Book: Сам без оружия



Сам без оружия

Алексей Сергеевич Фомичев

Сам без оружия

От автора

В основу сюжета этой книги положен одноименный сценарий Сергея Кузьминых, по которому был снят телевизионный сериал «Курьерский особой важности», с успехом прошедший на экранах в октябре 2013 года.

И я хотел бы выразить огромную признательность Сергею за предоставленную возможность воплотить его интересный и увлекательный замысел на бумаге!

Желаю всем приятного чтения!

Пролог

Первый летний день принес в Киото настоящую жару. Вопреки прогнозам небо было безоблачным, а солнце, яркое, каким оно может быть только на Востоке, изрядно припекало и заставляло все живое искать укрытие от своих лучей.

Как же хорошо было находиться в просторной комнате, куда солнце не проникало, а приятную прохладу дарил легкий сквознячок, гулявший под потолком и между стен.

— А по срокам начало сезона дождей. Видимо, в этом году на пару дней запоздает…

Хозяин кабинета настоятель русской духовной миссии отец Николай отошел от окна и посмотрел на гостя, расположившегося в углу на диване.

— Привык я к здешнему климату, а все мечтаю опять снег увидеть, под дождичком смоленским босиком пройтись… — он мягко улыбнулся, развел руками. — Извините старика, на воспоминания потянуло.

Гость — выше среднего роста статный молодой человек в легком летнем костюме — понятливо кивнул.

— Я здесь неделю, и то по дому скучаю, а вы уже столько лет!

— Верно, скоро сорок лет как здесь. И хорошо знаю страну, людей. Можно сказать, ояпонился окончательно. Поэтому, Виктор Сергеевич, ваших сомнений разделить не могу.

— Это не мои сомнения, отец Николай. В Петербурге так считают. Да и во Владивостоке кое-кто. В военном ведомстве числят Японию среди врагов империи. Пусть не настоящих, а будущих.

— Эка вы хватили! Будущих!.. Позвольте усомниться в выводах ваших генералов. Япония изо всех сил стремится встать на ноги. Развивает промышленность, производство. Столько инженеров пригласили сюда! И своих умников растят, грамоте и наукам учат.

— Именно. За последние тридцать лет Япония сделала такой прыжок вперед, что обставила многих. Россию в том числе.

— И в этом угроза?

— Не только.

Гость достал платок и промокнул вспотевший лоб. Расстегнул ворот белой рубашки.

— Чаю, Виктор Сергеевич? — предложил настоятель.

— Да куда уж чаи гонять по такой жаре. Кваску бы!..

— А вот в самый раз. Да и не кипятком поить буду, холодненьким, с лимоном. Жажду утоляет лучше кваса.

Настоятель подошел к двери, громко позвал своего помощника и отдал тому распоряжение. Тот с поклоном исчез и вскоре вернулся с подносом, на котором стоял фарфоровый чайник и пиалы.

Настоятель сам налил гостю чай и протянул ему пиалу. Тот кивком поблагодарил, сделал глоток, прислушался к ощущениям и довольно улыбнулся.

— И впрямь хорошо. Благодарствую.

— Пейте, Виктор Сергеевич, пейте. Японцы чай очень как уважают, целые церемонии проводят.

— Это как?

— Чайные сады, домики, специально подобранная посуда, ритуалы. Обязательно беседы.

— Ну, у нас тоже любят поговорить, — усмехнулся гость. — И самовары ставят, и угощенье. Чем не церемония?!

Настоятель сам попробовал чай, довольно причмокнул губами.

— Вы долго здесь пробудете?

— Нет… еще пару дней. Сами понимаете, в моем ведомстве ждут вестей.

— Жаль. А то бы я вас пригласил к моим друзьям. Вы бы увидели, в чем разница между нашими посиделками и настоящей японской церемонией. Японцы очень большое значение придают ритуалам, деталям, порядку. И это касается всего.

— Это точно. Это мы уже заметили. И на Сахалине, и даже во Владивостоке. Японская разведка действует, причем все активнее. Простите, отче, я перебил вас.

— Пустое, — настоятель опять отошел к окну. — Я не знаю о японской разведке у нас. Но раз вы, офицер русской армии, прибыли сюда, значит, есть повод для беспокойства.

— Есть, отче, есть. Наступает новый век, двадцатый. Полгода осталось всего-то. Какими будут отношения Российской империи и Японии? Чего нам ждать от соседей? Чего они хотят? Ведь японцы не скрывают своих планов по Сахалину и по Китаю. Они готовят новую армию, где место самурайских дружин занимают регулярные части, вооруженные новым оружием. Они стремительно растут.

— И этот рост беспокоит Петербург?

— Да. Правда… — Гость развел руками, — у нас больше полагаются на былые победы, на славу дедов и отцов, на суворовского богатыря-солдата. И конечно, на авось. Но есть и те, кто думает иначе. Кто пытается заглянуть вперед на десять, двадцать лет. И кто видит, что одними штыками и суворовским натиском победы не одержать. Нужна разведка. Нужны свои обученные кадры, умеющие работать и в тылу врага.

— Вот опять вы о врагах! — мягко укорил настоятель.

— Простите. Однако мы не можем и дальше просто смотреть, как Япония наращивает силы. Нам нужны свои глаза и уши здесь. Нужны хорошо подготовленные люди, знающие язык страны, ее обычаи, традиции. Конечно, они должны быть хорошо образованны.

— И у вас такие есть?

— Нет, — честно признался гость. — Их надо растить, готовить. Годами, а то и десятилетиями. И начинать с детского возраста.

— Дети?.. — настоятель выглянул в окно. — Значит, вы пришли по души этих детишек? Затем прислали сюда этих мальчишек-сирот?

Гость тоже подошел к окну, выглянул.


В саду миссии, что был разбит неподалеку от семинарии, в тени толпились десятка полтора русских ребятишек восьми — двенадцати лет. Одетые в новую, еще не обмявшуюся форму, коротко стриженные, они сидели на траве. Их внимание было приковано к группе японских детей, что занималась на полянке под руководством пожилого учителя.

Те были одеты в старые заштопанные кимоно и выполняли приемы какой-то местной борьбы. Учитель изредка давал указания и поправлял учеников, а те азартно толкали друг друга, ставили подножки или ловко бросали на землю.


— Что это? Здешняя борьба? — спросил гость.

— Они называют это… если поточнее перевести — дзюу-дзюцу или дзюу-до…

— Дзюдо?

— Да. Ее не так давно создал один мастер, и теперь дзюдо в обязательном порядке преподают во всех школах и семинариях для физического развития.

— Вот как?! Они заботятся даже об этом! — гость покачал головой. — Воспитание здорового поколения начинается с раннего возраста. А у нас, кроме дворовых игр, ничего нет. Хотя этого хватает. Наши-то ребятишки покрупнее, посильнее.

— Не все решает сила, — покачал головой настоятель. — Я знаю учителя Сато, он рассказывал мне, что дзюу-до — это целый путь, наука, как побеждать более сильного, как использовать силу врага себе на благо.

— Не знаю, выстоят ли эти японцы против английских и французских боксеров, — усмехнулся гость. — Но швыряют друг друга ловко. А принцип интересный — использовать силу врага себе на благо. Это многое говорит о японцах. — Гость посмотрел на настоятеля. Несколько смущенно продолжил: — Да, отче. Дети, которых мы привезли, и будут постигать сложные науки, станут первыми кадровыми разведчиками. Мы решили попробовать… И если получится, можно ожидать высочайшего одобрения Его Императорского Величества! Верно, они сироты, их отцы сложили головы за Россию. Поэтому Россия и должна им помочь вырасти верным сынами, умело служить ей…

Настоятель бросил на гостя внимательный взгляд.

— Дело сие достойное. Не знаю, что уж из этого выйдет, но… я одобряю ваше решение. Хотя не перестаю считать, что Япония никогда не будет врагом России.

— Благодарствую, отче!

Вдруг поднявшийся шум за окном привлек внимание настоятеля, и он вместе с гостем обратил свое внимание на сад.


…А виноват был Сенька Картуз, самый старший среди мальчишек. Еще когда японские детишки выполняли упражнения, Сенька то и дело выкрикивал:

— Гляди, штаны у них короткие, а платья как у баб! Да еще перепоясались!

— Да они все так ходят! — возражал ему кто-то из мальчишек. — У нас на Сахалине их полно, тоже в таких платьях!

— Бедные все, да?

— У них даже император так ходит.

— Брешешь, сопливый, брешешь! Амператор в платье не ходит! — потешался Сенька.

— Ходит, ходит! Зуб даю.

— Вот я его тебе и выбью, сопливый!

Потом, когда японцы бросали друг друга на землю и били руками друг друга (правда, не в полную силу), Сенька презрительно сплевывал:

— Молотят, как мельница! А по носу вдарить не могут. Слабаки! Только пихаются!

— Это дзю-дзюзу… борьба ихняя.

— Это ты тоже на Сахалине видел?

— Ага. Один узкоглазый как вдарил рукой по доске, она пополам!

— Рука?

— Доска!

Сенька недоверчиво хмыкнул, покосился на японских детей.

— Доска!.. Ох брехун ты сопливый.

— Я не сопливый! Вась, скажи!


Взгляды мальчишек перешли на сидящего с краю паренька. Ростом он уступал Сеньке, но был плечистым, крепким. Вася единственный не был сыном солдата или унтера, однако как-то попал в группу и сперва мало с кем разговаривал. Ребята к нему не лезли, и даже Сенька обходил стороной.

На вопрос Вася не ответил, пожал плечами. Ломают доски японцы или нет, он не знал.

— Вот и выходит, что ты врешь, сопливый! — торжествующе проговорил Сенька. — На тебе щелбан за это!

Он ловко стукнул соседа по лбу, потом отпрыгнул в сторону и стал изображать движения японских учеников, строя дурашливые рожицы и взвизгивая.


Учитель закончил занятие и ушел из сада, а японские детишки все еще ходили по полянке, взмахивая руками. Сенька вдруг выскочил на поляну, оттянул пальцами кожу в уголках глаз, став похожим на японца, и задрыгал ногами.

Русские мальчишки покатились со смеху. Вася тоже улыбнулся и вдруг заметил на балконе японскую девочку лет десяти. Она смотрела вниз и чему-то улыбалась. Потом перехватила взгляд Васи и показал ему язык.

Сенька продолжал махать ногами, а потом прыгнул к одному из японских детей и стал кривляться перед ним.

— Сай-со-тай-то-касы-масы! — дурачился он. — Я тоже дзю-бзю могу!

Японские ученики неодобрительно смотрели на Сенькины выкрутасы, а потом один из них подошел к Сеньке и что-то сказал.

— Сопливый, что этот узкоглазый лопочет?

— Я не сопливый! — обидчиво воскликнул мальчик. — Он недоволен.

— Ща будет доволен. На, япоша!

И Сенька с силой толкнул японского ученика ногой в бедро. Тот отступил на шаг, что-то прошипел и вдруг неуловимо ударил ногой в живот Сеньке. Тот свалился на землю, зажал живот руками и заорал.

— Япошки наших бьют! — враз закричали несколько русских пацанов. — Меси их!

По такой жаре драться особо никому не хотелось. Да и Сенька, чудило, сам виноват, зачем полез? Но клич брошен, и сидеть на месте, когда все дерутся, нельзя.

Русские мальчишки бросились на японских. Завязалась куча-мала. Русские азартно размахивали руками и сопели. Японцы дрались молча. Они ловко ускользали от захватов, метко били и только шипели, когда получали удар.

Несмотря на численное превосходство русских, японские мальчишки постепенно одерживали верх. Вскоре на ногах остались только трое японцев и один Вася.

Он полез в драку самым последним, без всякого желания, и только когда заметил взгляд той девчонки с балкона. Она смотрела на него с жалостью, а Вася жалости не терпел.

Он бил расчетливо и нескольких японцев свалил, но и сам получил по лицу и по животу. Потом кто-то ловко перебросил его через бедро, но Вася вскочил, дал обидчику хорошего леща и только сейчас заметил, что стоит один против троих противников.

Утерев кровь с лица, Вася сжал кулаки. Победить сил не хватит, но отступать он не собирался, просто не умел.


В этот момент в сад забежал учитель. Он что-то громко выкрикнул. Японские детишки мигом повскакивали, правда, кое-кто стоять прямо не мог, кривился набок.

— А-атставить! — раздался рык Виктора Сергеевича. Тот тоже выскочил в сад и подал команду. — Назад! Прекратить драку!

Русские мальчишки вставали неохотно, а кто-то остался сидеть, зажимая разбитый нос или губу. Сенька так и вовсе лежал и стонал.


— Вы что, орлы, воевать с ними собрались аль как? — не снижал голос Виктор Сергеевич. — Так мир у нас. С чего начали-то? А?

Взгляд офицера остановился на Васе, но тот пожал плечами и посмотрел на балкон, где стояла девочка. Та покачала головой, показала ему язык, а потом убежала.

— Не по-нашему это, толпой на нескольких. Не стыдно?

Следом за Виктором Сергеевичем в сад вышел и настоятель. При виде его даже Сенька вскочил на ноги и виновато повесил голову.

— Сила вам, отроки, дадена, чтобы добрые дела творить. А разум, чтобы думать, что творите, — укорил мальчишек отец Николай. — Ишь что вздумали, забижать других! Ан не вышло, а? Не вышло?

— Не вышло, отче, — прогундосил Сенька.

— То-то. Их меньше было, а вас победили! Потому как ученые они даже драке.

Настоятель подошел к японскому учителю, тот склонил перед отцом Николаем голову и что-то сказал. Николай ответил.


Виктор Сергеевич опять посмотрел на Васю.

— Ну что, и впрямь вас победили японцы.

— Меня не победили! — упрямо проговорил Вася.

— Но дрались они здорово?

— Здорово, — согласился мальчик.

— А хочешь так научиться?

Вася бросил взгляд на японских мальчишек, что стояли в ряд перед своим учителем, и кивнул.

— Хочу.

— Ну-ну… тут одной силы мало, тут умение нужно. И терпение.

— Я вытерплю.

Вася покосился на балкон. Там никого не было. Лицо мальчика покраснело, он упрямо повторил:

— Я смогу!

— Вот молодец! — Виктор Сергеевич ласково провел ладонью по коротко остриженной голове ребенка. — Я скажу отцу Николаю, чтобы он попросил этого японца взять тебя в ученики. Хочешь?

— Да.

Взгляд офицера потеплел. В пареньке виден характер, да и силой не обижен, ведь и впрямь выстоял против японских учеников.

— Как тебя зовут-то?

— Вася… Вася Щепкин. Вы правда попросите?


К ним подошел настоятель. Горестно покачал головой.

— Дети неразумные! В кулачки норовят, словом не умеют. Что сей отрок натворил?

— Да вот наш смельчак хочет учиться этой борьбе.

Отец Николай недоверчиво посмотрел на Васю.

— Учитель Сато рассержен… правда, на своих. Говорит, что те не должны были вступать в драку, это ниже их достоинства. Вон как завернул!

— Почему это? — не понял Виктор Сергеевич.

— Мол, самый лучший бой тот, который не начат.

Виктор Сергеевич покачал головой, оглянулся на учителя Сато. Тот все выговаривал своим ученикам, а мальчишки знай кланялись и что-то коротко отвечали. Дисциплина, япона мать!

— Надо и наших их борьбе поучить. Пригодится, — с неким намеком произнес Виктор Сергеевич. — Вот и желающий есть.

Настоятель намек понял, вздохнул.

— Чтоб его Сато обучал?.. Не знаю. — Он внимательно посмотрел на мальчика. — Если только ты попросишь у него прощения. И у его учеников.

Вася недовольно поджал губы. Он не привык извиняться перед кем-либо. Не так его покойные родители учили.

Взгляд мальчика скользнул по разбитому лицу Сеньки, по взъерошенным приятелям. Опять перешел на пустой балкон. Потом вернулся к настоятелю и его гостю. Взрослые смотрели на него требовательно и строго.

— Если надо, я попрошу прощения! — вдруг заявил мальчик. — Честно!

Лицо настоятеля озарилось улыбкой. Он погладил Васю по голове и вздохнул:

— Хорошо, отрок, я верю тебе!..



Часть первая

1

К начальнику контрразведывательного отделения штабс-капитан Щепкин прибыл точно в указанный срок. Знал, что полковник Батюшин не терпит разгильдяйства, а опоздания числит среди самых больших нарушений дисциплины. И карает за них со всей строгостью. Хотя и не всегда. Но угадать, как выйдет на этот раз, Щепкин не мог, поэтому и поспешил явиться вовремя.

Еще утром при телефонном разговоре штабс-капитан уловил в голосе начальника нотки раздражения и теперь ждал нагоняя. Правда, причин для него вроде бы не было. Но тут пока не услышишь, не поймешь.


Батюшин встретил штабс-капитана сидя за столом. На приветствие кивнул, указал на кресло. А когда Щепкин уселся, вдруг вскочил, обошел стол и встал напротив подчиненного.

— Поздравляю следующим чином, господин капитан! — весело проговорил полковник. — Приказ пришел еще вчера, но я уж решил отложить поздравления до утра!

Щепкин сперва не поверил своим ушам. Потом вскочил, выпятил грудь, набирая воздуха для традиционного ответа, и выпалил единым духом:

— Служу Государю Императору и России!

Полковник пожал руку новоиспеченному капитану, усадил обратно, достал из шкафчика графин с коньяком и две рюмки.

— Извини, что накоротке и не за столом… прими мои поздравления, капитан!

Они выпили, по европейской традиции, не чокаясь, а только отсалютовав друг другу подъемом рюмок. Коньяк обжег горло и мягко скользнул в желудок. Щепкин поставил рюмку на стол, выдохнул.

— В двадцать семь лет и капитан! — качнул головой Батюшин. — Быстро растете, сударь Василий Сергеевич. Я-то в ваши годы только-только из поручиков вышел. Следующего чина пять лет ждал. Впрочем, и время иное, военное. Тут год за три идет, а то и за четыре.

Батюшин вдруг подмигнул собеседнику:

— Признайтесь, капитан, разноса ждали?

Щепкин смолчал, посмотрел на начальника.

— Да-да, каюсь, излишне сурово с вами говорил утром. На то были свои причины. И вы к ним отношения не имеете. Хотя… теперь, наверное, имеете точно.

Батюшин замолчал, посмотрел на графин, видимо, думая, зайти ли по второй, но опять скоромиться не стал, убрал графин в шкаф. Покашлял, сел за стол и выложил на него руки.

Щепкин понял, что торжественная часть завершена, вспомнил сетования полковника, что мол, не за накрытым столом в ресторане отмечают, и настроился на деловой тон. Судя по всему, после пряника последует кнут.


— Есть решение использовать вашу группу для борьбы с революционерами и уголовными преступниками.

— Как? — воскликнул Щепкин, от изумления перебивая начальника.

Батюшин нахмурился. Излишней вольности подчиненных он не любил, хотя позволял многое.

— Виноват, господин…

— Ладно, ладно! — махнул рукой полковник. — Ты не ослышался. Рэ-во-лю-цио-нэры!

Он произнес это слово по складам, напирая на «э», явно копируя кого-то из государственных чинов, коих не особо и жаловал.

— Эсеры, меньшевики, анархисты… Не смотри на меня так, капитан! Я не выжил из ума и помню, чем занимается мое отделение! Шпионы, агенты, заграничные подлецы! Да только вот так выходит, что эсеры эти проклятые по одному с ними рангу проходят. Не понял?

Щепкин позволил себе покрутить головой и только потом ответить:

— Нет… никак нет, не понял.

— Тогда слушай внимательно. Большая часть всех этих радетелей свобод, «защитничков» народа и пламенных патриотов состоит в тесной связи с заграницей. Оттуда и денежки текут, туда они удирают, когда здесь им жандармы и охранка на хвосты наступает. Опять же, оружие они везут из-за границы. Думаешь, в Европе им никто не помогает?

Щепкин молчал, внимая словам полковника. На вопросы не отвечал, зная, что они большей частью риторические.

— Раньше-то нас эти отщепенцы мало интересовали, своих забот хватало. А как вспыхнула война, заграничные разведки мигом сообразили, как им наладить работу в России. Что их агенты сделать не могут, делают революционные активисты. За плату, само собой. И плату немалую! Пришла пора нам этих… иуд потрясти! Взять за горлышко! Их контакты, связи, выходы на шпионов иностранных — все нас интересует. Но особенно, и это даже важнее прочего, — контакты в уголовном мире. Понимаешь?

Это уже был вопрос ему. И Щепкин ответил:

— Понимаю, господин полковник.

— Изволь пояснить.

— Это хоть и не наша епархия, но все же… Революционерам для работы нужны средства. И немалые. Заграница столько денег не даст, приходится изыскивать их здесь. Нападения на банки, почту, на конвои, как у них говорят — эксы! Вот тут уголовники им и помогают. А еще по своим каналам перевозят оружие, литературу, листовки там всякие, воззвания. Да и малины свои под сходки отдают, прикрывают от слежки. Ну и прочее.

Батюшин довольно покивал.

— Верно излагаете, сударь вы мой! Верно! Спелись, как говорят артисты, спелись субчики! Революционеры и преступники! Порой и понять сложно, кто же это — простые налетчики или интеллигентская шваль, что вопит о свободе, но забывает, о какой именно. Грабить и убивать? Ладно, капитан, раз ты и сам все знаешь, значит, понимаешь, как важно поработать в этом направлении. Что ты хотел спросить?

Видимо, что-то отразилось на лице Щепкина, раз полковник задал вопрос.

— Осмелюсь уточнить, против кого же нам работать? Что-то конкретное или?..

— В корень зришь! Что ж, речь идет о местных преступниках и об их связях с революционерами.

— С кем именно? С большевиками?

— Нет, — поморщился полковник. — Эти чистоплюи, идеалисты. Террор отрицают, эксы не проводят. Действуют больше убеждениями, словами. «Правду» свою шлепают и распространяют. Они руки в крови не пачкают. Хотя по мне, опаснее прочих. Ибо мутят головы народу, а это страшнее взрывов и стрельбы. Помяни мое слово, капитан, большевики еще себя покажут.

Полковник взял папку, что лежала у него под рукой, раскрыл.

— Нас интересуют эсеры. Вот там-то вся гниль и собралась. В крови по уши, лозунги бросают — аж волосы дыбом встают! А главное — они-то с уголовниками и завязаны, давно уже! Наши… хм, коллеги… — Батюшин произнес это слово с долей иронии, однако ничего большего себе не позволил, — жандармское управление раскопало тут ниточку одну. От местной шантрапы ведет через эсеров к шпионам.

— Чьим? — вырвалось у Щепкина.

Он тут же прикусил язык, но полковник не обратил внимания на вольность.

— К германским, конечно. Хотя, может быть, и к австриякам! Пока не ясно. Жандармские с ними-то не тягаются, а нам сам бог велел. Ну как поймаем мы эту ниточку и начнем мотать? Так и выйдем на сеть шпионов. В столице они наверняка сидят, всех не выловишь. А тут речь может идти не только о чисто шпионских играх, а о терактах! Как бы еще не против семьи Его Императорского Величества! — Полковник позволил себе легкий поворот головы к стене, на которой висел портрет Николая Второго. — Конечно, это догадки. А вот разгадку ты мне, господин капитан, и отыщи! Работать тебе и твоей группе вместе с жандармскими и с Особым отделом Департамента полиции. Они уже предупреждены, окажут, так сказать, содействие. Какие вопросы будут — обращайся. Но помни, отыскать нить ты обязан в самые короткие сроки. Сам понимаешь, война. Некогда баклуши бить! — Полковник закрыл папку, помолчал, нахмурил брови и вдруг проговорил: — Честно говоря, я этих эсеров вместе с прочими революционерами опасаюсь даже больше, чем всю кайзеровскую армию. Ты же знаешь, самый опасный удар тот, что в спину. А?

— Верно, ваше высокоблагородие!

— Ну коль верно, ступай выполнять приказ, господин капитан… кстати, теперь тоже ваше высокоблагородие.

Когда Щепкин откланялся и уже открывал дверь, Батюшин вдруг сказал:

— А свое капитанство обмыть не забудь. А то удачи не будет!..


От начальника Щепкин вышел несколько растерянным. Новое задание хоть и было понятным и важным весьма, однако сулило хлопоты, с которыми раньше штабс-капитан, пардон, уже капитан, не сталкивался.

Никогда прежде Щепкин с преступностью дела не имел, если не считать случая в Хабаровске три года назад. Тогда Щепкин присутствовал на закладке моста через Амур и в суматохе празднества угодил в ловко подстроенную ловушку местных налетчиков. Эпизод вышел скорее комичным для него. А вот для троих неудачливых бандитов трагическим. Двое угодили в лечебницу, а третий стал заикой. Но то было давно.

А теперь предстояла новая работа в той области, о которой он, как и каждый обыватель империи, знал только из газетных сообщений да досужих слухов.

«Начинай размышления о будущем с воспоминаний о прошлом, — вспомнил вдруг Щепкин изречение старого учителя Сато. — Это успокоит твой дух и направит мысли по нужной дороге».

Его первый наставник в пути дзюдо частенько приводил различные высказывания, обычно упоминая авторов изречений. Но об авторе этих слов он не упоминал никогда.

Повзрослев, Василий понял, что изречение принадлежит самому Сато. А тот из скромности никогда не говорил об этом. Скромность сэнсэй Сато почитал прежде других добродетелей человека.


«Домой, — подумал Щепкин, садясь в пролетку. — Празднование чина подождет. А со своими встретимся вечером, тогда и поговорим. Не забыть только телефонировать Гоглидзе, чтобы знал, где я. На всякий случай…»

2

Щепкин снимал второй этаж в частном доме, владельцем которого был отставной подполковник-артиллерист. Спальня, гостиная, рабочий кабинет, бывшая детская, превращенная в гимнастический зал, где стояли шведская стенка с турником, брусья, набор гантелей и гирь. В углу висел боксерский мешок, на полке лежали несколько пар боксерских перчаток.

Плату за жилье владелец брал умеренную и уже намекал, что готов и вовсе продать второй этаж по сходной цене. Но Щепкин пока не спешил обзаводиться собственным жильем. Прошлая кочевая жизнь давала о себе знать, и капитан не был уверен, что проживет в столице долго.

Тому подтверждением были скудно обставленные комнаты. Только в гостиной Щепкин устроил все по порядку, тут стояли диван, кресла, стол и шкаф. Хотя гости здесь бывали не больше десятка раз.

Порядок поддерживала горничная, которую присылал хозяин дома. Она же готовила завтрак, а обедал и ужинал капитан в городе.


Войдя в рабочий кабинет, Василий прошел вдоль шкафа, выглянул во двор, потом уселся в кресло и уставил взгляд на стол. Слева лежала стопка чистой бумаги и папка, справа стояло бюро. Центр занимала пишущая машинка «Ремингтон 10» — отличная модель, специально изготовленная для России. В каретке торчал лист.

Капитан достал его, развернул. Вверху был небольшой рисунок — одетый в тренировочное кимоно борец бросал другого задней подножкой. Внизу была подпись от руки — «недогруженная тяга приведет к обратному броску соперником… лучше делать прием из более низкой стойки?.. и сразу на болевой?..»

Василий открыл папку. Там уже было листов тридцать, все с рисунками и с подписями. Он положил новый лист сверху, закрыл папку. Постучал по ней пальцами.

Дзюдо. Дзюу-до, как его еще называют. Борьба, ставшая для него с детства смыслом жизни. С нее все началось шестнадцать лет назад. С того времени Щепкин и вел счет своей сознательной жизни.


…В духовной семинарии он учился у сэнсэя Сато. Самозабвенно постигал секреты борьбы, отдавая этому все время. Иногда даже в ущерб другим дисциплинам. Хотя успевал по ним весьма превосходно.

Видимо, его усердие произвело на Сато впечатление, и тот рекомендовал Василия для поступления в Кодокан — высшее учебное заведение дзюдо, созданное основателем борьбы Дзигаро Кано.

Это произошло уже после Русско-японской войны, когда отношение к выходцам из России в Стране восходящего солнца было резко отрицательным. Что новичок Кодокана и ощутил на себе в полной мере. Его выбирали для отработки техники опытные ученики, на нем показывали приемы наставники. Сотни раз он падал на жесткий татами, сотни раз получал удары. Его били, душили, ломали руки. Японцы словно вымещали всю ненависть на этом «русском медведе», который посмел поступить в заведение, где до этого иностранцев почти не видели.

Он терпел. Вставал после бросков, толчков, подножек. Поправлял кимоно и кашлял после удушающих. Разминал натужно ломившие руки и спину. Окатывал ледяной водой запястья с содранной кожей. Как-то его бросили так, что сломали два ребра. Но он опять выдержал.

Упрямый характер не позволял ему отступать. Даже когда не хватало сил для ритуального поклона, даже когда соперник превосходил его умением. С детства воспитанный не сдаваться, Василий не мог позволить себе ни одного шажка назад.

Он вставал и шел к сопернику, копя силы для приема. А когда сил не было — копил решимость.

А потом его вдруг оставили в покое. Еще вчера зло скалившиеся соперники отходили, выбирали себе других учеников. Едкие усмешки и бранные слова пропали.

«Русский медведь» выучился. И стал бить своих обидчиков. Одного, второго… всех. Через два года после поступления в Кодокан лично Дзигаро Кано повязал ему черный пояс и присвоил звание мастера. Василий Щепкин получил первый дан.

А до этого одержал три победы подряд над обладателями мастерского звания, не сходя с татами. Победил, сжав зубы и преодолевая боль в растянутой мышце руки и отбитой ноге. Выстоял и заслужил одобрительные возгласы зрителей и комиссии.

Первый русский, удостоенный такой чести. И всего четвертый европеец.


Окончив Кодокан, Василий вернулся в Россию в тысяча девятьсот десятом году. И сразу был взят в военную разведку сперва на должность переводчика, а потом штатного сотрудника регистрационного отделения. Чуть позже Щепкина как знатока Японии определили в штат контрразведки.

Щепкин служил на Дальнем Востоке, где шла напряженная борьба с японскими шпионами. Там он набирался опыта и постигал сложную науку противостояния вражеским агентам.

Работы у молодого офицера хватало, но он всегда находил время для тренировок. Дзюдо стало его жизнью, вошло в кровь, в натуру. Щепкин с одобрения начальства создал спортивный кружок любителей борьбы, где преподавал ученикам премудрости дзюдо. Во Владивостоке кружок пользовался огромной популярностью.

А потом была командировка в Японию на полтора года. И новое посещение Кодокана, где Василий сдал сложный экзамен на второй дан. Щепкин достиг столь впечатляющих успехов, что о нем даже написали в журнале. Второй дан из пяти возможных![1]

Не меньших успехов достиг поручик Щепкин на стезе разведки. Он налаживал контакты, собирал сведения, заводил полезные знакомства среди столичных чиновников.

В Россию Щепкин вернулся уже после начала войны, а через полгода вдруг был переведен в Петроград (бывший Санкт-Петербург) и повышен в чине. Высокое начальство отметило заслуги молодого офицера и решило использовать его опыт в борьбе против вражеских шпионов глубоко в тылу.

Сперва Щепкину было непросто. На Дальнем Востоке он чувствовал себя как рыба в воде. Знал Японию и японцев, понимал противника и умело противостоял ему. А здесь все новое, незнакомое и нужно было войти в курс дела, освоиться, понять.

Но время шло, и Василий привыкал. Появились результаты, пришел успех. Работа вошла в нормальное русло. И тут вдруг новое задание — революционеры и уголовники! Начинать сначала? Или работать как раньше, но с учетом специфики контингента и с помощью полиции? Пожалуй, второе вернее. Да и времени на раскачку нет. Об этом и говорил Батюшин — война не терпит промедления.


Мысли из прошлого плавно вернулись к настоящему. Щепкин глубоко вдохнул, медленно выдохнул через сжатые губы и положил руки на подлокотники кресла.

Что ж, с чего начинать, теперь он знает. Можно переходить к работе. Спасибо мудрому сэнсэю Сато, его изречение помогло.

Но работа будет завтра. А сегодня… раз полковник рекомендовал, Щепкин устроит небольшие посиделки с сослуживцами. Надо заказать отдельный кабинет в ресторане и распорядиться насчет ужина.

Василий подошел к гардеробу, открыл дверцу. Посмотрел на мундир. Погоны на нем еще старые. Надеть к ужину? Но мундир Василий надевал всего-то пять-шесть раз. Больше привык к цивильному. И хотя нынче в столице военных полно, все же не стоит лишний раз привлекать к себе внимание. Служба у них тайная, так что надо соблюдать правила.


Щепкин подошел к телефону и попросил соединить его с «Невским спортивным обществом», в здании которого и была штаб-квартира его группы.

— Але! — отозвался сочный мужской баритон. — Спортивное общество слушает.

— И повинуется, — пошутил Щепкин. — Георгий, это я.

— А-а, господин штабс-капитан…

— Во-первых не «а-а», а «рад стараться»!

— А во-вторых?

— Семь вечера, в «Палкине» на Невском. В цивильном. Все понял, генацвале?

— Ничего не понял, но все ясно. Доведу, объясню, привезу.

— Исполняйте, ротмистр!



Первый помощник Щепкина ротмистр Гоглидзе отключился. Видимо, пошел оповещать остальных. Что ж, пусть готовятся.

Василий посмотрел на часы и пошел в свой домашний гимнастический зал. Есть время на личную тренировку, значит, надо хорошенько поработать.

А потом в ресторан, где будут ждать сослуживцы и друзья — сотрудники особой группы при контрразведывательном отделении штаба столичного военного округа.

3

Группу создали всего полгода назад в качестве эксперимента секретным приказом по Главному управлению Генерального штаба, но приказ за пределы Петрограда не вышел. Это была первая попытка учредить в штате контрразведки некое подразделение, на плечи которого ложилась бы большая часть активной работы с вражескими шпионами, диверсантами и агентами. Раньше такие задачи выполняли либо сами сотрудники, либо жандармы. Но теперь начальство вдруг решило все делать своим силами, без привлечения посторонних.

Тут кстати и подвернулся Щепкин. О нем уже ходили легенды, особенно после работы на Дальнем Востоке. С японскими системами борьбы в России были знакомы лет тридцать. Но больше на уровне слухов и догадок. Всплеск интереса пришелся на годы войны с восточным соседом. Пленные японские офицеры показывали приемы, рассказывали о дзю-дзюцу, карате, учили желающих. Но это был энтузиазм одиночек. А тут вдруг выпускник Кодокана, с черным поясом и к тому же русский!

Не прошли незамеченными и его занятия в кружке во Владивостоке, и участие в акциях по задержанию шпионов и диверсантов. И когда встал вопрос о создании новой штатной группы, кандидатура командира ни у кого сомнения не вызывала.


Людей в группу Щепкин подбирал сам, с учетом мнения начальства и кадровиков. Так в Питер попал штаб-ротмистр Гоглидзе. Княжеского рода, из богатой знатной семьи, Георгий все детство провел в Москве, а в двенадцать лет впервые увидел Тифлис и Кахетию. Окончил офицерское училище, пошел в драгуны. От природы сильный и ловкий, стал отменным рубакой. Выигрывал турниры по фехтованию, побеждал на соревнованиях по рубке лозы. А еще превосходно знал приемы национальной борьбы чидаоба — в Кахетии и научился.

Успел повоевать против японцев, свой первый орден заработал там. В рукопашном бою зарубил одного японского офицера, а второго взял живым. Японец потом допытывался, кто смог победить его, ведь он был сыном мастера кэндзюцу — боя на японских двуручных саблях — катанах. Все просил Гоглидзе показать еще раз свои приемы. Юный корнет с удовольствием показывал, приговаривая: «Лишь пошел бы урок впрок…»

После войны Гоглидзе служил в кавалерии. Но мирный быт быстро надоел, и он уже хотел подать в отставку, когда вдруг поступило предложение перейти в разведывательное отделение. Склонный к авантюрам штаб-ротмистр дал добро и вскоре познавал тонкости новой службы.

Ко всем прочим достоинствам имел Георгий броскую внешность. Рост, плечи, гордая осанка, орлиный взгляд. Вдобавок красивое лицо, голубые глаза — наследство матери, урожденной русской баронессы — сотворили из него покорителя женских сердец. Из-за чего в разные годы службы у Гоглидзе бывали проблемы — то жена товарища по полку слишком пристально смотрит на него, то дочь командира или какого-то купца готова отдать ему девичью честь.

Шлейф пикантных историй тянулся за Гоглидзе и после перехода на новое место. Хотя штаб-ротмистр и сам страдал от излишнего внимания дам. По этой причине Щепкин сперва не хотел брать его к себе. Но послужной список впечатлял, а знание приемов борьбы и слава отменного фехтовальщика заставили закрыть глаза на амурные похождения горячего офицера.

Кстати, звание ротмистра Гоглидзе получил три месяца назад и одно время испытывал чувство неловкости из-за того, что начальник младше его по чину. Ведь ротмистр в кавалерии приравнивался к капитану в пехоте. Щепкин только хмыкал, а Гоглидзе упорно называл его «командир» или «начальник».


Еще одного сотрудника порекомендовал Батюшин. Поручик Григорий Белкин из жандармского корпуса. Молодой офицер с опытом работы, прошел курс инженерной подготовки, хорошо разбирается во взрывчатых веществах. Лингвист — знает четыре языка. Да еще чемпион столицы по боксу. На его счету задержание немецкого агента и его подручных, собиравших сведения о тыловом снабжении армии, да еще поимка опасного террориста-бомбиста. Его Белкин вырубил отменным хуком за секунду до того, как тот хотел бросить портфель с бомбой в карету армейского генерала. Видать, сильно был зол поручик, ибо ударил так, что сломал террористу челюсть. Бомбист получил двойное сотрясение мозга — от хука и от удара при падении затылком о тротуар — и тронулся умом. Во всяком случае, вместо тюрьмы его поместили в дом для умалишенных.

Этот эпизод впечатлил Щепкина, и Белкин вошел в состав группы. Знание языков тоже было нелишним, все легче изъясняться со шпионами без услуг переводчиков. Сам Щепкин немецкий только изучал, а хорошо знал японский и английский.

Четвертого сотрудника прислали из разведки. И его появление сперва несколько вывело Щепкина из равновесия.


…Она родилась в Германии, в небольшом тихом уютном городке, что дало ей право на германское подданство. Ее появление на свет стало следствием короткого, но бурного романа молодого прусского баронета и совсем юной дочери владельца передвижного цирка-шапито, имевшей русско-польские корни.

Баронет успел послужить в армии, получить две награды и ранение, поссориться с отцом и на этой волне уплыть из родного дома в странствие. Дочь хозяина шапито достигла возраста в шестнадцать лет, была писаной красавицей и самой молодой артисткой в труппе.

Их встреча произошла случайно, причем не в цирке, а в ресторане, куда циркачей пригласили отпраздновать дебютное выступление в городе. Как это бывает, любовь вспыхнула внезапно. Видный баронет и юная красавица очень быстро нашли не только общий язык, но и место для свиданий.

Отец дочери, известный в цирковом мире человек, обладал одной редкой способностью — не пороть горячку даже в самых сложных ситуациях. Роман дочери он не одобрил, но и мешать молодым не стал. Все же не безденежный шалопут, дворянин и наследник немалого состояния! Пусть и в ссоре с отцом, так не навечно же!

Нет, отец отлично понимал, что ни о каком брачном союзе и речи быть не может. Однако даже такой случайный роман во вред не будет. Это мнение он изменил чуть позже, а пока просто не мешал молодым и ждал развязки.


А потом было расставание. Баронета разыскал отец и велел вернуться домой. Цирк заканчивал гастроли и собирался уезжать в Польшу.

Влюбленные пролили немало слез (юная красавица) и дали немало обещаний (в основном баронет). Кроме обещаний, он еще дал ей денег и свой адрес. На том они и расстались.

Через два месяца дочка хозяина цирка потеряла сознание прямо на арене. Вызванный доктор сообщил, что она на третьем месяце и любые физические нагрузки теперь противопоказаны.

Реакцию отца на столь неоднозначную новость не трудно было предугадать. Однако он быстро отошел и стал готовиться к неминуемому статусу деда.

А дочка, пролив немало слез, стала со страхом и надеждой смотреть на свой растущий живот.

Так и появилась на свет Диана — божественная. Имя выбрала ей мать, предвидя, что дочка станет божественно красива. Пожелание сбылось, Диана росла писаной красавицей, взяв от матери прелестное личико, а от отца его голубые глаза.

К слову, отец узнал о своем новом статусе через год. Вопреки обыкновению, дочь признал и открыл на имя бывшей возлюбленной приличный счет. Однако видеть Диану не пожелал. Он ждал свадьбы и не хотел осложнений.


До десяти лет Диана ездила с цирком, а потом мать отдала ее в гимназию. Девочка училась прилежно, постигая науки, но тяги к оседлой жизни не испытывала. Привычка странствовать от родителей перешла и к ней.

Цирковое детство не прошло даром. Диана выучилась жонглированию, акробатике, точно метала ножи, вилки и все, что могло воткнуться в мишень. Была ловка, обладала отточенной реакцией и чувством равновесия.

Многие годы плотного физического развития превратил ее фигуру в совершенство, что вкупе с броской внешностью стало настоящим оружием молодой девушки.


Но карьера циркачки ее не привлекала. Как и участь домохозяйки — жены добропорядочного бюргера или мещанина. Дворянское происхождение вроде бы позволяло рассчитывать на большее, однако статус незаконнорожденной висел дамокловым мечом. Ее бы не приняли в высшем обществе, разве что в качестве спутницы какого-нибудь барона или графа.

До двадцати двух лет она странствовала по Европе. Выступала как певичка (голос был вполне звучный), играла на бирже. Пару раз крутила романы, однако исключительно с отпрысками дворянских родов. Но сама бросала их, помня о примере матери. Не хотела слышать покаянного «прости» и торопливого бормотания «сколько ты хочешь?».

Отец периодически подкидывал деньги, но видеть дочь упорно не желал. Помня старый договор, Диана и не пыталась найти его. Понемногу кочевая жизнь ей надоела, но чем занять себя, она решительно не знала.

Как раз в этот момент молодая девица и попала на глаза одному из резидентов русской разведки в Австрии. Изучив девушку и узнав ее прошлое, резидент сделал предложение, от которого Диана не стала отказываться. Так ее жизнь совершила головокружительный вираж.


Материнскую фамилию Ранте она сменила на звучный псевдоним Холодова. Правда, оставила отчество Генриховна. Стала работать в качестве агента, отслеживая деятельность австрийской контрразведки. В ход пошли и ее яркая внешность, и веселый характер, и склонность к авантюрам. Закрутила роман с одним капитаном, а потом и с полковником австрийской армии. Вытянула из них важную информацию и кое-какие документы.

Это был несомненный успех, и руководство Диану наградило. Но и австрийская контрразведка поняла, кто на самом деле эта знойная красавица-певичка, чьи прелести так манят офицеров и чиновников. Она тоже подготовила своеобразную награду. Однако Холодову вовремя эвакуировали в Россию и тем самым спасли от неприятной участи.

Так девушка попала в Санкт-Петербург. Ее взяли штатной сотрудницей сперва городского, а потом окружного отделения контрразведки. Определили агентом и дали чин губернского секретаря, что соответствовало званию подпоручика в армии.

Теперь она работала против иностранных шпионов в столице, удачно маскируясь то под гимназистку, то под дочь провинциального дворянина.

С началом войны вражеские шпионы резко активизировались, и работы у молодой сотрудницы прибавилось. За полтора года она сумела вычислить одного австрийского агента и обнаружить (вместе с другими сотрудниками) целую сеть немецких осведомителей из состава армейских тыловиков.

Довольное начальство хвалило усердного сотрудника и не забывало премировать. Холодовой светил следующий чин. И тут вдруг поступило предложение перейти в некую особую группу.


Со Щепкиным Диана познакомилась за два месяца до этого. Совершенно случайно, в театре, куда Холодова частенько ходила и по службе, и для удовольствия. Щепкин, конечно, на красивую девушку внимание обратил, однако дальше долгого взгляда не пошел. А вот Диана, как говорится, глаз на молодого человека положила. И на то была особая причина.


…Непорочной девицей Диана пробыла до семнадцати лет. А сразу после окончания гимназии позволила увлечь себя одному веселому студенту, показавшемуся ей милым и интересным. Их связь была недолгой и оставила не самые приятные впечатления об интимной близости. Следующий роман Диана позволила себе только через год, уже с офицером румынской армии. И тоже не испытала каких-то особых чувств. Хотя сам процесс принес неизмеримо больше удовольствия. Сказался немалый опыт партнера в амурных делах.

А в девятнадцать лет произошло то, что перевернуло все с ног на голову и навсегда изменило отношение Дианы и к мужчинам, и к близости.

Кем был тот незнакомец, она так и не узнала. То ли отпрыск знатного рода, то ли удачливый делец, то ли проходимец. Он уговорил ее посетить ресторан, а потом увез в какой-то загородный дом и фактически взял в плен. Выпившая больше обычного девушка позволила увезти себя, не особо и возражая. Когда же двери дома захлопнулись за спиной, возражения больше не имели смысла.

Нет, он не набросился на нее, не стал срывать одежды и волочь в спальню. Сперва они говорили, пили вино, закусывали сладостями. Потом он целовал ей руки, шею, плечи. А когда она размякла, перешел к губам.

Делал все неторопливо, осторожно, сдерживая страсть. Постепенно доводя девушку до исступления, до стонов и выкриков.

Ночь прошла как во сне, хотя они не спали. Вот тогда-то Диана и узнала, что такое на самом деле близость между мужчиной и женщиной и какая она может быть, если мужчина хочет доставить женщине неземное удовольствие.

Диана умирала и воскресала в его руках, почти теряла сознание и оживала от поцелуев. Ее бросало в жар, накрывало с головой волной блаженства. А потом сладкая нега разливалась по телу и не позволяла шевельнуть даже пальцем.

Она подчинялась его рукам, как дрессированная лошадь подчиняется наезднику. Выполняла все его желания, позволяла делать с собой такое, о чем никогда раньше не слышала и не думала, что это возможно. Смущение, сомнения, страх, пуританское воспитание куда-то пропали, остались только страсть и желание.

Двое суток они не выходили из дома. Двое суток не расплетали объятий ни в постели, ни в огромной ванной, ни за столом. Он кормил ее с рук, пил с ней из одного бокала, сам опускал ее в горячую воду и сам вытирал распаренное тело огромным полотенцем.

Она тоже кормила его с рук, подносила бокал с шампанским к его рту и целовала сильные умелые руки. Она была на вершине блаженства и не хотела, чтобы этот сон закончился.


А через два дня они расстались. Он подарил ей на память золотые сережки с изумрудами и долгий поцелуй. Сказал, что они никогда не увидятся, и попросил больше в этот город никогда не приезжать. Потому что он тоже сюда больше не приедет и хочет сохранить воспоминание о нем, как о самом прекрасном месте для любви.

Она сдержала обещание. Не пыталась потом разыскать его, не приезжала в этот город, хотя ее сюда и посылали по службе. Она навсегда сохранила воспоминание о двух днях блаженства, но, конечно, никому о них не рассказывала.


Эта встреча перевернула ее представление и о мужчинах, и о близости, и вообще об отношениях. На фоне героя своего романа все остальные представители сильного пола казались ей пресными и скучными. Никто не мог сравниться с ее любимым, никто не мог повторить такое, никто не мог зажечь в ее груди огонь страсти.

Романы, которые она крутила по службе, не вызывали у нее даже малой части той бури эмоций, что захлестнула тогда. Она была холодна, спокойна, расчетлива, полностью оправдывая новую фамилию.

Новых романов не заводила, даже когда тело настойчиво требовало услады. Отвергала попытки сблизиться и посторонних, и своих сослуживцев. Даже отвергла осторожные ухаживания непосредственного начальника. Отчего тот явно осерчал, хотя и держал себя в руках.


И в России ее не захлестнули новые чувства. Не попадался на глаза такой человек, который был бы способен затмить память о том единственном желанном.

А потом вдруг произошла встреча в театре. Диана перехватила взгляд незнакомца и неожиданно ощутила в груди тепло. Незнакомец смотрел на нее взглядом того единственного! Цвет глаз, их выражение, легкая полуулыбка на губах…

Нет, конечно, это был не он. Диана видела разницу — этот молодой человек выше, шире в плечах. Но вот глаза!.. И выражение на лице. Такой уверенности и внутреннего спокойствия Диана не видела больше ни в ком.

Она первой пошла на контакт, ловко уронив перед незнакомцем сумочку. Молодой человек проявил завидную реакцию и сумочку поймал. Диана поблагодарила и перешла в наступление.

Молодой человек оказался переводчиком с японского, служившим в какой-то канцелярии. Назвал себя Василием Щепкиным. Диана представилась курсисткой с Бестужевки[2], взявшей отпуск для ухода за больным дядей.

Их отношения начались не сразу, но быстро перешли в близкие. Диана с трепетом ждала этого, испытывая неожиданно для себя сильное волнение.

Нет, он был другим. И в общении, и в постели. Не разочаровал, даже показал кое-что новенькое, явно из арсенала японских мужских салонов, в которых, видимо, частенько бывал. Но вел себя иначе, смелее и застенчивее одновременно.

Однако он него шла такая волна уверенности и надежности, что Диана разом позабыла и о несхожести Щепкина со своим идеалом, и о многом другом. И тут поняла, что влюбилась. Даже сильнее, чем тогда. Потому что эти отношения шли гораздо дольше двух дней и имели все шансы на успешное продолжение.


А потом Василий узнал, кто такая Диана на самом деле. А она узнала все о нем. Неожиданное раскрытие инкогнито странным образом охладило Василия. И хотя они не расстались совсем, но и прежних чувств не было. Диана терялась в догадках, но Щепкин молчал. И на все ее просьбы объяснить, в чем дело, отвечал одной фразой: «Не теперь».


…И вот неожиданный перевод в его группу и смятение, волнение, переживания. Щепкин против ее прихода не возражал. Знал о послужном списке Холодовой, о ее таланте и умении работать. Да и подготовка девушки была на высоте. Диана уверенно сидела в седле, виртуозно метала ножи, хорошо стреляла, прекрасно владела своим телом. Знала немецкий и польский, понимала английский. У цирковых борцов выучилась нескольким хитрым приемам и в принципе могла за себя постоять. Что как-то и продемонстрировала, ловким ударом отбив одному не в меру наглому и приставучему приказчику его причиндалы. Словом, была на своем месте.

Вот только проблем и головной боли лично капитану Щепкину иногда доставляла больше, чем все шпионы и агенты вместе взятые. Но с этим он был вынужден мириться.

4

Через два дня после разговора с Батюшиным Щепкин прибыл на Фурштатскую в губернское жандармское управление. Его принял помощник начальника управления подполковник Игнатьев.

Игнатьева капитан неплохо знал, тот год назад навел контрразведку на одного хитрого издателя, печатавшего кроме книг и прокламаций сборники вестей из уездов. А там помимо прочего были приведены точные данные о пропускной способности железной дороги, о характере перевозок и о воинских эшелонах. Издатель на поверку оказался немецким агентом с большим стажем, внедренным в столицу еще в самом начале века. Тогда сработали молодцы жандармского управления, а Щепкин лишь присутствовал при задержании.

Теперь расклад менялся.


Игнатьев усадил гостя за стол, приказал подать чай, а сам выставил на стол бутылку «Смирновской».

— С новым чином тебя, Василий Сергеевич, — добродушно усмехнулся Игнатьев, поднимая рюмку. — Эдак догонишь скоро.

Они чокнулись рюмками и выпили. Щепкин взял с тарелки небольшой бутерброд — посоленный и поперченный кусок черного хлеба с ломтем осетрины и долькой помидора. Игнатьев был мастак на такие выдумки и всегда выставлял в качестве закуски что-то новенькое.

— Не в чинах счастье, Владимир Андреевич, — ответил капитан. — А в успехах службы нашей. Хотя рад, конечно.

— А вот с успехами пока не очень, — немного поскучнел подполковник. — Сам знаешь, сколько на нас свалилось с началом войны. Просвета не видно.

Щепкин знал за подполковником его грешок — вечно сгущать краски и представлять все в черном свете. За это его не раз бранил начальник управления генерал-лейтенант Волков, правда, без зла.

Игнатьев заметил скупую улыбку на губах гостя, махнул рукой.

— Ну, будет! Обстановку и так знаешь, а плакаться не стану. Что ж, чин мы твой обмыли накоротке. Давай, что ли, к делу? Кузьма! — повысил голос подполковник. — Где ты там?

Пожилой унтер-офицер неспешно вошел в кабинет и замер у двери.

— Как чай?

— Готов.

— Ну так неси, чего же студить-то?

— С пряниками и бубликами прикажете? — невозмутимо осведомился унтер.

Игнатьев посмотрел на гостя, заметил гримасу на его лице и вздохнул:

— Только чай. С лимоном.

Унтер так же неспешно вышел.

— Вот наказанье мне, — посетовал Игнатьев.

Щепкин терпеливо ждал. Знал, что подполковник не любит сразу переходить к делу, а исподволь готовится, предлагая гостю то рюмочку, то чай, то угощенье.

Через минуту Кузьма внес поднос с сервизом, поставил его на дальний конец большого стола и неслышно вышел. Подполковник самолично разлил чай по чашкам, поколдовал с сахарницей и тарелкой с лимонами и довольный сел в кресло. Церемония закончена, можно и переходить к делу.


— Наши молодцы в этот раз утерли нос департаменту и раскопали один интересный моментик, — начал подполковник. — Есть в Питере такой лихой налетчик Козырь.

— Козырь?

— Колозорный Дмитрий Степанович, одна тысяча восемьсот восьмидесятого года, из купцов, окончил гимназию, поступал в университет, но попался на краже драгоценностей в доме друга и угодил в ссылку. Работал в Минске и Варшаве, а лет пять как перебрался сюда. За ним числятся шесть успешных налетов на ювелирные магазины, два нападения на почтовые кареты и вроде бы как дом в Москве, где он с подельниками взяли семейные драгоценности у некоего барона. Но сей фрагмент не проходит по картотеке.

— И что же сей лихач делает на свободе? — спросил Щепкин.

— Ждет нас, — блеснул зубами подполковник. — Его брали в пятом и десятом годах, один раз упекли на каторгу, но через два года заменили по причине слабого здоровья. Митенька наш страдает слабостью легких, студеный климат ему в тягость. Он даже справку себе выправил, что немощен аки старец.

— И он гуляет?

— Гуляет. Козырь при всех его недостатках обладает одним редкостным даром — людей не губит. Все его лихие дела проходили без крови. Ну там шишки и царапины не в счет. А греха смертоубийства на нем нет. Вот такой вот Митенька!

— И чем же он интересен нам?

— О! — подполковник поднял указательный палец. — А вот теперь самое интересное. Не далее как позавчера сей болезный вместе со своей кодлой наведались к ювелиру Штельману. Избавили его от груза камешков и золота на приличную сумму. Но дело даже не в этом. Штельмана и его жену, а также одного гостя убили! Сразу троих!

— Вот как? — поднял бровь капитан. — Оскоромился ваш херувим. Ну а мы-то тут причем?

— А при том, что сей Штельман уже третий год как состоит осведомителем жандармского управления. Через него мы имеем информацию по всем ювелирам столицы. А среди них хватает и немчуры! И кое-кто из этой братии снабжает сведениями кайзеровскую агентуру. Сам понимаешь, сведения у таких людей могут быть самые разнее. Да и связи налажены не только в Питере, но и в других городах. А это уже сеть! Мало того, Штельман уже докладывал, что через некоторых его подопечных идут деньги эсерам. Знаешь, откуда идут?

— Из немецкого генштаба? — усмехнулся Щепкин.

— Именно! Мы уже вышли на след одной интересной партии…

— Эсеров?

Подполковник покачал головой.

— На этот раз оружия. С трофейных складов три сотни винтовок Манлихера укороченного образца ушли непонятно куда. Мы так подозреваем, либо революционерам, либо… — подполковник развел руками. — Вот на этом след обрывается. Штельман убит, его гость, к слову, пока не установленный, тоже убит. Цепочка прервалась. А сделал это наш безгрешный доныне Козырь. Почему, зачем?

— Думаешь, его навели?

Игнатьев пожал плечами, взял чашку, спохватился.

— Ты пей, а то остынет… навели, не навели… из сыскного нам сообщили — Козырь встречался с неким человеком. Вроде бы эсером. И у него назначена новая встреча. Завтра.

Поняв, что подполковник подходит к сути дела, Щепкин напрягся.

— Так… что надо от нас?

— От вас нужны вы. Моих соколиков и тихарей из сыскного опасно посылать, вдруг да их знают в лицо?! А ваша группа не засвечена, в городе никому не известна. Сходите, посмотрите, послушаете. Если Козырь действительно будет там… да еще с эсером… есть шанс провести его и узнать побольше. А?

— Что за место?

— Трактир «Мясоедов». Слышал?

— Слышал, но не бывал.

— Из тех заведений, что вертепом не называют исключительно по доброте душевной. Хотя и рабочие туда захаживают, и приказчики, и из уезда. Но хватает и лихих людей.

— А что полиция за таким местом не следит?

— Следит в меру сил и надобности. Но то их забота. Я дам пару своих ребят из новеньких, они тоже не примелькались еще. Полиция выставит оцепление. Ну а если до дела дойдет… ты ж в столице первейший знаток японской борьбы. А? Как она там?.. Дзюу-дзюцу?

— Дзюдо, — усмехнулся Щепкин. — Хорошо. План операции есть?

— Утром будет. Ты подходи часикам к десяти. У Козыря встреча вечером, как раз все обмозгуем и подготовим.

— Хорошо, — капитан встал.

— Ты чай-то допей! Хороший чай, — засуетился Игнатьев. — Или еще водочки?

— Хватит. Спасибо за угощенье. Пора.

Щепкин пожал подполковнику руку и вышел из кабинета.

Несмотря на бодрый вид жандармского офицера, предстоящая операция не внушала капитану оптимизма. Неведомые налетчики и эсеры были незнакомы ему, а их связь с кайзеровской или австрийской разведкой выглядела более чем подозрительной. Сильней же всего напрягала перспектива похода в малознакомое место и участие в чужой операции в роли передового отряда.

Щепкин не привык играть втемную, но, похоже, выхода у него нет. И оттого настроение капитана было далеко не радостным.

5

К вечеру с Невы подул пронзительный студеный ветер. Он сбивал с деревьев последнюю листву, гнал по улицам пыль и заставлял прохожих опускать головы и ускорять шаг. Лошади от ветра чаще прядали ушами и недовольно всхрапывали, а извозчики громче обычного материли их, щелкая кнутами над головой и поминая то бога, то черта.

Людей в этот непогожий час с улиц как метлой вымело, и городовые, недовольно сопя, в гордом одиночестве гремели сапогами, про себя кляня непогоду и страстно желая побыстрее попасть домой.

Три рослые фигуры нарисовались под фонарем у входа в трактир «Мясоедов». Судя по виду, это были рабочие с завода, да не простые трудяги, а мастера как минимум. Добротные сапоги, хорошего полотна штаны, короткие черные пальто, кепки с коротким козырьком. Они дружно покосились на скрипевший под навесом фонарь и подошли к дверям. Тот, что был в центре, ногой толкнул дверь и под нос прошипел:

— Совсем холуи обленились! Двери не открывают…

Тот, что был справа, бросил взгляд через улицу направо, где под аркой пристроилась крытая пролетка. Над крышей висел маленький фонарик, он едва освещал сгорбленную фигуру на козлах.

— Порядок, прикрытие на месте.

— Ну тогда с богом…

Щепкин — это он был в центре — шагнул в раскрытую дверь. Белкин и Гоглидзе скользнули следом. Дверь со стуком закрылась, отрезав непогоду от приятного тепла внутри заведения.


Нижний зал трактира был заполнен почти полностью. Столики возле стен и перегородок занимали завсегдатаи, в центре сидели забежавшие перекусить приказчики мелких лавок, закончившие смену рабочие с фабрик и лотошники. В отличие от постоянных гостей, эта публика быстро набивала желудок горячей пищей, опрокидывала в себя стопку-другую холодной водки и уходила, освобождая место следующим визитерам.

Неподалеку от лестницы на второй этаж рядом со стойкой обосновался баянист, выводивший незамысловатые рулады. Звуки баяна немного заглушали гомон и выкрики захмелевших посетителей, а также звяканье фужеров, вилок и ножей.


На вошедших внимание не обратили, только пара мимолетных взглядов скользнула по рослым фигурам визитеров. Стоявший неподалеку от входа половой поспешил к гостям, махнул рукой, указывая на свободный столик, и торопливо проговорил свое «Здрасьте-вам-рады-видеть-что-желаете…».

Щепкин, состроив на лице кислую мину, первым пошел за половым, ленивым взглядом окидывая зал. Сзади топали Гоглидзе с Белкиным, перебрасываясь пустыми словами:

— Горяченького бы навернуть с устатку…

— А сперва водочки. Че-та людей полно… накурили, остолопы…

Белкин закашлялся, пару раз стукнул себя в грудь и поморщился. Зажатой в руке кепкой махнул над головой, разгоняя спертый воздух, густо приправленный табачным дымом.

Указанный половым столик стоял возле деревянной колонны. Его едва успели протереть, столешница была влажной. Половой торопливо обмахнул ее полотенцем, склонил голову.

Офицеры расселись, недовольными взглядами посмотрели по сторонам.

— Что угодно-с господам? — спросил половой.

Его «угодно-с» отдавало насмешкой. «Господа» явно не тянули на богатых гостей, а такие и заказа хорошего не сделают, и чаевых щедрых не оставят. Но что тут поделать?

Щепкин демонстративно провел ладонью по мокрой столешнице и опередил раскрывшего рот Белкина:

— Господам угодно-с водочки!

Половой не отреагировал на издевку.

— А что кушать будете?

— Ее, родимую, и будем кушать. А закуску сам сообрази. И горячее!

Половой уловил в голосе Щепкина недовольные нотки, спрятал усмешечку и торопливо кивнул:

— Сей момент! Все будет сделано!

Офицеры подождали, пока тот убежит, а потом более свободно осмотрелись. Такое любопытство вполне понятно, не все ж истуканами сидеть! Тем более многие посетители глазеют по сторонам и ведут себя куда как привольно.

— Наши здесь, — прошептал Гоглидзе.

Щепкин кивнул. Он еще от входа заметил Диану, та сидела за столом у окна вместе с двумя молодыми щеголеватого вида франтами. Франтов капитан сегодня видел на Фурштатской — те самые «не примелькавшиеся» люди Игнатьева. Ребята старательно играли свои роли, только слегка перебарщивали. Но в присутствии Дианы это было допустимо — со стороны их немного напряженные позы и бегающие глаза выглядели играми жеребцов вокруг кобылки.

Холодова перехватила взгляд капитана, едва заметно повела глазами. Щепкин скользнул взглядом в сторону. У противоположной стены под висевшим вышитым полотнищем за большим столом сидели трое. Козырь, его подручный Баклан и молодая смазливая девка с диковатыми глазами. Ага, уже здесь.

— Вижу цель, — прошелестел Белкин. — А вот где их контакты?..

Щепкин вновь посмотрел по сторонам. Не нравилось ему здесь, активно не нравилось. Народу много, сложно будет работать, коли что. Капитан хорошо знал нравы таких заведений, тут каждый второй с ходу ввяжется в драку просто так, ради куража, а каждый первый эту драку готов затеять.

Он отметил несколько персон явно не из благородного сословия, а из того, который часть своей беспутной жизни проводит в местах не столь отдаленных, сиречь в тюрьмах и каторгах. И что характерно, сии персоны расположились аккурат с двух сторон от Козыря и его компании. Случайно или как?

Сотрудники Игнатьева сидят спокойно, пьют минеральную воду, ковыряются вилками в закусках, что-то шепчут на ухо Диане, та знай себе заливается хохотком и игриво закатывает глаза. Никаких признаков тревоги или волнения. Не видят соседей Козыря или не обращают на них внимания?


Явился половой с подносом, ловко выгрузил на стол запотевший графин с водкой, рюмки, пару тарелок с закуской, вазочку с икрой. Вот шнырь, икру-то не заказывали, но не требовать же, чтобы унес! Нарочно устроил.

— Горячее сей час подадут-с! — затараторил половой, хитро поглядывая влажными глазками на Щепкина. — Приятственного аппетиту!

Слева чертыхнулся Гоглидзе, свирепо уставился на графин.

— Ты, сын ишака, зачем графин принес?! Что туда намешал? Тащи бутылку, убогий!

Половой вжал голову в плечи, покраснел.

— У нас водку не разбавляют! — залепетал он, разом позабыв про «-с». — Помилуйте, господа! Как можно?!

— Неси давай, «как можна», — продолжал куражиться Гоглидзе. — Пока я тебе этот графин о голову не разбил!

Половой возмущенно фыркнул, но графин взял и убежал.

— Черт, громко вышло! — вполголоса проговорил Гоглидзе.

— Да ладно, никто и не смотрел, — вставил Белкин. — Не до нас… Капитан, ты чего такой хмурной?

Щепкин дернул головой, растянул губы в приторной улыбке.

— Лишних глаз много. Чую.

Белкин пожал плечами.

— Время такое… битком все.

— Да я не о том. Что-то не то здесь. Не видишь?

Белкин быстро обвел взглядом зал, зацепился за столик, где сидели четверо крупных мужиков, опять пожал плечами.

— Да ну… Фартовые гуляют…

Щепкин поморщился. Поручик хоть и служил в жандармском, но с уголовной публикой дела не имел. А капитан во Владивостоке сталкивался с ними. Знал немного их повадки и привычки. Оттого сейчас и сидел неровно. Не все здесь правильно, не все так, как надо.

Капитан бросил еще один взгляд по сторонам и тронул локтем рукоятку браунинга.


…Павел Семенин, больше известный как Паша-Гусь, шнифер, вор со стажем, без особой охоты ковырял вилкой в тарелке и угрюмо посматривал по сторонам. Взгляд чаще уходил направо, где за большим столом сидел Козырь. Видеть эту противную рожу Гусь не хотел, но что поделать, раз этот оребурок сидит так близко. Не уходить же самому! Это будет урон его авторитету, который Гусь зарабатывал с четырнадцати лет.

— А чего это Козырь своих дружков за стол не посадил? — прогудел над ухом густой голос. — Брезгует, что ли?

Гусь повернул голову. Его сын Мишка, давно уже заслуживший кличку Храп, тоже шнифер и городушник, обогнавший батю ростом, но, к сожалению, не умом, удивленно смотрел на отца, теребя ухо. Старая привычка, ставшая приметой Храпа, по которой его уже вычисляли и свои и чужие. Сколько раз говорил ему Гусь — не трожь ухо! Ан нет, денек погодит и опять начинает. Эх-х, недотепа! Но своя кровь, родная.

— Стережется он, — пояснил Гусь вполголоса. — Два дня как ювелира грохнул.

— Тогда грохнул, а сегодня гуляет? Лягашей не боится? Смелый какой.

Гусь одобрительно кивнул, сынок-то не совсем уж простачок. Соображает.

— Может, уйдем, батя? — продолжил Храп. — А ну как легавые нагрянут?!

— Нельзя, — с досадой протянул Гусь. — Да и Гришка просил… Куда он пропал-то?..

Храп завертел головой, ища взглядом брата.

— Он же во второй зал пошел. С кем-то говорить хотел.

— С кем-то!.. Притащил нас сюда, сам ушел. Да еще Козырь. Ладно… — Гусь высмотрел полового, поймал его взгляд и кивнул.

Тот, ловко огибая столики, бросился вперед. Когда зовет Гусь, к нему бегут на полусогнутых.

— Подай жаркое и рассчитай нас. Но тихо, чтобы без шуму, понял?

Половой кивнул, едва шевеля губами, вышептал:

— Не извольте-с…

Гусь вновь покосился в сторону соседского стола и вдруг озлился и на Козыря, и на шум в зале, а пуще того на младшого сынка Гриню, хитрости коего поставили Гуся в глупое положение.


…Зал на втором этаже был куда как меньше, зато обставлен богаче и выглядел солиднее. Никаких общих столов, только отдельные кабинки, а по периметру шитые покрывала. Свет давали светильники, вставленные в стены, оттого верхний зал был окутан легким полумраком, как в дорогих борделях.

По идее здесь должны были отдыхать и вкушать пищу купцы да дворяне из богатых. Да только эта публика сюда заглядывала редко, а честно говоря — никогда. Поэтому верхний зал занимали то представители какой-нибудь партии, то мелкие торгаши, ухватившие куш, а уж совсем редко лихие налетчики, рисковавшие своим появлением здесь и тем самым показывающие смелость и отвагу.

В этот час все семь кабинетов пустовали, а за портьерой в углу стояли два человека, говорившие на пониженных тонах. Вернее, говорил один из них — низкорослый господин лет тридцати пяти в приличном, но утратившем лоск костюме. Второй собеседник — Гриша Семенин, младший сын Паши-Гуся — сдавленно шипел, пронзая яростным взглядом низенького господина и постукивая ладонью по перилам.

— …Я за вашего человечка перед Козырем забожился! Слово дал, что будет все тихо и гладко! Вы же клялись мне, что он мешать не станет, только поговорит с ювелиром и его гостями. А вышло как? Ювелир и его жена наповал! И их гость тоже! Хоть деток не тронул! Это и есть — не помешает?

Вид Григория внушал страх — рост гренадерский, плечи широченные, лицо красное, налитые красным глаза сверкают. Под кожей играют тугие желваки.

Вот только низенький собеседник Грини страха не показывал и вообще вид имел донельзя спокойный.

— Не рвите голос, молодой человек, — сухо декламировал он, позволяя себе малозаметную хмурость. — Сделанного не воротишь. И потом, ювелира сам Козырь завалил. И жену заодно.

— Потому как ваш «надежный человек» пристрелил гостя ювелира! А свидетелей оставлять было нельзя.

— Потому что сорвался ваш «осторожный Митюня»! — явно передразнивая, хмыкнул невозмутимый тип. — Что до свидетелей — весь Питер уже знает о произошедшем! И полиция тоже!

— Но зачем было убивать гостя Штельмана?

— А это уже не ваше дело, юноша! Знаете воровское правило — за лишний спрос рубят нос! А то и голову! — Тип скользнул по Грише мрачным взглядом, вдруг смягчился: — Но вам, как надежному человеку, товарищу по борьбе, скажу: и сам ювелир и его гость — люди охранки. Мешали они нам сильно. Их хотели допросить, и только. Но гость повел себя… нервно. Стал за револьвер хвататься. Вот и получил… Ясно?

— А Козырь теперь мне предъявит и за поручительство, и за убийство.

— Козырь стал лишней картой в игре, — нахмурился тип. — Он слишком известен и горд — тихо уйти не захочет… или не сможет. А попадет в руки полиции — лишнего наболтает.

— Митяй не такой! Он вор настоящий!

— Григорий! Давайте без уголовной патетики! Козырь сдаст и вас и нас! Его спасение в немедленном уходе. А он приперся сюда, да еще всех подручных притащил и каких-то бугаев нанял. Для чего?

Григорий тяжело вздохнул и зло посмотрел на собеседника. У него мелькнула мысль, что встречу ему здесь и в это время назначили совсем не случайно. Но чего хочет этот невзрачный тип с холодными глазами?

— Нам надо уходить, — сказал он, вновь ударяя тяжелой ладонью по перилам. — Я батю с брательником привел, думал, они помогут с Козырем разойтись миром.

— Вот это вы зря, Григорий, — неожиданно мирно вздохнул тип. — Я уверен, что Козырь не причинил бы вам вреда. Да и сам способен успокоить его и помирить с вами.

— Вы? — В голосе Григория послышалось изумление. — Вы с ним знакомы?

Тип неопределенно улыбнулся, качнул головой:

— Было время. Знал я Митеньку совсем молодым и глупым. Да и должок за ним остался с той поры. Думаю, управу я бы на него нашел.

— А чего же тогда через меня на него вышли?

Тип стер улыбку с лица, покачал головой.

— Задержитесь на пару минут здесь, Григорий. Я спущусь первым и поговорю с Козырем. А потом уж и вы идите. Меня не окликайте. Встретимся с вами на старом месте через два дня.

Тип кивнул и направился к лестнице, но на полпути встал. Чуть повернул голову и уже другим, доверительным тоном сказал:

— И примите добрый совет — умерьте профессиональный пыл своего отца. Сейчас полиция и жандармерия устроят облавы. Будут хватать всех подряд. Легко попасться к ним в руки. Возьмите паузу…

И, не слушая ответа Григория, пошел вниз.

6

Расторопный половой принес неоткрытую бутылку водки вместо графина, а потом и вторую порцию закуски. Пока он расставлял тарелки, Гоглидзе быстро подменил бутылку своей, спрятанной за пазухой. Но в последний момент половой, резко развернувшись, зацепил бедром руку ротмистра, и тот едва не выронил подменную бутылку. Чертыхнувшись, он выставил ее на стол и цыкнул на полового. Тот что-то виновато пролепетал и убежал.

— Ишак! — вполголоса ввернул Гоглидзе, зыркая по сторонам.

— Никто не заметил, — успокаивающе сказал Белкин. — Да и не смотрит никто. Ну что, командир, выпьем горькой родниковой?

Поручик подмигнул, ловким движением сдернул пробку с бутылки и разлил по рюмкам «водку», набранную еще утром из колодца. Потом подхватил свою, чуть приподнял и одним махом опрокинул ее в рот.

Белкин и Щепкин повторили его жест, капитан еще успел глянуть в сторону Дианы. Та что-то шептала одному из франтов, но смотрела при этом на Щепкина. И глаза у нее были шальные.

Прохладная вода смочила горло, оставив какой-то травяной привкус. Щепкин сыграл «первый выдох», подцепил вилкой небольшой огурчик с тарелки и схрумкал его. Хотел было достать часы, но вовремя спохватился. Какие часы у рабочего?

— Ну вот и ладненько, — промолвил Белкин, тоже доставая огурчик. — Прошло дело…


Веселился поручик зря. Трюк с подменой бутылки заметил глазастый Храп. Следил за половым, хотел подозвать его, вот и увидел маневр Гоглидзе. Странное поведение троицы работяг заставило Мишку невольно нахмуриться.

— Батя, — склонил он к отцу голову. — Вот те трое бутылку, что им халдей притащил, подменили своей. С чего бы это?

Гусь, неохотно ковырявший вилкой в блюде и искоса посматривавший в сторону Козыря, недовольно перевел взгляд на указанных сыном людей. Прищурился.

Вроде простые работяги. Нехитрая закуска, бутылка водки. Видок не самый радостный.

— Точно, я видел, — верно истолковал молчание отца Храп. — Самогонку хлещут, а водку на потом заначили?

Гусь молча рассматривал работяг. Рыскают по залу глазенками. То ладно, многие по сторонам смотрят. А чего это белобрысый косоворотку резким жестом поправляет? Привычка ворот мундира одергивать, чтобы не тер шею? И усач-южанин сидит с прямой спиной. Где ж ты, милай, так выучился? Не у станка же, да и не в артели. Офицер?

Гусь осмотрелся еще раз, ища взглядом других ряженых. Вроде никого, знакомые рожи, да пьяные морды. Краля только с молодыми фраерами, чужая девка, ладная. Чего она здесь забыла? Или из начинающих профурсеток? Слишком хороша, хотя одета неярко. Ах ты, ети ее! Что раньше-то так не проверился?

— Ну что скажешь, батя? — не выдержал Храп.

Гусь досадливо поморщился. Ну, нет у старшого сынка терпежу. Горяч больно да на руку скор. С таким характером в паханы не выйти. Если только с возрастом не поутихнет.

Гусь подцепил на вилку кусок мяса в подливе, затолкал его в рот, проглотил, прикрыл губы кулаком и негромко сказал:

— Похоже, легавые. И Гриня где-то шляется! Вот что, сынок, сходи-ка до нужды, а по пути шепни Игнату, что здесь чужие. Пусть тот предупредит Козыря. Видать, по его душу пришли. А сам не лезь! — строго добавил Гусь. — Вернешься — пошукай Гриню наверху. Уходить нам надо. Нечего здесь…

Гусь вдруг подумал, что если ошибся, над ним весь Питер потешаться станет. Испугался работяг да молодую девку! И правда, чего он так? Хотя чуйка его еще никогда не подводила. Раз не нравятся шальные гости — ничего не поделать. Да и шут с ними — пусть смеются!..


Храп уже подходил к дверце, которая вела к отхожему месту, пьяно качнулся, тесанул плечом косяк и на миг склонил голову к хромому Игнату — старожилу района, бывшему извозчику, а ныне смотрителю в зале. Тот никак не отреагировал на вираж Храпа, так и продолжал сидеть за маленьким столиком. Но когда мимо пробегал половой, цапнул его за рубаху и что-то шепнул. Половой помчался прочь, пряча испуганные глаза.


— Что-то Козырь мрачный, — заметил Гоглидзе, опрокидывая в себя вторую рюмку «водки». — Куш сорвал, а радости нет.

— Об убиенных скорбит, — хмыкнул Белкин. — И подручный его не весел… буйну голову повесил…

— Кстати, а девка-то, похоже, Баклана. — Гоглидзе пьяно повернулся, качнув корпусом, защелкал пальцами, зовя полового. — К тому липнет. Или Козырь подарил ее?.. Ну и где горячее, бозишвили?![3]

Щепкин бросил взгляд на Козыря, тут же отвел его и подумал, что в ожидании встречи налетчика с неким человеком они могут просидеть здесь до ночи. Но пьянствовать столько нельзя, это станет заметно. Хотя Игнатьев уверял, что Козырь ждать долго не любит. Значит, встреча скоро? Но когда?..

В отхожем месте Храп столкнулся с одним из подручных Козыря. Этих амбалов лихой налетчик обычно брал с собой в людные места, показывая особое положение и силу. Ни на что кроме как махать кулаками эти молодцы способны не были, но уж дело свое знали и дрались отчаянно. Их же иногда нанимали для охраны своих сборищ местные эсеры и даже черносотенцы для не особо благовидных делишек вроде погрома лавки еврея-торгаша.

Храп не удержался и шепнул амбалу о полицейских ищейках. Мол, пусть Козырь стережется. Амбал пьяно икнул в ответ и мотнул головой.

— Бошки поотшибаем! — пообещал он, утробно икнув. — Лягавые!..

Кураж амбала передался и Храпу, тот тоже иногда был не прочь пересчитать кому-нибудь зубы. И хотя батя запретил, но Храп решил, если начнется — сунуть под шумок одному из легавых в дыхло, чтоб того скрутило. А то и ножичком пырнуть.


…Как к столу Козыря подошел некий тип, Щепкин не видел, отвлекшись на баяниста, чьи переборы на миг заглушили гомон в зале. Белкин толкнул капитана ногой и воскликнул: «Ну, еще по одной?..»

Незнакомец встал напротив налетчика, коротко кивнул и что-то сказал тому. Козырь резко помрачнел. Сердито ответил, дернул головой, словно норовистый жеребец. Расслышать отсюда слова было невозможно, и Щепкин мимолетно подосадовал, что так и не выучился читать по губам. Хоть реплики Козыря разобрать смог бы…

Козырь гостю сесть не предложил, разговаривал с ним, держа на подрагивающих губах усмешку, но глаза были холодные. А руки играли столовым ножом, вертя его так и эдак.

— Контакт… — несколько запоздало констатировал Белкин, украдкой глядя на часы.

— А если не он? — возразил Гоглидзе, но больше для виду.

А сам впился глазами в невзрачного типчика, потом отвел взгляд, кашлянул.

— Что делаем, командир?

— Ждем… — ответил Щепкин, сам стараясь не глазеть на стол Козыря. — Надо сигнал дать, чтобы его на улице приняли.

— Опа! Диана пошла! — вдруг сказал Белкин с долей изумления в голосе.

Капитан обернулся.

Диана и один из ее сотрапезников — что повыше и поплечистее — вышли из-за стола и начали танцевать. До них в центре зала уже двигались две пары — шустрые парнишки вертели своих мазелей кто во что горазд. Девахи из начинающих блядей крутили задами и томно закатывали глазки. Так что Диана и ее кавалер вышли вполне к месту. И стали ловко откалывать коленца, смещаясь к столу Козыря.

«Молодец, Диана», — мысленно похвалил ее капитан, хотя и не наделся, что та расслышит что-то интересное.

Маневр Дианы и ее кавалера не удался. Незнакомец кивнул Козырю, мазнул взглядом по залу и пошел к дальнему выходу, который вел через подсобное помещение на соседнюю улицу. Щепкин отметил перекошенное лицо Козыря и кривую ухмылку на его губах. Лихой налетчик был явно ошарашен и встречей и разговором, но держал фасон. Потом что-то сказал Баклану. Тот пожал плечами, ответил.

— Надо за хлыщом топать! — едва не в голос крикнул Гоглидзе. — Уйдет!

— Уже, — откликнулся Белкин.

Второй франт, что сидел за столом Дианы, медленно встал и направился ко второму входу.

— Нормально, проведет, — уверенно проговорил поручик. — Там его подстрахуют. Командир, что дальше? За Козырем следим?

Щепкин неопределенно пожал плечами. Свое дело они вроде сделали, контакт Козыря вычислили. Теперь его поведут жандармы и проследят до конца. Козыря будут брать на его хате, лежбище уже вычислили. В принципе, работа группы закончена. Но если этот хлыщ — не контакт? Если появится другой? Значит, ждать до упора, пока Козырь не уйдет из трактира.


К столу Козыря подкатил мрачного типа парень, нагнулся к налетчику, что-то сказал. Козырь тревожно кивнул, бросил внимательный взгляд за спину парня. Что-то буркнул. Парень стукнул себя кулаком в грудь, чуть повернул корпус, словно желая сделать жест в сторону, но Козырь его дернул за рукав. Наклонился к Баклану, кивнул на сидящую с ним деваху. Баклан посуровел, встал из-за стола и повелительно махнул девахе. Та покорно поднялась, поджала губы и, гордо вскинув голову, направилась к двери, ведущей к отхожему месту. Подошедший парень посторонился, потом отошел к соседнему столу.

Маневры у стола Козыря Щепкину не понравились. А еще больше не понравились взгляды, которые он перехватил. На них с нескольких сторон напряженно и мрачно смотрели посетители — сплошь молодые мужики, крепкие, битые, с рожами явно не благостными. Да и сам Козырь вроде бы случайно мазанул взглядом по капитану, тут же отвел глаза и нарочито медленно поднес к губам рюмку.

— Нас выкупили, — сказал капитан, — не знаю как.

И тут же перехватил встревоженный взгляд Дианы, которая еще танцевала со своим кавалером неподалеку от стола Козыря. Видать, услышала что-то. Девушка поправила рукой прическу и тронула сережку в ухе — знак тревоги.

— Надо уносить ноги, — предложил Гоглидзе. — Иначе будет свалка.

— Надо! — с досадой произнес Щепкин. — А если это отвлечение?

Гоглидзе пожал плечами. Может быть и так. Если бандиты вычислили офицеров, то могут нарочно устроить потасовку, чтобы прикрыть контакт Козыря с кем-то еще. Или просто дать ему уйти.

Не угадаешь так вот, сразу. А надо соображать, и быстро. Схватка с десятком-другим здоровых лбов капитану не улыбалась. Пока прикрытие с улицы добежит сюда, пока начнет работать… много чего может произойти.

Капитан указал на бутылку и громко сказал:

— Ну, давайте еще по одной, и пора.

И провел ладонями по щекам, словно разминая их. Это был знак готовности к действию.

Гоглидзе разлил по рюмкам воду, с легким прищуром посмотрел на капитана. Щепкин отметил заблестевшие глаза и прищур ротмистра — это у него всегда перед схваткой, сейчас еще руки потрет и шмыгнет носом. Настраивается так…

Гоглидзе неторопливо потер руки.

В этот момент к их столику подкатил шаром молодой паренек с замашками дешевого урки, вертляво склонился.

— Наше вам… с кисточкой… Позвольте за здоровье ваше…

Никто не успел среагировать, как паренек ловко подхватил со стола рюмку Белкина и опрокинул ее в себя. Поморщился, сплюнул.

— Чего это вы сидите как люди, а пьете бурду из лужи?! Нехорошо так… Или в околотке грошей на водку нет? Оголодали, легавые суки?

— Отвали, огрызок! — лениво произнес Щепкин, поджимая под себя ноги и откидываясь назад. — И рот свой закрой, пока леща не словил.

Капитан заметил краем глаза, что из-за соседних столов поднимаются здоровые бугаи, видимо, подельники Козыря, а сам налетчик сунул руку за пазуху.

— Бей легавых сук! — пронзил воздух чей-то визгливый голос, легко перекрывший рулады баяна.

Парнишка сцапал бутылку со стола, взмахнул ей и попробовал зарядить по голове Гоглидзе. Но ротмистр отклонился, пропустил удар мимо, схватил парня за отворот рубахи, резко дернул на себя и ловко перебросил через колено. Парнишка с размаху упал на пол и от дикой боли выгнул спину, заверещав тонким голосом.

— Гаси легавых! — опять заорал визгливый голос.

На офицеров с трех сторон кинулись мужики. У кого-то в руке мелькнул нож, у другого кастет, третий выхватил кистень. Шутить ребятки не собирались.

Щепкин перехватил испуганный взгляд Дианы и ее кавалера. Тот сунул руку за полу пиджака, но вынимать оружие не спешил. Не хотел стрелять в спины людей.

А потом стало не до него. Насели разом с двух сторон, сверкая залитыми водкой глазами, дыша перегаром и перемежая угрозы с матюками. Здоровые, пьяные, разъяренные. Таких ни словом, ни даже выстрелом в воздух не остановить. Только рубить. И без жалости.

Первого капитан встретил ударом ноги в пах, тут же шагнул в сторону, отбил выпад ножом, не успел перехватить руку, отступил, опять отбил удар, ответил сам, сделал захват за отворот пиджака, рванул тело на себя, прикрылся им и шагнул к столу.

Рядом Белкин мощными кроссами свалил двух нападавших, ловко уклонился от удара ногой и дал такого пинка еще одному, что тот отлетел прочь, снося по пути стулья.

Гоглидзе прикрыл тыл столом и встречал налетавших на него ударами ног, а одного самого резвого перебросил через бедро, уронив на упавший стул. Бедолага приложился спиной о ножку и взвыл не своим голосом.


Козырь, видя, что его подручные не смогли свалить легавых, ощерился и потащил из-за пазухи наган. Когда один из легавых открылся, Козырь вскинул револьвер, взял того на прицел и потянул за спуск. На голову вдруг обрушился чудовищный удар. Налетчик рухнул ничком, не издав ни звука. Револьвер выпал из руки и залетел под стол.

Стоявший рядом Баклан изумленно обернулся и увидел ту смазливую бабенку, что плясала со своим хахалем. Только сейчас вид у бабенки был не слащаво-приторный, а разъяренный. А в руке бутылка водки, которой она и свалила Козыря.

— Ах ты, прошмандовка!

Баклан выхватил нож, шагнул к бабенке, но та вдруг неуловимым движением бросила в него бутылку, которая угодила дном в нос Баклану. Верный кореш Козыря от боли вскрикнул и прикрыл глаза. Диана ловким движением выхватила из его руки нож и вогнала клинок точно в сердце налетчику. Этот прием она долго отрабатывала, и сейчас он вышел сам собой.

— Зови наших! — крикнула Диана своему кавалеру.

Тот бросился вдоль столов к дверям, на полпути налетел на какого-то бандюгана, свалил его ударом кулака. Подскочил к дверям, оттолкнул стоявшего возле них бледного полового и дернул за ручку. Двери были закрыты.

Жандарм дернул еще раз, хотел обернуться, чтобы позвать полового, но на его голову обрушился сильный удар. Жандарм успел заметить фигуру полового и пустой графин в его руке.

«Подставился», — мелькнула запоздалая мысль. Жандарм мягко упал на пол, заливая его кровью.


Храп влез в драку, не обращая внимания на сдавленный рев отца. Он хотел лично пристукнуть кого-то из легавых, а лучше двоих. Показать коронный удар кулаком по макушке, чтобы проклятый легаш рухнул бездыханным. Выбрав момент, Храп пробрался к здоровяку, что легко расшвырял двух мужиков, занес руку для удара, но получил такой удар под дых, что едва не потерял сознание. Немного придя в себя, дрожащими пальцами вытащил финку и шагнул вперед.

Диана увидела занесенный нож за спиной Щепкина и едва не закричала в голос. Выхватила спрятанный браунинг и, не раздумывая, дважды выстрелила.

Занесший нож детина замер, неловко повернулся, упал на колени, а потом на пол.

— Сына! — рев Паши-Гуся на миг перекрыл шум схватки.

Он прыгнул к упавшему сыну, попытался поднять, но в этот момент Белкин, который спешил к дверям, сильным ударом отбросил Гуся в сторону. Тот упал, отбил руку, резво, по-молодому вскочил на ноги и бросился на Белкина.

Поручик нанес апперкот, добавил левый боковой, и Паша— Гусь вновь оказался на полу.

Белкин подскочил к дверям, перепрыгнул через лежащего жандарма, толкнул двери. Те не поддавались. Шустрый половой закрыл их на замок. Снаружи кто-то шарахнул по ним раз, другой.

— Отойдите! — крикнул Белкин и достал пистолет.

Два выстрела вынесли замок. Белкин саданул по дверям ногой, отступил в сторону и повелительно крикнул:

— Живее!

С улицы в зал ворвались жандармы…


Вниз Гриша-Скок прибежал, когда расслышал шум драки. Кто-то орал «бей легавых!», звенела посуда, доносились крики боли. Скок не сразу сообразил, что происходит, потом заметил, что подручные Козыря и кое-кто из завсегдатаев наседают на троих здоровых молодых парней, а те ловко расшвыривают их, отвешивая такие удары, что позавидовать можно.

Лежащего в луже крови Козыря Скок заметил не сразу, как и замершего под столом Баклана. Мелькнула шальная мысль, что это работа того типа, с которым разговаривал наверху. А потом стало не до мыслей. Два выстрела слились в один, Скок отпрянул за столб, потом выглянул в зал и увидел… лежащего брата и бегущего к нему отца.

От неожиданности Григорий застыл на месте, а потом бросился к ним. Над ухом опять шарахнули выстрелы, в зал стали вбегать жандармы. Кто-то прокричал начальственным голосом:

— Брать всех! Никого не выпускать!

Скок хотел добраться до падлы, которая свалила отца, но на него насели два жандарма. Скок свалил одного ударом ноги, второму сунул в скулу. И тут перед ним возник третий с револьвером в руке. Финтить под стволом в тесноте глупое дело. Скок замешкался.

— Руки в гору, шпынь! — заорал жандарм. — Руки в гору, кажу!

Сзади кто-то навалился, ударил по спине. Скок плюнул в жандарма и поднял руки.

7

Козыря Щепкин нашел неподалеку от стола. Из пробитой головы натекла лужа крови, лицо побелело, нос заострился.

Неподалеку под столом лежал Баклан. В груди торчал нож, вокруг него расплылось пятно крови. Вот так, оба наповал, и все концы в воду.

Щепкин обернулся. Жандармы вывели почти всех бандитов из зала. Только возле столика рядом с лежащим на животе здоровым парнем стоял на коленях немолодой седоватый мужчина. Он держал убитого за плечо и тихо выл. Два жандарма подняли его с колен, завернули руки за спину и поволокли к дверям. Мужик обернулся, нашел взглядом капитана и скривил рот:

— Теперь ты мой кровник, легавая тварь! За сынка спрошу, не помилую!

Жандарм подтолкнул его в спину.

— Шагай, шелупонь! Грозиться на нарах будешь!

Мужик сплюнул под ноги, бросил взгляд на убитого сына и сдавленно захрипел.


Щепкин подошел к Диане, которая сидела на стуле неподалеку от входа, бессильно свесив руки.

— Могла бы в ноги…

Диана подняла голову, слабо улыбнулась. Улыбка вышла невеселой, блеклой.

— Он уже нож поднял. Промедлила бы — ударил в спину.

Она замолчала, посмотрела, как поднимают тело Козыря.

— И этого успела огреть… он хотел стрелять. Я тебе, капитан Василий, жизнь спасла… два раза. Хоть бы спасибо сказал…

Диана встала, тяжело вздохнула и жалобно посмотрела на Щепкина. Тот благодарно кивнул, погладил ее по плечу.

— Спасибо, милая. Извини…

К ним подошел Гоглидзе, зажимая платком порезанную руку. В драке кто-то успел полоснуть по ней ножом, глубоко не ранил, но попал неудачно — под сгиб локтя.

— Что дальше, командир? Едем отсюда?

— Да… — Щепкин поискал взглядом Белкина, тот как раз выходил из отхожего места, вытирая платком руки. Следом топал жандарм, волоча за собой полового. Парнишка тихонько подвывал и держался за ухо. — В жандармское. Подведем итоги… операции, ети ее.

— Только без меня, — проговорила Диана. — Я что-то не очень… мутит.

— Ты не ранена? — встревожился капитан.

— Да нет. — Диана дернула уголком губ. — Это другое… чуть раньше срока.

Щепкин понял, смущенно кивнул.

— Я скажу, тебя отвезут.

К ним подбежал старший группы жандармов, бравый подпоручик с нафабренными усами.

— Господин капитан, мы здесь все! Разрешите убыть?

— Задержанных куда?

— В околоток. А трупы в морг.

— Езжайте. Мы на Фурштатскую. Да, и отвезите даму домой, она укажет адрес.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — подпоручик вскинул руку к фуражке, повернулся к Диане. — Прошу, сударыня.


В жандармском управлении пришлось задержаться. Разъяренный Игнатьев сперва распекал своих молодцов, потом отдавал указания и куда-то звонил. В свой кабинет вернулся взъерошенным, не сразу успокоился и даже не предложил гостям чай.

— Прошу извинить, господа. Нескладно вышло-с… да, нескладно. Козырь и его подельник мертвы, а с мертвых спросу никакого!

— А тот тип, что с ним говорил? За ним же пошел ваш человек? — спросил Щепкин.

Игнатьев досадливо махнул рукой.

— Ловкий, гад. Слежку заметил, стукнул моего парня и деру. Оцепление его засекло и открыло огонь. Остолопы! — вдруг взревел Игнатьев. — Всех на фронт! Пусть немчуру бьют!

— Убили? — догадался Щепкин.

— Наповал. Ведь предупреждал — только по ногам! Говорят — темно, темно!

— Мы тоже не взяли Козыря.

Игнатьев вдруг успокоился, подошел к капитану.

— Василий Сергеевич, бог с вами! Я вашей Диане лично дюжину шампанского и букет роз!.. Спасла она вас, как есть спасла! Виноват, уж простите неума! Отправил в вертеп без хорошего прикрытия. Кто ж знал, что Козырь кодлу свою приведет, да и остальных подрядит. Два моих мальчика… хоть живы оба, слава богу, разве они помощь?

— Ничего, господин полковник! — вставил Гоглидзе, по старой армейской традиции опуская «под» в звании Игнатьева. — Мы и втроем дали им отпор.

Игнатьев кивнул, посерьезнел.

— Господа, я сегодня же подам рапорт и попрошу отметить вас наградами за мужество и удаль! И Батюшину сообщу, что вы молодцы.

— Благодарю, Владимир Андреевич, на добром слове. Но что с делом? Убитого типа опознали?

Игнатьев, видимо, полностью пришел в себя, вызвал ординарца, велел поставить самовар да подать в кабинет коньяку и закусок. Когда унтер ушел, подполковник задумчиво покачал головой.

— Розенблем Исаак Ааронович, тридцати шести лет, член партии социал-революционеров. Имел отношение к их боевой организации.

— Козырь был связан с эсерами? — удивился Щепкин.

— Все может быть. Мы попробуем выяснить… Тут другое непонятно… — Игнатьев помедлил, задумчиво нахмурил брови. — Допросы задержанных мы только начинаем. Однако уже ясно, что Розенблем пришел к Козырю не с улицы.

— Мы видели. Он вывернул откуда-то из зала.

Подполковник кивнул.

— Возможно, у него была встреча с кем-то еще. С кем-то кроме Козыря. Попробуем выяснить. Кстати… убитый в доме ювелира Штельмана человек — английский подданный. Как он оказался там и зачем — мы пока не знаем. Но сам факт неприятен весьма. Наши союзники будут недовольны…

В кабинет, постучав, заглянул ординарец Кузьма, посмотрел на подполковника и кивнул.

— Готово? Ну, так неси, чего ждешь? — Игнатьев оживился. — Прошу отведать, друзья. В трактире, поди, ни выпить, ни закусить не успели… О делах потом…

8

После полуночи ветер немного стих, зато с черного неба закапал мелкий дождик. Капли били по мостовым и крышам, заглушая прочие звуки. Обходившие фасад здания Главного управления Генерального штаба солдаты зябко водили плечами и невольно укоряли шаг, желая побыстрее вернуться в дежурку, где было натоплено и стоял наготове самовар.

Дойдя до торцевой стены, солдаты, как и положено, осмотрели затемненные окна, подергали небольшую дверь подсобного помещения. Дверь немного подалась, но потом встала.

— Чей-та!.. — старший патруля ефрейтор недоверчиво приник к двери. — Никак не закрыли…

— Хозяйственники давно ушли. Они же на замок запирают, — вставил рядовой, ежась и недобро глядя на черное небо.

Ефрейтор толкнул дверь посильнее, и она отошла вглубь помещения. Ефрейтор отступил, снял карабин с плеча.

— Карп, нут-ка бегом за старшим! Скажи, пусть офицер подойдет. Я пока здесь покараулю.

— Тревога? — с любопытством спросил Карп, вытягивая шею и тоже снимая карабин с плеча.

— Не надо тревоги… пока. Беги!

Солдат убежал, а ефрейтор осторожно заглянул внутрь помещения. Ничего, конечно, он не разглядел, а фонарь был у напарника. За спиной ефрейтора что-то шаркнуло, тот быстро развернулся и получил сильный удар по голове. Фуражка смягчила его немного, но ефрейтор закатил глаза и сполз вниз по стене. Закутанная в черное фигура проявилась в слабом отсвете огней с фасада здания и тут же исчезла за дверью.


На второй этаж Восточного корпуса человек в черном проник бесшумно, задержался у лестницы, выглядывая в коридор, отметил в глубине яркое пятно — лампу на столе дежурного, а потом нашел взглядом нужную дверь. До нее метров семь. Дежурный сидит спиной, что-то читает, увидеть не должен. Хотя скрип двери услышит. Значит, надо…

Дежурный расслышал едва различимый свист воздуха за спиной в последний момент, потом мягкий удар обрушился на его макушку, и он ткнулся лбом в столешницу. Фигура за его спиной открыла ящик стола, отыскала нужный ключ и неслышно отступила назад.


Начальник караула подпоручик Акметьев прибежал к торцевой стороне здания через пять минут после доклада патрульного солдата. Следом за ним примчалась дежурная смена — пять солдат. Дверь в здание была закрыта, ефрейтора нигде не видно. Подпоручик велел осмотреть все вокруг, и солдаты, размахивая фонарями, разошлись по сторонам.

— Вон-вон, ваше благородие! — крикнул Карп, указывая на вполне заметный след у самых дверей. — Тащили что-то?

— Веремчук, Стахович, проверьте двери. Остальным следить за окнами. Оружие держать наготове! Давайте!

После дружного нажима плечами дверь подалась и пошла назад. Солдаты удвоили усилия и распахнули ее полностью. В углу под лестницей они нашли ефрейтора. Он был без сознания, но дышал. Разряженное оружие валялось в другом углу, вокруг тускло блестели патроны.

— Лямников, остаешься здесь. Спрячься за дверью. Никого не пропускать!

Подпоручик вытащил из кобуры револьвер, взвел курок и повернулся к солдатам.

— Идем тихо, смотрим в оба!

— Может, тревогу поднять, ваше благородие? — предложил унтер Веремчук. — А ну как супостат не один?

— Нельзя, спугнем. А нам надо его взять живым. Их взять… если целая группа. Пошли…


Кабинет, куда стремился попасть закутанный в черный костюм человек, был разделен на две части. В большей стояли стол, стулья и два телефонных аппарата. В меньшей было несколько огромных сейфов, подпиравших потолок.

Проникнув в кабинет и взломав вторую дверь, злоумышленник с помощью небольшого электрического фонаря осмотрел сейфы, отыскал нужный, извлек из складок одежды связку ключей и набор отмычек и приступил к работе. Фонарик он закрепил на плече, направив свет на замочные скважины. Работал злоумышленник быстро, показывая немалую сноровку в это деле. Однако сейф пока не поддавался.


Акметьев с солдатами осмотрели первый этаж, проверили все кабинеты. Встревоженному дежурному подпоручик объяснил ситуацию и попросил без лишнего шума поднять тревогу. Дежурный покивал и протянул руку к телефону.

— Идем дальше, — скомандовал Акметьев, — к лестнице.

— А если он уже сбежал? — подал голос кто-то из солдат.

Подпоручик не ответил, махнул рукой и первым поспешил вперед.


Сейф открылся с третьей попытки. Злоумышленник внимательно осмотрел содержимое нижних полок, вытащил несколько папок с бумагами, пролистал их, три бросил обратно, а две отложил. Потом быстро закрыл сейф, папки спрятал в небольшую тряпичную сумку, закрепил ее за спиной и поспешил к выходу.

В коридоре было тихо, дежурный так и сидел за столом, положив на него голову, издалека казалось, что он спал. Злоумышленник поспешил к лестнице, сбежал по пролету вниз и… лоб в лоб столкнулся с Акметьевым.

Опешили они оба. Но злоумышленник соображал быстрее. Ударом ноги он отбросил подпоручика назад, и тот, теряя равновесие, сшиб двух солдат. Злоумышленник бросился наверх, выскочил в коридор и увидел в дальнем конце размытые фигур солдат. Снизу по ступенькам бежали патрульные. Его взяли в тиски.

Злоумышленник бросился к окну, резким рывком распахнул его и вскочил на подоконник. Сзади раздался рев:

— Стоять, бисово отродье! Пристрелю!

Похититель вытащил из потайного кармана небольшой предмет размером с крупное яблоко и бросил его под ноги преследователям. Сильная вспышка ударила по глазам подбежавших солдат. Кто-то охнул, кто-то с проклятием закрыл руками глаза. Когда подпоручик подбежал к окну, он увидел только своих людей, топтавшихся на месте и протиравших глаза. Злоумышленника не было.

Акментьев выглянул в окно и услышал слабый вскрик.


…Прыжок на небольшой выступ и второй прыжок с него на землю злоумышленник выполнил ловко и без задержки. Устояв на ногах, огляделся по сторонам и хотел было бежать прочь, но из тени двери выступил рядовой Лямников, оставленный сторожить выход.

Лямников вскинул карабин и внезапно осипшим голосом произнес:

— Стой, поганец! Руки вверх!

Злоумышленник встал, потом вдруг присел и махнул рукой. Это движение Лямников не увидел, но почувствовал сильный удар в шею. Острая боль пронзила горло, Лямников попытался вскрикнуть, но вышел тонкий сип. Солдат упал на землю, не выпустив из рук оружие, и тускнеющим взором увидел удирающую прочь фигуру.


Когда Акметьев сбежал вниз, солдат уже не дышал. Из его горла торчал какой-то странный предмет, перепачканный густой кровью. Враг сумел скрыться.

9

Задержанных в трактире участников драки отвезли в ближайший околоток, где жандармы и лично участковый пристав вместе с околоточными дотошно допрашивали всех без исключения.

После допроса драчунов увозили в Литовский замок. Назад в кутузку никого не возвращали, и остальные задержанные только гадали, что с ними будет.

Паша-Гусь и его сын Гриша-Скок сидели в дальнем углу возле каменного выступа. Гусь скрипел зубами и непрерывно тер грудь — сердце пошаливало. Он морщился, шевелил губами, посылая проклятья легавым, Козырю и подлым дружкам сынка Грини, которых винил во всем.

Скок сидеть на месте не мог, вскакивал, ходил по кутузке — два шага вперед, два назад. Перед глазами все прыгала картинка — лежащее на полу безвольное тело брата и поникший отец, которого оттаскивали жандармы.

«Падла хитрожопая!.. — с ненавистью думал о своем собеседнике Скок. — Сам отвалил, а нас под легавых подставил…»

Упрек был необоснован, ведь собеседник — «товарищ Петр», как он когда-то представился, — предупреждал, чтобы Скок уходил и уводил своих. Но сейчас Григорий ни о чем ином думать не мог. Он сделал еще несколько кругов, невольно подслушал шепот соседей по кутузке. Узнал подручных Козыря, те обсуждали, как им «спрыгнуть» с дела и уйти.

Потом городовой вытащил из кутузки очередного задержанного и потащил его на допрос. Скок прильнул к решетке и увидел, как из дверей околотка выводили двух парней — подручных Козыря и еще одного из завсегдатаев трактира.

Выводивший их жандарм кому-то крикнул:

— Этого в Литовский, а этих в «Кресты». И по дороге внимательнее смотрите.


Скок отошел от решетки и сел в угол к отцу.

— Батя, — шепотом сказал он, — всех дружков Козыря тащат в «Кресты». Видать, дальше колоть будут. Остальных в Литовский. Значит, отпустят скоро.

Гусь повернул голову к сыну, что-то беззвучно прошептал, проморгался и глубоко вздохнул.

— Нас тоже… как узнают, кого сцапали, повезут в «Кресты». На мне дело, просто так не отпустят. Да и ты со своими политическими…

Гусь встал, размял затекшие ноги и спину, огляделся, прижал голову Григория к себе.

— Уходить надо, сынок. Пока не опознали и не упекли.

— Как?

Гусь усмехнулся.

— Да как раньше. Когда с этапа срывались и от околоточных бегали. Дадим концерту, а эти шебутники помогут…

Шебутниками старый вор презрительно называл мелкую шпану, что ошивалась возле воровских малин и кабаков, а также пропойц и молодых дурачков, готовых за мелкую подачку и на шухере постоять, и легавых отвлечь.

Скок с недоверием посмотрел на отца, но возражать не стал. Паша-Гусь обладал таким опытом, что его сыну еще учиться и учиться.


…Поднятый в кутузке шум привлек внимание городовых не сразу. Те сперва подумали, что задержанные бузят, и пригрозили им палками. Но потом кто-то крикнул: «Да он помирает!»

Старший городовой подошел к решетке, недовольно буркнул:

— А ну цыть! Расступись!

На полу полулежал, хватаясь за живот, здоровый молодой парняга. Лицо сведено судорогой, на губах кровавая пена. Парень не стонал, только скрипел зубами и прижимал ладони к животу.

— Эй, болящий, ты чего?

— Фрол Тарасыч, не видишь — плохо ему… — заныл знакомый голос.

Городовой поднял голову. Местный запойный Колюня просительно смотрел из-за решетки, смиренно сложив руки на груди.

— Лекаря бы какого али фелшара… Помреть ишшо.

Колюню городовой хорошо знал, этого дурачка даже в Литовский не повезут, здесь отпустят.

— Семен, дай ключи, — позвал помощника городовой и повернулся к решетке. — Всем отойти в дальний угол. И смотрите, если что — маслину схлопочете разом. А ты, Колюня, тащи его к решетке.

Тот кое-как выволок больного парня к решетке, а когда городовые открыли ее, потащил дальше. Фрол Тарасович помог ему и выволок парня к скамейке.

— Посади его и дай воды, вот ведро. Семен, закрывай…

Городовой на миг отвлекся, а когда повернул голову, Колюня, скрючившись в три погибели, упал под ноги и завопил тонким голоском:

— Ай-ай-ай!..

Больной парень вдруг разогнулся, выметнул ногу и врезал ей по шее городового. Фрол Тарасович рухнул на пол. Второй городовой, что закрывал решетку, обернулся на шум, схлопотал удар в скулу и второй по уху. В голове вдруг зазвенело, стало пусто. Он сполз вниз, не чувствуя тела, и застыл в неудобном положении.

Больной парень — Скок — подскочил к городовому, вытащил из руки связку ключей, мигом отпер замок и распахнул решетку. Задержанные ломанулись к выходу.


У дверей околотка толпа столкнулась с жандармами и городовыми. Сразу вспыхнула драка. Численный перевес был на стороне задержанных, но жандармы, обученные ближнему бою, отшвыривали беглецов. Те поднажали и стали выдавливать жандармов на улицу.

Скок и Гусь были в центре толпы — самое безопасное место, но сейчас из-за скученности не могли толком даже шагнуть. Скок скрипел зубами от злости — ему бы вперед, он бы расшвырял жандармов.

Наконец впереди расступились, беглецы выдавили жандармов во двор. Скок прыгнул вперед, ловко ушел от руки городового и врезал тому по колену. Городовой от боли осел.

Толпа бросилась врассыпную. До спасительного переулка, где было темно, всего два десятка шагов.

В этот момент раздались выстрелы. Жандармы открыли огонь по убегавшим. Несколько человек сразу упали, еще трое присели и подняли руки, вопя: «Сдаемси, сдаемси!..»

Скок потащил отца в сторону, к забору, где были вставлены две доски. Но Гусь вдруг дернулся, стал падать на землю. Григорий, еще не понимая, попытался его поднять.

— Сынок… беги…

Гусь сел на землю, стал заваливаться на бок. В тусклом свете фонарей его лицо выглядело белым. Скок присел рядом и вдруг увидел на груди отца пятно крови.

— Беги. Отомсти им за меня и за… брата. Клянись!

— Батя! — Скок подхватил голову отца. — Встань, батя, я тебя унесу.

Мимо пронеслась чья-то фигура, над головой пропели две пули, одна ужалила беглеца, и тот с воплем покатился по земле.

Гусь оттолкнул руки сына, кашлянул. Изо рта потекла тоненькая струйка крови.

— Отомсти, сына! Клянись!

— Клянусь, батя, — осипшим голосом прошептал Скок. — Клянусь…

— Прощай сынок.


Скок заставил себя вскочить на ноги, прыгнул в сторону, потом еще раз. Пули прошли где-то рядом, донесся рев жандарма: «Уйдет, сучонок!»

Крик придал Скоку сил. Он скользнул в пролом забора, побежал вдоль него и свернул в подворотню. За спиной было тихо. Оторвался…

10

Домой Щепкин приехал в одиннадцатом часу ночи, принял душ и лег в постель. Но сон пришел не сразу. Немного ныло левое плечо, по которому вскользь угодил чей-то кастет, чесались сбитые костяшки правого кулака. Мелкие травмы, незамеченные в пылу схватки и сразу после нее, сейчас, когда ушло возбуждение, дали о себе знать.

Не желая думать о не очень-то успешной операции и о том, что делать дальше, капитан сменил тему и принялся анализировать саму схватку. Насколько действенными были приемы в бою против нескольких противников, насколько удачно действовал он сам и его люди. Гоглидзе подставился под нож, к счастью, рана легкая. А вот Белкин вышел из схватки без повреждений. И вообще работал успешно.

Щепкин в который раз отметил, что английский бокс вырабатывает не только прекрасную реакцию, но и чувство удара. Это надо использовать в своей методике. Реакция вообще много значит в бою, равно как и техника. А это со временем вырабатывает навык, то есть правильное поведение на инстинктивном уровне. И надо бы придумать еще пару упражнений для повышения скорости реакции.

…А Диана молодец. Держалась хладнокровно, вырубила Козыря и Баклана, а потом и бандита сняла… спасительница… и смотрит так настойчиво, все ждет… жаль, нет к ней тех чувств, прекрасная была бы пара…

Он провалился в сон как-то разом, словно нырнул в омут. И спал спокойно, без сновидений, набираясь сил после трудного дня.


Встал Василий в семь часов. Выполнил гимнастический комплекс, принял душ, побрился, накоротке просмотрел записи по борьбе, сделал несколько пометок и сел завтракать.

Он планировал позвонить Игнатьеву в восемь и узнать, как идет следствие. Но подполковник позвонил сам без пяти восемь.

— Всю ночь работали, искали концы, — пробасил в трубке его голос. — И узнали кое-что интересное. Так что прошу к нам к девяти, как раз будет совещание.

— А интересное — это что? — не удержался от вопроса Щепкин.

— Ну, например, то, что ловили мы двух щук. А поймали трех.

— Не понял?

— К нам в руки попал некий Паша-Гусь — вор-рецидивист со стажем, в уголовном мире личность известная.

— А он тут при чем? — удивился капитан.

— Не знаю. С Гусем не поговоришь.

— Что, упрямый больно?

— Мертвый, — недовольным голосом пояснил подполковник. — Ночью был побег из околотка. Жандармы и полицейские открыли огонь. Гуся убили. А его сынок Миша-Храп погиб в трактире. Вот так-то! — Игнатьев помолчал, потом уже другим голосом добавил. — Словом, Василий Сергеевич, жду. Работы невпроворот.

— Буду, Владимир Андреевич, точно в срок.

Щепкин положил трубку, вспомнил убитого Дианой бандита и ее слова: «Я тебе, капитан Василий, жизнь спасла… два раза. Хоть бы спасибо сказал…»

«А поблагодарил я тогда ее плохо. Не обиделась бы, с нее станется…» — подумал капитан и посмотрел на часы. Скоро собираться.


Но планы пришлось изменить буквально через десять минут. Вновь зазвонил телефон, и в трубке прогремел голос Батюшина:

— Господин капитан, срочно в отделение!

— Здравствуйте, Владимир Петрович. Что случилось?

— Здравствуйте, Василий Сергеевич, — поправился полковник.

— Меня Игнатьев просил к девяти подъехать…

— Отставить! Я сказал — срочно в отделение! Игнатьеву я сам позвоню. Я снимаю вас с этого задания! Все ясно?

Голос у Батюшина звенел от напряжения, и Щепкин уже понял, что произошло нечто плохое. Настолько плохое, что вежливый и корректный полковник позволил себе не поздороваться и повысить голос. Что это могло быть, Щепкин не знал, но возражать начальству перестал.

— Буду через полчаса.

— Жду, — коротко попрощался Батюшин и положил трубку.


За группой Щепкина сразу закрепили автомобиль с шофером, но капитан отказался от водителя и сам садился за руль. Технику он любил и обычно правил автотранспортом с удовольствием. Однако сейчас летел по городу, то и дело давя на тормоз, чтобы пропустить груженые подводы, грузовые автомобили и растяп-прохожих, идущих по дороге. Народу на улице в этот час хватало, но все куда-то спешили и на гудки клаксона реагировали не сразу.


Адъютант Батюшина молодой подпоручик Осмысловский склонил голову в приветствии и сразу открыл двери перед Щепкиным. Капитан ответил на приветствие и шагнул в кабинет.

Начальник отделения был в парадной форме при наградах. Таким его Щепкин видел всего раз — год назад, когда Батюшин ездил в Ставку к императору. Сейчас же парадный мундир выглядел несколько неуместно.

Батюшин, видимо, сам это понимал, но старался не обращать на форму внимания.

— Здравия желаю, господин полковник! — обратился к начальству капитан.

Батюшин махнул рукой, завистливо глянул на Щепкина, одетого в простой костюм, ладно сидящий на его атлетической фигуре.

— Когда в партикулярном — каблуками не щелкают и по стойке смирно не встают. Проходи, Василий Сергеевич, присаживайся.

Сам полковник прохаживался вдоль стола, разминая крепкими пальцами папиросу. По немного нервной походке и папироске в руке Щепкин определил, что его начальник зело расстроен и явно не в духе. Тоже редкое явление, но бывало. Иногда, увлекшись ходьбой, полковник стирал папироску в труху.

Батюшин перехватил взгляд капитана, бросил папироску на стол, встал у подоконника и вздохнул.

— Ночью из кабинета в здании Генерального штаба были похищены документы.

— Что? — не поверил ушам Щепкин. — Как это похищены?

— Вот так. Из сейфов.

— А из какого отдела?

— Да какая разница?! — чертыхнулся Батюшин и махнул рукой. — Украли две папки.

Щепкин пораженно молчал, осмысливая услышанное. Украсть что-то из здания Генерального штаба невозможно. Это же не мясная лавка и не ювелирный магазин. Выспрашивать подробности Щепкин постеснялся, все ж Батюшин начальник, не пристало ему вопросы задавать.

Полковник, видимо, понял затруднение капитана, сел в кресло, выложил на столешницу руки. Глухим голосом произнес:

— Охрана злоумышленника заметила, попыталась схватить. Но тот оказался больно ловок, применил какие-то трюки и ушел. Ранил несколько солдат, одного убил. Вот этим…

Полковник извлек из ящика небольшой предмет и бросил его на стол. Щепкин взял предмет, с удивлением покрутил.

— Сюрикен. Из набора так называемых ниндзя.

— Кого?

— Японская секта шпионов и убийц. В прежние времена было несколько кланов, но сейчас их вроде бы нет. Хотя оружие осталось. Метательная звездочка. Таким убить непросто, нужна особая сноровка.

— Видимо, у нашего похитителя была. Эта… этот сюрикен воткнулся в шею, пробил сонную артерию.

— Вы думаете, этот… человек был японцем? — машинально, спросил капитан, вертя в руках стальную четырехконечную звездочку.

— Что? Василий Сергеевич, вы вчера переутомились сильно, что ли? Мне Игнатьев уже рассказал о ваших подвигах, даже к наградам вас представил… Какие японцы?

— Извините, — смутился Щепкин. — Я не знаю подробностей дела, но почти уверен, что без предательства не обошлось. Документы взял либо кто-то из своих, либо по наводке своего. Просто так залезть в Генштаб невозможно и сразу найти нужный кабинет и сейф тоже.

Батюшин кашлянул, расстегнул верхнюю пуговицу мундира.

— Меня утром вызвали в Генштаб к Аверьянову. Петр Иванович потребовал скорейшего расследования дела и возвращения документов. Я уже высказал мысль о… возможном участии в этом деле кого-то из сотрудников Генштаба. Генерал-лейтенант категорически отверг подобное обвинение и заверил меня в полной благонадежности офицеров и генералов…

Батюшин уловил на лице Щепкина подобие улыбки и нахмурился.

— Мы не вправе выдвигать обвинение против кого бы то ни было… хотя, конечно, у нас есть основания подозревать измену. Вот что, Василий Сергеевич, вашу группу я направляю на поиск документов. Погодите! — видя, что Щепкин готов возразить, поднял руку полковник. — Я еще не сказал главного.

Батюшин опять покашлял, прочищая горло, взял со стола графин с водой, наполнил стакан и выпил.

— То, что я скажу, есть государственная тайна. Прошу помнить об этом и… информировать своих сотрудников по мере необходимости.

— Простите, господин полковник, но я доверяю своим людям. И если мы будем вести это дело, они должны знать подробности.

Батюшин на миг смешался, кивнул.

— Ну, как угодно. Возможно, вы правы… Так вот. Похититель взял две папки. В одной копии планов дислокации наших войск на Дальнем Востоке и данные по мобилизационным планам. В другой… проект меморандума о возвращении потерянных территорий. В частности Южного Сахалина. Это совершенно секретный меморандум, его не показывали даже императору. Фактически его нет. Но проект вчерне подготовили. Я даже не могу себе представить реакцию властей Японии на такой меморандум! Конечно, первые, на кого подумали в Генштабе, — это японцы.

— Но японцы наши союзники. Мы воюем на одной стороне. Зачем им устраивать такую провокацию сейчас? — недоуменно проговорил капитан. — Они ведь не нападут на нас! Это невозможно.

— И все же! Никому, кроме них, кража документов не выгодна. Поэтому версию с японским агентом, подкупившим кого-то из сотрудников Генштаба и выкравшим документы, отбрасывать нельзя. Более того, эта версия сейчас главная, и начальник Генштаба разделяет ее.

— Тогда надо искать Иуду… — вставил Щепкин.

— Надо. И его будут искать. К поиску привлекут столичное отделение контрразведки, нашу агентуру. На вас же, Василий Сергеевич, ложится особая миссия.

Батюшин достал из ящика папку, раскрыл ее.

— Через два дня из Петрограда во Владивосток отбывает помощник посла Японии господин Хиро Идзуми в сопровождении секретаря и советника по вопросам культуры. С ними поедет охрана. Если документы все же попали в руки японцев, лучшего варианта вывезти их в Японию нет.

— Вы полагаете, что похититель передал документы в посольство?

— Я не исключаю этого. Во всяком случае, такова основная версия. И вам придется проверить, насколько она верна.

Щепкин недоуменно посмотрел на полковника.

— Проверить — это обыскать багаж помощника посла?

Батюшин помрачнел.

— Я не знаю, каким образом вы сделаете это. Подумайте. У вас еще есть время. Но запомните: документы, если они вдруг окажутся у Идзуми, ни в коем случае не должны попасть в Японию!

— Кто мешает послу отправить сведения по радио, телеграфом или через агентуру?

— Данные такого уровня имеют реальный вес, только если их предоставляют в оригинале. Телефон, телеграф, радио можно прослушать, код и шифры разгадать, агентов перехватить. Нет! Если документы у посла, он отправит их единственно надежным и легальным способом — через помощника.

— А когда посол заявил об отъезде своего помощника? — спросил Щепкин.

— Неделю назад.

— То есть они еще тогда планировали похищение? — задумчиво поговорил капитан и поймал себя на мысли, что фактически уже начал работать, прикидывать варианты и расклады.

Батюшин понял ход мыслей Щепкина, кивнул.

— Приступайте. В расходах я вас не ограничиваю, средства будут выделены по заявке. Но помните о сроках. И о режиме секретности.

Щепкин встал.

— Я понимаю, господин полковник.

— И то, что провал и любые недоразумения с дипломатами нашего союзника также недопустимы, вы тоже понимаете?

— Так точно!

Батюшин обошел стол, встал напротив капитана.

— С богом, Василий Сергеевич! Я надеюсь на вас. В конце концов, японцы — ваш профиль. Вам и карты в руки. И докладывайте каждый день.

— Слушаюсь!

Провожаемый до дверей полковником, Щепкин покинул кабинет и пошел к выходу, пытаясь упорядочить скачущие в голове мысли. Никаких догадок и идей пока не было. Капитан просто не знал, с чего начинать…

11

«Стащить документы у посольской группы… Незаметно… Как? — размышлял Щепкин, ведя авто к спортивному клубу. — Думай, брат, думай… Только быстро. Времени в обрез, до отъезда японцев надо придумать план…»

Щепкин притормозил, пропуская колонну солдат, взглядом выхватил фигурки медсестричек, что шли за колонной. Мысли свернули на войну и тяжелое положение русской армии.

«Если через полгода-год бойня не закончится, Россия иссякнет, как людьми, так и средствами. Потери ужасающие, техническая отсталость армии налицо. А в тылу свары и склоки. Да еще восстания вроде Туркестанского. Народ на пределе. Страна слабнет с каждым днем. И даже если германцы сдадутся, что мы получим в остатке? Не выдвинет ли вчерашний союзник новые условия? Япония зарится на весь Сахалин, а не только на южную часть… В этом случае похищенные документы могут стать поводом…»

Капитан поймал себя на том, что опять думает о задании. Все же версия с японцами наиболее убедительна. Только вот как они проникли в Генштаб? Все же непонятно…


«Невское спортивное общество» занимало двухэтажный особняк и часть небольшого парка. В парке были подготовлены беговая дорожка, борцовский квадрат с песком и стружкой, гимнастическое оборудование вроде турников, брусьев, шведских стенок.

На первом этаже здания располагались общий зал борьбы, зал силовой гимнастики, массажная комната, душевые. На втором этаже были рабочие и жилые помещения, склад. В подвале оборудован тир.

Заведовал обществом Николай Ларин — ученик Щепкина еще со времен работы во Владивостоке. Бывший офицер, он получил ранение во время войны с Японией, потом вышел в отставку.

Когда была создана группа, Щепкин вызвал с Дальнего Востока своего ученика и предложил работу. Ларин наравне с учителем вел занятия по борьбе и фехтованию на японских мечах, помогал Василию в составлении его собственной методики и занимался хозяйственными делами.

Ларин знал, где работает его друг и учитель, но в дела контрразведки посвящен не был. Хотя несколько раз по просьбе Щепкина выполнял небольшие поручения.

Сейчас же Василий хотел посоветоваться с помощником. Ларин знал японцев и их повадки не хуже самого капитана и мог подсказать что-то дельное.


Во дворе здания Щепкин заметил фаэтон Гоглидзе. Князь сюда обычно приезжал на нем и оставлял во дворе, если приходилось уезжать на задание.

«Значит, и Белкин здесь, — прикинул капитан. — Георгий всегда забирает тезку по пути. Хотя Белкину до штаб-квартиры десять минут ходу. Ну раз так, устроим совещание. Пусть тоже поломают головы, шеи друг другу уже наломали…»


Как и думал капитан, его товарищи были в зале борьбы. Белкин спарринговался с рослым статным подпоручиком из столичного гарнизона. Подпоручик слыл превосходным боксером и побеждал на гарнизонных соревнованиях. Белкин в мастерстве английской кулачной забавы подпоручика даже превосходил, но, кроме того, был обучен и хитрым уловкам дзюдо, что и использовал в бою. Видимо, по уговору, потому как попытки провести бросок или дать подножку подпоручик воспринимал без возмущения и сам все норовил толкнуть Григория и бросить его.


В другом конце зала на специально отгороженной площадке Гоглидзе фехтовал сразу с двумя соперниками. Те были вооружены деревянными мечами, а ротмистр учебной саблей. Георгий работал филигранно. Минимум усилий, минимум движений, скупо, расчетливо. Он легко отбивал удары, бил сам, скользил по площадке, заставляя соперников то и дело мешать друг другу, сбиваться с шага и наугад взмахивать мечами.

Ларин стоял возле площадки, изредка комментируя выпады и удары. Соперники Гоглидзе были учениками Ларина. А тот фехтование на японских мечах знал хорошо, его целых два года обучал японский офицер из пленных.

Они даже сдружились, а потом Ларин хлопотал об освобождении нового друга из плена. За что на него косились в штабе армии и называли «дружком косоглазых». Закончилось все вызовом на дуэль и ранением обидчика — заносчивого поручика — адъютанта командира полка. После того случая Ларин и подал в отставку.

В столице Ларин нашел учеников и обучал их премудростям владения катаной. После японской войны это даже вошло в моду, так что желающих хватало.


Ученики у Николая были прилежные, но до мастерства Гоглидзе им было далеко. Ротмистр закончил бой полной победой, отсалютовал соперникам, стащил с головы маску и вытер пот полотенцем.

— Не желаете размяться, сэнсэй? — спросил он Ларина.

Тот улыбнулся.

— К вашим услугам, князь! Надо же поддержать реноме японской школы…

Они рассмеялись, Ларин начал надевать на себя нагрудник и защиту рук.

— Придется отложить спарринг! — громко произнес Щепкин, подходя к площадке. — До следующего раза.

Ротмистр отсалютовал капитану, шутливо раскланялся.

— Господин начальник! Рад видеть вас! Новое задание?

— Именно, — не принял шутливого тона капитан. Он повернулся к Ларину. — Николай Петрович, доброе утро! Оставляю вас руководить занятиями… как всегда. Есть срочные вопросы?

— Доброе утро, Василий Сергеевич. Ничего такого нет. У вас по плану тренировка, потом придет первая группа.

— Тренировку перенесем. Группу возьмите на себя.

Щепкин повернулся к Гоглидзе.

— Зови Григория, примите душ и наверх в кабинет. У вас пятнадцать минут.

Ротмистр вздохнул, но послушно покинул площадку и начал стягивать с себя защиту.

С другого конца зала подошел Белкин. Поздоровался со Щепкиным, выслушал указание и первым направился в раздевалку.

Ларин проводил его задумчивым взглядом и посмотрел на капитана.

— Что-то случилось?

— Пока ничего особенного. Но мы об этом поговорим попозже, Николай Петрович. Хочу узнать твое мнение.

Щепкин отошел к закрепленной в полу фигуре человека, на которой отрабатывались удары, легонько толкнул ее, а потом вдруг врезал локтем по шее. Скрипнули пружины фиксатора, фигура немного отскочила, вернулась обратно и закачалась.


…Известие о краже из здания Генштаба поразило офицеров.

— Как они там охраняют? — злился Гоглидзе. — Кто угодно может прийти и взять что хочешь? Это служба?

— Непонятно, зачем так шуметь? — недоумевал Белкин. — Предатель, если он есть, мог и сам выкрасть документы. Причем тихо, обнаружили бы не сразу.

— Это если он имел доступ к сейфам? — резонно заметил ротмистр. — А если нет? Если он только знал, где что лежит, но проникнуть не мог.

— Или проник, — возразил поручик. — Переоделся и залез.

— А что говорит охрана? — обратился к Щепкину Гоглидзе. — Что они видели, каким был этот вор?

— Не знаю. И хватить гадать, кто да как! Этим занимаются другие. Городское отделение контрразведки подключили, возможно, и жандармов введут в курс дела. Лучше думайте, как получить доступ к багажу японских дипломатов. Идеи, наметки, варианты. Давайте, давайте! Устроим мозговой штурм.

— Жаль, Дианы нет, — вздохнул Белкин. — Она бы точно что-то придумала.

— Диана приедет после обеда. Сказала, что отлежится и будет готова, — сказал Гоглидзе. — А я бы ей отпуск дал и премию. Вчера спасла нас. Если бы не шарахнула Козыря по башке, он бы стрелять начал.

«Если бы била потише, взяли бы его живым», — подумал про себя капитан и вздохнул. Вчерашний провал, который Игнатьев скромно назвал «нескладно вышло-с…», был еще свеж в памяти.

Щепкин мотнул головой, прогоняя воспоминание, кашлянул.

— Приедет Диана — введем в курс дела. А пока думайте. И учтите — у нас мало времени. До отхода поезда надо иметь план. Обязательно!


Мозговой штурм устроили. Думали, прикидывали, выдвигали идеи, высказывали мнения. Любые, вплоть до сказочных.

…— Ограбление по дороге к вокзалу.

…— Налет.

…— Народное гулянье.

— По поводу? Очередного провала на фронте?

— Тогда шествие, молебен, стачка…

— Происшествие в поезде.

— Какое?

— Неполадки на путях, оползни, пожар!

— Пожар?

Щепкин сделал пометку в блокноте: узнать расположение вагона дипломатов, внутреннее устройство, бронирование, наличие средств пожаротушения, запасных выходов через крышу (если есть). Пожар — это вариант!

— Еще?

— Остановка, — вставил Белкин. — Дипломаты не гонщики — не должны бежать к границе, высунув языки. Даже если документы руки жгут, обязаны соблюдать протокол, держать лицо.

— Остановка, остановка, — Гоглидзе покрутил головой. — Но как? Зачем?

Белкин пожал плечами.

— Пока не знаю.

— Еще вариант — нападение немецких провокаторов-убийц, — добавил идею Щепкин. Об этом он думал по дороге в штаб-квартиру. Мысль не самая удачная, но как вариант…

— Могут не поверить, — возразил Белкин. — Хотя идея неплохая. Но тут нужны веские улики, чтобы не подкопаться.

— Подумаем… — Щепкин прошелся по списку идей, подчеркнул несколько наиболее интересных, быстро дописал: сделать запросы Батюшину и Игнатьеву — есть ли на примете уголовники, которым можно поручить дело? Как охраняется вагон дипломатов?

— Важный момент — если ничего не сделаем здесь, в столице, придется ехать в одном поезде с японцами. То есть быть рядом, мелькать на глазах. Это опасно, японцы могут нас раскрыть. Нужно прикрытие, легенда. Какая?

Щепкин взглянул на небольшие часы, что стояли в углу на подставке.

— Думайте и над этим. Я в отделение. Встречаемся в «Палкине», там и обсудим все. Да, и Диану предупредите, чтобы туда приехала. До встречи.


Василий перехватил Батюшина у выхода, когда полковник собирался садиться в авто. Видя, что Батюшин куда-то спешит, Щепкин попытался вкратце рассказать о том, что он и его сотрудники надумали по поводу задания. Но полковник долго слушать не мог.

— Извините, Василий Сергеевич, я спешу в Генштаб. Аверьянов просил прибыть. Что до ваших идей… Есть указание — никаких акций до выезда японцев из столицы не проводить. Да и на территории губернии лучше бы их не трогать. Обстановка такова, что любой намек на нашу причастность к этому делу недопустим.

Щепкин озадаченно мотнул головой.

— А если…

— Господин капитан!.. — повысил голос Батюшин, но тут же снизил тон. — Василий Сергеевич, это не прихоть. Меня просили в Генштабе… в этом есть свой резон. Что касается привлечения уголовников и данных, которые вы запросили… завтра я предоставлю сведения. Можете проконсультироваться у Игнатьева, жандармское управление получило указание помогать во всем.

— Слушаюсь, господин полковник.

Батюшин примирительно улыбнулся, откозырял Щепкину.

— До завтра, Василий Сергеевич.


Несколько обескураженный предупреждением Щепкин поехал на Фурштатскую. Игнатьев мог помочь советом, а то и чем-то более конкретным. Например, дать имя какого-нибудь ловкого проходимца, который сможет незаметно проверить багаж японских дипломатов. Хотя этот вариант капитан пока держал среди запасных.

Однако на Фурштатской ему тоже сперва не повезло. К Игнатьеву вдруг заглянул начальник жандармского губернского управления генерал-лейтенант Волков. Щепкин только-только обменялся с подполковником приветствиями и был вынужден вскочить со стула и приветствовать генерала наклоном головы.

Волков неодобрительно посмотрел на гостя, сухо осведомился — кто и по какому делу. Узнав, что гость из контрразведки, махнул рукой.

— Шпионов все ищете? Так зря все. Немчура и австрияки из столицы давно выехали, даже негоцианты и аптекари. Разве что ювелиры остались. А секреты да тайны выведывают наши. Из революционэров да горлопанов. Да хапуги всякие, до золота вражеского жадные…

Щепкин услышал раскатистое «революционэры» и вдруг понял, кого недавно с явной иронией копировал Батюшин. Видать, пересекался с генералом и от него услышал.

Высказав генеральское мнение, Волков поиграл усами и вдруг сменил гнев на милость. Повернулся к Игнатьеву:

— Владимир Андреевич, не откажите в помощи коллегам. Раз уж надо. Государево дело делаем, одно на всех. Тем более и господин капитан, как я слышал, поспособствовал нам.

Осведомленность генерала не удивляла, на то он и начальник.

Игнатьев склонил голову.

— Слушаюсь, Иван Дмитриевич. Непременно.

Щепкин от такого панибратства онемел. Игнатьев это заметил и, когда генерал ушел, подмигнул капитану.

— Наш Иван Грозный куда как суров, но ради дела на все пойдет. И очень любит демократию… под настроение. Мне в том году разрешил обращаться по имени отчеству. Я, конечно, не злоупотребляю, но если вижу, что Волков в порядке, — не титулую, а по-простецки.

Игнатьев посетовал, что группу Щепкина сняли с задания, сказал, что его люди отыскали интересные концы, и если их размотать, можно выйти на целую агентурную сеть. А там, глядишь, и эсеров бы накрыли, и каналы поставки оружия… да что уж теперь, сами справятся, раз такое дело.

Просьбу Щепкина выслушал спокойно, однако чем-то конкретным помочь пока не мог.

— Если бы ночью Пашу-Гуся не пристрелили, рекомендовал бы его. — Игнатьев улыбнулся. — Шучу. Этот гад на сотрудничество не пошел бы. Ненавидит нас люто… ненавидел… и детей своих так же воспитал.

Игнатьев подумал еще, но больше никого не назвал. В Департамент полиции ехать отсоветовал. Мол, там скажут то же самое.

Немного расстроенный, капитан простился с Игнатьевым и уехал.

12

По дороге к ресторану Щепкина остановили. Городовой поднял руку, требуя остановить авто, а когда капитан поинтересовался, в чем дело, полицейский важно изрек:

— Фильму снимают! С позволения властей. Перегородили переулок и вот здесь. Вы уж в объезд пожалуйте.

— А долго будут снимать?

— Час двадцать еще, — достав часы и внимательно сверив время, ответил городовой.

Можно было достать удостоверение контрразведки и проехать, но Щепкин не стал. Настоящие съемки он видел впервые и захотел познакомиться с этим процессом поближе. Капитан заглушил мотор и стал высматривать артистов.

На отгороженной части улицы развернули какое-то оборудование, поставили светильники. Две толпы людей, сновавших от дома к дому, вдруг разбежались, кто-то прокричал нечто вроде «сцена… мотор…». Потом убежал и он, а возле двух аппаратов, в которых Щепкин признал съемочные камеры, встали три человека.

Из-за угла дальнего дома вдруг вывалилась крытая карета. Спереди и сзади скакали четверо полицейских, еще один сидел рядом с кучером. Неожиданно из подворотни выскочила пролетка, и сидевшие в ней три человека открыли ураганный огонь по карете и охране. Зазвучали приглушенные выстрелы. Щепкин различил холостые хлопушки. Полицейские попадали с лошадей, трое поползли к бордюру и оттуда начали отстреливаться. Потом из подъезда высунулся парень и швырнул под карету большой сверток. Жахнуло так, что у Щепкина заложило уши. Стрельба разом прекратилась, с обеих сторон стрелки побросали оружие и зажали головы руками. Перепуганные лошади рванули прочь, волоча карету и пролетку за собой. В центре улицы они столкнулись. К ним побежали люди, чтобы успокоить лошадей и расцепить повозки.

Ржание лошадей заглушило крики и ругань. Откуда-то возник невысокого роста гладко причесанный господинчик и завопил так, что замолчали и люди и лошади:

— Стооп!! Стоп камера!!! Держите лошадей! Черт возьми, держите лошадей!!

Следом за господинчиком выбежали еще двое. Господинчик обернулся к ним и завопил:

— Что это такое?

— Дубль, Лев Янович. Дубль… сцена пятнадцатая, нападение на…

— Я знаю, что это! Я спрашиваю, что это такое?

Помощник захлопал глазами, обернулся на улицу, где ловили и успокаивали лошадей и поднимали перевернутую пролетку.

— Это…

— Какой идиот устроил такой взрыв?

— За эффекты со взрывами отвечает ваш помощник Зинштейн.

— Где этот террорист?

Помощники завертели головами, кому-то замахали руками. Из-за дома неподалеку от авто Щепкина вышел высокий худощавый парень с всклоченными волосами. Отряхивая рукава и растерянно улыбаясь, он пошел к господинчику.

— А! Господин помощник! Ваша фамилия Халтурин? Или Гриневицкий? Вам слава бомбистов жить не дает? Хотите переплюнуть?

Парень одернул пиджак и укоризненно посмотрел на господинчика.

— Лев Янович, вы же сами просили сделать все натурально, чтобы было как по правде.

— По какой правде? Я режиссер, и я решаю, что здесь правда, а что кривда! Как мне прикажете работать, если после ваших… реалий я остаюсь без артистов и без реквизита? Это не съемочная площадка, а штурм Измаила! На германском фронте дневные потери меньше, чем у нас на площадке!

— Простите, Лев Янович, но это гипербола…

— Что-о?!

Режиссер задохнулся от возмущения, побурел. Его рука вытянулась и указала куда-то в сторону.

— Вон! — выдохнул режиссер. — Вон, я говорю! Вы уволены! Я рассчитаю вас… я вычту из вашего гонорара стоимость ремонта пролетки и лечения людей!

Зинштейн гордо поднял голову.

— Вы не смеете!

— Смею! — снова взвизгнул режиссер. — Если вы сейчас не скроетесь с глаз долой, я посмею прибить вас на месте!

Он резко отвернулся, посмотрел на рабочих, которые все еще растаскивали повозки, повернулся к помощникам, застывшим с выпученными глазами.

— Быстро в мастерские! И чтобы через три часа все было сделано!

На дороге кое-как вставали на ноги «полицейские» и «налетчики», трясли головами, разевали рты. Режиссер горестно вздохнул, достал часы, что-то прикинул и объявил:

— Перерыв! Два… три часа! Все свободны! И найдите мне нового помощника. Который не захочет взорвать Питер для реальности кадра!

Уволенный, но пока не рассчитанный Зинштейн, понурив голову, прошел мимо Щепкина, бубня под нос.

— Сергей! Сергей Михайлович!

За Зинштейном вприпрыжку побежал один из помощников режиссера.

— Сергей Михайлович! Стойте же! — Помощник нагнал юношу и схватил его за руку. — Погодите! Вы же знаете Яна Львовича! Он взрывается, но быстро отходит. Он простит вас. Через три часа и простит. Ну, повинитесь, покайтесь.

Зинштейн выдернул руку из пальцев помощника режиссера.

— Оставьте, Иван Парфенович. Я не мальчик! Если господин режиссер не понимает современных тенденций в синематографе и не готов идти на риск, на эксперимент, я умываю руки. Работать с этим тираном я не хочу, увольте! Пусть ищет пиротехника и баталиста где угодно. Хоть на паперти. Я ухожу!

Досмотреть трагикомическую сцену Щепкин не успел, городовой махнул рукой и пророкотал:

— Проезжайте, господин, путь свободен.

Обернувшись еще раз на место съемки и увидев расстроенных режиссера и его помощников, капитан усмехнулся и завел мотор.

Живут же люди! Даже завидно — вдали от реальной жизни творят сказку и при этом неплохо зарабатывают! И какие страсти бушуют!


Автомобиль Щепкин оставил неподалеку от входа в ресторан. С удовольствием прошелся пешком, разминая ноги, посмотрел на затянутое темно-серыми облаками небо и вдруг подумал, что давно не был на природе и что последний раз безмятежно лежал в траве еще в Токио. А как это здорово — лежать на траве, смотреть в чистое небо и не думать ни о чем! И знать, что завтра будет только учеба, новая тренировка, а потом опять чистое небо и легкие ясные мысли.


…— Я ее только раскрыл! — раздался за спиной молодой ломкий баритон. — И кстати, на улице сухо.

Щепкин обернулся. В нескольких шагах от него стоял рослый юноша. Тщательно уложенные темные волосы, правильные черты лица, легкая полуулыбка на губах. Чистый хорошо отутюженный костюм, надраенные туфли. В руках юноша держал две книги, верхняя открыта.

Рядом с ним средних лет мужчина с небольшой тростью. Смотрит на юношу с укором и интересом.

— Всеволод, тебе исполнилось шестнадцать лет! В этом возрасте к человеку должно прийти понимание, что читать книгу на ходу — значит проявлять неуважение не только к автору, но и к самому себе. Даже если это не самая интересная книга…

— Ну конечно, ты прав, папа, — с лукавой улыбкой ответил юноша. — Но разве желание открыть книгу может быть проявлением неуважения? Я считаю, наоборот, это как раз проявление интереса. Даже если книга не самая хорошая. Нет?

Мужчина покачал головой.

— Логика не должна идти вразрез с нормами поведения.

— Разве это возможно? Логика, если она настоящая, всегда следует нормам. Ты сам меня этому учил.

Из подъезда соседнего здания выбежал невысокий господин с выпирающим брюшком и пенсне на носу.

— Владимир Александрович, Владимир Александрович, я забыл вам сказать… фу!

Толстячок догнал мужчину, схватил его за запястье.

— Насчет ваших лекций. Я думаю, мне удастся договориться…

Мужчина улыбнулся, став вдруг удивительно похожим на своего сына.

— Лев Андреевич, помилуй бог! Я же лишен права преподавать! Как вы сможете…

— Владимир Андреевич, вы профессор! Вы прекрасный педагог, как вас можно лишить права делиться своими знаниями? Я перезвоню вам завтра. Хорошо?

Толстячок вплеснул руками и убежал.

Юноша с улыбкой следил за ним, а потом повернулся к отцу.

— Значит, ты возвращаешься на кафедру?

Владимир Андреевич снял пенсне, протер их платком и водрузил на нос.

— В империи инакомыслие лечат только одним способом — отлучением от дела. Или отправкой в ссылку. В конце концов, это приведет к гибели не только самой империи.

— Ты не преувеличиваешь, пап?

Мужчина посмотрел на книги в руках сына.

— Профессора Владимирова обвиняли в близости к социал-демократам, но никогда в преувеличении и глашатайстве. Нам пора, Всеволод.

Они обогнали Щепкина и пошли дальше по улице, о чем-то оживленно разговаривая.


Капитан проводил их взглядом. Вдруг позавидовал чужим семейным проблемам. Книги, кафедра, споры о логике и порядочности. Этот юноша станет юристом, экономистом, а может быть, филологом. И будет счастлив в жизни, никогда не столкнется ни со шпионами, ни с контрразведкой, даже таких слов не узнает. Разве что из бульварных романов.

Капитан вытащил часы, посмотрел на них и пошел к входу ресторана. Пора вернуться к насущным делам. Как говорили древние — каждому свое. Кому снимать фильмы, кому читать лекции, постигать науки, а кому-то ловить шпионов и возвращать секретные документы.

13

Василий всегда заказывал один и тот же столик на втором этаже в конце зала. Он стоял в углу и был отделен от других клумбами с цветами и стойками. Здесь можно говорить без опасения быть подслушанным соседями. Если этого казалось мало, можно попросить официантов поставить раздвижную загородку, тогда столик и вовсе будет незаметен.

Заказывая сегодня стол, капитан так и попросил — поставить загородку и сервировать стол как положено — для обеда, только без спиртного.

Щепкин первым пришел в ресторан, а через десять минут подоспели Гоглидзе и Белкин.

— Диана сейчас будет, я ей позвонил, — сразу сказал ротмистр, отодвигая стул.

— Постимся? — указал на графин с водой Белкин.

— Хватит и вчерашнего, — хмыкнул Щепкин. — Вчера напились, сегодня ни капли. Тем более у нас режим.

Поручик нарочито вздохнул. Вчера они пили «водку», сегодня, видимо, придется пить такую же.

— Закажем или Диану подождем? — поинтересовался ротмистр.

— Я уже все заказал. Хороший обед, десерт. — Щепкин покосился на Белкина, улыбнулся. — Чтобы компенсировать горячительное. Подождем немного. Лишь бы наша танцовщица не запоздала…

Капитан взглянул на часы, посмотрел в сторону лестницы и увидел застывшего официанта, готового подойти по первому требованию важных гостей. Что гости важные, он знал, компания не первый раз здесь обедает. И хотя никто не говорил, откуда эти люди, официант догадывался, что они отнюдь не клерки торговой компании.


Диана появилась через пятнадцать минут. Как всегда, в красивом наряде, подчеркивающем ее стройную фигуру, в шляпке с вуалью. Кивком головы поздоровалась со всеми, села на заботливо отодвинутый Гоглидзе стул, бросила перчатки на небольшой столик, сложила туда же сумочку и шляпку. Чуть прищурясь, посмотрела на лампу под потолком.

— Попросите убавить. А лучше пусть зажгут свечи. У меня что-то голова побаливает и глаза после ночи яркий свет не переносят.

Щепкин подозвал официанта и попросил принести свечи, а верхний свет приглушить. Официант кивнул и исчез. Через минуту вернулся с канделябрами, установил их на специальных подставках, зажег свечи и с поклоном поинтересовался, хорошо ли так?

— Вполне, — ответил капитан. — Можете подавать.


— Так что за новости, командир? — спросил первым Гоглидзе, когда официанты расставили блюда и удалились. — Почему нас сняли с дела?

— Сняли? — недоуменно проговорила Диана, глядя поочередно на ротмистра и на капитана. — Мы что, плохо работали?

— Работали мы хорошо, Игнатьев отослал представление на награды. Но дело не в этом.

Капитан оглянулся, чуть понизил голос.

— У нас новое задание. С самого верха. Дело темное, попахивает предательством, оттого вдвойне важное и срочное. Господам офицерам я уже рассказал, теперь, сударыня ваша очередь слушать и охать.

Диана улыбнулась краешком губ.

— Ну, если охать, не мешало бы сударыне немного выпить. Дабы стимулировать мозги. Я ж и вчера не пила, только губы смачивала. А сейчас бокал вина будет кстати… ты что заказал-то?

— Мясное, — сухо ответил Щепкин.

Диана, как обычно, выдавала свои капризы за необходимость, тем самым немного сбивая рабочий настрой группы. Офицеры относились к этому с пониманием, но иногда Щепкин чувствовал внутреннее неудобство от такой фривольности. Что поделать, женщина! Все у нее чуть не так, иначе. Приходится мириться…

— Значит, красное! — кивнула Диана, словно не заметив тона Щепкина. — Закажете, господин капитан?


Новость о краже документов из Генштаба и о приказе Батюшина проверить багаж японцев она восприняла, как и все, с удивлением и непониманием. Но переспрашивать и восклицать не стала. Вполне по-деловому задала несколько вопросов и довольно кивнула.

— Согласна, японцы первые на подозрении. Хотя способ избрали немного странный. Да и время не самое удобное. Разве что хотят выйти из войны и занять нейтральную позицию… А?

Капитан с благодарностью взглянул на нее. Диана быстро разобралась в проблеме и выдвинула интересную идею. За такое не то что бокала — бутылки не жалко!

— Что до политики — пусть министры думают. Нам же надо решить, как станем выполнять задание. Кстати, новая вводная: на территории столичной губернии трогать дипломатов нельзя. Итак, ваши предложения?

Белкин с Гоглидзе переглянулись.

— Раз Питер с окрестностями отпадают, остается только поезд. Недавно открыли мост через Амур, теперь курьерские будут ходить прямиком по нашей территории, — сказал Белкин.

— Но вот как устроить обыск в вагоне? Только отвлечь внимание японцев, — добавил Гоглидзе. — Кроме пожара или там… неполадок с дорогой, ничего иного в голову не приходит.

— Не думаю, что нам позволят крушить полотно или ломать паровоз, — задумчиво проговорил Щепкин. — Хоть Батюшин в методах работы не ограничивал, но до известного предела… Пожар — да, вариант. Если только огонь на другие вагоны не перекинется. Кстати, мне обещали привезти схему вагона, в котором поедут японцы, а также объяснить конструктивные особенности тормозной системы и ходовой части. Вдруг пригодится…

— Можно и без пожара, — вздохнула Диана. — Поезд по дороге несколько раз делает остановки. Я имею в виду длительные. Можно организовать что-то вроде торжества, юбилея, градоначальник пригласит высоких гостей на застолье. Японцы не посмеют отказать — этикет. А там что-нибудь придумаем…

Офицеры с удивлением посмотрели на Диану. Гоглидзе хлопнул в ладони.

— Ай, молодец! Диана, умница! Ты самая умная красавица!

— Это вариант, — поддакнул Белкин. — И впрямь, япошки не посмеют отказать, тем более если приглашение будет официальным, на бумаге. Вручат заранее.

Щепкин одарил девушку благодарным взглядом, она довольно улыбнулась и опустила глаза.

— Это здорово. Пока лучшая идея! Диана, я готов заказать шампанское!

— Обойдемся красным вином. Наконец оценили…

Гоглидзе театрально приложил руку к сердцу.

— Дианочка, милая, я всегда признавал твой незаурядный ум, и только твоя несравненная красота виной тому, что не всегда отмечал его по достоинству!

Белкин усмехнулся. Диана зарозовела, перевела взгляд на Щепкина.

— Учитесь, господин капитан, делать комплименты. Вот так завоевывают женские сердца!

— Хм! — Щепкин покачал головой. — Буду знать…


Подоспели официанты, начали расставлять тарелки и блюда. Перед Дианой поставили бокал вина. Официанты пожелали приятного аппетита и удалились.

— С порядком действия более-менее определились, — повеселевшим голосом констатировал Щепкин. — А вот как поедем? Открыто опасно, будем проявлять интерес — нас вмиг срисуют. Нужна маскировка. Какая?

Гоглидзе почесал лоб, посмотрел на стоявшее перед ним блюдо, от которого шел чудесный аромат, вдохнул его и проговорил:

— Сейчас подумаем…

Щепкин усмехнулся и первым взял столовые приборы.

— Приятного аппетита, господа… и дамы. Совместим размышления с насыщением.


Сам Щепкин ел неохотно, аппетита не было. Он ловко резал мясо ножом, накалывал на вилку крохотные кусочки, макал их в соус, а сам все думал, под каким видом сесть в поезд его группе. Так, чтобы и с японцами быть рядом, и глаза им не мозолить.

Увлекшись размышлениями, капитан уничтожил основное блюдо, опустошил салатницу, но пока ничего путного не придумал. Сотрудники его не отвлекали, тоже искали выход из положения.

— Может, в качестве ученых поедем? Или врачей? — предложил Белкин.

— Ты, Гриша, на врача не очень похож, — вставила Диана. — Разве что на коновала. Твоими ручищами только кости лошадям вправлять. Или быкам.

Белкин посмотрел на руки, сжал кулаки, размерами напоминающие чугунные ядра, хмыкнул.

— Фельдшер… Вон капитан — доктор, Георгий — практикант, ты… медсестра.

— И если среди япошек будет хоть один медик, нас выкупят на раз, — возразил Гоглидзе. — А медик должен быть, как-никак помощник посла едет! Нашим-то они не очень доверяют.

— Ну тогда я буду профессором, — скривил губы Белкин. — Астрономии! В звездах-то вряд ли кто из японцев разбирается.


Щепкин услышал слово «профессор» и вспомнил вдруг давешний эпизод неподалеку от ресторана. Как его там? Профессор Владимиров? И его сын Сева.

В голове мелькнул высверк идеи. Конечно, это самый лучший вариант. Нет, не с профессором. Воспоминание капитана скользнуло дальше, до сцены на улице, когда снимали фильм. Фильм! Вот что надо!


Еще во Владивостоке Щепкин работал под легендой владельца прокатного салона. Крутил игровые фильмы, демонстрировал хронику. Маскировка отличная, вряд ли кто мог заподозрить в молодом элегантном господине сотрудника контрразведки.

Кстати, идею Щепкину подсказали сами японцы. Их разведчики открывали прачечные, фотостудии, устраивались работать гувернерами, дворниками, извозчиками. Не гнушались грязной работы и проникали даже в дома высокопоставленных лиц.

В своем салоне Щепкин знакомился с разными людьми, что значительно помогало ему в работе. Одного из постоянных зрителей Щепкин сумел разоблачить. Японец приходил смотреть выпуски хроники из Манчжурии и Японии, а заодно передавал связному донесения. Их обоих и взяли на выходе из салона. А находчивый коммерсант-прокатчик получил благодарность по службе и повышение в чине.


— Так, есть мысль! Используем принцип самой лучшей маскировки, — капитан посмотрел на сотрудников и улыбнулся. — Гриша, где лучше всего организовать тайник?

Белкин пожал плечами.

— Где его никто не найдет.

— Где его никто не будет искать!

— А-а… — протянул Гоглидзе, глядя на Щепкина. — Это как тот лист, да? Его лучше прятать в лесу!

— Или в гербарии. Чтобы на нас не обращали внимания, не надо прятаться вдалеке и выглядывать из-за угла. Будем на виду, на первом плане. И до нас никому не будет дела.

— Это как? — не понял Гоглидзе. — Железнодорожниками прикинемся?

— Лучше. Будем съемочной группой! — Щепкин увидел непонимание в глазах сотрудников и пояснил: — Будем снимать фильм!

— А?

Даже Диана изумленно уставилась на капитана, ожидая разъяснения. Гоглидзе и Белкин переглянулись и дружно пожали плечами.

— Съемочная группа отправляется во Владивосток, где будет проводить съемки нового… ну пусть приключенческого фильма, даже драмы. Реклама, ажиотаж, известные актеры… Кто заподозрит игру? И тем более работу контрразведки?

— А где мы возьмем известных актеров, режиссеров и прочих там?.. — спросил Гоглидзе. — Холодную, что ли, наймем? И Бауэра с Чардыниным?

— Это неважно. Главное — заявить, а кто где будет снимать, какой артист появится — никто не узнает. Был бы шум, слухи.

— И кто из нас сыграет роль этого… — Белкин непроизвольно щелкнул пальцами, — режиссера? Я на Бауэра не похож! А Диана наша хоть красотой и затмит всех женщин, все-таки не Вера Холодная. Хотя фамилия похожа.

Диана улыбнулась, погладила поручика по руке.

— Спасибо, милый Гриша. Вы с Георгием сегодня одариваете меня комплиментами. Я и впрямь не Вера. Но при случае сыграть могу. Как-никак тоже актриса. Правда… не такая известная.

— С режиссером решим, — отмахнулся Щепкин.

Он старательно вспоминал лицо того молодого парня, который так лихо взорвал кареты во время съемок и поругался с режиссером. Тот вполне подойдет. Как его?.. Зиб… Зинштейн? Надо дать запрос, мигом сыщут. Спросить у того же Льва Яновича. Словом, отыскать не проблема. Главное — уговорить. Но тут уж ничего сложного, Щепкин умел уговаривать и не таких гордецов.

— Значит, так! — капитан вытащил часы. — Я в город, искать нового Бауэра. А вы давайте на базу. И ждите звонка. Диана?

Холодова окатила капитана откровенным взглядом.

— Если не против, поеду домой. Отлежусь и к завтрашнему дню буду полностью готова.

— Хорошо. Я вечером позвоню.

Щепкин подозвал официанта, выложил на стол несколько ассигнаций.

— Благодарю, милейший. Обед отменный.

Когда официант с поклоном удалился, капитан встал.

— За работу. Времени у нас не так много, честно говоря, почти нет. До отхода поезда все должно быть готово.

Он кивнул сотрудникам и быстро пошел к выходу. Уже у лестницы его догнал окрик Дианы.

— Василий!

Щепкин обернулся. Диана шла к нему бодрой пружинистой походкой, так не вязавшейся с ее бледным лицом и воспаленными глазами. Каблучки выстукивали о паркет ритм, который вдруг напомнил капитану какой-то марш, звучавший то ли в Японии, то ли на Дальнем Востоке.

Диана подошла почти вплотную, заглянула в его глаза.

— Мы увидимся сегодня?

— Вряд ли. Мне еще одного человека надо найти и поговорить с ним. По поводу нашей легенды.

— А потом? — Диана искательно заглянула Василию в глаза. — Вечером?

Щепкин кашлянул, чуть поморщился.

— Дана, — в самом начале их отношений он называл ее так, шутливо сравнивая с древней богиней. — Я же говорил тебе, что не могу… с подчиненным…

— Ох, какой вы зануда, капитан! — Диана стрельнула глазами по сторонам.

Их никто не слышал, официанты держались в стороне, а соседние столики были пусты.

— Могу, не могу… Я не тургеневская девушка, капитан Василий! Не монашка и не ханжа. Я женщина. И как каждой женщине, мне нужно чувствовать интерес мужчины к себе. Его страсть, желание, похоть даже. Любовь… если она есть.

Щепкин недовольно мотнул головой. Откровенность Дианы всегда его удивляла и немного раздражала. Хотя до пошлости Холодова не скатывалась, но говорила всегда прямо, без затей. И тем заводила Щепкина в тупик.

— Я может, и в отделении работаю из-за тебя. Терплю все эти операции, разработки, слежки, поиски, чтобы видеть тебя рядом.

— То есть я — стимул твоей работы? — попытался перевести все в шутку Щепкин. Разговор его уже тяготил.

— Ты стимул моей жизни, Вася. Разве это плохо? Чувство поддерживает, помогает, дает силы и желание идти дальше. Сильное чувство порой помогает совершать невозможное.

Диана дотронулась рукой до груди капитана, провела пальцами по рубашке. Щепкин почувствовал тепло от ее пальцев и понял, что хочет обнять девушку.

Диана вдруг убрала руку.

— Вот если бы не встретила тебя, наверняка ушла бы со службы. Открыла бы сейчас какой-нибудь салон. Предсказаний и тайн…

— Ты умеешь гадать?

— В моем роду цыган вроде не было, — улыбнулась Диана. — Хотя за дальних предков не поручусь. Вдруг какая-то молодая цыганка окрутила юного баронета… или графа?!

Она украдкой вздохнула, тронула веко, словно смахивая с него слезу.

— Нет, Вася, женщине не нужно быть цыганкой, чтобы уметь читать людей. Их мысли, желания, надежды. Умной женщине, — она отвела взгляд, погрустнела. — И нас читать так же легко. Если есть желание.

Щепкин почувствовал неловкость. Внезапная исповедь женщины, к которой он больше не испытывал прежних чувств, тяготила. Но оттолкнуть Диану или остановить ее он не мог. Все же она была ему близка.

Он бросил взгляд в другой конец зала. Белкин и Гоглидзе о чем-то говорили, подчеркнуто не глядя в их сторону.

Капитан осторожно поднял голову Дианы за подбородок пальцами. Заглянул в глаза.

— У тебя глаза все еще красные. Что с ними?

Диана порхнула ресницами, отвела взгляд. Ответила глухим тихим голосом, словно нехотя:

— Полночи плакала. Убила ведь человека. Хоть и врага, но все же…

— Ты молодец! Если бы промедлила…

— Знаю. Но все равно жалко.

Убила-то она троих, но напоминать об этом Щепкин сейчас не хотел. Во вчерашней драке он тоже одного уложил наповал, а еще одного все никак не приведут в себя в госпитале. И Белкин кого-то приложил намертво. В отличие от драки настоящий бой всегда заканчивается чьей-то смертью, в лучшем случае увечьем.

— Успокойся, — сказал он. — Езжай домой, отдохни. Я вечером позвоню.

— Лучше я, — вздохнула Диана. — У нас что-то со связью. Слышимость плохая. Чинят, наверное.

— Хорошо, звони.

Капитан наклонился, тронул губами ее висок, отступил и повернулся к лестнице. Диана проводила его долгим взглядом и пошла к столу.

14

Отыскать Зинштейна оказалось не так просто. С прежнего места съемочная группа уехала, искать их по городу — только время тратить. Пришлось звонить Игнатьеву и через него просить полицию. Там и подсказали, где могут быть режиссер, артисты и прочий люд, причастный к съемкам.

Потом Игнатьев вспомнил о своем приятеле издателе и позвонил ему. Тот просветил подполковника о том, где и как проводят время творческие люди, в какие рестораны и трактиры ходят, у кого в домах собираются, назвал имена двух меценатов, всегда готовых предоставить творческой богеме не только деньги, но и свои хоромы.

Издатель связался с кем-то из знакомых, тот позвонил своему приятелю — и так по цепочке вышли не только на адрес Зинштейна, но и на те места, где он мог быть.

— Если у него все в порядке с деньгами, искать следует в «Дононе» или «Кюба», хотя в последнем бывает редко. Если он на мели — трактирчик в подвале через две улицы от «Мясоедова». Не такая дыра, как последний, но все-таки, — просветил капитана Игнатьев и от себя добавил: — Оказывается, примечательная личность. Говорят, безумно талантлив, оттого бывает высокомерен. Снобизмом не страдает. А в охранном говорят — среди знакомых были сомнительные личности.

— Ну к сомнительным можно отнести кого угодно, — усмехнулся Щепкин. — Даже меня.

— Хорошо, я подскажу охранке, пусть обратят внимание! — раскатисто засмеялся Игнатьев и попрощался.


Щепкин рассудил, что после разрыва с режиссером Зинштейн вряд ли станет пировать у «Кюба», и поехал в трактир. Если и там Зинштейна нет, придется ждать у дома или искать у знакомых, о которых теперь капитан знал.

Но ему повезло. «Последователь Халтурина и первый террорист синематографа» был на месте. Он сидел за отдельным столиком у перегородки и задумчиво ковырял вилкой в тарелке. На еду не смотрел, взгляд уставился на перегородку. Выглядел Зинштейн злым и грустным одновременно.

В трактире было мало народу, заняты всего три столика, посетители вели себя тихо. Половой сновал между столами безмолвной тенью.

Щепкин шел по небольшому залу, на ходу прикидывая, как ловчее выстроить беседу и чем зацепить этого парня, чтобы тот дал согласие на участие в авантюре.

Половой, увидев нового посетителя, скользнул к нему, но встретив отрицательный жест капитана, застыл на месте. Бросил на Щепкина внимательный взгляд и склонил голову. Похоже, догадался, что за человек пожаловал. Чего-чего, а умения с первого взгляда распознать визитера у работников трактиров, ресторанов, гостиниц не отнять. Устойчивый навык.


Щепкин подошел к столу легкой уверенной походкой, чуть склонил голову, веселым тоном спросил:

— Позволите? Не помешаю?

Зинштейн бросил на него косой взгляд, кивнул.

— Прошу.

Капитан сел, небрежно одернул полу пиджака, закинул ногу на ногу. С интересом посмотрел на соседа. Тот доедал бифштекс, запивая это дело каким-то пойлом вроде кофе. Видимо, здесь кофе делать не умели вовсе.

— Позвольте представиться — Щепкин Василий Сергеевич, — сказал капитан. — Коммерсант. И меценат.

— Поздравляю, — буркнул Зинштейн.

Он отодвинул тарелку, вытер губы платком, хотел, видимо, зевнуть, но сдержался. Посмотрел на Щепкина, отметил хороший костюм, золотую заколку в галстуке, аккуратный пробор, оценил общий вид соседа и, наверное, пришел к выводу, что к нему подсел если и не богатей, то вполне состоятельный человек. Да и манера поведения, осанка, чуть ироничный голос, открытый прямой взгляд доказывали это. С таким человеком надо вести себя пристойно.

— Зинштейн. Сергей Михайлович. Сценарист, режиссер, пиротехник… правда, безработный с сегодняшнего дня.

— Не сошлись во взглядах с коллегами по поводу съемок? — насмешливо осведомился Щепкин. Перехватил недовольный взгляд Зинштейна и улыбнулся. — Простите. Был свидетелем эффектного трюка на улице днем. Как понимаю — ваших рук творение?

Зинштейн вдруг распрямился, весело взглянул на Щепкина.

— Признаю, слега перебрал с пиротехникой. Статист, дурак, бросил два заряда, а не один. Вот и жахнуло.

— Жахнуло знатно. В соседних домах как бы стекла не повылетали. Народ и так сейчас встревожен вестями с фронта, а тут вы еще со своими съемками. Но вынужден признать, вышло недурно. Весьма.

Зинштейн шутливо поклонился, развел руками.

— Сергей Михайлович, может, коньячку за знакомство? Исключительно полезно для внутреннего сугрева после обеда и душевного равновесия. А?

Уволенный пиросценарист остро посмотрел на Щепкина, развел руками:

— Извиняюсь, пока на мели. Причину сами видели и слышали.

— Так я угощаю. В чем проблема?

Половой примчался на зов капитана, выслушал, бормотнул «сей момент» и действительно вернулся через пару минут, неся поднос с двумя рюмками. Живо прибрал пустую посуду, поклонился и пропал.

Выпили, отсалютовав друг другу на европейский манер, без всегдашнего русского чоканья.

— А что же теперь, Сергей Михайлович? Смените команду?

— Простите? — не понял Зинштейн.

— Спортивный термин. Перейдете к другому режиссеру. В Питере сейчас хватает маститых…

Зинштейн брезгливо поморщился.

— Увольте. Опять бегать на поводу у новой знаменитости? Снимать типажные картины о неразделенной любви и пылкой страсти? Помогать ставить безвкусицы в стиле дешевых американских боевичков? Впрочем… — Зинштейн посмотрел на пустой стол. — Голодный желудок чужд излишней щепетильности. Может, и пойду.

— А если попробовать собственные силы? Вы же об этом мечтаете?!

Зинштейн покачал головой:

— Мечтаю!.. Какое пошлое слово. Мещанская сказка для бедных волей, для моральных импотентов. Я творю шедевры и создаю легенду! Пусть в мыслях, пусть вчерне, но творю! Зная, что однажды смогу это воплотить в жизни! Я отвергаю спорные условности старого искусства и иду вперед, к новым реалиям.

— Да, эти реалии я сегодня видел, — прервал заумную тираду собеседника Щепкин. — До сих пор в ушах звон. Впрочем, вы правы, не стоит ограничивать себя нынешним днем. Хотя само искусство синематографа весьма молодо.

— Тот, кто не стремится вперед, рискуя и экспериментируя, неизменно откатывается назад, — враз поскучнел Зинштейн. — День простоя приносит годы разочарований. Нельзя вечно мыслить одними и теми же категориями. Однако сейчас на пути моих… замыслов стоит одно небольшое, но значительно препятствие. Именуется оно просто — наличность. Капитал! Без которого все замыслы и планы просто тлен.

Похоже, этот спич Зинштейн готовил к какому-то разговору, может, даже с незабвенным Львом Яновичем, изгнавшим его днем с площадки. Однако на Щепкина особого впечатления спич не произвел. Но дал ответ на интересующий вопрос.

— В таком случае я попробую протянуть вам руку помощи. Если так можно высказаться. А?

Зинштейн вышел из образа обличителя и правдоборца, вопросительно посмотрел на капитана и вполне нормальным голосом спросил:

— Что вы имеете в виду?

Вместо ответа Щепкин подозвал полового и велел повторить заказ.

— За воплощение замыслов! — пояснил он Зинштейну. — И за сотворение шедевра.

Вторая рюмка явно пробила каркас скепсиса у Зинштейна, и на собеседника он уже смотрел вполне благожелательно.

Поняв, что клиент дозрел и можно переходить к делу, Щепкин чуть нагнулся вперед и сказал:

— Давно мечтал снять фильм. Даже не фильм, а шедевр. Вулкан! Но потом понял, что сам такого никогда не сделаю. Ибо ничего не понимаю в синематографе. И тогда решил найти умного знающего режиссера, талантливого сценариста, прекрасных актеров… И поддержать дело деньгами. Чтобы хватило на все. Думал об этом давно, а вот сегодня понял, что далее ждать не намерен. Ибо нереализованная мечта сродни протухшему пирогу — воняет страшно и нагоняет тоску. Согласны?

Зинштейн неопределенно пожал плечами. Трудно спорить с богачом, которому вожжа под хвост попала. Он готов швырять деньги направо и налево, лишь бы все было по его.

— Вам виднее. Ваша мечта, ваши деньги…

— Верно. И мой ум! А ум как раз подсказывает, что без профессионала здесь не обойтись. И вот судьба сперва везет меня на ту улицу, а потом сводит с вами. Сергей Михайлович, мне вас сам бог послал!

— Скорее, Лев Янович, — усмехнулся Зинштейн. — И что вы хотите?

— Чтобы вы сняли мне фильм!

Зинштейн откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на Щепкина и серьезным голосом, так не подходившим ему, сказал:

— А вы отдаёте себе отчёт, что это довольно рискованное предприятие? И никакой гарантии, что фильм принесёт доход, способный покрыть хотя бы затраты на его производство.

Капитан снисходительно оскалил зубы.

— Я, Сергей Михайлович, коммерсант. Я мало понимаю в синема, но зато разбираюсь в коммерции. Я знаю, что если на продукт есть спрос и этот продукт надлежащего качества, он не может не принести прибыль.

— Но чтобы создать хороший продукт, нужны хорошие вложения? Не так ли?

— Ну, за этим дело не станет… — Щепкин достал блокнот и карандаш, вывел на листке сумму и подвинул блокнот Зинштейну.

— Столько хватит?

Зинштейн бросил взгляд на листок, недоверчиво нахмурился, посмотрел на капитана.

— Именно, Сергей Михайлович. Именно! Я же сказал — моя мечта стоит дорого.

Будущий создатель шедевра вновь покосился на листок. Пока шел разговор, можно было относиться к собеседнику как к шутнику, пустослову. Но после демонстрации суммы следовало изменить мнение.

— Вы доверяете мне? Неизвестному вам человеку, которого вы не видели в деле, не знаете, чего от него ждать, на что он способен?

— Милейший Сергей Михайлович! — капитан добавил в голос иронии. — Коммерция к тому же учит видеть компаньона, пусть и потенциального, сразу. Для этого не нужно знать его много лет. Риск? Да. Но кто не рискует, тот… не имеет ничего. Я видел вас на площадке. Вы не выполняли свою работу, вы жили ей. Вы горели, пылали. Стремились достичь даже в мелком эпизоде идеала, совершенства. Выразить то, что зритель почувствует не глазами, а душой, сердцем. Вы были искренни. И так же искренне переживали за неудачу. В отличие от вашего Льва Яновича, который просто мастерил картину, как… ремесленник. А режиссер прежде всего творец!

— Он не мой, этот Лев… Янович… — ответил смутившийся Зинштейн.

Щепкин верно выбрал тон, и, как подсказывал Игнатьев, не пожалел дифирамбов. Творческие личности падки на похвалу и лесть, даже грубую, прямую. Особенно когда она произносится на полном серьезе, искренне и подана как откровение.

Сейчас, глядя в лицо молодого человека, Щепкин понимал, что тот уже согласен, уже ангажирован. Теперь только довести дело до конца и закончить разговор если не наймом, то хотя бы устным обязательством Зинштейна.

Деньги и перспектива — мощный импульс для молодого амбициозного человека. Вот пусть и творит свой шедевр… как хочет.


Зинштейн побарабанил пальцами по столешнице, убрал руку — дурной тон, выдает нервное состояние. Вопросительно посмотрел на Щепкина.

— А сюжет? Идея фильма? Съемочная группа? Где, наконец, вы хотите проводить съемки?

Щепкин украдкой посмотрел на часы.

— Вы же сами знаете, что зритель наверняка примет на ура. Сплав драмы, приключений, романтики. Со стрельбой, поцелуями, пылкими объяснениями в любви. Вот вам и идея.

— А сценарий?

— Увы, такового нет. Думаю, вы сможете его написать. Конечно, за отдельный гонорар.

— Но!..

— Снимать фильм будем во… Владивостоке. Вот где романтики хоть отбавляй!

— А как… — Зинштейн стремительно бледнел. — Как и где набирать съемочную группу. Артистов, оператора, директора?

— Кого?

— Того, кто будет доставать все, что нужно. Декорации, оружие, одежду…

Щепкин улыбнулся.

— Есть подходящий кандидат. Достанет все! Хоть луну с неба, хоть эскадру! Я снабжаю вас деньгами.

— Продюсер.

— Что? — пришла очередь удивляться капитану.

— Тот, кто финансирует проект.

— А, ну да.

— И все же… Василий… э-э…

— Сергеевич.

— Извините, Василий Сергеевич, — Зинштейн приподнялся, — но это довольно сложно. И в какие сроки?

— Сроки? — Щепкин встал, вытащил часы. — Послезавтра в три часа пополудни отходит поезд Петроград — Владивосток. Надо быть готовым вам и тем, кого вы наймете.

Зинштейн тоже вскочил, выпучил глаза.

— Как послезавтра? Но я ничего не успею! Это нереально!

Щепкин достал пачку ассигнаций, бросил на стол. Сверху положил визитную карточку.

— Думаю, этого хватит для того, чтобы ускорить процесс. Если нет — звоните, я помогу вам.

Видя, что Зинштейн пребывает в недоумении, Щепкин приобнял будущего режиссера будущего шедевра и задушевно проговорил:

— Смелее, Сергей Михайлович! Мы с вами такую кашу сварим! Самое время начинать творить! А?

Он схватил безвольную руку Зинштейна, энергично пожал ее, бросил «До завтра, встречаемся, в “Дононе”» и, продолжая играть разбитного мецената, пошел к выходу, оставив за спиной застывшего Зинштейна.

«Теперь не сорвется. Теперь, когда увидел деньги, увидел перспективу, почувствовал самостоятельность — сорваться не должен. Да и я не дам…»

Выйдя на улицу, Щепкин стер с лица приторную улыбочку, посмотрел на темное небо, натянул кожаный навес на кабину, сел в авто и завел мотор. От выпитых ста грамм коньяка во рту было горьковато. Пил Щепкин редко и мало. Сегодня пришлось разговеться. Теперь бы выбить алкоголь из организма хорошей нагрузкой и пропарить тело. Это будет хорошо.

15

До хаты Гриша-Скок добрался только перед рассветом. Сперва бежал, потом долго сидел в подворотне, а потом окольными путями пробирался к окраине города, где в небольшом домике жила его подруга, молодая разбитная девица Клавдия.

Он ввалился в дверь весь грязный, исцарапанный ветками, посиневший от холода и злой до предела.

Клавдия ахнула при виде своего хахаля, подхватила и почти донесла до горницы. Разула и раздела Гриню, бросила грязные вещи в угол и стала осторожно обтирать крупное тело рушником. Спрашивать милого дружка ни о чем не стала, знала, как он этого не любит.

Григорий немного пришел в себя, отстранил руки девушки и хрипло выдохнул:

— Дай водки.

— Что? — не поняла сразу Клавдия. Раньше ее дружок водки никогда не просил.

— Дай водку! — рявкнул тот, шарахнул по столу кулаком и грязно выругался.

Клавдия охнула, прижала руки к губам, опрометью бросилась за занавеску к шкафу и вынесла оттуда бутылку водки. Налила половину кружки, но Григорий выхватил у нее бутылку и стал пить прямо из горлышка. Поперхнулся, закашлял, пролив на грудь и пол почти половину, не глядя поставил бутылку на стол, вытер губы ладонью. Глянул на себя — почти голый — и нетвердым шагом пошел в спальню.

Там он ничком рухнул на кровать, смял руками подушку, спрятал в ней лицо и глухо зарычал. Клавдия тихонько присела рядом, положила теплую ладонь на его широкую спину, осторожно погладила.

— Гриша, соколик мой… что с тобой?

Григорий долго не отвечал, продолжал комкать подушку, порвал наволочку. Потом повернул голову и ответил:

— Батяню мово и брательника… легавые положили. Суки!

Клавдия вздрогнула от его скрежещущего голоса, ахнула, прижалась щекой к спине.

— Как же так? Гришенька, как же так?

— Ум-мм… гады! В спину!

Григорий повернулся, посмотрел на Клавдию и хрипло выдохнул:

— Дай еще водки!

Когда Клавдия вернулась в комнату с бутылкой, Гриня уже спал, разбросав руки и уткнув лицо в подушку.


Почти весь следующий день Скок пил и лежал на кровати, глядя то в потолок, то в окно. В голове было пусто, на душе больно. Говорить не хотелось, да и не с кем было. Клавдия молчала, приносила еду и закуску, ставила на столик, тихо сидела рядом, гладила его по голове и уходила. Григорий был ей за это благодарен.

В минуты забытья перед его глазами вставала фигура отца, в тот последний момент, когда он, умирающий, молил о мести. Григорий мычал от боли и скрипел зубами, давя в себе крик.

Брат и отец! В один день! И оба от рук легавых сук!


Как убили Мишку, он не видел, звуки выстрелов расслышал, когда спускался по лестнице. А потом среди мелькания фигур рассмотрел тело брата, лежащее у стола. И здорового парня рассмотрел, тот стоял поблизости. Легавый! Наверное, он и застрелил брательника.

Кто стрелял в отца, Скок не видел тем более, в темноте только вспышки выстрелов и можно было различить. Кто-то из городовых или жандармов.

«Отомсти, сына!» — молил отец. Кому же мстить? Жандармам? Или городовым? А может, тому здоровяку из трактира? Он дал клятву, а ее надо держать, ведь умирающий просил. Значит, Григорий должен взять плату кровью. Господи, за что так?

Мысли пошли вскачь, и Скок вновь протянул руку к бутылке. Уже вторая. Ладно хоть Клаша почти силком сует ему то огурчики, то капусту, а то и хлеб. Закусить надо, не то совсем хмель заберет. Черт ее возьми, эту водку! Но она помогает остановить карусель мыслей и изгнать из головы образы отца и брата.


Днем Григорий забылся тяжелым беспокойным сном. Сидевшая в соседней комнате Клавдия вздрагивала при каждом шорохе и стоне из-за двери. Сперва не решалась заходить к миленку, но потом осмелела. Тихонько подошла к кровати. Григорий лежал на животе, сбив одеяло в сторону и разбросав руки. Щека мокрая, наверное, во сне плакал.

Клавдия быстро разделась, скользнула на кровать, прижалась к могучему телу Грини, обняла его и замерла, слушая его тяжелое дыхание и стоны.


Под вечер Григорий очнулся. На ощупь нашарил банку с огурцами, выпил почти половину рассола, лег обратно, ощущая непривычную слабость в теле. Он так и лежал минут двадцать, пока вдруг не почувствовал, что рядом кто-то есть. Повернул голову. Клашка. Спит. Весь день вокруг него бегала, умаялась.

Гриня провел рукой по ее обнаженному плечу, спине. Вдруг ощутил желание обладать этим теплым мягким податливым телом. Повернул Клашу на спину, навалился. Девушка проснулась, когда Гриня раздвигал ей ноги. Сперва напряглась, потом покорно дала мужику лечь на себя, приняла его и застонала, обхватывая руками за шею и закрывая глаза.

Гриня завелся и до самой ночи то подминал под себя подружку, то лежал, бездумно глядя в потолок. Напор желания все не сходил, пережитый стресс словно усиливал его, не давал передыху.

Клавдия испугалась, что такими стараниями своего миленка она точно понесет, он же как зверь ненасытный. Но и сама не могла остановиться, стонала и охала, ощущая глупую бабью радость от такой животной близости.


Ближе к полуночи Григорий встал, потребовал еды, живо расправился со сковородкой мяса и картошки, отказался от новой рюмки, отправил Клавдию в комнату, а сам сел на кухне и задумался.

Из города следовало уходить. Раз пошла такая мура, искать его будут точно. Контакт с эсерами потерян, отца и брата нет. К корешам идти нельзя, там наверняка засады. Остается одно — бежать. Но сперва найти того фраера легавого и прихлопнуть. Раз дал слово, надо держать.

Только вот как его найти, этого легаша? И где? Тут надо думать. И быстро. Завалить падлу, а потом куда подальше. Лучше за границу. В тайнике денег и золотишка хватает, можно уйти. Лишь бы не попасть в руки легавых.

Скок допил остатки рассола, растер голую грудь и понял, что ему смертельно хочется спать. Просто спать. Он грузно поднялся, дотопал до кровати, перехватил встревоженный взгляд Клаши, мотнул головой и упал в кровать. Уже засыпая и чувствуя горячее тело подруги, подумал, что зря вернулся в Россию и встрял в дела отца. А тем более зря опять связался с эсерами. Прав был батя — политика никогда до добра не доводит.


…Гриша родился через год после возвращения отца с каторги. Павел Семенин рождение второго сына принял без большой радости, но мальца все же признал. Правда, его воспитанием, как и старшего сына, толком не занимался. Промышлял прежним делом, гулял с дружками, пил, часто исчезал из дома на неделю, а то и на месяц.

Во время неудачного ограбления, уходя от полиции, упал с крыши пристройки и сломал ногу. Кость срасталась долго и плохо, Паша сидел дома на радость жене Марье. Тогда-то и обратил внимание на подраставших сыновей. Стал заниматься с ними, обучал игре в карты, рассказывал страшные и смешные истории.

Марья радовалась недолго. Через два года ее скрутила лихоманка, и она тихо умерла, наказав перед смертью Паше беречь детей и не бросать их. И не пускать воровать.

Смерть жены Паша пережил плохо. Пока была рядом, мало обращал на нее внимания, а как умерла, стала изводить тоска. Видать, крепко приросла к его сердцу тихая и невзрачная бабенка.

Слово сдержал и детей поднимал сам. Старший Мишка был шалопаем и драчуном, младший рос тихим, тянулся к книгам. Паша и отдал его в начальную школу. Гриша проучился четыре года, получал похвалы от учителей. Но потом Паша вновь попался в руки полиции и получил три года каторги. Детей взяли в дом его старого знакомца, подельника по многим делам Митрофана Седого.

Мишка с пятнадцати лет стал обворовывать прохожих в темных местах. Благо ростом и статью родители не обделили, мог и по шее врезать, и ножичком припугнуть. Гриша сперва сторонился воровских дел, но потом стал помогать дядьке Митрофану сбывать хабар.

К возвращению отца его сыновья уже прочно связались с воровским миром и менять образ жизни не хотели. Так Паша— Гусь получил сразу двух помощников и нарушил данное жене слово. Но тут ничего не попишешь, судьба такая.


Первый раз Гриша попался в конце девятьсот десятого года. Взяли его на мелочевке, участие в банде не доказали и отправили на полгода в тюрьму. Там-то Семенин-младший и познакомился с политическими.

В тюрьме сидели все вперемешку — хватало эсеров, эсдеков, анархистов. Молодой парень таращил по сторонам глаза и мало что понимал в разговорах вполне интеллигентных и воспитанных людей. Знакомая компания — воры и их прихлебатели — приняла молодого коллегу доброжелательно, сказался авторитет папаши. Но Гришу тянуло к политическим. Уж больно интересно они говорили.

Смышленый, веселый, с острым глазом и открытым характером парень тоже вызвал интерес. Да и образованием он отличался от прочей уголовной шушеры, мог не только читать и писать, но и быстро соображал, до многого доходил сам.

Как-то так вышло, что один эсер стал учить Гришу русскому и французскому языку, эсдек натаскивать по математике и географии, а анархист разъяснял юноше особенности политической жизни в России.

Анархист же и втянут Гришу в историю. Сам разругался к одним залетным вором, а когда тот достал заточку, отступил. Гриша же отвесил вору хорошую плюху. Отчего тот едва не отдал концы.

Юноша получил еще два месяца к сроку, а эсеры и эсдеки, объединившись, отчитали анархиста и отлучили его от обучения молодого ученика.


На свободу Гриша вышел здорово обогащенный знаниями, но с кашей в голове. В политике так и не разобрался, однако на жизнь стал смотреть иначе, не как его брат и отец. Ему захотелось чего-то большего, чем простые ограбления и налеты.

Через пару месяцев Гришу нашел один человек, передал привет от знакомого эсера и шепнул слово — мол, нужна помощь в одном важном деле.

Дело оказалось знакомым и насквозь понятным — надо было отбить мешки с деньгами у инкассаторов. Их хотели использовать на нужды партии и ее печатных органов.

Польщенный доверием и уважением, Гриша дал согласие, внес в план налета пару дельных деталей и был назначен старшим. Раньше он был либо на подхвате у брата, либо помогал отцу. А тут главный!


Дело прошло как по маслу. Гриша дождался двух немолодых сотрудников почтовой службы в подъезде, стукнул обоих по голове (вполсилы, чтобы не убить), подхватил выпавшие из рук мешки и ушел через второй ход подъезда. На другой улице его ждала пролетка. Охрана спохватилась минут через пять, когда налетчиков и след простыл.

Успех окрылил и принес немалую прибыль. Даже отец не стал выговаривать, хотя был категорически против связи сына с политическими. Но младший сын уже вырос и сам принимал решения. Характер у него был отцовский — упрямства и упорства хватало.

Гриша участвовал еще в двух налетах, вполне успешно изымал средства. Потом взял с помощью брата сейф в одном товариществе.

Жизнь пошла веселая, рисковая. Денег хватало и на одежду, и на еду, и на девок. Плюс уважение от друзей-эсеров и некоторые планы на будущее. Жил Гриша легко, широко. Любил рестораны, баб.

С братом обошел почти все трактиры города, поучаствовал в кабацких драках — Мишка подговорил, он был большим любителем пустить кровь супротивнику.

Чего Гриша не любил, так это водку. Когда были пацанами, Мишка как-то угостил его, и Гриша всю ночь просидел у отхожего места, выметывая съеденное днем. С тех пор почти не пробовал. Зато по женской части был ходок, посещал дорогие бордели, крутил шашни со знакомыми девками из приблатненных, даже разок соблазнил дочь какого-то чиновника. Бабы Грише не отказывали, любили за веселый нрав и щедрость.


А потом был неудачный экс, когда полегли двое товарищей Гриши и трое полицейских. Самому ему пришлось впервые стрелять и убить городового. Он ушел один с простреленным плечом, с двумя пакетами денег, бросив третий.

Был большой шум, полиция устроила ряд облав, кое-кого забрали. Эсеры легли на дно, но охранка шла по пятам. Гриша тоже спрятался, однако знал, что его могут найти. Отец долго ругался и предлагал уехать сыну на Дальний Восток, где у него были знакомые.

Но вышло иначе. В дом Паши-Гуся пришел курьер от эсеров, неведомо как нашедший лежку. И сказал, что товарищи по партии хотят переправить Гришу за границу. Документы и деньги выданы, нужно выезжать немедленно, пока есть возможность.

Гриша давно мечтал поглядеть белый свет и согласился не раздумывая. Через час он был за городом, а через две недели уже в Бельгии.


Первое время он маялся от безделья. Плечо быстро зажило, и Григорий слонялся по улочкам Брюсселя, глядя на дома, на людей, на кирхи. Потом ему поручили доставку корреспонденции эсеров и охрану их сходок. Раньше в Европе оппозиционеры власти чувствовали себя свободно, но в последнее время из-за давления властей России полиция некоторых стран начала проявлять повышенный интерес к гостям из империи.

Через полгода его отправили во Францию, в Марсель, и попросили пока пожить там, взяв на себя пересылку всей корреспонденции эсеров во Франции.

Марсель — крупный портовый город, сюда приходили корабли с разных концов света, что было весьма удобно для тайной организации.

Григорий уже вполне сносно говорил на французском и без проблем устроился в небольшой квартире, которую снимала ему партия. Однако и здесь он заскучал, так как работы было мало. Хотя платили неплохо.

Приехавший как-то эмиссар партии, переговорив с Григорием, задумчиво проговорил:

— Вам бы в нашу боевую организацию. Жаль, ее расформировали… Хорошие были люди и много полезного для дела революции сделали.

— А зачем ее закрыли? — полюбопытствовал юноша.

Эмиссар вздохнул, махнул рукой и зло сузил глаза.

— Среди членов партии… даже если это старые проверенные товарищи… попадаются скрытые враги. Они способны разложить партию изнутри и напакостить больше любых царских ищеек. К сожалению, такие встречаются и у вас. Не так ли?

Острый взгляд эмиссара пронзил Гришу. Тот поежился, не зная что ответить.

Эмиссар отвел взгляд и вдруг сказал:

— У меня вести от вашей родни. Вашего брата арестовали. Он участвовал в каком-то деле… ограбление. Ваш отец уехал из города.

Григорий от неожиданности подпрыгнул на стуле и уставился на гостя.

— Как арестовали? Когда?

— Три недели назад.

— Но… я… я не знал. Мне никто не говорил. Я бы…

— Вы и не могли знать, молодой человек, — жестко проговорил эмиссар. — Вести пришли недавно. А вам в Россию нельзя. Вас там ищут. Сыскная, жандармы. Здорово вы насолили им. Надо ждать.

— Долго? — вырвалось у Григория.

Эмиссар пожал плечами.

— Год, два… О времени говорить нельзя. Главное, чтобы вас перестали искать.

Гость обвел взглядом комнату и вдруг улыбнулся.

— Я давно мечтал пожить в Париже. Марсель не хуже. У вас здесь масса возможностей. Мой совет — не тратьте время попусту. Учитесь, найдите дело. Изучайте буржуазное общество изнутри. Это много даст вам… и нам. Потом, когда мы изменим Россию и поведем ее к всеобщему благополучию и процветанию.

Слова об изменении и процветании Григорий пропустил мимо ушей, но совет эмиссара запомнил. Хотя тогда, после известий об отце и брате, ему хотелось упасть на кровать и заснуть, чтобы не думать о том, что с ними и как они.


Вечером он пошел в ближайшую таверну, желая выпить и посидеть на людях, послушать моряков, портовых рабочих. Они интересно рассказывали о плавании, о дальних странах, о жителях незнакомой и сказочной Африки, Австралии.

В таверне Григорий и столкнулся с двумя мужчинами, когда шел к стойке. У одного он, неловко повернувшись, выбил стакан. Мужчина — невысокого роста человек лет тридцати — что-то гневно сказал. Его товарищ — здоровенный тип, почти на полголовы выше Григория — толкнул того в плечо и попытался ударить. Григорий — выученный в питерских подворотнях и на воровских малинах, от удара ушел, отпрыгнул и встал у стены, прикрыв себе тыл. В кармане был складной нож, рядом на стойке пустая кружка — есть чем встретить здорового нахала, который прет напролом.

Невысокий опять что-то крикнул — Григорий разобрал слово «хватит», — но здоровяк словно не услышал. Он вдруг скакнул вперед, ударил ногой.

Гриша отступил в сторону, а когда здоровяк шагнул еще ближе, бросил ему в лицо кепку и ударил кулаком наотмашь. Здоровяк пошатнулся, нелепо взмахнул руками. Григорий добавил, вложив в удар злость и отчаяние.

Здоровяк рухнул на пол. Григорий затравленно огляделся. Вокруг них уже собиралась толпа. Пьянчуги могли запросто насесть на одного скопом, если вдруг решат, что Григорий сделал что-то не так. Страха не было, было желание свернуть кому-нибудь челюсть, а там и помирать не страшно.

Но толпа только смотрела, причем Григорий заметил несколько удивленных взглядов. А потом вперед шагнул невысокий мужчина. Григорий решил, что тот будет мстить за друга, и первым напал на него.

Невысокий легко уклонился от атаки, ударил ногой, быстро и хитро, так что Григорий рухнул на пол, чувствуя сильную боль в колене. Он вскочил, прикусывая губу, и ударил прямо в лицо невысокого. Тот отбил удар и врезал сам. Как-то странно, ладонью. В ухе словно взорвалась бомба. Григорий упал на колени и уже больше ничего не слышал.


В себя он пришел в небольшой каморке, где тускло горел фонарь. Рядом сидел здоровяк, прижимая к скуле завернутый в тряпку кусок льда. Григорий вскочил с лежака, отодвинулся в угол.

— Спокойно, парнишка, — проговорил здоровяк. — Я не трону тебя. Меня зовут Роб.

Григорий стоял в углу, не веря ни единому слову. Роб, видимо, это понял. Подошел к двери, толкнул ее, крикнул:

— Жан! Парень очнулся.

В комнату вошел невысокий, улыбчиво посмотрел на Григория, жестом пригласил сесть.

— Мсье, присядьте. Я не причиню вам вреда. И мой друг тоже.

Гриша не спешил садиться, судорожно шарил по карманам, ища нож. Тот был на месте.

— Сядьте, месье. И успокойтесь.

— Где я? — спросил Григорий.

— В комнате на втором этаже таверны. Хозяин сдает ее как номер. Мы перенесли вас сюда после того, как вы упали. Я не думал, что вы на меня наброситесь.

— Вы первые начали… — протянул Григорий.

— Меня зовут Жан Бертон. Моего друга Роб Санд. По вашему выговору я понимаю, что вы иностранец. Верно?

— Я русский, — выдавил Григорий.

— О! Рюссь? — удивился Жан. — Мсье, мы не причиним вам вреда. Мой друг Роб хочет извиниться за грубость. Просто это был его первый стакан виски за последний месяц, и он… перенервничал.

— Ничего. Мне тумаков не жалко, — усмехнулся Григорий.

Жан рассмеялся, Роб озадаченно потер лоб и опустил тряпку со льдом. На скуле краснел синяк.

— Да, врезали вы хорошо. Что меня несколько удивило. Роба не так просто… впрочем, об этом потом. Роб, принеси извинения джентльмену.

Здоровяк отбросил тряпку в угол, протянул Григорию руку. Тот пожал ее, внимательно глядя на Роба.

Роб вдруг стиснул пальцы Григория, немного наклонился, глядя в его глаза, и проговорил:

— Русский, а ты здорово дерешься!

И рассмеялся.

Только теперь Гриша поверил, что его не будут бить прямо сейчас. Он шагнул вперед.

— Меня зовут Григорий.

— Григори? Понятно. Что ж, Григори, прошу к столу. Отметим знакомство.


Пить раньше виски Григорию не доводилось, и он с трудом проглотил противное пойло. Но чего не сделаешь ради знакомства!..

А знакомство вышло интересным. Роб Бертон оказался ни много ни мало мастером французского бокса — савата. Бертон обучался у самого Шарля Шарлемона, а испытывал свое мастерство в боях с английскими боксерами и американскими бойцами. Но первейшим испытанием всегда числил бой на улице. В том числе в тавернах и кабаках по всей Европе.

В Марсель он прибыл недавно, чтобы открыть свою школу и заняться другими делами.

Его друг Роб Санд — дворянин, повеса и весельчак — стал учеником Бертона, правда, совсем недавно. Он предложил деньги на открытие школы и пообещал дать хорошую рекламу. Причем начать предложил с таверен Марселя, которые славились своими драками на всю Европу.

Первый же поход оказался неудачным. Роб, настроенный намять кому-нибудь шею, выбрал соперника, как ему казалось, по силам. О своей ошибке он, может быть, и пожалел, но выразить сожаление не успел. Григорий отправил его в забытье.


Рассказ новых знакомых Грише понравился. О себе он говорил скупо, мол, выехал в Европу по делам артели, застрял из-за разлада компаньонов и теперь сидит здесь. Дел особо нет, скучно и одиноко.

— Так давай к нам, Григори! — рявкнул Роб. — Жан будет учить нас. А дело себе найдем. А?

Григорий пожал плечами.

— Я сам заплачу за твое обучение, Григори! За твой чудесный авант!

— За что?

— Это удар! Скоро сам узнаешь. По рукам?

Гриша перевел взгляд с Роба на улыбающегося Жана и неожиданно для себя ответил:

— По рукам!


…Он занимался в школе Бертона почти два года. Наделенный силой и здоровьем, имея за плечами опыт драк в Питере, Григорий быстро осваивал методику Жана.

Бертон был сторонником школы Шарля ЛеКура, который первым добавил в сават удары из английского бокса. До этого били открытыми руками, так как во Франции в девятнадцатом веке были запрещены удары кулаком.

— Запрет, конечно, глупый, как и многое, что делают власти, — усмехался Бертон. — Но и открытой рукой можно ударить так, что никакой кулак не нужен.

Григорий кивал, он это испытал на себе.

— Хотя английский бокс сам по себе интересен. Мой учитель Шарлемон удары руками ставил на основе фехтования. Они очень быстрые, но не такие мощные. Я, как и ЛеКур, предпочитаю удары из бокса. Они лучше подходят для уличного боя.


Гриша выучился бить ногами, руками, локтями. Освоил принципы защиты и нападения. Жан научил его работать с палкой и тростью, познакомил с итальянской школой ножевого боя.

Когда Григорий освоил приемы и победил всех учеников Жана в школе, тот повел его на улицы Марселя, в таверны, в кабаки, в кварталы бедняков. Там Григорий сражался со шпаной, с уличными бойцами, моряками с иностранных кораблей. Наполучал плюх и зуботычин, приобрел два шрама от ножей, но стал отменным бойцом, которого даже сам Бертон с трудом побеждал на спаррингах, да и то не всегда.

Для заработка Григорий устроился в торговую фирму и работал в порту, проверяя товары и перевозя их на склады. Эсеры тоже подкидывали ему денег, так что в средствах он не нуждался.

Весельчак Роб таскал его по злачным местам, борделям, где к услугам клиентов были женщины на любой цвет, рост, сложение. Даже возраст. Правда, брать проституток младше четырнадцати лет Гриша не хотел. Тощие девчонки-малолетки были не в его вкусе.

За два с лишним года Григорий пообтерся во Франции, отлично освоил язык, начал изучать английский, у Роба перенял умение хорошо одеваться и плавно говорить.

Он даже познакомился с дочерью одного дворянина, и та совершенно потеряла голову от русского денди. Молодка была разбитной, задорной и в компании с Гришей чувствовала себя превосходно.

Роман длился несколько месяцев и закончился срочным отъездом девушки в Англию. Отец вдруг испугался, что та по глупости еще выскочит замуж за никому не известного русского и не дай бог родит ребенка.


Известие о начале мировой войны он встретил в Париже, куда его вызвали эсеры. Событие не особо его взволновало, хотя партийные товарищи взахлеб говорили об этом и постоянно спорили, обсуждая дела на фронте и возможные успехи русской армии.

Пожив в Европе, Григорий стал смотреть на вещи иначе. Война для него была чем-то далеким и непонятным. Как и споры эсеров относительно судьбы России и ее будущего. Политика и ее проблемы стали вызывать в нем отвращение.


В конце девятьсот четырнадцатого года Григория отправили в Швейцарию. Там он посещал стрелковый тир и выучился прилично владеть пистолетом и револьвером. Во всяком случае, центр мишеней дырявил исправно. Товарищи из партии с одобрением следили за увлечением молодого человека. И даже рекомендовали не бросать занятия. Григорий тогда подумал, что в недрах партии эсеров зреет мысль о создании новой боевой организации. Правда, самому Григорию такая перспектива не особо нравилась.

Он размышлял, чем заниматься дальше. Можно было работать вместе с Бертоном в его школе, можно вернуться в торговую фирму или принять предложение Роба и уехать в Северную Америку, начать там совместное дело.

Ехать обратно в Россию он не хотел. Воровская жизнь подзабылась, а новомодной ностальгии по Питеру он не испытывал. Григорий еще колебался, как быть, но летом девятьсот пятнадцатого пришла весть, что брата выпустили из тюрьмы, а отец вернулся в столицу.

Повидать их Григорий, конечно, хотел и стал просить эсеров помочь с возвращением. В сентябре его переправили через Балканы в Одессу, а оттуда он уже сам вернулся в Петроград. Не узнавая родной город и людей. Дивясь суете и шуму, обилию военных на улицах и плакатам с воззваниями.

Он понял, что придется привыкать заново и к дому, и к родным, и даже к самому себе — другому человеку, приехавшему из совсем иной жизни.


…Утром Григорий встал как новенький, голова не болела, на грудь не давило. Он умылся, надел новую одежду, что выложила Клаша, вышел на кухню. Его подруга хлопотала у стола, готовя завтрак. Обернулась, увидела Григория, несмело улыбнулась.

Он сел на лавку, усадил девушку рядом.

— Я сильно бузил вчера?

— Да нет, милый, все хорошо.

— Все нехорошо! Брательника моего и отца убили.

— Ты говорил.

— Меня могут искать. Тебе надо уехать. Срочно. Тетка твоя в городе?

Клаша испуганно охнула.

— Тетка здесь? — жестче повторил Григорий.

— Здесь, здесь…

— Пусть присмотрит за лавкой и за товаром. А ты собирайся.

Клаша держала небольшую лавку, где торговала всякой мелочью. Навар небольшой, но его хватало на безбедную жизнь.

— Гриша, миленький…

Он обхватил ее за плечи, притянул к себе.

— Пойми, будут меня искать, выйдут на тебя. Еще лавку отнимут. Уедешь на месяц, все стихнет.

— А как же ты?

— Я… — он невесело усмехнулся. — Я как-нибудь. Тоже уеду… скоро. Все, давай!

Он поднял ее, легонько ударил по заду.

— Корми меня и собирайся! Деньги спрячь получше. Я тебя провожать не буду, чтобы нас вместе не видели. Да, вещи мои отдай тетке, пусть спрячет. Или продаст. Я поеду налегке, что нужно, куплю по дороге.

Не обращая внимания на слезы и причитания миленки, Григорий поел, выпил молока и пошел собираться.

Он надел новый костюм спортивного покроя, ботинки. Сунул в специально сделанную по отдельному заказу кобуру браунинг модели 1910, в карман опустил финку. Проверил содержимое бумажника. Денег хватает, это уже хорошо. Посмотрел на себя в зеркало. Молодой, спортивный, подтянутый. Только взгляд не очень радостный. Ну ничего. Сделает дело — повеселеет. Зато полиция его не узнает, в таком виде Гриша-Скок никогда не появлялся.


Через полчаса Григорий покинул дом Клавдии, поймал пролетку и поехал в город. Прежде чем начать поиск того легавого, нужно сперва посмотреть, что и как в столице. Оценить, понять, прикинуть. А там уж придумать, что делать дальше. И делать ли вообще.

16

К Батюшину Щепкин попал только в начале двенадцатого, хотя полковник должен был прибыть в отделение еще к десяти. Он телефонировал капитану, принес извинения за задержку и пообещал сообщить, когда будет точно.

Полученное время капитан потратил с пользой — провел занятие со своими сотрудниками, хорошенько поработал на татами, потом еще полчаса потратил на силовые упражнения, а потом вместе с Белкиным и Гоглидзе спустился в тир.

Раз в неделю они специально устраивали стрельбу после тренинга в зале, чтобы было сбито дыхание, а в мышцах накопилась усталость. Точность боя, конечно, падала, но ведь и в жизни применять оружие зачастую приходится после нагрузки. Нужно уметь бить в цель, когда грудь ходит ходуном, а руки дрожат и мушка прыгает в целике.

Диана тоже приехала в тир, посмотрела, как мужчины дырявят бумажные мишени и сделанные по спецзаказу фигуры из папье-маше, которые можно было поднимать и передвигать с помощью системы тросов и жгутов.

Грохотали выстрелы, вылетали гильзы, падали пораженные мишени, скрипели тросы. Щепкин, Белкин и Гоглидзе рывками перемещались по тиру, то прячась за укрытиями, то приседая, то падая, то перебегая.

Сегодня капитан сделал упор на работу в ограниченном пространстве, где много препятствий и укрытий, малые расстояния и много посторонних предметов.

Работали попеременно из двух стволов. Контрразведчики всем другим системам предпочитали браунинг модели 1910 и кольт модели 1908 РН. Небольшие габариты, малый вес, патрон калибра девять миллиметров — то, что нужно для скрытого ношения и быстрой стрельбы.

Револьверы в силу их конструктивной особенности не использовали. Долго перезаряжать, да и размеры из-за барабана слишком большие.


Когда мужчины отстрелялись, на огневой рубеж вышла Диана и с ходу продырявила все мишени из своего браунинга. Стреляла она отменно, правда с места. Прыжки и перебежки оставила мужчинам, им вольно скакать, а даме пристало быть солидной и аккуратной.

Впрочем, когда дело доходило до акробатики, Диана могла дать фору любому из коллег. Сказывалась цирковая подготовка в детстве.

— Нормально, — подвел итог занятию Щепкин. — И скорость, и точность на уровне. Дай бог, не пригодится все это… Но я что-то не очень верю в мирный исход дела.

— Там видно будет, — отозвался Белкин, вытирая полотенцем пот со лба. — Не захотят япошки отдать документы по-хорошему, силой отберем.

Он осекся, виновато взглянул на командира. Тот не любил, когда японцев презрительно называли «япошками». Прожив немалую часть жизни в Японии, он с уважением относился и к народу, и к их обычаям. И знал, каким серьезным противником была империя Восходящего солнца. Недооценивать такого врага мог только дурак. А контрразведчики дураками быть не имели права.

— В душ! — скомандовал Щепкин, сделав вид, что не заметил оговорки поручика. — И ждите меня здесь. Я к полковнику, потом в город. Вы готовьтесь к поездке, учите легенду, вживайтесь. И собирайте багаж.

Он повернулся к Холодовой.

— Диана, умоляю — не тащи с собой весь гардероб.

— Слушаюсь, господин капитан, — съязвила та. — Только самое необходимое. Обещаю, это влезет в один вагон.

Гоглидзе прыснул, зажал рот ладонью. Щепкин покачал головой и пошел к выходу. Острый язычок Дианы мог свести с ума кого угодно.


Разгоряченный, полный энергии капитан приехал в отделение. Батюшин встретил его хмурым взглядом. Предложил сесть, сам занял стул напротив. Указал взглядом на лежащую под рукой папку.

— Данные по вагону дипломатов. Планировка, размещение, технические детали… вплоть до санузлов и душевой. Вагон типовой, но сделан по спецзаказу, одно купе усилено броневыми листами. И двери тоже бронированы. Запасной выход, система пожаротушения… ну, сам прочитаешь.

Он похлопал по папке, почему-то вздохнул.

— График движения поезда с указанием станций, где будут остановки. Вариант с длительной стоянкой одобряю, хотя в министерстве сперва отвергли идею с эпидемией. Самое удобное место — Вятка. Тамошний губернатор предупрежден, торжественное мероприятие организует.

— Он знает?..

— О вас? Нет. Но ему и полицмейстеру предложено оказывать всяческую помощь особой группе контрразведки, если вам нужен будет прямой выход на них.

— Спасибо, Владимир Петрович.

— Кхм… не за что. Теперь по вашему плану… кхм… — Батюшин откашлялся, опять вздохнул и посмотрел на Щепкина в упор. — Идея с маскировкой под съемочную группу. Василий Сергеевич, а не слишком ли, а? Оригинально, спору нет, но как-то…

— Громко?

— Да. И потом, маскировка больше предназначена для Владивостока. Так же вы вроде бы как хотите снимать свою фильму. А что она даст в поезде? Между тем операцию желательно провести в пути.

— Если выйдет. А если нет? Пусть японцы к нам привыкнут, перестанут обращать внимание. План с Вяткой и пожар в вагоне — это да, в пути. Но если оба провалятся, остается только Владивосток. Больше места для маневра.

Полковник встал, махнул рукой Щепкину, чтобы сидел, не вскакивал, обошел стол и сел рядом с капитаном. Заглянул в глаза и как-то неуверенно проговорил:

— Мне тут посоветовали… высказали идею… если вдруг оба плана не сработают, может быть, организовать нападение?

— В смысле? — не понял Щепкин.

— Где-нибудь за Уралом. За Читой. Нападение хунхузов. Налетят, постреляют, своротят рельсы, сожгут пару вагонов.

— А японцы?

— Сгинут вместе с документами. Зато в Токио не попадут точно.

— Сгинут?.. — задумчиво проговорил Щепкин. — Значит, валить всех. Без разбору. Но чтобы вышло достоверно, надо хотя бы еще два вагона поджечь и кого-то ранить или убить… Иначе в Японии не поверят. Поднимется такое… А кого еще убивать-то? Не простых же пассажиров! А, Владимир Петрович?

Батюшин сердито мотнул головой.

— Конечно, не пассажиров! Конечно! Соберем приговоренных к казни, переоденем, подсадим в вагоны. Пусть хоть перед смертью принесут пользу отчизне. Послужат ей… Три-четыре трупа убедят японцев, когда те потребуют проведения расследования. Да, мы потеряем документы, но это полбеды. А вот если они уплывут в Японию — большая беда!


Щепкин замолчал. Эта идея как-то не приходила ему в голову, слишком уж кровавой она была. Так контрразведка не работает. Откровенно грубо, прямолинейно. Да еще с жертвами! Громкое выйдет дело! Хотя и с высокими шансами на успех, тут полковник прав.

— Что скажете, господин капитан? — спросил полковник, внимательно глядя на Щепкина. — И никакой галиматьи с синема!

— Вариант с нападением сложен, — осторожно начал рассуждать Щепкин. — Слишком много шума, много посторонних глаз. Опять же надо собрать банду хунхузов. Будет подозрительно, если именно этот поезд, где едут японские дипломаты, подвергнется нападению. Думаю, посол Японии нашел способ передать информацию о документах в Токио. Значит, японцы вряд ли поверят в случайность и потребуют участия в расследовании. Они станут искать следы банды в Китае, Манчжурии, могут раскопать подоплеку игры. Как тогда поступит императорский двор? Разрыв отношений? Выход из договора, объявление нам войны? Трудно сказать.

Батюшин потер подбородок, встал, прошелся вдоль стола.

— В ваших словах есть резон. Действительно, японцы могут начать свое расследование. Или сделать вид, что поверили нам.

— Могут отомстить за гибель своих людей.

— Могут. — Батюшин повернулся к капитану. — И это поставит наши отношения на грань разрыва. В самый разгар войны!

Он вернулся в свое кресло, тяжело сел, скрестил руки перед собой.

— Что ж, доводы убедительные. Однако… считаю, надо продумать этот вариант, изменить его, дополнить.

— Простите, Владимир Петрович. Я сосредоточен на варианте с синема. Если начать разрабатывать и этот вариант, можем не успеть с подготовкой. Нельзя распыляться.

— Мне некому поручить разработку и подготовку второго варианта. Все люди заняты. Но вы правы, времени на проработку и подготовку нет. Что ж! — Батюшин развел руками. — Работайте по основному варианту. Операцию… назовем ее «Синема» — не возражаете? — одобряю и разрешаю. Средства вам выделят по надобности, помощь окажут. Привлекайте любых людей, можете оформлять их помощниками, если надо. Но помните, время поджимает.

— Я помню, господин полковник.

Батюшин встал, подошел к висевшей на стене карте, отодвинул занавески. Бросил взгляд на линию фронта.

— Обстановка тяжелая. Немцы и австрияки пока еще сильны. Хотя уже просят мира. А в России растет недовольство, все эти эсеры, анархисты, большевики митингуют, подбивают народ на бунт. Коррупция и мздоимство разъедают общество, не хватает… много чего не хватает.

Батюшин повернулся к Щепкину.

— Василий Сергеевич, я все это говорю к тому, что мы не можем допустить новой конфронтации. Япония должна оставаться союзником. И в этом свете ваша операция становится стратегически важной. Понимаете?

— Так точно, господин полковник!

— Без официоза, Василий Сергеевич. Мы не на плацу. Я знаю, что вы приложите все силы для выполнения задания. Просто напоминаю об ответственности… нашей ответственности перед страной и богом.

Бога Батюшин поминал крайне редко и только в действительно сложных ситуациях. Щепкин это оценил.

— Действуйте, Василий Сергеевич. И держите меня в курсе дела.

Он пожал руку капитана и кивком отпустил того.


Щепкин вышел из кабинета и быстрым шагом направился к выходу. На душе было тяжело. Вдвойне от того, что пришлось врать полковнику.

Предложенный Батюшиным вариант с нападением на поезд показался Василию самым удачным и надежным. Конечно, его надо было доработать, продумать детали, эпизоды подстраховки легенды, просчитать каждый этап, вплоть до следов на земле и наличия гильз на месте ложной засады. Но все же этот вариант практически стопроцентно гарантировал успех.

И не принял его Щепкин только по одной причине — слишком много жизней должно быть принесено в жертву. Пусть это жизни закоренелых преступников и недругов, но все же. И потом, никто не исключал случайные жертвы.

Брать столько крови на себя Щепкин не хотел. Пусть он не прав и интересы отчизны превыше всего, но пойти на такой шаг капитан не мог. Возможно, потом он будет осуждать себя за малодушие и колебания. Но сейчас он сказал «нет». Пусть и через силу.


Щепкин спустился вниз, сел в автомобиль и завел мотор. Взглянул на часы. Через тридцать минут Зинштейн должен ждать его в «Дононе». Разговор с ним тоже не сахар. Надо настроиться и до конца выдержать роль, чтобы новоявленный режиссер не дал заднего хода.

«Я так сам артистом стану. Одни роли — то послушного сотрудника, то мецената, то строгого начальника. Не запутаться бы…»

Капитан вырулил на улицу и прибавил скорость. Он хотел приехать на место раньше Зинштейна, чтобы иметь преимущество в положении. Мелочь, а иногда срабатывает. И это важно.

17

Зинштейн пришел точно в срок, явив подлинную вежливость королей. Уважительно кивнул Щепкину, сел напротив. От предложенного бокала вина отказался, поданное официантом меню отложил в сторону. Видно было, что он готовился к серьезному разговору.

— Я согласен, — сказал он сразу же. — Я берусь за это… авантюрное мероприятие. Хотя не очень-то верю в успех.

— Сергей Михайлович, с чего оно такое авантюрное? — растянул губы в снисходительной усмешке Щепкин. Он успел настроиться на роль мецената и теперь излучал веселье и уверенность. — Дело верное, как говорят… лихие люди.

— Я прикинул смету, нашел людей… — не принял шутливого тона Зинштейн. Он выложил на стол блокнот, постучал по нему пальцем. — Операторы, осветители, гримеры, костюмеры. Во Владивостоке вряд ли есть специалисты. Массовку там набрать можно, рабочих. Но остальных — не уверен. Однако что касается сценария…

— А что не так?

— У нас, я так понимаю, времени мало.

— Пока будем ехать, — простодушно ответил Щепкин, разглядывая соседние столики. — У вас в запасе максимум восемь-девять дней. Этого мало?

Зинштейн поперхнулся, вскинул на капитана изумленный взгляд.

— Воды?

— К-какие восемь дней? Это сценарий! Понимаете — сце-на-рий! Это… чертеж! База! Основа! Костяк, если позволено так выразится! Под него я буду подбирать актеров, под него ставить декорации, под него костюмеры будут готовить наряды. В конце концов, точные цифры в смете тоже получатся под него! Ваши, между прочим, деньги!

Щепкин стер с губ ухмылочку, серьезно взглянул на собеседника.

— Сергей Михайлович, я понял вас. Но и вы поймите меня. Я ведь не к первому встречному подошел, не случайного человека пригласил. Я же видел, что вы способны не только на работу, но и на творение! Впрочем, это я говорил уже. Работяги творят годами, таланты — днями и часами! Вы талант! Уверен, вы переплюнете Бауэра и Гриффита!

Зинштейн открыл было рот, чтобы возразить, но Щепкин не дал ему вставить слово.

— В конце концов, создатель сотворил нам грешный мир за семь дней. Почему бы не взять его пример на вооружение?

Режиссер возмущенно всплеснул руками.

— Но я не господь бог!

— Так и я не инквизитор Лойола! Не волнуйтесь, Сергей Михайлович. Не боги горшки обжигают и пьесы пишут. И давайте на будущее договоримся так — я решаю все финансовые и организационные проблемы, а вы снимаете фильм. Понадобится паровоз, будет паровоз! Корабль — будет корабль. Нужен Нептун с трезубцем — организуем и Нептуна, и трезубец. И Афродиту из пены. Ваше дело — творить! В конце концов — вам будет рукоплескать благодарная публика, вас будут носить на руках почитатели, о вас будут писать в передовицах! Я останусь в тени, вам стоять на пьедестале! Уж постарайтесь туда взобраться. А я помогу. Уговор?

Зинштейн, завороженный нарисованной картиной будущего триумфа, неопределенно кивнул.

— Отлично! Дайте-ка ваши расчеты… — Щепкин ловко вытащил блокнот из-под руки Зинштейна, раскрыл его, пробежал глазами по строчкам. — Угу… так… ну все в порядке. Вполне приемлемая сумма.

Капитан бросил блокнот на стол, вытащил небольшой сверток, положил рядом с блокнотом.

— Это на подготовку. Остальное по мере надобности. Только бога ради не таскайте такие деньги при себе. Пользуйтесь чековой книжкой, что ли. Или храните их в надежном месте.

Зинштейн спрятал пакет с деньгами в небольшой несессер.

— Отобедайте, Сергей Михайлович! И выпейте за успех нашего предприятия!

— А вы? — растерянно спросил Зинштейн.

Щепкин достал часы, проверил время.

— А я, увы, не могу. Дела-с… Нужно же обеспечить нас финансами, причем с запасом. Кто знает, что вам еще потребуется?! Хочу быть готовым ко всему. Кстати, мои телефоны помните? Хорошо. Звоните, если что.

Он встал, кивнул режиссеру.

— И не забудьте, поезд уходит в три. Приезжайте на вокзал на час раньше. Будет время спокойно устроиться и обсудить дело. Хорошо?

Не дожидаясь ответа, капитан пошел к выходу, про себя прикидывая, не перегнул ли он с ролью мецената и не отпугнул ли жесткими условиями Зинштейна. Тот мог и передумать. Хотя не должен. Слишком хороша приманка. Перспективы, успех, слава.

Щепкин поймал себя на мысли, что ему стало жаль простоватого наивного парня. Ведь он едет, чтобы снимать настоящий фильм. И не догадывается, что это только прикрытие операции контрразведки. Что с ними будет, когда все станет известно? Как бы с ума не сошел. Надо потом присмотреть за ним, поберечь.

Капитан дошел до дверей, когда почувствовал укол чужого взгляда. Встал у зеркала поправить воротник рубашки, глянул в отражение. За спиной никого. Показалось? Бывает. С этой морокой последних дней и не такое привидится.

Он вышел в услужливо открытую швейцаром дверь и пошел к авто. До отъезда мало времени, надо закончить приготовления. Но сперва обсудить ситуацию с группой. И выработать окончательный план.


…Все утро Григорий провел в разъездах. Побывал на двух малинах, заскочил к одному барахольщику, потом нашел двух мелких шавок, которых пока до серьезного дела не допускали и использовали больше постоять на шухере.

— Сидите у бабая, ждите. Если что — свистну. Поможете — не обижу, развяжете помело — укорочу их до пупка. Ясно?

Шавки почтительно закивали. Для них Скок — большой авторитет, его слово — закон. Отказать такому в помощи — поставить на себе крест в воровской жизни.

— Не сумлевайся, Скок, — веско сказал тот, что повыше. — Сделаем!

Григорий поморщился. После Европы он свою кличку слышать спокойно не мог. Знакомцы это давно подметили и больше называли его по имени. Даже брательник, разок в шутку решивший дать подзатыльник младшому брату, получил он него чувствительный тычок в живот и вполне серьезное предупреждение: «Не замай». Мишка все понял верно и называл брата Гриней. Только отец все кривил губы и на людях называл его Скоком. А наедине тоже Гриней.

— Ждите, — повторил Григорий и поехал дальше.


Что в городе идет облава, он уже знал. И знакомые рассказали, и барахольщик намекнул. А сейчас увидел и сам. То и дело мелькали фигуры городовых и жандармов, иногда проскакивали пролетки и авто, в которых тоже сидели обмундированные легавые. Трясли малины, хаты воров, обкладывали трактиры и кабаки.

Наделал шуму ночной побег, долго еще легавые не успокоятся. Но Григорию на это было наплевать. Действовал он нагло, в открытую. Что вкупе с переодеванием и дало нужный результат.

Одно огорчало — где искать того жандарма (или кто он там), Гриша не знал, хоть убей. А завалить парочку первых попавшихся полицейских не позволяла гордость.

Наверное, Григорий плюнул бы в итоге и на месть (подождет немного, так даже лучше), и на дела в городе, но из чистого упрямства решил сделать круг по центру города и зайти пообедать в какой-нибудь ресторан. Хотя в костюме такого покроя вроде бы не с руки по первоклассным ресторациям разъезжать, ну и да черт с ним!

В «Донон» он завернул случайно, просто велел извозчику свернуть с Невского на Мойку и взглядом наткнулся на вывеску.

«Донон» так «Донон»! Плевать! И Гриша плюнул, остановил пролетку, бросил извозчику монету и смело шагнул мимо швейцара. Раньше здесь он не был, в лицо его знать никто не может. Пусть легавые шарят по малинам и подворотням, а он изволит откушать по первому классу tout seul[4].


Когда широкоплечая фигура мелькнула перед глазами, он покончил с десертом и допивал «Шато-Лафит». При виде знакомого лица Григорий едва не поперхнулся, медленно склонил голову, словно поправляя воротник, через несколько секунд осторожно поднял глаза.

Он!

Григорий опустил бокал, осторожно приподнялся, обогнул стол и пошел за легавым. Тот дошел до стола, за которым сидел некий тип с всклоченными волосами, поздоровался и сел напротив. Так, он еще и не один! Забавно…

Пришлось заказать еще десерт и давиться куском торта, ожидая, когда легавый закончит разговор. А вдруг он надолго?

Григорий сидел удачно, неподалеку от кадки с растением, которое почти полностью скрывало его от легавого. Можно спокойно рассмотреть того и обдумать свой план.


Разглядывая легавого, Григорий постепенно пришел к выводу, что этот парень не только силен, но и хорошо тренирован. Очень уж хорошая пластика, легки движения, видна мощь в теле. Непростой этот тип, совсем непростой. Не так легко будет его убрать. Вплотную лучше не подходить, бить из пистолета метров с пяти. В спину, а потом добить в голову. Наверняка! Как убили его брата и отца.

О чем они там базарят? Какое дело обговаривают или просто языками мелют? Григорий осмотрелся. Легавый с корешем сидели в верхней части зала, а он внизу. Если пройти вдоль перил, можно оказаться неподалеку от них. Сверху его видно толком не будет, зато ему все будет слышно. Рискнуть?

Григорий встал, лениво поглядывая по сторонам, прошел несколько шагов. Немногочисленные в это время посетители на него внимания не обращали, официанты вообще делали вид, что их нет. Еще несколько шагов… и еще…


— …Это сценарий! Понимаете — сце-на-рий! Это… чертеж! База!.. — гремел чей-то взволнованный тенор.

Тот, патлатый. О чем это он? Ну-ка?!

— …Ваше дело — творить! Вам будет рукоплескать благодарная публика… Я останусь в тени, вам стоять на пьедестале!

Это голос легавого. Голосина что надо! Но что за бред? Какой пьедестал?

— …И не забудьте, поезд уходит в три. Приезжайте на вокзал на час раньше. Будет время спокойно устроиться и обсудить дело. Хорошо?..

Ага, поезд! Легавый провожает этого патлатого? Куда? А тот писатель, что ли? Пьедестал, публика… Сценарий! Фильмы снимает! Видел Григорий пару фильмов. Смешно было. Но при чем тут легавый и фильмы? Или он не легавый и Григорий ошибся? Черт, стрелять в постороннего — моветон. Нет, тут надо разобраться. Опа, легавый (или нет?..) уходит.

Григорий быстро дошел до своего стола, сел, вытащил часы и впился в них взглядом. Когда здоровяк прошел к выходу, Григорий мгновение подумал, но за ним не пошел. Есть более простой способ узнать, кто же все-таки этот фраер и что за сценарий такой.

Еще через полчаса, когда патлатый покинул зал, Григорий двинул следом, лихорадочно придумывая способ знакомства. Такого, чтобы этот scénariste сам рассказал все и по доброй воле. Ну не вытягивать же из него жилы!


Из «Донона» Зинштейн заехал в банк и положил полученные от Щепкина деньги на счет. Потом решил заглянуть к знакомому литератору, чтобы обсудить будущий сценарий. Но вместо этого бесцельно пошел по улице, глядя под ноги. В голове был сумбур.

Сценарий за неделю! Ну пусть за полторы! Ладно, напечатать, полсотни страниц или чуть больше — не проблема. А вот придумать! Любовь, романтика, приключения, погони, драки! Что возомнил себе этот нувориш?! Что сценарии, как бублики, пекутся в печи, раз — и готово? Что гениальную идею можно родить вот так, на ходу? Сыто отдуваясь после обеда и мечтая о славе? Трижды нет!

Ох уж эти богатеи-меценаты, радетели искусства! Горазды на выдумки и прихоти! Хотя нет… Василий Сергеевич хоть честно сказал, что ничего не понимает в синематографе и доверяет ему, режиссеру!

Хотелось, ох как хотелось Зинштейну гордо швырнуть пакет с деньгами на стол и сказать: «Сударь, я не создатель, за семь дней мир не сотворю! Я не способен явить людям чудо, ибо синема не занимается чудесами! И ваши деньги не станут эликсиром, как вода в фонтане Талии! Шедевр, как и жизнь, нельзя создать из ничего! И тем более нельзя купить!..»

Кстати, неплохое название фильма — «Жизнь нельзя купить!», нет, лучше так — «Цена жизни — грош!» Нет, слишком грубо…

Зинштейн отвлекся от обличительной речи, которую составлял в голове, и подумал, что любовная линия должна идти сквозь весь фильм и закончиться трагически. Но концовка фильма будет полна оптимизма. Парадокс, который оценит зритель. А чтобы он наверняка был потрясен, стоит добавить изюминку. Падшая женщина и отпрыск знатного рода! Или дочь обедневшего дворянина и молодой гордый моряк… который спасает ее из тенет рабства… рабства чего?..

Он остановился, вдруг поймав себя на мысли, что уже обдумывает идею фильма и что внутренне уже решил начать работу. В конце концов, сдаваться и отступать он не намерен.


Появление двух молодцов не вывело Зинштейна из задумчивости. И только когда чья-то рука рванула его вбок и швырнула в полутьму арки, он удивленно огляделся и возмущенно вскрикнул:

— В чем дело, господа? Что вам надо?

Один из молодцов вытащил нож и сунул его под нос режиссеру.

— Никши, тля! Еще вякнешь, и перо в бок!

— Какое перо?

Второй молодец рванул из рук Зинштейна несессер. Тот ойкнул, потянулся за вещью и получил удар в грудь.

— Да что вы себе позволяете?! Я полицию позову!

Последовал второй удар, по спине.

— Фраер, дырку в башке сделать? Умолкни, вошь! Выворачивай карманы!

Тот факт, что почти в центре города его грабят двое грязных пацанов, настолько возмутил Зинштейна, что он, позабыв про страх, вдруг тонко завопил:

— Пошли вон, христопродавцы! Иуды! Низринет вас бог да покарает мечом огненным!

С чего его повело на христианскую тематику, Зинштейн не знал сам. Вспомнилась роль одного из персонажей так и не доснятого фильма. Тот был проповедником и обличал судей.

Бандиты озадаченно замерли, услышав столь странные слова. Потом тот, что с ножом, опомнился и подступил к Зинштейну вплотную.

— Кончай его! — подзадорил товарища второй.

— То есть как кончай? — икнул от испуга Зинштейн. — Я только сценарий начал обдумывать! Мне же фильм снимать!

Он с ужасом смотрел на кончик ножа возле своего носа и не заметил возникшую за спиной бандитов тень.

— А ну, шавки, вернули весчь и свинтили быстро! Чтоб не дыша и не моргая!

Зинштейн вытаращил глаза. В проходе арки стоял молодой широкоплечий мужчина в дорогом костюме. Руки он держал за спиной, ноги широко расставил, являя собой уменьшенную копию Колосса Родосского, правда, без вскинутой руки.

— Хорь, щекотни его, — бросил второй бандит. — А потом этого уделаем и ноги.

Первый бандит — Хорь — отступил от Зинштейна и пошел на нежданного заступника, поигрывая ножом. Тот спокойно выждал, дал подойти Хорю ближе, потом вдруг выбросил вперед ногу и выбил ей нож из руки бандита. Хорь взвыл от боли и упал на колени. Нож мелькнул в воздухе и упал.

Второй бандит достал кастет, торопливо натянул его на руку и визгливо крикнул:

— Ща закрою!

И опять заступник дал подойти к себе, легко отбил удар бандита, хлопнул его по уху, добавил по лбу. Тот упал на колени и застонал.

— Еще, сявки?

Сявки расклад поняли, кое-как поднялись и рванули вглубь подворотни.

Молодой человек отшвырнул ногой нож и подошел к Зинштейну. Поднял упавший несессер, протянул его режиссеру.

— Вы бы хоть велодог[5] носили, что ли. Раз такие вещи яркие имеете, — добродушно проговорил он. — Шпана-то думает, там деньги.

— Б-благодарствую, сударь, — выдавил Зинштейн. — Совершенно г-глупая ситуация. Здесь и шпана! Откуда?

— Бывает… Пошли на свет, что мы, как тати, по углам.

Молодой человек вывел Зинштейна на улицу, осмотрел его, указал на грязный рукав. Режиссер попробовал отряхнуть его, бросил и сжал руку спасителя.

— Сердечно благодарен! Сердечно! Вы спасли меня от ужасной участи! Они могли меня зарезать! Да еще сейчас, когда я только… — он осекся, поправил ворот пальто. — Разрешите представиться — Зинштейн! Сергей Михайлович! Режиссер и сценарист! Да!

Молодой человек учтиво склонил голову.

— Григорий С-с… Скорин. Свободный художник. Пишу… гм… понемногу.

— Очень приятно! Очень! — Зинштейн схватил большую руку Григория двумя руками и затряс. — Очень прият… простите, кто вы?

— Художник! — блеснул улыбкой Скорин.

— Серьезно? Нет, правда! — заволновался Зинштейн. — Но это же судьба! Понимаете?

— Пока нет.

Скорин осторожно потянул пальцы из тисков рук режиссера. Тот не заметил этого, увлеченно заговорил:

— Это перст судьбы! Вы являетесь, как архангел Гавриил, спасаете мою душу… и грешное тело и оказываетесь тем, кто мне очень нужен! Теперь понимаете?

— Пардон, нет.

Зинштейн огляделся. Неподалеку, на другой стороне дороги была вывеска кафетерия.

— Уделите мне немного вашего времени? Прошу, не отказывайте, Григорий! У меня есть к вам деловое предложение! Не смейтесь!

Скорин перестал улыбаться, кивнул:

— Что ж, не стану возражать. Ведите, Вергилий.

Зинштейн радостно взмахнул рукой и устремился через дорогу, проигнорировав пролетку, которая едва не наехала на него. Не отвечая на ругань извозчика, режиссер увлеченно тащил спасителя за собой, пребывая в приподнятом настроении.


…Хорь и Скула сработали как надо. Подкатили к фраеру, взяли на нож, тряхнули. Правда, фраер едва не испортил дело, сам полез на сталь. Отчаянным оказался, хотя на вид хлипок. Ждать дальше Григорий не стал, явил себя. Хорь и Скула дружно бросились на него, получили лещей и отвалили. За кровянку и шишки Григорий им выдал по червонцу. И велел пропасть на неделю, а потом привязать языки намертво. Шавки солидно покивали и сделали, что велено. Молодцы.

Григорий рассчитывал на благодарность спасенного, но не ожидал, что тот проявит ее так пылко. И слова Григория о том, что он свободный художник, воспримет буквально. Патлатый представился Зинштейном, тут же сказал, что он режиссер и сценарист и пригласил Григория в кафетерий. Тот от неожиданности едва не выдал свою кличку. Вовремя исправился и назвал фамилию дядьки Митрофана — Скорин.

В кафетерии, угостив спасителя, Зинштейн тут же предложил ему работу и стал рассказывать о новом фильме, о поездке во Владивосток.

— Это будет нечто новое, особенное! Сплав жанров, огонь и пламя! Нам нужен художник! Просто необходим! Григорий, вы просто обязаны поехать с нами! Понимаете?

Григорий посмеивался, неопределенно пожимал плечами. А сам все поворачивал разговор к тому здоровому собеседнику, что был с Зинштейном в «Дононе».

— Это продюсер! Ну, меценат, он платит за картину! Богат, конечно, деятелен, энергичен.

— Он тоже едет?

— А как же! — Зинштейн тряхнул гривой. — Он, директор, кое-кто из актеров…

Вот это уже было интересно. Легавый едет во Владивосток. Будет в поезде все время. Уж найти момент и всадить ему нож в бок всегда можно. Хотя… если он и впрямь меценат и просто похож на того легавого? Надо разобраться. Он — хорошо. Не он — по крайней мере, Григорий исчезнет из города на время, пока тут все утихнет. Да и занятие себе найдет, хватит с него воровской жизни, это уж точно!

— А, пропадай моя телега! Согласен! — заявил Григорий.

Зинштейн бросился обнимать его, крича:

— Мы покорим Россию и создадим шедевр! Григорий, вы войдете в историю!

— Да я туда не спешу, — хмыкнул новоявленный «Скорин». — А этого… мецената как величать-то?

— Щепкин. Василий Сергеевич Щепкин. Однофамилец великого русского артиста. И сам близок к искусству! Собирайтесь, Григорий. Завтра в три пополудни поезд повезет нас к славе и успеху!

«Подальше от Питера и полиции», — про себя добавил Григорий и пожал на прощание руку Зинштейну.

18

Ближе к вечеру Щепкин собрал группу в своем кабинете в спортивном обществе, чтобы обсудить план действий на время поездки и расписать расстановку сил. Но не тут-то было. Сперва позвонил Зинштейн и принялся объяснять, кого из съемочной бригады он уже нашел и кто ему еще нужен здесь. Послать режиссера куда подальше было никак нельзя и капитан вынужденно слушал взволнованный голос Зинштейна, поддакивая и вставляя «хорошо, согласен».

Потом позвонили из Управления железных дорог и попросили уточнить, сколько мест нужно бронировать. Пришлось самому звонить Зинштейну и уточнять. Режиссер наверняка еще не знал, что-то говорил о поиске хорошего гримера. Щепкин плюнул, позвонил в управление и заявил: «Бронируйте четыре купе в вагоне первого класса и три — во втором».

После этого Василий вернулся к делу.

— Состав японской делегации нам известен. Размер багажа не особо и важен, он будет при них, в вагоне. Вагон частично бронирован, конструкция усилена. В остальном ничем не отличается от стандартного. Схему посмотрели?

Белкин и Гоглидзе одновременно кивнули.

— В принципе, проникнуть можно и через крышу, и через окно в полу в техническом отсеке. Хотя они наверняка закрыты на задвижки. Окна само собой — тоже. Двери усилены, замки двойные.

— Такие только взрывать, — вставил Белкин. — Вообще-то я приготовил в дорогу чемоданчик с «игрушками».

«Игрушками» поручик называл разнообразные образцы взрывчатки — динамит, тротил, пироксилин.

— Надеюсь, до их использования не дойдет, — насмешливо протянула Диана. — Столько шума.

— По ходу решим, — сказал Щепкин. — Давайте вернемся к плану. Первый вариант — остановка в Вятке. Если все пройдет как задумано, мы сможем обыскать вагон в отсутствие японцев. Или просмотреть ручную кладь, если японцы потащат украденные документы с собой.

— Я бы на их месте потащил, — заявил Гоглидзе. — Вообще бы из рук не выпускал.

— Дальше. Пожар в поезде, авария на дороге. Тут сложнее, можно потерять контроль и спалить весь состав. Придется привлекать посторонних, иметь под рукой пожарников.

— Может, их сразу в поезд взять? — предложила Диана. — А то где мы в поле или в тайге пожарных отыщем?

Капитан хотел было одернуть не в меру веселую Холодову, но задумался. Она не так уж и не права. Действительно, как обеспечить присутствие пожарных в относительной близости? Пускать следом второй состав? Надо подумать и сегодня же решить!

— И третий вариант — Владивосток. Здание японского консульства. Тут как раз на первый план и выходит основная маскировка под съемочную группу. Наш гений синема уже носится по Питеру, собирает людей. Покупает оборудование и технику. Кстати. — Василий обвел сотрудников взглядом. — В синема играем серьезно. Из роли не выходим… до поры. Я меценат и… продюсер, мать его! Ты, Георгий, — директор и проныра, способный уговорить на главную роль папу римского. Диана — прима… хоть и начинающая. Гриша — оператор.

Поручик растянул губы в улыбке.

— Я уже посмотрел, что за зверь такой — камера для съемки. И в руках подержал. Страшная вещь!

— Ничего, не укусит. Помните, с нами поедет целая группа. Хорошо хоть в другом вагоне. Держаться спокойно, дружелюбно. Они — наша ширма.

— А женщины там будут? — невинным голосом спросил Гоглидзе. Перехватил укоряющий взгляд Дианы. — А что? Скучно столько дней в пути и без женского общества. Актрисы веселые, смешливые, с ними весело. И контакты заодно наладим, а, командир?

Щепкин покачал головой.

— Может, тебе еще и бордель какой-нибудь столичный взять? Чтоб уж наверняка не скучал? Господин ротмистр, вспомните Святое Писание: воздержание — угодное дело.

— Но не столько же! И потом, разве в Писании об этом сказано?

— Вопросы? — перебил Гоглидзе Щепкин. — Предложения? Нет?

— Все ясно. Пока что… А что там и как — увидим, — ответил за всех Белкин.

— Тогда напомню, братцы… и сестры, — покосился на Диану Щепкин. — Дело чрезвычайно важное, на контроле не только в Генштабе, но и в Ставке. Так что права на ошибку мы не имеем.


Белкин и Гоглидзе уехали первыми. Диана на выходе задержалась, посмотрела на Щепкина.

— Вчера ты не соизволил приехать. Может быть, сегодня уважишь даму?

Щепкин подошел к ней вплотную, ощутил едва уловимый аромат духов, посмотрел в блестевшие глаза и уклончиво ответил:

— Попробую.

— Я буду ждать тебя, Васири… Так, кажется, произносят твои имя японцы. Да?

Щепкин от неожиданности вздрогнул, бросил на Диану пристальный взгляд. Та улыбнулась и скрылась за дверью.


…На вокзал Щепкин приехал к часу дня. Прошел здание насквозь, продефилировал по перрону, потом в сопровождении сотрудника железнодорожной полиции сходил к составу, осмотрел его. Вагон для дипломатов еще не подогнали, но капитан обошел его еще вчера. Искал места для тайников и закладок, проверял качество замков и засовов.

От состава Щепкин прошел в дежурное помещение полиции и там выслушал доклад сотрудника, специально отправленного следить за подходами к составу. Тот ничего интересного не сказал — посторонних на путях не было.


Вскоре подъехали Диана, а за ней Гоглидзе и Белкин. У Дианы с собой было два чемодана и саквояж. У офицеров только большие саквояжи. Правда, у Белкина был еще чемодан с инженерным инвентарем — тротил, запалы, детонаторы, провода и прочее.

Сам капитан довольствовался саквояжем-кейсом, сделанным на заказ. Туда влезал весь походный скарб. Он, как и его сотрудники, предпочитал путешествовать налегке, приобретая нужные вещи в дороге. Ну а Диана женщина, этим все сказано. Без пары платьев, трех шляпок и кучи белья из дому не выйдет.

Щепкин встретил их у входа в помещение начальника станции, завел внутрь просторной комнаты.

— Ждем здесь. За подходами к вокзалу следят, о появлении японцев нас предупредят, — пояснил Щепкин. — Надеюсь, все взяли, ничего не забыли?

Белкин покачал головой, Гоглидзе хлопнул по боку стоявшего на скамейке саквояжа. Диана, лучезарно улыбаясь, качнула головой.

— Конечно, забыли! Я все утро просидела над чемоданами, не зная, как вместить в них хотя бы половину гардероба! Чуть не заплакала от огорчения!

Щепкин отвел взгляд. Радость на лице Дианы его раздражала. Прошлым вечером, придя к ней, как и обещал, он не устоял перед настойчивым, но мягким натиском девушки и остался на ночь. Сейчас собственное слабоволие вызывало злость. Хотя ночь прошла замечательно, за что спасибо Диане.

— А наш гений синема не опоздает? — спросил Гоглидзе. — А то эти интеллигенты бывают рассеянны сверх меры.

Щепкин испытывал те же сомнения, хотя Зинштейн не был похож на растяпу. Но ведь он будет не один, а как там у других с понятием времени — неизвестно.

— Подождем, — ответил он и посмотрел на часы на стене.


Ровно в два часа дня состав подогнали к перрону. Пассажиры потянулись к вагонам, носильщики поволокли их багаж. Поднялся обычный в таких случаях гвалт. Впрочем, у вагонов первого класса было тихо и спокойно. Несколько мужчин в дорогих костюмах, две женщины средних лет, молодая парочка — явно дворяне, — они чинно подходили к проводнику, тот встречал их поклоном, брал билеты, вежливо называл номера купе и так же с поклоном указывал на тамбур. Слуги — опрятно одетые, солидные — заносили багаж.

— Мы после? — спросил Щепкина Белкин.

— Подождем японцев. А садиться будем вместе со съемочной группой.

В этот момент к ним подбежал одетый в штатское агент полиции.

— Японцы прибыли, — коротко доложил он. — Следуют через вокзал.

Капитан кивком поблагодарил агента, и тот исчез.

— Четырнадцать ноль семь, — обернулся на часы Белкин. — Не очень-то и спешили.

— А вот и они! — хмыкнул Гоглидзе. — Легки на помине.

Столь фривольный тон адресовался появившимся на перроне японцам. Впереди шли двое — средних лет мужчина в дорогом костюме и молодой человек лет тридцати с черной повязкой на левом глазу.

— Хиро Идзуми собственной персоной, — негромко произнес Щепкин. — Вальяжный тип. И его секретарь Иоши Кинджиро.

— Йоши? — уточнил Белкин. — Глаз он случаем не под Мукденом потерял?

Щепкин не ответил, продолжал следить за японцами.

— Честный мальчик Нэо Горо. Советник по культуре.

Среднего роста, плотный, с бритой головой японец спокойно шел за Кинджиро.

— А при чем тут честный мальчик? — не поняла Диана.

— Имя его так переводится — «честный мальчик». А вот и Хэчиро Касуми и Ючи Кихо. Я так полагаю, охрана Идзуми. Они же — силовая группа. Если и впрямь японцы выкрали документы, то вот эти двое.

— Там же вроде один был? — нахмурился Белкин.

— Может, и один. А может, второго не заметили. Приметные ребятки.

Офицеры внимательно разглядывали японцев сквозь стекло, оценивая их как людей и как противников.

— У двух последних здорово набиты костяшки пальцев, — заметил Белкин. — Карате занимались?

— Может быть, — кивнул Щепкин.

— Они все тренированы, — высказался Гоглидзе. — Походка, жесты — все отработано. Только вот насколько готовы к контакту?!

— Готовы, — вдруг подала голос Диана. — Идзуми не знаю, но у остальных оружие под одеждой.

— Да, есть, — согласился капитан. — Что вполне понятно.

— Серьезные ребятки. Если дойдет до дела — работать придется всерьез. — Гоглидзе утратил обычную веселость и смотрел на японцев как-то недовольно.

В поезд японцы садиться не спешили, стояли у дверей тамбура и о чем-то говорили. Их багаж — десятка полтора чемоданов, сумок, саквояжей — грузили в вагон.

— По сторонам зыркают, — усмехнулся Белкин. — Ждут погоню. И видок у этого Идзуми нерадостный. Может, понимает, что натворил?

— Понимает или нет — не важно! — громко произнес Гоглидзе. — А вот где наш режиссер новоявленный и его люди — вот вопрос. Я что-то на…

Шум и оживление у дверей вокзала заставили ротмистра замолчать и удивленно замереть на месте. На звук обернулись Белкин и Щепкин и даже невозмутимая Диана.


На перрон высыпала большая толпа гомонящих людей. Здесь были и мужчины и женщины, причем только молодые, разодетые по последней моде. Звучали выкрики, смех. Последними шли носильщики, груженные сверх меры.

Возглавляли эту колонну трое мужчин. В центре шел Зинштейн собственной персоной, справа здоровенный парень в дорогом костюме, а слева седой мужчина средних лет в смокинге. Все трое были навеселе, в руках седого открытая бутылка шампанского.

Следом шли две молоденькие девушки и какой-то парень в очках. За ними еще двое мужчин и три девушки.

Зинштейн вдруг встал, поднял руку и хорошо поставленным голосом прокричал:

— Давайте все ко мне! Все ко мне! Будем… ик! загружаться в вагоны! Этот поезд… этот проводник в будущее понесет нас…

— Серджио, давай выпьем! — перебил его седой мужчина, протягивая Зинштейну бутылку.

Тот оттолкнул руку седого.

— Я же говорил, это моветон! Пить шампанское из горла могут только… нувориши и… подлецы! И то по утрам!

— Челаэк! Бокалы! — рявкнул седой, глядя на носильщика.

Тот привез тележку с багажом и теперь ждал указаний.

— Перестаньте, Мишель! Мы не в «Кюба»! Это пошло! А где?.. — он завертел головой.

— Дамы! Милые! Давайте сюда! — не унимался седой. — Надо достойно проводить нашего Серджио! Великого… в будущем… мастера! И…

— Прошу, Мишель! — поморщился Зинштейн. — Право слово, ты набрался! Господи, где же Василий…


— Кажется, наш выход, — тихо сказал Белкин, глядя на компанию. — Командир?

Щепкин смотрел мимо Зинштейна на японцев. Те наблюдали за весельем русских с вежливыми улыбочками на губах, но капитан отлично знал, что на самом деле они в душе смеются, видя такой балаган. Однако удивления не выказывают.

Ай да Зинштейн, ай да сукин сын! Вот уж выход так выход! Маскировка что надо. Но теперь пора эту компанию разбивать, нужных сажать в вагоны, ненужных оставлять здесь.

— Диана, Георгий — со мной. Григорий — на тебе багаж. И следи за японцами. Как они отреагируют на наше появление… Пошли.


Зинштейн увидел Щепкина, когда тот подошел уже почти вплотную. Развел руками, заулыбался.

— Василий Сергеевич, ну наконец-то! Я уж волноваться начал. Мишель! — Это уже своему товарищу, который опять начал шуметь и звать девушек. — Господа и дамы, позвольте представить — наш добрый гений, покровитель, меценат Василий Сергеевич…

— Рад видеть вас, Сергей Михайлович, — перебил его Щепкин. — Вижу, проводы вы отметили как надо!

Седой вдруг успокоился, внимательно посмотрел на Щепкина, отрывисто мотнул головой.

— Безмерно счастлив познакомиться! Михаил Аристархович Лукомский! Критик, литератор!

Он протянул Щепкину руку, с чувством пожал ее и вскинул голову.

— Рад, что и в такие трудные для отечества времена не перевелись еще широкие душой и открытые сердцем люди, способные пожертвовать искусству толику своих средств! Это замечательно, это прекрасно!..

— Мишель! — опять остановил его Зинштейн. — Угомонись! Василий Сергеевич, позвольте вам представить… я сделал все возможное, чтобы собрать наиболее достойных… так сказать… Григорий Скорин — художник!

Зинштейн повернулся к здоровенному парню, что стоял рядом и со скромной улыбкой смотрел на Лукомского и на Щепкина.

Капитан вежливо кивнул художнику, отметив его богатырскую стать и неожиданно серьезный взгляд. Лицо у него несколько напряженное, но вполне приличное.

Зинштейн указал на молоденькую хорошенькую девушку, смело рассматривающую капитана.

— Мария Плавская. Актриса. Начинающая, но подающая большие надежды. Виолетта Мармина — гример.

Чуть постарше, симпатичная, но немного скованная.

— Ольга Ванина, костюмер.

Кукольное личико, веселые глаза, светлые волосы — ангелочек во плоти. И всего лишь костюмер? Или пока костюмер?

Дальше пошли мужчины.

— Витольд Смардаш, актер.

Рослый видный мужчина, ровесник Щепкина, с роскошными усами и демоническим взглядом. Одет броско, но не очень дорого.

— А это мой помощник — Леонид Бровников.

Этот парень похож на Белкина, только пожиже фигурой. И глаза карие.


— Всех, кого смог найти, уговорить и собрать! — Зинштейн явно гордился собой. — И поверьте — эти люди смогут создать шедевр! Вместе со мной!

— И за это надо выпить! — провозгласил Лукомский, размахивая пустой уже бутылкой.

— А-а… — Щепкин повел взглядом на остальных.

— Это наши друзья! Пришли проводить нас в далекий путь, пожелать нам удачи!

Судя по помаде на воротнике рубашки, Зинштейну желали удачи очень уж рьяно. Кто-то из этих милых молоденьких девчушек. А то и две сразу.

Щепкин скосил глаза на японцев — те уже садились в вагон и на шумную компанию внимания не обращали. И то хорошо.

Капитан взял Зинштейна за локоть, отвел на два шага в сторону.

— Пусть ваши люди занимают места, Сергей Михайлович. Вот Георгий Дмитриевич поможет. Кстати, позвольте представить — тот самый человек, который может достать все. Директор!

Зинштейн с чувством потряс руку Гоглидзе, восхищенно посмотрел на него и замахал руками:

— Друзья, друзья — по вагонам! Пора в путь!

— В вагон, — уточнил Гоглидзе. — Прошу за мной, господа… и прекрасные дамы!

Представительная внешность ротмистра произвела впечатление на девушек. Они смотрели на него во все глаза. Мужчины отреагировали спокойнее, но послушно пошли за ротмистром. Гоглидзе утащил за собой и Лукомского, который все требовал шампанского и дал знак носильщикам везти багаж.

Когда шумная компания исчезла, Щепкин подозвал стоявшую в стороне Диану.

— А это Диана Холодова. Тоже актриса, правда, театральная. Недавно дебютировала.

Зинштейна внешность Дианы сразила наповал. Он замер, пожирая ее глазами, потом низко поклонился, взял руку Дианы и поднес к губам.

— Сударыня, вы настоящее чудо! Сказочная принцесса! Яркая звезда в темном небе!

— Вот как надо говорить комплименты, Василий Сергеевич! — засмеялась довольная Диана, посылая Щепкину хитрый взгляд. Потом посмотрела на Зинштейна. — Сергей Михайлович, я верю, что ваш гений поможет мне раскрыться на экране и сделает меня примой синема!

— Я буду вашим проводником в мир синематографа! — ответил Зинштейн. — А вы станете моей музой!

Диана тактично не заметила след помады на воротнике рубашки Зинштейна, мило улыбнулась ему и мягко вызволила руку из цепких пальцев режиссера.

— Нам не пора в вагон? Надо устроиться…

Зинштейн закивал, подал Диане руку, и они пошли к дверям. Щепкин усмехнулся. Бедный Зинштейн, не он первый попадает в ловушку этих ярких глаз и чарующей улыбки.

Подскочил Гоглидзе, глянул по сторонам.

— Японцы сели, Гриша с багажом на месте. Нам тоже пора, до отправления полчаса.

Он осекся, глядя на рослого молодого мужчину в американском костюме с сигарой в зубах. Тот подошел к вагону первого класса, что-то сказал носильщику. Потом на скверном русском обратился к проводнику:

— Сорри. Это ест фагон фо?

— Четвертый, ваше благородие! — взял под козырек проводник. — Прошу в вагон!

Американец указал носильщику на вещи, тот быстро подхватил чемоданы и саквояж и исчез в тамбуре.

— Ну, так идем? — повторил Гоглидзе.

Щепкин глянул по сторонам. Возле вагона дипломатов никого, большинство пассажиров уже сели в поезд. Перрон опустел.

— Идем. Пора начинать операцию.

— Тогда с богом, Василий Сергеевич, — вполне серьезно проговорил Гоглидзе и первым пошел к тамбуру.

Часть вторая


1

Поезд отмахал первые полсотни верст. Давно пролетели за окном окраины Петрограда, невзрачные дома деревень, поросшие чахлой травой узкие проселочные дороги. К железнодорожному полотну подступили деревья. И стало хорошо видно, что почти вся Россия — не Петродворец, не Мойка и Невский, а дремучий лес без конца и края.

Пассажиры, видимо, только закончили разбор багажа и теперь отдыхали, глядя в окна и настраиваясь на долгий путь через всю Русь-матушку. Кто-то под это дело принимал рюмку беленькой, кто-то баловал себя коньяком, а кто и ликером. Вагоны погрузились в приятную истому.

Словом, момент был самый подходящий, и Щепкин собрал группу в своем купе, запер дверь и обвел сотрудников взглядом.

— Ну, как первые впечатления?

Отвечать никто не спешил. Белкин смотрел в окно, Гоглидзе вытащил часы и подводил стрелки, Диана улыбалась и поигрывала недавно купленными четками из черного обсидиана. Нашла себе забаву, нечего сказать.

— Пока никаких впечатлений, командир, — отвлекся от окна Белкин. — Японцы здесь, при них ли документы — наверняка не знаем. Ведут себя… никак. Вряд ли заподозрили слежку. Хотя слежка вполне понятна, кто же дипломатов такого ранга без присмотра оставляет.

— После такого балагана на вокзале на нас они даже не посмотрят, — согласился Гоглидзе. — Этот режиссер еще бы цыган притащил!

— Цыгане, Гошенька, были бы кстати. — Диана стукнула шариками четок. — Тогда бы мы могли хоть на голове стоять и в окна заглядывать — всерьез бы не приняли. А Сереженька умница. И правда, талант.

Гоглидзе подозрительно посмотрел на девушку.

— Сереженька? Умеет проходимец женщинам нравиться.

— Умеет-умеет. И слова красивые говорит, и смотрит мягко, и дышит жарко, и ручку целует. Как перед таким устоять?!

Диана выгнулась, вытянула руки и пошевелила тонкими пальчиками. Лукаво взглянула на капитана. Тот на жеманство внимания не обратил, о чем-то сосредоточенно думал.

— Мужчина должен брать статью и мужеством! — гордо заявил Гоглидзе, выпячивая грудь. — А не словесами!

Диана состроила ротмистру глазки и промолчала.

— У нас до Вятки еще уйма времени, — сказал Щепкин. — Думаю, стоит попытаться прощупать их. Легонько. Настроение, поведение, реакцию. Так, чтобы ничего не заметили, но и показали себя. А?

— Стоит, — бросил игривый тон Гоглидзе. — Даже по тому, как они будут отвечать на приветствие, можно понять — сильно напряжены или нет.

— Лучше бы не самим, — произнес Белкин. — Кого-нибудь натолкнуть. Или с кем-то за компанию. Можно даже небольшой конфликт…

— Конфликты отставить! — серьезно предупредил капитан. — Нечего их раньше времени пугать. И так этих конфликтов будет вдоволь. Но пощупать пощупаем.

Диана, поворачивая пальцы и чуть прищурясь, смотрела на наманикюренные ногти.

— Мальчики, а вы не думали, что японцы ждут нападения? Или провокаций? Они же везут документы… ну если вообще везут… особой важности. Значит, готовы ко всему. И агентуру свою предупредили, и негласную охрану. Она ведь может быть, а? И если мы сейчас начнем их щупать, то просто насторожим сверх меры. Тогда они просто запрутся в вагоне, и их оттуда под страхом смерти не вытащишь.

Щепкин внимательно выслушал девушку, одобрительно кивнул. Диана частенько высказывала интересные мысли и почти всегда попадала в точку. Умная чертовка, да еще красивая. Гремучая смесь. И если рванет!..

— Насчет негласной охраны уже думали. Жандармское управление никакого особого присутствия на вокзале не обнаружило. Все, кто едет в поезде, люди проверенные. Даже шулер в вагоне второго класса и парочка казнокрадов, которые везут деньги, и те под контролем. Агентура может только фиксировать проход поезда через станции и снимать сигналы тревоги, но никак иначе повлиять на ход дел не сможет. А каких-либо групп прикрытия не существует. Мы же не в Китае.

— Но что-то они придумали, — вздохнул Гоглидзе. — Какие-то меры противодействия.

— Самые простые. Контроль за вагоном, предотвращение проникновения, план дежурств, способы быстрого уничтожения улик. Ну и примитив контрмер — контакт с пассажирами в том же вагоне-ресторане, попытка выявить слежку. Больше ничего.

— Эх, как бы узнать, что они хотят! — покачал головой Белкин. — Хоть прям медиума ищи.

— Чего они хотят, и так ясно — довезти документы до Японии. А что они станут делать потом? Вот загадка. Я бы на месте этого Идзуми и посла еще трижды подумал, стоит ли показывать такое начальству и императору. Отношения между странами можно испортить быстро. А к чему это приведет? — Щепкин помолчал, бросил взгляд на погрустневшую Диану и закончил: — Как бы там ни вышло — документы могут больше навредить, чем помочь.


…По странному совпадению о том же думал и первый помощник посла Японии в России Хиро Идзуми. Он сидел в своем роскошном купе на мягком диване, катал в руке красное с отливом яблоко и думал, думал.

На столе рядом с чашкой чая лежала открытая папка. На ней не было ни штампов, ни наклеек с данными. Простая папка, какую можно купить в любом магазине. В папке были четыре документа. И вот на их титульных листах хватало и штампов, и надписей «Совершено секретно. Напечатано в одном экземпляре».

Четыре документа. «Меморандум о намерениях возвращения», «Проект договора о перемирии», «Проект обращения к Президенту Северо-Американских Соединенных Штатов», «Проект плана о передислокации военных соединений на Дальний Восток».

Четыре гвоздя в крышку гроба русско-японскому мирному договору девятьсот пятого года. Четыре причины для выхода Японии из союза с Антантой и подготовки войны с Россией.

Или это две петли для шеи посла и его собственной шеи. Впрочем, для потомственных самураев могут расщедриться и на расстрел.


Документы в посольство передал «партнер» — неизвестный добровольный помощник. Передал, конечно, не сам, а через одного агента. Плату за документы взял умеренную, но выторговал ответные услуги японцев, правда, не сказал какие.

Вот эта загадочность, а главное, удивительные возможности «партнера» и вызывали удивление и недоверие.

Возник «партнер» пять месяцев назад, предложил свои услуги в получении интересной информации о состоянии дел на Дальнем Востоке России и о положении в столице. Посольство на контакт пошло не сразу, долго проверяло добровольца. Тот проверку выдержал, нашел действительно интересные данные, которые в силу ряда причин были недоступны самим японцам.

Конечно, в «партнере» подозревали агента контрразведки и жандармского управления, однако когда тот устранил одного офицера-жандарма, подозрения сошли на нет. Вряд ли агенту позволят убить своего для того, чтобы войти в доверие к врагу.

Дальнейшая работа «партнера» проходила в столице. Судя по его информации, он был близок к жандармскому управлению и тыловому управлению армии. Однако сколько-нибудь важные сведения не передавал. Вплоть до последнего времени.


А неделю назад вдруг срочно вышел на связь и предложил документы особой важности в обмен на приличное вознаграждение и услуги. Причем вознаграждение предпочел исключительно золотом. Насчет услуг умолчал. От личной встречи категорически отказался. А когда посольство намекнуло, что может и не дать согласие, «партнер» тоже намекнул, что способен переправить часть документов в Токио и сам. И сопроводить их припиской, в которой расскажет о более чем странном поведении посольства. Как тогда отреагирует Токио?

Фактически «партнер» поставил посольство в безвыходное положение и стал сам диктовать условия. Посол и его помощник долго думали, как быть, и, в конце концов, согласились на сделку. В результате через два дня японцы получили папку, от содержимого которой у них полезли на лоб глаза.

По документам выходило, что русские готовы пойти на сепаратный мир с Германией, поставить вопрос перед Америкой о поддержке намерения вернуть отторгнутые территории и начать подготовку к новой войне с Японией. И все это под предлогом мнимого предательства Японией интересов Антанты!

Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда! Чтобы русские сами полезли в петлю и предали союзников? В то время как на фронте они демонстрируют полное взаимопонимание с ними? Или русский император вспомнил о том, что его страна наполовину азиатская, и решил использовать в политике азиатские вероломство и хитрость?


Кстати, «партнер» заявил, что имеет другие документы, которые дают ответы на многие вопросы и снимают последние сомнения в намерениях русских. Но их он передаст только после выполнения своих условий. Это был сильный ход, после получения первых документов японцы просто обязаны получить и другие.

Версия с фальшивкой, конечно, прорабатывалась. Но эксперты в один голос твердили — документы подлинные, причем еще не поставленные на учет в Генеральном штабе.

Осторожно наведенные справки показали, что буквально накануне в здании Главного управления Генерального штаба произошел какой-то странный эпизод с проникновением. Вроде бы погиб кто-то из охраны. Вполне возможно, что это «партнер» извлекал документы.

Ни о каком окольном пути доставки документов в Японию не могло быть и речи. Посол сразу предупредил — вывозить только лично и под охраной. Благо поездка Идзуми на Родину была запланирована давно и не должна вызвать подозрения. Но то, что русские все равно станут держать Идзуми под опекой, сомнению не подвергалось.

За два часа до выезда Идзуми «партнер» прислал письмо. В нем он предупреждал, что в пути следования японцам следует выполнить его просьбу, о которой скажет позднее.

Ясно, что «партнер» будет в поезде. И Идзуми ломал голову, как его опознать. А еще его сильно беспокоила «просьба» агента. Больше похожая на ультиматум.

И вот сейчас Идзуми размышлял, что нужно этому «партнеру» и чего будет стоить японцам выполнение этой просьбы. Возможно, ответ есть в документах? Их стоило изучить еще раз. И подумать над каждым предложением.

2

Новоявленный художник Григорий Скорин сидел в своем купе, крутя в руке нож, и смотрел в окно. Настроение было мрачным, мысли в голове путались и скакали, словно воробьи по крыше.

Он только что понял, что влез в авантюру, причем чужую. И не знал, куда она может привести. А что гораздо хуже — не знал, как из нее выбраться.

Сомнений в том, кем является на самом деле этот меценат Щепкин, больше не было. Григорий все понял, когда увидел рядом с ним рослого красавчика явно кавказских кровей. Его Григорий приметил еще тогда в трактире, когда жандармы и городовые выводили задержанных на улицу. Красавчик что-то выговаривал одному жандарму и указывал на двери трактира.

Ясно, что он легавый, ясно, что и Щепкин, и тот третий, «оператор», тоже легавый. Целая группа жандармов маскируется под работников этой самой синемы. Для чего? Вот этого Григорий не знал и сколько ни ломал голову, ничего придумать не смог. Понятно, что не из-за него весь сыр-бор. Понятно, что Зинштейн и вся его свита — и впрямь артисты. Григорий успел с ними пообщаться, так что ошибки никакой нет.

Та красивая мамзелька, что приехала с легавыми, тоже, видимо, актриса. Уж больно хороша. И кривляется, и глазки строит. Полюбовница Щепкина? Хотя неважно.

А что теперь делать ему? Прыгать на первой же станции и давать деру? А как же месть? Слово папане дал, негоже соскакивать. Папаня и брательник, царствие им небесное, уже в землице сырой. Зарыли, креста не поставили, ладно хоть попик бы какой молитву прочел.

Может, сперва прибить этих легашей, а уж потом уходить? Легко сказать — прибить! Эти двое Щепкину под стать — здоровые, сильные, тренированные. Григорий мог отличить простого амбала от подготовленного бойца, сам таким был. Так вот эти — бойцы. В открытую лезть никак — шум будет, да и как бы по шее не схлопотать. Бить в спину? Момент подгадать надо. И потом, всех троих не подловишь. Хотя бы этого Щепкина.

Но зачем они устроили балаган со съемками? Зачем едут на край света, в этот проклятый Владивосток? Что за игра? Любопытно.

Хотя излишнее любопытство до добра никогда не доводит. Так что делать?


Григорий думал. Вернее, пытался думать. Но выходило плохо. Он сам не знал, чего хотел, не знал, что делать дальше, не выстроил еще план. И оттого маялся, злился на себя, и на легавых, и на Зинштейна, который втянул его в эту историю. Хотя, чего тут врать, сам в нее влез. Видимо, пора вылезать. Но как?

Григорий опять крутанул в руке нож. Хороша финка. Из хорошей стали сделана известным мастером. Длина клинка невелика — почти три вершка, рукоять такая же. Небольшой односторонний ограничитель. В руке сидит как влитая. Клинок в тело входит легко даже при несильном ударе. Если, конечно, уметь. Григорий умел, не зря долго тренировался.

Ну что, всадить Щепкину под лопатку и деру? Или подождать, посмотреть, что эти легаши задумали? Как быть?


У двери раздались шаги, громкий голос весело проговорил:

— Мон шер ами! Где вы там?

Дверь начала открываться.

Неуловимое движение, и финка исчезла из вида. Григорий откинулся на спинку и встретил возникшего в проеме двери Зинштейна ленивой улыбкой.

— Пан режиссер.

— Как устроились? Не первый класс, зато одни, — чуть виновато улыбнулся Зинштейн.

— Не княжеский дворец, но жить можно, — кивнул Григорий. — А вы как?

— А мы к вам по делу. Пора начинать работать. У меня тут наброски… костюмы, декорации, кое-какие идеи по главным персонажам. Надо бы все это оформить. Не обязательно сразу красками в цвете, можно итальянским карандашом. У вас ведь наборы с собой?

Григорий кивнул на саквояж, в котором лежали наборы карандашей, краски, кисточки, альбомы и листы ватмана.

— Ну и прекрасно! Давайте начнем с самого простого…

Григорий тоскливо посмотрел на саквояж, тихонько вздохнул. А так все хорошо начиналось!

В детстве он любил малевать угольками на печке или на заборе, за что иногда получал по шее от дяди и от отца. Во Франции ходил на выставки модных художников, даже видел, как они работают. Пробовал сам, но ничего сложнее дома, снежной бабы или ведра нарисовать не мог.

Он хорошо понимал, что сейчас начнется, что режиссер устроит истерику, обвинит его в подлоге, раскроет обман перед остальными. А Щепкин наверняка задаст вопрос — зачем все это надо было? И что тогда?

— Это срочно? — спросил он, только чтобы потянуть время. — У меня запястье побаливает. После той стычки.

Зинштейн захлопал глазами, огорченно вздохнул.

— Ну хотя бы попробуйте… немного. Рука долго болеть будет?

— Денек еще, и все.

— Ну хорошо. Я через часок зайду. Хоть набросок главного героя сделайте. В общих чертах.

— А каким его рисовать-то?

Зинштейн на миг задумался, потом посмотрел на Григория.

— Да с себя! Вот зеркало как раз. Только в полный рост и руки чтобы были уперты в бока. Ну, такой гордый вид… — Зинштейн вскочил. — Я скоро загляну…


Когда он вышел, Григорий пододвинул к себе саквояж, открыл его и достал альбом и несколько карандашей. Задумался.

За разоблачением последует уход. И как бы не с шумом. А уходить нельзя. Значит, надо сделать так, чтобы Зинштейн не особо кричал, а другие не задавали много вопросов. Как? Надо думать, время еще есть.


…Идею подключить Зинштейна и съемочную группу к прощупыванию японцев подала Диана. Аргументировала просто — известных людей никто не заподозрит в работе на русскую контрразведку. Все знают, до чего творческая богема ненавидит полицейские и прочие структуры власти и даже готова, наоборот, помогать противной стороне.

Возражать было нечего, сей прискорбный факт не являлся секретом. Хотя возмущал до глубины души. Только в России представители интеллигенции всегда так рьяно вставали против власти и не стеснялись заявлять об этом во всеуслышание.

— В сегодняшних газетах будет напечатано сообщение о начале съемок нового фильма, — поддержал Диану Гоглидзе. — Сколько там?.. Пять, что ли, газет? «Новое время», «Петербургская газета», «Русские ведомости»…

— «Ведомости» вряд ли…

— Не важно. Главное, все узнают. Так что японцы, даже если проверят, найдут подтверждение.

— Но тогда надо настроить Зинштейна. Пусть напишет в своем сценарии что-то про японцев, вот и повод появится. А в Вятке на банкете и подойдет… — развил мысль Белкин.

— Лучше раньше, — перебил Гоглидзе. — И не один. Можно нашу приму Диану попросить. Японцы на женскую красоту падки… как все.

— У них несколько другие каноны женской красоты, — заметил Щепкин. — Но идею поддерживаю. Диана с ее талантами, сразит самого строгого японца!

Он улыбнулся, посмотрел на Холодову. Та благодарно кивнула и окатила капитана чарующим взглядом.

— Мерси, ма капитэно. Но к Зинштейну пойдем все. Устроим… день знакомства, выпьем. Сереженька обязательно согласится… — Диана перехватила нарочито изумленный взгляд Гоглидзе и добавила: — Нечего буравить меня взглядом, ротмистр. Женщины имеют право на легкий флирт.

— А мужчины имеют право сходить налево.

— Хам!


Коварный план Дианы сразу дал сбой. В купе Зинштейна сидел здоровый розоволицый американец, которого офицеры видели при посадке на перроне. Он тоже ехал первым классом, но до этого момента из своего купе не выходил. Сейчас же американец вольготно развалился на диване, попыхивая ароматной сигарой и держа в руках бокал с коричневатой жидкостью. Такой же бокал был и у режиссера. А на столе стояла бутылка с яркой этикеткой, на которой был изображен жокей на лошади. Виски «Блантонс» — дорогая вещь, отметил про себя Щепкин. А еще он отметил, что режиссер уже опьянел, но пока самую малость. Зато вполне расположен для откровенного разговора. Если бы не этот американец…

Зинштейн повернул голову на стук, ухмыльнулся.

— А, господа меценаты, директора… Прошу. Проходите, проходите… Рад, гм… весьма… даже очень.

Он не настолько был пьян, каким хотел казаться, понял вдруг Щепкин. Но с чего такая паршивая игра?

Капитан перехватил пристальный взгляд Дианы, та тоже не понимала причины преображения вежливого и улыбчивого режиссера.

— Прима наша, Диана… рад, всегда рад…

— У вас тут весело, — приняла игру Холодова. — Виски пьете.

— Садитесь, господа… — Зинштейн сделал рукой широкий жест. — Да, вот виски… бурбон. А это наш сосед и попутчик Джек Браун. Из Америки. Из…

Режиссер повернулся к американцу:

— Прости, Джек, откуда ты?

— Чикаго, — блеснул тот белозубой улыбкой. — Джек Браун, джентльмены. Бизнесмен и игрок. Весьма рад.

Говорил Браун на русском с сильным истинно американским акцентом, но вполне понятно. И фразы строил почти правильно.

Был он каким-то излишне веселым, полным оптимизма и излучал радость, что было весьма редким зрелищем в России на третьем году войны.

Щепкин назвал себя и представил остальных. Браун удивленно вскинул брови.

— Синема. Прекрасно! Я люблю смотреть синема. У нас в Штатах много известных артистов.

— Надо выпить за встречу! — Гоглидзе выставил на стол две бутылки — коньяк и водку.

Браун довольно булькнул.

— Русская водка просто превосходна. И хотя я привык к виски и джину, но водка мне нравится!

— Так угощайтесь, господин Браун! У нас этого добра навалом!

— Навалом?! Да, понимай… много-много.

Гоглидзе налил американцу рюмку, а Белкин достал из небольшой сумки тарелку с нарезанными солеными огурчиками, дольки сала, порезанный хлеб. Потом выставил блюдо с осетриной, банку с икрой. Всем этим его снабдили в вагоне-ресторане.

Браун чокнулся по очереди со всеми, довольно приговаривая «я это уже видел», опрокинул рюмку и по примеру Белкина закусил ломтиком сала с хлебом.

— Файн! Ветшина!.. Сало просто замечательно! У нас так не делают!.. да, сало у вас замечательно! А вот бизнес плохо.

— А что так? — спросил Гоглидзе, подливая американцу еще водки. Он хотел споить этого заезжего бизнесмена и увести его от Зинштейна, чтобы Щепкин мог нормально с тем поговорить. — Почему это плохо?

— Делать бизнес в Россия тяжело! — упрямо повторил Браун. — Ваши… купцы, фабриканты, особенно чиновники не честно… тэрмс… условия. Брать… берут деньги, требуют… Купцы завышают цены, не умеют выполнять договор. Мы недовольны… Мои друзья уехали домой. Они будут делать бизнес в Южной Америке и Китае, но только не в России. Сорри! Я говорил… говорит правда!

Он вновь опрокинул рюмку, закусил огурчиком, вдобавок бросил в рот несколько ломтей семги, довольно закрыл глаза и стал жевать.

— Да, у нас любят обманывать! — вдруг заявил Зинштейн. — К сожалению, это беда России. Обманывают во всем.

Щепкин подозрительно глянул на режиссера. А ведь он имеет в виду кого-то конкретно. Иначе с чего бы это так заговорил?!

— Кстати, Григорий… — обратился к Белкину Зинштейн.

— Викторович, — подсказал тот.

— Благодарю. Григорий Викторович, вы с какими камерами работали? «Пате», «Дебри»?

— Ну да… — с заминкой ответил Белкин, выкладывая на стол хлеб.

Зинштейн подозрительно посмотрел на него и вдруг спросил:

— А как это — «голландский угол»?

Белкин понял, что попался, но продолжал игру:

— Могу и в углу снять… Не вопрос. Закусывайте, Сергей Михайлович.

Зинштейн побледнел. Обернулся к Гоглидзе, который уже разливал по третьему разу.

— Георгий…

— Давай просто по имени, дорогой, — махнул тот рукой.

— Вы же директор. Вы найдете бок-офис?

— Да сколько угодно! Что угодно привезу. Достать — не проблема.

Диана толкнула Щепкина под локоть и указала взглядом на еще больше побледневшего режиссера. Кажется, вся конспирация летела к черту. Зинштейн раскусил горе-синематографистов за две минуты.

— Бок-офис есть касса, — встрял Браун, кивая Гоглидзе, который пододвигал ему рюмку. — Это ясно.

— Вам! Но не нашему директору! — сдавленным голосом произнес Зинштейн.

Он покосился на Диану, вздохнул.

— Я так полагаю, мне глупо спрашивать, в каких театрах вы играли? Что такое «инженю»?

Диана легкомысленно улыбнулась.

— Сереженька, я только ступаю на этот полный загадок и трудностей путь. «Инженю» — это амплуа.

— И часто вы… выходили на сцену?

— Бывало. И не раз. Но только не на театральную. Мальчики, мне кто-нибудь нальет? Я хочу попробовать этот замечательный бурбон…

Браун и Гоглидзе одновременно потянулись к бутылке и помешали друг другу, неловко столкнув тарелку с семгой на ноги американцу.

— Шит!

— Извините, Джек! — Гоглидзе протянул тому салфетку. — Это надо срочно замыть. Идемте!

— Я тоже испачкался, — заявил Белкин, отряхивая штанину.

Он первым вышел из купе. Ротмистр почти силком поднял огорченного американца. Тот пожимал плечами и говорил, что это «эрунда» и что надо выпить «на посошъёк». Здоровый черт, даже водка не берет, хотя он уже грамм двести вылакал, а до этого грамм сто пятьдесят виски засадил. Не американец, а сибиряк какой-то!

Дождавшись, пока Гоглидзе уведет Брауна, Щепкин пересел ближе к Зинштейну. Тот испуганно отшатнулся.

— Что с вами, Сергей Михайлович? Лишнего приняли?

Зинштейн вздохнул, покосился на бокал с виски, отодвинул от себя.

— Кто вы? — спросил он немного дрожащим голосом. — Кто вы на самом деле?

— Ну здрассьте! — Щепкин укоризненно покачал головой. — Вы вроде бы трезвый еще! Забыли, кто я?

— Я помню, кем вы мне представились! И кем представили своих друзей. Оператор, директор, актриса! Прима!

Он бросил затравленный взгляд на Диану, та ответила обворожительной улыбкой.

— А на самом деле оператор ничего не понимает в съемке. Директор впервые слышит о кассе, гримерша Виолетта оказывается простой… Лукомский, сволочь, подсунул мне свою девку. Хотел пристроить в синема! А как пел! Мастерица, волшебница, золотые ручки! Знал ведь, что обман раскроется поздно и я не смогу надавать ему пощечин! Художник рисует как посредственный ученик художественной школы. Вокруг меня одни самозванцы! Выходит, и вы, Василий Сергеевич, тоже?

Впечатленный гневной тирадой режиссера Щепкин как-то пропустил упоминание о гримере и художнике. Состояние Зинштейна его заботило куда больше. Этак и до истерики дойдет, а она точно ни к чему.

— Вы… вы… деньги!.. О боже! — Зинштейн сжал кулаки. — Вы украли эти деньги! И теперь нас ждет тюрьма! Каторга! Это невыносимо!

— Сергей Михайлович, придите в себя! Какая тюрьма? Деньги мои! И я их вкладываю в дело! Приедем в Москву, попросите свежих столичных газет. Увидите заметки о начале съемок нашего фильма. Какой же вор будет кричать об этом на всю страну?

Щепкин положил руку на плечо Зинштейна, заставляя его замолчать.

— Да, небольшие накладки с персоналом. Но это мелочи. Что мы, не найдем оператора? Или гримера? Что до Дианы… вот увидите, как раскроется ее талант! Вы же это сами признали! Ну?

Упоминание о газетах и Диане немного успокоили режиссера. Тот искательно покосился на Диану и вновь получил обворожительную улыбку. Слабый румянец выступил на щеках Зинштейна.

— Но придется начинать сначала!

— У нас еще есть время! Актеры есть, персонал наберем. Дадим телеграмму в газеты Владивостока о том, что нужны специалисты. Хоть один-то там есть, уверяю вас! Это я знаю наверняка! Не стану же я вкладывать такие деньги в пшик?!

— Откуда вы можете знать?

— Я бывал во Владивостоке и занимался делом, связанным с синема, — спокойно объяснил Щепкин. — Кстати, что такое бок-офис, и я знаю.

— Но сценарий! Мне надо писать сценарий, а времени все меньше! Я хотел начать работу, однако и художник слабоват. Вот его творение.

Зинштейн вытащил альбом, раскрыл его. На одной странице был нарисован столик в купе, причем вполне неплохо. На второй человек в длинном плаще. Во всяком случае, Щепкин и Холодова так решили. Однако даже им было видно, что автор шаржа явно недосидел на уроках, поэтому рисунок вышел, мягко говоря, слабым.

— Пусть этот ваш Микеланджело рисует предметы. А рисовать людей наймем другого, это тоже не проблема.

Щепкин отложил альбом, внимательно посмотрел на Зинштейна.

— Сергей Михайлович, дорогой, давайте договоримся так. Все, что вам нужно для работы, мы организуем. Наш Георгий и впрямь достанет что угодно, только объясните толком. Вы пишите сценарий, работайте с актерами. Вот Диана в полном вашем распоряжении. Будет брать у вас уроки… мастерства. Вас же я попрошу меньше нервничать и переживать. Договорились?

Зинштейн тяжело вздохнул, одарил Щепкина тяжелым, совсем не подходящим ему взглядом, покосился на Диану.

— Попробую. А вы попробуйте не врать мне больше.

Капитан засмеялся.

— Идет!


Когда они вышли из купе, Диана прижалась к Щепкину и зашептала:

— Кажется, наш гений перенервничал. Как бы не сорвался опять.

— Вот и проследи за ним. Поговори, успокой, очаруй. Чтобы больше не думал о ерунде. Он нам нужен сейчас, да и потом тоже.

Диана отстранилась от Щепкина, прищурила глаза.

— Хороший совет вы даете, Василий свет Сергеевич. А ну как и правда очарую! Забудет наш режиссер и о сценарии, и о фильме. А?

— А ты не в ущерб работе.

— А ревновать не будете, господин меценат? А то еще на дуэль вызовете Сереженьку!

Капитан покачал головой.

— А ты не увлекайся. Особо так… — он посмотрел по сторонам. — Кстати, скоро Москва. Надо подготовить шифровки. Где там наши дилетанты? Как бы американца совсем не споили!..

3

Поезд сбавил скорость, минуя небольшой подъем. Мелькание деревьев и столбов за окном стало медленнее, глаза смогли различить даже узкую тропку, петлявшую между кустарников.

Сидевший в своем купе Скорин прислонился лбом к стеклу, ощутил приятный холод и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Жарковато стало. Проводник топит немилосердно, все угодить хочет пассажирам.

А скорость падает. Можно выйти в тамбур, открыть дверь и прыгнуть вниз, на покатую насыпь. Земля мягкая, удержит. А потом в лес и поминай как звали. Если Зинштейн разболтает легавым, что художник Гриша вовсе не художник, Щепкин и его дружки захотят узнать, кто же тогда на самом деле этот Скорин. Придумать историю? А поверят? И что потом? Жаль, до Щепкина так и не добрался. Подстеречь бы его сейчас…

Так что, прыгать? Поезд едва ползет, но после подъема вновь наберет скорость. Потом будет поздно, можно и ноги переломать, и шею свернуть. Ну, Гриша, решайся!..


Еще не зная, как поступить, Григорий вышел из купе, пошел по коридору, ответил на вежливый поклон проводника и тут вдруг вспомнил, что забыл саквояж. Но возвращаться не стал. Деньги при нем, а остальное пусть едет дальше.

Дверь в тамбур была приоткрыта, видимо, проводник в спешке забыл запереть. Григорий дернул дверь, вышел в тамбур и увидел Зинштейна. Тот стоял возле открытой двери вагона, глядя куда-то вдаль. Руки режиссера судорожно сжимали поручни, а лицо застыло, словно маска. Ветер бил его растрепанные волосы. Зинштейн вдруг со свистом втянул воздух в грудь и почти выкрикнул:

— Это невыносимо!

И подался вперед.

Григорий моментально оказался рядом, схватил режиссера за руку и дернул назад.

— Ты что, Сергей Михайлович? Перепил, что ли?

Зинштейн глянул на Григория широко раскрытыми глазами:

— Что вам? Пустите меня, Григорий! Я обманут всеми! Я втянут в авантюру! Я взял деньги на фильм, я окажусь в тюрьме за растрату!

Он попытался вытащить руку из захвата, но сил не хватило. Григорий держал крепко.

— Скорость низкая, не разобьетесь. Переломаете руки-ноги, будете лежать в лечебнице и проклинать себя. Так лучше, что ли?

— Что? — Зинштейн словно только сейчас обнаружил, что поезд едва ползет. — Проклятье! Мне ни в чем не везет!

— Это вы из-за того, что я плохо рисую, решили головой вниз нырнуть?

Режиссер глянул на Григория как на умалишенного.

— Да при чем тут вы? Ваши каракули меня не волнуют! Наша… Ик! — он икнул, как-то испуганно выдохнул и посмотрел на Григория. — Да отпустите же меня!

— У вас фсе ест о’кей? — раздался за спиной чей-то пьяный добродушный голос.

Григорий обернулся. У двери в салон стоял здоровый американец, явно подшофе, и удивленно смотрел на Зинштейна со Скориным.

— О’кей, о’кей, дядя Патрикей! Не видишь, свежим воздухом дышим. — Григорий дернул Зинштейна на себя, закрыл дверь вагона. — Помогает при перепое.

— Что ест перепой? Много виски?

— Много водки без закуски.

— Йес, это ест плохо, — американец икнул. — Я тоже подышать воздух. Голова меньше спэнс… кружит…

Зинштейн потер руками лицо, глубоко вздохнул, глянул на Григория.

— Благодарю. Э-э… я уже надышался. Пора работать! Я покажу этим… что Зинштейн зря деньги не получает! Пусть не указывают!..

Он одернул пиджак, несколько испуганно покосился на дверь вагона, видимо, вспомнил, как висел на поручнях.

— Григорий, вы будете мне нужны. Надо кое-что нарисовать. Сможете?

— Попробую…

— Тогда идем! Джек, прощу прощения, надо работать! Дело!

— Йес, бизнес превыше всего! — Браун качнулся, похлопал себя по животу. — А я отдохну… надо успокоить… Сорри.

Зинштейн решительно раскрыл дверь в салон и первым пошел вперед. Григорий двинул следом, лихорадочно размышляя, что раз режиссер не сказал о нем Щепкину, то и тревожиться нет смысла. Во всяком случае, пока. Но начеку быть стоит.


— Господа и дамы! Поезд стоит в Москве ровно тридцать минут! — громко объявил проводник чуточку торжественным голосом. — Погода отменная, пожалуйте прогуляться по перрону. Об отходе сообщат заранее. Милости прошу… милости прошу…

Пассажиры охотно покидали вагоны и выходили на перрон, подставляя слабым лучам солнца лица. Погодка и впрямь баловала, после столичной хмури в Москве было на удивление тихо и спокойно.

Щепкин обговорил со своими план заранее и, когда поезд встал на вокзале, подхватил Диану и повел ее к зданию. Диана с удовольствием играла роль чуточку экзальтированной красотки, жеманничала, хихикала, то и дело повисала на руке кавалера.

Белкин, сопровождаемый актрисой Марией и костюмером Ольгой, а также помощником режиссера Леонидом, направился вдоль состава, рассказывая анекдоты и пошловатые истории.

Девушки смеялись и хлопали, а Леонид растягивал губы в улыбке. Он пока не привык к шумному обществу, к тому же ему нравилась Мария, и он смущенно смотрел на нее, не решаясь сделать первый шаг.

На Гоглидзе был режиссер, того следовало тоже вытащить на перрон и растормошить, пусть рассказал бы о замыслах, об идее. После разговора в купе следовало присмотреть за Зинштейном и поддержать.

Однако Гоглидзе остался не удел. Зинштейн заперся в своем купе вместе с художником Скориным и предложение Гоглидзе отверг. «Мы работаем! Так и передайте Василию Сергеевичу!» — заявил он через дверь.

Пришлось ротмистру довольствоваться американцем Брауном. Тот с удовольствием вышел из купе со словами «Я ф Маскфе есчше не был. Это феликий город, который прогнал император Наполеон. Но сдесь тоже плохой бизнес…»


На вокзале Щепкин нашел телеграф, отправил две шифровки Батюшину, дал объявления о найме гримеров, художников и артистов для участия в съемках фильма, потом нашел разносчика газет и лично отобрал нужные.

— «Новое время», «Петербургская…»! Очень хорошо! А вот и статьи!

Капитан развернул газеты и показал Диане на небольшие статьи, скорее заметки о начале съемок нового игрового фильма, который будет снимать молодой талантливый режиссер, способный затмить не только отечественные, но и зарубежные знаменитости.

— Это немного успокоит нашего друга.

В ответ Диана указала глазами на двух японцев, которые тоже подошли к телеграфу. Один — довольно рослый по японским меркам, плечистый, с повязкой на левом глазу. При виде его Щепкина взяла какая-то подспудная злость. Капитан даже не понял, почему именно злится, ведь одноглазый японец ему незнаком.

— Тоже отправляют отчеты в посольство, — заметил он. — Видимо, их путь контролируют.

— Поцелуй меня, Васенька, — вдруг потребовала Диана и обняла его руками за плечи.

Капитан оторопел.

— С чего это ты вдруг?

— Японцы смотрят на нас. Надо смутить их. Ну же!

Она настойчиво тянула его к себе, и Щепкин вынужден был наклониться и поцеловать сочные губы девушки. Это его немного смутило, не привык целоваться у всех на виду. А Диану сей интимный жест нисколько не смутил, она довольно прикрыла глаза и едва слышно охнула.

— Хорошо… Спасибо, милый. Они уже не смотрят. Японцы в этом плане очень…

— Я знаю, — ответил Щепкин. — Проявление чувств на людях им претит. Не в традициях…

Диана улыбнулась, провела рукой по щеке Щепкина.

— Ты самый умный, Вася. Идем?

Щепкин сложил газеты, подал руку девушке и пошел обратно. Он вдруг только сейчас с удивлением сообразил, что Диана довольно точно охарактеризовала черту японцев, хотя не жила в Японии и мало что о них знала. Причем вспомнила об этом раньше него самого, прожившего в Японии столько лет!

Все-таки она удивительная. Даже жаль, что больше нет к ней прежних чувств. Или он не прав?..

Не став гадать, капитан повел Диану к выходу с вокзала.


Белкин увел компанию далеко на платформу, продолжая рассказывать забавные случаи. Он втянул в беседу и Леонида и заставил того поведать о первом опыте работы в синема. Молоденький парень наконец перестал дичиться и явил хорошо поставленный баритон и умение правильно строить фразы. И даже на актрису Марию стал смотреть вполне открыто. Отчего был удостоен ее благосклонного взгляда.

На обратом пути поручик провел всех мимо вагона дипломатов, вроде бы по ошибке сунулся в их тамбур и был остановлен вежливым японцем, который стоял возле дверей.

Японец несколько раз поклонился и настойчиво произнес:

— Высокий гаспадина, тут нельзя! Дипломаты!

Белкин, играя пьяного, недоуменно посмотрел на японца, обернулся на девушек и мотнул головой:

— П-сс. Миль пардон! Прошу… эк!.. ходя-ходя, все нормально! Вери гуд! Обшибси! Твоя моя панимай?

Японец опять начал кланяться, но стоял в дверях намертво. Белкин и не лез, успев рассмотреть за его спиной только тамбур.

— Др-рузья! Идем к нам! Шампанское уже заледенело! Оленька, душечка! У вас чудный голос! Давайте вместе — «А-ацвели уж давно хризанте-эмы в саду-у!!»

«А стерегут крепко и постоянно, — отметил он, уводя компанию прочь. — Мирно к ним не зайти никак…»


Когда поезд тронулся, а гомонящие пассажиры вновь расселись по вагонам и потребовали кто беленькую, кто мозельского, а кто коньячку, дабы отметить прощание с древней Москвой, группа вновь собралась в купе Щепкина.

— Легенда прикрыта, в газетах даны заметки. Так что мы пока вне подозрений, — рассуждал капитан. — Японцы стерегутся хорошо, просто так к ним не попасть. Зинштейн работает?

— Как проклятый! — заверил Гоглидзе. — Даже на прогулку не вышел. Стучит на машинке и о чем-то спорит с художником. Как его… с Гришей. Истерика прошла.

— Угу. Ну, пусть работает, все лучше. Я получил ответ — в Вятке нас ждут. Там готово торжество, напечатаны пригласительные. Поезд будет стоять часов шесть. Заодно проведут санобработку состава из-за эпидемии тифа или язвы… Словом, теперь ждем.

Щепкин замолчал, вдруг вспомнив эпизод последнего разговора с Зинштейном, когда тот обвинял всех в обмане. Что-то он говорил о художнике и даже показывал его мазню. Вроде как тот плохо рисовал. А сейчас, значит, они оба сидят и работают?

— Кстати… я как-то упустил из виду. А что это за люди, которых набрал Зинштейн. Актеры, гримеры, художники… Мы увлеклись заданием и как-то упустили из виду спутников. А?

Он посмотрел на собеседников. Гоглидзе и Белкин пожали плечами, Диана вообще не отреагировала на слова капитана.

— Надо узнать о них побольше. И о Брауне тоже. Он ведь с Зинштейном успел подружиться. Давайте так — я отправлю запросы, а вы возьмите эту компанию на себя. Сходите в народ, как говорится. Диана — на тебе дамы. Тезки — на вас соответственно мужики!

— Может, наоборот? — мечтательно улыбнулся Гоглидзе. — Дамы нам? Вполне такие симпатичные. Кстати, я сегодня не видел еще Виолетту. Которую вроде как проходимец Лукомский подсунул Зинштейну.

— Сходи, узнай, — усмехнулась Диана. — Раз так не терпится.

— Давайте без шуточек! — нахмурился Щепкин. — С завтрашнего дня начинаем подготовку к Вятке. Даст бог, все сделаем и на этом закончим вояж. Все, господа и дамы, за работу!


Зинштейн намертво заперся в купе, не выходя обедать и ужинать. Из-за двери доносился стук машинки и едва различимое бормотание режиссера. Доступ к нему имел только художник Скорин, который вроде бы плохо рисовал. Приставать с расспросами к нему Щепкин не хотел, во всяком случае пока.

Вечером капитан все же достучался до Зинштейна. Тот возник в проеме двери с бледным лицом, горящими глазами и недовольным видом.

— Сергей Михайлович, дорогой. Нельзя же так! Вы заперлись в купе, аки басурмане в Измаиле, что ж мне, князя Рымникского изображать? Чай, я не Кутузов!

— Я работаю, Василий Сергеевич. Пишу сценарий. Это дело сложное и требует сосредоточенности, вдохновения, полета фантазии! Для того и нужно уединение. А господин Скорин мне в сем деле помогает. Облекает, так сказать, мысли в изображения. Потому и прошу покорно не мешать. Как будет готово — приду к вам и прочту.

Зинштейн провел рукой по волосам, бледно улыбнулся.

— Дабы не подумали, что зря платите деньги. И не упрекали в неусердии.

— Сергей Михайлович! — с укоризной ответил Щепкин, видя, что прошлый разговор здорово зацепил режиссера и тот по-настоящему зол. — И в мыслях не было думать о вас такое! Что вы! Я, наоборот, хотел предложить собраться всем вместе, обсудить фильм. Вы поведаете о замыслах, кто-то выскажет дельную мысль, предложение. Вдруг что-то натолкнет вас на новую идею? А? Одна голова хорошо, а десять куда как лучше?!

Зинштейн поправил упавшие на глаза волосы. Выражение его лица изменилось.

— Идея?.. Ну, не знаю… Может быть. Может, вы и правы… — он оглянулся на стол, где стояла пишущая машинка и лежали листы бумаги. — Что ж, соглашусь. Где соберемся?

— Так в ресторане. Через вагон от нас.

— Но там люди… посторонние!

— А мы после ужина. И потом, вам ли сторониться публики? Да и надо, наконец, познакомиться всем получше. А то в столице раскланялись, и все. Не по-русски как-то!

— Ладно, ладно… согласен. В котором часу соберемся?

— А я за вами зайду.

Щепкин закрыл дверь купе, постоял в задумчивости. Маскировка операции отнимала много времени, но была крайне необходима. Вот и сегодня вечером в ресторане придется устроить маленькое представление. Для японцев, конечно. Они точно вечером придут выпить чаю. Пусть посмотрят на русских артистов, увидят лица. Это успокоит их, отведет возможные подозрения. Хотя не развеет их полностью. К сожалению.


…Первый помощник посла Японии Хиро Идзуми в обществе своего секретаря Кинджиро и советника Горо заканчивал позднюю трапезу чашкой прекрасного чая. В этот час в ресторане поезда были только пожилая чета и большая шумная компания русских. Судя по их громким выкрикам, они принадлежали к творческой прослойке общества — литераторы, артисты, художники, служители Мельпомены и новомодного синематографа.

Они рьяно обсуждали какие-то свои профессиональные вопросы, спорили, смеялись, аплодировали отдельным фразам и все это запивали шампанским. Столь демонстративное пренебрежение общепринятыми нормами уже не удивляло Идзуми. Он давно привык, что европейцы и русские совсем иначе выражают свое настроение и эмоции, подвержены неконтролируемому гневу и радости, и предугадать их реакцию зачастую просто невозможно.

Однако не поведение русских заботило помощника посла. А дела совершенно иного рода.

— Как обстановка в поезде? Особого интереса к нам не замечено? — спросил он секретаря.

Кинджиро поставил чашку, едва заметно склонил голову.

— Все спокойно, Идзуми-сама. Никто из пассажиров к вагону не подходил, в дверь не стучал. Проводник приходит только чтобы проследить за котлом и приносит чай. Был случай на вокзале, но это пьяные русские артисты прошли рядом. Они здесь, вон сидят.

— Артисты не опасны.

— Выражу согласие, Идзуми-сама. Хотя среди них есть очень большие здоровые мужчины.

Идзуми сделал маленький глоток, довольно улыбнулся. Чай был превосходным, а от фарфоровой чашки шло приятное тепло.

— Вы не первый день в России, Иоши-кун. Вы знаете, что среди русских много высоких сильных людей. Северяне жили в суровых условиях, они должны были быть сильными, чтобы противостоять природе. Русские вообще сильный народ.

— Однако мы победили их, Идзуми-сама, — осторожно произнес Кинджиро, внимательно глядя на помощника посла и ловя малейшую тень недовольства на его лице.

Однако Идзуми был настроен благодушно и слова секретаря принял с пониманием.

— Да, победа была одержана. Однако продлись война еще, мы могли бы истощить свои силы. Воевать с русскими на уничтожение невозможно. Вы же воевали, Иоши. Каково ваше мнение о русских солдатах?

Кинджиро покосился на Горо. Тот сидел рядом, держа лицо невозмутимым, но, конечно, слышал каждое слово.

— Я сам солдат, Идзуми-сама. И привык говорить прямо, как и положено солдату.

Идзуми поощрительно улыбнулся.

— Русский солдат силен, вынослив, неплохо обучен. Смел, зачастую бесстрашен, всегда готов идти на смерть. Победить такого сложно.

— Хорошо сказано, — ободрил Идзуми.

— Младшие офицеры отважны, хотя их подготовка не так сильна. Они заменяют ее личной храбростью. Что до высшего состава… прошу позволения не высказываться, я не знаком с русскими генералами. Однако факт поражения русских заставляет меня думать, что русские генералы не так умелы. Их инициатива скована чинопочитанием и страхом перед принятием рискованных решений, а также ответственностью за них.

И опять Идзуми одобрительно кивнул.

— Ваша наблюдательность, Иоши-кун, делает вам честь. Так же как и откровенность и умение анализировать данные. Думаю, вас ждет блестящее будущее.

Кинджиро склонил голову.

— Я благодарен вам, Идзуми-сама, за столь лестное мнение о моих скромных способностях.

— А вы, Горо, как полагаете? — обратился к советнику Идзуми.

Тот сделал глоток из чашки, поставил ее, чуть прикрыл глаза. Выждав несколько мгновений, бесстрастно произнес:

— Русские сейчас наши союзники. И оставаясь верным союзническому долгу, я отмечаю отвагу и силу русских солдат. Но выразить восхищение их военным руководством не могу. Русская армия несет огромные потери, достигая при этом незначительных успехов.

— А последнее наступление Брусилова? Этот генерал проявил незаурядный талант.

— У русских есть и другие талантливые генералы, однако их немного. И потом, политику государства определяют не они.

Идзуми изобразил улыбку, приложил ладонь к чашке.

— Тепло фарфора наполняет меня радостью, словно я побывал дома… Что до русских… любая воюющая армия, в конце концов, выдвигает из своих рядов наиболее талантливых полководцев и просто командиров. Это закон войны и выживаемости. И я молю бога, чтобы армия русских, прошедшая сквозь годы испытаний, закаленная, получившая огромный опыт, не встала опять против наших войск. Поэтому мир между нашими странами необходим…

Идзуми сделал небольшой глоток, прикрыл глаза, ощущая букет ароматов напитка, потом посмотрел на собеседников, с почтением ожидающих продолжения его слов.

— Я готов приложить максимум усилий, дабы не допустить повторения войны. Даже если для этого придется в чем-то помочь русским… или, наоборот, помешать.

— Это мудро, Идзуми-сама, — склонил голову Горо.

В этот момент от стола, где сидели русские, донесся громкий смех и чей-то возглас:

— Но будущее, несомненно, за синематографом!

Идзуми чуть повернул голову и прислушался.


— Мир меняется, друзья! — с некоторым пафосом говорил молодой человек с копной патлатых волос. — Синема медленно, но уверенно завоевывает зрителей и покоряет целые страны! Европа, Америка, Россия! Думаю, скоро фильмы будут снимать и в Азии. И даже в Индии!

— Драма из жизни раджи? — со смешком произнес рослый красивый мужчина, отточенным жестом оглаживая усы. — Это будет что-то оригинальное! Да еще с танцами!

— Не смейтесь, Витольди! — возразил патлатый. — Будущее за массовым синема. И только на фоне этой массы станут заметны настоящие мастера, гении и таланты новой эпохи! Синема отодвинет театр на второй план, сделает его уделом избранных. Однако массы изменят театру и уйдут в зрительные залы наблюдать за воплощением жизни на экране!

— Сереженька, вы обрекаете нас на трагедию? — ахнула красивая молодая женщина, одаривая оратора восторженным взглядом.

— Нет, Диана! Я обрекаю нас на славу! Мы первые, и именно мы будем задавать…

— Стандэрдс… — подсказал розоволицый здоровяк с сигарой во рту.

— Благодарю, Джек! Да, мы будем задавать стандарты. На нас будут равняться…


— Я видел эту даму в Москве на вокзале, — заметил Кинджиро. — Она и ее спутник отправляли телеграммы и покупали газеты.

— Господин Зинштейн готовится к съемкам нового фильма. Да, я читал, — сказал Идзуми. — Синема — хлопотное дело, однако этот юноша прав. Синема — новая сила в мире. Сила пропаганды, а ее нельзя недооценивать. Горо, напомните мне, пожалуйста, по возвращении домой обратить внимание на синема. Это относится к культуре, а вы советник по культуре.

Идзуми улыбнулся. Должность советника по культуре в посольстве издавна была закреплена за разведкой.

Горо склонил голову.


— Друзья, предлагаю выпить за наш успех и за нашего гения синема Сергея Михайловича Зинштейна! — громко провозгласил высокий красавец явно южнорусской крови. — Ура!

— Ура! — закричали все, кто сидел за столом, а здоровяк с сигарой крикнул. — Виват!

— Они на подозрении у вас, Иоши? — задал вопрос Идзуми.

Кинджиро посмотрел на компанию русских, на смеющихся женщин, на целующих их в щеки мужчин, на поднятые бокалы, помедлил и покачал головой.

— Не больше, чем остальные пассажиры. Я по-прежнему убежден, что нас сопровождают. Но кто именно — пока неизвестно.

— Предусмотрительно. Но эскапады актеров не должны восприниматься как угроза. Даже если они полезут к вам целоваться. Иначе мы навлечем на себя гнев. Впрочем… — Идзуми улыбнулся, — поцелуи русских женщин не должны вас раздражать, Иоши!

— Извините, Идзуми-сама, — почтительно возразил Кинджиро. — Как вам известно, я женат. И люблю свою жену.

— Да-да… Ваша жена ждет вас во Владивостоке. И вы, наконец, с ней увидитесь.

Кинджиро склонил голову, благодаря за теплые слова. И бросил еще один взгляд на русских.


…Гулянка затянулась до полуночи, и только после двенадцати все неохотно разошлись небольшими группками. Щепкин специально досидел до конца, заплатил по счету, дал щедрые чаевые и неторопливо пошел к себе.

За этот вечер он здорово устал, успевая и подливать, и говорить тосты, и растягивать губы в приторной улыбке. А пуще того постоянно следить за сидевшими в углу японцами, не показывая, конечно, вида.

Он в который раз пожалел, что так и не успел научиться читать по губам, иначе бы понял, о чем говорили дипломаты. Понять что-либо по выражению лиц невозможно, японцы почти не показывали эмоций. Знай себе попивали чай, кланялись друг другу и шипели сквозь стиснутые зубы.

«Они отнюдь не дураки, — подумал он, наблюдая за их столиком. — Наверняка понимают, что за похищенными документами будет охота. Что русские могут пойти на крайние меры. Но, поди ж ты, гоняют чаи и в ус не дуют. Или документы не у них?»

От этой догадки Щепкину становилось нехорошо. Столько сил и средств — и все напрасно? Не может быть. Завтра, завтра станет известно, стоила ли игра свеч. Сработал бы план.


Капитан заперся в купе, наскоро принял душ и лег на кровать. Но сон не шел. В голове роились мысли, спешили, наскакивали друга на друга. В конце концов, Щепкин стал проваливаться в забытье и уже засыпая подумал, куда же ушла Диана. Она хотела что-то узнать о попутчиках. Но почему именно сейчас?..

4

Утром после завтрака Белкин и Гоглидзе пришли в купе Щепкина. Лица слегка помятые, глаза покрасневшие. Поручик позевывал, ротмистр потирал щеки.

— Не смотри так, командир, — зевнул Белкин. — Мы в поте лица трудились, сведения добывали.

— Каким, позвольте спросить, образом? — усмехнулся капитан.

— Всяким. Я, например, спаивал помощника режиссера Леонида и американца. Он ведь тоже в разработке. А пьет, как лошадь с этикетки его бурбона.

— Лошадь столько не выпьет.

— Зато Джек пить горазд. Но, сволочь, не спивается! Зато другим подливает. Вот Ленечку и споил. Тот, видишь, на Диану стал неровно дышать, все ручку норовил поцеловать, на ушко шепнуть.

— Ого! А ведь юнец юнцом! — Щепкин потянулся к термосу с чаем. — Вон как его забрало!

— Не, мне бы кофе, — заметил жест командира поручик. — Но мальчик остался ни с чем. Диана одарила вниманием и улыбками нашего гения синема. Правда, тот весь в работе, что-то чиркал в блокноте, под нос гудел. Диана его увела колыбельную спеть.

Белкин перехватил задумчивый взгляд Щепкина, вымученно улыбнулся.

— Думаю, больше, чем на сестринский поцелуй в лобик, Зинштейну рассчитывать не приходилось.

— А я взялся за Витольда и Виолетту, — поведал Гоглидзе. — Хотел прихватить еще Ольгу, но ее умыкнул наш неталантливый художник с выправкой гусара Григорий. Пришлось занимать беседой и вином Марию. Право слово, она не хуже. И тоже не дура выпить.

Щепкин встал, открыл дверь, выглянул в коридор, приметил проводника и жестом подозвал его.

— Три двойных кофе. Без сливок, но с сахаром.

Когда проводник удалился, капитан закрыл дверь и повернулся к офицерам.

— А где Диана?

— Спит, видимо. Она под конец не пила, сохранила ясность ума. Вот и отдыхает… наверное.

— Ладно. С ней потом. А вы выкладывайте, как впечатления от нашей труппы? Есть что-то странное, непонятное?


Пока офицеры морщили лбы, переглядывались и чесали затылки, отыскивая в не заработавших толком головах умные мысли, пришел проводник с подносом и выставил на столик чашки с дымящимся кофе, вазочку с сахаром и ложки. В купе повис терпкий аромат.

Когда он ушел, офицеры дружно потянулись к чашкам, добавили по вкусу сахара и сделали по глотку бодрящего напитка.

— Фу-у… Другое дело. — Белкин довольно улыбнулся. — А я уж думал, рюмочку принять для бодрости.

— Забыли про спиртное! — скомандовал Щепкин. — Хватит, сухой закон ввожу. Давайте, давайте, выкладывайте. Что, кроме прелестей девиц и бутылок, заметили.

— Прелести, между прочим, достойны внимания, — вставил Гоглидзе. — Мария просто Афродита какая-то! Да и Виолетта хороша. Девица обладает немалым шармом. Если Лукомский и впрямь был ее… близким другом, то у него губа не дура. Но в плане второго дна — сказать нечего. Я не силен в знании богемы, однако и так видно — на агентов они не тянут.

— Бровников и Браун тоже, — подхватил Белкин. — Леня слишком юн и открыт, у такого все чувства наружу. Браун типичный американец — апломб и амбиции фонтаном бьют, но при этом компанейский, веселый. И выпить горазд, и повеселиться.

— А эти… Ванина и Скорин?

Гоглидзе допил кофе, довольно выдохнул.

— Ольга хороша, прям ангел! Не зря на нее Гриша запал. Скромница такая, но бесенята в глазах прыгают. Но тоже о ней ничего такого не скажешь. Если она и в игре, то только в женском смысле.

— А Скорин?

Гоглидзе пожал плечами, бросил взгляд на Белкина. Тот тоже допил кофе, вытер вступивший на лбу пот платком.

— А вот с ним не все понятно. Рисовать он умеет, но плоховато. Хотя Зинштейн его хвалит за умение точно изобразить статику. Что это такое? Неподвижные предметы?

— Здоров, силен, — добавил ротмистр. — Думаю, тренирован. Взгляд внимательный. Что до главного… Да черт его знает! Вряд ли он агент японцев…

Щепкин тоже вытер пот, чуть приоткрыл окно — в купе сразу посвежело. Офицеры довольно закивали — свежий воздух был кстати.

— Что ж, наши мнения совпадают. Хотя надо дождаться ответа из столицы. Может, у них что-то есть на этих людей, — капитан помедлил. — Но я тоже думаю, что они чисты. План с синема возник спонтанно, подготовить и внедрить своего человека в группу было просто нереально. Иначе придется признать, что японцы проникли и в контрразведку, и в богему.

— Но проверить всех все равно было надо, — сказал Белкин. — Для порядка.

— Это да. А вот…

Что хотел сказать капитан, так и осталось неизвестным. Дверь в купе открылась, и на пороге возникла Диана собственной персоной.


В легком утреннем наряде, с распущенными волосами, яркая, улыбающаяся, свежая, она выглядела просто очаровательно. Окинув офицеров довольным взглядом и оценив их реакцию, Холодова чуть склонила голову, прошла в купе, села рядом со Щепкиным и сложила руки на коленях.

— Доброе утро, господа офицеры, — она мельком глянула на чашки. — Ночь прошла бурно, а утро выдалось трезвым… А наша творческая команда вовсю поправляется ликерами, водкой и бурбоном.

— А ты чем поправлялась? — хмыкнул Щепкин.

— Минеральной водичкой. Я ведь не налегала.

— Зинштейн не подливал?

Диана окатила капитана чарующим взглядом, хлопнула ресницами.

— Вы ревнуете, господин капитан? Как мило… нет, Сереженька и не пытался. И сам пил мало. Зато говорил много. Поздравьте меня, господа. Наш режиссер предложил мне стать примой его фильма!

Белкин и Гоглидзе переглянулись.

— Браво! Вот как, оказывается, попадают в синема! Милая улыбка, вино, волнующий взгляд…

— И комплименты, — вполне серьезно добавила Диана. — Наши мастера, как и все творческие люди, падки на лесть, похвалу, восторги. Этого хватает, чтобы стать для них и Музой, и утешительницей, и прочим…

— По поводу прочего, — вставил Щепкин. — Каково мнение о компании? Есть что-то интересное, особенное?

Диана стучала пальчиком по столу.

— А знаете, Василий Сергеевич, я вдруг тоже захотела кофе. Не откажите даме?

Сидевший ближе к двери Белкин вышел в коридор и спустя полминуты вернулся.

— Сделают. Со сливками, как всегда?

— Спасибо, Гришенька.

Диана отложила маленькую сумочку, в которой всегда носила браунинг 1900 или номер один, как его иногда называли. С улыбкой посмотрела на Щепкина и спросила:

— С кого начать?

— С кого угодно. Зинштейна можно пропустить, американца, наверное, тоже.

— Американец — душа компании, — заявила Диана. — Его жизнерадостности хватит на всю столицу. При этом железная хватка… как это по-американски? Бизнесмена! На японского шпиона никак не похож.

— Другие?

— Дамочки?..

Диану перебил проводник, принесший кофе. Диана мило улыбнулась ему и попросила еще ликера. Когда тот ушел, Холодова вдохнула аромат кофе, сделала несколько глотков и зажмурилась.

— Хорошо… Мария и Ольга из хороших семей, образованны. Но… умом не блещут. Что не особо и важно при такой профессии.

Белкин толкнул Гоглидзе, тот в ответ подмигнул. Ну да, какая же женщина будет хвалить другую, пусть даже если надо дать объективную оценку! Диана хоть и опытный сотрудник, но все же женщина. Иголок и шпилек для других дам у нее с избытком.

— Виолетта. Эта поинтереснее. Себе на уме и цену знает. — Диана сделала вид, что не заметила переглядов тезок. — Пыталась подкатить ко мне — комплименты, похвалы… поняла, что я ее раскусила, но не обиделась. Вполне дружелюбна.

— И тоже никаких подозрений?

Диана пожала плечами.

— Если только не подозревать ее в попытке подружиться с японцами. Нет, господин капитан, наши дамочки явно не из тех, кто лезет в политику. Слишком увлечены собой, карьерой, работой. Да и не дурнушки, чтобы увлечься всякой дурью.

Проводник вновь постучал в дверь, с поклоном подал ликер, спросил, чего еще угодно господам и даме. Получил чаевые и ушел. Белкин выглянул наружу, проверил, нет ли кого поблизости, и закрыл дверь.

— А как тебе мужская часть группы? — спросил Щепкин. — Что скажешь о художнике?

— Господин спаситель?

— Не понял, какой спаситель? — нахмурился Щепкин. О неком спасении он слышал впервые. — В каком смысле?

Диана посмотрела на Гоглидзе.

— Ротмистр, не будете столь любезны?

Гоглидзе тут же наполнил рюмку ликером.

— Благодарю, Георгий. В качестве дижестива подойдет. Хотя я толком и не позавтракала. — Холодова попробовала ликер, блаженно прикрыла глаза.

Щепкин терпеливо ждал. Он знал, что Диана обожает игру, особенно если имеет нечто интересное. И что перевоспитать эту строптивую особу просто невозможно. Остается терпеть…


— Сереженька вчера поведал об эпическом подвиге Скорина. За день до отъезда на Зинштейна напала какая-то шпана. Хотели ограбить, а может, и убить. Как сказал Сережа, он испугался до того, что готов был напасть на них. Такая вот смелая трусость… Но тут появился Григорий и задал жару шпане. Они еле ноги унесли. Вот так! В благодарность за спасение Сережа решил угостить героя и в разговоре выяснил, что тот ко всему прочему художник. Как оказалось, не самый умелый, но все же подходящий.

Щепкин посмотрел на Диану, перевел взгляд на офицеров.

— Да он Геракл, наш худой художник, — скаламбурил Гоглидзе. — И скромник, молчал. Ну, теперь понятно, почему он здесь.

Белкин отметил недовольство на лице капитана, спросил:

— Думаешь, подстроено?

Щепкин пожал плечами.

— Трудно сказать. Сейчас не узнаешь. Уличная шпана вполне могла подстеречь Зинштейна, он легкая добыча. Ладно, поставим этот подвиг Скорину в плюс, как говорит Батюшин.

— М-м… вы бы видели реакцию публики на рассказ Сережи, — протянула Диана. — Дамочки кричали ура, бросали на Скорина такие взгляды… Кстати, это помогло Грише увести Ольгу к себе. Видимо, захотел наедине поведать о подробностях подвига…

Холодова допила ликер, довольно прищурила глаза, посмотрела на Щепкина.

— И судя по всему, ночь у них прошла замечательно.

— А ты откуда знаешь? — осведомился Щепкин.

— Так я утром успела переговорить с дамами. Поболтать, пооткровенничать. Не спала, как некоторые…

— И?

— Ну во-первых. — Диана коварно улыбнулась. — Григорий, как и вы, господин капитан, носит новомодные трусы.

Гоглидзе поперхнулся кофе, плеснул на столик. Щепкин сжал челюсти, от чего на скулах вспухли желваки. Белкин торопливо сунул нос в чашку, чтобы не засмеяться. А Диана невинно улыбалась, словно ничего не произошло.

— Дальше, — скрежещущим голосом проскрипел капитан.

— Такие коротенькие, выше колен, серого цвета, — язвила вовсю Диана. — Об этом мне поведала Ольга. А еще поведала, что Григорий чудо как хорош, полон мужской силы и что в его объятиях она позабыла обо всем. И что искусала одеяло, дабы не разбудить криком весь вагон… Не смотрите так, господин капитан. Сейчас двадцатый век, а не семнадцатый. Эмансипе, феминизм, свобода, равенство… А наша Оленька из самых рьяных сторонниц искренности.

— Это все?

Диана вздохнула, опустила глазки. И вовсе уж ангельским голоском выдала:

— Григорий явно сторонник силовой гимнастики, тело тренированное, атлетическое. Судя по тому, как он лихо расправился со шпаной, знаком с боксом или борьбой. А вдобавок носит оружие. Пистолет вроде наших браунингов или кольтов.

— О! — воскликнул Гоглидзе. — Да он башибузук! Вот так художник!

Щепкин задумался. В ношении оружия ничего странного нет. Многие сейчас таскают оружие, от велодога до нагана или кольта. Но сочетание столь видных характеристик вкупе с оружием наводило на мысль, что Скорин может быть не совсем тот, за кого себя выдает.

— Ответ на запрос придет в лучшем случае в Вятке, — вздохнул он. — Посмотрим, что это за художник с повадками Геракла. А пока надо последить за ним. Хотя он и так на виду. Но все же…

— Сделаем, — ответил Гоглидзе.

— Диана, что по другим?

Холодова равнодушно пожала плечами и ответила уже безо всякой игры и жеманства:

— Ничего примечательного. Не самый удачливый актер и начинающий режиссер, по молодости лет смотрящий на женщин то как на божество, то как на проститутку.

— Хорошо, — подвел итог капитан. — Тогда перейдем к плану первой акции. До Вятки не так уж долго. Давайте еще раз поэтапно с момента приезда. С самой остановки поезда.

5

В Вятку поезд прибыл точно по расписанию. Встал на первом пути у перрона. Глухо ударил станционный колокол, и к вагонам заспешили встречающие, вслед за ними носильщики.

Проводники заранее объявили, что стоянка здесь будет длиться шесть с половиной часов. Из-за ремонта путей и специальной санитарной обработки, которой подвергаются все поезда, идущие на восток. Где-то под Уралом свирепствует эпидемия тифа.

Долгая стоянка никого не обрадовала. Пассажиры приготовились коротать время в нехитрых занятиях, но тут возникли три господина представительного вида и вручили почти трем десяткам пассажиров первого класса пригласительные на банкет, который устраивал губернатор Вятки в честь какого-то местного юбилея.

Среди приглашенных были и японцы. Им уведомления вручил со всеми возможными реверансами личный помощник губернатора.

Через час присланные кареты уже отвозили приглашенных к самому дорогому ресторану города — «Петергофу».


Съемочная группа прибыла на банкет практически в полном составе. Их также пригласили, сопроводив предложение просьбой самого «земского врача», как иногда за глаза называли губернатора.

Сидеть на вокзале и в местной гостинице никто не хотел, да и Щепкин активно созывал на банкет, так что кареты увезли всех. За хлопотами и гамом как-то упустили из виду отсутствие одного человека — оператора Григория Белкина. Впрочем, и без него всем было весело. Тем более Белкин, как сказал тот же Щепкин, слегка перебрал и теперь поедет разве что к местному эскулапу.


Банкетный зал ресторана был подготовлен к торжеству загодя, гостей встречали у входа, провожали в просторный холл, где к их услугам были легкие закуски, вина. Вдоль стен стояли диваны. Были открыты отдельные кабинеты для курящих.

Гостей развлекал оркестр местного театра, наигрывая популярные мелодии и вальсы.

Пассажиры с любопытством рассматривали интерьер ресторана и приглашенных — местную знать, офицеров гарнизона, чиновников, их дам. Последние вызывали ехидные усмешечки столичных барышень — и наряды прошлого века, и поведение. Да и статью местные дамы больше напоминали почтенных матрон, тогда как в Петербурге и в Москве в моде стройные, худые, больше похожие на француженок.

Кстати, и француз здесь был — из военной миссии, молодой мужчина в отменно пошитом костюме с моноклем в левом глазу и с тонкой тросточкой.

С некоторым удивлением Щепкин обнаружил рядом с ним художника Скорина. Тот вполне бегло говорил с французом на его языке, щеголяя некоторыми словечками, бывшими в ходу на берегах Сены и Луары. Непрост этот «плохой» художник, совсем непрост. А ответы на запросы по поводу участников группы из столицы пока не пришли. Видимо, составляют. Или просто некогда из-за наплыва других дел. Хотя Батюшин и обещал, что помощь будет всемерной…


Появление актрис из группы внесло определенное оживление в обстановку. Яркие наряды, привлекательная внешность, свободные манеры заставили подавляющее большинство мужчин обратить на них взгляды. Досталось и Диане, разодетой по последней европейской моде.

Среди местных дамочек прошло явное волнение. Они не привыкли оказываться в тени приезжих красоток, и такое положение вызывало в них явную зависть и скрытую неприязнь к гостям.

Обстановку разрядил распорядитель банкета, пригласивший гостей в зал. Отложив разговоры на потом, все потянулись в широко раскрытые двери.

Именно в этот момент в дверях появились помощник японского посла Хиро Идзуми, его секретарь Кинджиро с портфелем в руке и советник Горо. Раскланиваясь во все стороны, они прошли по центру холла, где были встречены распорядителем и препровождены в зал.

Щепкин, Диана и подошедший к ним Гоглидзе проводили процессию ленивыми взглядами, после чего переглянулись. Охрану свою Идзуми оставил в поезде. А вот портфель… не в нем ли похищенные документы?!


Губернатор появился, когда гости встали вокруг столов, напротив табличек с фамилиями. Оркестр выдал короткий туш, распорядитель громко объявил о появлении первого лица губернии, и под аплодисменты тот вошел через вторые двери.

Губернатор поприветствовал гостей, сказал короткую речь, из которой многие узнали, что банкет организован в честь годовщины создания губернии. И хотя дата не круглая, все равно повод торжественный, и его надобно отметить как положено, несмотря на войну. Посему губернатор приветствует всех гостей, в том числе иностранных, и желает им хорошо погулять и отобедать…


— Интересно, с юбилеем это он теперь придумал или сразу было задумано? — шепнула Диана на ухо Щепкину.

Тот пожал плечами.

— Какая разница. Ему было велено устроить банкет и пригласить пассажиров поезда. Вот и старается. И будет дальше стараться.

— А что так?

— Влип господин губернатор. Не сказать, что особо сильно, но все же. Здешние купцы устроили прямой саботаж, поставив в армию негодные материалы, а кое-кто, получив деньги, и вовсе не поставил ничего. А деньги откуда шли? Из казны, за которую губернатор отвечает головой… или креслом. В жандармском на него целое досье составлено. Но ходу пока не дают. Губернатор это знает, потому и помогает без разговоров. Понимает, если что — лишится не только должности. Хотя… высочайшее указание может и не поступить. Тут как повезет…

Щепкин оборвал себя, уловив окончание вступительной речи губернатора. Диана спрятала лицо за веером, хихикнула.

— А он и впрямь был земским врачом?

— Был. Кстати, человек неплохой, совестливый. Но местные помощники подвели. Вывели на продажных купцов. А во время войны срыв поставок… сама знаешь.


После губернатора выступили представители местной знати, промышленники, актер и даже старший брат знаменитого Васнецова Виктор — тоже художник, получивший несколько лет назад потомственное дворянство.

Только после этого гости сели за стол и губернатор лично поднял тост за победу русского оружия и за великий русский народ, который, даст бог, сломит шею кайзеровскому супостату. На тост ответили троекратным «Ура!».

Начался собственно банкет. Сразу пошли застольные беседы, большей частью о войне, о новостях с фронтов, о проблемах России. Оркестр играл совсем тихо, не мешая гостям разговаривать. Впрочем, на него никто и не обращал внимания.


Застольные беседы вновь прервал губернатор. Он поднял тост за союзников России в войне и пожелал им долгих лет жизни, а также побед их армиям на полях сражений. Начал губернатор с Идзуми, приподняв бокал. Тот встал, торжественно поклонился и тоже отсалютовал бокалом. Потом губернатор упомянул французов, уважив представителя военной миссии, а затем сказал слова благодарности и Джеку Брауну, как представителю Северо-Американских Штатов.

Браун из уважения к русскому губернатору вынул сигару изо рта и отвесил поклон, ответив тостом в честь русских солдат. Гости вновь дружно зааплодировали, оркестр заиграл туш.


Гоглидзе, успевший обойти почти треть зала и переговоривший с десятком гостей, подошел к Щепкину и Диане.

— Как думаете, документы при них?

Капитан посмотрел на портфель, стоящий на небольшом стульчике подле Кинджиро. Уклончиво пожал плечами.

— Выпускать документы из поля зрения Идзуми не рискнет. С другой стороны, тащить их сюда тоже не очень умно.

— В вагоне охрана два человека, — сказал ротмистр. — Маловато. Хотя документы наверняка спрятаны в сейфе.

— Вот и узнаем, — ответил Щепкин. — А пока по плану. Георгий, на тебе местные. Мы подключимся в конце. Только на рожон не лезь.

Гоглидзе сверкнул очами, усмехнулся, взял руку Дианы, поцеловал ее, подхватил со стола бокал с шампанским.

— Я сегодня пью за прекрасных дам! До дна! Сударыня!..

Он удалился, нарочито поигрывая плечами и приветствуя кого-то из новых знакомых. Щепкин проводил его взглядом, посмотрел на Диану. Та перехватила взгляд одного из местных воротил и ответила на поклон поднятием бокала.

— Дамы и господа! Внимание! В честь наших дорогих гостей поет золотоголосая Дарья Бурлакова-Загорская!

За столами зааплодировали, кто-то крикнул «браво!».

На сцене появилась стройная молодая женщина в красивом сиреневом платье. Роскошные русые волосы уложены в затейливую прическу, на красивом с тонкими чертами лице выделяются зеленые глаза. Ярко-алые губы чуть разведены в легкой улыбке.

Она была хороша, эта местная прима, и красотой легко могла посоперничать со столичными дамами.

Щепкин отметил легкую тень недовольства на лице Дианы и повернулся к сцене, не забыв бросить взгляд на Идзуми. Японский дипломат тоже смотрел на певицу, прищурив и без того узкие глаза. А его секретарь, проявляя бдительность, смотрел на портфель и на соседей.

Потом Дарья запела, и капитан погрузился в ее чарующий голос.

6

Обходящих состав медиков и санитаров сотрудник японской дипмиссии Хэчиро Касуми заметил издалека, когда выглядывал в окно. И их появление возле тамбура встретил спокойно. О визите медиков предупреждал сам Идзуми. Он же велел встретить их, провести по вагону, не мешать выполнять свои обязанности, но без контроля не оставлять.

Касуми приказ понял и вместе с напарником Ючи Кихо внимательно смотрел и за вокзалом, и за подходами к вагону. Когда медики подошли к тамбуру, Касуми встретил их поклоном и на скверном русском, но с уважением в голосе спросил:

— Что нада, гаспадин?

— Санобработка, — ответил первый медик, закутанный в белый халат и с марлевой повязкой на лице. — Всего состава. Приказ по дороге.

За спиной медика стояли еще четыре человека, двое с небольшими металлическими емкостями, из которых тянулись резиновые шланги, и двое с небольшими баллонами. Все в белой форме, на лицах повязки, на головах белые врачебные шапочки.

Касуми отошел назад и сделал приглашающий жест.

— Дипломаты… миссия Япония… сопровождать… — он указал на себя и на стоящего в коридоре вагона Кихо.

— Как хошь. Только это наденьте.

Медик протянул Касуми две марлевые повязки и строго сказал:

— Глаза берегите. Близко к распылителю не стоять! Ну, показывайте!


К своей работе медики относились серьезно и добросовестно. Обошли все помещения, заглянули во все закутки, опрыскали буквально все, включая диваны и лежаки, а также пол и стены в тамбурах. Работали попарно, из-за чего японцам пришлось сопровождать каждую пару отдельно. Пятый член команды медиков немного отстал, но все время был на виду, держа в руках запасные канистры, а на плече сумку.

Купе Идзуми японцы сперва открывать не хотели, но медики на вполне понятном языке с применением жестов дали понять: «Твоя моя пускай и рот не раскрывай. А то будешь хоронить свой начальник в предгорьях Урала лично и без лопаты». Столь убедительные аргументы вкупе с еще более убедительной «японой матерью» и «иди нах!» сделали свое дело. В купе медиков пустили, и они добросовестно обработали его, опять же заглянув во все щели.

Именно в этот момент растворы в канистрах закончились и помощнику пришлось менять их на ходу. При этом возникла небольшая толчея в коридоре и в дверях. Японцев немножко невежливо подвинули, потом попросили «здесь подержать, тут наклонить, глаза прикрыть и рот не разевать и вообще не дышать, а то ненароком…»

Из-за суматохи и непонимания японцами тонкостей процесса те на несколько секунд упустили из виду помощника медиков. А тот ловко и почти мгновенно проверил сейф в купе, заглянул в вещевой ящик и под откидной лежак. Ничего интересного не обнаружил, взял у медика канистру и первым пошел к дверям.


Касуми и Кихо вздохнули с облегчением только после того, как русские убрались, оставив после себя запах хлорки и какого-то ядовитого раствора, от которого немного слезились глаза и першило в горле.

Почихав и утерев носы, японцы тут же бросились осматривать вагон, ища посторонние предметы, а также проверяя сохранность имущества. Хвала духам и Будде, все было на месте! А посторонних вещей не обнаружено. Можно спокойно ждать господина помощника посла и его свиту с торжества.


Обмануть японскую охрану было делом не самым сложным. Белкин под видом помощника медиков побывал всюду, осмотрел вагон, но, к сожалению, не нашел документов. А взламывать сейф не стал — не то время, да и японцы начеку.

Зато успел установить в нескольких местах зажигательные заряды. Обнаружить их японцы не могли, для этого пришлось бы лезть в технические люки и в конструкцию санузлов.

Основные заряды Белкин расставил заранее, еще когда медики начинали обход состава. Пришлось сперва поползать под вагоном, соблюдая осторожность, а потом залезать на крышу. Но зато теперь все было готово для второй части операции. Если, конечно, до нее дойдет дело, то есть на банкете Щепкин не сумеет завладеть портфелем японцев. Или в нем не окажется документов.

Наскоро помывшись и переодевшись, Белкин поспешил в ресторан. По пути он прополоскал рот коньяком, промокнул им платок, принял несколько пьяный вид и с довольной улыбкой вошел в двери ресторана, поигрывая тростью. Ну, где там банкет? Не все еще выпили?


Где-то часа через два банкет стал все больше превращаться в грандиозную пьянку, правда, в рамках всевозможных приличий. Губернатор, наговорив немало добрых слов, уехал, не забыв поздравить еще раз всех с праздником. Вместе с ним как по команде исчезли несколько важных чиновников. Видимо, понимали, что их присутствие никого не интересует.

После чего застолье стало более раскованным и откровенным. Так же радовала своим вокалом Дарья Бурлакова, выступал еще какой-то певец, но не получил и половины аплодисментов, что услышала в свой адрес Бурлакова.

Оркестр старался вовсю и в какой-то момент наиболее прогрессивные из гостей, конечно, молодежь, перешли к танцам. Тут же выстроилась очередь желающих повальсировать с Дарьей. Несколько меньше было кавалеров, пригласивших на тур девушек из съемочной группы. И уж почти никто не хотел вести в танце местных матрон, отчего те помрачнели и бросали на заезжих красоток далеко не дружественные взгляды.

Гости разбились на компании, кто-то занял прилегающие комнаты, кто-то оккупировал диваны в углах, остальные остались за столами или вышли в холл.

Щепкин и Гоглидзе успевали всюду, то разговаривая с Зинштейном и его помощником, то рассуждая на тему военных успехов русской армии с офицерами гарнизона, то слушали глубокомысленное вещание слегка перебравшего купца первой гильдии Жарова. Кстати, этот делец и был на крючке жандармского управления из-за недопоставок заранее проплаченных товаров для армии.

Здоровый, излишне дородный купец с окладистой бородой, большими навыкате глазами и короткой по последней моде стрижкой привлекал к себе внимание громкими изречениями и здравицами в честь государя императора, его семьи и славы русского оружия.

На купца с плохо скрываемым презрением смотрели офицеры, но говорить что-то против не смели. Или просто не хотели задевать этот ходячий мешок с деньгами.

Зато Жаров, перебрав все тосты и здравицы, вдруг решил станцевать с самой Дарьей Бурлаковой, пренебрежительно оттеснив очередного поклонника. Певица с недоумением посмотрела на купца, холодно бросила несколько слов и отвернулась.

Жаров побагровел, но сдержал себя. Постоял несколько секунд на месте, тяжело повернулся, едва не сбив с ног поклонника, и пошел прочь.

— Опять отшили Никитку, — шепнул на ухо Щепкину Гоглидзе. — Я уже слышал о его несчастной любви. Он вроде бы как трижды делал предложение Бурлаковой и даже денег давал на театр. И что-то там еще… Но Дарья его даже не слушала. Такого борова в мужья?.. Бр-р!..

— Японцы пока сидят, — сказал Щепкин. — Чин чином. Этикет блюдут.

Его взгляд остановился на Идзуми, рядом с которым сейчас сидел французский дипломат. О чем они говорили, слышно не было, но беседа шла ровно, спокойно. Секретарь посла и советник по культуре были рядом, однако не вмешивались. Хотя с Горо пытался завести разговор кто-то из гостей, но тот отвечал хоть и вежливо, но неохотно.

— Когда начнем?

Капитан с сомнением посмотрел вокруг. План предусматривал небольшой конфликт кого-то из гостей с японцами. Тогда можно под шумок и портфель отобрать. Но только не в зале. Надо как-то убрать их отсюда и развести по сторонам. Как?


К офицерам подошла Диана, сопровождаемая Зинштейном и молоденьким подпоручиком. Офицер бросал на девушку столь страстные взгляды, что Щепкин едва сдержал улыбку. Бедный Ромео, он не знает, что вместо Джульетты влюбился

в Екатерину Медичи. Лучше бы уж ухлестывал за Дарьей Бурлаковой. И кто ей такой псевдоним придумал? Бурлак — не самая лучшая профессия предков. Или это в пику общественному мнению? Интересно, певица не сочувствует социалистам и прочим народным спасителям?

Капитан посмотрел на подпоручика еще раз и вдруг понял, как можно вывести ситуацию из тупика. Не шедевр, но почему не попробовать?

Он кивнул подошедшим, отозвал ротмистра в сторону и быстро объяснил план. Гоглидзе покрутил ус, покивал и исчез в толпе.


Минут через двадцать японцы покинули стол и вышли в соседнее помещение. Здесь к ним подошли Дарья Бурлакова, руководитель театра и еще несколько человек, среди которых были француз и Джек Браун.

Француз и начал разговор, представив Дарью японцам, а потом сказал, что певица планирует гастроли по Дальнему Востоку и, возможно, захочет поехать в Маньчжурию. Не подскажет ли господин дипломат, как лучше организовать это дело и может ли быть вообще интересно выступление русской певицы там?

Идзуми охотно поддержал разговор, высказал несколько комплиментов таланту певицы и предложил взять на себя устройство гастролей с японской стороны. И вполне определенно заявил, что, конечно, выступления Дарьи пройдут с большим успехом. Ее красота и вокальные данные тому гарантией.

Потом, извинившись, Идзуми пошел к выходу, оставив с певицей и ее спутниками своего секретаря и советника Горо.

В это же время в другом конце зала прилично перебравший, но еще уверенно стоящий на ногах купец Жаров слушал рассуждения офицеров: действительно ли японцы увезут Бурлакову с собой и не останется ли та после гастролей в Японии. Мол, узкоглазые хоть и азиаты, но в русской красоте понимают. И такую яркую особу, как Дарья Бурлакова, не пропустят.

Жаров вновь налился краской, а тут еще кто-то из промышленников средней руки с насмешкой бросил:

— И тогда не видать тебе, Никита Ерофеич, Дарьюшки, как ушей. Японец-то тощ и стар, а тебя побил. Как есть побил…

Купец повел красными глазами на промышленника, захрипел, шарахнул кулаком по столу:

— А тебе, Виктуар, не видать кредита, как бог есть!

Промышленник закашлял, махнул рукой, но вымолить прощение у Жарова не успел. Хлопнув еще рюмку водки, Жаров направился в соседнее помещение, откуда отчетливо доносился заливистый смех Бурлаковой.


Щепкин, совершая променад по залу и соседним помещениям, сумел незаметно подойти ближе к Кинджиро и Горо, стоящим в большой компании. Там шел разговор на тему искусства в России и в Японии. Капитан ловко сманеврировал, обогнул столик и нечаянно задел локтем проходившего мимо официанта. Тот едва не уронил поднос, неловко качнулся и толкнул в спину Кинджиро, а стоявшего рядом офицера в плечо. Возникла небольшая заминка с огорченными восклицаниями, ахами и охами. Официанта грубовато поставили на ноги и велели исчезнуть. Офицер и один из гостей стали извиняться перед Кинджиро, тот вежливо отвечать, кланяясь и прижимая левую руку к груди. Дарья Бурлакова огорченно ойкала.

И никто не обратил внимания, что Щепкин, играя роль еще одной невинной жертвы столкновения, в короткий миг успел ладонью подбить портфель под днище.

Он тут же отшагнул назад, спрятался за официанта, а потом поспешил прочь из помещения. Следовало срочно остановить Гоглидзе и выйти в зал подальше от японцев. Но было уже поздно.


Гоглидзе возник у другого входа в помещение, встал неподалеку, взял со столика бокал с шампанским и поймал взгляд Щепкина. Капитан не успел дать знак «стоп», когда в помещение буквально влетел Жаров и, сметая все на своем пути, направился к японцам.

Следом за ним шли пять или шесть человек из гостей. Среди них были как прихлебатели купца, так и его противники. Все ждали развязки, зная вздорный и взрывной характер Жарова и его полное неумение отступить в сторону. Не зря в городе купец носил прозвище Бык. Тот, который норовит проломить стену, но не идти в ворота.


Жаров сразу увидел Бурлакову и двух японцев, что стояли рядом. Вокруг толпились люди, но купец не обращал на них внимания. Улыбку на лице Дарьи он тоже узрел, раздул ноздри, наклонил вперед голову, став и впрямь похож на разъяренного быка. Раздвигая плечами гостей, пошел вперед. Кто-то, недовольный толчком, возмущенно воскликнул, кто-то отступил, не желая связываться со злопамятным богатеем.

Жаров бесцеремонно отодвинул директора театра, подвинул француза, смазал взглядом Бурлакову и проревел:

— Что, своих баб не хватает, на наших заритесь? Сахалин отняли, Порт-Артур отняли, теперь и баб подавай? Накося выкуси!

Он сунул под нос Кинджиро сложенные дулей пальцы. Тот отстранился, брезгливо отодвинул руку купца от себя и на плохом, но вполне понятном русском произнес:

— Я не панимаю, что вам нада?

— Не понимаешь, обезьяна?

— Никита Ерофеич, опомнитесь! — воскликнул кто-то. — Непотребное творите! Гостей обижаете! Что о нас подумают…

— А мне плевать, что подумают! — рявкнул Жаров. — Пусть своих понужают, а к нашим не пристают!

— Как вы смеете?! — вскричал подошедший поручик в форме артиллериста. — Оскорблять женщину? Да я вас…

Поручик вышел вперед и грудью заслонил певицу, а Жаров с поразительной ловкостью махнул рукой и угодил кулаком в челюсть офицера. Удар у купца вышел на славу, офицера унесло к столу. Жаров повернулся и махнул еще раз, желая врезать японцу.

Кинджиро легко уклонился, сделав маленький шажок назад. Кулак купца просвистел перед ним.

— Остановитесь, господа! — вновь крикнул кто-то. — Это возмутительно!

Жаров взревел и попер вперед, нанося новый удар. Кинджиро опять ловко уклонился, но на этот раз подставил ногу, и купец, потеряв равновесие, начал падать. От удара о пол его спас стул, приняв на себя немалый вес. Дерево треснуло, но выдержало. Купец пригнулся и прыгнул на Кинджиро. Японец отточенным пируэтом вывернулся из-под удара, перехватил Жарова за ворот пиджака и подтолкнул его к стене.

На этот раз стула на пути не оказалось, и Жаров врезался в стену. Звук вышел глухим и протяжным. Купец на несколько мгновений впал в прострацию.

— Да что же это, православные! — завопил кто-то из прихлебателей Жарова. — Русского японцы бьют! Да не бывать тому! А ну!..

Говоруна успокоил поручик, врезав тому по уху. Но другие подпевалы купца бросились на поручика и на японцев. Бурлакова взвизгнула и отскочила в сторону.

— Полиция! — голос директора театра дал фальшь. — Вызовите полицию, господа!

Грозившая начаться свалка была приостановлена французом, вставшим на пути нападавших и закричавшим на вполне сносном русском:

— Мы же союзники, господа! Нельзя так!

Кулак одного из нападавших угодил французу в грудь и отбросил в сторону, на Брауна. Тот с трудом удержал немалый вес поверженного союзника, попробовал усадить того на стул. Ему неожиданно помогли, американец обернулся и увидел оператора Белкина, возникшего словно из ниоткуда.

— О, мистер Григорий! Что это ест?

Американец кивнул на дерущихся.

Белкин бросил взгляд на центр помещения. Поручик-артиллерист сдерживал натиск двух молодых мужчин, Кинджиро и Горо отбрасывали от себя еще двоих, остальные пытались их разнять, но получали удары с двух сторон.

А еще он увидел, как Щепкин подошел к Гоглидзе и что-то шепнул ему на ухо. Отчего ротмистр сразу перестал улыбаться и встревоженно наклонил голову.

— Это есть русская национальная забава, — ответил Белкин американцу, — кабацкая драка называется. Чтобы скучно не было.

— Кетч? Бокс? — оживился Браун. — О’кей!

Браун молодецки повел плечами и вдруг быстрым коротким ударом врезал набежавшему стороннику Жарова в челюсть. Того унесло в сторону.

— Ай лайк бокс! Йес!

Второй удар отправил в нокаут еще одного драчуна. Браун шагнул вперед, задев плечом Горо. Тот мягко и быстро развернулся, выставил вперед ногу и выбросил левую руку, перехватывая руку американца. Тот замер, виновато кивнул:

— Сорри!

Горо улыбнулся в ответ и неожиданно пропустил удар очнувшегося Жарова. Купец взревел и собрался было идти дальше, но жесткий хук слева Брауна вновь отправил его в забытье.

— Спасиба, — по-русски поблагодарил Брауна Горо.


В этот момент раздалась трель полицейского свистка и в помещение ворвался полицмейстер в сопровождении двух городовых.

— Пр-рекратить! — рявкнул полицмейстер. — Как не стыдно, господа! А еще знатные люди! Па-апрашу всех на выход! Всех!

Он указал взглядом на Жарова, и того под руки подхватили городовые. Потащили к выходу, невзирая на недовольное бормотание его сторонников.


Белкина из помещения вытащил Щепкин. Буркнул: «За мной» и поспешил в холл. Там уже стоял Гоглидзе, хмуро глядя по сторонам. Диана еще разговаривала с Зинштейном и кем-то из гостей. Остальные члены съемочной группы сидели за столом в окружении офицеров и почитателей синема. Разговор явно шел о съемках.

— В чем дело? — недоуменно прошептал поручик. — Все было готово. Как вы так ловко устроили бучу?..

— Впустую, — вздохнул Щепкин.

— Почему?

— Портфель пустой.

Белкин удивленно воззрился на капитана.

— Совсем?

— Ну, может, там что-то и лежит, но уж точно не похищенные документы. Я успел взвесить его. Легкий, тонкий… Пусто.

— А японцы?

— Кинджиро ничего не заметил. Там полсекунды было…

— Обманули нас япошки, — прогудел Гоглидзе. — А я так хотел проверить этих… дипломатов в деле.

Капитан окинул холл взглядом, повернулся к Белкину.

— У тебя как?

— Все готово. Заряды заложены, емкости тоже.

— Не найдут?

— Если только вагон разберут! — довольно осклабился поручик. — Чисто сделал. Охрана глазами лупала, чихала и смотрела на медиков.

Щепкин кивнул, вытащил часы, сверил время.

— Тогда второй вариант. Надо идти…

— А здесь? — спросил Гоглидзе. — Надо посидеть, нельзя же сразу убегать.

— Посидим… полчаса. Еще Зинштейна надо вытащить и остальных. А то поклонниками обложился, не подойти. Рановато славу искать…


Инцидент с японцами наделал шуму. Помощник губернатора лично приносил им извинения, уверял, что виновных накажет, и просил дипломатов не держать зла. Тут же японцам были преподнесены дорогие подарки — собольи шубы, ящик с водкой, бочонок черной икры. Видимо, чтобы обмыть шубы и закусить.

Дарья Бурлакова прослезилась и расцеловала Идзуми и Кинджиро. Горо поцелуи певицы не достались, но тот обиды не выказал. Зато поцелуи достались французу и Брауну. Американец еще поцеловал Дарье руку и пообещал пригласить ее на гастроли в Штаты.

Идзуми после перешептывания с Кинджиро и Горо тоже поблагодарил француза и американца за помощь, долго кланялся и заверял в дружбе. Браун пожал ему руку, назвал союзником и предложил выпить.

Инсценированная Щепкиным и Гоглидзе свара хоть и не принесла ожидаемого результата, но все же завершилась удачно. Помог Браун, его вмешательство стало решающим, а из-за того, что американец постоянно был со съемочной группой, японцы теперь и вовсе перестанут подозревать тех в противодействии.

Недовольными исходом дела были Жаров и его прихлебатели. Но тут ничего не попишешь, купец явно перегнул палку, и попытка нападения на японских дипломатов вряд ли сойдет ему с рук. Помощник губернатора заверил в этом всех. Да и его приспешников ждало наказание. Полицмейстер отвез тех в околоток и велел держать до утра.


После примирения банкет свернули. Пассажиры поехали к вокзалу, местные — по домам или ресторанам, продолжать веселье.

Щепкин с офицерами присоединился к Зинштейну и Диане, выпил за русский синематограф, а потом увез всю компанию на вокзал.

До отхода поезда оставался час…

7

— Надо было отравить их. Да хотя бы одного. Диана преподнесла бы бокал, японец бы жахнул…

— А потом бы они сложили два плюс два и поняли бы, кто за ними следит.

Щепкин перебил хмурого Гоглидзе, открыл новую бутылку минеральной воды и наполнил стакан. После банкета почему-то хотелось пить. Хотя там капитан толком ни поесть, ни выпить не успел.

— Какой смысл травить одного или двух, если при них не было документов.

— Значит, они подозревают, что за ними следят?! — вставил Белкин.

— Догадываются. Это и понятно, коли везут такие документы. Но кто именно, пока не знают. Поэтому подозревают всех, — капитан опустошил стакан, отодвинул его. — Хотя нас подозревают меньше. И Браун помог, и легенда хорошая.

— Тогда второй вариант, — ротмистр выглянул в окно, посмотрел на мелькающие деревья и кустарники, скривил губы. — Хотя мне эта езда уже поперек горла.

— Да мы только отъехали! — хмыкнул Белкин. — Еще пылить и пылить.

— Потому и надоело.

— Хватит! — капитан решительно хлопнул ладонью по столу. — Чего как бабы!.. Теперь так — никаких рывков, все просто. Спит, едим, ходим в ресторан, мило улыбаемся всем. Особенно японцам. Играем в синема с нашим режиссером и его свитой. И ждем. А за Екатеринбургом… надеюсь, этот вариант сработает. В запасе почти сутки.

— Японцы фортель какой-нибудь не выкинут? — с сомнением проговорил Белкин.

— Какой фортель? С поезда сойдут? Документы сожгут? — капитан криво усмехнулся. — Им надо целыми до Владивостока добраться и до своих. А после шума на банкете они теперь ни на какие приглашения не ответят. Такое только раз бывает. Ладно, сейчас отдыхать. Кого как, а меня в сон клонит.

Щепкин глянул в окно. Там стремительно темнело.

— День выдался долгим.

— Какая еще ночь будет, — подкрутил ус Гоглидзе. — Кстати, а что там по нашим актерам и прочим? Сведения не пришли?

— Пока нет. Видимо, собирают. Думаю, в Перми получим. Диана куда ушла, к Зинштейну?

— Да. Тот вроде как чтение сценария устроил, — ответил Белкин. — Говорил, надо эпизоды проработать. А никто уже ничего не хочет после банкета. Женщины капризничают, мужики мяту жуют.

— Зачем? — не понял Гоглидзе.

— Темный ты человек! Чтобы запах перегара отбить. И петрушку тоже жуют.

— Где они ее нашли осенью?

— Ну, значит, только мяту.

— Идите. — Щепкин зевнул, прикрыл кулаком рот. — В сон клонит. — Отоспитесь, завтра день тоже будет трудным.

Он простился с офицерами, закрыл дверь, решил сперва сходить посмотреть, что там делают Зинштейн, Диана и остальные, но желания идти куда-то не было. И капитан лег на спину, прикрыв глаза, стал проигрывать минувший день еще раз. Подробно.


…В сон тянуло и Идзуми. Банкет выбил его из привычного графика и вместо послеобеденного отдыха тот вынужден был сидеть за столом, слушать тосты и поднимать бокал. Однако Идзуми не мог позволить себе лечь спать, пока не будут прояснены все вопросы.

Поэтому, выпив чашку крепкого чая, помощник посла подробно расспросил своих людей о произошедшем в его отсутствие.

— Пять человек обошли весь вагон, опрыскали все, включая тамбур, потом проверили вентиляцию и ушли, — докладывал Касуми. — Оружия при них мы не заметили, посторонних предметов тоже. Кроме пяти медиков, в вагон никто не входил. Из виду никого не выпускали. Но пришлось пустить их в ваш вагон, Идзуми-сама. Извините нас.

Идзуми повел рукой. Извинения были лишними, все сделано верно.

— Что-то еще?

— Больше ничего. После никто к вагону не подходил.

— Вы проверили вагон?

— Дважды, перекрестно. Никаких посторонних предметов. Смотрели везде, особенно в вашем купе.

Касуми вновь поклонился, принося извинения за бестактность. Но Идзуми вновь не обратил внимания на его поклон. Это тоже мелочи.

Он посмотрел на Горо. Тот шагнул вперед.

— Обрабатывали весь состав, это точно. Вчера и позавчера так же обрабатывали все поезда, идущие на восток. В местной газете было сообщение о подозрении на эпидемию. О прекращении поставок мяса и молока из восточных губерний ничего неизвестно.

— Я чувствую запах хлорки. — Идзуми вдохнул, прикрыл глаза. — Можно считать, что это не была попытка отравить нас или провести обыск. Хорошо, с этим все. Кинджиро, вам показались странными ссора на банкете и агрессия этого купца?

Секретарь секунду подумал, отрицательно качнул головой.

— Нет, Идзуми-сама. Купец был в ярости, это трудно имитировать. Он дрался всерьез. И бил тоже.

— Портфель никто не пытался отнять?

— Никто. К нему и не подходили. Я не выпускал его из рук.

Идзуми посмотрел на висящую на вешалке шубу. Соболиная, настоящая. И водка настоящая, и икра. И извинения помощника губернатора были искренними, и испуг его тоже. И этот американец, по словам секретаря, ударил купца всерьез. Хороший профессиональный удар боксера. Все же сильная вещь этот бокс. Очень развита техника рук. Не хуже, чем в китайском боксе, а то и лучше. Вот только ноги не используют и бросков нет совсем. Сразу видно, бокс вышел не из дворянского искусства, как, например, дзю-дзюцу или европейская борьба. В боксе все изначально поставлено для боя без доспехов. Как и в карате.

Но это сейчас неважно. Важно, что драка в ресторане и санитарная обработка поезда — не элементы игры русской контрразведки. Хотелось бы в это верить. Но верилось не совсем.

Беда старых разведчиков — они шарахаются от своей же тени и видят подозрительное в самом обычном. Как гласит старое правило — если по утрам тебе кажется, что ночью за тобой следили, — уходи на покой. Это сигнал, что нервы больше не могут выдержать нагрузки. А значит, близок провал.

Идзуми отправил охрану на пост, довольно сложил руки на животе.

— Если русские и искали документы, то не нашли их, — позволил он себе легкую улыбку. — Это радует.

Горо и Кинджиро так же сдержанно раздвинули губы.

Документы Идзуми прятал лично, учитывая психологию тех, кто мог их искать. Он приклеил их липкой лентой к днищу сейфа. От случайного взгляда тайник защищала внешняя стенка дверцы сейфа. А зазор между ней и полкой всего в палец толщиной. При беглом осмотре не найти. Ведь всегда сперва ломают сейф. А когда нет времени и на это — ищут где угодно, но только не под ним.

— Позвольте спросить, Идзуми-сама, — склонил голову Кинджиро. — Вы действительно готовы организовать гастроли этой русской певицы? Надо ли мне навести справки?

Идзуми не сразу вспомнил свое обещание Бурлаковой Дарье, хищно улыбнулся.

— После возвращения из Токио я подумаю об этом. Почему бы и нет, хорошая музыка, как хороший обед, — всегда к месту. Тем более, когда поет молодая девушка. Хотя она и не гейша, но вполне способна разжечь огонь в мужчине. Русские актрисы такие страстные… не так ли, Иоши-кун?

Кинджиро смутился, ловя откровенно веселый взгляд Идзуми и замечая улыбку на лице Горо.

— Я храню верность своей жене, Идзуми-сама. И для нее берегу свой огонь. Тем более, скоро ее увижу.

Идзуми перестал улыбаться, довольно заворчал:

— Верность дому — всегда правильно! Мужчина может развлечься вдали от Родины, но дома он должен проявлять уважение к своему имени.

Идзуми отпустил секретаря и советника, сам налил себе чаю, приложил пальцы к горячей чашке, зажмурился от удовольствия и посмотрел в темень окна. На миг представил себя там, среди ветра и дождя, в грязи и мраке.

Невольно поежился. Нет, только в молодости тяготы и невзгоды можно переносить с легкостью. В зрелом возрасте более пристойны покой и уют. И это правильно…

8

Волосы Акины как мягкий шелк, хочется гладить, целовать, ощущать их аромат и свежесть. Василий осторожно тронул губами локон, закрыл глаза.

— Васири, ты дрожишь.

— Да?

— У тебя дрожит рука. Что ты?

Акина поворачивает голову и смотрит на Василия недоуменным взглядом. Но губы предательски разъезжаются в улыбку. Хмелея от близости девушки, Василий наклоняется и хочет поцеловать ее. Но та выставляет вперед ладонь.

— Нет. Васири, нельзя.

— Почему?

— Неприлично. Тут люди.

Василий смотрит по сторонам. В старом саду ни души, только внизу у ручья слышен колокольчик бродяги, но до него добрых сто шагов. А то и двести.

— Акина, мы одни. Я люблю тебя, мой весенний цветок.

Девушка смеется, гладит Василия по щеке и вдруг целует сама. Василий от неожиданности замирает, осторожно касается губами ее губ. Руки сами обхватывают девушку за плечи.

— Я…

— Тс-с… тише. Не надо говорить.

— Я увезу тебя, Акина. Обратно в Токио. А потом в Россию.

— Отец не отпустит. Он не позволит выйти мне замуж за иностранца.

— Я подданный империи. Я учусь в Токио, знаю язык.

— Ты русский, Васири. Отец не очень любит русских.

— Это из-за войны? Да? Тогда убежим. Я заберу тебя…

Он вновь целует девушку, вдруг ощущает на губах соленое.

— Что ты? Ты плачешь?

Акина старается выдавить улыбку и утирает слезы ладонью.

— Я не могу ослушаться отца. Я люблю его.

— А меня? Меня любишь?

— Вася… — вдруг выговаривает девушка, впервые называя его так. Звучит чисто, без акцента. — Вася, я люблю тебя, но не могу стать твоей. Я не хочу огорчить отца и маму. Их воля — закон.

— Не следуй закону слепо — так меня учили.

Акина кладет руки на широкие плечи юноши, целует его в нос и губы, приникает к груди.

— Я не могу! Не могу!.. Я буду ждать тебя, Васири… мой Вася. Но стать твоей теперь не могу.

Василий гладит ее волосы, целует. Его руки дрожат, и он никак не может успокоить волнение.

— Вечером я уезжаю обратно. Акина, мы знакомы уже много лет. Ты знаешь меня и знаешь, я держу слово. Ты будешь счастлива со мной. Милая, посмотри на меня.

Девушка поднимает голову, в ее глазах слезы, а на губах слабая улыбка. Василий чувствует в груди боль. Как она хороша сейчас! Как желанна!

— Я вернусь за тобой! И увезу, даже если родители будут против. Никто не сможет меня остановить. Ты мне веришь?

Акина отступает на шаг, качает головой.

— Я верю тебе, милый. Я буду ждать. Васири…

Почему-то трудно сделать шаг к ней. Василий делает усилие, протягивает вперед руку и…


Он сел рывком, едва не сбив плечом стакан со стола. Прищурив глаза, посмотрел на огонек лампочки под потоком, ощутил движение и качку вагона и окончательно выплыл из сна.

Губы еще ощущали нежность губ девушки и руки чувствовали ее плечи.

Всего лишь сон. Или воспоминание о далеком прошлом. О первой любви, настоящей, чистой. И огромное желание вновь оказаться там, в старом саду наедине с Акиной. И не повторить ошибки, не оставить ее там.

Невозможно!..

Щепкин потер лицо, дотянулся до графина с водой, наполнил стакан и осушил его в два приема. Отодвинул шторку на окне, прищурился. За окном светлело. Уже утро…


Новый день начался с визита Зинштейна. Возбужденный встрепанный режиссер ввалился в купе капитана, бросил на того торжествующий взгляд и, выставив вперед руку с зажатой в ней папкой, патетически заявил:

— Несмотря на то, что вы втянули меня в явную авантюру и фактически бросили голого на баррикады, я все же сдержал слово! Продумал и практически оформил основной сюжет сценария! Конечно, надо еще расписать эпизоды, выставить реплики героев, но это уже детали! И это за несколько дней!..

Щепкин за время его тирады успел накинуть на себя рубашку и застегнуть пару пуговиц. Когда режиссер набрал в грудь воздуха для продолжения речи, он холодновато заметил:

— Я бесконечно рад за вас, Сергей Михайлович. Но, может быть, вы войдете в купе и закроете дверь? Мне бы не хотелось будить весь вагон и предстать перед соседями в неглиже.

Зинштейн сбился с торжественного настроя, смущенно посмотрел на не до конца одетого капитана и на смятое покрывало на постели, опустил руку и промямлил:

— Извините, Василий Сергеевич. Я спешил обрадовать вас…

— Поверьте, я бесконечно рад, Сергей Михайлович. Кстати, я сразу заявлял, что верю в ваш талант и в нашу счастливую звезду. Так что вы просто молодец! Может быть, чаю?

Зинштейн пожал плечами. Видя, что начальство не разделяет его оптимизм, он передумал продолжать беседу и решил зайти к Щепкину позже. О чем несколько скомканно и сообщил.

— Вам виднее. Нужна какая-то еще помощь от меня?

— Эм-м… вы не знаете, Диана Генриховна встала? Ей, видите ли, отводится, можно сказать, ключевая роль в фильме…

— Так вы сами узнайте, — сдержал улыбку капитан. — Ее купе соседнее с вашим.

— Как и с вашим, — вдруг парировал режиссер. — Неудобно как-то…

— Бросьте. У нас, творческих людей, некоторыми условностями можно пренебречь. Просто постучите. И заодно передайте мои пожелания доброго утра.

Зинштейн потоптался у входа, провел рукой по волосам, едва заметно порозовел, поклонился и вышел за дверь.

«Уж не влюбился ли наш гений в Диану, — вдруг весело подумал Щепкин. — Наша красавица флиртовала с ним исключительно ради стимуляции творческого процесса. Но, кажется, слегка перестаралась…»

Он улыбнулся, потом вдруг вспомнил сон, помрачнел, невольно вздохнул. Мельком взглянул на лежащие на столе часы. До начала операции было еще много времени. Но уже пора готовиться.


День начался активно. Вслед за режиссером в вагон нагрянула почти вся съемочная группа. Видимо, банкет в Вятке снял последние барьеры в отношениях и сблизил людей.

Плавская, Мармина, Смардаш, Бровников ввалились в купе Гоглидзе и Белкина, куда чуть позже пришли Зинштейн и Холодова. Режиссер устроил что-то вроде читки сценария, по ходу раздав артистам реплики и тут же внося дополнения и правки. Белкин поставил на стол две бутылки вина, и работа пошла веселее.

Чуть позже на шум заглянул Браун с бутылкой бурбона. И был встречен аплодисментами. Его чествовали как героя побоища в ресторане, где он выступил заступником дипломатов и спасителем чести принимающей стороны. Стало еще веселее.

Когда Щепкин заглянул в купе, его изумленному взору предстала картина дружеского застолья, совмещенного с активной работой. Впервые столкнувшись с людьми творчества, он с удивлением узнал, как на самом деле протекает процесс создания фильма.

…— И тогда отчаявшаяся Мария пишет письмо князю Урусову, где признаётся в чувствах к нему. Но, не дождавшись ответа и вопреки строгому запрету отца, она, увлекаемая страстью, сама идет в порт. И там узнаёт, что крейсер, на котором служил князь, был потоплен японцами в Цусимском сражении. Убитая горем Мария решает покончить с собой, чтобы воссоединиться с любимым. Она выходит на крутой обрыв и хочет броситься в пучину океана… Георгий Дмитриевич, не знаете, во Владивостоке есть крутой обрыв?

— Найдем, — отмахнулся Гоглидзе, одной рукой обнимая Плавскую, а второй наливая в бокалы вина. — Что угодно найдем! А нет — организуем!

— И что тут происходит, господа? — осведомился капитан.

Зинштейн посмотрел на него и горделиво выпятил грудь. Но ответить не успел, голос подала Диана:

— А у нас тут чтение сценария! Сережа почти написал его! Между прочим, главная роль отдана мне!

Щепкин отметил веселый тон Холодовой, оценил ее гордость, а также тот факт, что сидит она вплотную к режиссеру, касаясь его ноги своим бедром, отчего бедный Зинштейн пошел красными пятнами. Еще капитан отметил несколько грустный взгляд Плавской. Видимо, на главную роль претендовала именно она. Но свое огорчение скрывала. Да и Гоглидзе не давал грустить. Дон Жуан, тоже мне!

— Очень увлекательная история! — продолжила Диана. — Я в восторге! И все мы!

Зинштейн покраснел еще больше, поправил волосы и с некоторым вызовом сказал:

— Я, конечно, на лавры Шекспира не претендую. Но сюжет вышел интересным. И лирическая линия превалирует, что очень важно. Не хочу, чтобы вышла очередная банальщина с мордобоем и фальшивыми слезами.

— И очень хорошо! — с жаром воскликнула Диана. — Так хочется красивой любви!

— И драмы, которая заставит зрителей переживать по-настоящему! — вдруг вставила Плавская.

Она чуть смутилась, когда на нее все посмотрели, но, встретив ободяющие взгляды Дианы и Зинштейна, осмелела.

— К сожалению, не все понимают это, — со вздохом произнесла Диана и со значением посмотрела на Щепкина.

— Это замечательно! — с воодушевлением поговорил тот и кивнул Гоглидзе с Белкиным. — Простите, я отвлеку этих господ. Надо обсудить финансовые дела и обговорить подробности организации съемок. Продолжайте, Сергей Михайлович!


Щепкин завел офицеров в свое купе, закрыл дверь, указал обоим на диван и вполголоса спросил:

— У вас все готово?

— Да, — кивнул Белкин.

— Да, — повторил Гоглидзе.

— Техника заряжена, люди предупреждены?

— Сделано и проверено. Люди ждут сигнала. Подтверждение пришло.

— Хорошо, — капитан посмотрел в окно, потом на часы. — Японцы в ресторан не выходили?

— Пока нет. Они обычно обедают там, а завтракают у себя, — ответил ротмистр.

— Угу… Ладно, тогда ждем. — Он побарабанил пальцами по двери, вдруг вспомнил. — Да, а где эти… художник и костюмер?

Белкин ехидно улыбнулся:

— Думаю, тоже к съемкам готовятся. В купе художника.

— Зинштейн показывал рисунки этого Григория, — добавил Гоглидзе. — Ничего так. Но людей больше не рисует, для этого режиссер другого художника найдет.

— Данные по группе пока не пришли. Видимо, в Екатеринбурге… Значит, так… сейчас идите обратно. В двенадцать назначаю проверку. А в обед вытащите всех в ресторан. Не сразу, но так, чтобы японцев там еще застать. Пусть видят нас, лишнее алиби не помешает.

— А уходить как будем? — спросил Белкин.

— Просто. Как уходят перепившие или переевшие. С шумом, тостами… или тихо, — капитан посмотрел на офицеров, кашлянул. — Братцы, это наш шанс. Сбоя быть не должно. Очень не хочется пилить до Владивостока и играть в синема по-серьезному. Там нам будет сложнее.

— Постараемся, командир, — серьезно проговорил Гоглидзе. — Хотя против Владивостока я ничего не имею. Никогда там не был.

— Закончим дело — езжай, наслаждайся. Хоть крабов лови, хоть фильмы снимай. — Щепкин усмехнулся, открыл дверь и выглянул в коридор. — Идите, творческие люди. И Диану вызовите сюда. А то она что-то слишком сильно увлеклась процессом.


Диана явилась минут через десять. Вид гордый, на губах улыбка, в правой руке бокал с вином, в левой четки. Она спокойно встретила испытующий взгляд Щепкина, села рядом с ним, посмотрела прямо в его глаза и горячим шепотом проговорила:

— Слушаю вас, господин начальник.

Капитан несколько секунд испытующе смотрел на девушку, взял из ее руки бокал, поставил на стол.

— Ты не увлеклась ролью?

Диана вскинула бровь, чуть изогнула губы. На ее языке это значило: «Что-то не так?»

— Бедный Сережа скоро совсем потеряет голову. Кто же фильм снимать будет?

Диана улыбнулась, положила пальцы на его запястье.

— А ты ревнуешь, Вася? Неужели и впрямь ревнуешь?

Щепкин продолжал смотреть на девушку, не спеша отвечать.

— Что, ничуть? — верно истолковала молчание Диана. — Совсем? Как жаль.

Она убрала руку, взяла бокал со стола, сделала маленький глоток.

— Мне правда жаль. Господи, Василий, как же мне не хватает твоих чувств. Если бы знал…

Тон Дианы как-то не подходил к ее улыбке, и Щепкин ощутил, что девушка говорит совершенно серьезно. Он попробовал сгладить момент шуткой.

— Сейчас все чувства отданы делу. Как-то не хватает их на остальное.

— Если бы только сейчас. Если бы я знала…

— Что?

Диана хотела что-то сказать, но вдруг передумала, бросила на капитана чуть растерянный и какой-то отчаянный взгляд и глубокого вздохнула.

— Ничего. Все в порядке, мой дорогой капитан. Конечно, дело прежде всего. Юбер аллес, как говорят в далекой и враждебной Германии. Что ты хотел узнать?

Перемена в поведении Холодовой была хорошо заметна, но Щепкин не стал заострять на этом внимание, сменил тему.

— У нас все готово. Как только поезд дойдет до точки, начинаем.

— Я тоже готова. Задачу знаю — поднять панику, помешать пассажирам подойти к… месту. Отвлечь внимание, если кто-то полезет вперед.

— И посмотри, кто проявит особое любопытство, — добавил капитан. — Я все же не исключаю, что в поезде есть кто-то из агентов японцев.

Диана мягко улыбнулась.

— Значит, все скоро закончится… А я вдруг захотела посмотреть на Владивосток.

— Еще одна! — проворчал Щепкин. — Что вас туда тянет? То Георгий рвется на край света, теперь ты.

— Романтика, мой капитан, — пояснила Диана и огорченно добавила: — Тебе это не понять. Ты же прагматик. В порыв, в чувства не веришь. Не любил никогда, значит, не знаешь, что такое — мечта увидеть что-то далекое…

Щепкин помрачнел, отвел взгляд. Диана говорила так, словно знала о его сне. Или просто интуитивно почувствовала его внутреннюю боль. Хотя это все бред.

— Давай сперва разберемся с делом, — промолвил он. — А потом уж поговорим о чувствах, порывах и романтике.

Он помолчал, глядя на девушку. Она совершенно не похожа на Акину ни внешностью, ни характером. Но вот взгляд сейчас у нее такой же, как у Акины, когда та расставалась с ним. И в голосе такие же нотки.

— В ресторане задержи всех как можно дольше. Дверь мы блокировать не будем, пусть вылезают, если хотят.

— Это будет несложно, — кивнула Диана. — Все увлечены сценарием, обсуждают. Даже Джек горит желанием поучаствовать. Готов даже внести деньги…

— Сколько угодно. Да, кстати, — вспомнил капитан. — А что это гример с художником не с вами? Роман у них, что ли?

Диана пожала плечами.

— Я же говорила — увлеклись друг другом. Чем-то Скорин поразил Ольгу. Но они должны подойти. Зинштейн их ждет. Ты подозреваешь Скорина?

— Да нет… ничего такого. Для порядка интересуюсь. Кстати, мы в глазах артистов и остальных выглядим не менее подозрительно. Они-то давно поняли, что мы не специалисты в синема.

Холодова улыбнулась, протянула бокал Щепкину. Тот отрицательно качнул головой.

— Хорошее вино. Нет, Вася, для них вы — источник средств, денежные мешки, так сказать. И организаторы. Вас уважают, чтят, даже боятся… да-да, Виолетта мне призналась, что у нее мурашки от твоего взгляда. Хотя я думаю, она просто положила на тебя глаз. Но никаких подозрений. Поверь.

— Верю, — усмехнулся Щепкин. — Ладно, иди к своим талантам. Я скоро буду.

Диана потянулась к нему, поцеловала в висок, погладила по щеке. Щепкин не отстранился, но отвечать на поцелуй не стал. Тихонько похлопал ее по руке. Диана встала, приоткрыла дверь и нос к носу столкнулась со Скориным.


…Григорий Семенин, он же Скок, он же новоявленный Скорин, вор, боевик, невольный эмигрант, сирота, а теперь еще и художник, решал для себя сложную головоломку.

Дело это было непростое, запутанное, требовало серьезного подхода и длительного размышления. Или не требовало ничего, кроме взмаха руки и чисто русского «А, поди оно все к чертям!» Все зависело от точки зрения, а точнее, он настроя.

Настрой же был непостоянный. То куражный, то злой, то вообще никакой. Да и решать головоломку было особо некогда. В последние сутки Григорий редко оставался один, а думать в компании как-то не с руки.


А дело было в том, что Семенин-Скорин никак не мог понять, что делают в поезде легавые. Они точно не охотились за ним. Точно не выискивали воров среди пассажиров. И не устраивали проверки вагонов. Не фильм же ехали снимать на самом-то деле! Ну какие из них операторы, артисты и эти… костюмеры, гримеры, осветители и прочие! На директоров и продюсеров еще похожи. Хотя в синема понимают не больше него самого.

Григорий стал прикидывать, зачем они здесь, уже после отъезда из столицы. Но до поры никаких догадок не было. И только вчера кое-что прояснилось.

Он хорошо видел весь конфликт с купцом и японцами, благо стоял неподалеку. Острым наметанным взглядом отметил ловкий трюк Щепкина, когда тот взвесил портфель японца буквально за долю секунды, как напряженно наблюдал за ходом свары. И его порыв, когда вдруг дернулся, а потом передумал и отступил. И его знак Гоглидзе Григорий отметил.

Первой мыслью было, что эта троица решила попросту ограбить японцев. В портфеле могли быть деньги или драгоценности. Но потом Григорий передумал. Так нагло воровать на виду у всех они вряд ли бы стали. Да и с чего легавым нападать на дипломатов? Это же скандал!

Мысль о неких документах пришла позднее. Тоже не ахти какая догадка, но все же. И опять выходило, что Щепкин и его подельники хотят выкрасть их. Зачем? Тут уж никаких догадок, дела жандармов Григорию неведомы.

Открытие не принесло успокоения, однако позволило вздохнуть немного полегче. Он-то сам вне подозрения, значит, можно спокойно продолжать путь. Хотя… может, плюнуть на все и сойти на какой-нибудь станции? Правда, было еще обещание покойному отцу…

Честно говоря, убивать Щепкина или кого-то еще Григорий не особо и хотел. Нормальные люди, в меру веселые, компанейские. Без замашек недалеких и придирчивых городовых, без тупости и злобы полицмейстеров. Как и не легавые вроде.

Словом, думал Григорий, думал, но пока ничего не надумал. Да еще Ольга эта прицепилась, не отдерешь. Хороша деваха, все при ней, ласковая, мягкая, податливая. Правда, себе на уме, но тут все такие. Ар-ртисты! Поди ж ты, смотрит восхищенно, все гладит, целует. Влюбилась, что ли? Этого только не хватает!

И до постельных утех жадная. Словно из монастыря сбежала. Но тут уж пожалуйста, Григорий нисколько не против. Сам в охотку, хоть днем, хоть ночью.


Утром, когда все ушли к Зинштейну, Григорий с Ольгой потому и задержались, что девушка опять полезла с поцелуями. Ладно, опоздают чуток, чего там! Но вышло не чуток, а почти на час. И когда они, приведя себя в порядок и немного отдышавшись, пошли в соседний вагон, Григорий все подумывал, как бы выпытать у кого-то из легавых хоть что-то об их интересе. Но как?

Проходя мимо купе Щепкина, Григорий расслышал за дверью голоса. Он пропустил Ольгу вперед, шепнул ей «иди, догоню», а сам задержался у двери. Прислонил ухо, расслышал пару слов про синема и денежные мешки, понял, что там Диана, и хотел было пройти дальше.

Но тут дверь вдруг раскрылась и в него едва не влетела Диана. Григорий немного растерянно кивнул ей и получил в ответ такой взгляд, что онемел от изумления. Это был взгляд не актрисы, а опытного расчетливого человека, занятого отнюдь не синема. Это был взгляд, полный силы и подозрения. И выдержать его было очень непросто.

Григорий виновато улыбнулся, опустил глаза и отступил в сторону. Мол, простите, помешал. А сам отчетливо понял: Диана, как и Щепкин и его люди, — тоже легавая.

И вот это было неприятно.

9

К началу обеда вагон-ресторан был полон народу. Пассажиры первого класса, кое-кто из второго класса. Часть пассажиров заказывала обед в купе, и официанты сновали по вагонам, разнося подносы с тарелками.

Японцы пришли после двух часов, когда народу стало значительно меньше. Степенно расселись на привычном месте, чинно подождали, пока подадут обед, и стали так же не спеша и чинно есть.

Как всегда, их было трое — сам Идзуми, его секретарь и советник. Беседа, которую они вели за столом, шла неторопливо и вполголоса.

Большая толпа съемочной группы ввалилась в ресторан уже совсем поздно. Весело галдя, заняла три стола, потребовала шампанского прежде других блюд и стала что-то обсуждать.

Художник Скорин и американец Браун вежливо раскланялись с японцами, те так же вежливо ответили. Щепкин, Гоглидзе и Зинштейн покивали японцам, дамы одарили тех любопытными взглядами. На дам японцы не отреагировали.

Забегавшиеся официанты немного протянули с подачей блюд, чем вызвали раздражение Бровникова и Смардаша. Их поддержала Виолетта, мол, должны эти мальчики быть порасторопнее.

Лишний шум был некстати, и Гоглидзе, сбивая накал страстей, стал рассказывать анекдот.

— Начало войны. Берлинский вокзал. Народ ходит по струночке, полно полиции, все серьёзные, сосредоточенные. Объявление: поезд на Гамбург отправляется в восемь часов, три минуты двадцать одну секунду. Один бюргер спрашивает у полицейского: а отчего такая точность? Тот ему: война! То же утро, Николаевский вокзал в Москве. Толпа, шум-гам, народ мечется, давится. И объявление: поезд на Санкт-Петербург отправится завтра или послезавтра. В толпе купец из Пскова ловит вокзального служку и спрашивает: а ну скажи-ка мне, морда, отчего у вас тут такой бардак? А тот ему: так ведь война, батюшка!..

Все дружно засмеялись.

— Верно подмечено, — вздохнул Зинштейн. — У нас всегда так. Шум, гам, а дело — ни тпру, ни ну. Порядка нет. Вот даже здесь, казалось бы — первый класс, поезд вон какой! А персонал ресторана не готов. Да разве только здесь! Эх!

— Бросьте, Сергей Михайлович! — примирительно сказал Гоглидзе. — Мы на эту безалаберность ответим дружной работой! Давайте-ка шампанского перед обедом! Для лучшего усвоения и поднятия настроения.

Он сунул режиссеру бокал в руки, и тот покорно принял, но отпил самую малость.

— Много работы, нельзя дурманить голову.

— А вот и первое несут, — подал голос Щепкин. — Весьма кстати. Ну что ж, господа и дамы, приступим к насыщению во благо общего дела.

Плавская открыла было рот, чтобы спросить, при чем тут общее дело, но официанты уже ставили тарелки, и стало не до того.


Застолье съемочной группы затянулось. Уже ушли последние пассажиры, ушли японские дипломаты, закончив трапезу, как всегда, чашкой чая. За окном посерело, солнце стремительно падало за лес. В вагоне уже включили свет. А за столами все так же обсуждали сценарий, спорили, что-то записывали в блокноты и на салфетках.

Но компания тоже поредела. Сперва исчез Белкин. Чуть позже Щепкин и Гоглидзе с Брауном. Но вскоре Браун вернулся и выставил на стол очередную бутылку бурбона. Похоже, он вез с собой целый склад виски.

На уход продюсера, директора и оператора внимания никто не обратил. И только Скорин мазанул по дверям вагона взглядом, покосился на Холодову. Та безмятежно улыбалась, глядя на Зинштейна своими голубыми очами.

Сам Григорий сидел за соседним столиком вместе с Ольгой и Брауном. Американец, успев хлебнуть кроме виски еще и шампанского, что-то напевал под нос и все никак не мог раскурить сигару.


Поезд заметно сбавил ход и вошел в долгий поворот. За окнами мелькнули дома поселка Палкино, по слухам, основанного знаменитым атаманом разбойников Михаилом Палкиным, одним из сподвижников Ермака. Вдалеке за деревьями показались робкие огни Екатеринбурга.

Леня Бровников, первым обративший внимание на сей факт, прервал вещавшего что-то Смардаша и воскликнул:

— А вот и Екатеринбург, господа!.. Пардон, и прекрасные дамы. Мы добрались до Урала!

Все захлопали, даже писавший что-то в блокноте Зинштейн оторвал взгляд от бумаги и посмотрел в окно. Но увидел только деревья.

Зато сидевшая с правой стороны по ходу поезда Ольга Ванина, толкнув вдруг Григория в бок локтем, взволнованно вскрикнула:

— Там огонь! Впереди!

Григорий прилип носом к окну. Поезд вошел в правый поворот, и ему было хорошо видно, что языки пламени играли на тендере паровоза и кое-где на первом и втором вагонах.

Все бросились на правую сторону, пытаясь рассмотреть, что там происходит.

— Факинг! — вдруг рявкнул Браун. — Спарк! Искра! Гореть уголь в тендэр! Катастрофа! Я видель такой в Чикаго!

— Мамочки мои, пожар! — всхлипнула Виолетта. — Мы сгорим!

— Мы слишком далеко, — возразил Бровников. — А вот первые вагоны могут. Надо что-то делать.

В этот момент поезд резко затормозил, и все полетели кто на сиденья, кто на пол. Раздались крики, ахи, что-то упало со стола, потом звякнуло битое стекло и запахло виски.

Внезапно погас свет. В темноте опять что-то упало, и густой мужской бас пророкотал:

— Господи помилуй! Спалимси-и!


…Труднее всего было разжечь мокрый уголь и не спалить при этом весь тендер. Но кочегар — на самом деле молодой агент полиции — с делом справился. Когда искры и угли полетели на крышу первого и второго вагонов, Белкин вытер пот со лба и довольно выдохнул:

— Фу-у! Ну пошла!..

И впрямь пошло просто замечательно. Тендер полыхал как миленький, но только в задней части, остальной уголь был отвален к началу и изрядно полит водой. Крыша первого вагона уже занялась, что, к слову, произошло не из-за угольков, а из-за специально размещенных там пропитанных спиртом тряпок. Такие же тряпки лежали и на крыше второго вагона. Его тоже пришлось принести в жертву операции. Благо пассажиров там почти не было, все вышли в Перми.

На самом паровозе ехавший вторым кондуктором сотрудник жандармского управления, увидев нужную отметку — край озера, кивнул машинисту, и тот дернул рычаг тормоза. Поезд прошел еще метров двести и встал, не дойдя до станции всего несколько километров.


С этого момента и началась собственно операция. Заложенные в недоступных пассажирам местах под вагоном и у крыши заряды дымовых шашек сработали и окутали первый и второй вагоны едим дымом. И когда пассажиры валом повалили прочь из поезда, их взглядам предстала страшная картина пожара.

Еще страшнее это выглядело вблизи. Вагоны самым натуральным образом полыхали и дымили, как десятки печей.

Кто-то бросился вперед, желая помочь пострадавшим, кто-то громко орал, требуя пожарных, врачей, полицию и водки. Кто-то заливисто хохотал, поминая япошек, которым сам бог воздал за Цусиму и Мукден. Впрочем, этому горе-патриоту тут же засветили в лоб и заткнули угрозой оборвать уши. Во втором-то вагоне горели родные православные.

Первыми к горящим вагонам подоспели несколько мужчин из третьего и четвертого вагонов, но они только беспомощно топтались возле второго вагона, крича, чтобы оттуда выпрыгивали к ним. Потом подоспела съемочная группа из ресторана. Хотя Диана и оговаривала их лезть вперед, а когда те все же побежали, закричала, чтобы отцепляли третий вагон, мол, чтобы огонь не перекинулся. Совет был верным, и мужчины побежали к сцепке, где и застряли — как что делать, никто не знал. Но тут вдруг возник кочегар и ловко отцепил вагоны, а потом отчаянно замахал руками.

О чудо! Паровоз дернулся и пополз вперед, оттаскивая горящие вагоны от состава. Он проехал метров пятьдесят и встал. Там всерьез началась борьба за жизнь — огонь все же зацепил кучу угля, и тот начал дымиться. Стало не до маскарада — могло здорово рвануть!

Толпа пассажиров в большинстве своем осталась у состава и теперь только глазела, бурно обсуждая причины возгорания и судьбу первых вагонов. И лишь несколько человек побежали к отцепленным вагонам, сжимая в руках кто багор, кто ведро, кто топор.


…То, что Белкин не рассчитал с зажигательными патронами, стало ясно почти сразу. Уж больно сильно пылал вагон дипломатов. Еще сильнее он дымил. Лезть в такое пекло было опасно, и офицеры, стоя неподалеку, гадали, как быть. В дыму можно легко угодить под открытый огонь. Хотя сейчас этот риск, скорее всего, был оправдан.

— Дверь надо открыть, — крикнул Белкин, морщась от дыма.

— У них огнетушители есть, — сказал Гоглидзе. — Могут справиться. Хоть до дверей доберутся.

Щепкин, стоявший ближе всех к тамбуру первого вагона, молчал. Он лихорадочно соображал, что делать. По плану, они должны были зайти в вагон и помочь японцам выбраться. Не сразу, конечно. Однако в такой и не войдешь. Или рискнуть?

За их спиной дымился второй вагон, но там все было нормально. Проводник уже вывел пассажиров двух купе наружу, только с другой стороны, и отвел подальше. Тушить этот вагон и не пытались, он должен сгореть дотла в поддержку легенды. А вот первый!.. Что там японцы, заснули, что ли? Пора уже выскакивать!


…Запах дыма первым унюхал Касуми. Он тут же бросился осматривать вагон и увидел слабый отсвет огня на крыше в окне. Касуми тут же сообщил Кинджиро о проблеме, и они вместе бросились к купе Идзуми.

Помощник посла думал не долго. Касуми он отправил тушить огонь, а Кинджиро велел взять портфель.

— Там документы. Они не должны попасть в чужие руки. Понимаешь?

— Да…

— Если кто-то войдет в вагон — брось портфель в огонь.

Кинджиро молча склонил голову.

— Нам надо выйти…

— Тушите! Выйти всегда успеем.

В вагоне были три штатных огнетушителя, их хватило бы потушить небольшое возгорание. При более серьезном пожаре — конечно, надо выходить наружу. Но Идзуми не спешил. Он допускал мысль, что пожар может быть устроен специально. Во всяком случае, не исключал такой возможности. Поэтому тянул до последнего.

Но когда огонь вдруг вырвался из-под пола в тамбуре, а потом и из-под днища шкафа в крайнем купе, стало ясно, что все намного хуже.


Именно в этот момент сработали пиропатроны на баллонах с отравляющим газом. Это была не особо опасная смесь, она вызывала рвоту и жжение в слизистой. Но для схвативших порцию дыма людей и ее было достаточно.

Первым упал Горо, заходясь в рвущем нутро кашле. Потом по стене сполз Кихо, тщетно растирая глаза и пряча нос в мокром платке.

Кинджиро ногой разбил стекла в трех окнах, высунулся наружу по пояс, глотнул свежего воздуха, увидел огонь, лижущий стены вагона, и нырнул обратно. Он забежал в купе Идзуми, схватил того за рукав и без всякой почтительности потащил за собой.

— Надо выходить, Идзуми-сама! Здесь опасно.

Идзуми, глотнувший дыма, возражать не стал, покорно пошел за секретарем.

В этот момент рванул баллон под вагоном и взрыв вынес часть пола в коридоре. Кинджиро бросило на стену, что-то упало сверху на голову. Он почти потерял сознание, попытался встать и найти взглядом Идзуми. Тот полз к двери в тамбур, мотая головой. А впереди в двух шагах лежал Касуми.

В глазах Кинджиро потемнело, и он осел, успев выхватить угасающим взглядом чью-то большую фигуру.


— Может, сгорят, да и черт с ними! — надсадно крикнул Гоглидзе. — И бумаги сгорят. А?

Минуту назад он пытался открыть дверь вагона, но ее, видимо, заклинило, и ничего не вышло. Гоглидзе пнул дверь ногой, однако силы в ударе не было, ротмистр буквально висел в воздухе. Потом на него упала горящая доска, и Гоглидзе с матом спрыгнул вниз. На правом запястье надулся пузырь ожога.

Щепкин тем временем выбил стекло в окне коридора, но залезть в него не смог — рама уже тлела.

— Вот же вражья сила! Ну кто так поджигает, а?! Руки оторвать!

Слова предназначались, конечно, Белкину, перебравшему с зарядами. Кстати, поручик в это время успешно преодолел дверь в дальний тамбур, но дальше пройти не смог, там уже пылало вовсю.

Белкин соскочил вниз, бросился к капитану.

— Надо через крышу. Там люк, в отсек проводника попадем.

— Какой люк?! Сгорим!

— Огонь на крыше слабый.

Щепкин оглянулся. По плану сейчас должны были подъехать пожарные машины из города. Они стояли наготове с утра, ждали команды. Команду наверняка дали, огонь-то виден издалека. Только где же соколики? Ведь и впрямь япошки сгорят, и документы с ними! Поди потом докажи, что украденные бумаги при них! Ну, Гриша, ну Герострат чертов!

Капитан в ярости сплюнул под ноги и огляделся. И едва не был сбит с ног нежданными помощниками.


Диана смогла удержать на месте всех. Кроме Брауна и Скорина. Принявший изрядную порцию виски, американец тем не менее уверенно стоял на ногах и, когда увидел пожар во всей красе, хлопнул по плечу Скорина и крикнул:

— Надо хелп!.. Помощь! Сгорят!

Григорий дураком не был лезть в огонь. Япошек жалко, но своя жизнь дороже. Однако он помнил о странном интересе легавых к дипломатам и к их вещам. И краса Диана вон как надрывается, держит всех на месте. К чему бы это? Уж не от страха точно! Бабы с такими взглядами мало чего боятся — это Григорий знал наверняка.

И он побежал за Брауном, не слушая вопль Ольги:

— Гришенька, миленький, сгори-ишь!..


Они примчались к горящим вагонам, где едва не столкнулись со Щепкиным и Гоглидзе. Видно было, что те уже пробовали войти в вагон, но неудачно.

Браун, толкнувший продюсера в плечо, виновато выругался и крикнул:

— Секонд кар… Второй что?

— Да нет там никого, пусто! — зло ответил Гоглидзе, баюкая обожженную руку.

Браун кивнул и ринулся вперед. Он буквально взлетел по ступенькам и плечом ударил в дверь. Та чуть дрогнула, но устояла.

Григорий нащупал в кармане хитрый инструментик — отмычку, которую так и не выбросил до сих пор, тоже запрыгнул на ступеньку, оттолкнул Брауна.

— Джек, уйди!

Американец тяжело свалился вниз.

Вскрыть простенькие замки было делом двух секунд. Дверь поддалась не сразу, но после мощного толчка ушла назад, из тамбура пахнуло жаром.

Григорий закрыл лицо рукой, спрыгнул вниз. Лезть туда опасно. Да и нужно ли?


Стоявший поблизости Щепкин тихо выругался. Этот художник, мать его, открыл дверь! Ну что, лезть в огонь? Глупо сдохнуть в вагоне без всякого толку. Как быть?

Капитан глянул на Гоглидзе. Ротмистр вне игры, ожог не сильный, но мешает действовать быстро. Белкин… где он там? Полез на крышу. Хочет рискнуть, исправить ошибку. Глупо!..

— Гриша, вниз! Вниз! — крикнул капитан, махнув рукой. — Дверь открыта!

Белкин услышал, замер на лестнице, потом спрыгнул вниз. Весь чумазый от копоти и дыма. Да, операция, ети ее в корень!

Мимо вдруг промелькнул художник. С разбега прыгнул в большую лужу неподалеку от путей, упал на спину, пару секунд поелозил в ней, как свинья, вскочил и рванул обратно. С него текла грязная вода, хлюпало в ботинке, но теперь он был защищен от огня.

«Ловко!» — восхитился Щепкин и тоже побежал к луже. Голова у этого парня работала как надо.


У двери в вагон Григорий наткнулся на одного японца. Касуми вроде. Григорий оттащил его к дверям тамбура, буквально сунул в руки Брауна.

— Неси к воде!

— Да!

Американец взвалил дипломата на плечо и споро понес дальше от вагона.

Григорий двинул дальше вглубь коридора, пряча лицо от огня. Но здесь его было немного, а вот дыма полно. С каким-то странным привкусом, от которого першило в горле. До ушей донесся звон стекла и чей-то вскрик.

Гриша не знал, что это советник Горо разбил стекло и выпрыгнул из купе на другую сторону вагона.

Он наткнулся на Идзуми, сразу узнал его, помог встать. Обернулся к двери и увидел в проеме фигуру продюсера. Щепкин шел следом. Заметив Идзуми и большой портфель в его руке, буквально выхватил того из рук Григория и потащил наружу.

Скорин двинул дальше и очень быстро нашел Кинджиро. У того тоже был портфель. Тот? Или нет? Что там — деньги, облигации? Или что-то секретное? Ради этого легавые едут в поезде.

Гадать некогда, надо решать. Григорий выхватил портфель из ослабшей руки японца, подхватил того за воротник и потащил к выходу. В тамбуре открыл вторую дверь, спрыгнул вниз сам и стащил Кинджиро. Отволок его подальше, огляделся и открыл портфель.

Там была толстая папка, а в папке какие-то бумаги. Не облигации и не долговые расписки. Значит, ему не нужно. Григорий проверил Кинджиро. Тот дышал, но вроде бы был без сознания. Ладно, отдышится.

В вагоне что-то громыхнуло, пламя взметнулось вверх и поглотило крышу. Огонь окончательно взял верх и стремился закрепить успех.


Последнего японца вытащил Браун. Он пробежал весь вагон и едва не споткнулся о Кихо. Тот был в сознании, но ничего не видел от слез. Американец и сам вытирал глаза, шепча проклятия.

Кихо умудрился вытащить пару чемоданов и теперь упрямо волок их за собой. Браун помог ему выкинуть чемоданы в окно, потом туда же выбросил самого Кихо и прыгнул сам, разрывая пиджак об осколки стекла.

Внизу их подхватили Белкин с Гоглидзе. Отволокли обоих от вагона, который уже охватывало пламя.

Браун, тяжело дыша, стоял возле лужи и смотрел, как огонь пожирает вагон. Рядом стоял Щепкин. Он обернулся, что-то увидел, сказал:

— А вот и помощь.

И завернул такую руладу, что Браун от удивления раскрыл рот. Он достаточно знал русский язык, чтобы понять смысл сказанного. Некоему нехорошему человеку было предложено вставить себе фитиль в… зад и бежать с ним то ли на свой, то ли на чужой половой орган.

Странные все же эти русские. Почему-то все время поминают эти самые половые органы и посылают к ним друг друга. Неужели так любят секс?..


К месту аварии подъехали три пожарные машины, две медицинские кареты, коляска с полицейскими и еще одна с городскими чинами.

Пока пожарные тушили пожар, а медики оказывали помощь пострадавшим, полицейские и чиновники пытались выяснить, что, собственно, произошло и почему.

Начался опрос свидетелей, переросший в настоящую сходку. Каждый считал своим долгом сделать заявление, причем зачастую оно составляло всего две фразы: «Я видел только огонь впереди, но там что-то случилось! Скажите, а жертвы есть?»

Под шумок Щепкин успел просмотреть портфель Идзуми, но нужного не нашел. Нет, что-то интересное там было, но похищенных документов, увы, нет. Капитан закрыл портфель и отдал его пожарному, велев отнести во-он тому господину.

Белкин и Гоглидзе под шиканье пожарных успели просмотреть участок у вагона, но тоже ничего не нашли. По всему выходило, что похищенные документы сгорели. Либо…

— Либо японцы их спрятали где-то еще, — выдвинул идею Белкин, недовольно оглядывая свой изрядно изгаженный костюм. — Но в этом случае мы в полном дерьме, господа.

— Лучше бы они сгорели, — мрачно заметил Гоглидзе, качая перевязанной рукой. — И все концы в воду.

Капитан молчал. Они не знали наверняка, были ли документы у дипломатов, может, вообще остались в Москве. Маловероятно, но вдруг?

А теперь? Операция сорвалась, шум поднят, результата нет. Они почти проявили себя и без всякой пользы. И столько шума! Как бы под трибунал не загреметь за такое!..

— Пошли отсюда, — скомандовал Щепкин, глядя на суету у состава. — Хватит отсвечивать.


Возле состава было людно и шумно. Многие пассажиры со страхом смотрели вперед, туда, где дымили залитые пеной останки вагонов.

Съемочная группа осталась возле вагона-ресторана. Стараниями Дианы все были здесь, но в поникшем состоянии. Даже Зинштейн грустно смотрел куда-то. Радовало одно — обошлось без жертв. Но сам пожар вызвал страх и кое у кого панику.

Уже возле своего вагона Щепкина вдруг нагнал Скорин. Пиджак он нес в руке и, несмотря на холод, чувствовал себя вполне нормально.

— А, спаситель! Японцы тебе в ноги должны кланяться! Если бы не ты…

— То все было бы хорошо, — перебил Щепкина Белкин.

Скорин удивленно покосился на поручика, а тот, зло кривя губы, прошипел:

— Дать бы тебе в зубы.

— Это за что?

— Мог бы сгореть, где бы мы другой такой талант нашли, — опередил поручика Щепкин. — Беречь себя надо… Гриша!

— Беречь надо себя, кацо! — подхватил Гоглидзе. — Я вон не поберегся, и вот результат!

Он поднял обожженную руку.

— Рисковать надо за что-то важное. Хотя… ты молодец! Спас людей. И американец молодец. Где он, кстати?

Гоглидзе завертел головой, потом увидел Брауна, что-то говорившего одному из приехавших чиновников.

— Вот еще один герой! Хоть медаль вручай.

— Вы тоже полезли спасать, — хмыкнул Скорин. — Рисковали не зря?

Щепкин уловил насмешку, посмотрел на художника. Тот взгляд не отвел. Смотрел прямо, с вызовом.

— Выходит, была надобность.

— Какая?

— Важная. Надо было помочь дипломатам спасти… вещи, деньги.

— Бумаги! — вдруг ляпнул Скорин.

Щепкин сдержал шаг, повернулся к художнику.

— Ты о чем?

— Да вот об этом.

Скорин откинул полу пиджака и показал Щепкину край папки. Капитан увидел угол верхнего листа и штамп. У него перехватило горло.

— Откуда это? Где ты…

— Кинджиро, — усмехнулся Скорин. — У него был портфель. Я вытащил его, японца то есть. А потом посмотрел, что в портфеле. Вот и нашел.

Офицеры уставились на Скорина как на привидение с мешком золота за плечами. А тот смотрел на них, держа на губах улыбку. Он, наконец, разгадал их. Правда, разгадка не особо радовала.

— Давай. — Щепкин как можно спокойнее протянул руку к художнику. — Возможно, это важные документы. Мы уже нашли одни, передали японцам. Эти тоже передадим.

Скорин неспешно вытащил папку из пиджака, подержал ее и сунул в руку капитана.

— Передайте. А то, может быть, я?

Капитан не ответил, взял папку, подбросил ее на руке, посмотрел на застывшего на месте Белкина, улыбнулся. Потом хлопнул художника по плечу и наигранно веселым голосом произнес:

— А давайте-ка в ресторан. Отметим спасение! А?

— Пе… переодеться бы, — поперхнулся от волнения Гоглидзе. Он старательно отводил взгляд от папки, но глаза сами возвращались к ней.

— Тогда сперва к себе. А потом в ресторан. Гриша, скажи нашим, — повернулся капитан к Белкину.

Тот вышел из ступора, окатил художника слегка ошалелым взглядом, послушно кивнул и пошел дальше.

Щепкин, чувствуя непреодолимое желание броситься бегом в свое купе, с трудом удержал себя, посмотрел на Скорина и протянул ему руку.

— Спасибо тебе, Григорий…

— Павлович, — подсказал Скорин, с вызовом глядя на Щепкина.

— Спасибо тебе, Григорий Павлович.

Щепкин почувствовал, как дрогнула рука художника, но не придал этому значения. Сейчас для него важно было одно — проверить содержимое папки, чтобы больше не терзать себя догадками — то или не то. Остальное пока не важно. Совсем не важно.

10

Стопка документов лежала в углу на столе, накрытая тяжелой ладонью Щепкина. Капитан постучал по бумаге пальцем и цокнул языком.

— Фальшивка.

— Что фальшивка? — отреагировал Гоглидзе.

— В общем-то, все. Проект о перемирии с Германией и Австро-Венгрией, проект обращения к Президенту САСШ и план передислокации наших войск на Дальний Восток. Даже меморандум о возвращении утраченных территорий. В нем большая часть пунктов заменена. В этом варианте речь идет о силовом способе решения конфликта. А в оригинале о выкупе или договоре по территориям.

Гоглидзе недоуменно посмотрел на капитана. Сидевший рядом Белкин хмыкнул.

— То есть мы добыли… ну ладно, художник наш добыл липу? Выходит, Кинджиро таскал с собой фальшивки… но зачем?

Капитан пожал плечами.

— Не знаю. Меня больше волнует другое. Здесь нет украденных документов. Планов дислокации войск и мобилизационного плана. Да и оригинала меморандума нет. А ведь их украли из сейфа. Если это сделали японцы, зачем они таскают с собой эту туфту и где тогда подлинники?

Гоглидзе взял со стола несколько листов, посмотрел на штамп.

— Печати вроде настоящие. Или нет?

— Не знаю. Надо отдавать в лабораторию. Черт, тут что-то неладное! Глупо носить при себе фальшивки! Глупо их изготавливать! Просто нет смысла! Если только…

— Если только Япония не хотела с помощью них устроить провокацию! — перебил капитана Белкин.

— Это уж вовсе бред! — воскликнул Гоглидзе. — Зачем союзнику устраивать провокацию?

— Понятия не имею! Кстати, а не мог наш герой-спаситель подменить бумаги? И отдать нам эту… ерунду?

Щепкин нахмурился, потом качнул головой.

— Он что — фокусник? Да и вообще, при чем здесь он? Тут что-то иное.

— А что иное? — раздраженно спросил ротмистр. Он нечаянно задел место ожога и зло зашипел. — Похищенные документы мы не нашли, зато получили фальшивки, от которых никакого проку! И одни загадки…

— Подожди, — прервал его Белкин. — Давайте по порядку. Что мы имеем? Кража из сейфа Генштаба документов — факт. Вот эти бумажки фальшивые — факт. Отсутствие подлинников — тоже факт.

— И? — усмехнулся Гоглидзе.

— И тогда, если следовать логике Григория, — вставил Щепкин, — мы имеем новые вопросы. Кто действительно похитил документы из сейфа? Где они? Точнее, у кого они?

— И кто подбросил японцам фальшивки! — добавил поручик.

— Это как раз не вопрос. Тот же, кто украл подлинники. Важнее — кто этот человек, что ему надо и где он? А самое важное — что нам теперь делать?

Щепкин хлопнул ладонью по стопке и отвернулся. В купе повисла тишина. Контрразведчики угодили в тупик.

За окном раздался короткий гудок паровоза. Вагон едва заметно качнуло.

— Ну вот, прицепили новый паровоз, — вздохнул Белкин. — Скоро поедем. Спасибо гостеприимному Екатеринбургу. Хоть что-то хорошее сделано.

Он перехватил угрюмый взгляд Гоглидзе и замолчал. Сарказм сейчас был неуместен.


…Остатки двух сгоревших дотла вагонов, залитые пеной и издалека выглядевшие как шапки горных вершин, увез уцелевший паровоз. На смену ему приехал новый, подцепил состав и медленно дотащил до Екатеринбурга. К тому времени пассажиры, опрошенные полицией и немного отошедшие от бурного вечера, уже расселись по купе и рассуждали о бытии под горячие блины, охлажденную водку и ледяное шампанское.

Японцев увезли в город кареты медицинской помощи. К счастью, среди них не было раненых и обожженных, не считая легкого ожога Кихо. Губернатор, узнав о произошедшем, выделил личный автомобиль для дипломатов и велел устроить их самым лучшим способом. Он же распорядился подогнать новые вагоны и паровоз для состава.

В городе задержались почти на четыре часа. За это время Щепкин успел просмотреть захваченные документы, признать в них подделку, причем высокого качества, со всеми штампами, подписями и нумерацией, сообщить в столицу о частичной неудаче операции и запросить дополнительных указаний. Сам же вместе с офицерами засел за анализ обстановки и проработку дальнейшего плана.

Диана собрала съемочную группу в купе Зинштейна, заказала несколько бутылок вина, коньяка и шампанского. Режиссера после произошедшего охватило возбуждение, и он начал быстро записывать пришедшие в голову идеи, а остальные помогали ему по мере сил.

Герои пожара Скорин и Браун, получив порцию благодарностей от властей и бурные аплодисменты от коллег, предавались наслаждению в обществе бурбона и женщин.

В Екатеринбурге пассажиров окружили заботой, предоставили желающим лучшие номера в гостиницах, завалили спиртным и яствами. Погорельцев губернатор снабдил средствами из личного фонда для восполнения багажа. В большей степени это касалось дипломатов, кроме двух чемоданов, у них ничего не было.

В основном из-за японцев и задержали поезд так надолго. А железнодорожное начальство срочно рассчитывало график движения, чтобы предоставить поезду зеленую линию, дабы нагнать отставание.


После короткого совещания Щепкин отправился на вокзал, оттуда тайно выехал на телеграф, там показал удостоверение и потребовал прямую телеграфную связь с Петербургом.

К счастью, Батюшин был на месте, и вскоре телеграфный аппарат выдал первое послание полковника.

«Руководство настаивает на нулевом варианте. Ваше мнение?»

Нулевым вариантом было нападение мнимых хунхузов на поезд и последующая гибель дипломатов. Щепкин был и раньше категорически против него, а сейчас и подавно.

«После двух акций проведение запасного варианта нецелесообразно и опасно. Нет доказательств, что подлинные документы у японцев. Существует угроза дипломатического скандала. Захваченные документы высылаю вам для проверки».

«Ваши предложения?» — запросил Батюшин.

«Вариант с Владивостоком».

Петербург надолго замолчал. Видимо, Батюшин оценивал шансы этого варианта. Сам Щепкин после получения подделок считал их невысокими.

«Задействуйте вариант с Владивостоком. В случае необнаружения оригиналов санкционирую блокаду района».

Это значит, что сотрудники консульства Японии не смогут свободно покинуть город без досмотра. Не самый разумный шаг, но, похоже, в Петербурге у высшего военного руководства уже сдали нервы. Они готовы сделать все, чтобы украденные документы не достались японцам. Причем любой ценой.

Щепкин понял, что настаивать на своей точке зрения сейчас нет смысла, и ответил коротко.

«Указание принято к исполнению».

Уже на обратном пути он подумал о том, какой напор пришлось выдержать Батюшину и во что ему это обошлось. Ведь наверняка в Главном штабе кое-кто хотел сорвать со Щепкина погоны и отправить в отставку или на фронт. Но полковник устоял, а значит, верил в группу. Это отрадно. Жаль только, порадовать Батюшина пока нечем. Вся надежда на последний шанс.


Чуть позже пришли данные на участников съемочной группы. Щепкин, Белкин и Гоглидзе внимательно просмотрели их, но ничего интересного не обнаружили. Люди как люди, со своими судьбами, поступками, привычками.

Мария Плавская (в девичестве Понэже) была замужем один год и развелась, бросив мужа, который годился ей скорее в дедушки, чем в супруги.

Виолетта Мармина сирота с двенадцати лет, росла в семье дяди по материнской линии, а тот дядя — бывший чиновник, попавшийся на взятке. Тюрьмы избежал, но места и чина лишился. Открыл свое дело и жил неплохо.

Витольд (по паспорту Виталий) Смардаш из семьи потомственных дворян, имел несколько вздорный, но вполне добродушный характер. Любитель скачек, вроде как даже играл, но сильно не увлекался.

Бровников и Ванина тоже обычные граждане, если так вообще можно сказать о людях мира искусства. А самое главное — ни они, ни остальные никоим боком не касались ни уголовного мира, ни революционных масс. Оно и понятно — где политика, а где синема!

А вот об интересовавшем капитана Скорине данных вообще не было. В короткой записке сказано, что художников с такой фамилией в Петербурге найдено четверо. Двое мужчины средних лет, один из них инвалид. Еще один вроде как уехал из столицы по делам в неизвестном направлении. Четвертый за границей. И никто из них не носил имя Григорий.

Однако и здесь особых подозрений не было. Художники тоже люди творческие, часто берут псевдонимы, даже имена меняют. Кто из амбиций, кто от скромности, кто из желания быть похожим на кого-то еще.

Так что Григорий Скорин мог быть в равной мере тем четвертым, уехавшим за границу или вообще каким-то пятым или шестым, седьмым.

Словесное описание его внешности по методике Бертильона Щепкин не давал, фотографий тем более не делал. А конкретных подозрений не имел.

С этой стороны поиск возможных соглядатаев японцев результата не дал. Что было вполне ожидаемо.

Но теперь, после двух попыток захвата документов, группа оказалась в самом начале пути.


…— Ну так что теперь, господин продюсер? — невесело усмехнулся Гоглидзе. — Устроим новую охоту? Может, и правда налет на поезд?

Щепкин мазанул по ротмистру недовольным взглядом. Тот сразу перестал ухмыляться, поправил повязку на руке.

— Драка, пожар, еще и нападение? Это уже перебор, как говорят карточные игроки. Тут даже самому тупому ясно, что к чему. Японцы и так настороже. Нет, никаких провокаций больше! Вообще к ним не подходим. Раскланиваемся в ресторане, смотрим издалека, играем в синема. Хоть это у нас получается хорошо.

— Но до Владивостока еще ехать и ехать! — недовольно пробурчал Белкин. — Так и будем… кланяться на расстоянии?

— Так и будем, — веско подтвердил Щепкин. — И внимательно следить за их контактами. В поезде, на станциях. Кто бы к ним ни подошел — всех проверять. Все их передвижения по составу. Чтобы ни шага за пределы вагона не сделали без нашего ведома!

— Нас всего четверо, — вставил ротмистр. — Не маловато для слежки?

Капитан усмехнулся, кивнул в сторону окна, за которым проплывали красоты Урала.

— А куда они денутся, в поезде-то? У них и выход только в одну сторону. А на станциях подключим к слежке местные кадры контрразведки и жандармерии. Главное — не упускать их из виду. И еще…

Щепкин замолчал, словно сомневаясь, говорить или нет. Перехватил вопросительные взгляды офицеров.

— Я попросил Батюшина перехватывать все телеграммы японцев и по возможности их расшифровать. Думаю, сейчас японцы занервничают и начнут контригру.

— Они? Но как? — изумился Гоглидзе.

— Они или тот, у кого подлинники документов. Думаю, он либо едет в этом же поезде, либо следует за нами. Вот его-то нам и надо обнаружить.

Белкин и Гоглидзе переглянулись. Командир в своих догадках зашел очень далеко. Дай бог, чтобы он был прав. А если нет?..


…Взамен сгоревшего вагона японским дипломатам предоставили вагон первого класса. Он не был оборудован как дипломатический, однако вполне подходил для перевозки важных персон.

Кихо и Касуми вместе с Кинджиро проверили его весь от пола до потолка, заглянули в каждый уголок. Потом закрыли пустующие купе и даже собственноручно заколотили их двери специально полученными досками. Двери вагона также укрепили брусками, на дополнительно приваренные петли повесили навесные замки. На окна повесили плотные шелковые шторы, которые сорвать было довольно сложно.

Теперь в вагон посторонний незаметно попасть никак не мог. Да и просто попасть не мог, разве что используя лом или взрывчатку.

Оружие стали носить постоянно, хотя и скрытно, все, кроме Идзуми. Тот свой браунинг держал под подушкой и брал только для выхода в ресторан.


Пожар японцы пережили без особых последствий. Легкий ожог у Кихо и небольшие отравления у других. Медики в Екатеринбурге оказали дипломатам помощь, но не стали их даже везти в больницу. Однако прописали какие-то микстуры, которые Идзуми приказал выбросить, как только врачи уехали.

Хуже обстояло дело с вещами. Правда, губернатор выделил достаточно большую сумму для закупки всего необходимого, и Горо с Кинджиро потратили некоторое время на покупку белья, одежды, обуви и других необходимых в поезде вещей.

Однако самой большой проблемой была пропажа выкраденных в русском Генштабе документов. Эта пропажа ставила под сомнение сам смысл поездки японцев по Владивосток.


Секретарь Кинджиро не находил себе места. Это ведь у него украли документы. Пусть он в тот момент был практически без сознания, пусть бушевал пожар, но документы пропали! Все! Вор вытащил их, оставив, словно в насмешку, папку. И не взял лежащие в другой секции деньги. Может, не заметил впопыхах?

Кинджиро честно рассказал все Идзуми, принес извинения за ошибку и попросил разрешения совершить сэппуку. Он должен был ответить за свое прегрешение.

Но помощник посла разрешения не дал.

— Нас и так мало, Иоши. А будет еще меньше. И потом, если кому и следовать древнему ритуалу, так это в первую очередь мне. Я отвечал за документы, я перевозил их, а вы только помогали. Но я тоже не вспорю себе брюхо мечом. Тем более меча у меня нет. Надо разобраться в этом деле, надо понять, кто мог украсть документы, и попробовать вернуть их.

— Если это русская контрразведка…

— Если это русская контрразведка, можно забыть о них. Но я не думаю, что вокруг нас было много русских контрразведчиков. Помните, кто помог нам?

Кинджиро наморщил лоб.

— Я смутно видел силуэт… мужчины, конечно… он тащил меня к дверям. А потом вываливал из вагона. Да, я почти уверен, что это… господин Скорин. Художник. Хотя…

Идзуми терпеливо ждал. Сам-то он концовку трагедии не помнил вообще, потерял сознание в коридоре.

— Нет, я точно уверен, это был Скорин! — склонил голову секретарь. — Он отнес меня дальше от вагона… а вот остальное я не помню.

— Значит, это он мог взять документы? Во всяком случае, подозрения падают на него. Тогда выходит, что Скорин из контрразведки?! — Идзуми прикрыл глаза и покачал головой. — Но почему он тогда все еще в поезде? Почему не покинул его вместе с документами и не поспешил в Петербург?

Кинджиро опустил голову. Ответа он не знал.

— Кихо говорил, что его спас американец. Но я не считаю его русским офицером. — Идзуми позволил себе легкую усмешку. — В крайнем случае, только помощником. Его могли купить.

— Там еще были люди из тех, кто снимает фильм. Э-э, господа Щепкин, Гоглидзе… Но они в вагон не заходили…

— Верно. Но портфель они взять могли.

Кинджиро задумался. Он старательно напрягал память, желая вспомнить все подробности пожара. Но кроме отрывочных эпизодов, в голове ничего не было.

— Скорин мог решить, что в портфеле деньги, — осторожно заговорил секретарь. — Стал искать, но в спешке пропустил второе отделение. Оно же потайное. Зато нашел документы и подумал, что они могут стоить дорого. Поэтому и вытащил их.

— А зачем художнику шарить по чужим портфелям? — спросил Идзуми. — Он что, бедный?

— У русских это вполне возможно.

— Так. Ну хорошо… Он взял документы, понял, что там ничего ценного… или, наоборот, очень ценное. Что сделает русский, найдя такие документы?

Поняв, что Идзуми не рассуждает, а спрашивает его, Кинджиро на миг задумался, потом медленно проговорил:

— Он должен передать их властям. Потому что секретные бумаги русского Генштаба не могут оказаться у японцев просто так.

— Верно. Но в этом случае мы бы не наблюдали господина Скорина вместе с нами. А он едет дальше. Почему?

На этот раз Кинджиро задумался сильнее. Действительно, выходило странно. Если Скорин простой вор, он должен либо выбросить бумаги, либо отдать их властям, как и всякий патриот страны. Правда, у русских понятие «патриот» несколько отличается от японского. Русские позволяют себе такие высказывания против императора и власти, что в Японии они бы попали на виселицу или плаху.

Если же Скорин офицер, то… то получается тупик.

Кинджиро посмотрел на Идзуми и виновато произнес:

— Я не могу понять, что он хочет сделать. Простите, Идзуми-сама.

Тот довольно прищурился и кивнул.

— Нет позора в признании, Иоши-кун. Вы просто не довели до конца свою мысль. Если бумаги у Скорина и он не отдал их властям, то есть только одно объяснение этому.

Идзуми сделал небольшую паузу, словно в театре, и наставительным тоном закончил:

— Он захочет вернуть документы. За вознаграждение!

Кинджиро широко раскрыл глаза, потом склонил голову, признавая ум начальника.

— Теперь надо посмотреть, как он себя станет вести, — продолжил Идзуми. — Если моя догадка верна, он станет искать с нами встречи. Поэтому мы будем и дальше посещать ресторан и выходить на станциях прогуляться. Наше с ним общение не вызовет подозрений. Господин Скорин дважды помогал нам в трудной ситуации… равно как и господин Браун. И мы вполне можем высказать им свою благодарность.

— Я бы с удовольствием выпустил ему кишки, — прошипел Кинджиро, вновь склоняя голову и прося прощения за резкие слова.

Идзуми улыбнулся.

— Мы не можем позволить себе дать волю чувствам, мой мальчик. Не сейчас.

Идзуми жестом отпустил Кинджиро, стер улыбку с губ и посмотрел за окно. Его догадка относительно русского художника, скорее всего, верна. Если же нет… что ж, он успеет подумать о плохом.

Сейчас же его больше волновало, куда пропал «партнер». После последнего контакта в столице он на связь не выходил. А теперь вторая часть документов была для Идзуми крайне нужна. Это хоть как-то оправдает его в глазах руководства.

И если раньше Идзуми еще сомневался, выполнять ли условия сделки с «партнером», то теперь все сомнения отбросил. Он сделает все, что хочет этот человек, лишь бы получить желаемое. Он сделает даже больше. Лишь бы был прок!


Сомнение, ожидание, тревога терзали помощника японского посла все последующие сутки. А потом стало не до них. «Партнер» вышел на связь.

11

В Ново-Николаевск поезд прибыл ближе к вечеру, все еще отставая от графика на полтора часа. Стоянка здесь была сокращена до минимума, однако пассажиры высыпали на перрон размять ноги и подышать свежим морозным воздухом.

Тут же на перроне были несколько разносчиков газет, булочек, пирожных и сигарет. К ним устремились некоторые пассажиры второго класса, на ходу доставая деньги. А кое-кто прошел в вокзал в буфет и в небольшой трактир, видимо, пополнить запасы спиртного.

Идзуми в сопровождении Горо и Кинджиро тоже вышел на перрон, прошел вдоль него мимо паровоза, который уже медленно отходил от состава, уступая месту новому.

Неподалеку прохаживался лоточник с сигаретами и папиросами. Выкрикивая свои скороговорки, он ловко подбрасывал коробки спичек и ловил их одной рукой.

Когда Горо проходил мимо лоточника из-за него вывернулся малец лет девяти-десяти. Он притормозил возле японца, буквально втиснул тому в руку спичечный коробок и исчез в клубах пара, окутавших паровоз.

Горо прошел дальше, сопровождая Идзуми, вместе с ним постоял у края перрона, а потом так же неторопливо вернулся в вагон. И только там немного замерзшими пальцами раскрыл коробок. Внутри лежал свернутый в трубочку листок бумаги.


Через пятнадцать минут Идзуми закончил по второму разу читать записку, бросил ее на стол и посмотрел на Горо и Кинджиро.

— Это похоже на ультиматум.

— Скорее на ловушку, — хмуро вставил Горо.

Идзуми перевел взгляд на Кинджиро. Тот кашлянул, прикрыв рот рукой, и склонил голову.

— Согласен, это может быть ловушкой. Но возможно, это наш шанс спасти ситуацию. Извините, Идзуми-сама.

Идзуми сложил руки перед собой и задумался.


«В Красноярске к поезду будут прицеплены два вагона с химикатами и пироксилином в ящиках. Охрана — от трех до пяти человек вольнонаемных с личным оружием. Вагоны следуют до Читы.

Если вы все еще желаете получить вторую часть документов, вам следует с помощью содержимого этих вагонов устроить взрыв в одном из тоннелей Кругобайкальской железной дороги. Точные координаты будут переданы позднее. Детали и план операции разработайте самостоятельно. В момент акции вам будет оказана помощь моим человеком. Приметы передам позднее.

Если операция будет успешной, вы получите вторую часть документов во Владивостоке. О денежной части вознаграждения сообщу дополнительно.

Готовность к сотрудничеству — выход на станции Красноярска господина Идзуми в шарфе черного цвета».


Послание было написано на русском языке мелким разборчивым шрифтом. Чтобы прочитать его, Идзуми пришлось использовать лупу. Кроме текста, никаких знаков, подписей, отметок.

По всему выходило, что «партнер» где-то поблизости, видимо, в том же поезде. Он следит за дипломатами, наверное, выжидает удобный момент.

В послании ни слова об утраченных документах, значит, «партнер» не знает о них. Кстати, и о пожаре тоже ни слова. Не придает значения?

Идзуми вдруг подумал о том, что «партнером» может оказаться Скорин. Но потом отбросил эту мысль. Глупо отнимать документы, которые отдал сам. Это просто неумно.

Но кто тогда «партнер»? Возможно, Идзуми видится с ним в ресторане, приветствует во время прогулок по станциям. Но вычислить его не может. И это здорово раздражает, особенно теперь.


Идзуми отвлекся от своих мыслей, посмотрел на Горо и Кинджиро. Те почтительно ждали, когда он вновь заговорит.

— Я не понимаю мотивов действий «партнера», — произнес помощник посла. — Зачем ему авария на железной дороге? Если бы это было во время войны Японии с Россией, все было бы ясно. Но сейчас!

— Возможно, он хочет скомпрометировать нас перед русскими? — осторожно заметил Горо. — После такого случая он получит реальные рычаги воздействия на дипломатов и сможет диктовать нам свои условия.

— Для чего? Он передает нам секретные документы и тут же подставляет русской контрразведке?

— А может… — дождавшись кивка Идзуми, нерешительно начал Кинджиро, — может, его цель как раз завербовать нас посредством такого акта? Ведь это диверсия на стратегическом направлении. Связь центральной части империи с восточной окраиной.

Идзуми нахмурился, тронул листок бумаги, покатал его по столу. Предложение секретаря было не лишено смысла, но… слишком сложная комбинация. И цена вербовки слишком велика.

— Не думаю. Как говорят — игра не стоит свеч.

В купе повисла пауза. Столь странное требование «партнера» поставило дипломатов в тупик. Еще вчера Идзуми был готов на что угодно, лишь бы вернуть документы, но сегодня он уже испытывал сомнения относительно целесообразности участия в подозрительной и насквозь провокационной диверсии.

Выйди участие дипломатов Японии в этой операции на свет — отношениям двух империй мог настать конец. Это не вербовка осведомительниц из числа фрейлин Ее Императорского Величества, не подкуп купца первой гильдии, даже не взятка офицеру Генерального штаба в виде выигрыша на скачках.

Что простительно дипломату и разведчику, не простят диверсанту и террористу.

Однако…

«Партнер» не зря подробно объяснил, с помощью чего надо проводить диверсию. Взрывчатка фактически будет на месте. Следует лишь подготовить ее к взрыву и уйти. Но если это так важно «партнеру», почему он сам все не сделает? Не может? Не хватит сил? Его не будет в поезде?..

Несколько охранников — видимо, рабочие-взрывники какой-нибудь шахты — не самая большая проблема для подготовленных людей. Убрать их незаметно можно. Но что потом? Как сделать так, чтобы японца не заметили пассажиры? Где его спрятать?


Идзуми вдруг поймал себя на мысли, что уже обдумывает сам план акции, а не целесообразность ее проведения. Значит, он уже согласен? Значит, принял решение?

Идзуми открыл глаза, посмотрел на секретаря и советника. Они терпеливо ждали. Судя по их виду, им есть что сказать. Но теперь это не так важно. Теперь он готов рискнуть.

— Мы сделаем это! — заявил помощник посла. — Хотя это акт диверсии в отношении нашего союзника, но ради высшей цели мы пойдем на это.

На лицах Горо и Кинджиро проступило удивление и одобрение. Видимо, хоть и сомневались, но все же были «за».

— Кинджиро, на вас план операции. Продумайте все детали и учтите — никто не должен заподозрить в диверсии наших людей. И тем более никто не должен их видеть. Заодно решите, сколько человек потребуется.

Секретарь склонил голову. Имея чин тайи (капитана) разведки армии, Кинджиро владел многими навыками, в том числе ведения диверсионных операций. В посольстве именно он отвечал за все силовые акции, а также за скрытую охрану.

— Горо. Нам с вами надо попытаться вычислить этого «партнера» среди пассажиров.

— Если он все же здесь, — уточнил Горо.

— Думаю, он здесь. У него просто нет иного способа следовать за нами на такой же скорости. Если только в его распоряжении нет аэроплана. Но это вряд ли.

Легкая усмешка пробежала по губам Идзуми. Горо тоже растянул губы в улыбке. Нет способа засветить себя больше, чем следовать за поездом на аэроплане. Это могло бы пройти в Европе, может быть, в Америке. Но только не в России с ее бескрайними просторами и не самым лучшим состоянием авиации.

— Мы заставим его проявить себя, — сказал Идзуми. — Найдем способ… Кстати, Кинджиро, вы не знаете, в каком из новых чемоданов лежит черный шарф?


В Красноярске Идзуми отправился на прогулку в новом наряде. На фоне коричневого пальто вязаный черный шарф был особенно хорошо заметен.

В сопровождении Кинджиро Идзуми прогулялся вдоль состава, раскланялся со Щепкиным, Гоглидзе, Скориным, выслушал мнение Брауна о погоде, поцеловал руку Холодовой. Даже немного поговорил о синема с Зинштейном.

Пройдя еще дальше, помощник посла увидел, как к поезду цепляют сразу два вагона. Обычные грузовые, крытые. Увидел и сопровождение — четверых молодых людей в гражданской одежде. Оружия при них не видно, значит, это револьверы или пистолеты. Судя по виду — простые люди, не тренированные бойцы или агенты. Хотя русские могли переодеть и жандармов из специальных групп.

Совершив променад, Идзуми повернул обратно. Кинджиро следовал рядом, внимательно глядя по сторонам, хотя головой и не вертел. Вблизи их вагона топтались Кихо и Касуми. Им было приказано следить за обстановкой, чтобы вовремя заметить какого-нибудь мальчишку, который мог подбросить новое послание. Однако пока никого не было.


На обед дипломаты пришли чуть раньше обычного, отметили присутствие русских артистов и нескольких пассажиров первого класса. Но никто из них на роль «партнера» не подходил.

Поиск стал напоминать ловлю черной кошки в темной комнате, где той не было и в помине. Идзуми позабавила бы эта игра, если бы на кону не стояла его собственная жизнь и честь страны. Он с застывшим лицом очищал тарелки, потом пробовал десерт, а за ним пил чай.


Поезд миновал Тайшет, Тулун и мчался к Иркутску. «Партнер» молчал. Снял ли он сигнал или нет — неизвестно. Где он — неизвестно. Что собирается делать — неизвестно.

Идзуми мрачнел, молча сидел в купе, глядя в окно и успокаивая себя очередной чашкой чая. Когда поезд проскочил Тулун, он потребовал у Кинджиро саке. А потом долго смотрел на бутылку, не притрагиваясь к ней.

Он так и заснул сидя. Когда вагон дернулся на стыке, помощник посла мягко упал на подушку и продолжал лежать. Кинджиро дважды подходил к купе, слушал, но за дверью было тихо.

Идзуми проснулся за полчаса до прихода поезда в Иркутск. Под внимательными взглядами Кинджиро и Горо оделся, упрямо намотал на шею шарф и вышел из вагона. В этот раз он не пошел никуда, стоял у вагона, глядя по сторонам и слушая вокзальный шум.

Поезд уже нагнал потерянное время, и стоянка длилась запланированный час. Здесь было довольно холодно, дул пронзительный ветер, в воздухе кружили снежинки.

Идзуми насчитал сорок три штуки, когда пробил станционный колокол и проводники стали звать пассажиров в вагоны. Досчитав до пятидесяти, Идзуми повернулся и пошел к тамбуру. Он почти дошел до него, когда стоявший с другой стороны вагона Кихо вдруг охнул и схватился за ногу. А потом поднял с перрона небольшой камень, завернутый в бумагу.

Кихо спрятал камень в кулаке и шагнул в тамбур. Через минуту он протягивал Идзуми кое-как разглаженный лист, на котором мелким убористым почерком было написано послание. «Партнер» наконец-то вышел на связь.

12

Отслеживать возможные контакты японцев группа Щепкина начала сразу. Но толку от этого занятия было чуть. По поезду японцы не ходили, разве что посещали вагон-ресторан. К ним в вагон, понятное дело, никто не лез. Так что тут и смотреть было нечего.

На станциях японцы тоже от поезда не отходили. Несколько раз отправляли телеграммы в Петербург и во Владивосток, получали ответы. Идзуми в сопровождении секретаря прогуливался по перрону, но все время был на виду. К нему и к другим членам делегации никто не подходил.

Правда, был какой-то эпизод с мальчишкой, который крутился возле лоточника. Но местная полиция заверила, что малец — мелкий воришка, частенько кравший пачки сигарет или папирос с лотков. Его же мелкие торговцы подряжали выполнять кое-какие поручения. Так что появление на перроне этого шустрого паренька вполне оправдано.

Щепкин докладу полиции поверил, хотя и высказал пожелание, чтобы во время стоянки поезда перроны охранялись лучше. Его пожелание учли и больше никаких воришек, попрошаек и прочих личностей к вагонам не пускали.

Японцы вели себя спокойно, привычно и скучно. И это почему-то напрягало Щепкина. После утраты документов он ждал от них активности. Однако ее не было.

Телеграфные сообщения японцев перехватывали, но там ничего секретного, конечно, не было. Если и был скрытый шифр, понять его не удавалось. Поди разбери, как трактовать фразу «Поезд дошел до Урала. Граница Европы пройдена». Или «Здоровье у всех хорошее, осложнений нет».

Каких осложнений? При чем тут граница Европы? Можно такое накрутить, ища скрытый смысл, — и сам не разберешь.


Гоглидзе, которому мирное путешествие было поперек сердца, предложил подсмотреть за японцами с крыши. Мол, что-то интересное да увидим. Щепкин авантюру не одобрил — вряд ли Идзуми будет выкладывать секреты в застольной беседе и писать секретные послания на русском вплотную к окну.

Хотя сама идея неплоха, но только для особого случая. Какого, пока Щепкин и сам не знал.

Из столицы пришло сообщение — переданные фальшивки проверили, выявили высокое качество подделки печатей и подписей. Но больше ничего интересного не сказали. Батюшин пока на след предполагаемого предателя в стенах Генштаба не вышел. Что здорово нервировало самого полковника.


Дорожная жизнь шла своим чередом. Зинштейн дописывал сценарий, проигрывая эпизоды с актерами. Диана теперь большую часть дня проводила с ними, взяв на себя контроль группы, а заодно всего соседнего вагона. За Скориным она смотрела вдвойне внимательно, но тот вообще вел себя тихо, рисовал интерьеры по просьбе Зинштейна и успешно крутил роман с Ольгой Ваниной. После пожара художник стал более замкнут, но в компании с американцем Брауном и своей Джульеттой отходил, пел песни, даже играл на гитаре.

Офицеры до поры мало лезли к группе, встречаясь только в ресторане и иногда у Зинштейна. Правда, Мария Плавская явно воспылала страстью к Гоглидзе и все норовила остаться с ним наедине.

Ротмистр был только за, однако не всегда мог уделить красавице достаточно внимания. Отчего та дулась и демонстративно строила глазки Витольду Смардашу. А тот косился на Диану и Виолетту.

Словом, обычная ситуация в творческом мире. Усиленная долгой дорогой и определенной скукой в пути.


После Ново-Николаевска Щепкин все-таки нашел применение идее Гоглидзе и решил использовать крышу вагона, как место не только для просмотра обстановки, но и для… проникновения внутрь.

Замысел был прост. Офицеры знали, что японцы крайние купе закрыли. В них можно было пробраться через окна с крыши и сесть там. Перегородки между купе довольно тонкие, слышимость хорошая. Японцы говорят в полный голос. Надо только слушать.

Рано или поздно, но что-то интересное прозвучит. Имя, время и место встречи, догадки относительно документов, планы. Любая зацепка, любой факт мог навести контрразведчиков на кого-то или что-то. А там, глядишь, и до похищенных документов недалеко будет.

Весьма кстати был и вагон, в котором ехали японцы. Простой вагон первого класса, а не специально построенный с бронированием, усилением остова и дополнительными вставками в стенах.

К минусам стоило отнести тот факт, что слушать японцев мог только Щепкин. Больше японский язык никто не знал.


План не ахти, но в нынешней ситуации вполне пригоден. Белкин и Гоглидзе обдумали предложение, внесли кое-какие замечания и приготовились к выполнению.

Было решено подготовить на крыше веревочную систему для удобства перемещения и для страховки. Веревки легко ставить и так же легко снимать, следов не остается. К тому же они не требуют инструмента для установки.

Подготовку было решено начать перед Иркутском, проверить ее на практике, а само прослушивание начать после Байкала. Чем ближе к Владивостоку, тем больше будут говорить японцы, ожидая конца путешествия. Может, что ляпнут случайно…


После пожара в состав добавили только один вагон для дипломатов. Таким образом, вагон, где ехали офицеры, стал третьим от начала и ближе к японцам. Что было удобно.

Само проникновение решено было провести из второго вагона из купе проводника. Тот сразу дал добро и выразил готовность помогать. Он уже два года состоял тайным осведомителем жандармского управления и был специально поставлен на этот рейс. Так что гарантию сохранения секретности Щепкин имел.

В первый раз капитан пошел вместе с Гоглидзе. Тот был весьма горазд на подобные эскапады.

Веревки натянули между зацепами по краям крыши и вентиляционными окнами. Щепкин, обвязанный страховочным тросом, осторожно перегнулся через край крыши, с помощью зеркала заглянул в коридор и обнаружил в дальнем конце одну фигуру. Вроде бы Кихо. Дежурит. А вот и закрытые купе. Еще и заколоченные. Совсем хорошо, враз не доберутся, ежели заметят. А ну-ка с другой стороны!..

С другой стороны капитан угодил на окно купе Кинджиро. Там было пусто. Следующее окно — купе самого Идзуми. А вот и он сам, чаи гоняет и что-то говорит Горо. Оба в окно не смотрят, но это сейчас. Заглядывать надо крайне осторожно, а лучше вообще не лезть.

Щепкин дернул за трос, и Гоглидзе быстро вытянул его обратно. Однако не жарко! И ветер хлещет по физиономии, и температура явно ниже нуля. Тут впору в тулупе сидеть. Но в нем по крыше особенно не поползаешь. И тем более не влезешь в окно. Надо терпеть. А в тулуп обрядить Гоглидзе, ротмистру внутрь не залезать, ему тут сидеть. Вернее, лежать.


…— Можно работать! — заявил Щепкин после возвращения, хлебая из большой кружки чай. — Два купе закрыты, которое рядом с купе советника Горо подходит лучше всего. За ним идет купе Идзуми. А если еще и дырку в стене сделать — услышим что угодно.

— Один вопрос — как бесшумно открыть окно в купе? — покачал головой Гоглидзе. — Без шума может не выйти.

— Поезд грохочет дай боже! — заметил Белкин. — Хоть бей ногой — не услышат. Но тут нужен инструмент. И минут двадцать работы. Можно на станции все сделать. Хотя лучше в дороге.

— Сможешь? — спросил его Щепкин.

Поручик кивнул.

— Тогда так. На тебе окно. Какое именно, покажу. На нас прикрытие. — Щепкин вздохнул, посмотрел на офицеров. — План, конечно, не лучший. Но в нашем положении и за соломинку ухватишься. Попробуем послушать господ дипломатов. А?

Гоглидзе кивнул.

— Обязательно послушаем. Я так думаю, чем ближе конец пути, тем они сильнее будут нервничать. Заговорят!

— Ага! А еще лучше запоют! — подковырнул его Белкин. — Арию о своих агентах в столице!

— Если бы… — Щепкин допил чай и встал. — Ладно, с этим все. Пошли к Зинштейну. Заберем их и на ужин.

— Опять слушать споры о том, как должна смотреть героиня на героя и сколько допустимо поцелуев за минуту? — пошутил Гоглидзе.

— Вам, ротмистр, никто не мешает узнать насчет поцелуев у госпожи Плавской, — хмыкнул Белкин. — Думаю, она возражать не станет.

Он увернулся от тычка в бок, шагнул к двери и насмешливо посмотрел на Гоглидзе.

— Гриша, клянусь саблей деда — я отрежу твой поганый язык… или приколочу его к двери Виолетты. На которую ты засматриваешься уже третий день.

— Ну, хватит, господа шутники! — урезонил их Щепкин. — Вы мне еще тут дуэль устройте! На чайных ложках! Марш из купе! И ведите себя прилично при дамах! Вперед!

13

На крышу второго вагона Щепкин стал забираться уже перед самым закатом. Чтобы потом впотьмах не прыгать на первый вагон. Хоть свет и шел из тамбура, но лучше уж так, в последних лучах солнца. Капитан споро преодолел ограждение и забросил руки наверх, нащупывая ребристый край вентиляционного окна.

Снизу поддерживал Гоглидзе, подставив свое богатырское плечо. В руках ротмистр держал мотки веревки и два тулупа. Это уже для себя, чтобы не мерзнуть, ожидая командира.

Щепкин почти взобрался на крышу, когда взгляд зацепил смутный силуэт, ловко прыгавший по крышам поезда в сторону хвоста. От неожиданности капитан едва не слетел вниз. Прищурив глаза, смотрел на силуэт. Некто, закутанный в черное, споро перепрыгивал с крыши на крышу, держа руки по сторонам для балансировки.

Никаких случайных людей здесь быть не могло. По всему выходило, что это ловкий вор, решивший ограбить кого-то из пассажиров весьма оригинальным способом.

— Жди здесь! — крикнул Щепкин ротмистру и одним махом запрыгнул на крышу.

Он привстал, выровнялся и глянул по сторонам.

Поезд катил по одному из отрезков Кругобайкальской дороги. Он приближался к самому длинному тоннелю рядом с мысом Половинный. Слева по ходу движения темнели воды Байкала, справа отвесные скалы. Живописное местечко.

А неизвестный все бежал к хвосту. Куда он так спешит?

Щепкин побежал следом, внимательно глядя под ноги и вовремя беря разбег. Скорость хоть и не выше шестидесяти верст в час, но и это немало. Расстояния между крышами небольшие, но поезд потряхивает на стыках, вагоны иногда бросает из стороны в сторону. Нога может дрогнуть или ботинок соскользнуть.

Фигура впереди вдруг нырнула и пропала из вида. Щепкин поддал, перепрыгнул на следующую крышу и в последних лучах солнца увидел впереди смутные очертания тоннеля. До него было около пяти километров.


…«Взрыв надо устроить в тоннеле номер двенадцать. Уничтожьте охрану, подготовьте взрывчатку, после чего перейдите в последний пассажирский вагон и отцепите последние два вагона. Взрыв не заденет сам поезд.

Мой человек будет ждать вас под навесом последнего вагона. На левой руке у него будет кастет. Это опознавательный знак. Любого другого без кастета следует убрать.

Следующая связь во Владивостоке».

Это был написано на бумаге, которую Кихо передал Идзуми. К этому моменту план операции был уже готов. Кинджиро предложил кандидатуру Касуми — тот более-менее сносно говорил по-русски, хорошо владел приемами карате и имел дополнительную инженерную подготовку.

Идзуми согласился с кандидатурой и лично проинструктировал Касуми.

— Тебя никто не должен опознать. Даже человек «партнера». Если тот попробует на тебя напасть — убей его. И главное — не оставляй никаких следов! Ничего не должно связывать взрыв с нами! Ничего!

Касуми поклонился.

— Да, Идзуми-сама.

Когда поезд миновал мыс Толстый, Касуми с помощью Кихо забрался на крышу второго вагона и стал ждать момента. А потом быстро побежал по вагонам в конец состава.


Грузовые вагоны были погружены во тьму. И только сквозь небольшое окошко в боковой стене пробивался слабый свет. Касуми встал на краю последнего пассажирского вагона. Выровнял дыхание, присел, стараясь разглядеть внешнюю сторону тамбура, и не сразу заметил в углу большой силуэт в темной одежде.

Он ловко спрыгнул вниз, придерживаясь рукой за поручень и тем самым сильно снижая скорость падения. Встал, увидел, как силуэт отпрянул назад и сунул руку в карман пальто.

— Кастет! — рявкнул Касуми, выхватывая нож.

Брать огнестрельное оружие Идзуми категорически запретил. Как и использовать любое традиционное японское оружие. Только ножи, купленные в России, а также кистень — тоже русское оружие хулиганов и бандитов.

Силуэт шагнул вперед и вытянул руку. На пальцах Касуми разглядел медный кастет. Все в порядке.

— Чего так долго?! — недовольно пробурчал помощник.

Касуми не ответил. Он осматривал торец грузового вагона. Вагон был нестандартный, с узкой дверцей в торце. Видимо, его могли при случае использовать как пассажирский третьего класса. По обе стороны от дверцы поручни, еще один поперечный под крышей.

По плану человек «партнера» должен был позвать охрану и заставить открыть дверь под каким-либо предлогом. Касуми повернулся к помощнику, указал на дверь.

Тот шагнул вперед, нерешительно замер, словно думая, делать или нет, потом вдруг так заколотил в дверь, что Касуми вздрогнул.

— Хлопцы, поможьте! Хлопцы! Туточки огонь!

Голос помощника был хорошо поставлен, но сейчас дрожал от мнимого перепугу.

Касуми перехватил нож поудобнее и напрягся. Скоро тоннель, надо все сделать быстро. А дверь так и…

— Кто там? — донесся голос из-за двери. — Что за огонь?

— Хлопчики, миленькие! Спасите! — не унимался помощник. — Туточки загибаюсь.

Касуми бросил на него внимательный взгляд, пытаясь в слабом свете разглядеть лицо. Вроде бы оно было знакомое. Но узнать сложно — темно.

Неизвестно, что подумали охранники, однако открывать не спешили. И Касуми уже подумывал залезть на крышу и по ней добраться до боковых дверей, они могут быть не на запоре, значит, можно залезть.

Он уже взялся за поручень, когда дверь скрипнула и на рельсы легла тонкая полоска света. В проеме возникла сонная физиономия охранника — молодого парня лет двадцати пяти. На голове шапка, на теле тулуп, под ним рубашка, перепоясанная тонким кожаным ремешком. Справа за ремешком револьвер типа офицерского нагана. Обут охранник был в сапоги.

Все это Касуми рассмотрел в долю секунды. Он так же отметил, что охранник либо спал, либо просто лежал — на щеке красный отпечаток. И что тот совершенно не готов к активным действиям.

— Ну чего ты орал-то? — недовольно буркнул охранник, щуря глаза от ветра и глядя на помощника подозрительным взглядом.

Тот подавленно замолчал, не зная что сказать. И Касуми окончательно уверился, что помощник — не боевик, не солдат, даже не бандит. Просто случайный человек, по какой-то непонятной причине угодивший в это дело. А значит, надо брать все на себя, и немедленно.

Охранник уже более осмысленно взглянул на помощника, недовольно скривился и набрал в грудь воздуха, желая что-то сказать. Наверное, отругать идиота, который колотится в дверь, а потом молчит как рыба.

В этот момент Касуми ударил по двери, прыгнул вперед, нанося удар ножом в сердце охранника.

Охранник упал на пол, Касуми перекатился через него, выпуская рукоятку ножа, вытащил второй нож и бросил его в другого охранника, сидевшего возле небольшой печки в пяти шагах от стеллажа.

Нож попал плохо, в грудь, не пробил тяжелый тулуп и упал под ноги охраннику. Тот вскочил, удивленно глядя в закрытое наполовину лицо противника. Рука потянулась к оружию, висевшему на поясе.

А помощник все еще торчал за дверью, с ужасом глядя на убитого и издавая странные звуки. Словно удерживая позывы рвоты.

Уцелевший охранник выхватил револьвер, навел ствол на Касуми, но стрелять не спешил. Слева и справа от центрального прохода были стеллажи, забитые ящиками. На каждом была надпись «Тринитрат целлюлозы. Огнеопасно!». Одна пуля могла поднять на воздух этот и пару соседних вагонов.

Охранник сделал шаг назад и срывающимся ломким голосом прохрипел:

— Назад! Не подходи! Стреляю!

Руки его тряслись, глаза были широко раскрыты. По переносице ползла капля пота. Внезапное нападение и гибель напарника повергли его в шок, однако он мог быстро прийти в себя.

Касуми развел руки, пряча нож, и шагнул вперед.

— Назад! Стрелять буду!

Охранник облизал губы и поднял револьвер. Касуми шагнул в сторону, и вдруг бросил нож под ноги. А сам потянул руки вверх. Ствол револьвера дрогнул. И в этот момент Касуми прыгнул по диагонали, а потом ушел в кувырке под ноги охраннику.

Тот дернулся, стал лихорадочно ловить японца стволом, но так и не выстрелил. А потом стало поздно.

Выход в нижнюю стойку с ударом ногой в пах, смена стойки, отвод руки с револьвером, удар по запястью и тут же ребром ладони по шее.

Охранник завалился назад, сполз по стеллажу и замер.

Касуми отшвырнул ногой револьвер, подобрал нож и обернулся. Белый, как смерть, помощник обошел лежащий в проходе труп первого охранника, сделал несколько шагов вперед и застыл, увидев второй труп.

— Забери… это!

Касуми указал на револьвер, быстро обвел взглядом ящики, вытащил один в проход, клинком поддел доску и отодрал ее. Потом обшарил взглядом полки и вопросительно посмотрел на помощника.

Для того трупы, видать, были в новинку. Он пялился на убитых, сдерживая позывы рвоты, рукавом утирая обильно выступивший на лице пот. Вдобавок его разобрала икота.

Времени на уговоры не было совсем, в соседнем вагоне еще два охранника. Их следовало немедленно обезвредить и подготовить химикаты к подрыву. А эта бледнолицая макака!..

Касуми подошел к помощнику, резким жестом ухватил пальцами его нос и крепко сжал. Помощник завыл, удивленно заморгал.

— Срушать! Дерать! Быстро! Детонатор! Бикфоррдоф шнур! Ну?!

Боль отрезвила помощника, он окинул взглядом полки, указал на отдельно лежащий ящик.

Дальше все пошло быстрее. Касуми вскрыл несколько ящиков в разных концах вагона и подготовил пироксилин к взрыву. Потом указал помощнику на дверь, ведущую к пассажирскому вагону, и сказал:

— Стеречь!

А сам открыл вторую торцевую дверь и вышел к последнему вагону с химикатами. Предстояло повторить штурм, желательно так же без шума.


…Щепкин встал у края крыши последнего вагона, осторожно заглянул за край, держа пистолет наготове. Внизу никого не видно, а торцевая дверь грузового вагона была открыта. В проходе капитан заметил подошву сапога. А когда присел и наклонил голову ниже — обнаружил и ногу, на которую был надет сапог.

Убит либо без сознания. Видимо, это охрана. Та-ак, все веселее и веселее! О том, что к поезду прицепили два вагона, Щепкин знал. Что там везли, правда, не уточнял, не придав этому значения. Видимо, зря. Потому как ради ерунды охрану убивать не станут. Простое ограбление? Нет, в это капитан сейчас не поверит.

Щепкин слез вниз, не показываясь в проеме двери, осторожно заглянул внутрь. Ага, труп! На груди кровавое пятно, на воротнике тулупа красная полоса. Кто-то вытирал клинок. Дальше еще одно тело без видимых ранений. А кто это сидит там? Никак живой. Тот самый бегун по крышам? Как бы там ни было, его надо брать. Он вроде один.

Капитан мягко скользнул вперед, держа пистолет на уровне пояса, сделал три шага. Неизвестный в туго натянутой на глаза зимней шапке, вдруг обернулся, вскинул левую руку с револьвером и застыл. Почему-то не стрелял.

— Брось оружие! — рявкнул капитан, направляя пистолет на противника. При этом он прикинул его габариты и понял, что ошибся. Тот бегун был меньше, уже и одет не так солидно. — Брось! — Капитан сделал шаг вперед. — Живо!

На его лицо упал отсвет лампы, немного ослепив.

Дальше произошло непонятное. Противник вдруг утробно охнул и бросился на капитана, поднимая револьвер на уровень груди.

Капитан мгновенно упал на бок, вытянул руку с пистолетом и выстрелил. Пуля угодила в грудь противника. Тот по инерции сделал два шага вперед и упал. Шапка слетела с головы, обнажив тщательно уложенные волосы.

Щепкин повернул тело на спину и удивленно присвистнул. Перед ним лежал надежда русского синематографа, обладатель роскошных усов и демонического взгляда Витольд Смардаш собственной персоной.

Вот так здрасьте, приплыли!..


Причину нерешительности Смардаша при стрельбе Щепкин понял, как только осмотрел вагон. Ящики с пироксилином, причем три вскрыты. Концы бикфордова шнура, вставленные капсюли. Все готово для подрыва. И если бы одна пуля угодила, куда не следует!.. Выходит, Смардаш — террорист?

Размышлять некогда, есть еще и другой вагон. Капитан шагнул ко второму выходу, готовый к схватке с подельниками Витольда. Не один же он провернул операцию! И откуда здесь столько взрывчатки?


Во втором вагоне капитан застал не менее живописную картину. Один труп под полкой, второй у открытой боковой двери. А в центре вагона невысокая плотная фигура в простом цивильном костюме. Фигура подняла голову, и Щепкин увидел, что нижняя часть лица закрыта черным платком.

Груз второго вагона тоже не допускал использование огнестрельного оружия. Набитые соломой дощатые тары с бутылками серной кислоты и спирта. Несколько ящиков с хлопком. Тут тоже полыхнет так, что и не успеешь выскочить.

Прятать пистолет Щепкин не спешил. Сделал шаг вперед и крикнул:

— На колени! Руки за голову!

Только реакция спасла его от брошенного ножа. Этот ловкач и по вагонам быстро бегает, и ножи здорово бросает!

Незнакомец рванул вперед, словно с низкого старта. В руке вдруг возник второй нож. И капитан понял, что охранники в первом вагоне — его рук дело. А Смардаш в лучшем случае помогал.

Пистолет стал лишним, противник слишком прыток, можно и промазать, а это чревато…

Щепкин сунул пистолет в карман, тоже шагнул вперед.

Противник подскочил ближе, приял стойку и по тому, как он расставил ноги, по сжатому у груди кулаку и выставленной вперед левой руке с раскрытой ладонью, капитан опознал в незнакомце выходца с Окинавы. Там больше всего был развит бой без оружия. Карате — в прямом переводе «китайский кулак». А значит, перед ним японец, кто-то из дипмиссии.

Выходит, Смардаш работал на них? Он и есть их помощник и связь? Все, думать некогда, потом поломает голову. Если будет это самое потом.

Щепкин сделал еще шаг вперед, встал, держа руки на уровне груди. Японец мигнул, уставился на капитана — узнал, стервец! Ну-ну, посмотрим, как ты в контакте…

Японец резко сместился, махнул правой ногой, метя в пах. Щепкин чуть отшагнул, подбил ногу маховым движением левой руки. Противник быстро отступил, сменил стойку. Потом ударил уже левой ногой и сразу правой рукой.

Капитан опять ушел, но успел смазать противника по уху. Тот сблокировать удар не сумел, но втянул шею и присел, пропуская кулак над собой.

А затем нанес боковой удар ногой в коротком прыжке и широко махнул правой рукой.

Щепкин услышал свист воздуха, отскочил и увидел мелькнувшую свинчатку. Так этот гад и кистень прихватил! Набрался привычек в России!

Удар свинцовой бляшкой мог расколоть череп без проблем. И заблокировать кистень сложно. Придется внаглую… Вряд ли японец этого ждет.


В вагоне вдруг потемнело, снаружи стих шум, зато отчетливей застучали колеса на стыках рельс. Поезд вошел в тоннель. Японец глянул в открытую дверь, что-то крикнул, опять ударил ногой, выбросил вперед кулак левой руки и закончил связку махом кистенем.

На этот раз Щепкин не стал уходить назад, отбил ногу блоком, от кулака уклонился, а под руку со свинчаткой поднырнул.

Кулак капитана впечатался в пах противника, тот вздрогнул и замедлил движение. Что и было надо. Перехват за ворот и ремень, бросок через бедро. Тяжелое тело совершило короткий кульбит и… ухнуло в дверной проем. Капитан от неожиданности не удержал руку противника, и японец исчез в проеме. Снаружи донесся тихий вскрик.

— Иппон! — выдохнул Щепкин и привалился к стене.


Через десять минут Щепкин закончил наводить порядок. Он обезвредил подготовленные взрывные устройства в первом вагоне, уложил тела охранников и Смардаша в ряд, запер оба вагона и с некоторым трудом залез на крышу.

Короткая схватка с японцем вымотала его скорее морально, чем физически. Даже радость победы не помогла. Да и какая это победа? Два трупа вместо двух пленных! За такое ругать надо…

Не давало расслабиться еще одно. Когда Щепкин заканчивал прибираться в первом грузовом вагоне, он случайно бросил взгляд в торцевую дверь и увидел в тамбуре соседнего вагона чью-то фигуру. Некто смотрел в его сторону, не двигаясь. Слабый свет не позволял различить черты лица и детали одежды. От неподвижной фигуры веяло опасностью и угрозой.

Когда капитан подошел к тамбуру вплотную, там уже никого не было.

Кто-то из японцев? Еще один их пособник? Просто посторонний пассажир? Во всяком случае, еще одна загадка. Которую решить здесь и сейчас не получится.

Щепкин дошел до второго вагона, слез вниз, где его ждал обеспокоенный Гоглидзе, и без слов пошел к своему купе. Теперь не до прослушивания японцев, надо сперва разобраться с этими проклятыми грузовыми вагонами.


…Когда поезд отъехал от тоннеля на несколько километров, а Касуми не вернулся, Идзуми все понял. Что-то пошло не так, и его верный телохранитель погиб либо попал в руки русских.

Была ли это ошибка самого Касуми или «партнер» сразу готовил ловушку, сказать сложно. В любом случае надо ждать появления русской контрразведки или жандармских чинов. А значит, ему, помощнику посла, и его сопровождающим жить осталось не больше пяти минут. Никто из них не захочет предстать перед судом и опозорить империю.

Идзуми сосчитал до трехсот, потом вызвал Кинджиро и Горо и велел им быть готовыми. А Кихо повелел стоять возле двери тамбура и без его команды никому не открывать.

Придется использовать яд, ведь ритуальных мечей и кинжалов у них нет. Ну да предки простят им такой уход из жизни. Ведь свою честь они не запятнали!

Поезд катил все дальше в кромешной темноте, проскакивая тоннели, то подходя, то удаляясь от величественного Байкала. Стучали колеса, поскрипывала кожа на сиденье. Но вокруг было тихо.

Прошло еще полчаса. Никто не лез в вагон, не наставлял на них оружие и не требовал поднимать руки. Идзуми закрыл глаза и попытался успокоить мысли.

Касуми не вернулся, взрыва не было, русские не ломают двери. Что это значит?

Идзуми почувствовал укол в груди и вялость рук. Его явно знобило, но он так и не открыл глаза. Касуми нет, и взрыва нет! Что! Это! Значит?..


На станции Култук Щепкин через проводника второго вагона дал срочную телеграмму в отделение полиции. А также потребовал задержать поезд до выяснения обстановки.

Объявления по поезду пока не давали, почти все пассажиры спали. А самым любопытным шепнули: в связи с небольшим обвалом впереди будет задержка на два часа. Любопытные покивали, позевали и отправились спать.

Вскоре прибыл наряд полиции. Сонный младший унтер-офицер потолкался возле вагонов, выслушал проводника, махнул рукой и вошел в вагон. Двое рядовых полицейских топтались у тамбура, поглядывая то на небо, то на фонарь на стене маленькой станции.

Щепкин перехватил унтер-офицера в вагоне, толкнул в свое купе, а когда тот начал топорщить усы и багроветь от наглости какого-то гражданского, пусть и важного пассажира, тихо шепнул свое звание и должность. Унтер тут же сдулся, поник, но потом браво выпятил грудь и хотел было отрапортовать.

Капитан показал ему кулак, и тот успокоился. Дальше слушал молча, только изредка вставляя «Слушаюсь…», «Так точно-с», а под конец «Не извольте сумневаться, ваше высокоблагородие».

Получив четкие инструкции, унтер прихватил своих людей и исчез. Последние вагоны отцепили и отогнали назад. Их должен подобрать специальный паровоз и довезти обратно до станции Байкал.

Белкин в это время незаметно выскочил из вагона, обежал здание станции и исчез в темноте. Обойдя паровоз, он из темноты наблюдал за вагоном японцев, но ничего подозрительного не заметил. Видимо, те решили пока не поднимать шум из-за пропажи своего сотрудника.

Держать поезд дальше на станции не имело смысла, и Щепкин опять же через проводника отдал команду унтер-офицеру дать зеленый свет. Через десять минут паровоз потащил состав дальше на восток.


— Значит, так, — сказал Щепкин своим, когда поезд уже набрал скорость. — За японцами постоянное наблюдение. На крышу не лезть, присматривать из тамбура. До Верхнеудинска остановок нет, из вагона они не выйдут. Если пойдут в ресторан — ничего.

— А если дальше? — спросил Белкин.

— Следить будут проводники. Нас японцы видеть не должны. Кроме как в ресторане в компании актеров.

— А если они начудят? — предположил Гоглидзе.

Капитан покосился на него и недовольно нахмурился.

— Не знаю, на черта их человек вообще полез… Но подозревать Идзуми в слабоумии не могу. Что-то мы упустили из виду, что-то недоглядели. Если они отправили сотрудника дипмиссии на диверсию… это из ряда вон. И нам эту загадку надо разгадать.

— Авария на магистрали выгодна немцам, австриякам. Но при чем тут японцы? — недоумевал Белкин. — Да и то, рвали бы мост где-то в центральной части страны, одно дело. А тут-то что?

— Сказал же — не знаю! — повысил голос Щепкин. — Хватит гадать. Сейчас… я первый заступаю на дежурство. Через три часа меня меняет… Гоша, ты.

Гоглидзе кивнул.

— Потом ты, — капитан остановил взгляд на поручике. — Диану к этому делу не привлекаем, пусть и дальше за артистами следит.

— Смардаш?..

— Версия — отстал от поезда. Пока так. А дальше посмотрим.

Гоглидзе покачал головой.

— Как же он так? И в группу удачно попал, и скрывался!

— Георгий, я же сказал — анализ ситуации потом. Придется копать глубже. Вытащить всю подноготную Витольда.

— А если еще кто из них работает на японцев? — спросил Белкин.

Щепкин отмахнулся.

— Скажи еще — Зинштейн!

Поручик хохотнул. Покачал головой.

— А зря смеешься. У нас сейчас все на подозрении. В том числе и Браун, — капитан проверил время. — Я дал телеграмму Батюшину, в Верхнеудинске жду ответа. Может, что-то прояснится. Все, отдыхать. Я пошел.

Капитан шагнул к двери, оглянулся и бросил:

— Диане пока не говорите. Я сам.

— А если она… — Гоглидзе замялся, виновато пожал плечами. — Придет сюда.

Щепкин понял намек ротмистра, упрямо повторил:

— Я сам! Будет меня искать, скажите — вышел по делу. И больше ничего.

Он вышел из купе, миновал свой вагон, соседний, кивнул проводнику и встал в тамбуре. Выглянул в окно. Вагон дипломатов был погружен в темноту. Там либо все спали, либо (скорее всего) ломали голову над произошедшим и ждали незваных гостей из полиции и контрразведки. Что задумал Идзуми и что он сделает теперь? Пока можно только гадать. Но что-то помощник японского посла предпримет.

Сейчас капитана больше интересовало другое. Перед глазами все стояла та темная фигура в тамбуре. Кто это? И что он знает? Какую ведет игру?

Одни вопросы, ни единого ответа. А до Владивостока осталось трое суток.

14

В Верхнеудинске поезд встречал усиленный наряд полиции. На перрон посторонних не пускали, убрали даже лотошников и носильщиков. Вдоль вагонов прогуливались только пассажиры под бдительными взглядами стражей порядка. Это немного нервировало людей и вызывало вопросы. О том, что произошло прошлой ночью, никто не знал, и теперь все строили догадки и спорили, выдвигая самые невероятные версии.

Щепкин прошел через небольшое строение вокзала, смешался с толпой и вскоре был уже на телеграфной станции. Здесь его ждала прямая связь с Петербургом.


Полковника интересовала обстановка в поезде и поведение японцев. А также версия капитана о произошедшем. Щепкин же хотел узнать, что контрразведка нашла в биографии Смардаша. И где теперь труп убитого японца.

«По Смардашу все чисто, — ответил Батюшин. — Никаких компрометирующих данных. Труп японца везут в Иркутск. Его идентифицировали как сотрудника дипломатической миссии Японии в Петербурге Хэчиро Касуми. Медицинское заключение о причинах смерти будет позднее».

«Причина смерти — падение на камни на большой скорости. Я выбросил его из вагона. Идзуми пока не заявлял о пропаже сотрудника».

Батюшин, которого в столице, видимо, задергали до предела (дипломатический скандал был готов разгореться со страшной силой), все же сохранил чувство юмора.

«Благодарю за уточнение. Рассматривается вопрос о предъявлении японской стороне ноты протеста и вызове японского посла к императору».

Щепкин мысленно выругался. Только этого ему не хватало.

«Прошу этого не допустить. Мы не должны связывать попытку совершения диверсии с японцами. Это сильно осложнит нам работу».

Полковник явно был такого же мнения, но вряд ли мог сильно повлиять на положение дел в столице.

«Постараемся остановить процесс на несколько дней. Какая помощь нужна?»

«Есть какие-либо дополнительные сведения по подложным документам?»

«Ничего нового нет. Подделки оформлены в соответствии с принятыми в Генштабе правилами, с соблюдением стиля и порядка составления. Использована бумага установленного в военном ведомстве образца. Высокое качество поддельных печатей говорит о причастности к изготовлению фальшивок профессионалов. Ведется поиск возможных изготовителей подложных документов».

Если ведется — значит, пусто. Искать можно и год, и два. Щепкин недовольно поморщился.

«Отмечена ли активность сотрудников японской миссии в столице? Не пропадал ли кто-либо из поля зрения больше чем на час?»

За японцами в Петербурге сейчас следили постоянно, на это дело были брошены лучшие филерские команды контрразведки и жандармского управления.

«Поведение японцев не выходит за рамки обычного», — ответил Батюшин.

Это означало, что либо контакты японской разведки покинули столицу, либо легли на дно. Или сами японцы пока оборвали все связи, справедливо полагая, что за ними ведется слежка.

«В Главном управлении рассматривался вопрос о задержании Идзуми и проведении обыска в его багаже. Это планировалось сделать после предъявления ноты протеста японскому послу, — вдруг передал Батюшин и тут же добавил: — Мы смогли настоять, чтобы этот вопрос отложили до окончания вашей операции».

«И на том спасибо, — подумал Щепкин. — Иначе можно было бы заканчивать прямо сейчас. После такого фортеля операция теряла бы всякий смысл».


К поезду Щепкин возвращался в удрученном состоянии. Он понимал, что в столице весть о диверсии с участием японцев вызвала шок. Но столь резкие ходы властей сейчас только мешали работе группы. Если главное — вернуть похищенные документы, то создавать шумиху на высшем уровне нельзя. Так можно спугнуть японцев и заставить их пойти на крайние меры.

Вот сейчас капитан и думал, какими они могут быть, эти крайние меры. И заранее пытался представить себе их последствия. Эдак ведь и до разрыва отношений недолго. Только этого не хватало!..


В поезде Гоглидзе доложил, что японцы из вагона не выходили, но кто-то из них постоянно смотрел в окно из тамбура. Дипломаты заказали легкий завтрак, причем по заказу нельзя понять, на четверых он или на пятерых.

— Долго скрывать отсутствие одного сотрудника они не смогут, — заметил Белкин. — Чем дольше будут молчать, тем подозрительнее это будет выглядеть.

— Они не знают, что известно нам. Не знают, что с Касуми. Не знают, что он мог сказать. Им ясно только одно — взрыва не было. И что они сделают теперь? — Гоглидзе посмотрел на Щепкина и озабоченно проговорил: — Как бы глупостей не натворили!

Капитан нахмурился и не ответил. В то, что Идзуми совершит какую-нибудь глупость, он не верил. Собранные о помощнике посла данные свидетельствовали о том, что этот человек выдержанный, спокойный, обладает твердым характером и умением не терять головы в сложных ситуациях. Нет, такой на глупость не способен.

— Подождем, — вынес вердикт Щепкин. — Посмотрим, как они будут себя вести. А пока наблюдаем.


…Через десять часов в Чите секретарь помощника посла Японии в Российской империи Иоши Кинджиро сделал официальное заявление о пропаже сотрудника дипломатической миссии Хэчиро Касуми. В заявлении было сказано, что Касуми исчез после того, как поезд миновал станцию Байкал. Японская сторона просит местные русские власти оказать помощь в поиске Касуми и установлении его местонахождения.


— Они решили разыграть неведение, — констатировал Щепкин. — Вполне логичный ход в их положении. В случае чего открестятся от Касуми и заявят о внезапном помутнении рассудка у него.

— Хороший ход, — поддакнул Гоглидзе. — А мы будем подыгрывать.

— С обнаружением можно потянуть еще сутки, — добавил Белкин. — Потом надо предъявлять труп. Интересно, как отреагирует Идзуми? Эх, послушать бы!

Белкин огорченно вздохнул и потер руки.

Там же в Чите после осмотра вагона дипломатов поручик заявил, что все окна во всех купе дополнительно укреплены изнутри, что делает невозможным незаметное проникновение в вагон извне.

Вариант Белкина с заменой вагона другим, уже подготовленным для проникновения и прослушивания Щепкин отклонил. Такой шаг только насторожит японцев и заставит их более внимательно осматривать купе.

Все, что теперь могли сделать контрразведчики в пути, это вести наблюдение за японцами со стороны и пытаться отследить их контакты.

Стало ясно, что японцы сели, как говорится, в глухую оборону. Игра пошла почти в открытую. Хотя дипломаты пока не знали, кто играет против них. Что давало пусть и небольшую, но все же фору. Правда, на стороне японцев было другое преимущество — похищенные документы. И это уравнивало позиции.

Вторая часть операции откладывалась до прибытия во Владивосток. Там все и будет решено окончательно.


Между тем поезд катил дальше, прокладывая путь через бескрайние просторы Сибири и Дальнего Востока. Пассажиры понемногу готовились к окончанию пути, а пока кто с интересом, кто равнодушно рассматривали в окна тайгу и затерянные в ней поселки и города.

В Хабаровске Зинштейн закатил банкет по поводу завершения работы над сценарием и подготовки плана съемок. Довольный собой и результатом, он поднял бокал и произнес длинный тост за успехи русского синематографа, за будущий фильм, за прекрасных дам и за всех присутствующих.

Единственное, о чем он сожалел, так это об отставшем от поезда Витольде Смардаше, который слегка перепил, упал и сломал ногу. Зинштейн готовил Витольда на главную мужскую роль и теперь был вынужден искать ему замену.

Все тут же выпили за здоровье Смардаша и сразу стали сочинять телеграмму в его адрес с пожеланием поскорее встать на ноги.

Офицеры слушали речь режиссера молча, так же молча пили за Смардаша и с невозмутимыми лицами кивали в такт словам. Версия о травме Смардаша была придумана Щепкиным с тем, чтобы не расстраивать артистов и чтобы не давать повода для подозрений японцам.

Кроме того, Щепкина весьма интересовала реакция на эту версию двух людей. Которых он с недавнего времени начал всерьез подозревать в сотрудничестве с японцами.

Однако оба эти человека выслушали рассказ о несчастном Смардаше спокойно, не дрогнув лицом, не отведя взгляда, не проявив никаких особых эмоций.

Сами японцы все так же регулярно посещали обеды в ресторане, так же вежливо раскланивались с пассажирами и преспокойно поглощали блюда, ведя неторопливые беседы.

Правила приличия соблюдались ими скрупулезно. Во всяком случае, пока. Как они поведут себя потом, предугадать было сложно.


А поезд катил и катил дальше и ранним осенним утром двадцать пятого октября одна тысяча девятьсот шестнадцатого года от Рождества Христова прикатил во Владивосток точно по расписанию, минута в минуту.

Долгое, полное событий и приключений путешествие через всю Россию завершилось. А операция русской контрразведки только вступала в решающую фазу.

Часть третья


1

Столичный поезд внес суматоху в жизнь вокзала и привлек к себе повышенное внимание местной публики, уличных торговцев, репортеров газет и нарядов полиции.

Несколько бригад носильщиков, на разные голоса предлагавших свои услуги, сновали вокруг пассажиров, наконец ступивших на перрон после долгого пути.

Владивосток встретил гостей неожиданно ясной солнечной погодой. Здесь было еще тепло, и хотя ветер кружил подолы пальто, шуб и платьев, чистое небо и яркое солнце порадовали всех и придали приезду какой-то праздничный вид. Даже неизбежная вокзальная сутолока не помешала насладиться долгожданным прибытием.


Съемочная группа выгружалась долго. Пока выносили вещи и аппаратуру, пока укладывали все это на тележки, Зинштейн успел накричать на неловких носильщиков, а командовавший процессом Гоглидзе даже дать подзатыльник неловкому лотошнику.

Белкин и Холодова затерялись в толпе актеров и носильщиков и со стороны следили за первым вагоном, возле которого уже стояли несколько японцев, встречавших своих соотечественников.

Дипломатический вагон был единственным, возле которого никто не галдел, не размахивал руками и не создавал суеты. Сотрудники японского консульства быстро и ловко загрузили багаж гостей и теперь ждали распоряжений.

К Белкину и Холодовой подошел Гоглидзе.

— Диана, там Зинштейн что-то шумит. Куда-то некие бумаги подевал. Ты вроде помогала ему собирать их. Поди, успокой нашего режиссера, пока он не начал волосы рвать.

Диана усмехнулась, поправила меховой воротник длинной шубы и пошла назад к стоявшим неподалеку Зинштейну и актерам.

Посреди строго одетых японцев выделялась хрупкая фигурка молодой женщины, одетой куда как ярко. Ее наряд — смесь традиционного японского и русского — привлекал внимание многих на вокзале. Но девушка не обращала на это внимания, она смотрела на подходящего к ней Идзуми.

— Какая яркая птичка! — цокнул языком Гоглидзе. — Интересно, кто ей Идзуми?

— Думаю, отец. Очень уж тепло обнимаются. Но не муж точно, — уверенно определил Белкин.

Девушка поцеловала Идзуми в щеку, тот погладил ее по щеке и что-то сказал. Потом обернулся и кивнул Кинджиро.

— Ага! А вот это, похоже, муж! — хмыкнул Белкин. — На нем она так не виснет и не целует…

Кинджиро взял девушку за руки, та коротко поклонилась ему. Секретарь тоже склонил голову.

— Ну точно! Эх, такая ягодка и такому уроду досталась! — притворно вздохнул Гоглидзе.

— Какие ягодки? — громко осведомился незаметно подошедший Щепкин. Он был на вокзале, проверяя, не пришла ли на его имя телеграмма. — О чем вы?

— Да вон ягодка! А вон и урод, — вздохнул Гоглидзе. — Прямо не верится, что такая красавица — японка!

Капитан посмотрел на стоявших возле ограды Кинджиро и девушку, потом моргнул и легонько вздрогнул. Почудилось? Нет, не может быть! Откуда?

До японцев было метров шестьдесят, разглядеть черты лица стоявших вполоборота людей не так просто. И Щепкину показалось, что он ошибся. Но все же продолжал внимательно всматриваться в них, не обращая внимания на удивленные лица офицеров.

Японка вроде бы почувствовала его взгляд, обернулась. Но тут же вновь посмотрела на Кинджиро. А у Щепкина ухнуло сердце. Она?!

— Василий Сергеевич, вы так на ней дыру провертите! — голос Дианы вывел капитана из ступора. — Могли бы и на меня так посмотреть, я не против.

Холодова подошла сзади и встал рядом со Щепкиным. Тоже посмотрела на уходивших японцев.

— Господа дипломаты уже покидают вокзал. А мы тут долго будем торчать?

— Да… — Щепкин с некоторым трудом отвернулся и посмотрел на своих. — Номера в гостинице заказаны. Едем туда.

— А обед заказан? — спросила Диана.

— Так рано еще!

— Ну хоть второй завтрак? Я с утра ничего не ела. Наш режиссер загонял всех при сборах и заставил проверять аппаратуру. Так что мы успели только чай попить.

— Будет завтрак, — улыбнулся Щепкин. — Хоть двойной! Пошли!..


Через час они заселились в гостиницу «Версаль». Наскоро разобрав багаж, спустились в ресторан, где заказали обильный завтрак, сдобрив его шампанским. В честь приезда. Потом Щепкин объявил трехчасовой перерыв, чтобы отдохнуть после приезда.

Правда, Зинштейн порывался зайти к капитану с планом съемок. Да еще принес список требуемого и смету расходов. Но капитан отослал того, пообещав уделить время после обеда.

Потом сунулся Браун, он хотел предложить какой-то бизнес-план и твердил о хороших процентах. Щепкин выпроводил и его, назначив время вечером.

Выставив визитеров, Щепкин вздохнул с облегчением, быстро принял душ и переоделся. Перед глазами все стояла та тоненькая фигурка японки на вокзале. Она была так похожа на Акину… хотя капитан и не видел ее много лет, но запомнил именно такой. Не может она быть здесь, просто не может! Но почему защемило сердце?..

Он мыслей его отвлек стук в дверь. Два удара и еще один после паузы. Щепкин отбросил лишние мысли и открыл дверь. На пороге стояли офицеры и Диана. Группа в сборе…


— Идзуми остановился в доме при японском консульстве. Его секретарь и советник там же. Если оригиналы документов все же у японцев, то сейчас они в сейфе консула. И у нас всего три дня, чтобы достать их. В субботу из порта выходит пароход до Японии. Консул Такеда забронировал пять мест, видимо, для Идзуми и его людей. Думаю, пароходом документы и будут вывозить. Так что… думайте, дамы и господа. Времени мало, а упустить документы мы не имеем права.

— Батюшин говорил, что нам будут здесь помогать, — сказал Белкин.

— Это ты о чем? — не понял капитан.

— Почему бы не задержать отправление парохода? На день-два-три? Пока не найдем документы?

— Это уже международный скандал! — заявила Диана. — На пароходе хватает иностранцев, будут представители союзников.

— А власти заявят, что в море обнаружены мины. С той войны. Мол, нужно время для разведки и разминирования, — не сдавался Белкин.

Щепкин оценил предложение поручика, нашел его не самым плохим. Но все же доводить ситуацию до блокады не стоило.

— Это на крайний случай. Если уж совсем никакого результата не будет.

— Японцы могут уйти и на катере, а в нейтральных водах их встретят, — предположил Гоглидзе.

— Сибирская флотилия перекроет морскую границу, — возразил Белкин. — Не пропустят никого!

— Закрыть границу — это хорошо! И пароход остановить можно. Но главное — обнаружить документы! — капитан помолчал, потер запястья, словно перед спаррингом. — Какие будут предложения?


Пятидесятилетний консул Японии во Владивостоке Тоширо Такеда стоял у окна и смотрел на внутренний дворик здания консульства, где росли несколько деревьев и кустарников. Рядом с ним стоял помощник посла Идзуми.

— Документы похищены, условие «партнера» не выполнено, взрыва не было. Мы остались ни с чем, — консул помедлил, наблюдая за работой дворника, сгребавшего прелую траву с газона. — И у нас в запасе всего три дня. Как нам быть?

— Утрата документов — полностью моя вина, — глухо проговорил Идзуми. — Мы не смогли обеспечить надежную охрану во время пожара.

— Не стоит себя винить, Идзуми-сан. Вы выжили сами — это важнее.

— Но документы потеряны!

Консул покосился на собеседника, с сомнением в голосе сказал:

— А вас не насторожило содержание документов? Столь… неожиданные решения русских по отношению к союзнику, да еще во время мировой войны! Ведь эти шаги, будь они предприняты, противопоставят русскую империю Антанте. Не слишком ли велика цена предательства?

Идзуми кивнул.

— Сомнения были. В посольстве высказывались подобные мысли. Однако документы соответствуют подлинникам. Мы не можем просто отмахнуться от них.

— Вы подозреваете этого… художника?

— Возможно, он сотрудник русской контрразведки. Тогда понятно его пребывание здесь. Русские думают, что у нас есть и другие документы.

— Он работает в одиночку?

— Его помощники могут быть в поезде. — Идзуми отошел от окна, присел за стол, на котором стояли чайник, чашки, вазочки с сахаром, медом. — Однако Скорин может и не иметь отношения к контрразведке. Мы в меру сил наблюдали за ним, он действительно состоит в съемочной группе, рисует, у него роман с одной актрисой. Я думаю, его надо проверить.

— Как?

— Допросить.

Такеда обернулся на Идзуми, удивленно вскинул брови:

— Вы хотите захватить русского офицера? Здесь? Но это… это конфликт, в котором мы выступим виновной стороной!

Идзуми позволил себе легкую усмешку, прикрыв ее коротким поклоном, и подумал, что консул, при всех его достоинствах как дипломата, все же мало что смыслит в делах разведки. Тонкости работы тайной службы недоступны его пониманию.

— У вас наверняка есть выходы на местный уголовный контингент. Я знаю, нелегальные агенты наладили такие связи.

— Видимо, да. Я не касался этого.

— Мы попросим уголовников захватить Скорина и допросить. Если он офицер — мы тут же поймем. Если нет… возможно, просто купим у него документы.

— А если он не отдаст?

— В любом случае мы будем в стороне, — видя, что консул не понимает, Идзуми пояснил: — Нам надо понять, у кого сейчас украденные документы. И есть ли возможность вернуть их. Поймите, Тоширо-сан, нам надо точно знать, что мы имеем на руках, до того, как на связь выйдет «партнер».

— А он выйдет?

— Должен. Ему еще что-то надо от нас помимо золота. И он заинтересован в передаче нам второй части документов. Так вот, к этому времени мы должны быть уверены, стоит ли торговаться за вторую часть или нет.

— А если русские следят за вами?

— Следят точно. Диверсия предотвращена, Касуми пропал, а русские об этом молчат. Почему? Не хотят конфликтовать с нами? Или ведут игру?

Такеда пожал плечами.

— Я должен довести дело до конца, раз оно поручено мне. И я считаю, что игра не закончена.

— Русские наши союзники, — заметил Такеда.

— Союзники не строят планов войны против друзей. И не заключают сепаратных соглашений с врагом. Как это ни покажется странным, получение нами документов на пользу русскому императору. Мы спасаем его от позора предательства и от новой войны с союзником.

Такеда кивнул, признавая правоту собеседника. Он хотел что-то сказать, но тут открылась дверь и вошел сотрудник консульства.

— Такеда-сан, пришло извещение из русской полиции. Тело Касуми найдено и опознано. Он погиб, выпав из вагона в тоннеле. Вот телеграмма.

Сотрудник шагнул вперед и протянул консулу бланк.


…— Документы в консульстве. И их оттуда не вынесут до отправки парохода. Значит, перехват возможен только по пути в порт.

— В авто будут консул и охрана. Поедут с флагами, да еще попросят полицию сопроводить. На такую колонну глупо нападать.

— И по дороге ничего не сделать. Мертвый вариант.

— Остается консульство. Незаметно проникнуть, осмотреть. Желательно ночью. Найти сейф, тихонько вскрыть.

— А охрана?

— Ночью? Только внешняя. В жилую часть не полезем. Но без плана здания не обойтись.

— В управлении градоначальника есть план. Хотя японцы могли и достроить что-то.

— Разведаем. Правда, сейф тихо не вскроешь, тут спец нужен.

— А наш героический поручик на что? Сработает как надо!

— Об одном господа забыли. Как мы проберемся в консульство? Здание за оградой, охраняется. Двор просматривается со всех сторон. А у нас костюмов-невидимок нет. И деревьями не прикинемся. А?

— Проблема… будем думать.

— А когда будете думать, вспомните о том, что мы тут все делаем?

— Не понял?

— Эх, господа! И куда же вы без женщин?! Для чего мы притащили с собой целую съемочную группу? Для чего меня Зинштейн избрал своей Музой и зачем он строчил свой сценарий? Фильм! Снимать мы можем когда угодно и где угодно. В том числе и у консульства. Наш Сереженька…

— Твой Сереженька!

— Вы моветон, ротмистр! Наш! Сереженька! Как-то впечатлил господина капитана своими талантами на поприще звуковых эффектов! Пусть повторит это еще раз или два. Под окнами консульства. Под шумок вы и проникнете внутрь здания. А?

— Диана, ты умница! Нет, ты гений! Ты прелесть! Господин капитан, с вашего разрешения я запечатлю на деснице несравненной Дианы Генриховны братский поцелуй!

— Угостили бы даму шампанским, ротмистр. Вместо того чтобы целовать перчатки.

— Для вас, Диана, что угодно! И немедленно!


Совещание прошло как игра в пинг-понг. Только вместо шарика перебрасывались фразами. Вышло с задором, с юморком. И продуктивно. Да и выбор-то у группы был невелик. Брать документы при нападении на кортеж или попробовать незаметно проникнуть в консульство. Тоже не идеал, однако иного пути не было.

Но столь простое и легкое решение наводило на нерадостные мысли.

— Если мы так быстро сообразили, как быть, то и японцы могут просчитать это вариант! — вполне резонно заметил Гоглидзе, разливая по бокалам шампанское. — И будут нас ждать.

— Могут, — согласился Щепкин. — Правда, они не знают, кто, когда и как. Мы вроде как вне подозрений. Наше появление под стенами консульства будет оправдано. Что съемки настоящие, японцы знают, нас тоже знают. Есть шанс проскочить.

— Хорошо бы какой отвлекающий маневр, — вздохнул Гоглидзе. — Как когда-то на фронте. Пока они смотрят туда, мы проскочим здесь.

— Им пока хватит и Касуми. Полиция должна сообщить им об обнаружении трупа. Пусть Идзуми и консул поломают головы, что там вышло и как отреагируют власти. — Щепкин попробовал шампанское, довольно кивнул. — Не «Вдова Клико», но все же… Японцы тоже на нервах. Участие сотрудника их посольства в диверсии — большая проблема! Вот пусть и пугают сами себя. А если вдруг перестанут… придумаем что-то еще.

— Значит, в синема играем до конца и всерьез! — констатировал Белкин.

— Именно. Но не все. Григорий — на тебе подготовка операции. Я обеспечиваю съемки в нужном месте. Диана, Георгий — вы все время с Зинштейном. Пусть вас видят, пусть считают, что все так и должно быть.

— Кстати, надо и за художником присмотреть, — предложил Белкин. — Как бы он не сболтнул про документы. Хоть и обещал молчать, но напомнить нелишне.

Щепкин нахмурился, нехотя кивнул.

— Напомним. А пока его тоже из виду старайтесь не выпускать. На всякий случай… Вопросы?

Вопросов не было. Ситуация предельно ясна, а цейтнот времени подгонял и заставлял живее думать и действовать. Тут не до лишней болтовни.

Щепкин это понимал, но все же посчитал своим долгом напомнить:

— Мы обязаны добиться результата! В любом случае! Иначе последствия будут просто непредсказуемыми.

2

Подготовка к съемкам началась в этот же день. Зинштейн заставил Щепкина проверить смету и утвердить ее, после чего показал список требуемого оборудования, получил одобрение и ушел довольный результатом. С собой он увел Гоглидзе и Холодову, потребовав, чтобы те присутствовали при найме на работу операторов, осветителей, художника и прочих, без кого сам процесс съемок мог забуксовать.

Щепкин под предлогом получения разрешения на съемки в городе и окрестностях заехал к градоначальнику Ивану Алексеевичу Ющенкову, которого знал еще по прежней работе во Владивостоке. Правда, тогда градоначальник считал, что молодой ловкий коммерсант занимается прокатом фильмов и ведет занятия в кружке борьбы. Поэтому и встретил его сейчас соответственно. Но когда Василий предъявил документы, сразу посерьезнел. Капитан контрразведки из столицы — это не шутка.

— Что надо от нас? Какая помощь?

— Разрешение на съемки в любой части города и в соседних поселках. Несколько полицейских, желательно молодых и толковых, для оцепления и наблюдения. И чтобы полиция и жандармы не лезли с вопросами.

Щепкин с легкой улыбкой наблюдал за немолодым уже, но еще в силе Иваном Алексеевичем, а тот спешно записывал что-то на бумаге.

— Хорошо, Василий Сергеевич. Все сделаем, раз надо. Разрешение будет сегодня же. Полицию я предупрежу, они помогут. Что-то еще?

— С остальным справимся сами. Спасибо, Иван Алексеевич.

Ющенков пожал капитану руку, проводил до дверей и еще раз заверил, что все сделает.


В городском управлении полиции капитана встретили более сдержанно. Им уже сообщили о приезде группы Щепкина и потребовали оказать тем всяческую помощь. А это значит, надо отрывать своих людей от прежних дел и направлять на новые. Кому такое понравится?

Здесь же в управлении Щепкина ждал начальник контрразведки крепости подполковник Воеводин. С ним капитан тоже был знаком.

Со слов Воеводина и начальника управления Старшинова особых проблем с выходцами из Японии не было. Не то что с китайцами, корейцами и прочими азиатами. Пришлось даже создавать специальную «китайскую полицию», чтобы оградить выходцев из Поднебесной от хунхузов и грабителей.

Японское консульство оказывает помощь русским властям в работе, в том числе в деле разведки и контрразведки. Союзники ведь, так что помогают!

Однако японцы ведут и свою работу, но крайне осторожно. И никак не мешают русским.

— Несколько человек мы знаем, — сказал Воеводин. — Японские агенты под прикрытием. Двое держат прачечную, один посудную лавку. Еще один фотостудию. Ну, ты знаешь их привычки.

Щепкин знал. Все эти способы прикрытия японцы использовали еще до войны с Россией, применяют и сейчас.

— За городом у них есть здание. Оформлено как склад. Там трое или четверо рабочих — японцы и один китаец.

— За сотрудниками консульства особо не следим, — добавил Старшинов. — Так… приглядываем по случаю. Этим охранное занимается и жандармская команда крепости.

Щепкин объяснил суть дела, не вдаваясь в подробности. Его рассказ заставил Воеводина и Старшинова помрачнеть.

— Не хотелось бы портить отношения с консульством… Как оно еще обернется, — вздохнул Старшинов.

— Что от нас надо? — спросил Воеводин.

Он меньше переживал из-за случившегося и был больше настроен на работу.

— Взять под негласный контроль все перемещения японцев. Контакты, маршруты, сделки. Особенно контакты! Есть подозрение, что с ними могут выйти на связь… посторонние.

— Есть кто-то на примете?

Щепкин поморщился, неохотно ответил:

— Есть. Но это не точно.

— Сделаем, — кивнул Воеводин. — Жандармерию я сам предупрежу, они помогут.

— Отлично! Связь со мной обычным способом. Если что-то экстренное — через моего заместителя Гоглидзе. Он вроде как директор группы, общается со всеми подряд.

— Фильм взаправду снимать будете? — усмехнулся Воеводин.

— Будем. Под съемки операцию и проведем.

— А блокада с моря и задержка пароходов?

— Только если провалим операцию. — Щепкин постучал по столу и спохватился: — Да, японцам ведь сообщили о трупе Касуми?

— Уже. Из консульства звонили, просили переправить тело во Владивосток.

— Какие-то вопросы задавали?

— Уточняли причины смерти, — ответил Старшинов. — Больше чем уверен, они проведут осмотр тела перед захоронением.

Щепкин переглянулся с Воеводиным. Это и так понятно. Наверняка и своего врача заставят вскрыть труп, чтобы проверить, отчего умер Касуми.

— Яд искать будут точно, — словно прочитал мысли капитана Воеводин.

— Время потеряют. Касуми вылетел и вагона на скорости и переломал себе кости. Да и голову, наверное, ему отшибло, — хмыкнул Щепкин.

Воеводин понимающе кивнул.

— Твоя работа? Ну да, ты же мастер дзюдо! Я помню, как ты нас раскидывал по залу. А что же живым не взял?

— Так он тоже не лыком шит, — с досадой ответил капитан. — Ладно, что уж теперь! Пора мне. Надеюсь, все пройдет как надо.

— Ни пуха! — напутствовал Воеводин.

— К черту!


Остаток дня вышел нервным. Неугомонный Зинштейн, собрав новую съемочную группу, планировал процесс съемок. Под свои нужды он оккупировал холл, поэтому на втором этаже гостиницы было шумно и многолюдно.

Дважды он напоминал Щепкину о разрешении на съемку и каждый раз недовольно сопел, когда слышал в ответ «скоро!». От его энергии уже начал стонать Гоглидзе. Мало того что режиссер вымотал душу требованиями и просьбами, так еще предложил сыграть роль князя Урусова.

— Бедный Витольд лечится, — говорил Зинштейн. — Я прошу вас! Уж, пожалуйста, не откажите, Георгий Дмитриевич! У вас такой типаж! Такая стать! Это не так сложно!

— Но я не…

Зинштейн прерывал слабые попытки ротмистра отказаться и с большим напором продолжал:

— Я переписал роль, она стала не такой большой! Всего-то пять сцен! Умоляю, не погубите! Местные актеры театра не потянут! Это ведь не на сцене, тут чувства надо экспрессией передавать, а не текстом!

Так князь Гоглидзе получил роль князя Урусова!

Диана была рядом с режиссером и актерами, она уже стала там своей. И вместе с Зинштейном, Гоглидзе, Бровниковым и новым оператором каталась по городу, выбирая места будущих съемок. Она-то и подсказала прекрасный вид на аллею. По чистой случайности неподалеку было японское консульство.

Гоглидзе рьяно поддержал и Зинштейн после небольшого размышления одобрил выбор. Здесь он хотел снять одну из самых динамичных и особенно громких сцен фильма.

Белкин пропал напрочь, уехал в крепость за набором специальных инструментов и взрывчатых средств. Воеводин организовал ему свободный доступ и обещал снабдить чем угодно, вплоть до гаубиц.


Предоставленный сам себе Щепкин все пытался сложить в уме головоломку. Он никак не мог понять, как Смардаш оказался в съемочной группе и кто стоит за ним. В случайное совпадение он не верил. Но сколько ни думал — ничего не выходило. Мистер неизвестный работал тонко, следов не оставлял.

Капитан закрывал глаза и видел тот темный силуэт в тамбуре, который так внезапно исчез. Кто это мог быть?


Вечером пришло сообщение от Старшинова. С территории консульства Японии выехали два крытых экипажа и направились в сторону порта.

Звонил, видимо, старший филерской команды, он же добавил, что если экипажи выедут за город, вести наблюдение там крайне сложно.

Щепкин потребовал сообщить приметы экипажей, а получив их, поспешил на улицу. У дверей гостиницы его ждала пролетка, а в гараже — автомобиль. Сейчас Щепкин выбрал пролетку.

Он и сам толком не мог сказать, почему выскочил из номера с такой поспешностью. Сам факт выезда экипажей из консульства ничем примечательным не был. Да и утром бы доложили, куда и для чего выезжали японцы. Но какое-то подспудное чувство тревоги заставило покинуть гостиницу и теперь гнало вперед.


Экипажи капитан заметил уже в центре. Те дружно свернули в сторону порта, но вскоре разделились. Один так и пошел к порту, второй повернул налево, снизил скорость. Щепкин велел возчику ехать за вторым на удалении.

Японцы явно никуда не спешили, проскочили еще одну улицу и встали неподалеку от галантерейного магазина. Щепкин дал команду заехать с другой стороны и проехать мимо экипажа. Через две минуты пролетка уже катила навстречу японцам по другой стороне дороги. Возчик снизил скорость, пропуская перед собой пешеходов.

В этот момент дверца экипажа открылась и из нее вышел Кинджиро собственной персоной. За ним на тротуар ступила молодая женщина в ярком наряде. Она подала руку Кинджиро и повернулась.

Пролетка как раз проезжала мимо них, и Щепкин отлично разглядел лицо женщины. Это была Акина! Его первая и самая большая любовь, потерянная почти семь лет назад.


…В Киото он приехал ровно через год после встречи с Акиной. И сразу поспешил к знакомому дому, из сада которого открывался отличный вид на гору Атаго. Но Акины там не застал. Его вообще не пустили на порог и велели убираться.

Рассерженный Василий пытался поговорить с матерью Акины, но прислужник сказал, что та умерла.

В растерянности Щепкин пошел по дороге. Ноги сами привели его к знакомому зданию семинарии. Поблизости от нее был дом старого учителя Сато. Тот встретил ученика во дворе. С улыбкой посмотрел на вставшего перед ним на колени здоровяка, выслушал витиеватое приветствие и пригласил в дом.

За чашкой чая Василий поведал об учебе в Кадокане, еще раз поблагодарил учителя за науку и за помощь. О том, что он получил первый дан, скромно умолчал, но Сато уже знал об этом. И поздравил Щепкина с большим успехом.

— Твое достижение — радость для меня. Я знал, что ты достигнешь многого, и оказался прав. Значит, не зря прожил свою жизнь.

— Всем, чего я достиг, я обязан вам, сэнсэй! — низко склонил голову Василий. — И я буду всегда помнить об этом и благодарить вас.

— Благодари делом, а не словом. У тебя впереди большой путь. Иди по нему так, чтобы слышать добрые слова чаще, чем злые. Отвечай на добро добром, а на зло — по справедливости.

Сато с гордостью посмотрел на Василия и положил руку на его крепкое плечо. Этот русский парень стал для него самым близким из учеников. Почему так? Сато и сам не знал.

Чуть позже Василий задал мучавший его вопрос. Погрустневший Сато рассказал, что после смерти матери Акины отец увез девушку в Йокогаму. По слухам, дядя девушки нашел для нее мужа и скоро должна быть свадьба. Хотя Акина явно не хотела этого. Но противиться воле родителя не посмела.


Обратно Щепкин ехал с твердым намерением найти Акину и увезти ее с собой. Мнение родни девушки его не интересовало, важно только, что скажет она сама. А она не должна возражать, если до сих пор любит его.

Любовь хоть и бывает слепа, но иногда помогает отыскать верный путь. В этот раз она не только помогла найти путь, но и вывела Щепкина к любимой девушке.

Акина явно была в шоке от неожиданной встречи с Василием, долго смотрела на его лицо, улыбалась, а по щекам текли слезы.

— Я все знаю, — шептал он, прижимая девушку к себе. — Тебя заставляют выйти замуж. Я этого не допущу. Уедем со мной в Россию.

— Васири… я не могу. Я дала слово отцу.

— Акина, что ты говоришь? Какое слово? Ты даже не знаешь своего жениха! Тебя выдают замуж против воли!

— У нас так принято, — слезы девушки капали на пиджак Щепкина, она их не вытирала, смотрела на него, силясь выдавить улыбку. — Я должна… отец не переживет, если я уеду.

— А он переживет, что ты будешь несчастна? Как он может…

Девушка накрыла теплой ладонью губы Щепкина, прижалась к нему всем телом.

— Васири… Вася. Я выйду замуж за чужого человека и буду ему верной женой. Но любить буду всегда тебя! Только тебя!

— Но я не смогу жить вдали… Как?

— Между нами будет море. Одно море на двоих.

Слезы уже заливали глаза девушки.

— Но мы будем на разных берегах…

— И я буду знать, что ты там помнишь обо мне!

Акина поцеловала Василия, отшатнулась, крикнула «Прощай!» и побежала прочь. А он так и стоял на дороге, сжимая кулаки, и молил бога и черта, чтобы ему не встретились на пути отец или дядя девушки. Потому что он сейчас за себя не отвечал…


В гостиницу Щепкин вернулся через полчаса. Запер дверь номера и, не раздеваясь, упал на кровать. Воспоминания нахлынули на него со страшной силой, а затихшая было боль в душе вновь грызла его изнутри.

Щепкин пытался взять себя в руки, но выходило плохо. Перед глазами все стояла Акина в своем ярком наряде. Она всегда любила европейские платья.

Кинджиро! Вот, значит, кто ее муж! Секретарь Идзуми. То-то Щепкин сразу невзлюбил этого одноглазого японца. И глаз, наверное, потерял на войне. Каково веселой задорной Акине с этим мрачным типом? Во что превратилась ее жизнь?

Понимая, что сходить с ума от тоски просто некогда, капитан с трудом успокоился, сходил в ванную, умыл лицо холодной водой, потом налил в чашку остывший чай и выпил залпом.

— Хватит! Хватит! Отставить, капитан! Нюни и сопли потом! Прежде дело!

Он специально говорил громко, благо в ванной его никто слышать не мог.

Через пять минут, придя в себя, он вышел в комнату, сел за стол и с минуту смотрел в окно, приводя мысли и чувства в порядок. Потом посмотрел на часы и вдруг понял, что голоден, как стая волков. И это было первое нормальное чувство за последний час.


Группа смогла собраться только поздним вечером, когда в гостинице стало тихо. Уставшие за день Гоглидзе и Белкин, взбадривая себя кофе с коньяком, доложили о результатах работы.

— Заряды готовы. Сделали с запасом, с учетом возможных осложнений. Можно подорвать хоть сейф, хоть дом. Полный комплект доставят завтра сюда, — отчеканил Белкин.

— Куда сюда? В гостиницу? — изумился Щепкин.

— Ну да. Да ничего страшного, тротил гораздо безопаснее динамита. Хоть поджигай! Детонаторы хранятся отдельно, — успокоил поручик.

— Точно? Я в рай не спешу, здесь дел хватает.

— Точно, — улыбнулся поручик. — Ручаюсь. Полная безопасность. Тротил новый, только с Охтинского завода привезли.

— Место под съемки выбрали. Весь день кружили, Зинштейн привередничал, — взял слово Гоглидзе. — И дорогу рядом с японским консульством просмотрели. Наш режиссер сперва сомневался, но мы с Дианой его убедили, что там самый лучший ракурс. Я заодно осмотрел само здание, сделал несколько снимков. Есть подходы, хотя без прикрытия незаметно не проникнуть.

— Японцы за вами следили? — спросил капитан.

— В окнах шторы двигались. Думаю, да — следили. Но там же Идзуми, он нас узнал. Так что тут все в порядке, мы для него съемочная группа.

— А слежки в городе за собой не заметили?

Ротмистр подумал, пожал плечами.

— Вроде бы нет. Крутились поблизости люди. Зеваки, прохожие. А целенаправленно… нет.

Щепкин неопределенно хмыкнул. Он сам просил Старшинова отправить несколько человек посмотреть за передвижениями съемочной группы по городу. Причем не за самой группой, а за теми, кто мог следить за ними.

Старшинов тогда недовольно буркнул, мол, совсем работа встанет, все кадры на Щепкина работают. Но пообещал. И раз уж Гоглидзе не заметил пристального внимания, значит, служба наружного наблюдения в здешней полиции поставлена хорошо. Хотя факт того, что ротмистр не вычислил слежку, не радует. Надо обратить на это внимание… но потом.


— У нас все в порядке, — в свою очередь рассказывала Диана. — Правда, Брауна с нами не было, но Скорин вел себя спокойно. Никуда не уходил, малевал что-то в альбоме. Хотя вид у него был не очень довольный.

Холодова присматривала за теми, кого Щепкин считал возможными соглядатаями японцев. И хотя настоящих причин так полагать у него не было, но он все же взял их под контроль. Может быть, от безысходности, а может, опять интуиция подсказала.

— Кстати, Браун сделал Зинштейну интересное предложение! — заявил Гоглидзе.

— Что, замуж позвал? — хихикнул Белкин.

Щепкин усмехнулся, погрозил поручику пальцем. Тот зажал рот ладонью.

— Браун хочет стать со… черт, вот слово заковыристое…

— Со-про-дю-сером, — пропела Диана. — Это значит войти в долю, стать участником. Мне Джек объяснил. Он говорит, что готов организовать прокат фильма в Америке, если он будет иметь успех в России. Берет на себя расходы по рекламе, копированию пленки, переводу титров, подбору музыки.

— Как ты это все запомнила? — уважительно поинтересовался Гоглидзе. — Я и половины слов не выучил.

— Он хотел с тобой об этом поговорить, но ты был занят, — добавила Диана, обращаясь к Щепкину. — Кстати, он сегодня ездил в порт, его компаньон отправляет судно с лесом в Японию. Я, конечно, не проверяла, но думаю, это правда. Джек действительно бизнесмен, а не шпион.

Капитан пожал плечами. Возможно и так. Что ж, одним подозреваемым меньше.

— План здания консульства будет завтра. Поработаем с ним, потом посмотрим вживую, — сказал он. — Чтобы не вызвать подозрений, организуем еще один… как там это называется, Григорий?

Диана покосилась на Гоглидзе, тот пожал плечами.

— Не важно. Но чтобы кто-то из съемочной группы там был. И Скорина прихватим. Кстати, когда Зинштейн запланировал там съемки?

— А когда надо?

— Через день или два. Но не позже.

Гоглидзе наморщил лоб, потом полез за блокнотом. Полистал его.

— Завтра вечером съемка в трактире… драка, похищение княжны…

— Княжна — это я, — пояснила Диана.

— Кстати, Зинштейн хочет набрать массовку из матросов и грузчиков, — скривил губы ротмистр. — Я отговаривал, но он настаивал. Мол, нужна реалистичность.

— Бог с ней, с этой реалистичностью. Что со съемками у консульства?

— Если все будет готово — то послезавтра!

— А все — это что?

— Костюмы, реквизит, кареты…

Щепкин кивнул.

— Нормально. Мы тоже будем готовы. Значит, утром рекогносцировка, днем проработка деталей плана, вечером…

— Съемки. Мы с Дианой в… ага, в кадре! — ротмистр обрадовался правильно произнесенному термину. — Ты будешь?

— Буду, буду. С завтра все ясно. Остальное по факту. Сейчас отдыхать.

— За консульством следят? — спросил Белкин.

— Да. — Щепкин перехватил внимательный взгляд Дианы и добавил: — Они никуда не денутся.

Холодова мягко улыбнулась, чуть прищурила глаза.

— Тогда на боковую, — сказал Белкин, вставая. — В сон клонит. В Питере утро, а тут еще и ночи нет. Ходишь, как опоенный.

— Пошли, опоенный. — Гоглидзе хлопнул его по плечу и первым пошел к дверям.

Белкин кивнул Щепкину и Диане и последовал за ним. Холодова подождала, пока за ними не закроется дверь номера, потом встала напротив сидящего в кресле капитана и пристально на него посмотрела.

Щепкин не понял взгляда, вопросительно развел руками.

— Что?

— Странный вы какой-то, мон капитан. И на меня смотрите, как…

— Как?

Диана подошла ближе, наклонилась. Щепкин почувствовал аромат ее духов. Холодова провела ладонью по его щеке. Прикосновение было приятным, но не вызвало ровным счетом никаких чувств. Капитан ощущал только пустоту внутри.

— Вы где-то далеко, мсье, — с огорчением заметила Диана. — Я вас не интересую. Почему, Василий?

Щепкин в очередной раз подивился женской проницательности, пожал плечами.

— Видимо, мне лучше оставить вас одного. А жаль… — Диана вздохнула. — Я хотела с тобой поговорить.

— О чем?

— О нас, — она неопределенно качнула головой, не сводя глаз со Щепкина. — О будущем, о жизни… о любви.

Щепкин едва заметно нахмурился, Диана уловила его мимику.

— Вот-вот. Я и говорю — вы где-то далеко. Что ж, спокойной ночи, мон капитан. И приятных снов. Надеюсь, завтра вы обратите на меня благосклонный взгляд?!

Она послала ему воздушный поцелуй и пошла к дверям. В проеме обернулась, подмигнула.

Щепкин посмотрел на ее стройную фигуру, почти черную в слабом свете лампы, и вдруг ощутил смутное беспокойство. С недавних пор темный неподвижный силуэт на фоне света вызывал у него неприятные ощущения.

Диана махнула рукой и вышла из номера. Замок едва слышно клацнул, показывая, что дверь закрыта.

Щепкин медленно подошел к двери, закрыл ее на замок, потом, повинуясь внутреннему желанию, задвинул небольшой засов.


Он был в ванной, когда раздался телефонный звонок.

— Господин капитан? — глухо проговорил незнакомый голос. — Максаков из полицейского управления. Докладываю, экипаж японцев, проследовавший в порт, пытался уйти от наблюдения. Но неудачно. Однако в переулке из экипажа выскочил мужчина. Он ушел дворами, наши люди не успели проследить за ним. А экипаж доехал до порта и вернулся обратно, заехав в торговые ряды. Возчик купил полфунта говядины и овощей. Потом экипаж проследовал до консульства.

— А ушедший от наблюдения?

— Он не появлялся.

— Благодарю, — ответил Щепкин. — Следите за консульством, он обязательно вернется.

— Слушаюсь!

Щепкин положил трубку и пошел в ванную.

Значит, они что-то задумали. Вывезли документы из консульства? Вряд ли. А если бы человек не ушел из-под наблюдения? Вывел бы на тайник. Рискованно. Связь с нелегальными агентами? Возможно, но зачем? А может, это местные дела, не связанные с документами? Но японцы работают в городе крайне осторожно. Все же здесь союзники. Нет, тут что-то иное. И нечего гадать, никаких данных нет. Надо ждать. И готовить операцию. Последнюю. Больше шанса никто не даст. Но это завтра, все завтра. Утром надо быть бодрым и сильным. И больше не тянуть жилы воспоминаниями. На боковую, как говорили в детстве. На бок и спать!


…Ушедший от наблюдения филеров человек был нелегальным агентом, жившим во Владивостоке под легендой повара в небольшом китайском ресторанчике. Он получил простое задание — уйдя от возможного наблюдения, найти своего коллегу — такого же агента-нелегала и передать ему послание.

Щепкин ошибся, полагая, что «повар» должен вернуться в консульство. Агент после выполнения задания ушел обратно в ресторанчик, где его отсутствие никто и не заметил.

Приказ «повар» выполнил, послание коллеге передал. Оно было устным: «Используя связи в преступном мире, руками русских уголовников организовать похищение некоего Скорина Григория — художника из съемочной группы — и провести дознание на предмет наличия у него украденных бумаг. Результат доложить по обычным каналам связи».


На этом варианте настояли Идзуми и Кинджиро. Такеда возражал — столь недружественный акт по отношению к союзнику ставил консульство в крайне неприятное положение. Но подчинился доводам Идзуми.

Пришлось вспоминать времена войны с Россией, когда японская разведка работала здесь очень активно и не стеснялась применять силу. Это было совсем некстати, но если надо…

Идзуми доказал, что надо. Такеда пошел навстречу, но предупредил помощника посла о том, что собирается поставить в известность о действиях Идзуми руководство. Тот только развел руками: пусть так!

Консул выполнил просьбу, но потерял покой. Он привык к тому, что здесь всегда тихо. А приезд из Петербурга личного помощника посла это спокойствие нарушил. Что будет дальше? Будда, дай силы пережить эти дни!..

3

К трактиру с романтическим названием «Шахерезада» Щепкин вместе с Белкиным подъехали с небольшим опозданием. Судя по пролеткам и авто, стоявшим неподалеку, по толпе зевак и бродившим рядом городовым, съемки фильма уже шли. Или вот-вот должны были начаться.


— Весело у них тут, — заметил Белкин, обходя поставленные в ряд экипажи. — Что они там снимают? Вавилонское столпотворение?

У входа тоже стоял городовой и заглядывал внутрь раскрытых дверей. Оттуда доносились шум, гам и ругань. Щепкин подошел ближе, кашлянул.

Городовой отошел, посмотрел на капитана и откозырял:

— Пожалте…

Щепкин миновал небольшой вестибюль, в котором тоже хватало людей, и вошел в зал.

Это было большое помещение с высоченными потолками, широкими окнами и тремя рядами столов. Часть столов скрыта за цветастыми раздвижными ширмами. Широкая лестница в левом углу помещения вела на второй этаж. Там были отдельные кабинеты, а еще дальше ход во вторую половину здания.

Насколько помнил Щепкин, трактир соединял в себе две ипостаси. И если первая выставлена напоказ, то вторая скрыта от посторонних глаз за надежными дверьми. Эту скрытую часть именовали на иностранный манер борделем. Сиречь притоном.

Сейчас нижний зал был заполнен людьми почти до отказа. Взгляд капитана выхватил моряков с иностранных судов, среди которых затесались несколько чернокожих и с пяток азиатов. Тут же сидели здоровые мордатые грузчики, работяги, мелкие дельцы, чьи доходы наполовину, а то и больше состояли из торговли опиумом, фальшивым золотом, а также контрабандой.

Репутация у трактира всегда была не самой благопристойной, и непонятно, почему именно здесь Зинштейн решил проводить съемку. Кто его навел на этот вертеп?

— А тут и впрямь весело, — присвистнул Белкин. — Пяти городовых, пожалуй, мало будет. Как бы подмогу вызывать не пришлось.

Поручик полностью разделял точку зрения командира. Обстановка в трактире ему категорически не нравилась.

Щепкин нашел взглядом Зинштейна. Тот стоял в углу у стойки и что-то втолковывал Диане и своим помощникам. Рядом крутился Леня Бровников, новый оператор Палевский и несколько работников.

Капитан отметил установку со съемочной камерой в левом углу, еще одну, на подставке под лестницей, осветительные приборы под потолком. Мельком подумал, что они будут лишними, зал и так хорошо освещен.

— Господин Браун, мое почтение! — раздался рядом голос Белкина. — Какими судьбами?

Американец подошел ближе, вытащил сигару изо рта и вежливо кивнул поручику и капитану. Вид у него был не очень довольный, на губах играла брезгливая улыбка.

— Я сопродюсер фильм. Я имею интерес…

— Ах да! Конечно…

— Джек, что тут происходит? — спросил Щепкин американца, обводя зал взглядом. — Странная публика для съемок, не так ли?

Браун усмехнулся.

— Я предупреждал рэжиссэр, что этот сброд сорвет съемка. Но Зинштейн сказал — нужна реальность. Что его… директор договорился.

— Ах, договорился. А где этот директор?

Браун пожал плечами.

— Новый наряд. Одежда.

Щепкин не понял ответа, но переспрашивать не стал, а направился к Зинштейну.


Режиссер был взвинчен и явно не горел желанием общаться на посторонние темы. Он усадил Диану за столик, подозвал Бровникова и какого-то молодого парня и стал им разъяснять.

— Княжна угодила в плен. Ее в отместку за упрямство продали в бордель для утехи пьяным матросам и прочим… ну, понятно. Вы, Никодим, сутенер. Подлый проходимец, похотливый и жадный. Вы хотите забрать княжну себе. Но тут появляется князь Урусов и предлагает большие деньги за княжну. Вы колеблетесь, вас гнетут сомнения. Жадность борется со страстью. Княжна вам нужна, но отказаться от денег вы не способны. Вы приводите княжну сюда… вон оттуда выведете… усадите за столик и начнете торг. Торг! Торговаться азартно, но все время поглядывать на княжну! Покажите эмоции! Зритель должен понять, что внутри вас идет борьба. Вы видите, что княжна не сводит глаз с князя, она его любит. И вы хотите разрушить их связь… Понимаете? Княжна… то есть Диана, вам надо показать отчаяние… Василий Сергеевич, сейчас совсем некогда! Извините ради бога!

Страстная речь режиссера оборвалась, он заметил Щепкина и сердито наморщил лоб. Появление продюсера в столь ответственный момент его не радовало.

— Мешать не будем, просто понаблюдаем. Вы не против, Сергей Михайлович? — вежливо ответил капитан, понимая, что отвлекать творца во время творения нельзя.

Зинштейн тут же повернулся к актерам и продолжил наставления. Диана бросила на Щепкина короткий взгляд, едва заметно улыбнулась и закивала в такт словам режиссера.

Щепкин отошел к стене, откуда было удобно наблюдать за залом. Тут же стояли костюмер, гример и второй художник со звонким именем Антонин. Совсем молодой парень, с длинными патлами и водянистыми глазами.

— Здравствуйте, Василий Сергеевич! — раздался за спиной звонкий баритон. — Решили заглянуть на огонек?

Щепкин повернулся посмотреть на насмешника и от неожиданности оторопел. Перед ним стоял офицер военно-морского флота с погонами лейтенанта. Только кортика на ремне не видно.

Гренадерские усы, густые сросшиеся брови, нос с горбинкой, румянец на щеках. Из-под фуражки выбиваются густые русые волосы. И только глаза смотрели знакомо.

— Хорошая маскировка, гос… э-э… Василий Сергеевич? — насмешливо протянул Гоглидзе. — Ольга просто умница! Обещала, что меня никто не узнает, и сделала!

— И что это значит, Георгий… гм… Дмитриевич?

— Это все Зинштейн. Пристал — такой типаж, такой типаж! Вот и уговорил. Небольшая роль, но очень важная!

Гоглидзе покосился на погоны, делано вздохнул.

— Что, не то дали?

— Куда деваться? Сам доставал в порту. Дали такие.

Щепкин усмехнулся. Лейтенант во флоте соответствовал штаб-ротмистру в кавалерии, то есть вышло Гоглидзе понижение в звании.

— Ну, если ради искусства…

— Ты мне вот что скажи, моряк, откуда эта публика здесь?

— А, эти… — Гоглидзе вздохнул, осторожно тронул кончик усов. — Вот тут мой дар убеждения сдал. Зинштейн буквально зубами держался за этих… статистов. Мол, натурально все будет, как и положено, без фальши. Только водку в бутылках велел заменить на воду.

Щепкин пригляделся. Сидевшие за столами статисты изредка украдкой опускали руки со стаканами под столешницы, потом пили из них «воду» и довольно крякали, утирая губы.

— Да, замена хорошая…

К ним подошел Браун. Тоже посмотрел в зал, поморщился.

— Бастэрдс! Напьютса, и будет драка!

— Согласен, ублюдки, — кивнул Щепкин. — Надеюсь, съемки затянутся не до утра…

В этот момент Зинштейн закончил объяснения, заставил всех лишних людей убраться с площадки, проверил готовность операторов, актеров, статистов и дал команду начинать.


Как понял Щепкин, снимали сцену визита гордого морского волка — князя в какой-то вертеп, где держали его возлюбленную. Как она в этом вертепе оказалась — непонятно, и почему морской волк не привел с собой всю стаю, то бишь еще пяток офицеров, — капитану тоже было невдомек.

Зато он с интересом наблюдал за происходящим. Морской волк Гоглидзе, сердито топорща усы, сидел за столиком и волком, а скорее даже акулой смотрел по сторонам. А посмотреть было на что. После начала съемки в зал спустились десяток пригожих девиц, чья профессия скромно именуется… хотя какая тут скромность — это были распутные девки из той, второй части трактира.

Девицы подсели к морякам и стали незамысловато играть, точнее, делать привычное дело — жеманничать, завлекать, строить глазки, громко смеяться, поигрывать плечиками, невзначай открывать щиколотки аж до самых колен.

На успевших подогреться «водой» моряков и грузчиков сие незамысловатое действо произвело нужное впечатление. И они стали недвусмысленно хватать девиц за филейные части, сажать себе на колени и поить водой. А потом и не водой.

Но внимание присутствующих все же было обращено на столик, где сидел морской волк Гоглидзе. Ротмистр, ставший временно лейтенантом, грозно смотрел на игравшего сутенера Никодима. И говорил ему, что негоже красть чужих девиц, да еще превращать их в путан.

Никодим, показывая всю подлую сущность сутенера, поигрывал бровями и, кривя губы, отстаивал свои интересы. Говоря иначе — не хотел возвращать похищенную княжну Диану.

Реплики актеров были сами по себе интересны, но послушать их целиком не получалось. Мешал Зинштейн. Стоя возле камеры с рупором, он руководил процессом с энергией и азартом.

— Кулаком по столу! Вот так! Еще раз! И взгляд вперить в его противное мурло! — демонстрировал знакомство с простонародным жаргоном режиссер. — И голову гордо вскинуть! Вскинуть, я сказал!.. Сутенер, губы криви, криви! Поиграй бровью, цыкни! И жест рукой! Жест! Так, хорошо! Эй, там, за пятым столиком! Не смотреть в камеры! И оставь ее платье, дубина! Так… хорошо! Хорошо! Привстаньте, князь! Еще! Выше! И за грудки его! И кортик вон! А… нет кортика! Ну тогда толкни его на стул! Вот! Вот! Вот так!.. Стоп, снято!


Короткая пауза, смена декораций — это Зинштейн обнаружил спрятанные бутылки виски и вина у матросов и потребовал убрать их. А также не трогать девиц. Требования были выполнены, но весьма неохотно. А взгляды статистов стали из довольных злыми. Но Зинштейн этого не замечал. Он опять побежал растолковывать задачи актерам.

Щепкин, пока было время, присматривал за Брауном и Скориным. Те сидели невдалеке, пили вполне приличное пиво и о чем-то говорили. Рядом с ними сидела Ольга Ванина, но потом ее позвал режиссер, и она отошла.

Капитан отметил улыбки на губах Брауна и Зинштейна, невольно нахмурился. Он подозревал обоих в пособничестве японцам, но теперь был вынужден изменить мнение. От Батюшина пришло сообщение о Брауне. Тот чист, аки слеза, ни в чем подозрительном не замечен, его поездка во Владивосток сопряжена с делами.

О Скорине опять ничего конкретного, в архивах контрразведки и охранки такого человека нет. А значит, он не был связан с врагами империи.

И все же Щепкин продолжал держать их в поле зрения. Уже по привычке.


— Как, командир, останемся еще? — подошел к Щепкину Белкин.

— Посмотрим немного. Наши все здесь, за консульством филеры следят. Вроде других дел нет, — негромко ответил капитан. — А ты бы проверил улицу.

— А что там?

— Лишних глаз нет?

Белкин без слов пошел к выходу. А капитан обратил внимание на зал. Зинштейн дал команду начинать съемки нового эпизода.


Появление Дианы совпало с падением из-за стола немного перебравшего подпольной водки грузчика. Он не попадал в кадр, однако Зинштейн отреагировал мгновенно.

— Уберите его быстро! Княжна, спускайся! Так, улыбку, улыбку! И печаль! Брови домиком! Вот так! Остановись, замри! Посмотри на возлюбленного, прижми руки к груди! Ах! Ах! Вот так! И лицо руками закрой! Никодим, не спи! Веди ее вниз. Хорошо! Вниз! Никому в камеру не смотреть! Оператор, крупный план княжны!

Диана была чудо как хороша в легком платье, в небольшой шляпке с вуалью, с обнаженными руками. Она играла радость, смущение, испуг, отчаяние, не переставая медленно спускаться по лестнице.

Сутенер Никодим вел ее под руку, злорадно ухмыляясь и поигрывая бровями. По команде Зинштейна он одернул Диану и не пустил к столу, за которым сидел грозный Гоглидзе.


Щепкин мимоходом подумал, что в отличие от ротмистра Диана была хорошо узнаваема и ее появление на экране синема может поставить крест на работе в контрразведке. Если начальство увидит фильм и решит, что это слишком… Но она и правда хороша! Капитан ощутил укол в груди, но тут же перед глазами промелькнуло лицо Акины, и боль прошла.


Второй эпизод сняли с одного дубля. Потом Щепкин вновь начал объяснять что-то актерам, а его помощник Леня Бровников через рупор объявил на русском и английском языках, что статисты должны вести себя прилично, им обещали бесплатную выпивку и закуску, но после съемок.

Вернулся Белкин, шепнул «все нормально» и отошел к Брауну со Скориным. Щепкин захотел подышать свежим воздухом и вышел на улицу.

Снаружи окончательно стемнело, и только фонари разгоняли тьму. В слабом свете были видны пролетки и дремавшие на козлах возчики. Малочисленные прохожие спешили по своим делам, бросая на яркую вывеску трактира любопытные взгляды.

Щепкин вспомнил свои прогулки по ночному Владивостоку и ту девушку, которую встретил у входа в ресторан и проводил потом до ее дома. Во мраке ночи она показалась молодому поручику очень похожей на Акину. Но это было только видением, днем он убедился в ошибке и своей холодностью вроде обидел ее. Зачем?..

Капитан очнулся от воспоминаний, еще раз глянул по сторонам, уже зорко, прицельно, потом поднял взгляд к небу и попробовал найти луну. Но небо было затянуто облаками, и луна плыла где-то за ними.

Из вестибюля вдруг раздались шум и крики, а потом кто-то уронил бутылку. Капитан потер руки и поспешил внутрь.


…Все началось с эпизода, где разгневанный князь Гоглидзе толкает подлого сутенера Никодима в грудь, возмущенный его условиями выкупа княжны Дианы. С первого дубля эпизод не сняли, Гоглидзе слишком тихо толкнул сутенера. Потом Никодим вместо стола с подпиленными ножками упал на стул. Третий дубль вроде бы сняли хорошо, но вот группа бандитов появилась за спиной князя слишком поздно. Опять переснимали.

К тому моменту подогретые статисты, которым порядком надело сидеть сиднем даже в предвкушении платы, стали более активно реагировать на происходящее.

И когда один из бандитов не слишком удачно упал под ноги матросов, те подняли его и показали, как надо бить на самом деле. Актер от приличного тычка отлетел к другому столику, там его пихнули к третьему. Получивший два тумака актер встретил нового статиста ударом в лоб.

Напрасно Зинштейн призывал всех остановиться, напрасно его помощник Леня унимал ближайших матросов. И актеры-бандиты тоже напрасно стали оттаскивать своего бедного товарища к дверям.

Отшвырнув девок и глотнув для куража водки (а кто и виски), матросы и грузчики начали так привычную и милую сердцу кабацкую драку. А в ней, как говорится, не бьют только женщин и тапера.

Гоглидзе влез в свару первым, просто ближе всех сидел. Подскочивший к нему матрос с американского торгового судна сделал слишком широкий замах. И отлетел от толчка. Пока ротмистр, временно ставший лейтенантом, в полную силу не бил. Но вот второй матрос, размахивая бутылкой (пустой, надо сказать), работал куда как активней. Его Георгий перебросил через стол. Третьего пнул ногой в грудь. Первый натиск был отбит.


Зинштейн, Бровников, оператор Палевский, художник Антонин забились в угол за столами, откуда достать их было непросто. Вместе с ними там засели костюмер Ольга и гример Виолетта. Девушки визжали, мужчины сурово ругались.

Сутенер Никодим и актеры-бандиты дали дружный отпор нескольким грузчикам, но понесли некоторый урон. Однако благоразумно отступили к вестибюлю и стали звать с собой остальных. Именно их крики и услышал Щепкин.


Браун и Скорин, застигнутые врасплох во время мирного и весьма интересного разговора, оказались лицом к лицу с несколькими драчунами.

Американец с ходу получил по скуле от здоровенного матроса-негра. Выругался, принял второй удар на плечо и от души вмазал классическим апперкотом в подбородок противнику.

— Ниггер бастэрд! — проводил упавшего матроса Браун и шагнул вперед.

Скорин вплотную к себе матросов не подпустил. Свалил двоих ударами ног, отскочил за стол и третьего, изрыгавшего проклятия на родном русском языке, отоварил четким хуком.

Именно в этот момент в зал влетел Щепкин, а за ним и Белкин, посещавший отхожее место. Мгновенно оценив ситуацию, они разделились. Белкин поспешил к группе режиссера, а капитан подскочил к Гоглидзе.

Тот прикрывал собой Диану, хотя на девушку никто и не посягал. Какой-то матрос, успевший получить пару тумаков, выскочил к ротмистру, но его перехватил Щепкин. Матрос схлопотал по скуле, сел на пол и стал трясти головой.

— Уводи ее. И вызовите городовых, где эти лентяи? — крикнул Щепкин.

— Пропустить такое? Да ни за что! — ответила Диана, с насмешкой глядя по сторонам. — Ротмистр, не тяните меня.

Капитан осмотрелся. Драка шла по всему залу, матросы били грузчиков, грузчики матросов, мелкие дельцы и тех и других. В ход пошли бутылки, тарелки, даже стулья. Но ножи никто не доставал. И огнестрельное оружие тоже.

К актерам особо не лезли. Только Гоглидзе не повезло да «бандитам». А вот на Брауна и Скорина наседали не на шутку. Но эта пара действовала на удивление слаженно и четко.

Щепкин обратил внимание, как работал в ближнем бою художник. Сильные удары ногами, хорошая боксерская техника рук. Трудно не угадать подготовленного бойца. Французский бокс — он же сават! Где это Скорин так наловчился? Когда писал в Европе пейзажи?

Браун почти не отставал, укладывал драчунов мощными ударами кулаков. А одного приласкал бутылкой. На лице американца презрительная усмешка, вид довольный. Соскучился, поди, по забаве молодецкой.


Щепкин засмотрелся и почти проморгал появление двух матросов с правого фланга. Первый махнул рукой. Капитан пригнулся, перехватил руку и провел прозаический бросок через спину. Отскочил в сторону, оберегая тыл, развернулся и… увидел, как второй падает на пол. А за его спиной стоит Диана с графином в руке.

Она перехватила его взгляд, чуть улыбнулась.

— Простите, сударь, не удержалась. Уж очень удобно стоял.

Ответить Щепкин не успел. Из вестибюля раздалась трель свистков, топот сапог. И в зал влетели с десяток городовых. Они с ходу пошли махать руками, выкрикивая скороговоркой:

— А ну прекратить, мать вашу ети! Рр-разойдись, олухи царя небесного! Куда прешь, рыло! Вот я тебе!

И матросы начали отступать перед таким напором. Видимо, хорошо знали, что с полицией лучше не связываться.

Тем, кто увлекся, попало от души. Имевшие богатый опыт противостояния матросам городовые действовали слаженно и быстро. К тому же к ним вскоре пришла помощь в лице еще двух десятков полицейских. Против такой силы матросы и грузчики устоять не могли.


Через полчаса зал опустел, в нем остались только съемочная группа и двое городовых. Зинштейн с помощниками осматривали технику, к счастью, уцелевшую, остальные наводили порядок с реквизитом. Слегка пострадал только штатив, которым ловко орудовал один из актеров-бандитов, лупивший по спинам всем, кого доставал.

Браун, довольно потиравший кулаки, возбужденно прохаживался по залу, а при виде Щепкина воскликнул:

— В Чикаго мы участвовали в такой… фан…

— Забава?

— Йес! Забава. Это здорово. Только плохо для бизнес…

Гоглидзе, успевший снять грим и стащить тесноватый мундир, подошел к стоявшему возле съемочного аппарата Зинштейну. Отковыривая пальцем клей с носа, ротмистр заявил:

— Знаете, Сергей Михайлович, вы, конечно, гений синема. Но в следующий раз натуру… место для съемок такого рода моментов выбирать буду я. И статистов тоже искать буду я. А то так фильм снимать будет некому.

Зинштейн виновато развел руками.

— Простите, ради бога, Георгий Дмитриевич. Виноват! Допустил промах. Будь по-вашему.

К ним подошел Палевский.

— Сергей Михайлович, а дубль-то мы сняли! Все нормально. Драку чуть урезать, и будет шикарный вид!

Гоглидзе плюнул и отошел в сторону. Пойми этих гениев синема! Все не как у нормальных людей!..


Оценив состояние техники и людей и мысленно представив, какой шум завтра поднимется в газетах, Щепкин невольно усмехнулся и скомандовал:

— Давайте-ка, господа и дамы, собираться. Нам всем не помешает отдых. Завтра продолжим… гм, работу. В более мирном ключе. Не так ли? Хватит на сегодня приключений.

Он подозвал своих и первым пошел к выходу, кивая вытянувшимся в струнку городовым. И правда, пора отдохнуть.

4

Давненько Григорию Скорину не приходилось так драться. Почитай с самой Франции, с портового кабака, где он уделал двоих докеров, а потом еще утихомиривал их дружков. А все из-за дуры девки, только начинавшей путь уличной путаны. Ладно, хоть отблагодарила тогда его как следует. Аж до утра ублажала.

В этот раз победу Скорин праздновал вместе с Брауном. Выпили виски, потом жахнули водки. Хозяин трактира выставил хорошую закуску, так что посидели знатно. Потом американец поехал в гостиницу, а Григорий остался.

Приглянулась одна из молоденьких девчонок местного притона, похожа была на ту путану из Марселя. И хотя в гостинице Скорина ждала Ольга, но Григорий решил попробовать что-то новое. Ольга при всех ее достоинствах немного приелась.

Местная девка была вполне ничего, смешлива, покорна, затейлива. Хотя кое-какие новшества не признавала. Но Григорий сумел ее убедить, что новое — дело хорошее.

Натешившись и выпив напоследок еще, Григорий покинул трактир-бордель и решил пройтись немного пешком, чтобы проветрить голову.

Настроение у него было хорошим. И дело не только в драке и девке, а в том, что он, наконец, определился с планами. Благо Джек помог, предложил стать компаньоном в новом бизнесе. Это так на американский манер торговые дела называют.

Решил Браун заняться прокатом фильмов в Штатах и в Европе. И поставить это дело на широкую ногу. Одному такое сделать сложно, а вдвоем вполне можно. Были бы деньги для начала и связи.

С деньгами у Брауна все в порядке, а связи есть у Скорина в той же Франции. Да и деньжата лежат в надежном месте. Надо только взять. А для этого вернуться в Петроград. И лучше это сделать вместе со съемочной группой — идеальное прикрытие на тот случай, если полиция еще ищет Гришку Семенина.


Григорий шел по улицам Владивостока вполне довольный, с жадностью вдыхал насыщенный йодом свежий воздух и мечтал о будущем.

На детский голосок, вдруг раздавшийся сзади, отреагировал спокойно.

— Дядечка, подайте на хлебушек сиротинке…

Дядечка обернулся, нашел слегка мутным взглядом маленькую фигурку у подворотни, сунул руку в карман пальто, ища мелочь, и на возникшую за спиной фигуру среагировал с запозданием. По голове ударило чем-то мягким и тяжелым. Тело обмякло, ноги стали подгибаться.

Григорий упал на мостовую, в голове промелькнули две мысли: что дети по ночам подачек не просят и что его словили как фраера на простую подставу. А потом все померкло…


Он пришел в себя после двух хлестких пощечин. Проморгался, приоткрыл глаза, посмотрел по сторонам.

Это была небольшая комнатушка деревянного дома, плохо освещенная. Стол, лавка, занавеска, за ней край русской печи. Оконце закрыто ветошью. В комнате пахло воском, сивухой и потом.

Григорий попробовал двинуть руками, но те не повиновались. Были связаны за спиной.

— Очнулся, милок? — раздался дробный смешок. — Вот и ладно. Подними-ка головушку, покажь зенки.

Григорий поднял голову. Перед ним стоял среднего роста мужик лет пятидесяти. Поношенная одежонка, невзрачный вид, но на безыменном пальце левой руки золотое кольцо с изумрудом. Лицо простецкое, но взгляд пронзительный, жесткий. А на губах улыбка.

Такие улыбки Григорий знал. Ничего хорошего они не обещали.

— Прости уж нас, мил человек. Но поспрашиваем мы тебя, а ты ответь прямо и честно, как на духу.

«Мы» — это еще один тип в углу комнаты, здоровый, мордатый, а взгляд у него пустой. Убивец, как пить дать. Руки длинные, ладони широкие. Задушить ими, что кружку воды выпить. Не он ли дал по затылку?

— Ну ча малчишь-та? — осклабился мужичок. — Аль совсем разум выбили?

— Кто спрашивает? — хрипло выдохнул Григорий.

Мужичок кашлянул, подошел ближе. Он немного припадал на левую ногу, отчего его походка выглядела ныряющей.

— Ты, фраерок, на голос не брал бы. Не то до боли дойдет — запоешь соловьем.

— Я закон знаю. И фраером не был. А ты разговор имеешь, так зови как положено, а не как лоха обуваешь.

Мужичок стер с губ улыбку, внимательно посмотрел на пленника.

— А ты никак деловой?

Григорий хмыкнул, попробовал на крепость веревки. Они были крепкими, да еще прикручены к чему-то. А значит, резко не вскочить и ногами не пошалить. Совсем худо…

— Тимофеем меня зовут, — промолвил мужичок. — А кличут Костылем.

Костыль? Слышал вроде такое имечко. Или нет? В голове еще гудел хмель, да и после удара мозги пока не на месте. Григорий чертыхнулся и дал себе зарок — коли выберется отсюда, пить больше не будет. Ну рюмку-другую, и то по большим праздникам. Через эту водку он и в подставу влип, и удар пропустил. А был бы трезв, разве ж купился бы на такую подлянку?

— А я Скок. Гриня-Скок. Не слыхал?

Костыль оглянулся на мордатого, скривил губы. Что его невольный гость окажется блатным, не ожидал. А ведь это другой расклад, совсем другой. Или нет?


Когда к нему пришел Азиат с просьбой взять в оборот одного фраера и вытянуть из него все, что тот знает о некоем портфеле и бумагах, что в нем были, Костыль думал, что дело это плевое. К тому же Азиат дал хороший аванс и пообещал вдвое больше за результат. Фраера же после допроса следовало прирезать и бросить где-нибудь на улице, предварительно вывернув все карманы, сняв часы и цепочку. Типа, убили ради грабежа.

Дело и впрямь плевое, хотя такой расклад Костыля насторожил. Зачем Азиату труп? Но раз платит, то получит и признание, и труп.

Однако когда подручный Козыря Ванюта Хвост походил за фраером, мнение старого изменилось. Фраер, оказывается, был не сам по себе, а вместе с какими-то залетными, и те вроде как снимали синему. Хватало там и баб приличных, и мужиков. Лезть к таким себе дороже. Сам фраер хиляком тоже не выглядел, здоровенный детина, такого на понт не возьмешь, в морду на улице не засветишь.

Пришлось пускать в ход Анютку — молоденькую уличную, которой и четырнадцати толком не исполнилось. Стрижка под пацана, худая фигурка, голосок тонкий. Переодеть — ну как есть пацан лет одиннадцати-двенадцати. Несмотря на молодость, девка была пробивная, дерзкая. Клиентов сама выбирала, из тех, кто поприличней. И брала с них хорошую деньгу.

Костыль держал ее при себе, пользовал по случаю, защищал, баловал мелкими подарками. Девчонка и рада была.

В этот раз тоже все сделала хорошо. Отвлекла, выжала слезу, а Морда врезал фраеру по затылку набитым песком чулком.

И все шло как надо, но тут фраер вдруг объявился, и вышло, что он честный вор с кличкой Скок. А своего вроде как западло под нож подводить. Впрочем, Костыль всякую кровь лил, и воровскую тоже. Но сейчас брать грех на душу не очень и хотелось.


— Должок за тобой, Гриня, — словно размышляя, проговорил Костыль. — Порт ты взял, камешки, хрусты… Хороших людей обидел.

Григорий хотел было спросить, откуда Костыль узнал про портфель, который он освободил, но сдержался. Пусть дальше говорит, авось что интересное ляпнет.

— За это ответить надо, — закончил Костыль, пристально глядя на пленника.

Подручный Костыля стоял молча, рта не раскрывал, видимо, вообще права голоса не имел.

— Ну что молчишь, милай? Аль помочь вспомнить?

Скорин поморщился, представил, что сейчас сделает этот мордатый по команде Костыля, и понял, что надо говорить. Молчание ничего не даст, его просто превратят в кусок мяса с кровью.

— Не было там ни хрустов, ни камней. Бумаги были. И ничего больше.

Костыль кивнул и ласково улыбнулся.

— И где бумаги?

— Отдал продюсеру, — видя, что Костыль не понял, пояснил: — Главному на съемках.

— А ты не врешь, Гриня? Может, заныкал бумаги-то?

— А ты спроси у того, кто тебя послал, — надо ныкать эти бумаги или нет? Он тебе растолкует.

Костыль подошел ближе, растянул губы в мерзкой усмешке и вдруг врезал Григорию по шее. Тот увидел удар, успел прижать плечо к голове, и кулак угодил в ухо. Больно не так чтобы очень.

— Не груби мне, Скок, — спокойно сказал Костыль, украдкой потирая руку. Отбил о голову этого баклана. — За грубость и голову оторву. Где бумаги?

— Я сказал — у продюсера. Хочешь узнать — спроси у него. Только смотри, он и сам может голову оторвать.

Костыль нахмурился. Не врет парень. Просьба Азиата выполнена — судьба неких бумаг выяснена. И кто взял — понятно. Похож этот Скок на кого-то, но на кого? Видел Костыль такие же глаза и улыбку. У кого? Да теперь и не важно.

— Ладно, милай… если соврал…

Костыль обернулся на мордатого, тот отлепился от стены. И Григорий вдруг понял, что сейчас его убьют. Просто придушат или нож под ребра сунут, и все. Глупая до смешного смерть. Накануне новой жизни. Ну, Гриня, пришел твой час. Зато отца с братом увидишь… может быть.

— Помолись перед смертью, — честно предупредил Костыль. — И не бойся, успокоим быстро, без мучений. За кого свечку поставить-то?

Мордатый встал рядом с Костылем, многозначительно поиграл плечами, но тот жестом остановил его.

Григорий покрылся потом, губы свело судорогой. Он глубоко вздохнул, унимая дрожь, и попробовал взять себя в руки. Подыхать, так человеком, а не слизняком. Хер с ними, с этими подлюгами, Скок не будет рыдать и вымаливать жизнь. Пусть подавятся.

— Григорий Павлович Семенин. Гриша-Скок.

— Может, весточку кому передать? — спросил Костыль. — Я сделаю.

— Некому передавать, один я остался. Сирота. Отца и брата легавые убили, а теперь блатные дружки и самого на тот свет определяют.

Костыль помрачнел. Совсем погано выходило. Своего блатного порешить в угоду Азиату — выходит западло. Узнай кто — за такое на сходняке и по ушам дать могут.

— Как родителя-то звали?

— Павел Семенин. Паша-Гусь.

— Что? Гусь? Твой отец — Паша-Гусь?

Костыль изумленно смотрел на пленника, не замечая, как отвисает его челюсть.

Григорий удивленно раскрыл глаза. Чего это он? Ровно покойника увидел.

Мордатый, словно почуяв, что расправа откладывается, зарычал и шагнул вперед. Костыль, не оборачиваясь, двинул локтем назад. Мордатому такой удар — что свинье щелбан, даже не заметил. Но послушно остановился и засопел.

— Так, значит, Паша-Гусь твой отец? Так, а?

— Ну так. И что?

Костыль упер руки в бока, разглядывая Скорина как диковинку.

— А то, что твой папаша знаком мне. Очень хорошо. Видишь, — он похлопал по хромой ноге. — На каторге сука одна пыталась меня пришить. А твой отец помог, спас… Вот ногой откупился. С тех пор Гусь побратим мне. А скажи-ка, мил человек, каков твой папаша из себя?

— Роста среднего, больше двух вершков с третью… волосы седые, на левой руке шрам у локтя.

— Верно, — кивнул Костыль. — Этот шрам от ножа. А брательника твоего как звать?

— Мишка-Храп… покойный.

— И обоих легавые порешили?

Григорий кивнул. Костыль постоял, думая о чем-то, потом вздохнул, подошел к Григорию, на ходу доставая нож. Встал сбоку, одним движением разрезал веревки, хлопнул парня по плечу.

— Отец твой жизнь мне спас, и я поклялся ему своей жизнью. Но он умер, царствие ему небесное. — Костыль небрежно перекрестился. — Должок свой я тебе верну. Это по-человечески будет. Ну, чего встал?

Последние слова были обращены к мордатому. Тот все еще тупо пялился на старшего, не зная, что делать.

— Иди, скажи Хвосту, пусть четвертинку ставит. И поснидать чего там… А ты вставай, Гриня. Зла на меня не держи, послушал я одного… да зря. Нельзя азиятам верить, нехристи они. Чуть руку на хорошего человека не поднял. Иди к столу. Поешь, выпей. Помянем твово отца да покумекаем, как быть дальше. Иди…


…Утром Азиат передал в японское консульство, что украденные Скориным документы переданы продюсеру. Больше ничего Скорин не знает. О том, что со Скориным, где он — ничего сказано не было. Костыль заявил Азиату, чтобы тот больше к нему не подходил и вообще забыл о нем. Старый должок отработан, так что разошлись без слез.


Чуть позже в консульство пришла срочная депеша от руководства. Идзуми предписывалось вывезти полученные документы в Японию запасным путем. К рейду Владивостока была послана малая подводная лодка, которая должна вывезти Идзуми в нейтральные воды, где ее будет ждать корабль.

Документы следовало доставить любой ценой. Однако если операция становилась бы слишком опасной и явной, нужно было уничтожить все документы и уходить основным путем на пассажирском пароходе.

Особенно было подчеркнуто, что операция ни в коей мере не должна была бросить тень на отношения двух стран и осложнить ситуацию.


Полученный приказ был четким и понятным. Но Идзуми еще долго сидел над ним, складывая куски мозаики воедино. Кажется, он вступил на тот отрезок игры, который всегда назывался — ходьбой по лезвию бритвы. Малейший крен в одну или другую сторону, и его голова полетит с плеч. Что будет наименьшей платой за провал и за напряженность в отношениях союзников.

«Художник Скорин не агент русской контрразведки, а ловкий проходимец, захотевший украсть содержимое портфеля. Зачем? Загадка. Он спас Кинджиро и меня, но украл бумаги. И отдал их продюсеру. Господин Щепкин — кто он? Контрразведчик? Тоже любитель сунуть нос в чужое барахло? А если он отдал бумаги полиции? Но тогда бы меня уже допрашивали… Или русские ведут свою игру? Непонятно.

Почему молчит «партнер»? Или он еще не приехал? Или разорвал сделку после провала диверсии? Нет, это ему невыгодно. Украденные Скориным документы не вернуть. Вся надежда на «партнера», если он отдаст вторую часть документов — я спасен. Во всяком случае, отставки не последует. А если нет?..»


От размышлений Идзуми отвлек Кихо. Он постучал в дверь, склонил голову.

— Идзуми-сама, это срочно.

Кихо протянул Идзуми небольшой клочок бумаги. Помощник посла почувствовал, как гулко забилось сердце. Он взял бумагу, развернул.

«Восемь вечера, ресторан «Ям», второй этаж, кабинет два. Внутри быть одному. Иметь чек на десять тысяч фунтов стерлингов. Прикройте отъезд».

Подписи не было, но Идзуми понял, что послание от «партнера». И ощутил некоторое облегчение. «Партнер» шел на встречу, «партнер» готов показать себя. И он потребовал деньги. Значит, вторая часть документов при нем. А это шанс для Идзуми выйти из воды если не сухим, то без больших потерь.

Идзуми посмотрел на часы. Было еще рано, времени в запасе хватит, чтобы просчитать встречу и подготовить выезд. И сделать кое-какие дела в консульстве.

Он сел в кресло, прислушался к сердцебиению и прикрыл глаза, выравнивая дыхание и унимая пульс. Прежде всего надо успокоить нервы и очистить голову. Чтобы начать работу с легкой душой и без лишних мыслей.

5

Утро не задалось с вечера — как-то пошутил один сослуживец Щепкина еще по регистрационному отделению. Намекал сослуживец на отсутствие выпивки и женского общества. Сейчас Щепкин был солидарен с ним, хотя спиртное выглядело лишним, а внимание женщины даже избыточным. В смысле сложности общения с этим самым вниманием.


Диана заявилась к нему поздним вечером, когда съемочная группа уже перестала обсуждать перипетии произошедшего в трактире и выпила почти половину запасов шампанского, вина и водки в баре. Пришла, благоухая винными парами и духами, неся в одной руке бутылку шампанского, в другой два бокала.

Капитан открыл дверь, оценил несколько растрепанный вид девушки, посмотрел в ее совершенно трезвые глаза, отметил грустную улыбку на губах.

— Очень надеюсь, что не разбудила вас, господин продюсер, — сказала она, проходя к столу и водружая на него бокалы. — Вы так быстро покинули нас и не услышали, какие дифирамбы вам и вашим друзьям пели наши дамы. А жаль. Честно говоря, таких перлов я давно не слышала.

— Лично мне? — холодно поинтересовался Щепкин. — А как же оценили остальных?

— Я же сказала — всем вам. Нальете, господин продюсер, или мне самой?

Щепкин взял из руки Дианы бутылку, разлил шампанское. Холодова взяла бокал, села в кресло. Капитан опустился в соседнее. Склонил свой бокал, ударяя им о бокал девушки. Легкий звон прозвучал как старт на скачках.

— За что пьем? — спросил он, разбивая странное молчание.

— За прекрасную даму не желаете поднять тост? Нет?

— За прекрасную даму, — эхом отозвался Щепкин.

Он все ломал голову, что такое с Дианой. Уж больно вид странный. Задор, грусть, даже затаенная печаль, некая решимость. Вот только на что? На визит? Но она не первый раз приходит к нему вот так, без приглашения. Или что-то произошло? Где и когда? И у нее самой что-то не так? Да, она же хотела поговорить! О чем только? Господи, как же бывает трудно с женщинами! Ни с одним шпионом, вражеским агентом не бывает так сложно, как с женщиной, которая что-то там задумала…

— Наш гениальный режиссер сегодня признался мне в любви, — вдруг произнесла Диана. — Одарил цветами, осыпал поцелуями мою длань и выдал коронную речь. О своих чувствах, о моей несравненной красоте, о желании быть преданным слугой и исполнять все желания, капризы… и тому подобное. Словом, исповедь.

Диана вздохнула, улыбнулась, посмотрела на Щепкина, желая знать, как он отреагирует.

Капитан молчал. Это было еще не все. Констатацией факта Диана не ограничится.

— Он такой милый, Сереженька. Робкий… в чем-то, вежливый, обходительный. И смотрит, как телок на маму. Сказал, что посвятит себя мне, и что фильмы будет снимать со мной, сделает знаменитостью, бросит к ногам мир. Банально, но для женщины такие слова звучат музыкой.

Щепкин молчал. Это тем более было не все. Прелюдия. И он, кажется, начал понимать, что будет в финале.

Капитан изобразил вежливое удивление, совсем сидеть истуканом будет даже оскорбительно. Диана верно поняла его мимику, крутнула бокал в пальцах, следя за пузырьками шампанского.

— Я не стала его обнадеживать, но согласилась на роль Музы. Дабы и далее вдохновлять… Господи, меня третий раз зовут замуж. Сколько раз предлагали стать просто содержанкой, и говорить не буду. Заметь, замуж звали вполне достойные люди. Другая на моем бы месте и не раздумывала. А я…

Диана поставила бокал на стол, открыто посмотрела на Щепкина. Как-то грустно усмехнулась.

— А я почему-то все жду слов… ну хоть каких-то, от тебя. Не предложения, нет. Но от тебя. Вася, я настолько противна тебе, что ты даже не хочешь дать мне капельку надежды?

Ну как он и думал! Подстегнул ли Зинштейн Диану или она просто захотела выяснить отношения?! И время ведь выбрала самое подходящее — накануне решающей операции. Что же ей сказать, чтобы и не обидеть, и не соврать? Не мямлить же о первой любви, которую вдруг встретил здесь. Ни слова нельзя говорить об Акине и тем более о том, кто ее муж.

— Диана, — начал он, стараясь, чтобы в голосе не было отчужденности и холода. — Я даже не знаю, как объяснить… Ты красивая, видная, умная… Мне было хорошо с тобой…

Не то, совсем не то он говорит. И напряженный взгляд девушки это подтверждает. Она ждет других слов. Не таких напыщенных, но честных. Или обманных, но тех, что подарят ей надежду.

Но он не хочет врать. Ей не хочет. Все же она значила и до сих пор значит для него много. Вот только куда девать свои чувства?..

Диана все поняла. Не отчаялась, не пустила слезу. Взяла бокал, сделала небольшой глоток. Свободной рукой тронула его руку.

— Ты не сказал, что идет война и ты не можешь себе позволить любить… Знаешь, мне хотелось бы уехать. Куда-то далеко… Где нет этой самой войны, не надо ни за кем бегать, ни в кого стрелять, ничего не искать… Где можно просто жить, любить, растить детей… Вася, давай уедем? Ты выйдешь в отставку, я уволюсь, и махнем… в Бразилию! Или в Канаду! Говорят, там климат почти как у нас. И березы растут. Васенька, милый, война еще будет идти долго. Будут гибнуть люди. А я… не хочу больше крови. И смертей не хочу. Хочу свой дом, тепло, семью. Хочу провожать мужа утром и встречать вечером…

Щепкин изумленно посмотрел на нее. Никогда раньше Диана так и о таком не говорила. Ни детей, ни дом не вспоминала. Вообще о супружеской жизни отзывалась с улыбкой, утверждала, что не видит себя в роли почтенной матроны. Что на нее нашло сейчас? Или просто природа взяла свое? Любая женщина, если она нормальная, рано или поздно начинает думать о семье. Пришла пора Дианы?

— Я офицер, я не могу уйти со службы в трудное для Отчизны время! — сказал он. — Это будет предательством.

— Разве простая человеческая жизнь в кругу семьи может быть предательством? Ты не из дворян, даже не запятнаешь пресловутую сословную честь. Хотя сейчас в армии мало дворян. Вася, я прошу тебя, подумай! — девушка умоляюще посмотрела на него. — Ну пойми, сейчас самое время подумать о себе и о потомстве. Сколько еще будут греметь пушки, не знает никто. Мы можем просто не успеть… Я знаю, что небезразлична тебе. Вася, я буду хорошей женой… Ты никогда не пожалеешь, что связал со мной жизнь.

Щепкин вдруг понял, что Диана на грани истерики. Ее горящие глаза, нервно сжатые губы, торопливая речь выдавали внутреннее напряжение. И дело было отнюдь не в признании Зинштейна и не в стремлении начать новую жизнь. Что-то иное послужило причиной такого признания и предложения. Опытный сотрудник Диана Холодова никогда бы не устроила душевный стриптиз в такой момент. Это было похоже на жест отчаяния. Или на последнюю попытку получить от него нужный ответ.

— Диана, ты сама понимаешь, о чем говоришь? Какая отставка? Какая Канада? Я не хочу никуда уезжать. Что до нас… — Василий постарался смягчить довольно жестокие слова примирительным тоном, но у него не очень выходило. — Я виноват, давал тебе надежду… но…

Диана вдруг вскочила, бросила на Щепкина полный боли взгляд.

— Прости меня, Вася. Я не должна была…

— Диана!

Он попытался взять ее за руку, но девушка вырвала ее и почти побежала к двери. Там остановилась, замерла. Не поворачивая головы, произнесла:

— Прости. Ты не думай, я в порядке. Просто… Дурь нашла! Я в порядке, Вася.

Она вышла, осторожно прикрыв дверь, и торопливо простучала каблуками, уходя прочь.

Щепкин стоял на месте, кляня себя за резкий тон. Нельзя так говорить с девушкой, которая открылась. Нельзя! Но как можно? Он не знал.

Настроение упало. Щепкин попробовал взбодрить себя душем и порцией кофе, но ничего не вышло.

А ночью замучил сон. Он то видел Акину, еще совсем молодой, веселой, как в детстве. Потом вдруг приходила Диана, стояла в проеме какай-то двери и смотрела на него с укором. Молча. Затем пропадала, оставляя только темный силуэт, который нагонял тревогу.

Дважды Щепкин просыпался, лежал с открытыми глазами, потом с трудом засыпал. И вновь видел Диану и Акину.


А утром его разбудил звонок. Звонил Старшинов и просил срочно подъехать в управление. Зачем, не сказал. Пришлось ехать в самую рань.

Начальник полицейского управления был мрачен и немногословен.

— Тут такое дело, Василий Сергеевич, — начал Старшинов, нервно расхаживая по кабинету. — Проблемы у нас в городе. В «Миллионке» китайцы и корейцы бузят. Патрули несколько джонок с контрабандой перехватили, там опиум был. Из охранного сообщили, что китайцев эсеры вроде как подговорили. Проверяем. Да еще рабочие шумят. Грозят стачкой. Ну, как в Петрограде в феврале. Помнишь?

Щепкин кивнул. Крупнейшую в стране стачку на Путиловском заводе, которая потом перекинулась на судоверфи и дальше, он помнил хорошо. Тогда еще искали германский след в этом деле. Но дальше эсеров не прошли.

— Вот такие дела… — Старшинов кашлянул, развел руками. — Саам понимаешь, в таких условиях каждый человек на счету. Так что я снимаю своих людей. Не до японцев пока. Оставлю трех филеров, толковых. Они присмотрят, если что. Уж извини! Но за город с меня спросят. Даже не с Воеводина.

Старшинов дал понять, что вопрос со снятием наблюдения с консульства он с начальником контрразведки крепости не согласовал. Но тот, видимо, возражать не стал бы.

— Ясно, Владимир Андреевич, — вздохнул Щепкин. — И за троих спасибо.

Ну не телеграфировать же в столицу, чтобы оттуда надавили на полицмейстера! Глупо будет.

— Никаких новостей за ночь и утро нет? — спросил он.

— Японцы этого… Касуми похоронили, — ответил Старшинов, радуясь, что столичный капитан не стал поднимать шум и вызывать Петроград. — Чин по чину, по их обычаям. Больше ничего интересного не было. А недавно два экипажа выехали из консульства в город. Это все. Потом я людей снял. Ежели что — звони. Поможем.

Щепкин кивнул Старшинову и вышел из кабинета.

Плохо дело! Помощь полиции теперь будет только общей. И запоздалой. Ладно, может, и обойдется…


После полицейского управления капитан решил заглянуть в какой-нибудь ресторан, позавтракать. Утром не успел. Он направил пролетку к «Яму». Знал, что там всегда подают блины и готовят отменное мясо. Правда, мясо с утра тяжеловато, но можно выпить чаю и съесть пару блинов.

Пролетку он оставил на улице, велев возчику ждать его в холле ресторана, а сам двинул к дверям, на ходу осматривая ботинки — не испачкал ли в дорожном месиве. Потом расслышал тихий вздох, поднял голову… и увидел на другой стороне дороги рядом с пролеткой Акину.

Она смотрела прямо на него, прижав к груди небольшую сумочку и почти не дыша. Он тоже замер, чувствуя, как стучит сердце. Господи, как же она хороша! И какие у нее печальные глаза.

Акина едва заметно улыбнулась, сделала крохотный шажок вперед, но в это время стукнула дверь ювелирного магазина, и девушка вздрогнула, опустила голову. Почти на ощупь нашла ручку дверцы пролетки, потянула на себя. Потом бросила на Щепкина полный слез взгляд и исчезла в салоне.

Щепкин подождал, пока пролетка уедет, потом медленно пошел к ресторану, разом позабыв и про блины, и про чай. Он только теперь вдруг отчетливо понял, что все эти годы думал об Акине и мечтал ее увидеть. Даже когда был с другими женщинами. Даже с Дианой. И именно из-за Акины не захотел продолжать отношения с Холодовой.

Это было глупо и неправильно. Но он ничего не мог с собой поделать. Образ молодой японки все еще жил в его голове и в его сердце.


В гостинице капитана ждали Гоглидзе и Белкин. Щепкин коротко сообщил им нерадостные новости, а потом спросил, что у них.

— Да ничего особенного, — ответил Гоглидзе. — Зинштейн с помощниками укатили готовить место под съемки. Артисты кто здесь, кто в ресторане. Нет Брауна и Скорина.

— И где они?

— Браун по делам уехал, — сказал Белкин. — А художник с ночи пропал. Американец сказал, тот у девки одной остался. Видимо, так и сидит у нее.

Щепкин недовольно покосился на улыбающегося поручика и покачал головой. Скорин-то все еще был на подозрении. А его ловкость в драке и несомненное владение приемами савата только усиливали их. Откуда у художника такое умение? И что с того, что он вернул бумаги? То были фальшивки. Нет, с художником еще не все понятно.

— Кстати, Диана тоже уехала, — заметил Гоглидзе. — Сказала, хочет проехаться по магазинам. Мол, наряды устарели. Взяла второй автомобиль и укатила.

Щепкин махнул рукой. Что поделать, женщине надо прийти в себя, а примерка платьев и шляпок отвлечет ее от вчерашнего разговора. Хотя Диана не простая женщина и не вертлявая дура, но… законы жизни еще никто не отменял.

— Сделаем так, — сказал он. — Сегодня еще раз осмотрим консульство, потом пройдемся по плану операции. И немного понаблюдаем за японцами. Старшинов оставил трех филеров, они пусть и дальше следят, а будет что интересное — и мы подключимся. Завтра к утру должно все быть готово.

— Ясно, командир, — кивнул ротмистр и тут же добавил: — Только мне днем надо с Зинштейном быть. Еще одна… как ее?

— Сцена, — подсказал Белкин.

— Во-во! Или две, — видя, что Щепкин хмурит брови, Гоглидзе торопливо проговорил: — Но если надо, только скажи. Отменим все!

Капитан секунду подумал, махнул рукой.

— Ладно, герой-артист, играй и дальше. Без тебя обойдемся. Но чтобы завтра никаких сцен!

— Так точно!

— Тогда пошли в ресторан. А то я сегодня два раза пытался поесть и все никак.

Щепкин не стал уточнять, что помешало ему позавтракать во второй раз. Не говорить же, что после встречи с первой любовью кусок в горло не лез.

Возражений не последовало, офицеры сами были не прочь перекусить. Тем более днем, похоже, будет не до еды.


На встречу Идзуми поехал вдвоем с Кинджиро. Охрану, как советовал Такеда, не взял. Если «партнер» вдруг захочет его убить — значит, так и будет. Потому что выживет он или нет — уже неважно. Возвращаться с пустыми руками домой он не намерен. Обманет «партнер» — Идзуми совершит сэппуку.

К ресторану они приехали чуть раньше, Кинджиро остался в вестибюле, а Идзуми прошел внутрь зала. Сел за стол, выслушал официанта, потом покачал головой, встал и пошел к лестнице на второй этаж.

Здесь было темнее и гораздо тише. Всего пять отдельных кабинок, над дверьми маленькие лампочки синеватого цвета. Идзуми подошел ко второй двери, потянул ручку на себя. Дверь открылась.

Он вошел внутрь, глянул по сторонам. Длинный стол, шесть кресел, диванчик в углу, рядом торшер и низкий столик с выдвижным ящиком. За столом синяя занавеска, она ведет ко второму входу для обслуги. В кабинете пусто.

Идзуми посмотрел на часы, убрал их в кармашек и прикрыл глаза. «Партнер» опаздывает… Что ж, надо подавить гордость и ждать. Как минимум полчаса. А что потом? Об этом лучше не думать.

За стеной раздались чьи-то шаги, уверенный голос произнес:

— И дичь не забудьте! Но только после закусок!

— Не извольте беспокоиться, все будет в лучшем виде, — ответил подобострастный тенор.

Шаги пропали, стукнула дверь. Это в другом кабинете…

Минуло десять минут. Идзуми встал, желая размять внезапно онемевшие ноги. Видимо, от напряжения сузились сосуды. Он сделал шаг вдоль стола, посмотрел на дверь.

— Вы нетерпеливы, господин Идзуми, — раздался вдруг за спиной насмешливый голос. — Это не похоже на японцев.

Идзуми изумленно замер, потом медленно стал поворачиваться. Голос был женским!

— Присядьте! У нас мало времени, — уже серьезно проговорил голос.

Идзуми, наконец, обернулся и удивленно посмотрел на «партнера». Он думал, его уже мало что может вывести из равновесия, однако это было ошибочное мнение.

Высокая стройная фигура, длинные локоны волос и шляпка, скрывающая лицо. Голова «партнера» поднялась, шляпка приоткрыла лицо, и на помощника посла взглянули очаровательные голубые глаза. Он с трудом удержал голос и почти выдохнул:

— Вы?!

6

Следующим утром пришло срочное сообщение от Батюшина: «Во время ареста оказал активное сопротивление, а потом застрелился штабс-капитан Азольцев — один из адъютантов Главного управления Генерального штаба. Полученные сведения доказывают его причастность к похищению документов из здания Генштаба. Поиск сообщников Азольцева, равно как и тех, кто его вербовал, результата не дал. Оперативные действия продолжаются».

Новость пренеприятнейшая! Оборвалась нить, ведущая к заказчику! А кто его вербовал, кто похищал документы, на кого работал штабс-капитан — эти вопросы повисли в воздухе.

Ошибся Батюшин или кто-то из отделения, упустили врага! Почему не смогли взять живым, как дело дошло до стрельбы? Этого в сообщении не было.

Щепкин выругался и приказал себе забыть о новости. Сейчас не до нее. После все узнает. Если будет надобность…


План операции, отработанный и проверенный неоднократно, проиграли вхолостую еще раз. Белкин уже подготовил сумку с инструментами и взрывчаткой, Щепкин лично проверил оружие и амуницию. Гоглидзе повторил порядок действий до начала операции, во время нее и после. Еще раз обговорили систему связи, страховки, запасной вариант — если вдруг что пойдет не так.

Предложение ротмистра привлечь к делу контрразведку крепости и охранное управление Щепкин отверг. Лишние люди создадут лишний шум, а он ни к чему. К тому же полиции сейчас не до гостей из столицы, у них проблем с китайцами хватает, да и рабочие вновь готовят стачку. Как бы не полыхнуло почище Петроградской.


Диана к началу совещания опоздала, повинилась — ездила с Зинштейном на место съемок, потом проверяла работу костюмеров. Ей же быть в кадре, надо выглядеть как положено — то есть блистать.

После вчерашнего разговора она успокоилась и выглядела вполне бодрой, даже успевала шутить. Но на Щепкина не смотрела, старательно отводила глаза. Вот еще проблема, и как не вовремя!

— Мы ставим на это дело все! — напомнил Щепкин. — Если документы в консульстве не найдем, останется только один вариант — обыск Идзуми и его людей при посадке на пароход. Но это уже скандал и дипломатическое фиаско. Наши погоны полетят — ладно. А как начальство, да и Председатель Совета министров будут отвечать перед союзниками — не знаю. И знать не хочу! Ладно, на этом все! Диана, как там Зинштейн, готов?

— Уже. Аппаратуру скоро повезут на место. — Диана все так же не смотрела на капитана. — Артисты и все прочие подъедут чуть позже.

— Полиция в курсе, — вставил Гоглидзе. — Еще вчера оповестили владельцев и жильцов близлежащих домов, что будут съемки и много шума. Консульство тоже предупредили. К началу прибудут несколько городовых, зевак разгонять.

— Отлично! — Щепкин потер руки. — И погодка как по заказу!

Погода и впрямь радовала. Хотя с точки зрения обычного человека ничего хорошего в ней не было. На небе свинцовые тучи, изредка накрапывает мелкий дождик. Правда, тепло, почти восемнадцать градусов. Но ветер задувает с моря, гонит пыль по улицам. Эх, если бы еще ливень вдарил! Но в ливень никаких съемок не будет.

— Через час выезжаем! — сверил время Щепкин. — А пока отдых.

— Кому отдых, кому работа! — вздохнул Гоглидзе. — Мне надо ехать, я же директор. И так сегодня все дела скинул на Зинштейна. Диана, ты едешь?

Холодова кивнула.

— Скоро буду готова.

Василий внимательно посмотрел на девушку. Вчера она здорово обиделась на него. Так здорово, что не может смотреть спокойно. Но с чего такие нервы? Непохоже на нее. Но сейчас выяснять отношения некогда. Все после.

Он проводил Гоглидзе и Холодову, вернулся в гостиную, разделся по пояс и стал активно делать гимнастику. Перед операцией следовало разогреть мышцы и подготовить их к активным действиям. Что и как там выйдет — сказать сложно. Но готовым надо быть ко всему.


Съемки начались в два часа дня. Улица возле аллеи и консульства была перекрыта, возле ограничительных флажков стояли городовые и направляли автомобили, экипажи и прохожих в обход.

Сам процесс Щепкин и Белкин толком не видели, они сидели в крытой пролетке, больше наблюдая за окнами консульства, чем за самими съемками.

А посмотреть было на что. Зинштейн снимал эпизод с покушением на сбежавшую княжну. По сценарию, летевшую по дороге карету бандиты сперва обстреливали, потом пытались подорвать бомбой, но княжна и ее спутник убегали, а князь Урусов прикрывал их отход и получал смертельное ранение. Княжна возвращалась к нему и, держа раненого на руках, давала согласие на брак.

Очень драматично для зрителя, но совершенно бестолково с реальной точки зрения.

Это Щепкин отметил сразу, но возражать Зинштейну не стал. Пусть делает что хочет, лишь бы помог. А так… Продырявленная из четырех стволов карета и неким образом выжившие княжна и какой-то там спутник — нонсенс. Бомбу надо было кидать сразу, а не после того, как сбегут жертвы. И потом, долгая перестрелка в городе — куда смотрит полиция? Ждет отмашки режиссера?

Ну да ладно, не суть дела. Щепкина больше волновало отсутствие на площадке Скорина. Его искали уже второй день, однако тот как сквозь воду провалился. Так здорово загулял после драки в трактире? Или некая зазноба свела с ума?

Сидя в пролетке, капитан ломал голову над этой загадкой и думал, где теперь искать шустрого художника. Не в Японии ли?

— А японцы за улицей следят, — отвлек от мыслей Щепкина Белкин. — Занавески на втором этаже колышутся.

Поручик сидел слева и видел фасад консульства и левый торец. А еще он хорошо видел небольшую пристройку к зданию, до которой от ограды всего два шага. То самое место, где они будут проникать.


Первый дубль сняли целиком и «бомбу» взорвали, когда карета сворачивала на узкую улочку как раз напротив пристройки. Бахнуло знатно. Кони испуганно заржали и понесли, но их быстро поймали и успокоили.

Облако дыма заволокло часть ограды и дошло до пристройки. Что-то прокричал Зинштейн, ему ответил Бровников. «Раненый» Гоглидзе и рыдающая Диана вернулись на места, «убитые» бандиты поспешили за угол. Режиссер подсказал, что надо сделать лучше, что вообще делать не надо и попросил предупредить городовых, чтобы прогнали детвору с аллеи. Те попадали в кадр.

Второй дубль также сняли до конца, на этот раз после взрыва послышались щелчки выстрелов из револьверов и пистолетов. «Князь Урусов» успешно держал оборону, пока его не «ранили».

Щепкин, наблюдая за «боем» сквозь щелку, подумал, что в реальности у бандитов не было бы никаких шансов. Гоглидзе бы не сидел на месте за сомнительным прикрытием, а маневрировал бы за каретой. И перестрелял бы противников точно. Но это так… размышления.

Из здания японского консульства вышел какой-то сотрудник. Подошел к городовому и что-то спросил. Городовой указал на Зинштейна, извлек из кармана часы и показал на пальцах — два. Мол, еще пару часиков потерпите. Японец пожал плечами и ушел.

Занервничали дипломаты!..

Шел второй час съемок.


Третий дубль сняли быстро и перешли к новому эпизоду, когда на помощь беглецам прибывали то ли друзья «князя», то ли кто еще. Тут тоже хватало стрельбы, а под конец уцелевший бандит должен был бросить гранату.

Как только съемки продолжились, Щепкин приоткрыл дверцу пролетки и шепотом выдохнул:

— Приготовились!

Белкин проверил амуницию и кивнул.

— Японцы смотрят на них.

— Отлично. Ждем!


Граната бахнула тоже эффектно, вроде бы загоревшаяся карета покатила прочь, из нее валил дым. Когда карета проехала мимо пролетки, Щепкин выпрыгнул наружу и побежал к ограде. Белкин следовал за ним.

Главное действие разворачивалось ближе к аллее, там трещали выстрелы, дрались «хорошие» и «плохие» и все внимание зрителей было обращено туда. На почти вставшую карету, из которой все еще валил дым, никто не смотрел. И две фигуры, что исчезли в этом дыму, не заметили.

Фигуры сноровисто преодолели ограду и бросились к пристройке. Теперь их не увидели бы и вплотную, дым-то валил густой.

Один из статистов (сотрудник полиции) успокоил лошадей, бросил дымовую шашку в ведро с водой и направил карету к аллее. Со стороны съемочной площадки прозвучала команда «Стоп! Снято!». Эпизод закончился.


Решетку на стыке пристройки и здания консульства Белкин снял в два приема. Висячий замок можно было открыть и гвоздем, но поручик использовал отмычку. Щепкин первым скользнул в проем, следом поручик. Он вернул решетку на место, повесил замок и присел. Проникновение прошло незамеченным.

Чуть отдышавшись, Щепкин вытащил небольшой фонарь, на котором стекло было заклеено тонкой бумагой синего цвета. Фонарь давал слабый луч, но с его помощью можно было почти на ощупь найти дверь, ведущую в соседнюю комнату. Там был небольшой склад. Из него наверх вел узкий коридор.

В складе капитан и поручик планировали досидеть до темноты, когда в консульстве все лягут спать.


Дверь отыскали быстро, Белкин обследовал ее, не нашел замка, попробовал тихонько отодвинуть. Дверь не поддалась. Поручик опять обследовал проем и заметил в узкой щели пластину засова с той стороны.

Щепкин хлопнул его по плечу и, едва шевеля губами, шепнул:

— Ждем.

Белкин кивнул. Им осталось просидеть полтора часа. А вот на складе просидят до ночи.


Снаружи еще раздавался шум, потом громкий голос прокричал:

— На сегодня все! Всем спасибо! Собираемся!

Еще около получаса рабочие собирали аппаратуру, грузили камеры и оборудование. Потом прогудели моторы автомобилей, простучали подковы лошадей, неторопливо протопали сапоги городовых, и все стихло.

Улица погрузилась в темноту теплого вечера.


Когда вышел срок, Белкин поддел засов ножом и стал сдвигать его по миллиметру вправо. Когда засов вышел из паза, поручик осторожно толкнул дверь. Та с негромким скрипом пошла назад.

На складе была кромешная темень. Щепкин немного подождал, потом медленно пошел вперед, выставив левую руку. Фонарик он не включал, решил сначала дойти до наружной двери и убедиться, что та закрыта. Белкин бесшумно топал следом.

Капитан достиг середины помещения, когда вдруг ощутил слабый запах человеческого тела. И едва уловимое дыхание нескольких людей. Он замер, не зная, что это может быть. Почувствовал, как Белкин толкает его в спину, отвел руку назад и жестом остановил поручика. Тот тоже замер.

Дыхание стало ощутимее, это было наверняка, не показалось. Щепкин еще секунду раздумывал, кто здесь мог быть. Он уже хотел идти назад, но в этот момент резко щелкнул выключатель и склад озарился ярким светом. В углах стояли японцы с пистолетами в руках, а у наружной двери на стуле сидел сам Идзуми.

Он с удовлетворением посмотрел на зажмурившихся русских и вежливо произнес:

— Добрый вечер, господин продюсер. Я рад видеть вас в гостях, хотя и не звал вроде. А у вас говорится — незваный гость хуже татарина. Но я приму вас лучше, чем татар. Прошу!

Щепкин успел проморгаться после резкого включения лампочек и даже сосчитать японцев. Трое, не считая Идзуми, и все вооружены. Играть в героев глупо, перестреляют сразу.

За спиной шипел Белкин, переступая с ноги на ногу и отходя влево. Готовился к активной работе. Зря…

— Бросьте оружие, господин Щепкин, — заявил Идзуми. — Не надо совершать глупостей. Ну же?

Капитан достал пистолет и бросил его под ноги.

— Гриша! — подал он голос.

Белкин команду понял, тоже бросил пистолет.

— Вот так, хорошо! Нельзя входить в чужой дом с оружием!

«Скорин, тварь! — мелькнула мысль у капитана. — Его работа! Сдал! Хотя откуда он знал?..»

Щепкин поднял голову на Идзуми, увидел его довольную улыбку и хотел было сказать, что это недоразумение. Но в этот момент за спиной послышался шорох. Капитан попробовал повернуть голову, но сильный удар по затылку отправил его в забытье.

Рядом на пол упал получивший такой же удар Белкин. А потом свет померк…


Гоглидзе просидел в экипаже недалеко от аллеи почти всю ночь. Он ждал сигнала — три вспышки фонарем, который Белкин должен был подать перед тем, как он и Щепкин пошли бы искать документы. Но сигнала не было.

Не было и второго сигнала — два длинных и короткий — знак, что документы найдены. В этом случае Гоглидзе должен был устроить небольшой пожар в другой стороне, чтобы отвлечь отход своих.

Ротмистр ждал. И думал. Сперва, что капитан и поручик застряли в подвале. Потом — что сломался фонарь. Потом решил, что они либо заблудились, либо не нашли ничего. Или им помешали японцы. Хотя свет в окнах консульства давно погас, значит, сотрудники ушли отдыхать.

Он ждал до упора. Успел немного замерзнуть и отсидеть ноги. Наконец, под утро, когда вышли все сроки, Гоглидзе понял, что его товарищи, видимо, угодили в руки японцев. Как это могло произойти, что там сейчас делается — он запретил себе думать.

У консульства еще дежурил филер — об этом напомнил перед операцией капитан. Всего их было оставлено трое, стояли они посменно, приглядывали за тыльной частью здания. Гоглидзе решился покинуть свое место и найти его. Он вылез из экипажа, обошел аллею по периметру и, скрываясь за деревьями, вышел на соседнюю улицу, где в небольшом сарайчике возле дома сидел филер.

Тот ничего интересного не заметил, никакого движения ночью не было. Он бы увидел, если бы кто вышел через вторую дверь.

Гоглидзе задумался, потом отправил филера в гостиницу разбудить Диану, а потом к Старшинову, доложить, что в здании консульства пропали два офицера контрразведки. Реакцию полицмейстера ротмистр себе представлял, но думать об этом не хотел. Не до того.


Диана приехала через час на пролетке. Выглядела сонной и встревоженной. Выслушала торопливый рассказ ротмистра, нахмурила бровки и внимательно посмотрела на консульство.

— Думаешь, они попались?

— Думаю, их надо вытаскивать!

— Как? Если они все еще сидят в подвале и ждут?

— Дали бы сигнал. Хоть как-то, но обозначили себя. А так тишина!

— Тогда как быть? — Диана зябко поежилась, повела плечами. — Штурмом брать?

— Я велел доложить Старшинову. Он что-нибудь придумает.

Диана с сомнением посмотрела на сердитого Гоглидзе и пожала плечами.

— Он тоже на штурм не пойдет.

— Но что-то делать надо! Наши там!

Ответа не последовало. Холодова все смотрела на консульство, в ее взгляде было видно сомнение.


Старшинов при известии о пропаже Щепкина и Белкина онемел, потом схватился за голову.

— Что за авантюра?! Что за игры? Вы никак с ума сошли, ротмистр! Лезть в консульство! Да это же скандал! Международный скандал! Боже, японцы ведь подадут ноту протеста! Да еще пропечатают в газетах по всему миру!

— Владимир Андреевич!.. — пытался успокоить его Гоглидзе.

Но Старшинов вдруг вспылил:

— Не Владимир Андреевич, а ваше высокородие!

— Виноват!

— Виноват он! Как… как теперь вылезать из всего этого! А? Я вас спрашиваю!

Диана, которую истерика полицмейстера не испугала, невинно вставила:

— Надо телеграфировать в столицу, доложить начальству. И министру.

На Старшинова упоминание министра подействовало, как ушат холодной воды. Он несколько испуганно взглянул на Холодову и снизил тон.

— Э-э… ротмистр, извините. Сорвался! Что ж… Надо думать. Наверное, стоит послать уведомление… гм… неофициально.

— Их могут убить, — сурово заметил Гоглидзе. — В этот самый момент. Я понимаю, что на штурм идти глупо, но сидеть без дела нельзя!

— Да-да. Мы решим…

Видя, что от полицмейстера сейчас мало проку и голова его забита совершенно другими делами, Гоглидзе готов был действительно сообщить в столицу и поднимать Батюшина. Хотя в Петербурге сейчас еще ночь.

— Ладно, — решился Старшинов. — Мы подготовим послание. И немедленно отправим его в консульство. А вы пока подождите.

Гоглидзе молча кивнул и вышел из кабинета. Ждать он не хотел ни минуты. Холодова так же простилась с полицмейстером и поспешила за ним.

У выхода из здания полиции им навстречу попался филер. Уставший, где-то промокший, он выглядел как после бега. Но при виде Гоглидзе встрепенулся.

— Я хотел сообщить — из консульства выехали три экипажа и автомобиль. Они поехали куда-то за город. Я не смог проследить, сразу сюда… Уфф…

Гоглидзе подбежал к нему, схватил за плечи, легонько потряс.

— Когда они выехали?

— Где-то… полчаса… или чуть больше.

— Доложи полицмейстеру! Живо!

Ротмистр сбежал по ступенькам.

— Георгий! — догнал его голос Дианы. — Куда ты?

— За ними! Наверняка они вывезли наших…

Диана подошла к нему.

— Помнишь, нам говорили о некоем складе за городом? Он вроде принадлежит японцам. Я думаю, они поехали туда.

— Тогда я немедленно…

— Место хоть помнишь? Куда ты один?

— Неважно! — отмахнулся Гоглидзе. — В гостиницу заскочу и туда. А ты будь здесь. Жди.

Он махнул рукой и побежал к пролетке. Диана посмотрела ему вслед, грустно улыбнулась, вытащила из небольшой сумочки часы. Улыбка сползла с губ, на лице возникло выражение озабоченности.


У входа в гостиницу Гоглидзе едва не снес с ног Брауна. Американец был немного навеселе, но легко устоял на ногах и удивленно посмотрел на ротмистра.

— А-а… Георгий!.. Куда ви так спешит? Что за…

— Некогда, Джек!

Ротмистр взбежал наверх, скрылся в номере, а спустя пять минут выбежал обратно. Полы пиджака развевались, открывая взгляду две наплечные кобуры.

Браун так и стоял в холле, сосредоточенно глядя на лестницу. При виде Гоглидзе он шагнул наперерез.

— Ви может объяснять мне, что, черть возьми, происходит?

— Джек, мои друзья в беде, — торопливо выпалил Гоглидзе. — Они могут погибнуть.

— Мистер Щепкин и мистер Белкин? — нахмурился Браун. — Но как? Почему?

— Они попали к японцам в руки, и их убьют.

— Но Япония союзник Рассия, — недоумевающее выговорил Браун. — Как это возможно?

— Джек! Мне некогда! — Гоглидзе выдернул руку из лапы Брауна и шагнул в сторону. — Их просто убьют!

Американец наклонил голову, на его лице возникло упрямое выражение.

— Я еду с вами! Это недопустимо!

— Джек!.. — Гоглидзе внезапно вспомнил слова Дианы и сообразил, что помощь будет не лишней. Но втравливать в это дело американца вряд ли стоит. — Джек, это опасно. Вас могут убить.

Браун хмыкнул, откинул полу пиджака, и Гоглидзе увидел рукоятку кольта М1911 под мощный патрон сорок пятого калибра. Да, Браун подобрал оружие по характеру. Пуля кольта с легкостью расколет любой черепок, а то и два.

— Хорошо, Джек! Тогда едем.

— Ви знайт куда?

— Есть одно место, не очень далеко! Надо успеть!..

Браун запахнул полу и без слов с решительным видом двинулся за Гоглидзе.

7

Щепкин очнулся от методичного стука, бившего в уши с размеренностью метронома. Попробовал встать, но ничего не вышло. Что-то не пускало его. Открыл глаза и тут же прикрыл их — в лицо била яркая лампа.

— Вы пришли в себя, господин Щепкин? — раздался сухой неприятный голос. — Не пытайтесь встать. У вас связаны за спиной руки. А на ногах путы. Вы стреножены, как норовистый жеребец. Если я правильно произношу это слово.

Щепкин вновь открыл глаза, осторожно посмотрел по сторонам. Небольшая комната почти без мебели, окно занавешено длинной шторой. Под потолком лампочка.

Капитан почувствовал боль в голове и легкую тошноту. И только после этого разом вспомнил все, что произошло в подвале консульства.

«А ведь это не Скорин, — вдруг подумал он. — Но кто тогда?..»

— Посмотрите на меня, Василий Сергеевич, — попросил тот же голос.

Щепкин поднял голову и без удивления увидел Идзуми собственной персоной. Ну да, он же и встречал их на складе. Ах, как погано все вышло. Думай, капитан, думай. Что говорить, о чем молчать и что делать. Или уже ничего делать не надо, тебя просто пристрелят? А где Белкин?

— Вы помните, как оказались в консульстве? — спросил Идзуми.

Он сидел на простой табуретке в углу комнаты. В руках трость с острым наконечником. Такой проткнуть человека ничего не стоит.

— Мы заблудились в дыму, когда готовили трюк, — нарочито небрежно ответил капитан, быстро проверяя, целы ли кости и как чувствует себя организм.

— Не надо, Василий Сергеевич, — мягко попросил Идзуми. — Не пытайтесь играть. Вы ведь неважный артист. Да и продюсер вы никакой. Я знаю, кто вы на самом деле и кто ваш помощник господин Белкин.

«Не сомневаюсь. Кто-то тебе выложил расклад. Вот только кто? Ладно, не хочешь сказок, не будет…»

Щепкин посмотрел под ноги. Он сидел на низенькой скамейке у стены. Стена голая, ни шкафа, ни обоев. Просто бревна, проложенные мхом. Что это за халупа? Уж явно не консульство.

— Почему вы меня здесь держите? — спросил он, чувствуя в горле сухость. — Я на территории свой страны, и вы не имеете…

— Я же просил — не надо, — так же мягко повторил Идзуми. — Вы профессионал. Вы должны понимать, что бывают ситуации, когда о суверенитете, правах и прочем надо забыть. Чтобы прийти к взаимовыгодному пониманию.

— К чему? Вы о чем, господин Идзуми? Вы помощник посла Японии в России. Вы официальное лицо и действуете сейчас от имени своей страны. А я представитель России. Кстати, наши страны союзники в войне против общего врага…

Идзуми вздохнул, провел тростью по полу и легким движением вогнал наконечник в пол.

— Я вижу, господин капитан, вы никак не хотите говорить серьезно, — жестко произнес Идзуми. — А нам просто необходимо поговорить. Жизненно необходимо. Поэтому начну я. А вы послушайте и подумайте, как себя вести.

Резкое изменение тона заставило Щепкина внимательно посмотреть на Идзуми. А дядя-то волнуется. Ишь, вскипел! Поговорить ему надо. Будет предлагать жизнь? Или что-то еще?


Идзуми вытащил из кармана небольшой флакончик зеленого стекла с железной пробкой. Показал его капитану и спрятал обратно.

— Это препарат. Можно сказать, яд. Его ввели вам минут десять назад, пока вы были без сознания. Очень хитрая формула. Медики уверяют, что действует он безотказно. Если в течение часа не дать противоядие, вы умрете… весьма неприятным образом. Но быстро.

— Не боитесь убивать подданного Российской империи на его земле?

Идзуми покачал головой.

— У вас не так много времени, чтобы отвлекаться. Я продолжу. Итак, в поезде во время пожара у вас оказались документы из портфеля моего секретаря. Их вам передал художник Скорин. Где сейчас эти документы?

Видя, что Щепкин улыбается, Идзуми добавил:

— Вы тратите свое время. А его совсем мало.

Капитан шевельнул руками. Стянуты не так чтобы сильно, но не развязать самому. Хитрый узел. И перетереть веревки не обо что. Да и как? Этот вон смотрит.

— Где документы, господин капитан?

Да, Идзуми знает очень много. От кого? Неужели от того штабс-капитана? Но как тот узнал? Нет, это не он…

— Документы, видимо, уже в Петрограде, — принял открытую игру Щепкин. — В Генштабе.

— Хорошо. Я верю вам. Это логично. Скажите, зачем вы тогда полезли в консульство? Хотели похитить наши документы?

— Нет, забрать вторую часть бумаг. Думаю, они у вас.

Идзуми прищурил глаза, замер, став похожим на идола. Потом вздохнул.

— Откуда такая уверенность?

— Догадка.

— Я прошу ответить точнее.

Щепкин пошевелил плечами, вытянул ноги перед собой. Слава богу, не привязаны к скамейке!

Ну что, открыть карты? Пожалуй, можно. Ситуация и впрямь аховая, если этот идол не врет, яд подействует минут через сорок пять. Маловато осталось в запасе, капитан, ох, маловато!..

— Господин Идзуми, какой пост вы занимаете в разведке императорской армии?

Идзуми нахмурился.

— Вам эта информация пока не нужна. Но поверьте, мой пост достаточно значительный.

Щепкин отметил это «пока».

— Значит, вам, как важному сотруднику, поручили похитить документы из здания Генштаба дружественной вам страны?

— Мы… — Идзуми сдержался, хотя готов был сказат