за птицами, поэтому иногда замечаю чужих людей.

– А вы можете его описать? – Детектив взяла в руки блокнот и ручку.

– Запоминающаяся личность. Волосы – светлые, почти седые. Очень короткие и сильно вьющиеся. И еще он очень высокий. Как я сказал, этот тип часто фотографирует. Я даже подумал, что он фотограф-фрилансер. Множество людей фотографируют нашу церковь из-за ее витражных окон, но я подумал, что о нем стоит упомянуть. Принимая во внимание то, что здесь произошло…

– Блондин с вьющимися волосами? – Мелани помолчала. – И какой у него рост?

– Не меньше шести футов и трех или даже четырех дюймов[66], по-моему.

– Симпатичный?

– Наверное, женщина ответила бы на этот вопрос утвердительно, – Том пожал плечами.

Мелани нахмурилась, что-то лихорадочно соображая.

– А он, случайно, не был одет в длинную темно-зеленую парку? С меховым воротником?

– Да. А откуда вы знаете?

– Не обращайте внимания.

Все еще хмурясь, Мелани быстро поменяла тему разговора на залив Лабрадор. Том рассказал ей, что в последние годы Тэдбери играет важную роль в сборе средств. И он этим действительно гордился. В пабе Тэдбери проходили конкурсы и соревнования по дартсу. Это было в то время, когда Королевское общество только хотело приобрести землю, которую теперь передали под природный заповедник для огородных овсянок.

Он многое рассказал о своем хобби и, увлекшись, упомянул о том, что Энтони иногда присоединялся к нему в заливе Лабрадор. Приносил с собой свои записи, чай в большом термосе и несметные количества сдобных булочек, покрытых глазурью.

«Я еще подшучивал над ним по этому поводу. Но он всё нормально воспринимал. Трудно поверить, что Тони больше нет…»

Фуллер разболтался о своей работе по сбору средств в пользу Королевского общества и о том, как недавно помог малиновке, которую спас сынишка Эммы Картер.

– Хороший паренек. Такой милый…

Наконец замолчав, Том Фуллер прищурил глаза, а Мелани встала, намекая на то, что ему уже пора. Она подошла к двери и попросила одного из сотрудников проводить свидетеля до выхода.

В течение нескольких минут после того, как посетитель ушел, Мелани сидела за своим столом совершенно неподвижно. У него действительно были самые пронзительные синие глаза в мире, у этого Тома Фуллера. Обычно она не обращала на такие вещи внимания, но сейчас была слегка сбита с толку.

Затем детектив вспомнила о мужчине в парке и стала рыться в верхнем ящике стола в поисках своего личного мобильного. Когда она наткнулась на проспекты недвижимости, то испытала приступ смущения – ей было неприятно, что их видел Том Фуллер. Она представила, как он думает об этом по дороге домой. А может, уже рассказывает всем жителям деревни…

По правде говоря, Мелани уже какое-то время обдумывала возможность покупки недвижимости. Прибавка к жалованью, которую она получила после повышения, делала аренду квартиры нелепостью, но ей не хотелось расставаться с Синтией. Последнее время Мелани думала о том, чтобы купить дом и сдавать его в аренду до тех пор, пока они не расстанутся и она не станет жить одна.

Все в один голос говорили ей, что Саут-Хэм в смысле аренды – это золотая жила, особенно в удачные годы, но цены здесь кусались. Мелани еще раз посмотрела на коттедж с глициниями. Купить его будет сложно, но агент по недвижимости сказал ей, что сейчас самое время вкладывать деньги в жилье. А еще, не для передачи другим, он намекнул Мелани, что какая-то известная личность планирует купить дом на окраине деревни, а это заставит цены взлететь до небес.


Сегодня, 19.00

Я сижу, уставившись в окно, но краем глаза вижу, что доктор наблюдает за мной.

Ехать остается сорок минут, а я всё еще боюсь, что меня, если сделаю что-то не так, могут снять с поезда. Послать за помощью. За «Скорой помощью»?

И в тот момент, когда Марк выходит в туалет, я ничего не могу с собой поделать.

– Проводник попросил вас проследить за мной? Неофициально?

Доктор смотрит на свою жену. Интересно, сколько они уже женаты? На мой взгляд, ему лет сорок, может быть, немного за пятьдесят, трудно сказать. Она значительно моложе, и, мне кажется, у обоих – это не первый брак. Могут ли они читать мысли друг друга? Дошли ли до этой стадии?

– Я схожу в буфет за напитками. Вам что-нибудь принести? – Его жена смотрит на меня, и я задумываюсь.

«Да, они понимают друг друга без слов. Он хочет поговорить со мной с глазу на глаз».

Это хорошо? Или плохо? Я не знаю.

Прошу принести кофе мне и Марку и улыбаюсь ей в знак благодарности.

– Проводник действовал в соответствии с инструкциями. На тот случай, если кто-то сходит с поезда. На него явно давило то, что вы… – Врач смотрит прямо на меня, в то время как его жена идет по проходу, но глаза у него добрые.

– Так он вас попросил? Я имею в виду, официально?

– Послушайте, я просто поручился за вас. Вот и всё. Надеюсь, что вас это не обидит. Проводника волновало то, что его будут обвинять, если окажется, что вы больны, или вы…

– Впаду в истерику?

– Это вы сказали, – его улыбка становится шире. – По мне, так вы не выглядите истеричкой.

– Честно говоря, сейчас я от нее не так уж далека. Все эти мысли о сыне, который сейчас в больничной палате и без меня… Но вы не можете позволить им снять меня с поезда.

– Я уверен, что они этого не сделают.

– То есть проводник ничего такого не имел в виду?

– Не так прямо. Нет. Он просто прикрывал свою задницу – не хочет иметь лишние проблемы и желает быть уверен, что с вами всё в порядке. Как, собственно, и я.

– Спасибо, – я чувствую себя гораздо лучше. И рада, что задала доктору этот вопрос.

– Теперь уже недолго, – он смотрит на часы.

– Да. Теперь недолго.

– Это ваш единственный ребенок?

«Ничего себе вопросик…»

Мне необходимо сохранять спокойствие, и я стараюсь изо всех сил. Поэтому вновь отворачиваюсь к окну и смотрю, как деревья, облака и зеленая трава скользят мимо – словно мазки красок по холсту. И цвета перемешиваются друг с другом.

В деревенском клубе, вскоре после того как мы переехали в Тэдбери, я занималась рисованием акварелью, а Бен спал рядом в своей переноске. Это была идея Марка. Он где-то увидел объявление и надеялся, что это сможет избавить меня от мрачного настроения, – но ошибся. Мне нравилось смешивать все цвета на листе бумаги, так же как они смешивались сейчас за окном поезда. Облегчение приходило, но лишь на время. Никаких проблем оно не решало, и, вернувшись домой, я садилась на диван и плакала.

Чувствую, как ритм сердца у меня убыстряется, и стараюсь дышать очень медленно, чтобы успокоить его. Наверное, я могу сказать доктору правду о том, что, по моему растущему убеждению, является корнем всех моих бед.

Это одержимость вторым ребенком.

Вы можете подумать, что после всех проблем, которые у меня были в первый раз, я должна была слишком испугаться и отказаться от этих мыслей. Но каким-то образом эффект оказался прямо противоположным. Второй ребенок стал еще желаннее. Может быть, из-за надежды, что на этот раз всё пройдет хорошо? Я не знаю…

Рассказать это всё доктору? Или хотя бы какую-то часть? Может быть, сказать ему, что, если б я смогла быть счастлива только с Беном, ничего этого, возможно, и не случилось бы?

Глава 24

В недалеком прошлом

Я выглянула из окна спальни как раз в тот момент, когда на площади появился знакомый «Вольво» с помятым бампером. Слава тебе Господи…

Хелен.

Вскоре, второй раз всего за две недели, я прижимала ее к себе – дольше и крепче, чем собиралась. А потом заметила багаж – невероятных размеров коричневый чемодан из кожи и клетчатую матерчатую сумку.

– Боже, Хелен! Ты за кого себя принимаешь? За Мэри Поппинс?

– Вот только давай без грубости. Этот чемодан купил мне муж.

– И что, ради всего святого, ты в нем привезла? – Я попыталась его приподнять, но испугалась, что надорвусь. – Там что, чей-то труп? – Отпустила ручку и зажмурила глаза – передо мной опять мелькнула всё та же сцена: пятна крови на стене… кровь, сочащаяся из раны на голове Джил… нож в ее руках…

– Я кое-что привезла для мальчика. В основном книги… и набор для крикета. Как у него дела в школе?

Голос Хелен доносится до меня, как сквозь густой туман, и она очень осторожно трогает меня за руку, чтобы вернуть к действительности.

– Я спросила, как у него дела в школе, Софи?

– Прости?

– У Бена? Как дела у Бена?

– А, ну конечно. Да. Прости. У него всё очень хорошо, спасибо.

Я повела ее на кухню, и две собаки проследовали за нами с высунутыми языками и нетерпеливым ожиданием в глазах. Я размышляла, неужели так будет всегда? Неужели я всегда буду так реагировать на неподходящие слова, вырвавшиеся совершенно случайно, и на нежелательные мысли, которые они будут вызывать? И буду вечно думать о Джил и Энтони? О той сцене? Об алом цвете?

– Он совершенно измучен, но ему страшно нравится. Хотя я не уверена, что они что-то там учат, – такое впечатление, что Бен в основном играет… Но заходи, заходи же. Я приготовлю нам попить.

По дороге Хелен наклоняется и смотрит на пол.

– Знаешь, а я почти забыла, какой роскошный у тебя пол, Софи.

– Да, так все говорят. А я, боюсь, сейчас уже воспринимаю его как нечто обычное. Наверное, это заложено в нас с детства… Оставь чемодан в холле, мы займемся им потом. Мне так много надо тебе рассказать… Но сначала напою собак. Ты привезла их миску? Нет, подожди. Кажется, на заднем дворе у нас есть старый контейнер от мороженого, если только Марк его не выкинул. Просто ужас, как он способен избавляться от вещей без…

– Софи, – Хелен опять берет меня за руку.

– Что?

– Милая, это же я.

– Прости. Конечно. Боже. Я болтаю, не переставая. Может показаться глупым, но я действительно… – Я хотела сказать «нервничаю», «сама не своя», «схожу с ума». – Не знаю, что это со мной. Наверное, просто рада, что ты здесь. Кажется, весь мир вокруг перевернулся…

– Об этом можно было догадаться после разговора с Марком, – Хелен с любовью смотрит на меня.

– А ты говорила с Марком?

– Да. Он мне звонил. А что, он ничего не говорил тебе?

Я чувствую, как меняется мое лицо.

В последний уикенд мы опять жутко поссорились – я и Марк. И всё по поводу Тэдбери. По поводу того, что он верит всем этим сплетням об Эмме и Энтони…

– Послушай, я по-любому собиралась приехать, поэтому не думай, что это какой-то заговор, Софи. Но подожди, ничего не говори. Мне срочно надо в туалет. И собакам тоже.

Хелен открывает французские окна[67] и выпускает собак, прежде чем воспользоваться туалетом на первом этаже. А потом, пять минут спустя, мы обе изучающе смотрим на мой чай с малиной и ромашкой, пока я наливаю ей кофе.

– Ну, и что в таких случаях требует местный этикет? Ты хочешь, чтобы я притворилась, что до меня не дошло? – Глаза Хелен расширились от нетерпеливого ожидания, а на губах блуждает улыбка.

– Ты о чем?

– Да ладно тебе, Софи. Ведь обычно ты пьешь только кофе.

Я поняла, что она обо всем догадалась. И, внимательно изучив мое лицо, решила, что я совсем не против, – хорошо, что она догадалась. Мне было необходимо, чтобы об этом знал кто-то еще.

– Это только-только произошло, Хелен. Всего около шести недель. Марк не хочет, чтобы мы кому-то говорили. Он здорово нервничает.

– Бог мой! – Теперь уже она сжимает меня в крепких объятиях, а потом отстраняется, чтобы посмотреть мне в лицо. – Это самая лучшая новость, которую мне приходилось слышать за черт знает какое время… – Выбивает дробь по столу обеими руками. – Провалиться мне на этом месте – я никому не скажу, пока ты не дашь зеленый свет. Но я уже давно думала об этом. Этот твой обморок в Корнуолле… Я так рада, что приехала! Ты, наверное, здорово устала, да?

– Я просто измотана. – Даже голос у меня был усталым, слова быстро затихали, а плечи ссутулились, словно не могли больше держать мою голову. Я отвернулась к окну, задумавшись обо всем случившемся. – Все здесь так странно, Хелен… Я имею в виду Тэдбери. Я ведь так долго ждала этого ребенка и думала, что всё будет прекрасно… Но нет. Марк… Знаешь, мне кажется, что он больше обеспокоен, чем доволен, и я начинаю ощущать вину. – Я опять выглянула из окна на деревенскую площадь, где рядом с домом Джил и Энтони парковался белый фургон.

Мне опять вспомнилась ссора с Марком, и я зажмурила глаза.

Его реакция на ребенка отличалась от той, на которую я надеялась. Вначале он улыбнулся, обнял меня и поцеловал. А потом… Он слишком быстро стал мерить комнату шагами и бормотать что-то о стрессе. О деньгах. О Хартли. Об отравленной атмосфере Тэдбери. Кончилось тем, что Марк мрачно уселся на край кровати и предложил никому не говорить о ребенке до тех пор, пока не закончатся самые опасные первые несколько недель. А потом схватился за телефон и стал искать в Сети варианты переезда.

– В Суррей?

– Да, Софи. Мы вполне можем найти милую деревеньку с хорошей школой и железнодорожной станцией. Ты знаешь, что компанию в Лондоне я бросить не могу, да и с новым малышом нам понадобятся деньги. И помощь моя тебе будет нужнее. А если вспомнить обо всем, что здесь произошло…

– Нет, нет и нет, Марк. Это не только твое решение. Я как раз сейчас начинаю чувствовать себя довольной. Обжившейся. И все из-за Эммы и из-за того, как хорошо ладят между собой Бен и Тео.

– Это я тоже хотел с тобой обсудить… Мне кажется, всем будет лучше, если ты будешь пореже видеться с Эммой. Принимая во внимание всё, что здесь происходит. Мне не нравится то, что я слышу.

– Не будь смешным. Это просто сплетни, и ты это знаешь.

– Судя по тому, что я слышу, дело принимает дурной оборот, Софи.

– И именно поэтому я ей нужна. Она – мой друг.

– Брось. Ты же понимаешь, о чем я. Вы едва знаете друг друга. А она, совершенно очевидно…

– Что тебе очевидно, Марк? Ну скажи же наконец. Или ты хочешь сказать, что я не разбираюсь в людях?

Я открыла глаза и вновь повернулась к Хелен:

– Понимаешь, Джил все еще в коме. И окно коттеджа заколочено. Я об Эмме, моей подруге, – я тебе о ней говорила. У нее сейчас действительно нелегкие времена… – Резко выдыхаю, а Хелен протягивает свою руку к моей. – И вдобавок ко всему этому Марк все настойчивее и настойчивее говорит о переезде. Мы об этом много спорим. Практически постоянно.

– Ладно, с меня достаточно…

– Ты о чем?

– Идем. Одевайся. Тебе нужен свежий воздух, а собаки, наверное, совсем засиделись. – Хелен допила остатки кофе и встала, лучезарно улыбаясь. – По дороге мы зайдем к этому милому мяснику, которого ты мне показывала в прошлый раз, и купим тебе настоящего мяса.

– Настоящего мяса?

– Да. Я же знаю, к чему ты приучила свой желудок. Вся эта рыба на пару и тушеная курица… Именно поэтому ты ощущаешь подавленность. Хороший стейк или кусок оленины вернут тебя к жизни. Кстати, я слышала, что в этом случае хорошо помогает мясо страуса. В нем мало жира, но готовить его надо уметь. Тебе необходимо железо.

Я почувствовала, что мне хочется одновременно и смеяться, и плакать. Взглянув на Хелен, я это поняла. И она тоже поняла это. И мне было радостно от того, что, глядя не отрываясь друг на друга, мы с ней не чувствовали необходимости во всеуслышание кричать о том, насколько важен для нас этот момент.

– Я не ем страусов, Хелен.

Глава 25

В недалеком прошлом

Эмма смотрела на фотографию, сделанную во Франции. Тео лучезарно улыбается на фоне яхт в марине[68], находившейся минутах в пятнадцати от дома ее матери.

Фото висело на доске на кухне, держась с помощью магнита в форме звезды, и женщина переводила взгляд с этой желтой звезды на коричневые доски, которыми было забито кухонное окно. Натан договорился с кем-то, так что скоро должны прийти и вставить стекло. Какой-то разнорабочий, которого он знал по пабу.

Мысли о Натане вызвали у Эммы уже привычные противоречивые ощущения. Он становился слишком прилипчивым. Это был один из периодов цикла, к которому она уже давно привыкла. Натан постоянно говорил ей, какая она необыкновенная. И насколько ему нравится то, как она удивительно спокойно относится к Тео, – никакого чрезмерного опекунства. «Никакого сюсюканья, как у других женщин. Я не шучу. Ты совсем не похожа на других, Эмма…»

И пока самой Эмме их отношения понемногу начинали надоедать – как в постели, так и вне ее, – он, напротив, с каждым днем увлекался ею всё сильнее. Постоянно висел с ней на телефоне…

Именно от Натана она узнавала все последние сплетни в Тэдбери. Именно его выводило из себя, что полиция не только копалась в ее финансах, но и, по-видимому, интересовалась тем, как она проводила время во Франции. Говоря об этом, он кипел от возмущения («У нас здесь что, полицейское государство?»), и Эмме приходилось изо всех сил скрывать охватывавшую ее панику, вместо того чтобы просто успокоить любопытство Натана по поводу Франции, как она это сделала в случае с Софи. Рассказав ему лишь самое главное. О раке матери. Об их непростых взаимоотношениях…

Эмма протянула руку и сняла фото с доски. С момента провала затеи с детским садом и последовавшей за ним ссоры по поводу фото в ее телефоне Тео не сказал ей ни слова. Более того, он вообще ни с кем не говорил, за исключением Бена, да и с тем только изредка обменивался парой слов. Наказание молчанием.

Эмму это не слишком волновало, но другие люди начинали почем зря возникать по этому поводу. Натан требовал обратиться к доктору, что, естественно, было исключено.

Анкеты. Вопросы.

«Нет».

Эмма внимательнее присмотрелась к фотографии, которую теперь держала в руках. Она хорошо помнила тот день, когда сделала ее. Тео настаивал на том, чтобы его сфотографировали на фоне яхты с желтыми и белыми парусами, и в конце концов она сдалась, потому что люди стали обращать на них внимание. Небольшая группа туристов ждала, чтобы сделать свои собственные фото. Тео любил эту яхту, потому что ее владелец прикрепил в качестве талисмана плюшевого мишку на штурвал. Его было видно через переднее стекло кабины. Тео нравилось думать, что яхтой управляет медвежонок.

Они с сыном посещали марину каждый день после ланча, пока сиделка охраняла послеполуденный сон ее матери. Эмма вспомнила приступ паники, который почувствовала, прибыв во Францию, – впервые оказавшись с Тео один на один после полутора лет, проведенных им с няней Люси.

А еще Эмма помнила то сильнейшее смятение, которое охватило ее, когда она узнала, что мать больна раком. Подруга матери позвонила ей в Манчестер. Одному богу известно, где она отыскала телефон Эммы. Может быть, в вещах матери?

«Забудь о прошлом, Эмма, и отправляйся во Францию, пока еще не слишком поздно. Ты меня слышишь? У нее больше никого нет, а между вами остались нерешенные проблемы».

Эмма не видела мать с момента похорон бабушки, когда обе они стояли вызывающе далеко друг от друга перед крохотной церквушкой в Кенте. Рядом расположились небольшая группа рабочих с фермы и с десяток цыган, болтавших и куривших в ожидании катафалка с телом.

Всё было организовано Эммой так, чтобы как можно сильнее досадить матери, включая большую корзину с яблоками на крышке гроба, – она вызвала слезы у тех, кто знал любовь бабушки к садам Кента, тогда как ее мать только слегка покачала головой, словно была окончательно добита этим прощальным «пальцем», продемонстрированным всем собравшимся[69].

История отношений ее матери с бабушкой была так же хорошо задокументирована, как и спорна. Эмма отдавала предпочтение версии бабушки, и не в последнюю очередь потому, что версия эта больше соответствовала беспорядочной жизни, которую та вела.

С возрастом Эмме стали доступны только отдельные части головоломки, которую представляла собой необычная история ее семьи. Версия Клэр, ее матери, рассказывала о суровом и тяжелом детстве, проведенном в традиционном цыганском таборе. Бабушка Эммы, Дотия, выглядела настоящей злодейкой – упрямой и зашоренной цыганкой, которая слишком боялась влияния внешнего мира, чтобы разрешить своей дочери посещать школу.

Мать Эммы рассказывала ей, как умоляла отпустить ее в школу, потому что устала от издевательств gorgios – нецыганских детей – над ее безграмотностью. Она поведала о том, как однажды стояла перед магазином, торгующим сладостями, и ждала его открытия, когда на нее налетела группа хохочущих мальчишек. Только потом она узнала, что на двери висело объявление «Сегодня магазин не работает», которое она не смогла прочесть.

Клэр утверждала, что отношения с матерью полностью разладились после того, как ее отец погиб в дорожной аварии. Вместе с еще несколькими цыганскими семьями они продолжали бродить по Кенту, перебиваясь сезонной работой, но, несмотря на частые визиты в табор представителей местных властей, ей так и не разрешили пойти в школу.

Дотия любила эту тяжелую физическую работу, и в особенности ее влекло к фруктовым садам, где она могла назвать сорт любого яблока. Мать же Эммы все это ненавидела.

По версии Клэр, произошло следующее: в один из сезонов в центральном Кенте она сблизилась с дочкой фермера, которую звали Лили. Девочка тайно учила Клэр читать. Когда цыгане стали задумываться о том, чтобы поменять место стоянки, Клэр стала умолять, чтобы ей позволили ходить в школу вместе с Лили. После нескольких крупных скандалов Дотия неохотно согласилась, уверенная, что всё это – мимолетное увлечение дочери. Но это было не так. Когда табор снялся и вернулся в Эссекс, чтобы провести там зиму, Клэр отказалась ехать с ними. Насильно скрученная двумя своими дядьями, она так и не покорилась и через двадцать четыре часа сбежала на ферму. Это повторилось еще дважды, прежде чем вмешалась семья фермера, – они предложили оставить Клэр у них на зиму, чтобы она могла продолжить учебу вместе с Лили.

И вот в этом месте версии резко расходятся. Клэр утверждала, что мать так никогда и не вернулась за ней и что семья Эшфордов позволила ей вырасти на ферме, не удочерив ее официально, а неофициально прикрывая от любопытных чиновников из социальных служб. Она много работала, получила университетский грант и работу в городе, где и встретила своего будущего мужа Алана, отца Эммы.

Вначале он был очень успешным человеком, и их совместная жизнь протекала счастливо. Потом пристрастился к азартным играм, и Клэр, которая никогда не забывала о своем нищем детстве, наняла адвокатов, чтобы заморозить его счета, и подала на развод. После его завершения они с Эммой, крайне недовольные друг другом, продолжили жить в Суррее – Эмма постоянно обвиняла свою мать в их ухудшившемся финансовом положении.

Переехав позже во Францию, Клэр сначала выбрала роскошный курорт на юге, совсем рядом с Каннами. Эмма покинула родительский дом, как только стала достаточно взрослой для того, чтобы поступить в художественный колледж, и редко посещала мать. Но когда последняя переезжала на север, найдя юг слишком жарким и дорогим, она заставила Эмму помочь ей с переездом. И вот, когда та разбирала вещи матери, она наткнулась на целую коробку с письмами.

Коробка из-под обуви была розового цвета, и в ней оказалось больше двадцати конвертов, некоторые из них даже неоткрытые. Многие были адресованы Сабине, с указанием адреса в Кенте, другие – Клэр, на ее первый адрес в Лондоне. Эмме понадобилось какое-то время, чтобы понять, что «Сабина» было цыганским именем ее матери.

Все письма были Клэр от ее матери Дотии – в них содержались печальные и настойчивые мольбы, надиктованные знакомой, у которой был детский и трудночитаемый почерк:

«Я опять пишу по поручению твоей мамы, чье сердце разбито. Пожалуйста, Сабина, дай согласие на встречу с ней…»

Эмма спрятала коробку у себя в комнате, радуясь тому, что у нее появилось новое оружие в борьбе против матери. Из писем, в том числе переправленных фермерской парой, которая приняла Клэр, Эмме стало ясно, что Дотия возвращалась много раз и умоляла Клэр уважить своих предков и вернуться к кочевой жизни. Клэр же – теперь она предпочитала, чтобы ее называли именно так, – не только отказывалась проводить каникулы у матери, как об этом было договорено с самого начала, но и избегала любых контактов с ней. Фермерское семейство явно пыталось выступить посредником, но Клэр на это не пошла – она любила свое нынешнее, более комфортное житье и не хотела возвращаться в прошлое.

В своих письмах Дотия писала, что работы на фермах становится все меньше. Времена наступили тяжелые. Эмма даже не знала, жива ли еще ее бабушка, но в письмах было кое-что, что она могла с успехом использовать. За завтраком девушка бросила матери вызов, молча поставив коробку с письмами на стол.

«Помнится, ты говорила, что твоя мать от тебя отвернулась».

На протяжении долгой паузы, последовавшей за этим, было видно, насколько потрясена мать Эммы. Она встала, словно хотела выйти из комнаты, но Эмма схватила ее и сжала руку с такой силой, что ее ногти побелели.

«Значит, ты мне солгала. Дорогая мамочка, которая все время обвиняет меня в том, что в семье я – прирожденный лгун… Какая ирония судьбы. Все эти годы ты говорила, что я – паршивая овца, этакая девочка-кошмар, а посмотри-ка на себя».

«Отстань. Ты делаешь мне больно».

«Да ладно. Давай не будем драматизировать».

Эмма не отрывала глаз от побелевших ногтей и сжимала пальцы всё сильнее. Еще сильнее…

«Я не шучу. Прошу тебя. Ты действительно делаешь мне больно, Эмма…»

* * *

Эмме понадобилось две недели, чтобы разыскать Дотию. Поиск в «Гугле» привел ее к небольшому клочку земли в Северном Кенте, где, рядом с амбаром, который перестраивали, стояли две старые кибитки. Поехала она туда в основном из шалости, но и для того, чтобы еще больше насолить матери. Однако Дотия заинтриговала ее – на Эмму произвело впечатление полное отсутствие сантиментов и удивления, продемонстрированное ее бабушкой, когда она появилась перед ней. Женщина долго, не отрываясь, смотрела на нее, а потом кивнула головой, как будто произошло нечто, что она предвидела.

Бабушка Эппл – именно под таким именем узнала ее Эмма – была, по-видимому, нездорова, но, несмотря на это, фонтанировала историями о своем народе, культуру которого бесконечно любила. Эмма регулярно навещала ее, останавливаясь в пансионе в нескольких милях от кибиток. Во время долгих прогулок, которые часто начинались очень рано, она многое узнавала о цыганах и их обычаях. И об их культуре.

Всё то, что в Эмме было артистичного, богемного и мятежного, было просто в восторге. От фольклора. От карт Таро, гадания на чаинках и от того, что можно было показать «палец» общепринятым нормам. Поэтому, когда спустя два года Эмма поняла, что не только беременна, но и срок слишком велик для аборта, она точно знала, к кому обращаться.

С самого начала бабушка Эппл не только обожала Тео, но и сумела найти к нему особый подход. Эмма привыкла регулярно оставлять ребенка на попечение бабушки – иногда на целых две недели. Дотия пыталась ее порицать, но она всегда умудрялась подлизаться к старой цыганке и получить ее прощение.

«Послушай, мне очень жаль, что я не смогла с тобой связаться, но у меня кое-что случилось. А потом, ты же умеешь с ним обращаться. Он тебя просто обожает…»

Эмма надеялась, что так будет продолжаться вечно, но здоровье бабушки Эппл было сильно подорвано ее образом жизни. С годами она стала упрямой и отказывалась жить с другими семьями из своего табора. У нее нашли диабет, который она практически не лечила, с подозрением относясь к местным докторам.

Эмму очень волновала перспектива потерять бесплатную няньку, и она старалась сделать всё, что было в ее силах, но назначенные встречи с врачами очень удачно «забывались», поэтому Эмма была совершенно опустошена, когда узнала, что Дотия умерла от диабетической комы и ее тело пролежало в холодной кибитке, никем не замеченное, в течение сорока восьми часов.

Что же она теперь будет делать с Тео?

* * *

Из забитого досками окна поддувало, поэтому Эмма, спрятав фото с яхтой в карман, проверила сначала, который час, а потом изучила свое лицо в зеркале на противоположной стене.

В том, как развивались события, ее вины не было. Во всем виновата ее мать. Эмма посмотрела себе в глаза и почувствовала знакомое стеснение в груди, когда вспомнила последний звонок своего адвоката.

А вдруг в Тэдбери всё пойдет не так, как она надеялась? Что ж, винить в этом надо будет не ее…


Сегодня, 19.05

– Это ваш единственный ребенок или есть еще? – Доктор, подавшись вперед, повторяет вопрос. Его жена все еще находится в буфете.

Я отворачиваюсь от неясных очертаний полей, проносящихся за окном, потому что надо наконец ответить ему, и стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно:

– Он – единственный.

Доктор улыбается, и я опять отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы он слишком многое понял по выражению моего лица, – ведь сейчас я опять думаю об основной причине всего происходящего, о том, как я наслаждалась, наблюдая за ними летом. За Беном и Тео. Как здорово чувствовал себя Бен – в компании, и дома, и на прогулках…

Однажды утром Эмма позвонила мне с жуткой мигренью, и я взяла Тео на весь день. Мальчики устроили походный лагерь под кроватью Бена – с подушками, спальными мешками и походной едой, – а позже мы с ними поехали в зоопарк. Я была в шоке, когда узнала, что Тео никогда до этого не был в зоопарке. Сначала он немного нервничал, а потом восхищался всем вокруг, особенно обезьянами, и, к моему большому удивлению, зоной пустынь. Я тогда каждому из них купила по игрушечной обезьяне в качестве награды за хорошее поведение – черно-белую для Тео и разноцветную для Бена. Когда мы возвращались домой, я думала, что Тео начнет ныть о маме, возможно, волнуясь о том, как она себя чувствует… Ловлю себя на том, что хмурюсь, вспоминая очень странную вещь, сказанную им тогда. Я спросила, куда бы он хотел отправиться в путешествие, если б у него была возможность выбора. Тео назвал Криптон[70], отчего я улыбнулась – Тео всегда был большим поклонником Супермена. Но потом он добавил нечто действительно странное: «Я хочу на Криптон, чтобы там починили мою мамочку».

– Что ты сказал? Ах да, ее головная боль… Не волнуйся об этом, Тео. Боль скоро пройдет, обещаю.

– Нет, я не про головную боль.

Он посмотрел мне прямо в лицо, словно я должна была понять что-то очень важное. На какое-то мгновение превратился в неподвижную статую, а потом наклонился вперед, еще ближе к моему лицу, и широко раскрыл глаза, будто спрашивал меня о чем-то. Да. Ситуация выглядела так, как будто между нами возникла особенная связь, которую я должна была почувствовать. Но все дело было в том, что я абсолютно не понимала, какого черта это всё значит и что я должна сказать.

Поэтому я просто улыбнулась – что, как я теперь понимаю, было совершенно неправильно, потому что Тео сильно опечалился и убежал в маленький лагерь под кроватью Бена.

Глава 26

В недалеком прошлом

Марк знал, что иногда ездит слишком быстро. Так было и сейчас. «Только не гони», – говорила ему Софи каждую неделю, когда он звонил ей и сообщал, что направляется в Девон.

Быстрая езда была не только необходимым злом в нелепых ночных попытках избавиться от этой географической западни («Где-где вы живете?»), но и удовольствием, которое давало ему возможность думать и строить планы. А еще это была возможность послушать любимую музыку (Софи ее ненавидела) на такой громкости, которую жена, вкупе с этой скоростью, находила просто безответственной.

На этой неделе Марк очень много ездил – и у него была возможность всё обдумать. Он почувствовал, как его руки сжали руль – так, что побелели косточки, – когда в голове у него возникла самая последняя фотография Джил и Энтони, размещенная в местной газете. А потом ему в голову пришли последние новости от Малкольма, касающиеся денег: «Недостаточно, Марк. Недостаточно».

Ладно, значит, ему придется схитрить. Он нашел два дома в Суррее, которые сдавали в аренду с опцией последующей покупки. Отлично.

Марк взглянул на часы и перевел взгляд на пассажирское сиденье, на котором была разложена информация от агента по недвижимости, чтобы прочитать адреса. Позже он воспользуется навигатором, чтобы не терять время, а сейчас собирается навестить свою маму. Это было одно из немногих преимуществ раздельного проживания – он мог заезжать к ней без того напряга, который вызывало присутствие Софи.

Марк всегда был близок с матерью, а после смерти отца старался не спускать с нее глаз. Софи – и здесь надо отдать ей должное – много раз пыталась наладить отношения с его семьей, но между ними существовало прискорбное подспудное трение, возникшее в период ее депрессии, которое никакое время не могло излечить. Мать Марка, к его большому удивлению, приняла устаревшую и, честно говоря, безжалостную точку зрения на состояние своей невестки – она была представительницей поколения, главным для которого было «держать себя в руках». Марк изо всех сил старался смягчить это ее отношение, особенно после того, как был наконец поставлен окончательный диагноз послеродовой депрессии. Но мама видела лишь мучения своего собственного дитя в те страшные недели, когда Марк пытался одновременно заниматься делами, нянчить младенца и заботиться о жене, которая находилась в каком-то зазеркалье.

– Ма, Софи в этом не виновата. Это болезнь.

– Конечно, болезнь. С новорожденными всегда непросто. Но в наши дни мы как-то с этим справлялись…

Однако, несмотря на все эти серьезные трения в прошлом, Марк любил свою маму и не мог отрицать удовольствия, которое доставляли ему эти поездки в детство в одиночестве, особенно теперь, когда его бабушка переехала жить к дочери. Это была худая, крепкая женщина с копной густых седых волос и с удивительно гладкой кожей, эксцентричность которой соответствовала ее святому неведению о том, насколько ухудшается ее умственное состояние. Деменция одарила ее зубодробительной смесью острого юмора и наблюдательности во всём, что касалось событий давно минувших дней, – и полной, а иногда даже комичной, неспособностью разобраться в том, что произошло всего несколько минут назад.

Марк повернул на знакомую улицу и почувствовал привычное, но от этого не менее приятное, ощущение узнавания. Это было то, чего Софи, детство которой было довольно фрагментарным, как географически, так и эмоционально, никак не могла понять до конца. У Марка же газетный киоск на углу вызывал не только воспоминания, но и реальный вкус лимонного щербета и лакричных полосок на языке.

Когда он был мальчишкой, палисадники перед домами на улице были организованы по принципу открытого пространства, и Марк с друзьями играли на них в футбол, а некоторые матери трясли кулаками, сгоняя их с травы. Большинство домов из красного кирпича было давно продано жильцам в собственность, и они уже много лет как закрепили свой новый статус домовладельцев, самодовольно построив вокруг палисадников стены с воротами и цепями или причудливыми коваными решетками.

Марк взглянул вдоль ряда домов и вспомнил тот день, когда его собственный отец, с закатанными рукавами и покрасневшим от усилий лицом, покрытым бисеринками пота, трудился над большой кучей кирпичей, купленных со скидкой на строительном складе и никак не совпадавших по цвету с самим домом. В тот день в обязанности Марка входило проверять каждый выложенный ряд спиртовым уровнем, и он с гордостью сигнализировал отцу поднятыми вверх большими пальцами, когда желтоватый пузырь замирал точно между делениями.

Самым милым и трогательным было то, насколько его мать продолжала гордиться своим небольшим домом. Его окна всегда были отполированы до блеска. Тюлевые занавески регулярно погружались в отбеливатель, а внутри дома стоял вечный запах стирального порошка, выпечки и мастики на пчелином воске.

Марк остановился прямо перед домом и распахнул ворота, которые заскрипели так же, как они скрипели в его предыдущий приезд, – входная дверь открылась еще до того, как он дотронулся до звонка, и на пороге появилась его лучезарно улыбающаяся мама, торопливо вытирающая руки о передник.

– Надо будет заняться твоими воротами.

– Ты это уже говорил в прошлый раз. – Она закатила глаза в притворном негодовании, а потом крепко обняла его всё еще влажными руками. – Чайник уже на плите. Заходи, милый. Я приготовила тебе перекусить. Так, ничего особенного…

На кухонном столе Марк увидел результат ее приготовлений – три чайных полотенца гордо и с размахом топорщились, покрывая большие тарелки.

– Я знаю, что Софи не любит печь.

Слегка улыбнувшись, Марк с покорным согласием покачал головой. И пока его мама ждала, когда закипит чайник, он прошел в заднюю комнату поприветствовать свою бабушку, которая сидела в углу, в кресле с высокой спинкой, и с ногами, укрытыми лоскутной циновкой.

– Марк. Как мило… Я не знала, что ты приедешь. Как университет?

– Универ я окончил, бабуля. Теперь работаю. А семья живет в Девоне. Софи и Бен. Ты их помнишь? Я теперь работаю в рекламе.

– Девон? А что, ради всего святого, ты делаешь в Девоне?

В комнату вошла мама с большим подносом, на котором стояли лучшие чайник и фарфоровые чашки. Она остановилась и опустила поднос на стол, а Марк быстро вернулся на кухню и принес тарелки с выпечкой и сэндвичами. Все это он по очереди предлагал своей бабушке, которая сначала заявила, что у нее нет аппетита, а потом стала радостно их надкусывать. Сэндвич за сэндвичем. Пирожное за пирожным.

– Ну, и как у тебя дела в университете? Всё в порядке?

– В университете все было просто отлично, бабуля. Налить тебе чая? У меня с собой новые фотографии Бена. Моего сыночка. Они в телефоне. Тебе понадобятся твои очки.

– Милый, мне не нужны очки. Я всё прекрасно вижу.

Нахмурившись, Марк бросил вопросительный взгляд на маму, которая заговорщически подмигнула ему. Когда он повернулся, то увидел, что бабушка держит перед собой громадную лупу, и ее глаз за этим стеклом увеличился до размеров циклопьего.

Как Шерлок Холмс, она внимательно изучала каждую из фотографий, которые пролистывал перед ней Марк, с трудом сдерживавший смех.

Позже, в машине, рассмеявшись в голос, он понял, насколько полезным для него оказался этот визит. Первый раз за долгое время отвлечься от своих проблем и от всей неразберихи и страданий, которыми теперь была полна Тэдбери…

Его огорчало, что мама так редко спрашивает, как дела у Софи. Почему она должна чувствовать какую-то угрозу со стороны его жены? Почему не может понять, что он просто любит их обеих всем сердцем? Но Марк давно уже понял, что давить на маму в этом вопросе значило только еще больше осложнить ситуацию. А еще он знал, что, несмотря на жуткое раздвоение личности, которое вызывали подобные визиты, для него этот час, проведенный с мамой и бабулей – двумя женщинами, для которых он всегда будет центром их Вселенной, – был как подзарядка аккумулятора.

Когда, повинуясь указаниям навигатора, Марк ехал к первому дому – трехэтажному строению в георгианском стиле на окраине большой деревни, всего в сорока минутах езды на электричке от Лондона, – на глаза ему попались вазоны с цветами на фотографиях, которые лежали рядом с ним на пассажирском сиденье, и он почувствовал, как изменилось его лицо, когда вспомнил о других цветах – медленно умирающих в двух больших вазонах перед домом Джил и Энтони. Тот, кто их поливал, прекратил это делать. А еще Марк подумал о беременности Софи, всем сердцем желая ответить на ее ожидающий взгляд без того волнения, которое грызло его изнутри.

Если б только он мог открыто обсудить с мамой, бабулей, Малкольмом или еще с кем-то, насколько растерзанным себя ощущает… Насколько его радует мысль о сестренке или братишке для Бена! И в то же время… Насколько страшит вероятность возврата в те черные дни четыре года назад, когда он долгие часы в темноте добирался до Девона, а его внутренности скручивались в узел от чувства вины, страха и ужаса. Измученный работой, он заранее знал, что, как только войдет в дверь, перед ним сразу же появится Софи, с мертвыми и пустыми глазами, и сунет ему в руки Бена.

Марк знал, что теперь он уже будет следить за симптомами, узнает их, и помощь придет быстрее. Ведь тогда, давным-давно, он просто не знал, что это депрессия. Тогда это было страшно, тяжело и (вот именно!) изнурительно, потому что в конце каждой рабочей недели Софи словно передавала ему посылку.

Все было совсем не так, как он это себе представлял, совсем не так, как они это себе представляли…

«Забери ребенка, Марк. Я так больше не могу».

Глава 27

В недалеком прошлом

Я посмотрела на свои ноги. Наконец-то в этом году я надела удачную обувь. Бог любит троицу? Два предыдущих года я разгуливала по благотворительной ярмарке народных промыслов Южного Девона в неподобающей одежде и, что еще важнее, в обуви не по случаю.

Все дело в том, что я перепутала это событие с ярмаркой современного искусства графства, которая раз в год занимает громадный палаточный город в Дартмуре, где привлекает посетителей стендами с изысканной керамикой, гобеленами, работами по шелку и всем, что может предложить буйное воображение художника.

Наш местный вариант оказался гораздо более скромным. В основном это была возможность показать себя для художников (включая Хизер), которые не могли уговорить галереи выставить их работы. По финансовым соображениям и речи не было о палаточном городке; вместо этого неразбериха из натянутых полотен и единственного шатра делала мероприятие настолько же подверженным капризам погоды, насколько им была подвержена ярмарка в Тэдбери.

В первый раз, сильно переоценив происходящее, я решила, что должна соответствовать толпам художественных личностей, разгуливающих между стендами, но сильно перестаралась. Розовая, украшенная вышивкой юбка, ярко-фиолетовый жакет и, мое самое большое несчастье, замшевые ботинки на «кошачьих каблуках»[71]. Хотя в тот день было сухо, до этого почти всю неделю шел дождь, и я выглядела не только слегка смешно в своем наряде, раскрашенном во все цвета радуги, но и с каждым шагом все больше увязала во влажной почве, нанося непоправимый вред обуви.

На второй год я ударилась в другую крайность – практичный черный джемпер, джинсы и кроссовки заставили меня почувствовать себя триумфатором, пока внезапно не выглянуло солнце и все не вышли на улицу в красивых юбках с цветочным принтом и украшенных бижутерией сандалиях.

А что же в этом году? Я опять уставилась на свои ноги. Веревочные туфли на танкетке с кремовыми лентами, подвязанными под коленками. Практично и в то же время довольно мило.

– Я никак не могу понять, для чего все это, – я заговорила громче, чтобы меня могла услышать Хелен, находившаяся на кухне. Поднявшись на цыпочки, проверила свое отражение в зеркале рядом с дверью в нижний чулан.

– Не волнуйся. Ты прекрасно выглядишь, – ответила Хелен, наливая себе кофе из кофейника, стоявшего на кухонном столе. Я повернулась сначала вправо, потом влево, чтобы проверить длину юбки с цветочным принтом.

Хизер была настолько мила, что позвонила подтвердить номер стенда – шестнадцать, как будто найти ее на выставке было проблемой.

Более того, она резко выделялась на фоне скромного ряда стендов, за которыми улыбались нетерпеливые художники и чуть раньше, чем надо, налетали на потенциальных покупателей, – из-за чего большинство посетителей уже собрались на центральной, покрытой травой площадке, где наслаждались кофе и старательно избегали прямого зрительного контакта с продавцами.

– Как ты понимаешь, нам придется что-то купить, – прошептала я на ухо Хелен, сжимая ее руку и подводя ее к стенду. – Хизер, это моя лучшая подруга из Корнуолла, о которой я тебе говорила, – произнесла я уже во весь голос. – Ну, и как идут дела? Стенд выглядит просто великолепно.

– Ни шатко ни валко. Большинство посетителей – настоящая деревенщина, – Хизер слегка понизила голос. – Пытаются приобрести все по бартеру, словно это простая барахолка.

– Но эти вещи просто прелестны, – Хелен взяла в руки два браслета, висевших на деревянной подставке для кружек. – Это же лак, правильно?

– Да. Я часто мечтаю о море. Так что это навеяно им. И морскими ежами тоже.

– Понятно.

Хелен надела один из браслетов и стала вертеть рукой, наслаждаясь его видом, а Хизер в это время отвлеклась на потенциальную клиентку, желающую посмотреть серьги. Пока она искала под прилавком зеркало для своей новой жертвы, Хелен неожиданно повернулась ко мне с вытаращенными глазами:

– Милая, я влипла…

– В чем дело?

– Браслет. Он не снимается.

– Не может быть. Ведь ты как-то его надела…

Я попыталась ей помочь. Мы тянули. Мы толкали. Мы выкручивали ей кисть, но все тщетно. Какая-то невероятная биологическая загадка.

– Терпеть не могу морских ежей, Софи… Да помоги же мне!

Но чем больше мы пытались пригнуть ее большой палец к ладони, тем больше, казалось, раздувалась рука. И тут появилась Хизер.

– Как тут у вас дела, дамы?

– Мне он очень нравится. Даже снимать не хочется. – Хелен триумфальным жестом подняла руку и сдвинула браслет на запястье.

– Тридцать фунтов. За один, а не за пару.

– Тридцать фунтов?

– Да, он же раскрашен вручную. – Хизер вздернула подбородок и прищурилась.

– Очаровательно… Думаю, что я возьму один. Не люблю, когда браслеты звенят друг о друга. – Хелен достала свой кошелек и стала в нем рыться, а я прикусила губу, чтобы не улыбнуться, и стала рассматривать кулоны.

– Мне нужно что-то яркое, чтобы можно было носить с черным.

Хизер, отсчитав сдачу Хелен из небольшого денежного ящичка, мгновенно выбрала самый крупный кулон из всей коллекции.

– Вот этот сразу бросается в глаза. И к нему есть такие же серьги.

– Хизер, у меня бюджет – максимум двадцать фунтов, – повернувшись, я подмигнула Хелен.

– Ты такая же, как вся эта толпа, скрывшаяся на травке… Ладно, бог с тобой. Двадцатка за набор – и только ради тебя.

Когда она вновь открыла свой денежный ящик, я с болью заметила, как мало в нем было денег. Но в этот момент краем глаза уловила знакомый промельк красного парусинового пальто рядом со входом в шатер.

– Отлично, Эмма уже здесь. Я собиралась звонить ей утром.

– Да, она с Натаном. И Том из деревни тоже здесь. У него птичий стенд в шатре – Королевское общество охраны птиц… Но мне, наверное, надо предупредить тебя, кто еще пришел, – Хизер захлопнула денежный ящик и серьезно посмотрела на меня. – Ты ни за что не догадаешься.

– И кто же?

– Та женщина, инспектор полиции. Или сержант. Или как там еще… Та самая, которая ведет дело Хартли.

– Она здесь? Сегодня? Но зачем?

– Ну, сегодня она не на работе. Говорят, что она здесь со своей подругой-художницей – у той стенд с циновками в шатре. Кстати, отличная работа.

– Ты с ней говорила?

– С художницей?

– Да нет же, тупица! С инспектором.

– А-а-а… Нет, просто кивнула ей. Честно сказать, я немного растеряна. То есть я понимаю, что она не при исполнении, но не знаю, что ей говорить. А вот Эмму я предупредить не смогла.

Мы обе проследили за тем, как Эмма с Натаном вошли в шатер.

– Всё будет хорошо. – Даже я сама не поверила в то, что сказала.

– Конечно.

– Хотя, думаю, пойду и перекинусь с ней парой слов. Для моральной поддержки.

– Отличная мысль.

По дороге я быстренько рассказала Хелен о той несправедливости, с которой к Эмме относились полицейские и деревенские сплетницы. О кирпиче, брошенном ей в окно. И о беспочвенных слухах об интрижке с Энтони. Я объяснила, что только недавно уговорила Эмму не выбрасывать полотенце и остаться в деревне, после того как Тео обидели в детском саду. Но ничего не сказала о Хоббс-лейн и о давлении со стороны Эммы, которая всячески старалась ускорить открытие кулинарии, особенно теперь, после того как она решила остаться. Я знала, что это заставит Хелен беспокоиться обо мне.

В шатре посетителей было гораздо больше, чем снаружи, – вдоль одной из стен стояли впечатляющие стенды, и я поняла, опять испытав боль за Хизер, что именно здесь находится центр мероприятия. В дальнем конце шатра располагалась группа стендов поменьше, которые принадлежали благотворительным организациям, рассчитывавшим получить какие-то дивиденды от происходившего здесь. К своему удивлению, я увидела детектива-инспектора Мелани Сандерс. Она выглядела совершенно расслабленно и не похоже на себя обычную – с распущенными волосами, в любопытном ансамбле из выцветших холщовых брюк и приталенного топа баклажанного цвета – и оживленно болтала с Томом из птичьего общества. Они изучали карту, висевшую на большой доске, Том указывал на различные точки на ней, и оба они время от времени смеялись, откидывая головы.

– В этом есть что-то ненормальное, – прошептала я, обернувшись к Хелен. – Вон та женщина в кремовых брюках. Она офицер полиции, расследует дело той пары, которую я обнаружила. Хартли. А мужчина, с которым она разговаривает, – главный «птичник» Тэдбери.

– Прости?

– Они выглядят как закадычные друзья, правда? – Я была в полном шоке.

Хелен вместо ответа перешла к деревянному вращающемуся стенду и взяла с него вазу для фруктов.

– Что ты делаешь, Хелен?

– Стараюсь не привлекать к себе внимание. А ты на них откровенно таращишься.

– Прости.

– Так кто же этот «птичник»?

– Борец за дикую природу. В принципе, Том – приятный парень. Не так давно он собрал приличную сумму на сохранение огородной овсянки. Именно она на всех фото на стенде.

– Понятно… И что же ты собираешься делать прямо сейчас? Мне отчего-то кажется, что всё это нужно тебе в последнюю очередь.

– Всё хорошо. Я в порядке. Правда. Но хочу убедиться, что с Эммой тоже всё будет хорошо. Я заметила, что Тео тоже здесь, а это плохо. Это значит, что он всё еще не вернулся в детский сад… – Я нахмурилась. – Подожди меня здесь, хорошо? Вернусь через минуту.

Я прошла прямо к Тео, стоявшему вместе с другими детьми в углу палатки и наблюдавшему за плетением корзин.

– Привет, Тео. Тебе здесь нравится?

Он кивнул, но не произнес ни слова. В то время как другой ребенок стал громко и взволнованно комментировать процесс.

Я подождала, пока он закончит, и улыбнулась Тео:

– И что же тебе больше всего нравится на ярмарке?

Он пожал плечами – губы его были плотно сжаты, – а потом посмотрел через весь шатер туда, где его мать изучала прилавок с шелковыми шарфами.

– Спасибо, я ее уже видела и сейчас как раз иду туда. А ты никуда не уходи. Обещаешь?

Мальчик немного странно взглянул на меня, а потом покачал головой и вновь повернулся к женщине, которая как раз повернула корзину, умело вплетая в нее еще одну лозу.

К тому моменту, когда я добралась до Эммы и Натана, они уже заметили Мелани, находившуюся не при исполнении, и Тома.

– Эмма… – Я поцеловала подругу в щеку и ободряюще пожала ей руку, пытаясь понять по выражению лица, что с ней происходит. Успев рассмотреть красное пальто и крупную пряжку, почувствовала приступ вины за свою глупую ошибку в Корнуолле, за то, что позволила этой ошибке выбить меня из колеи. Пальто было производства фирмы «Боден». И их было, должно быть, сотни в Корнуолле…

– Мне жаль, что последние несколько дней я была так занята. Вы же помните про ужин в среду? Тогда и поговорим. Хелен с нетерпением ждет встречи с вами.

– Да. Это очень мило. – Натан уставился на свою обувь, неловко переступая с ноги на ногу. Я поняла: его, по-видимому, интересует, почему я приглашаю их в середине недели, когда Марка не будет дома. И уже хотела было объяснить, что хочу устроить прием, пока Хелен еще не уехала, но передумала. Объясню всё в среду.

– Ты видела, кто здесь? – Голос Эммы звучал настороженно.

– Да. Хизер сказала, что она здесь со своей подругой-художницей. Стенд с циновками или что-то в этом роде… Так что визит неофициальный.

– Ах, вот как… Немного странно, не находишь? Кажется, что они с Томом – приятели. А я и не знала…

В этот момент позади нас раздался звук электрического мотора. Обернувшись, мы увидели механизированную инвалидную коляску, двигавшуюся к центру шатра. Все отошли в сторону, и очень загорелая женщина, сидевшая в коляске, проехала в сопровождении высокого седого мужчины к стенду Королевского общества, где, к моему еще бо́льшему удивлению, поприветствовала детектива-инспектора Сандерс крепкими объятиями. Потом их представили Тому, который скоро уже тряс обеим руки. Он подвел их к карте, на которой указал два или три места, прежде чем передать кучу проспектов со стола.

– Что там происходит? – Эмма выглядела и озадаченной, и в то же время озабоченной.

– Не имею ни малейшего понятия. – Я сжала ее руку и улыбнулась: мне было неприятно видеть ее такой взволнованной и не нравилось, что некоторые из жителей нашей деревни оказались такими недалекими. Темные волосы и ярко-красное пальто – на мгновение мне пришло в голову, как потрясающе она выглядит. Зависть. Да, зависть. Видимо, в этом был корень всех ее проблем с людьми.

– Послушай, я пытаюсь уговорить Эм уйти. Эта женщина и так уже доставила ей кучу неприятностей. А из того, что я слышал, следует, что Том нам не очень помогает… – Голос Натана срывался, а сам он был явно зол.

– Что ты этим хочешь сказать? – Я бросила взгляд на Тома. – Я думала, вы с ним друзья…

– Да. Вернее, были ими. Давай не будем об этом. Пока ты была в Корнуолле, здесь всё здорово запуталось. Пойдем, Эм, – он обнял Эмму за плечи, словно хотел защитить ее, и попытался увести. Но она не сдвинулась с места.

Я подождала несколько мгновений, а потом поддержала его, но более мягким голосом:

– Давай же, Эмма. Натан прав. Вы выходите, а я приведу Тео.

Наконец Эмма нехотя позволила увести себя, а я вернулась к месту плетения корзин и взяла Тео за руку. Он всё еще выглядел скованным и отстраненным и не произнес ни слова, пока мы шли на улицу к его матери.

– Мне правда очень жаль, что на этой неделе я ни разу к тебе не зашла. Но ты меня понимаешь – Хелен…

– Да всё в порядке. Но мне опять надо поговорить с тобой насчет Хоббс-лейн…

– И мне тоже. А как поживает наш милый Тео?

Эмма подождала, пока ее сын отошел, направляясь по траве к крупному догу, которого дразнил хозяин.

– Не очень. Я всё расскажу в среду. – Она перешла на шепот: – Он не разговаривает.

– Почему? Он что, внезапно стал бояться неправильного произношения? На него это не похоже.

– Нет. Он вообще перестал разговаривать, Софи. Натан считает, что я должна обратиться к врачу, но я не хочу поднимать шум.

И в этот момент я ощутила в животе что-то действительно неприятное.

– Ой, так он что, всё еще не в детском саду?

– Нет. Я пока отказалась от этой идеи. Но он вообще ничего не говорит. Просто показывает на предметы пальцем или пытается объясниться жестами.

– Боже, я сначала не поняла… Послушай, я чувствую себя свиньей – мне надо было хотя бы позвонить. Но мы сможем поговорить в среду, правда? – Я еще раз взглянула на Тео, который стоял один, не шевелясь, и внимательно наблюдал за собакой. – Иногда у детей такое бывает, так что не надо беспокоиться. Это скоро пройдет. – Я не стала добавлять, что согласна с Натаном, чтобы не беспокоить Эмму: если Тео, бедняжка, полностью прекратил разговаривать, то, возможно, стоит проконсультироваться со специалистом.

– Наверное.

И только теперь я заметила, что Натан вернулся в шатер.

– А какая кошка пробежала между Натаном и Томом?

– Не знаю. Он мне не говорит. Какая-то дурацкая ссора. Ты же знаешь этих деревенских…

Вдруг из шатра донесся совершенно оглушительный шум – парусиновая стена приняла форму какого-то угловатого предмета, и все строение затряслось, как будто внутри что-то свалилось. Из главного входа выбежали люди, которые задыхались и трясли головами, а потом появился Натан и с грозовым лицом зашагал в нашу сторону.

– Пойдем. Мы уходим, и немедленно.

Он взял Эмму за руку и потащил в сторону знака с надписью «выход», а я наблюдала, как из шатра выскочил Том, держащийся за челюсть, в сопровождении детектива-инспектора Мелани Сандерс. Потом Том придержал ее за плечи – по-видимому, для того чтобы она не бросилась за Натаном.

Я как раз размышляла, стоит ли идти за Натаном, Эммой и Тео, чтобы узнать у них, что случилось, когда из шатра вышла Хелен. Когда она подошла ко мне, ее лицо стало белым, как бумага.

– Что, черт побери, там произошло?

– Натан заехал Тому по челюсти и в процессе уронил его стенд. Но сейчас я не об этом. Тебе надо домой. – Она обняла меня за плечи, словно хотела защитить от окружающих; потом сняла кардиган и, непонятно почему, обвязала его вокруг моей талии.

– Ты что делаешь?

– Пойдем, Софи, – Хелен стала осторожно подталкивать меня к выходу.

И только когда мы подошли к машине, она потребовала у меня ключи, настаивая, что поведет сама, и все мне объяснила. При этом лицо у нее было пепельного цвета.

– Ты вся в крови, Софи.

Глава 28

В недалеком прошлом

В течение следующих двух недель я просыпалась в одном и том же зыбком тумане. Это походило на какое-то чистилище, в котором я, пусть на короткие мгновения, забывала о тех печальных событиях, которые поджидали меня в течение наступающего дня. Завтрак. Поход с Беном в школу. «Пока, милый». Звонок Эмме, чтобы проверить, как у нее дела. «Как там Тео? Не лучше?» Ланч и ужин в компании Хелен.

«Ты должна постараться и что-то съесть, Софи. Хоть чуть-чуть».

Удивительно, что вы можете практически ничего не знать о каком-то предмете, а уже в следующее мгновение быть по нему настоящим экспертом. У меня было такое впечатление, что я прочитала всё когда-либо написанное о кровотечениях на ранних сроках беременности. Я мучила врачей в больнице до тех пор, пока они не стали смотреть на меня с одним и тем же напряженным выражением лица, повторяя в тысячный раз то, что говорили мне с самого начала. С того самого жуткого визита прямо с ярмарки. Говорили, что мне не остается ничего, кроме как ждать.

Всё дело было в том, что я еще чувствовала себя беременной. Всё еще смотрела на мир вокруг себя, как сквозь какую-то вуаль отрешенности. Всё еще не могла даже думать о кофе. И каждый день пи́сала на полоску теста, которая подтверждала мою беременность. Тем не менее практически каждый день я кровила.

В тот первый, вынужденный, визит в больницу вместе с Хелен мне сказали, что кровотечение на раннем сроке – вещь довольно обычная и вовсе не означает выкидыш. Веселая сестра в родильном отделении, с округлыми бедрами и странно изогнутыми бровями, так спокойно и без запинки выдавала мне статистику, что я вернулась домой полностью успокоившаяся.

Прежде всего мне был необходим постельный режим. Марк примчался домой и был очень мил. Добрый, нежный и в то же время страшно испуганный, он приносил мне бесконечные чашки с ромашковым чаем. А я сидела в кровати с «Айпэдом» и копировала каждую статью, которую могла найти для поддержки своего спокойствия.

Ежедневные кровотечения прекратились. И теперь, когда Марк, под давлением Хелен, вернулся в Лондон, я каждое утро открывала эти статьи и перечитывала их снова и снова.

Приблизительно у одной из каждых четырех женщин, в соответствии с данными исследований, в первые три месяца бывают кровотечения. В тех случаях, когда последующее исследование подтверждает сердцебиение, беременность в девяноста процентах случаев протекает нормально.

Так что нам нужно было лишь подтверждение сердцебиения.

«Отдыхай, Софи. Тебе необходим отдых».

Мы так толком ничего и не узнали во время того вынужденного посещения больницы. Ничто не подтверждало версии о внематочной беременности, чего я боялась с самого начала, но это кошмарное зондирование на предмет сердцебиения прошло не очень удачно. Наверное, потому, что было слишком рано, как пояснил врач. Я совершенно запуталась в сроках.

Когда Марк первый раз приехал из Лондона, я сидела в кровати дома и встретила его новостью о том, что нам не остается ничего другого, кроме как ждать. Через неделю исследование можно будет повторить, и тогда сердцебиение должно быть сильнее и четче.

Реакция Марка резко отличалась от того невнятного бормотания, которое я услышала, когда сообщила ему о беременности. На этот раз он испытал подлинный шок. Вначале вообще не мог говорить об этом, а потом, уже поздно ночью, я обнаружила его сидящим в ванной комнате в полной темноте и плачущим.

Из его малопонятного бормотания я смогла понять, что он считает себя виноватым во всём. Потому что отдалился от меня. Потому что вечно беспокоится о деньгах. Потому что нам всё еще приходится жить порознь и он не может перевести свой бизнес…

Я постепенно успокоила его и уложила в постель, и мы так и лежали в ней, держась за руки, много часов подряд. Нам было очень грустно, и в то же время мы никогда с ним не были так близки.

Всю неделю Марк провел дома, но за это время раздалось такое количество истерических звонков от его сотрудников, что Хелен заставила моего мужа вернуться в Лондон – держать руку на пульсе уже оттуда. Врачи советовали мне только отдых и «обычный» образ жизни, поэтому я подумала, что Хелен втайне решила: кудахтанье Марка идет мне только во вред. Возможно, она была права.

И вот теперь, когда ко мне медленно возвращалась уверенность в завтрашнем дне (целых четыре дня подряд прошли без кровотечений), она решила реанимировать идею о званом ужине. Мы отменили приглашение на обед для Эммы и Натана, но теперь Хелен вынашивала идею о более камерном девичнике, чтобы поднять мне настроение. Кроме того, у меня появилась бы возможность рассказать Эмме о том, что со мной происходит.

«Если, конечно, тебе этого хочется, Софи».

По правде сказать, я не была в этом уверена. У Эммы и своих проблем достаточно.

* * *

Итак, наступил четверг, Марк находился в Лондоне, а мы с Хелен поехали к нашему любимому мяснику и купили у него громадный кусок ноги ягненка, из которого собирались приготовить марокканское блюдо, чтобы подать его с кускусом и домашними лепешками.

Хелен заставила меня сесть за барную стойку, а сама стала резать, жарить, мешать и пробовать до тех пор, пока опьяняющий запах из печки не заполнил весь дом. Позже я отдохнула наверху, продолжая наслаждаться изысканным ароматом, так что чувствовала себя абсолютно спокойной и защищенной, когда подруга явилась ко мне с чашкой чая.

– Она тебе понравится, Хелен.

– Прости?

– Я об Эмме. Она необыкновенная. Может быть, поэтому люди так настроены против нее.

– Необыкновенная – это хорошо.

– Я тоже так думаю.

– А что там за история с настоящим отцом ребенка? Или отец Тео вообще никогда не появлялся?

– Именно. Насколько я поняла, это какой-то художник. Отправился в Азию за «вдохновением». Предлагал сделать аборт, так же как и ее мать.

– Как мило.

– Вот и я о том же. Эмма не любит об этом говорить, в основном поскольку не знает, что сказать Тео. А сейчас по деревне циркулирует смехотворный слух о том, что его отцом был Энтони. Полная ерунда, но неудивительно, что Тео не в себе. Его завел какой-то мальчишка в саду. Скорее всего, он подслушал сплетни своей мамаши. Но, в любом случае, бедняжка Эмма решила из-за этого уехать из деревни. И, как я тебе уже говорила, мне понадобилась уйма времени, чтобы успокоить ее и уговорить остаться.

– А ты сегодня скажешь Эмме? Я про ребенка. Ты уже решила?

– Честно говоря, не до конца. Может быть. Часть меня – и бо́льшая часть – не хочет грузить ее новыми проблемами, но… – Я сделала паузу. – Наверное, глупо говорить тебе об этом, но она тоже кое-что скрыла от меня, когда мы встретились впервые.

– Вот как?

– Да. Что ее мать умерла во Франции, когда Эмма была там. Как раз перед тем, как она переехала сюда. Как сказала Эмма, чтобы начать все с чистого листа. Это вполне понятно. Но меня саму удивило то, насколько мне это не понравилось и что я повела себя, как дурочка. Так что, мне кажется, я могу оказаться ханжой, если поступлю с ней так же. То есть чего-то не расскажу ей.

На лице Хелен появилось легкое замешательство, которое я не смогла объяснить. Оно же появилось позже, когда она сидела напротив Эммы во время ужина.

Ужин прошел не так, как я себе его представляла. Мне не приходило в голову, что Хелен с Эммой могут не понравиться друг другу. Сначала это никак не проявилось – просто была видна некоторая скованность, которую я объяснила для себя нервами. Но когда мы уселись за столом, на который Хелен, в ожидании главного блюда, поставила оливки, хлеб и всякие вкусности вместо обычной закуски, расположив всё это на деревянной доске, я заметила, что внимательно слежу за своими гостями, пытаясь понять, что же происходит.

Хелен была воплощением вежливости и хороших манер, пока пила первый джин-тоник, и выразила Эмме свои соболезнования по поводу ее матери, а потом попыталась развеселить всех, переведя разговор на еду и другие прелести Франции. Казалось, ей хотелось узнать всё о той части страны, которую посещала Эмма, говорила ли она по-французски и смог ли Тео научиться хоть немного языку, пока они там были?

«Дети схватывают всё на лету. Следить за ними – одно удовольствие».

Я пожалела, что прямо не предупредила ее о том, что Эмма не любит говорить о Франции. А та, естественно, стала дергаться и явно пыталась переменить тему разговора, в то время как Хелен, казалось, не понимала ее намеков. И вот теперь, когда я разливала воду, она опять принялась за свое.

– Так где же во Франции жила ваша мама, Эмма?

– Сначала на юге, а потом переехала на север.

– Мы с моим покойным супругом обожали север. На мой взгляд, он сильно недооценен, совсем как Лизард в Корнуолле. Мы каждый год ездили в Бретань[72]. Я и сейчас туда езжу. И скоро опять собираюсь. Это ведь так просто. Я имею в виду, на пароме из Плимута. И дешево – ведь сейчас не сезон. Там я навещаю кузена моего покойного мужа, который живет в совершенно очаровательном месте. В Ландерно[73]. А где были вы?

– Вы этого места не знаете. Оно совсем маленькое. А Софи уже рассказала вам о наших планах в отношении кулинарии?

– А какой ближайший город?

– Не поняла?

– Какой город ближе всего к тому месту, где жила ваша мама? Как я уже говорила, кузен моего покойного мужа живет в Ландерно. Конечно, погода там оставляет желать лучшего, но там такой очаровательный мост… И очень милые узкие улочки.

– Я, наверное, принесу главное блюдо, Хелен? – предложила я, вставая.

– На побережье или на острове?

– Это возле Карнака[74]. Место называется Ла-Трините-сюр-Мер[75]. – Эмма с грохотом собирала тарелки.

– Неужели? Я прекрасно знаю эту часть Бретани. Эти фантастические камни… Великолепная марина и местный рынок… Я уже говорила – скоро я опять туда поеду. Может быть, порекомендуете мне какие-нибудь рестораны?

Эмма сильно покраснела – что для нее совсем нехарактерно – и поправила свою салфетку:

– Принимая во внимание мои обстоятельства, я их не посещала.

– Простите, я не подумала… Безусловно, нет. Простите меня.

– Ты не поможешь мне, Хелен?

– Конечно, милая. Я что-то слишком разболталась.

* * *

На кухне я извинилась и шепотом сообщила Хелен, что должна была предупредить ее, насколько трепетно Эмма относится к вопросам о Франции. Возможно, это связано с травмой после смерти матери. А еще я сказала Хелен, что сейчас Эмма сама на себя не похожа – и все из-за полиции, которая ее уже достала.

– И когда же вы собираетесь обратно в Корнуолл, Хелен? – Эмма разливала вино по бокалам, когда мы вернулись в комнату. Я посмотрела на вино, к которому не притронусь. Мне надо будет что-то сказать. Но позже…

– Простите?

– Я спросила о том, когда вы собираетесь вернуться в Лизард?

– О, боже! Я об этом еще не думала. А, кстати, Софи рассказывала вам о том, что встретила вашего доппельгангера в Корнуолле? Он ее здорово напугал.

У меня от ужаса отвалилась челюсть.

– А когда это было? Моего двойника?.. Поразительно. Мне нравится сама мысль о том, что у меня есть доппельгангер. Расскажите же… – Эмма стала накладывать салат на тарелку.

– Это просто была женщина в похожем пальто и с похожими волосами. На вершине скалы. Она действительно выглядела, как ты.

Эмма, подавшись вперед, коснулась моей руки.

– Милая… Ты по мне скучала, правда? И поэтому придумала меня?

– Возможно. Мне неловко даже говорить об этом.

Хелен посмотрела сначала на меня, потом на Эмму и, как будто раскаявшись, глубоко вздохнула и начала разговор о браслете Хизер (мы смогли снять его лишь с помощью теплого масла), с которого перешла на керамические работы Эммы. А закончила всё кулинарией.

– Софи очень застенчивая, поэтому настаивает на том, чтобы мы не слишком привлекали к себе внимание, а я считаю, что мы можем открыться в ближайшем будущем. Это было бы просто великолепно – а вы как думаете, Хелен?

– Господи, неужели вы готовы начинать? И что, всё уже на месте? Я не знала, что ты, Софи, приняла окончательное решение… А Марк знает?

Я притворилась, что не слышу, и попыталась заговорить о чем-то другом. О мяснике и рецепте приготовления ноги ягненка и об отличных лепешках. Пошутила насчет того, как Хелен заставляла меня есть стейки из страуса. Мой смех звучал фальшиво, и я никак не могла поверить, что все настолько плохо. А потом мы закончили есть, и я попросила Хелен заняться сыром – ну, пожалуйста, – при этом, тараща глаза, пыталась подать ей сигнал, чтобы она оставила меня наедине с Эммой, пока она наконец не кивнула и не удалилась на кухню.

Я уставилась на свое вино, к которому так и не притронулась. Эмма тоже уставилась на вино и нахмурилась. Так что решение пришло само собой. Я всё ей рассказала.

И только когда Хелен вернулась с сыром, печеньем и кофе, мы смогли спокойно пообщаться. Видимо, предмет разговора был слишком серьезным, чтобы мы могли позволить себе какие-то контры.

– Хорошо то, что я всё еще ощущаю себя беременной. Гормоны играют. Соски набухли. Сегодня утром я сделала еще один тест – на нем явно видна полоса. Но я совсем не кровила, когда носила Бена.

– А когда следующий визит к врачу? – Эмма держала меня за руку.

– Во вторник. Ультразвуковое зондирование – чтобы можно было услышать или увидеть сердцебиение на мониторе. Марк идет вместе со мной.

– Ну, конечно. Послушай, Софи, я прямо не знаю, что и сказать. Но только если в этом мире существует справедливость, то всё будет в порядке. Доверься своим ощущениям, – голос Эммы стал тише, и мне пришлось наклониться, чтобы услышать ее.

– Доктора говорят очень уклончиво. Мне кажется, что они пытаются подготовить меня к любому варианту развития событий. Так что надо просто ждать. А как у тебя? Как Тео?

– Всё в порядке. Давай сейчас не будем об этом.

– Так что, малыш Тео всё еще молчит? – подала вдруг голос Хелен.

– Молчит.

– И сколько это уже продолжается, Эмма? – Она разгладила свою салфетку.

– С момента ссоры в детском саду. Так что довольно долго. – Эмма смотрела на меня, не обращая внимания на Хелен. – Я уверена, что это просто такой период.

– Но уже довольно долгий, – я попыталась подсчитать в уме. – А ты не обращалась к терапевту? Просто чтобы узнать, что он думает по этому поводу?

– Нет. Послушай, я знаю, что вы все желаете мне только добра – Натан вообще считает, что его надо показать специалисту, – но все дело в том, что стоит лишь начать, и это уже не остановишь. А я не хочу, чтобы на него повесили ярлык.

– Уверена, что ничего такого не произойдет. У меня был случай – тогда я приучала Бена к горшку, – когда он вдруг решил, что больше не будет какать. И продержался целую неделю.

– Неделю?

– Ага. Я уже ждала, когда он взорвется, но врач был просто прелесть. Они всё это уже видели, Эмма. Почему бы тебе просто не подумать о консультации? И не поговорить с терапевтом?

– Наверное, ты права. – Эмма наклонилась и поцеловала меня в щеку, а потом, к моему большому удивлению, стала собирать свои вещи. Телефон. Шаль. Сумку. – Посмотрим, чем закончится эта неделя.

– Эмма, ты же не хочешь сказать, что уже уходишь? Хелен купила шоколад, и сейчас слишком рано…

– Спасибо, но мне надо сменить няньку. Да и тебе, Софи, надо отдыхать.

А потом Эмма выпрямилась и со значением взглянула на Хелен:

– Было приятно встретиться с вами. – Она набросила шаль на плечи. – Очень приятно.

Глава 29

В недалеком прошлом

Детектив-инспектор Мелани Сандерс посмотрела на часы, а потом попыталась привлечь внимание официантки. Она не любила поднимать руки и повышать голос. Проработав одно лето в ресторане, когда еще была в выпускном классе, Мелани запомнила, какими грубыми могут быть люди.

Через несколько минут, когда официантка закончила расставлять четыре полных английских завтрака на столике у окна, детектив откашлялась. Женщина наконец повернулась к ней:

– Простите. Что-нибудь еще?

– Нет. Хотя да. Простите, но, если вы не слишком заняты, я хотела бы еще кофе.

Официантка озадаченно наклонила голову набок.

– А я вас не могу знать?

– Не думаю. – Мелани вытерла пальцы бумажной салфеткой, а двое мужчин, сидевших за соседним столиком, обернулись в их сторону. Один из них замер с целой сосиской на вилке.

– Просто ваше лицо показалось мне знакомым. И прическа. Минуточку… – По лицу женщины можно было понять, что на нее снизошло озарение. – Вы были в телике. По поводу дела в Тэдбери.

Мелани в ужасе сделала официантке жест рукой, показывая, что той надо говорить потише.

– Простите. Вы здесь что, под прикрытием?

– Нет, нет, – Мелани взглянула на зрителей, которые наконец-то вернулись к своим завтракам, и мужчина с сосиской откусил громадный кусок, залив жиром всю свою майку. – Просто удивительно, что вы меня узнали.

– Я запомнила вашу прическу. Еще подумала, какая она миленькая… Я подумываю сменить свою и хотела бы такую же. Ступеньками, но не слишком длинно. А еще я подумала: здорово, когда женщина-офицер полиции хорошо выглядит. Как та блондинка, как же ее зовут, в том сериале про серийного душителя… Ну, вы знаете, о ком я. Которая симпатичная.

– Простите?

– Ой, ну вы, конечно, помоложе, чем она. Но у нее тоже классная прическа, и потом, по жизни большинство интервью в телевизоре дают мужчины. Ну и как, вы там всё раскрыли? Жуткий случай. Хотя что-то такое в нем было. Я о парне, которого убили. По мне, так слишком хорош. Прямо как актер или что-то в этом роде…

– Я не имею права обсуждать свои расследования.

– А. Ну да. Конечно. Так, значит, вы часто появляетесь в телике? А не нервничаете?

– Нет. – Посмотрев на дверь, Мелани стала подниматься, потому что заметила кстати вошедшего Мэттью. – Знаете, пожалуй, не надо второй кофе. Сейчас позже, чем я думала.

– Вы уверены?

– Да, спасибо, – Мелани положила монетки на стол. – Сдачи не надо.

– И вам спасибо. А можно спросить, где вы стрижетесь?

– Э-э-э… меня стрижет подруга. – Ложь.

– Жаль.

В дверях Мелани схватила Мэттью за руку, развернула и вытолкала назад на улицу.

– Ты что делаешь? Там дождь.

– Прости, но здесь мы оставаться не можем.

Оказавшись на улице, Мэттью, в своей фирменной парке, состроил гримасу:

– В чем дело? Что, кофе несвежий?

– Обещай, что не будешь смеяться?

– Обещаю.

– Меня там узнали.

– По появлениям в суде?

– Нет, по телевизионным материалам о деле в Тэдбери.

Мужчина так и покатился от хохота.

– Прости, прости. Я же забыл, что ты у нас теперь известный детектив-инспектор.

Его щеки были сплошь покрыты веснушками и вызывали много шуток, пока они вместе учились в школе полиции. Там Мэттью был настоящей звездой. Никто даже не сомневался, что он обязательно войдет в программу для имеющих высокий потенциал развития. Мэттью был проницателен, обладал хорошим чувством юмора и выделялся в толпе – светлые, почти белые, волосы и высокая тощая фигура. Они стали близкими друзьями, и Мелани была здорово разочарована, когда сразу же после учебы их направили в разные концы региона. Они продолжали регулярно встречаться за кружкой пива и каждую неделю писали или звонили друг другу, обмениваясь информацией. О своих победах. И о своих поражениях. А потом Мелани неожиданно запаниковала – ей показалось, что она посылает ему ложные сигналы, потому что Мэттью стал смотреть на нее как-то нервно. И хотя он ей нравился, действительно нравился, она никогда не думала о нем в таком аспекте. Никогда.

– Ну, сейчас ты начнешь рассказывать сказку под названием «дело-не-в-тебе-а-во-мне», – сказал он однажды, очевидно раненный реакцией на попытку поцеловать ее. Это случилось несколько лет назад, в Эксетере, после впечатляющего паб-кролла[76]. Мелани оказалась слишком пьяна, чтобы возвращаться домой, и Мэттью отдал ей свою кровать, предварительно сменив простыни и пододеяльник, а сам отправился спать на диван на первом этаже. Утром он приготовил на завтрак отличные яйца-пашот[77]. Слегка «сопливые» – такие ей нравились больше всего.

– Прости, Мэттью, это не значит, что я не считаю тебя прелестью. Просто…

– Прошу тебя, Мел. Не нагнетай. Всё было хорошо. И сейчас тоже хорошо. Правда.

Они остались друзьями. Много работали. Продолжали обмениваться информацией и жалобами на жизнь, а потом Мэттью неожиданно вышел в отставку.

Мелани понадобилось какое-то время, чтобы понять, что же произошло в действительности. Она делала всё, что было в ее силах, чтобы отговорить его, но у нее ничего не получилось. На свою беду, Мэттью оказался слишком компетентным, слишком мягким и слишком нравственным. Он винил себя в смерти подростка. Мальчишку засекли на краже в магазине, и Мэттью преследовал его. Убегая, тот влетел прямо в высоковольтный провод.

И ничего из того, что говорили ему Мелани и другие, не заставило его отказаться от своего решения. Мэттью открыл свое детективное агентство в Эксетере. Для него это было катастрофой. Мелани так и сказала ему, в бешенстве от того, что человек был готов потратить весь свой талант на то, чтобы совать свой нос в чужие дела.

С тех пор Мэттью везло. Он женился. На действительно очаровательной женщине по имени Салли. Мелани она нравилась, и инспектор была рада за Мэттью.

Но…

Теперь наступила его очередь тащить ее через улицу в кофейню прямо за углом, где он заказал кофе, а Мелани задумалась над тем, сколько времени Мэттью проводит в захудалых кафе, шпионя за людьми. Она всё еще хотела, чтобы он передумал. Вернулся на службу. Не может же он быть доволен своим нынешним занятием?

– Ну и в чем дело, Мел? К чему вся эта спешка?

– Я по поводу Тэдбери.

– А я думал, что там всё уже давно решено и подписано. Домашняя разборка, с какой стороны ни посмотри.

– Кто тебе это сказал? И почему ты вообще об этом спрашивал?

– Я сам какое-то время занимался там рутинным расследованием. – Мэттью смотрел в чашку.

– Да уж, наслышана… Один из моих свидетелей видел, как ты делал фотографии.

– А откуда ты знаешь, что это был я?

Мелани погладила его по голове и сняла пылинку с рукава парки:

– Тебе надо с этим что-то делать. Я – серьезно. Особенно если ты работаешь недалеко от дома.

Мэттью опустил палец в пенку на кофе и с шумом облизал его, а потом глубоко вздохнул.

– Мне моя парка нравится.

– Так зачем надо было фотографировать? – Мелани улыбнулась.

– Да так, пустяковый случай. Надо было проверить кое-кого из местных. Машины. Номера.

– Значит, кто-то проверял для тебя регистрационные номера в Системе? Не уверена, что мне это нравится, Мэт.

– Да ладно тебе, – Мэттью состроил ей гримасу. Он выполнял проверку на случай мошенничества или финансовых нарушений в прошлом – стандартная процедура для его обычных расследований. – Послушай, Мел. Это мое дело в Тэдбери… Тебе ничего не надо о нем знать. Рутина. Обещаю, что позвонил бы тебе, если б в этом была необходимость.

– Так ты не работал на Джил Хартли? Не следил за ее мужем?

– Нет. Как уже сказал, я бы сообщил тебе, если б здесь была какая-то прямая связь.

– Значит, речь идет о косвенной связи?

Он посмотрел на нее. Она посмотрела на него.

– Я этого не говорил.

– Да ладно тебе, Мэт. Я не хочу давать делу официальный ход.

– Не говори так. Ведь это я, Мел.

– Ладно. КСУП[78] удовлетворена. Мой босс тоже. Джил Хартли всё еще в коме, и высока вероятность того, что в какой-то момент ее отключат от аппаратов, а это значит, что предъявлять обвинение будет некому…

– Тогда в чем проблема?

– В Эмме Картер.

– А что с ней не так? – Мэттью, изменившись в лице, наклонился ближе.

– Тебе знакомо это имя?

– Я этого не сказал, – он отхлебнул кофе и прищурился.

– Интуиция, Мэт. Она была последним человеком, который видел Джил перед ее стычкой с мужем, и она шарилась по больнице без всякой на то причины. Что-то тут не так.

– И что?

– И я спрашиваю своего старого друга, о котором очень высокого мнения, не знает ли он что-то, что может мне помочь?

– Я уже сказал, что веду рутинное расследование.

Теперь он смотрел на Мелани, не мигая.

– А может быть, всё-таки подумаешь, Мэт? Может быть, мне всё-таки надо что-то знать?

– Мел, ты же знаешь, что у меня теперь всё по-другому. Полицейской пенсии больше нет. Приходится управлять бизнесом. Создавать репутацию. Думать о конфиденциальности…

– Мэт, умер человек.

– И эксперты сказали, что «отсутствуют признаки вмешательства третьих лиц».

– Значит, тебя это настолько волновало, что ты сам проверил?

Мэттью не отвел взгляда, как будто пытался решить для себя какую-то проблему.

– Послушай. Мне необходимо еще кое-что узнать. Как только я это сделаю, обещаю, я тебе позвоню, Мелани.

– Ладно, – ей сразу стало легче. – Договорились. А пока… Как там поживает очаровательная Амели? Уже говорит?

– Так случилось, что свое первое слово она произнесла совсем недавно.

– Класс. И это было «папа», как ты и думал?

– Нет.

– Не повезло, Мэт. Значит, «мама»?

– Нет, – по лицу Мэттью было видно, что он над ней издевается, и Мелани нахмурилась.

– Тогда что же это за слово?

– Ну, на сегодняшний день она соблаговолила произнести слово «папа» ровно два раза. Но когда я говорил «нет», я имел в виду, что нам приходится быть осторожными. Очень осторожными. Потому что первое и самое любимое слово моей дочери – это… «НЕТ»!

Они рассмеялись и мгновенно забыли о Тэдбери и Эмме. Мэттью достал телефон и стал показывать последние фото дочери.


Сегодня, 19.15

Доктор и его жена пьют кофе. Марк вернулся из туалета и сидит, глядя в пространство, когда раздается звонок его телефона.

Я вздрагиваю. Мне хочется услышать новости, но я не хочу слышать плохих. Какой-то голос у меня в голове говорит Марку, чтобы он не отвечал на звонок.

«Не позволяй им сказать это!»

Но Марк просто смотрит на меня, а потом встает и проходит в тамбур между вагонами, чтобы беспрепятственно поговорить.

Доктор улыбается мне. Я прижимаю руки к губам, как будто молюсь.

– Я уверен, что всё будет в порядке. В больнице работают хорошие люди. Отличные специалисты.

Я киваю, не доверяя собственному голосу.

Возвращается Марк; мне кажется, что его не было целую вечность. Он убирает телефон в карман, и я вижу, как побледнело его лицо. Я пытаюсь осмыслить тот факт, что муж садится совершенно молча.

– Ну, и какие новости?

– Натан в пяти минутах езды. Он опознает мальчиков и сразу же нам перезвонит.

– Так это звонил Натан?

– Нет, – Марк как-то странно и коротко выдыхает. – Это звонили из реанимации. Они только что говорили с Натаном.

– Из реанимации? А это что значит? Почему реанимация? Это что, всегда так после операции? Что, всех после операции помещают в реанимацию? – Я смотрю на врача, но отвечает мне Марк.

– У одного из мальчиков осложнения. Какая-то респираторная реакция на обезболивающее.

– О, боже!..

– Они внимательно за ним следят. Сейчас там всё немного нервно. Меня просили перезвонить.

– Понятно. Реанимация. Понятно… – Почему-то я начинаю качаться. Взад-вперед. И сама осознаю, что в этом нет ничего хорошего. Заметив, как доктор обменивается взглядом с женой, понимаю, что мне это совсем не нравится.

И я делаю глупейшую вещь. Беру у Марка его телефон, чтобы кое-что посмотреть в Сети.

Кое-что, от чего мне становится еще хуже.

Глава 30

В недалеком прошлом

Откинувшись на больничную койку, я закрыла глаза. Уже целую неделю у меня нет кровотечений. Марк считает, что это добрый знак. Он опять сказал это сегодня утром, негромко, когда мы отправлялись на сканирование.

Мужской голос – врач? – спросил, удобно ли мне.

«Готовы?»

Я ответила этому новому врачу, что кровотечений не было вот уже целую неделю.

«Простите, мы это вам уже говорили?»

Марк взял меня за руку и нежно переплел свои пальцы с моими, а голос врача просил расслабиться, и я уже знала, как сделаю это, – я все решила в машине. И когда голос и звуки аппаратуры затихли где-то вдали, я заставила себя медленно-медленно подняться над кроватью. Я летела все выше и выше, сквозь потолок, в мягкую дымку облаков, всё дальше и дальше, пока не ощутила присутствие моря. Отлично. Со всё еще закрытыми глазами я опустилась, чувствуя между пальцами ног теплый песок. А Марк всё это время крепко держал мою руку в своей.

А потом я открыла глаза и увидела Бена, махавшего мне от кромки прибоя, держа в руке песочное ведерко. Мне было больно смотреть и приходилось щуриться на солнце, но очень скоро я ощутила, как ослабевает напряжение в мозгу. Теперь мне махал еще один ребенок. Он совсем маленький – просто силуэт, который, вытягиваясь, брал Бена за руку. Они смеялись, и я улыбалась им в ответ.

«Мои!»

Голос внутри меня что-то шептал, пытаясь перекрыть шум прибоя.

«Оба мои, прошу тебя, Господи!»

Но пальцы Марка с силой сжимали мою руку – они практически ломали мне пальцы. А помещение вокруг грохотало тишиной, когда я напрягалась, чтобы услышать пульсацию. Ритм. Сердцебиение.

«Прошу тебя!»

Я еще крепче зажмурила глаза, но никаких звуков не появилось. Марк спросил врача, видит ли тот что-то на экране?

«Звуковую волну? Хоть что-то?»

Нет ответа… И вот дети с морем уходят всё дальше и дальше, и песок быстро течет между пальцами, а меня саму оттягивает куда-то в сторону… Голос вдали звучит всё громче и громче.

«С вами всё в порядке, миссис Эдвардс? Не хотите попить?»

Я попыталась позвать детей, стоявших у моря, но не смогла издать ни звука.

Вместо этого раздался щелчок – они отключили аппаратуру. И голос врача – теперь он был значительно ближе – сказал, что они оставят нас одних.

«На столько, на сколько потребуется».

Он очень мягко повторял это вновь и вновь. А еще говорил, что ему очень-очень жаль.

«Сердцебиение не прослушивается…»

Глава 31

В недалеком прошлом

– Со мной всё в порядке. Правда.

Я повторяла это снова и снова, и вслух, и про себя, а будущее несло мне череду дней, полных рыбных пирогов и суеты. Всех почему-то стало беспокоить, накормлена ли я.

Я хочу сказать, что это был ненастоящий выкидыш. Не совсем. Я повторяла это по очереди и Марку, и Хелен. И тем не менее мне пришлось пройти эту жуткую процедуру чистки. Но ведь всё произошло на таком раннем сроке, что там ничего не могло быть!

«Вы не согласны? Вообще ничего. Мне кажется, они это проделывают со всеми, даже с теми, кто просто запутался в сроках. Скорее всего, я тоже в них запуталась».

У меня было такое ощущение, что, если все прекратят суетиться и поймут, что ничего ужасного не произошло, со мной все будет в полном порядке. Но каждый раз, неожиданно входя в комнату, я заставала в ней шепчущихся Марка и Хелен. Это настолько раздражало меня, что я сделала действительно идиотскую вещь.

– Не подумай, что я не благодарна тебе, Хелен, ты – просто прелесть, но мне пора начинать жить самой. – Даже произнеся эти слова, я так и не поняла, почему это делаю – отсылаю Хелен. – Ничего не говори Марку, но я займусь активными поисками работы. С кулинарией приторможу и посмотрю, какие еще у меня есть варианты. А еще… я действительно хочу помочь Эмме с Тео. Бедняжка, он всё еще молчит, и меня это начинает беспокоить.

Какое-то время Хелен отказывалась уезжать, и я занялась домом, не позволяя ей мне помогать.

«Со мной всё в порядке, правда. Мне необходимо чем-то заняться».

В конце концов она упаковала свой кожаный чемодан и матерчатую сумку, над которой мы так много шутили, и я не могу сказать, кто из нас в тот момент выглядел более расстроенным – она или я.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я пожила еще?

– Да. Со мной всё в порядке.

– Тогда ладно. Я буду звонить. Каждый день. А ты будешь отвечать на мои звонки. Договорились?

– Договорились.

* * *

Я с головой окунулась в проблему Тео и Эммы – и только в этот момент поняла, почему мне было необходимо, чтобы Хелен уехала.

– Значит, она уехала?

– Да, Эмма.

– Что ж… Думается мне, что у нее скопилась масса дел. Там, в Корнуолле. Очень милая дама. Но гораздо старше нас. Когда ты сказала мне, что вы близки, я не думала, что она настолько старше…

С Тео всё было не очень хорошо. Всего один раз Эмма попыталась уговорить его вернуться в сад, и это закончилось катастрофой. По-видимому, она позволила воспитательницам оторвать его, рыдающего, от себя – в надежде, что он «придет в норму», – но через час ей позвонили и сообщили, что мальчик абсолютно безутешен. Позже одна из мам рассказала мне, что кто-то из детей переоделся в полицейского, и Тео, совершенно непонятно почему, буквально слетел с катушек. Эмме вновь пришлось забрать его домой.

«Чего-то мы здесь не понимаем…»

Эти слова я имела глупость произнести в присутствии Хелен, когда она еще была у меня, – и сразу же о них пожалела. Потому что, хотя я и имела в виду какие-то внешние факторы – например, что кто-то в саду издевается над Тео, – реакция Хелен меня испугала.

«Послушай, Софи, мне очень хотелось бы ошибиться, но ты уверена, что у них в доме не происходят какие-то вещи, о которых мы ничего не знаем?»

Ее тон мне совсем не понравился. Но еще больше не понравилось то, что она сказала после этого: что отказ Тео говорить с кем-то, кроме Бена, да и с тем только время от времени, очень похож на то, что называется «избирательным мутизмом»[79]. А еще сказала, что сначала не хотела вмешиваться, но получилось так, что она кое-что знает об этом состоянии, потому что друг ее покойного супруга был детским психиатром. И если она права, то ребенку, и это очевидно, необходима помощь специалиста, а причиной такого состояния почти всегда бывает повышенный уровень тревоги.

Сама я никогда не слышала об избирательном мутизме, и поэтому сразу же отбросила в сторону этот самодеятельный диагноз. Впервые за всё время нашего знакомства Хелен вывела меня из себя. Она настолько явно не хотела сойтись с Эммой, что я даже задумалась, не ревнует ли она меня.

– Я уверена в твоих хороших намерениях, Хелен, но Эмма – прекрасная мать. И что бы ни происходило с Тео, ее вины в этом нет. И дома у них всё в порядке. За это я ручаюсь. Она прилагает массу усилий, чтобы уменьшить его беспокойство. И это эмоционально убивает ее.

– Естественно. Но я ведь и не говорю, что она делает что-то нарочно. Послушай, мне уже жаль, что я начала этот разговор. Я просто хочу сказать, что, если это будет продолжаться, то есть Тео и дальше будет молчать, его надо будет обязательно кому-то показать. А после всех твоих дел мне кажется: это не то, чем тебе стоит сейчас заниматься. Все это может оказаться гораздо сложнее, чем ты думаешь.

– Послушай, Хелен, у меня действительно всё в порядке.

Наверное, именно поэтому мне было необходимо, чтобы она уехала. На тот случай, если вдруг она повторит это же Эмме и расстроит ее. Я всё еще была в шоке от того, что они так и не смогли подружиться. Меня пугала мысль о том, что их неприязнь может выплеснуться наружу.

А потом произошли две абсолютно неожиданные вещи, которые заставили меня взять себя в руки и завязать со всеми этими вредными размышлениями.

* * *

Всё началось с большого белого фургона, который временно осложнил проезд по Белфур-стрит. Фургон наполовину заехал на тротуар перед розовым коттеджем Хартли и перекрыл проезд трактору и прицепу, перевозившему запасы сена с фермы по другую сторону долины. Водители успели здорово поцапаться, пока в спор не вмешалась женщина с копной седых волос – она сидела в темном «Фольксвагене Поло», припаркованном дальше по дороге.

Я как раз покупала марки на почте и наблюдала за всем этим в окно, когда кто-то в очереди узнал в этой женщине мать Джил Хартли.

Хочу сказать, что я отнюдь не забыла про нее. И что та сцена продолжала возникать у меня перед глазами каждый вечер, когда я ложилась в постель. Кровь на стене… На моих руках… В моих снах… Скорее, я просто запретила себе думать о родственниках, о тех, кто воспринимал эту трагедию гораздо ближе к сердцу и намного тяжелее.

Мать Джил. Бог ты мой…

В очередной сплетне, распространившейся по Тэдбери, говорилось о том, что возможные финансовые сложности заставили семью сдать коттедж, чтобы иметь возможность оплачивать ипотеку, пока Джил находится в коме. Какая бы ни случилась трагедия, банки и счета не ждали.

«Но кто, черт побери, согласится жить здесь после всего произошедшего?»

Я снова и снова задавала этот вопрос Марку во время наших вечерних разговоров по телефону. Этот же вопрос я задала и Хелен. А вот ответ на него получила быстрее, чем ожидала, – уже через три дня молодая пара с двумя детьми начала выгружать мебель и коробки из большого, взятого напрокат фургона.

– Просто не могу в это поверить. Как они собираются спать по ночам?

Мои вечерние разговоры с Марком становились все длиннее и длиннее. Они были путаными и полными обыденщины. Планы деревенской парковки. Погода. Доход на наши сбережения, который вновь понизился. Я как можно быстрее пыталась заполнить любую возникающую между нами паузу слухами и всякой ерундой, потому что ни один из нас не решался обсудить ту единственную вещь, которая требовала обсуждения. Исчезнувшего ребенка. Или его никогда не было?

Второго малыша, которого мне не было позволено иметь…

– А может быть, они просто не знают, как ты думаешь? Эти новички. Ведь если они из другого района, то и знать обо всём этом никак не могут. Хотя лично меня удивляет мать Джил. Здесь есть некий моральный аспект, не согласен? Ничего не сказать новым постояльцам – я хочу сказать, если они из другого региона…

И опять-таки разгадку я узнала быстрее, чем ожидала, вдруг оказавшись в понедельник на школьной игровой площадке рядом со вновь прибывшей. К моему большому удивлению, ее дети были аккуратно одеты в положенную серо-зеленую форму; и хотя было видно, что они нервничают, оба позволили своим новым учителям увести себя в классы. Девочка, которая была помладше, оказалась в подготовительном вместе с Беном, а мальчик – в первом.

– Надеюсь, что с ними всё будет в порядке. – Голос матери прозвучал так тихо, что сначала я не поняла, говорит ли она со мной или сама с собой.

– Я в этом уверена. Это очень милая школа. Кстати, меня зовут Софи. Мой сын Бен ходит в подготовительный класс. Учительница у них действительно отличная.

– Здо́рово. Спасибо. Я – Шарлотта. Но большинство знакомых называют меня Чарли. Мы только что переехали.

– Да. Я знаю.

Мы направились к воротам, и женщина пошла в ногу со мной.

– Думаю, что люди немного удивлены.

– Простите?

– Что мы переехали в этот дом. Я хочу сказать – так быстро.

– Так, значит, вы знаете, что в нем произошло?

– Конечно. Надеюсь, вы не считаете нас бездушными. Черствыми или какими-то в этом роде… Не буду лукавить: мы довольно долго все обдумывали. И нас, естественно, волнует, как на это отреагируют дети, но, честно говоря, мы уже очень давно пытаемся пристроить их в приличную школу. Купить дом мы себе позволить не можем, а в последней школе над нашим мальчиком издевались. О том, что этот дом сдается, мы узнали от друга. И когда всё взвесили…

Я повернулась и посмотрела женщине в лицо – для ее возраста кожа у нее была слишком сухой и морщинистой. Никакого макияжа. Длинные прямые волосы – немодно подстриженные и неухоженные. Одета она была в джинсы и растянутый серый свитер. И во всём ее облике была видна невероятная усталость.

– Наверное, вы считаете нас крохоборами.

Я не знала, что ответить ей. Меня занимала мысль, говорил ли ей кто-нибудь, что первой их обнаружила именно я.

– Мы ведь их совсем не знали, так что ничего личного здесь нет. И дом тщательно вычистили – поменяли ковры и все такое… Я хочу сказать, что, должно быть, в истории всех домов есть и немного плохой кармы, не согласны? Особенно у старых. – Это прозвучало так, будто она долго репетировала.

– А как же дети? – Я просто не могла представить себе, как они сказали им об этом.

– Детям мы ничего не говорили.

* * *

Мои худшие страхи подтвердились, когда Бен вернулся домой.

– Мамочка, ты веришь в привидения?

– Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Ну, все думают, что мертвый дядя будет гоняться за этими детьми. За то, что они заняли его дом.

– Не говори глупостей, Бен. И я надеюсь, что никто из вас их не расстраивал. Ведь это как-то не по-доброму, правда? Они ведь новенькие и, наверное, немного волнуются.

– Я ничего не говорил. А вот Эмили Прайс сказала, что мертвый дядя превратился в призрака. Она говорит, что там была куча крови и что ты ее видела. Ты ее правда видела, мамочка? Потому что если она врет, то я могу ее поколотить за тебя.

– Достаточно, Бен. Никто никого не должен колотить. Особенно девочек. Никогда! – Я начинаю нервно тереть пармезан над его тарелкой с пастой, руки у меня дрожат. – Послушай, в мире существует много разных вещей, но призраков не бывает. И дома́, города и люди опять могут стать счастливыми, даже если с ними в прошлом произошло что-то плохое или печальное. То, что было в прошлом, уже не важно.

– Правда? – Сын посмотрел на меня очень пристально, и я поняла, что не смогла его убедить. – Мне кажется, что это – кошмар. И лучше бы ему не приглашать меня поиграть, потому что я не пойду. – Тут он широко раскрыл глаза. – Особенно в Хэллоуин.

* * *

Вторая неожиданность случилась буквально на следующее утро, и началом всему был таинственный звонок от секретарши Марка, Полли. Она попросила меня перезвонить женщине, о которой я никогда не слышала, и подчеркнула, что дело не терпит отлагательств. Я записала «Эмили Галлахер», но не смогла вспомнить ни этого имени, ни номера телефона.

– Мистера Эдвардса рядом нет? – Эмили говорила приглушенным голосом, что добавляло интриги всей ситуации.

– Нет, а в чем дело?

– Отлично.

После этого Эмили Галлахер заставила меня поклясться в том, что я сохраню весь разговор в тайне, а потом объяснила, что она входит в оргкомитет гала-ужина ежегодной Национальной премии в области рекламы, который пройдет в Лондоне, и что оргкомитет очень расстроило решение мистера Эдвардса не принимать в нем участия в этом году.

Первой моей реакцией было раздражение. Я решила, что количество участников резко сократилось и поэтому оргкомитет так «расстроило» решение Марка не тратить наследство нашего сына на неизбежное утешительное шампанское.

– Понимаете, миссис Эдвардс, я вынуждена быть очень сдержанной, но – и это строго между нами – я хочу, чтобы вы понимали… как бы это сказать поточнее… что в этом году такое решение может оказаться крайне неудачным.

Я села возле окна и стала смотреть на площадь.

– Неудачным?

– Дело в том, что из-за него образуется, э-э-э… некий пробел…

Я почувствовала, как выражение моего лица изменилось. На нем появилось любопытство.

– Вы что, хотите сказать, что премию в этом году выиграл Марк? – Я повернулась к комнате.

– Ну, вы же понимаете, что я ничего не могу говорить открытым текстом.

– И насколько же велик этот «пробел»?

Повисла долгая пауза.

– Вот что я могу сказать: пробел окажется очень большим, и ваш муж будет очень, очень жалеть о том, что не пришел.

Агентство года. Боже мой! Кажется, Марк выиграл номинацию «Агентство года». Я с трудом могла в это поверить…

– Он будет у вас.

Сразу же после этого разговора я позвонила секретарше Марка, объяснила ей, что произошла некая ошибка относительно занятости моего мужа – в связи с семейными делами, – и попросила ее забронировать два столика на церемонии награждения. При этом подчеркнула, что Марк ничего не должен об этом знать – я хочу сделать ему сюрприз. За свой счет. И он, и его сотрудники вполне это заслужили.

– Займитесь списком приглашенных и не забудьте оставить местечко для меня. Воспользуйтесь моей кредитной картой. Марк сейчас совсем заработался и думает, что мероприятие совпадает с кое-какими событиями дома.

Прием должен был состояться в следующую среду, то есть через неделю. Уже много лет я отказывалась посещать вместе с мужем подобные мероприятия – частично из-за Бена, а в основном из-за того, что и он, и я ненавидели эту необходимость улыбаться сквозь сжатые зубы, когда присутствие в шорт-листе не приносит никаких результатов. Хотя синдром «второго места» значительно ослабел с того самого первого приема, на котором мы познакомились.

Я подняла ноги вверх, на спинку сиденья, и почувствовала прилив какого-то незнакомого чувства. Мне потребовалось время, чтобы понять, что это было. Счастье. Настолько я была за него рада. Горда им. Именно этого Марк заслужил своими бесконечными поездками – и именно это было сейчас необходимо нам обоим.

Но что же делать с Беном? Среда – это день повышения квалификации у учителей. Я уже пожалела, что в такой спешке отослала Хелен, когда услышала звонок в дверь. Это была Эмма, рядом с которой стоял Тео, неловко сжимая в руках слишком большой лук и стрелы.

– В чем дело, Софи? Выглядишь так, будто ты сейчас где-то далеко-далеко.

– Секрет.

– Не смеши меня. Конечно же, ты сейчас мне его расскажешь.

Глава 32

В недалеком прошлом

– Нам надо ехать во Францию.

– Что ты сказал?

– Кроме шуток, Мелани. Это касается дела в Тэдбери.

– Мэттью! О чем ты, черт побери?

Мэттью Хилл сидел в своем кабинете. Кабинет располагался совсем рядом с комнатой Амели, поэтому он старался говорить потише. Перед Мэтом лежала стопка бумаг. На самой верхней были его последние записи, сделанные черной ручкой: «Эмма Картер является лишь арендатором “Приората”».

– Послушай, Мел, я не все сказал тебе во время нашей последней встречи. Просто не мог.

– Не сказал чего? Ради всего святого, Мэттью! С Тэдбери я уже закончила. И заканчиваю со вторым бокалом вина, потому что время позднее…

– Помнишь то дело, над которым я сам работал в Тэдбери? Его заказчицей была Эмма Картер.

Повисла пауза. Мэттью прикусил нижнюю губу и еще раз перелистал всю пачку бумаг, чтобы найти имя и телефонный номер сиделки во Франции, ухаживавшей за матерью Эммы.

– Я ничего не понимаю.

– Богом клянусь, Мелани, я всё тебе рассказал бы, если б знал, что всё это как-то связано, но мне надо было кое-что проверить. На это потребовалось время…

– И что бы ты мне рассказал?

Мэттью провел рукой по волосам и откинулся в кресле. Он не мог смириться с тем, что опять облажался, как не мог поверить в то, что его обвели вокруг пальца. Он вспомнил Эмму Картер у себя в офисе. Такую сдержанную. Такую элегантную. Такую странную, привлекательную и веселую. Вспомнил, как она угадала его знак Зодиака и предложила погадать ему на чаинках. И этот странный блеск ее цветных глаз…

– Ладно, отхлебни еще вина и постарайся не слишком злиться на меня. – Мэттью глубоко вздохнул. – Эмма Картер наняла меня для рутинной работы. Я должен был собрать сведения о членах строительного комитета в Тэдбери. Речь шла о том, что она, в составе небольшого консорциума, купила в деревне немного земли и теперь подала заявку на получение разрешения на смешанное строительство. На пять особняков и три единицы доступного жилья. Ее интересовало, кто каким влиянием пользуется и не было ли раньше подобных заявок. У кого какие шкурные интересы. Есть ли конкурирующие проекты. И что строительный комитет, возможно, хотел бы скрыть.

– Как мило…

– Всё это – абсолютная рутина, Мел. Для людей, занимающихся моей работой, в этом нет ничего экстраординарного. Заурядная работенка.

– И?..

– Я собрал досье на каждого, кто мог бы поднять бучу на местном уровне. На всех членов местного совета. Их прошлое. Политические предпочтения. Личное отношение к местным архитектурным проблемам и так далее. – Замолчав, Мэттью посмотрел на замерцавший монитор видеоняни – его дочь издала какие-то чмокающие звуки, поворачиваясь в кроватке за дверью. Он проверил время. Сал была на уроке по йоге, но должна была вот-вот вернуться. – Одним из членов местного совета был Энтони Хартли, Мел.

– Черт, мне это совсем не нравится.

– Послушай, Богом клянусь, Мелани, я и не подозревал тогда, что с Эммой что-то не так. И этот комитет… Ее резоны звучали очень убедительно. Она была совершенно очаровательна. А немного жульничества во всех этих строительных комитетах – вещь обычная. Масса случаев, когда приходится скрывать личные интересы, люди выступают под разными именами… А моя работа – копаться в этом. Все находится в открытом доступе, надо только знать, где искать. Вот я и собрал всю эту информацию, чтобы сэкономить ее время.

– И что же было в файле на Энтони Хартли?

– Если официально – то жуткая тоска. В комитете он заседал уже много лет. Никаких корпоративных интересов или акций строительных компаний. Полностью разорен, с какой точки зрения ни посмотри. Категорически против застройки деревни по частям. Сторонник комплексной застройки доступным жильем, в чем никто его не поддерживал, как ты понимаешь: местные хотят, чтобы здесь строилось как можно меньше новых домов.

– Ну, и как это всё связано, Мэт?

Мэттью показалось, что ему залепили пощечину.

– Я сделал большую глупость, Мел. Упомянул кое-что помимо всей этой инфы, когда передавал свой отчет Эмме.

– Продолжай…

– Когда я копался в жизни Энтони Хартли, то выяснил, что он обрюхатил одну из своих одногруппниц-студенток. В университете. – Во время последовавшей за этим паузы Мэттью напрягся так, словно ждал удара. – И рассказал об этом Эмме.

– Ради всего святого, Мэттью! Мужчина умер, а ты пытаешься убедить меня, что это не важно?

– Знаю, всё знаю… Но когда он внезапно умер, я молил Бога, чтобы всё это оказалось случайным совпадением. Смотри – сразу же после его смерти я поговорил с экспертами, и те заверили меня, что нет никаких свидетельств вмешательства третьей стороны. То есть классическая домашняя разборка. Наверное, жена, так же как и я, неожиданно всё узнала… И, в любом случае, я был уверен, что ты выяснишь всё до конца.

– Ладно. Прежде всего мне не нравится, что мои эксперты общаются с тобой у меня за спиной. И всё равно ты должен был мне всё рассказать. А потом, какого черта ты рассказал это Эмме?

– Понимаешь, она была моим клиентом, Мел. И мне казалось, что она со мной абсолютно откровенна. Я передал ей файл, и мы просто болтали за чашкой кофе. И я сказал ей, что ничего компрометирующего не обнаружил. И что Энтони будет обязательно возражать против строительства. Но что сам по себе он – неплохой парень. А потом добавил, вроде как в качестве ремарки: «Хороший член комитета и никудышный муж». Это была просто шутка. Глупо, конечно. Я рассказал ей о его шалостях. Но, как я уже сказал, в виде ремарки. И всё равно это было неуместно. Мой косяк…

– Боже!

– Но этим всё не закончилось, Мелани. – Мэттью еще раз стал пролистывать пачку заметок, лежащую перед ним. – Я продолжил раскопки, и мне как раз позвонил мой человек из комитета. Оказалось, что Эмма – первостатейная лгунья, и вся ее история про землю – полная хрень. Да, подобная заявка в комитете существует – это я проверил в первую очередь, – но к Эмме не имеет никакого отношения. Эмма не только не является владелицей земли, о которой говорила, но и не состоит ни в каком консорциуме. По-видимому, она просто об этом где-то услышала. А сегодня утром я узнал, что она так же разорена, как и Хартли. Даже «Приоратом» не владеет, а арендует его с опцией последующей покупки. Так вот, я еще кое-что проверил по моим финансовым каналам. У нее – совершенно жуткий кредитный рейтинг[80].

– Я ничего не понимаю. Хотя тоже проверяла ее счета и увидела, что это полная загадка. В Тэдбери все говорят о якобы крупном наследстве, которое она получила от матери, но все ее закрома пусты. Совсем недавно ей пришлось даже взять заем. Так что если к архитектурному проекту она не имеет никакого отношения, то какого черта ей вообще надо в Тэдбери? И зачем понадобилось всё это прикрытие? Для того чтобы покопаться в грязном белье местных аборигенов?

– Вот это-то нам и надо выяснить, ты не находишь? А для этого надо поехать во Францию и проверить обстоятельства смерти ее матери. Я нашел сиделку, которая за ней ухаживала. Вначале просто хотел выведать у нее информацию об Эмме, но чем дальше, тем страшнее становится история. Эмма уволила сиделку безо всяких на то оснований. По телефону женщина говорить не хочет. Непонятно почему, но она очень расстроена. И мне всё это перестает нравиться, Мел…

Мэттью знал, что должно произойти в следующий момент. Правда, в его идеальном мире он ожидал, что Мелани решит ехать во Францию как официальный представитель полиции, а ему предложит сопровождать себя. Но он также понимал, насколько это все маловероятно. Совместная работа с иностранными службами была настоящим кошмаром, и разрешение на нее обычно ждали месяцами.

– Официально я ничего не могу сделать, Мэт. У меня на это нет бюджета. И разрешения тоже. Более того, мне приказали притормозить дело в Тэдбери до тех пор, пока – если это вообще произойдет – Джил Хартли не придет в себя. А завтра меня ждет большая презентация. О нулевой терпимости в отношении кварталов красных фонарей[81].

– Скажись больной. Мы могли бы поехать вместе…

– Ты же знаешь, что я не могу. И рассказать об этом тоже никому не могу. Потому что сразу же подставлю тебя.

Услышав в трубке ритмичный звук, Мэттью тут же представил себе Мелани, которая постукивает шариковой ручкой по бокалу с вином. Ничего не меняется…

– И всё-таки я не понимаю. Где здесь собака зарыта? Эмма что, сама встречалась с Энтони? И… всё это просто ревность? Именно поэтому она наняла тебя?

– Бог знает. Но нам необходимо это выяснить. Черт, я опять облажался, Мел…

Мэттью испустил долгий выдох. Мелани будет вести себя как настоящий дипломат. Да. И никогда его не выдаст. И никому ничего не скажет. Но он знал, что сейчас они думают об одном и том же – о том ужасном случае, после которого он покинул службу. Мэттью всё еще считал себя ответственным за смерть того подростка. Внутреннее расследование его полностью оправдало, но это не помогло. Мэттью еще раз посмотрел на детский монитор и прикрыл глаза, вспоминая… Лицо матери во время разбирательства. Ненависть в ее глазах.

– Серьезно, Мел. Если ты не поедешь, то я поеду один. И еще, ты знаешь, что народ в отделе шепчется у тебя за спиной? Говорят, что ты встречаешься со свидетелем. Это правда? – Говоря это, Мэттью поморщился: он боялся переступить черту, но еще больше боялся за Мелани. Это было ее первое дело в чине детектива-инспектора. Он пустил под откос свою собственную карьеру, но ей этого позволить не мог.

– Никого не касается, с кем я встречаюсь… Ну, ладно, да, я выпила с этим Томом. Пару раз. Он правда очень приятный, Мэт, и мне он нравится. Ну и что? К делу он не имеет никакого отношения. Да и дела-то никакого нет.

– Я тебе не судья, Мел. Просто рассказываю тебе, о чем говорят люди. Несколько завистливых клеветников. Ты же знаешь, как это бывает. Так вот, тебе надо закрыть дело, а мне – успокоить свою совесть. То есть мы убьем двух зайцев одним выстрелом. Поэтому я поеду во Францию. Идет?

– Ты этого действительно хочешь? И у тебя есть время? Ведь денег ты за это не получишь.

– Да, и я не говорю, что это идеальная ситуация, но последние два месяца я неплохо зарабатывал, так что всё в порядке. А потом, в какой-то степени я устроил всю эту заваруху – мне ее и разгребать.

– Ладно. Только строго в рамках закона. И без этих твоих глупостей…

– Moi?[82]

– И ты позвонишь мне из Франции, да? То есть если тебе понадобится какая-то помощь с моей стороны. Если надо будет что-то посмотреть в Системе.

– Конечно.

– Мэттью, эта Эмма… – Последовала новая пауза, сопровождавшаяся ритмичным постукиванием по бокалу с вином. – Она появилась в больнице, чтобы навестить Джил. Знаю, что нам надо верить фактам, а не инстинктам, но какие-то очень странные ощущения в отношении нее…

– А они что, были подругами – Эмма и Джил?

– Да нет, не были. Пару раз встречались в компаниях. Скажу тебе больше, Мэт: во всём этом нет вообще никакого смысла.

Глава 33

В недалеком прошлом

Тео достал из кармана фонарь и посветил им на книгу. Ему хотелось бы быть большим и уметь свободно читать. Когда они жили в Манчестере, няня Люси говорила, что понимать все слова совсем необязательно, когда есть такие прекрасные картинки, но в этих книжках некоторые рисунки были очень странными и совершенно непонятными.

Тео перевернул страницу и тут увидел паука, как раз в углу его паутины. Пауков Тео совсем не боялся. И не мог понять, почему они не нравятся Бену. А вот ему самому нравилось, когда они бегали по паутине, а потом внезапно замирали и становились абсолютно неподвижными. Если б слова внутри него так не перепутались, он сказал бы пауку, что тот может спокойно жить в своей паутине у него под кроватью. И стать его любимцем. Мальчик направил луч фонаря на паука, и тот побежал прямо по вертикальной стене. Совсем как Человек-паук.

Тео всю жизнь мечтал о домашнем питомце. Он умолял, чтобы ему купили морскую свинку, но мама сказала, что это отвратительные существа, похожие на крыс в мехах. У Бена были две морские свинки и три кошки – одна черно-белая, вторая полосатая, а третья серая, которая много шипела, с блестящим мехом. Тео нравилась даже Слинки – та, что шипела. Мамочка сказала, что эта кошка злобная и от нее надо держаться подальше, но Тео ее не боялся. Совсем ни чуточки.

Боялся он как раз не Слинки…

И вот теперь Тео свернулся в тугой клубок в своей пещере и стал ждать Бена. Совсем недавно он до смерти испугался у себя в пещере, когда раздался звонок в дверь (а вдруг это пришла полиция?). Недавно он увидел их машину на площади и чуть не наделал в штаны. Тео не любил темноту и не был уверен, что в тюрьме будут кормить. По телевизору люди в тюрьме всегда выглядели голодными, а некоторые из них воровали в столовой ножи и прятали их в рукавах.

Мальчик закрыл глаза и задумался о Криптоне. Он был абсолютно уверен, что в один прекрасный день к нему в окно постучит Супермен, надо только подождать. И он наверняка будет знать все те слова, которые Тео хранил глубоко-глубоко в своем сердце. Он узнает о них благодаря своему рентгеновскому зрению и суперслуху и вытащит Тео из его пещеры.

И они с Суперменом будут точно знать, что надо делать. Отвезут его мамочку на Криптон и попросят вернуть ей блеск в глазах. Но так, чтобы снаружи она оставалась все такой же (и лицо, и волосы, и все остальное – а то люди узнают, что они сделали, и может приехать полиция), а вот внутри у нее все будет новое. Прямо с Криптона.

Внутри она будет, как мама Бена.

Тео бесшумно пошевелился – пошарил в своей пещере и нашел печенье «Пингвин», припрятанное с завтрака. Бен был внизу с мамочкой, и он был явно чем-то расстроен. Вот Тео и постарался придумать план. План побега для них обоих.

Все дело было в том, что Бен не прекращал плакать, а мама обычно очень сердится, когда много плачешь. Надо рассказать Бену вот что: лучше всего держать свои страхи и слова глубоко-глубоко внутри себя и ждать появления Супермена.

Когда мама Бена вернется из Лондона, может быть, он зайдет к ним на чай и пирожные. Мама Бена разрешает опускать шоколадное печенье в чай. Тео нравилось держать печенье во рту до тех пор, пока весь шоколад не растворялся, а само печенье на языке не становилось слегка влажным. Один раз они с Беном и его мамой устроили соревнование, чтобы проверить, кто из них сможет дольше всех продержать печенье в чае, чтобы оно не размокло и не упало на дно. Они засекали время и много смеялись. И он победил.

Мама Бена разрешала Тео самому кормить морских свинок, а еще позволила им устроить новую пещеру под кроватью Бена. Они положили одно покрывало на пол для мягкости, а второе мама Бена накинула на кровать, чтобы под ней стало темно. Кровать у Бена была на высоких ножках, так что места было более чем достаточно. Стоять, конечно, нельзя, но и сгибаться так, как под этой кроватью, его собственной, не нужно. А его кровать была довольно маленькой и совсем неудобной.

А еще мама Бена однажды возила их в зоопарк. Тео впервые был в зоопарке, и тот его потряс, но и немного испугал. Бен сказал, что больше всего ему понравился бегемот, а Тео подумал, что бегемот – это ерунда. Он вообще ничего не делал, только какал. У него были большие, липкие какашки.

Нет, Тео больше всего понравилась пустыня. Она находилась под куполом, и в ней действительно было жарко и ярко светило солнце, совсем как в телевизоре, а повсюду летали птички. Он наблюдал за ними и думал о своей малиновке, которая сейчас летает где-то на свободе, и воображал себе голубое небо и облака, и что-то давило ему на глаза. Тео этого не понимал, ведь ощущение было действительно странным – счастье и печаль одновременно, потому что ему хотелось улыбаться и в то же время плакать каждый раз, когда он вспоминал о своей малиновке, которая была от него далеко-далеко.

А еще под куполом были маленькие ящерки, которые прятались за камнями, и очень красивые, действительно пушистые морские свинки.

В его саду тоже была бело-коричневая морская свинка, за которой Тео хотелось ухаживать больше всего на свете. Когда они жили в Манчестере с няней Люси, он просил, чтобы ему подарили бело-коричневую морскую свинку на день рождения, но мамочка все время говорила, что морские свинки «абсолютно отвратительны».

А когда в тот день они вернулись домой, их там ждало сообщение, что голова у мамочки прошла и что он может около пяти вернуться домой. И Тео расплакался, а мама Бена сказала, что всё в порядке. До пяти не так уж много времени. Оно пройдет, как одно мгновение. И она достала бумагу и цветные карандаши для него и для Бена, чтобы они могли нарисовать то, что видели в зоопарке.

А Тео не знал, как объяснить ей, что он не хочет, чтобы время прошло, как одно мгновение. Потому что, по правде говоря, он вообще не хотел возвращаться домой.

Глава 34

Сегодня, 12.00

Я смотрю на фруктовый торт. Честно говоря, я его не очень люблю. Цвет вишенки вызывает у меня чуть ли не тревогу. Но Марк любит поглощать за кофе всякую всячину, когда мы едем на поезде, а фруктовый торт – неотъемлемая часть этого праздника живота, и поэтому – скорее всего, ассоциативно и по привычке – я ем то же самое, когда путешествую в одиночестве.

– Желаете еще что-нибудь? – В голосе мужчины по ту сторону прилавка звучит нетерпение, и только сейчас я понимаю, что отвлеклась, и сильно смущаюсь.

– Простите. Кусочек фруктового торта, пожалуйста. И овсяное печенье.

Вернувшись на свое место, смотрю на часы. На Паддингтон[83] мы прибудем часа в три дня. Не так уж плохо. Я открываю журнал и прихлебываю кофе через небольшую дырочку в крышке, довольная тем, что поезд двигается так бесшумно и что у меня есть редкая – правда, к сожалению, кратковременная – возможность одной пользоваться столиком, рассчитанным на четверых. Две бумажки о зарезервированных местах говорят о том, что компания у меня появится за Тивертоном, ну, а пока мне предстоит длительный отрезок благословенного одиночества.

Кладу свой смешной запасной телефон на столик. Какая же я всё-таки дура… Упаковывая вещи, уронила свой смартфон с туалетного столика и вдребезги расколотила экран, так что мне едва-едва хватило времени вставить сим-карту в этот запасной. Древняя модель без выхода в Интернет. По нему можно лишь звонить и писать эсэмэски. Я не могу даже найти в нем рабочий мобильный Марка, новый номер. И это именно сегодня…

Я проверила покрытие – вроде нормально – и набрала номер мобильного Эммы; слава богу, что записала его в дневнике. Бен казался спокойным и даже радостным, когда вчера паковал свой рюкзачок, но всё-таки это первая ночь, которую он проведет у друга. И хотя Эмма уверяла, что это будет здорово для Тео и удобно для меня, я всё-таки была ей благодарна за такое предложение.

– Привет. Играю роль мамы-курицы. У вас всё в порядке?

– Софи? У тебя что, новый номер?

– И не спрашивай. Запасной телефон. Ты можешь сохранить номер? Я сейчас в поезде. Так что, всё в порядке?

– Ну да. Все хорошо. Они играли в рыцарей в маскарадных костюмах, а сейчас мы собираемся за пирожными.

– А Тео говорит? Я имею в виду с Беном?

– Нет. Сегодня – нет. Пользуется каким-то странным языком жестов… Ну, да ладно. Бен к этому прекрасно относится. Дети вообще более терпимы, правда? Хотела бы я быть настолько спокойной…

– А можно мне поговорить?

– Прости?

– С Беном.

– Ой, мне кажется, он отошел в туалет. Не будем его сейчас беспокоить.

Я начинаю открывать фруктовый торт и, мучаясь с целлофаном, прижимаю телефон подбородком.

– Знаю, что это звучит смешно, но ты же знаешь меня… Позови его, и я обещаю больше вас не беспокоить.

Раздается шорох и стук, потом повисает длинная пауза, и я решаю, что Эмма положила телефон и пошла за Беном. На заднем плане какое-то время слышу голоса и нечто, похожее на плач, а потом – опять шорох, и Бен берет трубку.

– Мамочка, я не хочу идти плавать. – Я слышу его судорожное дыхание сквозь рыдания. – Я вообще не хочу выходить. Я домой хочу. Ты должна вернуться.

– Тише, Бен, милый. В чем дело, мой дорогой? Вы же идете не плавать, а за пирожными. А ты любишь пирожные.

– Эмма говорит, что сначала мы должны поплавать. Это такой сюрприз…

– Нет-нет, милый. Ты, должно быть, не так ее понял. Эмма знает о твоих отношениях с водой, мой хороший. Честное слово, знает. Послушай, дай ей трубку, и мамочка всё уладит. Тебе теперь не о чем беспокоиться. Эмма просто хочет, чтобы вы с Тео хорошо провели время.

– А когда ты вернешься?

– Завтра. Всего одна ночка, ты же помнишь? А теперь подумай, какое пирожное тебе хочется, и передай трубку Эмме. Крепко целую. Мамочка тебя любит. Крепко-крепко-крепко, не забывай.

После паузы, которая опять заполнена какими-то стуками, трубку наконец берет Эмма.

– Прости, Софи… Даже не представляю, откуда это всё взялось. Он почему-то вдруг стал сам не свой. Без всяких на то причин.

– Но вы не идете плавать?

– Нет, нет. Конечно, нет. Мне не нужны фобии, даже если это твои фобии, милочка. Я просто положила полотенца в сумку – на тот случай, если потом мы решим зайти в тематический парк. Тео всегда сильно потеет на аттракционах. Бен, наверное, увидел полотенца и сделал неправильный вывод.

– Ну да. Я сказала ему то же самое. Послушай, может быть, поговоришь с ним еще раз? Объясни ему, для чего нужны полотенца. Знаю, что я тебя уже достала, но по телефону он был страшно расстроен. Меня это даже немного напрягло.

– Конечно. А на водные аттракционы ему можно? Или мы можем заняться чем-нибудь другим… Я не хочу, чтобы он расстраивался.

– Думаю, что можно. Но спроси его самого. Вообще-то, он боится только плавания как такового. То есть всего, что пробуждает в нем воспоминания.

– Понятно. Ладно, думаю, что мне пора. Я пока отвлекла их шоколадом.

– Хорошо.

– Ты ни о чем не беспокойся. Через пять минут с ним всё будет в порядке. Ты же знаешь детей. Сейчас они чернее тучи, а через минуту улыбаются во весь рот.

– И не говори.

– Так что развлекайся.

Кофе кажется мне горьким, и я содрогаюсь, жалея о том, что позвонила. Отломив кусочек торта, убираю с него вишенку и засовываю в рот. Сама виновата в том, что совсем не занимаюсь фобией Бена. Нам придется с этим что-то сделать до того, как в школе начнутся уроки плавания. Лучше всего отвести его к специалисту. Вечно я это откладываю на потом… Наверное, из чувства вины.

Закрываю глаза и вспоминаю этот кошмарный момент внезапного озарения на вилле.

«Где Бен? Боже мой, где же Бен?»

И его крохотное личико – прямо под поверхностью воды. И Марка, в одежде ныряющего в бассейн. Моя вина. Это произвело на меня такое впечатление, что после я ни разу не заикалась о плавании. А ведь я всего на мгновение отвела от него глаза… Никогда в жизни мы больше не поедем на виллу с неогороженным бассейном.

Я думаю о том, как он задыхался и захлебывался. И о том, как ужасно, должно быть, чувствовать, что тонешь. В груди у меня что-то сжимается, и я машинально давлю рукой на верхнюю часть легких, словно хочу выровнять дыхание.

Этот телефонный разговор заставил меня собраться. Бедный Бен… Его фобия зашла слишком далеко. Да. Надо будет узнать об индивидуальных уроках, когда вернусь. Найти кого-то достаточно опытного и терпеливого. И закрыть этот вопрос.

Я открываю глаза, чтобы посмотреть в окно, и стараюсь успокоиться. Небо сегодня высокое и чистое, и довольно тепло, хотя позже днем предсказывают дождь. Потом я перевожу глаза на чемодан в багажной сетке и задумываюсь о том, как Марк оценит мое новое платье. В магазине я была в шоке, когда осознала, сколько живого веса потеряла. Конечно, так я чувствую себя лучше, но возникала вечная проблема – покупать ли платье меньшего размера, понимая, что долго его не проносишь, или выбирать свой обычный размер? Осознавая всю важность предстоящего мероприятия, я несколько раз примеряла и то, и другое, а потом послала к черту всякую осторожность и остановилась на платье меньшего размера.

Мне пришлось помучиться, чтобы придумать, как выманить Марка на вручение. В конце концов я попросила Полли заказать виртуальный обед с важным клиентом в ресторане недалеко от места вручения наград. План был следующим: сначала огорошить его необходимостью надеть смокинг, а потом на такси подвезти к залу, где будет проходить церемония.

Когда поезд наконец-то подъезжает к Паддингтону, я ощущаю волнение: не лучше ли было как-то намекнуть Марку? В этом случае всё было бы гораздо проще. Но тут я вспоминаю обо всей этой езде и обо всём, что Марк для нас делает. И о том, что нам пришлось пережить за последнее время. Я чувствую, что мне хочется сделать мужу сюрприз, хочется увидеть его счастливым.

По дороге я звоню Полли, которая подтверждает, что Марк уже отбыл на реальную встречу за пределами офиса. С нее он направится прямо в студию, которую снимает, чтобы принять душ перед выдуманным обедом в семь вечера. Горизонт чист, и я решаю заскочить в офис и проверить все остальные приготовления к гала-ужину.

Компания Марка переехала в новый офис всего три месяца назад, когда истек срок аренды старого, и я еще не видела его воочию. Для меня этот переезд был своего рода шоком, поскольку я думала, что следующим шагом будет перевод компании в другой город. Но этого не произошло. Марку надо, чтобы его клиенты были удовлетворены, а на экране компьютера новый офис выглядел довольно впечатляюще – треть первого этажа в реконструированном здании всего в нескольких шагах от Оксфорд-стрит[84].

Приемная выглядит в точности так, как ее показывали на сайте: сплошной металл, белоснежный цвет и современное искусство. Я чувствую законную гордость: «Молодец, Марк. Отличный выбор».

Хозяйка всего этого великолепия, Полли, широко улыбаясь, смотрит, как я воюю со своим чемоданом и портпледом Марка. Она заказывает мне такси, а я проверяю рассадку за нашими столами, прежде чем отправиться в туалет.

Полли направляет меня по коридору, проходящему за ресепшном.

– Только скажите мне, что вы думаете о фотографиях на стенах, ладно? – Она встает. – Я вставила их в рамки, чтобы сделать сюрприз, но Марк их ненавидит. Хочет, чтобы их сняли. Ваша поддержка мне не помешала бы.

– И ты думаешь, что он меня послушает? – Полли мне нравится, и я улыбаюсь, направляясь по коридору. Пара дверей в кабинеты открыта, и меня охватывает знакомое волнение при виде раскадровок новых слоганов и сюжетов.

Фотографии начинаются сразу после кабинетов – большие, в современных металлических рамках, подходящих по стилю к лестнице. И я понимаю причины недовольства Полли. На фото – вся история развития компании, от крохотного офиса в Южном Лондоне, в котором Марк начинал десять лет назад, и до современной студии в Доклендсе[85], которая знаменует собой уже второе расширение офиса. Всё это кажется мне довольно милым, и я не могу понять возражений Марка – хотя, может быть, он не хочет вспоминать о скромной истории развития компании?

Здесь же висят несколько групповых фото, сделанных в минуты триумфа, которые разбавлены более откровенными изображениями персонала, с ног до головы покрытого грязью, во время принудительных занятий по гражданской обороне, именуемых в компании «тимбилдингом»[86].

А потом, как раз перед знаком туалета, я внезапно замираю перед самой последней фотографией.

Вначале это абсолютно инородное фото заставляет меня окаменеть. Так иногда бывает, когда во сне открываешь шкаф и находишь в нем одежду, которую не можешь узнать. И понимаешь, что ты все еще спишь… И видишь что-то, на первый взгляд абсолютно безобидное, но настолько неуместное, что это воспринимается тобой как угроза. Которая способна все изменить.

В течение всего нескольких секунд я чувствую себя так, будто мой мозг не в состоянии воспринять то, что я вижу перед собой, но вместо того, чтобы попытаться это понять, я хмурю брови, и у меня перед глазами возникает совсем другой образ.

А потом, с пониманием того, что изображение не изменится, сколько бы я на него ни смотрела, на меня накатывает холодная волна ужаса.

Глава 35

Сегодня

Вконец измученный Мэттью проверяет карту на своем смартфоне. Следующий поворот направо, потом налево. На пароме не было свободных кают, а спать из-за гвалта и толпы было невозможно.

Езда на арендованной машине, как и всегда, оказалась кошмаром, и теперь у него кружилась голова. Машину он оставил на центральной городской парковке и пошел пешком, настроенный как можно скорей сдвинуть дело с мертвой точки и вернуться домой. По его данным, мать Эммы жила в Бретани под фамилией Белл. Девичья фамилия? Возможно. Ее сиделка, Эвелин, теперь больше не работает в агентстве по уходу – она уволилась сразу же после того, как Эмма неожиданно выгнала ее с места сиделки своей матери. Все это Мэттью выяснил у болтливой секретарши агентства. У мужа Эвелин была булочная рядом с главной улицей города, и с тех пор женщина работала вместе с ним. Немного странно – столь внезапно отказаться от работы сиделки…

Эвелин сразу и очень сильно расстроилась, когда Мэттью позвонил ей из Англии, и бормотала что-то только о Тео, а потом передала трубку мужу – они оба говорили на удивительно хорошем английском.

«Прошу вас, оставьте ее в покое. Она слишком нервничает… Моя Эвелин. Она не сделала ничего плохого. Оставьте ее в покое».

Но больше всего Мэттью насторожило бормотание женщины по поводу Тео. Казалось, что Эвелин очень сильно беспокоится о нем.

Десять минут пешком, и Мэттью видит перед собой булочную. Изящный магазин с голландской входной дверью[87] и отличной витриной. Он еще раз проверяет имя и ждет, пока в магазине больше не остается посетителей.

– Вы Эвелин?

По измученному выражению лица женщины Мэттью понимает, что угадал. Он жалеет, что не говорит по-французски.

– Мы с вами говорили по телефону. Я – Мэттью Хилл. Знаю, что каждый раз, когда вы говорите об этом, вы сильно нервничаете, и совсем не хочу вас расстраивать, но я приехал, потому что меня насторожили ваши слова. Насчет маленького Тео, Эвелин. Мне надо задать вам несколько вопросов об Эмме.

Она хватает ртом воздух и подносит руку к губам.

– С ним всё в порядке? С малышом Тео? С ним ничего не случилось?

– Да. То есть – нет. С ним всё в порядке. Но почему вы так о нем беспокоитесь?

Женщина крепко сжимает губы и старается избежать его взгляда. Инстинкт подсказывает Мэттью, что сейчас всё может повернуться или так, или этак. И у него есть всего несколько мгновений, чтобы склонить чашу весов в свою пользу.

– Прошу вас, Эвелин. Я приехал из самой Англии. Скажите, есть что-то, что мы должны знать? О Тео? Об Эмме? Вы что-то должны нам рассказать?

Неожиданно женщина подходит к входной двери и вешает табличку «ЗАКРЫТО», после чего запирает верхнюю и нижнюю половинки двери. Затем разворачивается и ведет сыщика за украшенную стеклярусом занавеску, за которой, в глубине магазина, находится крохотное место для отдыха. Здесь же расположена небольшая лестница, и Эвелин, подняв голову вверх, зовет своего мужа.

Мэттью подозревает, что вот теперь его ждет настоящая проблема. По телефону он решил, что мужчина – очень конфликтный. Но, появившись, тот сильно удивляет Мэта – высокий и стройный, в отличие от пышки-жены с розовыми щечками, он выглядит скорее смирившимся, чем сердитым, пока Эвелин по-французски объясняет ему, что произошло. Мужчина обнимает жену за плечи и целует ее в лоб. Какое-то время они, не отрываясь, смотрят в глаза друг другу, а потом муж кивает, как будто решение принято.

– Вам ничего не угрожает, Эвелин. Мы просто хотим лучше понять происходящее. И то, что происходило, когда Эмма с Тео гостила у бабушки. Это связано с расследованием в Англии. А еще мы не понимаем, с какой стати Эмма переехала в Девон. И надеемся, что вы сможете нам это объяснить.

Глава 36

В недалеком прошлом

Почему Девон?

Именно этот вопрос висел в воздухе, смешиваясь со сладким ароматом ломоноса[88], проникавшим сквозь закрытые ставни в те последние дни, когда мадам Белл то погружалась в беспамятство, то выходила из него.

– Почему Девон? – Мать Эммы вцепилась в рукав Эвелин, медицинской сестры, а слабость голоса не позволяла распознать панику, охватившую ее. – Я слышала, как она о чем-то договаривалась по телефону. Но я не понимаю. Она ведь ненавидит сельскую местность. Кроме шуток. Так почему она везет Тео в Девон?

Сиделка старалась успокоить ее – после химиотерапии всегда наступало ухудшение, но женщина продолжала беспокойно вертеться под грузом воспоминаний, ароматы и секреты которых были теперь глубоко упрятаны в запертом ящике на чердаке, вместе с бумагами, касающимися прошлого Эммы.

Клэр Белл, она же Сабина, рожденная для совершенно другой, кочевой жизни, никогда особо не верила в Бога, но была уверена в некоем подобии вселенской справедливости. В балансе. В том, что тяжелая работа и благие намерения рано или поздно будут вознаграждены.

Давным-давно она поверила, что, если будет хорошо учиться, сможет избавиться от язвительных насмешек и косых взглядов gorgios, нецыганских детей, издевавшихся над ней в те дни, когда жизнь вне табора и кибиток была для нее закрыта. В те дни, когда она не умела читать.

– Может быть, это мое наказание? Как вы думаете? – шептала она Эвелин, которая промокала ей лоб прохладным полотенцем, принимая волнение своей хозяйки, блуждавшей глазами по комнате, за приступ лихорадки. – Наказание за то, что я отвернулась от собственной матери? Может быть, Эмма и есть мое наказание?

– Помолчите, пожалуйста, – умоляла ее Эвелин, – вам надо отбросить эти мысли. Это не доведет вас до добра. Вы просто вконец измучаетесь, мадам Белл. Ничего хорошего из этого не получится. Тео и Эмма отправились на рынок за блинами. А вам надо отдохнуть.

– А ведь я ее люблю.

– Конечно, любите.

– Понимаете, я всё надеюсь, что… – В своих мыслях Клэр пробиралась среди давних событий и запахов. Антисептик…

Да. Вот опять. Все эти акушерки в изящной синей униформе, взволнованные, с покрасневшими лицами, которые толкаются локтями, чтобы взглянуть на новорожденную Эмму.

«Боже правый, вы только взгляните на эту красавицу. Вы когда-нибудь видели такой идеальный череп? И так много волос?»

И это было правдой. У остальных рожениц в палате, которые мучились, тужились и переживали различного рода кошмарные вмешательства, рождались дети со сплющенными, плоскими головками – все они были противными, натуженными и странными. Но Эмма, появившаяся на свет посредством кесарева сечения, начала свою жизнь так, как и собиралась ее прожить. Очаровав всех вокруг себя.

– Она слишком красива…

И вот сейчас старая леди закрывала глаза и медленно хлопала в ладоши. Хлоп. Хлоп. Слезы текли у нее по щекам, как будто она наблюдала из-за кулис за каким-то спектаклем.

– Тш-ш-ш. Прошу вас, мадам Белл… Может быть, сделать вам чая? А? – Эвелин мягко разводила руки своей пациентки в стороны. – «Эрл Грей» с лимоном. Слабый и очень горячий, как вы любите в Англии.

– Когда она была еще совсем крошкой, я знала…

– Знали что?

У самой Эвелин дрожали руки, когда она полоскала полотенце в тазике возле кровати.

– Мне, право, кажется, что вы не должны сейчас разговаривать со мной об этом.

– Я все оставляю Тео. Деньги. Я подумала, что так будет сохранней. Поменяла свое завещание. А теперь она везет его в Девон, и я не знаю, правильно ли поступила… – Клэр опять крепко-крепко сжала руку сиделки. – А вы как думаете, Эвелин? Я сделала ошибку?

– Тш-ш-ш.

Клэр прикрыла глаза. И неожиданно почувствовала запах выпечки…

* * *

Мука все еще была повсюду, на всех рабочих поверхностях. Вторник. Да, одиннадцатый день рождения Эммы.

День начался хорошо. Клэр чувствовала облегчение: Эмме понравился ее подарок – пара джодпуров[89] и сапоги для уроков верховой езды, которые были последней прихотью девочки. Но долго она не продлится, Клэр это хорошо известно. Прихоти ее дочери никогда не длились долго, и совсем скоро они опять начнут ссориться.

– Ты накормишь Шоколадку перед школой, Эмма. Слышишь меня?

– Сегодня мой день рождения.

– Морские свинки бывают голодны и в дни рождения. Да и у него сегодня тоже день рождения…

Это было правдой. Совершенно непрактичный подарок, докучавший Эмме в течение всего последнего года, – длинношерстный комок проблем шоколадно-коричневого цвета, который, по мнению Клэр, не делал вообще ничего, кроме как постоянно трясся от презренных страхов.

– Я не буду его кормить. И ты меня не заставишь. Я иду в школу.

– Вы сделаете это прямо сейчас, юная леди, или никакого чая с подружками не будет. Ну же. Давай, пока я проверяю торт.

Из окна кухни Клэр следит, как ее дочь, надувшаяся и всё еще злая, тащится в своих мохнатых тапках по мокрой траве в сторону клетки возле изгороди.

Она чувствует себя немного неловко из-за того, что давит на дочь в ее день рождения, но потом вспоминает разговор в школе и выражение глаз учительницы…

«Эмме необходимо учиться взаимодействию, миссис Белл».

Девочка открывает дверь клетки и бросает взгляд через плечо, словно проверяет, не смотрит ли кто за ней. Потом достает из кармана ярко-розовый носовой платок, продолжая украдкой оглядываться вокруг.

Клэр инстинктивно делает шаг назад, чтобы спрятаться за занавеской, и смотрит, как Эмма низко наклоняется над клеткой с платком в руке, а потом, кажется…

«…Что? Что она сейчас делает?»

Клэр ощущает тугой узел у себя в животе. Ей плохо видно. Она что, взяла животное платком и вытаскивает его из клетки? Чистит его? Или как?

Клэр вбегает в подсобную комнату, откуда обзор лучше, но в этот момент девочка замирает – все ее тело напряжено, и она стоит с вытянутыми руками. А потом, практически мгновенно, ее поза меняется, и она уже закрывает клетку, пока Клэр стучит по стеклу.

– С тобой всё в порядке, Эмма?

Дочь резко поворачивается к окну: у нее странное, полностью отстраненное выражение – эти холодные глаза… У Клэр еще будет возможность за долгие годы выучить это выражение; оно вызывает в ней ужас.

– Всё хорошо, мамочка.

И Эмма проскальзывает назад в дом, где сворачивает ярко-розовый платок в комок и бросает его в мусорное ведро. Без всяких объяснений.

Клэр ставит на холод торт королевы Виктории[90] и выводит на нем шоколадной пастой имя Эммы. Дважды за день ей приходит в голову проверить клетку, но она гонит от себя эту мысль.

А потом, после школы, расставляет на столе всяческие вкусности, и Эмма, на этот раз без всяких подсказок, выходит во двор, чтобы напоить Шоколадку.

Поэтому, когда начинаются крики, они сами по себе не очень удивляют, поскольку лишь подтверждают тот немой крик, который уже давно звучит в голове Клэр. Крик, обозначающий конец ее мира; крик, который она уже давно боялась услышать. Наступает момент, когда она уже больше не может притворяться, что ничего не знает.

– Мама, мамочка, сюда, скорей! Случилось что-то ужасное. Шоколадка совсем холодный. Ой, мамочка! Ты только посмотри! И это в мой день рождения! Я не могу в это поверить!

* * *

А потом были частные врачи, всегда очень тактичные. И устрашающие отчеты, касающиеся «сложностей с эмпатией[91] и моралью». И жуткие ссоры между Клэр и ее мужем, который не хотел верить в то, что с его «маленькой принцессой» что-то не так. И уже потом, после их развода, Эмму впервые выгнали из школы за то, что она обвинила учителя, поставившего ей низкую оценку за тест, в сексуальных домогательствах. Но Клэр всегда в конце концов покрывала ее делишки. Извинялась. Отказывалась сдаваться.

Все документы заперты в ящике вместе с письмами. Записи обо всех тайных выплатах, которые начались много позже, когда перед их дверью выстроилась очередь из потерявших голову и разозленных мужчин, жаждущих разыскать беглянку. Они обвиняли ее во всех смертных грехах – в мошенничестве, краже денег, обмане…

В тот кошмарный день рождения Клэр похоронила Шоколадку в саду, а Эмма, переодевшись в черные футболку и брюки, казалось, наслаждалась этим горем, пока ее подруги собирались на чай. Всем им она сообщала, что потеря Шоколадки сделала этот день рождения самым худшим в ее жизни, и распространялась на эту тему до тех пор, пока девочки не начинали всхлипывать, обнимать и утешать ее. И глаза Эммы сияли, впитывая это сострадание и их простодушие, как некое лекарство.

* * *

– Моя дочь не похожа на других людей, сестра Эвелин. Вот так. Наконец-то я произнесла это вслух. Она совсем не похожа на нас. Я хотела сама воспитать Тео, но она и слышать об этом не хочет. Мы должны быть уверены, что ему ничего не угрожает. Вы должны обещать: вы поможете мне убедиться, что с ним всё в порядке. Договорились?

– Вам нужно успокоиться, мадам Белл.

– Бедняжка. Он так ее любит… – Слезы потоком текут по щекам старой женщины – морщины на лбу собраны в плотные, злые складки, а голос звучит как испуганный, тревожный шепот. – Но почему Девон, сестра Эвелин? Почему, ради всего святого, она везет его в Девон?

* * *

Она всё еще задает этот вопрос, когда сиделка выходит из комнаты и помещение с задернутыми шторами погружается в темноту. Клэр голодна и очень хочет пить. В тот страшный день Эмма осталась возле кровати матери…

– Почему ты везешь Тео в Девон? Где Эвелин?

Но Эмма не отвечает ей. На лице у нее то самое отстраненное и пустое выражение, которого Клэр так боится. Дочь встает и подходит к кровати; в руках у нее большая пухлая подушка…

Глава 37

Сегодня, 15.30

В возрасте пяти лет я подняла жуткую бучу с привлечением полиции, когда тайно покинула школу в середине дня. В то утро я появилась в школе и поняла, что это день костюмированной репетиции рождественской пьесы, а я – единственная, кто забыл свой костюм. И вместо того, чтобы честно в этом признаться, сказала, что оставила его в раздевалке, ощущая ужас, подступивший к горлу. А потом, извинившись, вышла – якобы в туалет – и бросилась домой.

По пути я пересекала широкие улицы и нарушала все возможные правила движения, а в голове у меня билась одна-единственная мысль: «Домой, я должна добраться домой», – и перед глазами стоял волшебный костюм, висящий в чехле на двери моего гардероба. Ничего вокруг я не замечала. Ни транспорта. Ни удивленных прохожих, в которых вреза́лась на тротуаре.

И вот такая же тошнотворная паника, только во много раз сильнее, охватывает меня сейчас, когда я продираюсь сквозь толпу на Паддингтоне.

«Домой. Я должна попасть домой».

Только сейчас у меня перед глазами стоит Бен.

– Осторожнее. Смотрите, куда идете, ладно?

– Да отвалите вы! – Я плечом сношу мужчину у себя на пути. Такая злая. Такая испуганная. А потом – такая виноватая. – Послушайте, мне очень жаль. Правда. – И опять бегу и тороплюсь к расписанию, чтобы узнать, когда будет следующий поезд. Черт. Он только что отошел.

Я опять пытаюсь позвонить. Голосовая почта. Проверяю часы. До следующего прямого поезда – еще полчаса. На мгновение мне приходит мысль об аэропорте. Или вертолете… А можно где-то заказать вертолет? И только потом я понимаю всю невозможность и абсурдность этой мысли.

Когда опять звонит мобильный, руки у меня ходят ходуном. На экране зеленым написано имя Марка. Наверное, ему позвонила Полли и дала этот номер. Во второй раз я переключаю звонок на голосовую почту. Он набирает еще раз. И еще раз я сбрасываю звонок.

На четвертый раз, устав от всего этого, подношу телефон к уху:

– Прекрати звонить мне, Марк. Я еду домой.

Теперь, когда я вновь смотрю на часы, мои губы и руки трясутся синхронно. Я еще раз пробую связаться с Беном, но на мобильном Эммы включен режим голосовой почты, поэтому я направляюсь к киоску с кофе, думая, что кофеин мне поможет, и присаживаюсь за грязный стол, покрытый крошками и липкими коричневыми кругами.

Я закрываю глаза, опускаю голову и еще раз представляю себе его – тот момент, когда я таращилась на фото на стене нового офиса Марка. У Эммы на фото короткая стрижка, и это первое, что бросается мне в глаза. Милый стиль аккуратного эльфа – волосы окрашены в более теплый каштановый цвет, отчего ее искрящиеся голубые глаза выделяются еще больше. На фото все обнимают друг друга за плечи. Это фотография команды. И рука Марка лежит на плече Эммы.

– Эта женщина… Мне кажется, я ее знаю. – Мне пришлось закашляться, чтобы голос не дрожал, когда из одного кабинета выходит высокий, долговязый мужчина и направляется в мужской туалет. – По-моему, я с ней когда-то работала. – Ложь.

Так много лжи.

– С Эммой? С Эммой Брайт[92]? Ну да, она раньше работала в компании. Графическим дизайнером. Простите, но мне кажется, мы с вами раньше не встречались.

– А-а-а… Меня зовут Софи. Я здесь навещаю кое-кого, – я краснею. – Я – знакомая Марка. Директора.

– Понятно. – Теперь он насторожился.

– Итак… Эмма. Я хотела бы на нее взглянуть. Вы не знаете, где она сейчас?

– Нет. Простите. Она была фрилансером. Но Марк может знать. Они вместе работали над каким-то спортивным контрактом.

– А, ну тогда понятно – я спрошу у него.

– У нее малость не всё в порядке с головой. Когда вы ее знали, она тоже гадала на чаинках? – Мужчина улыбнулся. – А еще она гадала по рукам. И умела угадывать наши знаки Зодиака. Это производило впечатление – до тех пор пока мы не узнали, что она получает инфу от одного парня в отделе кадров. – Рассмеявшись, он переступил с ноги на ногу и посмотрел на часы. – Боюсь, что мне пора. Могу я еще что-то для вас сделать?

– Нет, нет. Я уже ухожу. Благодарю вас.

* * *

Я подношу чашку к губам и открываю глаза. Пытаюсь сообразить, как быстро растут волосы. Сейчас они у Эммы сильно ниже плеч, так что всё это произошло… когда? Не меньше года назад? Или больше?

Кофе слишком горячий – я снимаю крышку и дую на него. Руки у меня всё еще дрожат.

Больше года назад… Боже мой! Я пытаюсь успокоиться, представляю Бена сидящим за чистым столом и уплетающим пирожное. Он улыбается.

Эмма не знает, что я знаю. И у нее нет абсолютно никаких причин вымещать что-то на Бене. С ним это вообще никак не связано. Тут все дело в Марке.

«Эмма говорит, что мы идем плавать, мамочка…»

Бен все не так понял. Правильно? То есть я хочу сказать, что у Эммы нет никаких причин срываться на Бене, да и Марк этого не допустит…

Марк. Боже! Теперь я вообще перестаю что-либо понимать. Какого черта он перетащил ее в Тэдбери? И почему Эмма, мать ее так, притворялась моей подружкой?

Чувствую, как голова наклоняется вперед, и испытываю физическую боль. Внутри у меня звучит канонада. Я ничего не могу с этим поделать. Вообще ничего.

И тут я поднимаю глаза. И вижу его. Прямо перед моим столиком. В коричневом вельветовом пиджаке, который я помогла ему выбрать всего пару месяцев назад в Эксетере. Это было еще до истории с ребенком. И до больницы… Я ясно помню, как смотрела тогда на его отражение в зеркале и думала, как классно он выглядит. И как мне повезло. Как я думала, что мне повезло, потому что не знала, что он спит… с другой… женщиной.

И тогда я наношу ему удар. Очень сильный. Высоко поднимаю руку и бью с такой силой, что, когда моя рука касается его щеки, раздается совершенно особенный звук. Сила удара увеличивается, потому что он… даже не пытается уклониться. Не пытается избежать этой пощечины. Он знает, что я знаю, поскольку Полли наверняка сказала ему, что я видела фото, – я же вылетела из офиса без всяких объяснений. И я продолжаю бить его снова и снова, по плечам и по рукам. А он все равно не двигается.

Люди начинают оборачиваться на нас; голова у меня кружится, и к горлу подступает тошнота. Я отталкиваю от себя стол, и визжащий скрип его ножек режет слух, пока я забрасываю ремень сумочки на плечо и бросаюсь по проходу. Вперед. Куда угодно. Но только подальше…

– Софи, нам надо поговорить. Пожалуйста

«Нет».

Я произношу это слово про себя, а не вслух, и все быстрее и быстрее иду в сторону расписания. Я хочу оказаться где-то в другом месте, подальше от этих надоедливых глаз. Мне хочется превратиться в крохотный комочек на полу. Спрятаться в темноте, где мне не будет так плохо. Я хочу позвонить Марку.

«Милый, приезжай и забери меня. Случилось нечто ужасное».

Только сейчас, впервые в жизни, это невозможно. Потому что он и есть это «нечто ужасное». И звонить мне просто некому. Понимание этого делает всё только хуже. И с каждой секундой проблема становится всё больше и больше. Мрачнее и мрачнее.

– Софи, нам надо поговорить. Пожалуйста…

И вот я останавливаюсь как вкопанная и поворачиваюсь так резко, что он врезается в меня.

– Он в безопасности? Скажи, Бен с ней в безопасности?

– Ты что, оставила Бена с ней? – Видно, что Марк в шоке.

– Да. Я хотела сделать тебе сюрприз. И оставила Бена с ней, потому что ты позволил мне думать, что она – моя гребаная подруга.

– Софи, прошу тебя

Теперь уже много людей останавливаются и смотрят на нас. Женщина в черном макинтоше с клетчатым шарфом. Мужчина в изысканном костюме в полосочку, который платит у ближайшего киоска за упаковку сэндвичей. Двое детей, поедающих бургеры, и их папа возле стенда с прессой.

– Давай пройдем на поезд, – Марк ведет меня за руку к средней платформе. – Его рано подают.

Я стряхиваю его руку и выставляю вперед плечо.

– Ты что, правда думаешь, что я поеду с тобой?

– Софи, это не то, что ты думаешь…

– Я тебя умоляю. И ты еще не ответил на мой вопрос. Бен в безопасности?

– Да. – Он вдруг опускает глаза на свои ботинки и делает паузу. – Да… Я так думаю.

– Ты так думаешь?

И я опять бью его, да так сильно, что на лице у него появляется гримаса. Я сама поражаюсь своей жестокости и тому, что мне хочется бить его снова и снова – потому что я не хочу иметь к этому никакого отношения, не хочу, чтобы он настолько унизил меня, – поэтому я как можно быстрее подхожу к барьеру, роясь в сумке в поисках билета. Усевшись наконец с гулко бьющимся сердцем, опускаю голову между колен, пытаясь справиться с тошнотой.

Пирожные. Они будут есть пирожные, и всё будет в порядке. Я пытаюсь избавиться еще от одного воспоминания. Вода. Бен в воде. Он зовет меня.

«Мамочка, мамочка…»

Нет. Он ошибся. Он просто не так понял. Никакого плавания. Эмма мне ясно сказала. Почему они должны плавать? Скорее всего, они сейчас в тематическом парке. Играют.

Я еще раз пытаюсь дозвониться до Эммы.

«Вызываемый вами абонент не отвечает. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после…»

Только теперь я понимаю, что слегка раскачиваюсь. Не могу усесться неподвижно. Я пытаюсь позвонить Хизер. Это новая мысль. Пусть Хизер посмотрит и выяснит, ушли ли они. Она что-нибудь придумает. Но Хизер не отвечает на звонок.

Я закрываю глаза и почему-то вновь вспоминаю о том, как мы купили этот пиджак. Коричневый, вельветовый, в который Марк одет сегодня. Он выглядел в нем таким красивым, что тогда я даже погладила его по щеке тыльной стороной ладони. Очень нежно. И от воспоминаний об этом моменте – от того, каким интимным он был, – и знания, что всё было не так, как я тогда думала, мне становится настолько невыносимо, что я чувствую, как по лицу текут потоки слез. Я сижу с закрытыми глазами, пока не ощущаю, как кто-то пристально смотрит на меня. Марк опять стоит прямо возле меня, на этот раз в проходе, с жутко посеревшим лицом и почему-то держит в руках два билета.

– Я купил два билета в первый класс. Там нам никто не помешает, – шепчет он.

– Убирайся, – я вновь закрываю глаза.

– Прошу тебя. Ради Бена. Пожалуйста, Софи. Пять минут.

Я с трудом открываю глаза и замечаю маленькую девочку, которая стоит на коленях в следующем ряду. Мать тянет ее за розовое пальто, пытаясь развернуть.

– Хорошо. Пять минут.

Он находит для нас пустое купе в вагоне первого класса в голове поезда и садится напротив меня с серым лицом.

– Так вот, это совсем не то, что ты думаешь.

– Прекрати.

* * *

Детектив-инспектор Сандерс стоит перед больничной палатой Джил Хартли. Джил уже два часа как пришла в сознание – Мел об этом уже и не мечтала.

В тот момент, когда в дверях палаты появляется врач и жестом приглашает ее зайти, оживает мобильный. Мэттью.

«Черт. Как не вовремя…»

Она заставляет телефон замолчать и шепотом задает врачу вопрос, который мучает ее всё это время:

– Она помнит?

– К сожалению для нее – да, помнит. Недолго, пожалуйста.

В палате мать Джил сжимает руку дочери.

– Она ни в чем не виновата. Она не хотела, просто ее вывели из себя. Вынудили…

Джил смотрит на Мелани, и на ее лице написаны горе и смирение. Заливаясь слезами, она рассказывает, как Эмма Хартли сказала ей в ярмарочной палатке, что у ее мужа – ребенок от молодой женщины. Что он лишил Джил «счастья материнства»… и ему на это наплевать.

«Простите, Джил, но мне кажется, вы должны об этом знать. Он над вами смеется…»

То, что произошло потом, Джил помнит, как в кошмарном сне, но Энтони ничего не стал отрицать и даже не попросил прощения. Вместо этого он в бешенстве обрушился на Эмму.

«Эта сука пыталась меня шантажировать…»

– Когда я поняла, что произошло, я сама захотела умереть, – Джил прикрывает глаза. – Жаль, что у меня не получилось.

В кармане Мелани телефон вибрирует от бесконечных посланий. Она извиняется, просит Джил подождать и смотрит на экран. Четыре послания от Мэттью: «ОТВЕТЬ! ЭТО СРОЧНО!»

* * *

Лицо Марка – по-прежнему цвета пепла. В глазах – му́ка.

– Эмма была самой большой ошибкой в моей жизни, Софи, и мне нет оправдания. Но это произошло много лет назад. В то сумасшедшее, жуткое время, когда Бен был еще младенцем. Когда между нами все было так плохо… и я решил, что ты меня больше не любишь.

Теперь я чувствую нечто новое – передо мной встают жуткие образы. Переплетенные конечности и языки. Аккуратная эльфийская прическа Эммы. Губы Марка на ее шее. Он так это любил, и я думала, что это секрет…

Наш с ним секрет.

– Я не могу этого слышать. Прошу тебя, Марк. Мне надо домой. Забрать Бена. Мне надо, чтобы ты просто оставил меня в покое. Умоляю.

– Я просто хотел сказать тебе, Софи. В тот момент… Я больше всего… А когда мы узнали, что это депрессия, мне было очень стыдно, но я знал, что, если расскажу тебе об этом, ты бросишь меня. Что ты никогда меня не простишь.

– Я тебя ненавижу.

– Мне очень жаль, но ты должна выслушать меня до конца. Я спал с ней только два раза. Не больше. Это была безумная вре́менная вспышка, когда я думал, что ты меня разлюбила. До того, как мы узнали, что ты больна. Я не оправдываюсь. Я просто говорю о том, что было. Всю правду. И ты должна мне верить – я сам прекратил эти отношения. – Теперь он говорит очень-очень быстро, и его голос становится громче. – Она ушла из компании. Я клянусь тебе, что больше ни разу не видел ее… Пока она не появилась в Тэдбери.

– Я тебе не верю. – На периферии моего зрения появляются какие-то черные полоски.

– Это правда, Софи. Богом клянусь, это правда. Самое большое потрясение в жизни я испытал, когда ты пригласила ее на обед…

– И ты думаешь, что я в это поверю?

* * *

Выйдя из палаты Джил, Мелани проводит рукой по волосам. Затем отвечает на звонок:

– Мэттью?

– Послушай, Мел, тебе надо что-то сделать с ребенком. С сыном Эммы.

– Говори громче, Мэттью. Я тебя не слышу.

– У меня мало времени, Мел. Я должен попытаться вернуться на следующем пароме.

– О каком ребенке речь? Я тебя плохо слышу, Мэттью.

– Всё очень плохо, Мел. Я разыскал сиделку, которая ухаживала за матерью Эммы во время ее болезни. Она дошла до точки. Заливается слезами и корит себя за то, что не обратилась в полицию, поскольку думала, что ей никто не поверит.

– Не поверит во что?

– Смотри – она говорит, что мать ей во всём призналась. Она боялась Эммы, которая, вероятно с самого детства, была ходячим кошмаром. Маниакальная лживость. Кражи из магазинов. Наркотики. И дальше – по списку.

– Боже! Но в ее файле ничего этого нет. Думаешь, мне надо было лучше искать?

– Может быть. Но не забывай, что она очень умна. Она обвела меня вокруг пальца. Постоянно переезжала с места на место. Меняла имена. Да и мамаша внесла свою лепту – все надеялась, что Эмма образумится, и поэтому прикрывала ее… Но в конце концов ей надоели люди, которые появлялись в ее доме в поисках Эммы. Такое впечатление, что, когда Тео был совсем маленьким, там была какая-то непонятка с социальными службами, но Эмма успела связаться с каким-то состоятельным мужиком в Манчестере. Он нанял няню, чтобы та смотрела за малышом, но они с Эммой разбежались. Эмма разозлилась, какое-то время преследовала беднягу, а потом решила похитить документы его сестры. После этого просто исчезла. А у него были свои интересы – политические амбиции, – поэтому он по глупости никому об этом не сообщил.

– Боже мой!

– Так вот, когда у матери обнаружили рак, Эмма неожиданно появилась во Франции и стала волноваться о наследстве.

– Какого черта сиделка ничего не сказала об этом раньше? В полиции?

– Эмма вышвырнула ее и пригрозила обвинить в краже. Чтобы окончательно заткнуть ей рот. А для испуга сообщила в полицию о пропаже каких-то драгоценностей.

– Ничего себе… – Мелани хотела было рассказать Мэттью о признании, которое сделала Джил, но решила не делать этого. Время еще не наступило. Боже!

– Сиделка говорит, что Тео знает гораздо больше, чем ему положено, но бедняжка очень любит мать. А Эмма легко может выйти из себя. Иногда она бьет посуду и во всем обвиняет малыша… Боже, мне действительно пора, Мел. Нужно еще купить билет…

Звук его голоса почти исчезает, несмотря на то что Мелани крепко прижимает трубку к уху.

– Знаешь, я сейчас в больнице. Здесь плохая связь. Но тебе необходимо рассказать мне всё. Ты не можешь перейти в другое место? Или попробовать стационарную линию?

– Времени нет. Я сообщил в местную полицию, Мел. Сейчас сиделка делает официальное заявление. Вскрытие не делали, хотя считалось, что мать должна была прожить еще не меньше шести месяцев. А потом внезапно Эвелин увольняют, а мать умирает. И в тот момент Эмма находилась наедине с матерью. А на похоронах даже не появилась.

– Ты серьезно считаешь, что она могла убить собственную мать? – Мелани наблюдает сквозь стекло, как мать Джил гладит ее по волосам.

– И вот еще что, Мел. Сиделка считает, что мать изменила свое завещание и оставила все Тео.

– О, боже! Понятно… А Эмма об этом знает?

– Сейчас, наверное, уже да.

* * *

– Ей нужны деньги, Софи. – Марк запускает пальцы в свою шевелюру, он бледен, и его тело раскачивается в такт поезду, набирающему скорость.

И меня накрывает новая волна. Ледяного ужаса. Количество черных точек в глазах увеличивается.

– Деньги?

– Да. За несколько недель до того, как появиться в Девоне, она позвонила мне на работу. Это было как гром среди ясного неба. Сказала, что Тео – мой сын, что с наследством у нее какие-то проблемы и что ей необходимо начать всё с чистого листа. Насчет Тео я ей не поверил. А она требовала денег… очень много денег, Софи. И сказала, что, если я не заплачу, она всё расскажет тебе. Я сказал ей, чтобы отвалила, иначе я обращусь в полицию… А потом она неожиданно появилась в деревне.

– Тео – твой сын?

– Не знаю… Я не знаю. Это она так говорит. Но я не знал, что она беременна.

– Ты что, даже не предохранялся? Ты спал с ней без предохранения… – Я так сильно сжимаю кулаки, что ногти врезаются мне глубоко в ладони. – У тебя ребенок от нее.

Внезапно форма вагона меняется, как будто его вытянули в длину, а я, находясь в самой его середине, становлюсь все меньше и меньше.

«У Марка чужой ребенок?»

Я смотрю сначала налево, потом направо.

«У него есть второй ребенок?»

Какое-то время мы сидим в полном молчании, а черные точки продолжают появляться на периферии моего зрения, поэтому, вставая, мне приходится опереться о спинку сиденья, чтобы сохранить равновесие.

– Я хочу, чтобы ты оставил меня прямо сейчас. Я перейду в противоположный конец поезда и буду звонить в полицию.

– Послушай, Софи, я просто пытался выиграть время. Вытащить деньги из дела. Придумать что-то, что пойдет на пользу всем нам…

– На пользу? Отец Небесный, Марк! Она сейчас с… нашим… сыном.

– Мне нужно было время. Я сказал ей об этом. Эмма сказала, что у нее почти закончились деньги. Она уже начинала злиться, но большие деньги из бизнеса не вынуть по мановению волшебной палочки. И она никому не причинит вреда, Софи. Зачем ей это? – Теперь он говорит очень быстро, его рука заведена за голову, а лоб покрывают глубокие морщины. – Она ведь сама – мать. Думаешь, если б я хоть на секунду подумал, что она способна на… я бы не пошел в полицию и не стал что-то делать?

– Бен сказал мне, что она собиралась вести их плавать.

Выражение его лица мгновенно меняется. Он резко бледнеет и смотрит себе под ноги, как будто там можно что-то увидеть.

– Она юлила, запудрила мне мозги, сказала, что всё это недоразумение, но я не знаю теперь, можно ли ей верить. И на что она способна. Боже милостивый, Марк, мне кажется, меня сейчас стошнит…

Я зажимаю рот руками, чтобы сдержать первый позыв. Не отпуская рук, выбираюсь в коридор. Марк поддерживает меня за руку, а я лечу по проходу, сквозь автоматические двери, в туалет. И едва-едва успеваю.

В кабинке меня тошнит сначала в крохотный умывальник из нержавеющей стали. А потом уже в унитаз. На мгновение я замираю, хватая воздух ртом. Убедившись, что позывов больше нет, пытаюсь нажать ногой резиновую кнопку смывателя – но в этот момент поезд дергается, и меня размазывает по двери.

– У тебя там всё в порядке, Софи?

Я не отвечаю, просто стою какое-то время, раздвинув ноги пошире для лучшего упора, потом открываю воду в умывальнике и еще раз жму на слив унитаза, стараясь убрать весь этот кошмар. А потом слышу звонок мобильного Марка прямо за дверью – у него напряженный и озадаченный голос.

– Да. Я в поезде, Натан. Только что отъехали от Паддингтона. Софи со мной.

Потом повисает долгая пауза, во время которой я открываю дверь и натыкаюсь на Марка. Он стоит, облокотившись о стену вагона, опять заведя руку за голову и уткнувшись лбом в изгиб руки. Видно, что он – в панике.

– Когда?

Я чувствую, как моя голова непроизвольно двигается, дергается из стороны в сторону, как будто у меня развился тик. А в голове звучит только одно слово: «НЕТ».

«НЕТ!»

«Прошу тебя, Господи, нет».

– В больнице Дарндейла? Понял, Натан. Нам понадобится вечность, чтобы туда добраться. Боже правый… Не раньше, – тут он смотрит на часы, – семи вечера. Ты сможешь позвонить сразу же, как только доберешься туда? Ладно. Ради всего святого, постарайся выяснить, что происходит, и сразу же перезвони.

Марк разъединяется и смотрит в пол. Длинная пауза. Затем он поднимает глаза на меня – кожа посеревшая, а в глазах – ужас.

– Мальчики… Там произошел какой-то несчастный случай, Софи.


Сегодня, сейчас

Я действительно помню эту поездку лишь частично. Словно всё происходило в каком-то тумане. Словно я то теряла сознание, то приходила в себя, а теперь, когда туман рассеялся, перед глазами возникают отрывочные картины.

Все эти телефонные звонки… Натан. Больница. Полиция.

Сначала я отказалась сидеть вместе с Марком, так что позже, когда меня окончательно накрыло и я в панике слезла с поезда, мне пришлось согласиться с его историей прикрытия. Относительно того, почему мы оказались на поезде отдельно друг от друга.

А потом, когда врача попросили понаблюдать за мной, нам пришлось сидеть друг напротив друга. И притворяться. Марк приносил мне сладкий чай и воду, которые я не могла пить и просто сидела, не двигаясь, изучая возникающие перед глазами картинки. Бен с его косой челкой. Тот первый день, когда мы сняли дополнительные колеса с его велосипеда. Его крики: «Смотри, мамочка! Смотри!»

Миллион глупых картинок за многие часы, проведенные в поезде, пока дождь стучал в окна, а мы сидели друг напротив друга. Я и Марк. Неожиданно ставшие чужими. И не в состоянии успокоить друг друга.

А потом начались бесконечные звонки, из которых стало понятно, что же произошло на самом деле, и это были хорошие новости. А потом плохие. И снова хорошие. И опять плохие. В какой-то момент я сделала эту жуткую ошибку и набрала «тонуть» в «Гугле» на смартфоне Марка. Некоторые говорят, что это самый жуткий способ умереть, поэтому я сидела в поезде и представляла себе, как это может выглядеть. Задерживала дыхание и считала. Пыталась понять, сколько пройдет времени до того, как легкие будут готовы разорваться, а по щекам у меня текли слезы.

Пока не раздался звонок, в котором не было вообще никакого смысла.

О плавании речи не шло. Все случилось вообще без воды…

Это был еще один грузовик на том проклятом холме. Свидетель рассказал, что Эмма вела мальчиков к своей машине, припаркованной на площади. Они упирались – шалили. В руках у каждого было по полотенцу. Бен плакал, и Эмма, казалось, злилась и кричала на них, чтобы они поторопились. А потом раздался какой-то визг. Уже много-много позже мы узнаем, что у грузовика отказали тормоза.

Если верить свидетелю, все трое побежали, но им не хватило времени. Высокая стена, окружающая сад Хизер, рассыпалась, и вниз полетели громадные камни. Кто-то сказал, что это походило на лавину.

Основной удар пришелся на Эмму. Мальчики проскочили дальше вдоль стены, но их остановили и ранили падающие камни. А я всё представляла себе, как они тонут, как у одного из мальчиков ломаются ребра и рвется селезенка о каменный бордюр, когда его толкают в бассейн… Может быть, в Дартмуре? Но – нет. Теперь я думаю о жутких звуках скатывающихся камней. Шок. Боль…

Сначала Натану сказали, что с детьми всё в порядке. И снова была путаница. Просто с двух разных происшествий одновременно привезли нескольких детей. Уточненные новости говорили о внутренних повреждениях. Их прооперировали. Но всё еще не могли сказать, который из детей пострадал сильнее…

* * *

К тому времени, когда мы наконец добрались до больницы и Бен с Тео оба находились в «стабильном» состоянии, но под сильным воздействием седативов, их кровати уже стояли рядом, а над ними попискивали и мигали лампочками различные аппараты. Крохотные трогательные фигурки – они были слишком малы для таких кроватей, лица у них были все исцарапаны и залеплены пластырем, а по одеялам тянулись жуткие трубочки.

Я долго держала Бена за руку, поглаживая его пальцы и вновь и вновь шепча ему на ухо, что теперь всё будет в порядке. Это у него отказало легкое; во время операции его функцию восстановили, однако боль всё еще не проходила. А потом я посмотрела на маленького Тео, который время от времени открывал глаза и выглядел невероятно уязвимым. Они спасли ему селезенку, но в левую ногу вставили спицы. И ребра у него тоже были сломаны. Бедняжка, он выглядел таким испуганным, что я и ему прошептала на ухо: «Мамочка скоро придет к тебе, Тео. И всё будет хорошо. Обещаю».

А потом я увидела сумку, висевшую на кровати Тео. Сестра сказала, что ее принесли парамедики. Темно-синий детский рюкзак… с полным набором для плавания внутри. Двое плавок. Две пары очков.

И никаких нарукавников[93].

Как раз в этот момент я случайно перевожу взгляд на соседнюю палату, в которую вкатывают каталку с Эммой, и что-то во мне ломается. Я пролетаю через комнату, распахиваю дверь и оказываюсь рядом с ее кроватью на колесиках раньше, чем понимаю, что собираюсь делать.

– Не смей приближаться к моей семье!

Это не мой голос. Это какая-то другая Софи почти добирается до ее кровати, прежде чем кто-то хватает меня за руки и оттаскивает назад. Эмма на мгновение открывает глаза – санитар с силой сжимает меня.

– Не надо. Это всё равно не поможет.

– Держись подальше от моей семьи, или, Богом клянусь, я тебя убью. Ты слышишь меня, Эмма? Если ты еще раз приблизишься к Бену…

– Достаточно. Вызовите охрану! Да вызовет же кто-то охрану, в конце концов?!

Эпилог

Некоторые люди воспринимают музыку как калейдоскоп красок. Это называется «синестезия». Где-то я читала, что в этом случае краски возникают прямо перед глазами слушающего, как радуга. Свой цвет для каждой ноты, которую они слышат. Я как раз сейчас много об этом размышляю, потому что в последнее время вижу вещи в виде различных геометрических фигур – особенно треугольников.

Интересно, размышляю я, есть ли название у этого феномена? Когда сложные детали и многофигурность превращаются нашим сознанием в базовые геометрические фигуры? Вроде как упрощение окружающего до уровня абстрактной картины.

Вот и сейчас. Глядя вдоль прямоугольного плавательного бассейна, я вижу лишь несколько больших треугольников (горы) и два маленьких треугольника (Тео и Бен).

Удивительно, как мальчики превратились в треугольники. Началось всё с Бена – широкие плечи и узкие бедра… Поэтому сейчас, когда смотришь на них, сидящих, со спины, перед глазами – только два идеальных треугольника с маленькими головками-кругами наверху.

Тео на это понадобилось чуть больше времени, потому что у него еще был младенческий жирок, который сейчас бесследно исчез.

Сейчас им двенадцать и тринадцать, и когда они сидят вместе – такие высокие и стройные, – остается только поражаться, насколько они похожи. Волосы на их макушках завиваются абсолютно одинаково, как начало знака вопроса. Я иногда спрашиваю себя, почему не увидела этого тогда – точно так же, как и многое другое…

Вас, наверное, удивляет присутствие воды. Меня – тоже. Каждый раз, когда я вижу их вот так, даже не плавающими и не ныряющими, что-то сжимается у меня внутри. А ведь они, как все мальчишки, хотят соревноваться: кто быстрее, выше, глубже… Кто дольше сможет просидеть под водой…

Иногда мне снится, что я уплываю в прошлое и шепчу встречному ветру, чтобы он добрался до той, прежней Софи… И подсказал бы ей, когда она впервые появилась на деревенской площади, чтобы бежала оттуда без оглядки. А еще подсказал той Софи на поезде, что всё кончится хорошо.

И нашептал, что это именно Тео, а не какой-то специальный учитель или необычные тренировки, убедит Бена войти сначала на мелководье возле берега, а потом до колен в речку с рыбачьей сетью. В лягушачий бассейн. И, наконец, в большой бассейн, во что я никогда не поверила бы. Печальный и молчаливый малыш Тео. Который в конце концов стал для всех нас самой большой мотивацией…

На юг Франции мы приезжаем каждое лето в течение последних восьми лет. Это было случайное открытие – и все благодаря Хелен. Один из родственников ее покойного супруга, владеющий поместьем на севере Франции, каждый год сдает это место. Мы решили воспользоваться ее рекомендациями – и ни разу не пожалели об этом. Это как второй дом, с настоящим семейным духом, захламленными буфетами, разномастной мебелью и служанкой, которая, не веря во влажную уборку, заметает пыль под кровати и всё свое время посвящает игре с детьми.

Мне это место нравится из-за цветов. Белая, с зелеными ставнями вилла стоит на месте, кажется, только благодаря вьющимся ползучим растениям, которые, обвиваясь вокруг нее и переплетаясь друг с другом, тянутся к солнцу. И хотя к моменту нашего приезда глициния и ломонос успевают отцвести, на стенах всегда избыток белых, похожих на колокольчики цветов, которые трепещут на ветру и наполняют веранду восхитительным ароматом. Названия их я не знаю, но аромат почувствую где угодно.

Мальчики, абсолютно равнодушные к садоводству, любят виллу за ее бассейн – он больше и глубже многих, с прекрасным видом.

Сегодня они особенно возбуждены, потому что завтра прибывает Хелен со своим «кавалером» Джорджем, которого Бен с Тео обожают. Они называют его «бойфрендом», а он притворяется, что такое прозвище ему не нравится, хотя тайно обожает его и громко хохочет:

– Я уже давно не мальчик[94], ребята…

Хелен встретила его несколько лет назад. Джентльмен до мозга костей. Парусиновые костюмы. Шляпа-панама. У Джорджа букинистический магазин в Труро, и он всегда привозит с собой целый чемодан книг для мальчиков. А еще он умеет показывать карточные фокусы и цитирует наизусть юмористические стишки с довольным лицом, розовым после портвейна, выпитого за обедом. В общем, Джордж – один из тех идеальных гостей, у кого всегда с собой масса интересных историй для рассказа и куча энтузиазма и энергии для занятий чем угодно. Хелен в его компании расцветает. Как и все мы.

Ах да, Хелен. Ну, что я могу сказать… В том кошмаре много лет назад я даже не позвонила ей, чтобы сообщить, когда мы появимся в Корнуолле. Или сколько там пробудем. Вскоре после того, как мальчиков выписали из больницы, я просто свалила все вещи в машину и отправилась – совсем как тогда – за карнавальным костюмом.

– Можешь жить столько, сколько хочешь. – Вот и всё, что она сказала мне тогда, и это было здорово, потому что первые несколько дней я только спала. Как будто мое тело в конце концов поддалось усталости, настолько абсолютной, что она захватила меня полностью.

В то первое утро я смотрела в окно, как Хелен взяла всё в свои руки и повела мальчиков в старый садовый сарай, в котором разыскала качели. Их повесили на большое дерево, нависшее над тропинкой к морю. И в самом начале мне казалось, что Тео проводил на них почти всё свое время. Печальный и молчаливый маленький Тео раскачивался вперед-назад.

«Вперед-назад».

С нами очень быстро связались социальные службы – они прислали из местного офиса очень милую леди в ярко-розовых одеждах, которая объяснила, что всё может быть «организовано», как только мы будем готовы. Но как я могла пойти на такое?

Печальный и молчаливый маленький Тео.

Вперед-назад.

Они стали искать его возможных родственников, и часть меня начала молиться, чтобы у него оказалась какая-нибудь далекая тетка или крестная, или вообще хоть кто-то. Но этого не случилось. В мире не было ни одного человека, готового взять его к себе, а я не хочу притворяться святой и утверждать, что какое-то время, глядя на Тео, не представляла их вместе. Марка и Эмму. Тео смотрел на меня ее глазами. И в профиль его нос был копией ее носа.

Но каждый раз, когда на меня накатывало и я начинала думать о том, что неплохо было бы пригласить леди в розовом, я представляла себе растерянное лицо Тео в окне ее машины, увозящей его, и руки у меня опускались.

Так что в конце концов нам пришлось пройти через кошмар тестов на определение отцовства. Юристы. Бланки. Встречи. Мне приходилось сидеть в одной комнате с Марком и пытаться вести себя как взрослой, вместо того чтобы кричать и кусаться, чего мне хотелось каждый раз, когда я видела его в те первые дни. Помню, как я задумалась: а что, если Эмма солгала?

Что, если Тео – не сын Марка?

А потом, когда результат теста оказался положительным (и окончательным), я не знала, что, черт возьми, я должна чувствовать или… делать? Марк не мог забрать Тео в Лондон – по крайней мере, не с самого начала, – и потому мы сошлись на этом компромиссе: Тео остается с нами в Корнуолле, а Марк снимет небольшую квартирку в Хелстоне, чтобы мальчики могли приезжать к нему на уикенд. Это дало мне возможность хоть как-то вздохнуть.

Полный сюр. Теперь, когда я думаю о том времени, все выглядит так, будто мы жили в параллельных вселенных. И это продолжалось больше года. Марк отчаянно хотел, чтобы я пустила его назад. И оба мы играли в стойких оловянных солдатиков…

Двенадцать полных месяцев я говорила ему твердое «нет». Без вариантов. А потом сказала: «Может быть…» А через два года?

Я наблюдала за его поездками из Лондона в Корнуолл. За тем, как Марк возил мальчиков на рыбалку. А потом выслушивала их рассказы. Как он учил их бросать камушки, чтобы те скользили по поверхности воды. Как возил их в бухту Кайнанс. Как водил в походы по пустошам. Иногда Марк ездил на поезде, иногда летал, а иногда добирался на машине из проклятого Лондона до самого Лизарда.

Я притворялась, что ненавижу его.

Но когда наконец поняла, что ненависти нет, я вдруг открыла для себя, что просто боюсь его любить. И это было гораздо печальнее и ужаснее. Потому что даже в страшном гневе я не могла представить себе Софи без Марка.

Эту самую Софи, у которой теперь было собственное PR-агентство[95] в Труро, каждый год удваивающее свой финансовый результат. Эту самую Софи, у которой сначала было два офиса, потом три, а вскоре – пять, и во всех заключались контракты и царил абсолютный хаос.

Сейчас мы живем в самом сердце Труро – в трехэтажном доме георгианской эпохи с небольшим, обнесенным стеной садом, всего в нескольких шагах от центра города. Первые два года мальчики проводили часть своих каникул с отцом, и Хелен на это время забирала меня к себе (мы отправлялись на охоту за книгами с Джорджем, после того как он появился на горизонте) или занимала чем-то еще, только чтобы я не спала в их постелях и не нюхала их одежду.

На какое-то короткое время у меня появился друг. Ресторатор. Очаровательный. Смешной. Разведенный. Он собирался открыть бутик-отель[96] в Сент-Айвсе и даже детям понравился. А потом как-то слишком активизировался, и вот тогда я поняла

Когда мы были не вместе, Марк каждую нашу годовщину писал мне любовное послание. Длинное, полное извинений и воспоминаний и любви к двум мальчикам. И ко мне. Он честно признался, что попытался начать все сначала с какой-то женщиной, но у него ничего не получилось. Так что после второго послания, на второй год, я подумала: а почему нет? Не потому, что чувствовала себя одинокой, и не потому, что была на сто процентов уверена, что у нас все получится, а потому, что наконец поняла, что Эмма могла сделать с человеком…

Так что пока мы «сожительствуем» по выходным. Марк продал компанию в Лондоне и открыл новое агентство, поменьше, в Бристоле, где с понедельника до среды живет в апартаментах с видом на море. По словам мальчиков, там «гораздо круче, чем в Труро». И теперь он может трудиться прямо на дому.

Это тоже компромисс, но он работает. Правда, к сожалению, в Девоне не так много крупных клиентов.

Нынче, в нашей новой жизни, я все реже вспоминаю Тэдбери, так что для меня было полной неожиданностью увидеть деревню на прошлой неделе по местному телевидению. Получилось что-то вроде холодного душа. Церковь и площадь совсем не изменились, а вот магнолии стали гораздо выше. Главной новостью программы оказалось то, что в деревне наконец-то, после стольких лет отсрочек и политических споров, открыли объездную дорогу. Сколько раз этот проект то ставили на первое место в списке самых необходимых, то вдруг передвигали в самый конец из-за проблем с бюджетом. Показали интервью с Хизер, и мне было странно, но очень приятно увидеть ее. На Рождество и на дни рождения мы обмениваемся с ней открытками, в которых она обычно сообщает мне все новости. Последний раз написала мне, что вся деревня полна слухами о паре, переехавшей в бывший дом Хартли. Они оказались неплохими антрепренерами. Взяли на себя управление почтой, после того как старина Берт ушел на пенсию, и кулинарией. Моей кулинарией. Я продала им все оборудование и планы, чтобы разом от всего избавиться, а они, очевидно, смогли превратить ее в полномасштабный деревенский магазин с едальней и доставкой мяса и органических овощей местного производства. И добились большого успеха. Бог им в помощь.

Остальные новости нам сообщал Натан, надолго сохранивший свою удивительную дружбу с Тео. Каждый год он присылает открытку на Рождество – всегда с изображением малиновки – и щедрый подарок. Тео хранит все эти открытки у себя под кроватью.

Одна из его новостей состоит в том, что детектив-инспектор Мелани Сандерс вышла замуж за Тома и переехала жить в дом на окраине деревни.

Время от времени Натан появляется у нас, и мне больно смотреть, какой же он потерянный. Кажется, Натан искренне уверен в том, что именно он должен был раскусить Эмму. Понять ее намерения. Остановить ее. И не хочет слушать, когда мы говорим, что подобные мысли преследуют нас всех.

Натан рассказывает, что Джил Хартли перевели в тюрьму открытого типа[97] и что скоро она должна выйти на свободу по УДО[98]. Было время, когда я размышляла, не стоит ли написать ей? Но что я ей скажу? Во время суда мы узнали, что Джил много лет очень хотела ребенка, а Энтони говорил ей, что еще не готов к этому. А потом Эмма, в этой гребаной палатке, безжалостно рассказала ей о любовной связи Энтони и о том, что его любовница беременна.

«Вы имеете право это знать, Джил. Если б я была на вашем месте… И если б меня так унизили… Вытерли об меня ноги… Вы же – кормилец в семье, в то время как он… Я не знаю, что бы я сделала…»

На суде зачитывали отрывки из дневника Эммы, который извлекли из ее компьютера. «Туповатая Софи» – вот как она меня называла. А Натан? Оказалось, что она сама разбила кирпичом свое окно, чтобы привязать того покрепче. Странная и пугающая логика: «Если к А прибавить Б, то… я сделаю вот это». Эмма сцепилась с Энтони на ярмарке, но не шантажировала его, поскольку оказалось, что он разорен. Меня в Корнуолле она преследовала, по-видимому, для того, чтобы послать Марку мои фото как угрозу, но передумала, испугавшись, что тот может передать их в полицию. А когда Марк стал тянуть время, Эмма, находясь под прессом банков и ростовщиков, взбесилась и потеряла терпение.

«Это не моя вина. Мои деньги у Тео… МОИ ДЕНЬГИ!»

Согласно ее компьютеру в последний момент она искала места с открытой водой в Дартмуре. Глубокие пруды. Изолированные от остального мира. Иногда Бен просыпается от ночных кошмаров.

«Она везла нас плавать, мамочка… Говорила, что для тебя это будет сюрпризом. Что она научит меня плавать…»

У меня тоже бывают кошмары, во время которых я вижу, как Эмма ведет мальчиков к воде, а я кричу им, чтобы они бежали. Бежали без оглядки… А потом она уговаривает их идти на глубину или просто толкает их туда, и я кричу еще громче, но мои слова остаются неслышными… И я задерживаю дыхание и начинаю считать.

«Как долго вы продержитесь?»

Я пережила период, когда моим главным желанием было понять, как человек может быть настолько порочным. Настолько сумасшедшим. То есть я хочу сказать: какой смысл было причинять вред Бену? Наказать Марка за то, что тот не смог заплатить? Но как можно было всерьез надеяться, что удастся выйти сухим из воды? Правда, такие попытки понять в конце концов оказываются тщетными и превращают человека в своего рода сумасшедшего. Я разыскала мужчину, с которым она жила в Манчестере.

«Вначале она очень возбуждала, – сообщил он мне. – Вся такая порывистая… Заставила меня поверить, что я у нее – единственный. А потом стала красть у меня. Однажды ночью я проснулся, а она просто сидела рядом и смотрела на меня этим своим действительно жутким взглядом».

Потом этот мужчина писал мне письма. Бесконечно длинные. Напыщенные, полные обид, в которых все еще продолжал накручивать сам себя. Он писал, что не только чувствует себя идиотом, но и очень испуган. Что она так легко обвела его вокруг пальца. Ведь всё получилось так естественно…

«Она говорила, Софи, что у нее еще ни с кем в жизни не было так, как со мной. И я ей верил».

В конце концов мне пришлось позвонить ему. И жестко поговорить.

Хорошенького понемножку.

В передаче, посвященной открытию объездной дороги, показали архивные кадры того, что произошло с мальчиками. Мне пришлось выключить телевизор. И отключить антенну, чтобы дети не могли это увидеть.

Тео об Эмме рассказал Марк. Сама я не смогла этого сделать.

Они позвонили нам домой незадолго до того, как мальчиков выписали и я увезла их в Корнуолл, – после операции у Эммы развилось какое-то неожиданное осложнение. Отказали легкие. И она умерла. Так что администрация больницы разыскивала ее родственников – кого бы предупредить…

* * *

Боже мой, что бы я делала без Хелен! Ее друг Патрик – детский психиатр на пенсии – приехал в Корнуолл, чтобы спасти нас. Оказалось, всё, что бы я ни делала с Тео, было абсолютно неправильно. Я слишком настойчиво пыталась заставить его говорить. Уговаривала и упрашивала. Притворялась, что не понимаю его кивков и жестов.

«Пожалуйста, Тео. Прошу тебя, поговори со мной».

Но избирательный мутизм не так просто поддается лечению. Дети обычно настолько нервничают, что боятся услышать звуки своего собственного голоса. А моя настойчивость лишь усложняла ситуацию.

«Просто любите его, – посоветовал мне друг Хелен. – Притворитесь, что вам всё равно, будет он говорить или нет. Снимите с него этот гнет. И уделяйте ему столько времени, сколько потребуется».

Просто любите его…

Я смотрю сейчас на него, сидящего возле бассейна. Я люблю его всем сердцем. Не верится, что когда-то я сомневалась, смогу ли полюбить его. Но это чистая правда: изначально я оставила Тео с нами не потому, что он был сыном Марка, а потому, что мне было его невероятно жалко. Потому, что я не смогла бы пережить пересуды окружающих, если б позволила увезти его.

Мне кажется, я думала тогда, что, когда он немного подрастет, Марк увезет его в Лондон. И найдет ему няню…

Но у детей, лишившихся матери, в глазах появляется непереносимая боль, она проникает вам глубоко в сердце и сжимает его так сильно, что невозможно дышать.

И в конце концов Тео заговорил именно со мной. И по утрам забирался ко мне в постель, весь дрожа и цепляясь за меня.

Прорыв случился тогда, когда Патрик научил меня технике «демонстративной передачи действия». Я заметила, что, находясь у себя в комнате в одиночестве, Тео иногда шепчет что-то своей любимой игрушке. Маленькой черно-белой обезьянке с длинным загибающимся хвостом и глазами-бусинками. Это я купила ему ее в зоопарке. Патрик объяснил, что «демонстративная передача» подразумевает непрямое общение, которое в итоге побуждает разговаривать через посредника. Иногда дети с избирательным мутизмом говорят только с каким-то одним родственником или другом. И больше ни с кем. Вся штука состоит в том, чтобы наблюдать, ждать – и в нужный момент использовать этот мостик.

Так что в один прекрасный день, когда Тео тихонько разговаривал со своей обезьянкой, я появилась в дверях и задала игрушке вопрос:

– Обезьянка, ты не знаешь, может быть, Тео хочет пить?

К моему изумлению, Тео выдержал паузу, наклонил набок голову, а потом прошептал на ухо игрушке:

– Тео говорит – да, пожалуйста. Апельсиновый сок.

И я стояла в дверях, пытаясь выглядеть спокойной, в то время как меня охватило чувство глубочайшего осознания того, что я сделала и как это отразится на нашем будущем.

И что Тео станет моим вторым ребенком…

* * *

С того самого дня все развивалось медленно, но верно. Постепенно Тео стал говорить со мной не только с помощью игрушки, но и напрямую. А потом через меня заговорил с Хелен и опять с Беном. Наблюдать за этим было одновременно и грустно, и удивительно – казалось, что мы играем в испорченный телефон, чтобы вернуть Тео в наш мир.

Мы так и не знаем, что ему пришлось пережить с Эммой. На что она действительно была способна. Бумаги, найденные в доме ее матери, подтверждали, что та многие годы прикрывала дочь. Наркотики. Мошенничество. Бесконечные долги.

Шли даже разговоры об эксгумации тела Клэр во Франции. Эвелин, сиделка, была уверена, что ее смерть была на совести Эммы. Но в конце концов эти разговоры прекратились. Я тогда здорово разозлилась. Денег не было, следователя не было, и, что самое страшное, это никого не волновало. Но некоторые бумаги, переданные матерью Эммы юристам, подтверждали худшее опасение Патрика: Эмма была социопатом[99].

В полном смысле этого слова.

Бесконечные отчеты частных врачей, наблюдавших за Эммой в детстве. И во всех один и тот же вердикт: полное отсутствие моральных обязательств.

Вы можете себе такое представить? Ни малейшего приступа совести… за всю жизнь! А если коротко, то полное отсутствие способности любить или заботиться о ком-нибудь, кроме себя.

На эту тему написаны горы статей и книг… «Социопат рядом с вами». Я выяснила, что их не так уж мало. В некоторых исследованиях утверждается, что социопатом является каждый двадцать пятый житель Земли.

Я беспокоилась, что это может передаться по наследству, но Патрик посоветовал мне «заткнуться». Тео – самый добрый и нежный ребенок на свете.

«Расскажи мне о моей другой маме», – иногда просит он. Тео, слава богу, был тогда слишком мал, чтобы запомнить все те ужасы. И поэтому для него я создала другую версию Эммы. И рассказываю ему истории о прогулках по берегу в то лето, а еще говорю, что мама его очень сильно любила и теперь следит за ним с небес. Каждый божий день.

А иногда он пытается использовать это против меня.

«Моя настоящая мама поняла бы…»

Настоящая?

Однажды я зашла на сайт, посвященный приемным родителям. И вот что вычитала там: «Не та мать, которая родила, а та, которая вырастила».

И в те дни, когда кажется, что всё идет не так, когда я сомневаюсь в себе, когда вижу, что он смотрит на фото Эммы, когда нахожу у него под подушкой картинку с малиновкой, только эта мысль заставляет меня держаться. И я начинаю молиться и надеяться, что так же нужна ему, как он необходим мне.

Ведь я только сейчас, с помощью Натана, поняла, что значит для него эта птичка. Бедняжка Тео отпустил малиновку на свободу и смотрел, как она летит; он отправил вместе с ней частичку своей души. Поэтому тайно рисовал ее на руке, а по ночам мечтал о том, как она летает, свободная и никого не боящаяся, – потому что именно этого ему не хватало.

* * *

Я вижу, как подъезжает Марк. В этот раз из-за работы он приехал отдельно. Многие годы, наблюдая, как к дому подъезжает машина, будь то в Девоне, или в Корнуолле, или здесь, во Франции, я представляла себе, что вот сейчас она наступит. Расплата. Что это – полиция.

Я всегда верила, что рано или поздно они появятся, что это просто вопрос времени, что они найдут какое-то изображение. На камерах наружного наблюдения? Или разыщут свидетеля?

Но сейчас, после всех этих лет? Я начинаю думать, что все… действительно закончилось.

* * *

Я никогда этого не планировала. И до сих пор помню всё, как во сне.

Когда в больнице, навещая мальчиков и проходя мимо палаты Эммы, я поняла… Это был мой шанс. Сестра отошла от своего поста. За Эммой никто не следил. В палате находились только она и приборы. И было слышно лишь попискивание мониторов.

Сказать правду? Это оказалось даже слишком просто. Заставить их замолчать. Отсоединить кислородную трубку. И каждую минуту я ждала, что кто-то войдет в палату.

Чтобы остановить меня.

Но никто не вошел. И я наблюдала, как меняется ее лицо, как ее голова мечется по подушке. Ей не хватало воздуха. А я задержала дыхание и начала считать так же, как считала тогда, в поезде. И поняла, что в этот самый момент стала другой женщиной. Женщиной, которую я не знала и которой не хотела быть.

Я ждала и ждала, пока она наконец не затихла. Пока я не уверилась на все сто. А потом опять присоединила трубку и вышла.

Вернувшись домой, я мерила шагами кухню и все ждала, когда за мной приедут.

Но вместо этого раздался телефонный звонок, и нам сообщили, что Эмма умерла.

* * *

Сейчас, благодаря Натану и Тому, я знаю, что было проведено внутреннее расследование. Сиделка, которая в тот момент отвечала на звонок своего сына-подростка, понесла наказание. Случившееся зарегистрировали как смерть от естественных причин. Оказалось, что в больницах ежегодно сотни пациентов умирают от проблем с кислородом.

Иногда я даже говорю себе, что придумала всё это, что она всё равно умерла бы.

Но знаете, что самое главное? Меня это совсем не волнует. И я не ощущаю никакой вины. И самое страшное то, что, если б время повернуло вспять, я поступила бы точно так же.

Потому что я больше не верю во всеобщую справедливость. И я уже не та Софи, которая воспринимала мир только как черное и белое. Хорошее и плохое.

Наблюдая за тем, как умирает Эмма, я знала, что не имею права позволить ей выкрутиться из этой ситуации и вновь угрожать моей семье.

* * *

И вот я наблюдаю, как Марк приближается, проезжая мимо виллы на противоположном склоне холма. Это великолепное белоснежное здание с десятками цветочных горшков, полных ярких розовых, красных, синих и белых цветов, каскадами спускающихся с террасы.

Я ничего не говорила Марку – и никогда не скажу. Иногда мне кажется, что он меня понял бы. Понял бы, что я сделала это ради Бена. Ради Тео. Ради любви.

А потом я вспоминаю, как голова Эммы елозила по подушке, когда ее легкие пытались сделать вдох. И меня охватывает ужас, что я могла там стоять и ничего не делать.

Я. Софи. Обычная жена и мать…

И я понимаю: весь ужас в том, что мне придется научиться жить со всем этим.

Потому что я стала такой.

Потому что Эмма сделала меня такой.

Я действительно думала в ту жуткую поездку на поезде, что самое страшное и важное – это понять, на что способны другие люди.

Но… оказалось, что есть вещи пострашнее.

Понять, на что способна ты сама, – перед лицом беды и ради любви.

От автора

Большое спасибо за то, что прочитали мой роман. Его идея появилась в те годы, когда я работала журналистом, после очередного разбирательства в суде, когда я была поражена тем, насколько сложно бывает разглядель зло в человеке.

Начиная свою карьеру журналиста, я наивно полагала, что всегда будет какой-то «знак», нечто в поведении человека или в его биографии, что выдаст его. Но потом столкнулась с делами людей, чьи поступки пугали меня гораздо больше, чем поступки очевидных преступников. Волки в овечьей шкуре. Люди, похожие на мою придуманную Эмму.

Проблема в том, что человек, имеющий «совесть», ожидает, что у других она тоже есть, поэтому анализирует их поведение в соответствии с собственными стандартами. Но истинные социопаты не могут понять, почему людей волнуют какие-то правила или законы… или жизни и чувства других людей.

Я наблюдала так много свидетелей и жертв, которые были абсолютно потрясены после встречи с подобного рода преступниками и совершенно не могли поверить в то, как их обвели вокруг пальца, что решила попытаться рассказать об этом в своей истории.

Искренне надеюсь, что вы получили удовольствие, читая мой роман, и если это так, то буду благодарна вам за отзыв на «Амазоне». Это поможет другим обратить внимание на мои произведения.

Я всё так же люблю общаться со своими читателями, так что не стесняйтесь. Вы можете найти мою страничку в Сети по адресу: www.teresadriscoll.com, написать мне в «Твиттер» @teresadriscoll или на мою страницу на «Фейсбуке»: www.facebook/ TeresaDriscollAuthor.

Наилучшие пожелания всем вам,Тереза.

Благодарности

Как и в каждой своей книге, я прежде всего благодарю свою семью, потому что они – не только мои главные вдохновители, но и люди, которым приходится терпеть все изменения в настроении автора, что неизбежно в процессе создания произведения.

Пит, Джеймс и Эдвард – я вас обожаю.

Спасибо также моей «второй» семье – всем авторам, блогерам и читателям, так щедро делящимся со мной своей дружбой, советами и поддержкой. Особенно это касается авторов – участников Фестиваля детективной литературы в Харрогейте, которые были так добры и гостеприимны и успокоили меня во время моего первого приезда.

Сердечные благодарности моим издателям «Томас энд Мерсер» и терпеливым редакторам Джеку Батлеру и Софи Миссинг, которые давали мне блестящие советы, когда я работала над этой историей.

И, как обычно, моя особая благодарность человеку, позволившему сбыться моим мечтам, – агенту Маделайн Милбурн.

Примечания

1

Парамедик – в англоговорящих странах специалист с медицинским образованием, работающий в службах медицинской помощи, аварийно-спасательных и военных подразделениях и обладающий навыками оказания экстренной медицинской помощи на догоспитальном этапе.

2

Пастернак – многолетнее травянистое растение, которое широко применяется в кулинарии и кондитерском производстве.

3

То есть признать свое поражение.

4

Плитняк – пластины природного камня. Представляет собой плоскую плиту различной формы. Средняя толщина плитняка – от 12 до 150 мм.

5

Один из районов на юге Лондона.

6

Девон, или Девоншир – графство в Юго-Западной Англии.

7

Тотнес – рыночный город в дельте Дарта в Девоншире, Англия. Является центром музыки, живописи, театра и альтернативной медицины; известен как место, где можно жить богемной жизнью.

8

Жест указательным пальцем и мизинцем – считается магическим знаком, защищающим от зла.

9

Британский музыкант, композитор, телеведущий, лидер джаз-группы «Джулс Холланд и его ритм-н-блюз-оркестр».

10

«Дарджилинг» – сорт чая, выращенного в окрестностях одноименного города (северная горная часть Индии в Гималаях).

11

Имеется в виду голубая полоска в тесте на беременность.

12

Софи имеет в виду женскую борьбу в жидкой грязи.

13

Один из районов Лондона.

14

Сокращенное название тираннозавра.

15

В переводе с английского языка означает «яблоко».

16

Охотничья порода собак, выведенная в Великобритании в XIX в. Золотистые ретриверы – очень добрые, умные, ласковые, игривые и спокойные собаки, хорошо уживаются с детьми.

17

«Веллингтоны» – высокие кожаные (позже – резиновые) сапоги, названные так в честь герцога Веллингтона, который переобул в них английскую армию.

18

Одно из направлений примитивизма XVIII–XXI веков; отличается простотой, ясностью и непосредственностью выражения.

19

Известная компания по производству детских автомобильных кресел.

20

Уникальный спа-отель на острове Бург был излюбленным местом отдыха и лечения лондонского бомонда.

21

Ар-деко – влиятельное течение в изобразительном и декоративном искусстве первой половины XX в.; эклектичный стиль, представляющий собой синтез модернизма и неоклассицизма.

22

Загородный дом в графстве Девон. Замок поднимается из скалы высотой 61 м, возвышающейся над рекой Тейн. Последний по времени замок, построенный в Англии.

23

Популярный в Англии противопростудный препарат.

24

Гарри Гудини (наст. Э́рик Вайс, 1874–1926) – известный американский фокусник начала ХХ в. Софи намекает на его знаменитый фокус с таинственным исчезновением из закрытого ящика.

25

То есть тренер по лайф-коучингу, задача которого состоит в том, чтобы помочь человеку реализовать себя в какой-то важной для него сфере с применением тех скрытых ресурсов и потенциала, которые ранее им не использовались.

26

«Пиммс» – марка британского спиртного напитка, изготавливаемого на основе слабоалкогольного летнего пунша (его еще называют «фруктовой чашей»), в состав которого также входит содовая (лимонад), имбирный эль, фруктовый сок, кусочки фруктов, огурцы и пр.

27

Железная дорога, идущая вдоль Атлантического океана в городке Долиш (графство Девон, Великобритания). Во время непогоды проходящие по ней поезда накрывают штормовые волны.

28

Это действительно произошло 4 февраля 2014 г.

29

Коллапс легкого (или пневмоторакс) – скопление воздуха или отдельно взятых газов в плевральной полости между легким и грудиной в результате повреждения.

30

В английском тексте – игра слов: Мелани сравнивает состояние художника, погруженного в творчество, со смертью.

31

Обувная серия фирмы «AirWair Ltd». Со времени появления на рынке достигла интернационального культового статуса.

32

Традиционный английский пирог с начинкой из картофеля, лука и сыра. Его еще называют «Девон-пай», так как считают, что рецепт происходит из Девона.

33

Место проведения матчей по крикету в Плимуте, Девоншир. Первый матч состоялся в 1858 г.

34

Лизард – мыс и полуостров в графстве Корнуолл, Англия. Самая южная точка Британии.

35

Популярные курорты на северном побережье Корнуолла.

36

Крем для грудничков, который используется для профилактики опрелостей.

37

В Англии место преступления огораживается лентой бело-голубой расцветки.

38

Этот термин в Англии иногда употребляют в переносном значении, когда хотят сказать, что человека увольняют с работы. В действительности он обозначает бумаги, которые человек получает на руки после увольнения.

39

Одна из профессиональных социальных сетей.

40

Портлевен – городок и рыбный порт рядом с Хелстоном в Корнуолле.

41

Бухта Кайнанс считается одним из самых фотографируемых и романтичных мест Корнуолла.

42

Патологическая реакция, которая развивается через некоторое время после воздействия.

43

Деревня и рыбный порт на побережье Корнуолла.

44

В парапсихологии и научной фантастике: призрачный двойник. В литературе эпохи романтизма – двойник человека, появляющийся как темная сторона личности.

45

Труро – административный центр Корнуолла, самый южный город Великобритании, имеющий статус «сити».

46

Положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведет к ухудшению его позиции.

47

Коронер – чиновник, в обязанности которого входит расследование всех случаев внезапной или подозрительной смерти.

48

«Х» означает поцелуй. Это сокращенное графическое изображение эмодзи, используется в электронных сообщениях и на веб-страницах.

49

Хроническое аутоиммунное заболевание, при котором поражается оболочка нервных волокон головного и спинного мозга. Поражает в основном молодых людей.

50

Аппарат искусственной вентиляции легких.

51

Имеется в виду выражение «последняя соломинка ломает спину верблюда» (библ.).

52

Экстракорпоральное оплодотворение – медицинская технология преодоления бесплодия, при которой оплодотворение яйцеклетки происходит в искусственных условиях вне организма матери.

53

«Боллинджер» – популярная марка шампанского.

54

Игра слов. Название можно перевести как «продвижение», то есть основной вид деятельности любой рекламной компании.

55

Копирайтер – специалист по написанию текстов презентационного и рекламного характера.

56

Такова жизнь (фр.).

57

Бывшие патрульные тропы сейчас образуют самый длинный в Великобритании Национальный пешеходный маршрут, проходящий через все бухты, ущелья и рыбацкие поселки Сомерсета, Девона, Корнуолла и Дорсета. Чтобы пройти всю дорогу, понадобится около восьми недель.

58

Около 1014 км.

59

Название начала третьего действия оперы «Валькирия», второй из четырех опер Р. Вагнера, составляющих цикл опер «Кольцо Нибелунгов».

60

Роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888), опубликованный в двух частях между 1868 и 1869 гг. В романе описывается жизнь четырех сестер семейства Марч.

61

Главный персонаж серии книг шведской писательницы А. Линдгрен.

62

Герои готического романа шотландского писателя Роберта Стивенсона. По жанру – переосмысление темы двойничества, традиционной для романтизма и готического романа. Мистер Хайд, совершающий чудовищные злодеяния, – это доктор Джекил, в котором злое начало получало власть и могло спокойно грешить в той же оболочке.

63

Книги Лоры Инглз Уайлдер, американской писательницы, рассказывающие о жизни семьи первопроходцев времен освоения Дикого Запада.

64

Тест, который помогает определить наиболее благоприятное время для зачатия.

65

Расположен в заповеднике RSPB, Девон – единственное место обитания огородной овсянки в Англии.

66

190–193 см.

67

Обычно дверь от пола до потолка, обеспечивающая выход в сад.

68

Стоянка для яхт.

69

В данном случае имеется в виду средний палец, или «фак» (от англ. fuck) – неприличный жест, который служит прямым оскорблением или грубым требованием оставить в покое, «отвязаться».

70

Вымышленная планета, которая появляется в комиксах, опубликованных «DC Comics», и является родной планетой Супермена.

71

Напоминают по форме шпильку, но ниже.

72

Регион на северо-западе Франции.

73

Коммуна в Финистере, Бретань.

74

Город в Бретани, возле которого находятся знаменитые Карнакские камни – крупнейшее в мире скопление мегалитических сооружений.

75

Портовый туристический город.

76

Мероприятие, заключающееся в том, что один человек или чаще группа людей выпивают последовательно в нескольких пабах или барах.

77

Простой и довольно эффектный способ приготовления яиц, предполагающий отваривание яйца в горячей воде без скорлупы.

78

Королевская служба уголовного преследования – система государственных органов исполнительной власти, осуществляющая уголовное преследование лиц, совершивших преступление, а также поддержание обвинения со стороны государства по серьезным уголовным делам в суде Короны.

79

Патология, при которой у детей развивается немота в определенные моменты и в случаях присутствия каких-то конкретных лиц при полной сохранности речевого аппарата. Эти дети сохраняют способность понимать речь и могут свободно говорить в иных условиях.

80

Кредитный рейтинг – специальная оценка частного лица или коммерческой организации на способность исполнять финансовые обязательства перед кредиторами в строго установленный и заранее оговоренный срок.

81

Район города, в котором процветает проституция. Название произошло от красных фонарей, которые стоят в окнах публичных домов.

82

Я? (Фр.) Саркастическое выражение, которое используют в качестве ответа на обвинение.

83

Паддингтон – крупный железнодорожный узел в одноименном районе округа Вестминстер в северо-западной части Лондона.

84

Лондонская улица, одна из основных улиц Вестминстера. Самая оживленная торговая улица (548 торговых точек), известная главным образом своими фешенебельными магазинами.

85

Полуофициальное название территории к востоку и юго-востоку от центра Лондона, протянувшейся по обоим берегам Темзы восточнее Тауэра.

86

Термин, обычно используемый в контексте бизнеса и применяемый к широкому диапазону действий для создания и повышения эффективности работы команды.

87

Дверь, состоящая из двух частей, верхней и нижней, открывающихся независимо друг от друга.

88

Ломонос (клематис) – многолетний травянистый или древесный декоративный кустарник.

89

Джодпуры – индийские бриджи для верховой езды, широкие вверху и сужающиеся книзу.

90

Популярный в Англии бисквитный торт, который очень любила королева Виктория.

91

Эмпатия – способность осознанно сопереживать текущему эмоциональному состоянию другого человека, разделить с ним эти эмоции, прочувствовать их.

92

Фамилия может быть переведена как «искрящая», «сверкающая».

93

Автор имеет в виду нарукавные надувные повязки, используемые при обучении детей плаванию.

94

Английское слово «бойфренд» состоит из двух слов – «мальчик» и «друг».

95

Агентство по связям с общественностью.

96

Вид отелей, первоначально появившихся в Северной Америке и Великобритании; представляет собой небольшой отель (от 10 до 100 номеров) с уникальным оформлением каждого из номеров.

97

Предоставляет заключенным максимум личной свободы.

98

Условно-досрочное освобождение.

99

Социопат – человек, страдающий расстройством личности, которое характеризуется игнорированием социальных норм, импульсивностью, агрессивностью и крайне ограниченной способностью формировать привязанности.


home | my bookshelf | | Это не сон |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу