Book: Древний Марс



Древний Марс

Древний Марс (сборник)

© Башкирова А., Селкина А., Коронаева Е., Герасименко В., Былевский В., Михайлова Л., Высокосова В., Фирсов А., Фонфрович Е., Герасименко Д., Репинская П., Пацап Т., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Дж. Р.Р. Мартин

Блюз Красной планеты. Предисловие

В стародавние времена жила-была такая планета Марс – мир красных песков, каналов и нескончаемых приключений. Прекрасно помню, потому что частенько переносился туда в детстве.

Рос я в американской рабочей семье городка Байонн в Нью-Джерси. Денег в семье никогда особо не водилось. Мы арендовали жильё в многоквартирном доме, машины не имели и почти никуда не выбирались. Жили на Первой улице, школа находилась на Пятой, куда можно было дойти напрямик по Лорд-авеню, и этими пятью кварталами ограничивался мир моего детства.

Но это было совершенно неважно, потому что мне хватало других миров. Поглощая массу книг – сначала комиксов (в основном о супергероях, но также «Иллюстрированную классику» плюс диснеевские), потом покетбуков (фантастику всех видов без разбора, перемежая с детективами, приключенческими и историческими романами), – где я только не бывал, сидя в любимом кресле и склонившись над их страницами.

Я взмывал над небоскрёбами Метрополиса с Суперменом, сражался с бандитами на улицах Готэм-сити заодно с Бэтменом и перемахивал на паутинных нитях меж башен Манхэттена вместе с Человеком-Пауком. Плавал в Южных морях с Джоном Сильвером Роберта Стивенсона, погружался в морские глубины с Акваменом и принцем атлантов Нэмором-Подводником. Скрудж Макдак впервые увлёк меня в глубь Чёрного материка, в копи царя Соломона, а потом Генри Райдер Хаггард снова привёл туда. Я размахивал шпагой, разя гвардейцев кардинала вместе с тремя мушкетёрами Дюма-отца, пел о зелёных холмах Земли в тон слепому певцу Райслингу Роберта Хайнлайна, кочевал по Большой планете Джека Вэнса, проносился по Стальным пещерам Айзека Азимова, бросал вызов ужасам подземной Мории Толкиена. Книги впускали меня на Арракис и Трантор, в Минас Тирит и Горменгаст, Оз и Шангри-Ла – любые вымышленные страны…

… а также на планеты, луны и астероиды нашей Солнечной системы. Застывший Плутон (тогда ещё планету), откуда Солнце видится звездой лишь чуть ярче прочих. На Титан, над которым нависают кольца гиганта Сатурна. На повёрнутый к Солнцу всегда одним и тем же боком Меркурий, где жить можно лишь на границе между освещённой и тёмной сторонами – в «сумеречной зоне». На Юпитер, где чудовищная гравитация делает обитателей сильнее сотни человек. На скрытую непроницаемым покровом облаков Венеру, в гнилых болотах которой перепончатоногие венерианцы охотятся на динозавров.

И на Марс.

Пожалуй, туда я отправлялся подростком чаще, чем в Нью-Йорк-сити, хотя до Манхэттена было меньше часа езды на автобусе за пятнадцать центов в одну сторону. В Нью-Йорк мы обычно ездили на Рождество – посмотреть праздничное представление в мюзик-холле «Радио-сити», а потом поесть в кафе-автомате «Хорн-энд-Хардарт» на Таймс-сквер. Больше я ничего там и не знал, собственно (ну, само-собой, знал, что там где-то есть Эмпайр-стейт-билдинг и статуя Свободы, но побывал там только в 1970-е, давно уехав из Нью-Джерси).

А вот на Марсе… там я каждую песчинку знал. Пустынная планета, чьи иссохшие, холодные, багровые (конечно, куда без этого) просторы были свидетелями возникновения и упадка бесчисленных цивилизаций. Оставшиеся марсиане принадлежали к угасающей расе, древней, мудрой и таинственной, и все – как злокозненные, так и благорасположенные – были непостижимы. На Марсе обитали странные свирепые существа (восьминогие тоуты! четырёхрукие тарки! песчаные мыши!), постоянно шептал ветер, вздымались горы, там бескрайние моря красных песков пересекали сухие каналы, на берегах которых высились хрупкие города, а каждый поворот что-то таил и обещал приключения.

Марс всегда странным образом манил нас, жителей Земли. Он издавна входил в число планет, в легендарную пятёрку «бродячих звёзд» античных времён (вместе с Меркурием, Венерой, Юпитером и Сатурном), которые выбивались из рисунка созвездий и шествовали собственным путём по небосводу. К тому же Марс был звездой красной, что было заметно и невооружённому глазу древних – цвета крови и огня. Неудивительно, что римляне нарекли его именем своего бога войны. Наблюдения Марса в телескоп Галилеем, открытие полярных шапок в 1666 году Кассини, обнаружение двух марсианских лун Фобоса и Деймоса в 1877 году Асафом Холлом делали красную планету всё более привлекательной, но решающим стало заявление итальянского астронома Джованни Скиапарелли, что он наблюдал на Марсе «canali».

Название, данное Скиапарелли тёмным линиям на поверхности Марса, означало «борозды», но при переводе на английский преобразовалось в «каналы». Однако, если борозды могут быть естественного происхождения, каналы – однозначно искусственного. А в 1877 году каналы определённо занимали внимание публики. Достроенный в 1825 году канал Эри от реки Гудзон к Великим озёрам сыграл немалую роль в экспансии США на Запад. В 1869 году открылся Суэцкий канал, соединивший Средиземноморье с Индийским океаном. Всего через несколько лет, в 1881 году, французы начнут строить Панамский канал, который американцы довершат в 1914-м.

Каждое строительство требовало огромных усилий, было чудом современной техники, а значит – если на Марсе существуют каналы, то, вне всякого сомнения, должны существовать и их строители. Марсиане.

Чего ж тут удивляться, что, когда через несколько лет после этого заявления Герберт Уэллс сел за «научный роман» о вторжении на Землю инопланетян «Война миров», он обратил свой взор на красную планету. «А между тем через бездну пространства, – писал Уэллс, – на Землю смотрели глазами, полными зависти, существа с высокоразвитым, холодным, бесчувственным интеллектом, превосходящие нас настолько, насколько мы превосходим вымерших животных, и медленно, но верно вырабатывали свои враждебные нам планы»[1].

Наблюдения Скиапарелли пробудили интерес не только у романистов, но и других учёных. А особенно у американского астронома Персиваля Лоуэлла. Новая обсерватория Лоуэлла во Флагстафе была оборудована телескопами большего диаметра, чем у Скиапарелли в Милане, и к тому же в Аризоне меньше мешала засветка неба. И вот, направив свои телескопы на Марс, Лоуэлл увидел уже не «борозды», а и впрямь – «каналы».

Марс сделался настоящей страстью Лоуэлла. На протяжении всей своей жизни он продолжал непрестанно изучать его, обнаруживая всё больше подробностей, чертил весьма подробные карты марсианской поверхности с одинарными и двойными каналами, оазисами. Результаты наблюдений он опубликовал в трёх объёмистых книгах – «Марс» (1896), «Марс и его каналы» (1906) и «Марс как пристанище жизни» (1908), – развивая теорию, что длинные, прямые и, вполне очевидно, искусственные каналы были сооружены марсианами для переброски воды от полярных шапок в обширные пустыни их засушливой планеты.

И другие астрономы нацеливали свои телескопы на Марс. Кое-кто видел лоуэлловские каналы, частично подтверждая его наблюдения. Другие замечали лишь борозды Скиапарелли, относя их к природным образованиям. А некоторые вообще ничего не наблюдали, что позволяло им утверждать полную иллюзорность всяческих каналов, вызванную оптической аберрацией. В целом астрономы отнеслись к наблюдениям Лоуэлла довольно скептически, что, однако, не помешало мысли о марсианских каналах и марсианской цивилизации прочно засесть в общественном сознании.

А особенно в умах пишущей братии.

Герберт Уэллс изобразил марсиан, но на сам Марс читателей ни разу не посылал. Эту задачу он предоставил другому фантасту (существенно меньшего калибра) Гаррету П. Сёвиссу, который в 1898 году опубликовал своего рода продолжение «Войны миров» – «Эдисоновское покорение Марса». Хотя роман Сёвисса сегодня почти забыт (вполне заслуженно), в своё время он был весьма популярен и известен; стоит отметить, что именно он впервые перенёс нас через космические бездны на Красную планету с её двумя лунами, выглаженными ветром равнинами и каналами Скиапарелли. Но по-настоящему оживить марсианские пейзажи выпало писателю, пришедшему вслед за Сёвиссом, и вот его видение оказало определяющее влияние как на несколько поколений писателей-фантастов, так и на воображение многих тысяч восхищённых читателей вроде меня.

Направленную в журнал «Олл-стори» в 1911 году рукопись он подписал как Нормал Бин. Кто-то счёл это ошибкой и исправил имя на Норман, поэтому произведение «Под лунами Марса» начало выходить с февраля 1911 года как роман Нормана Бина. Под этим псевдонимом скрывался Эдгар Райс Берроуз. Когда все части были собраны для публикации в виде книги, роман получил название «Принцесса Марса». Так он и переиздавался на протяжении последующего столетия, породив множество продолжений, переложений и подражаний.

Свою умирающую пустынную планету марсиане Берроуза – как зелёные, так и красные – именовали Барсумом. Оттолкнувшись от положений Лоуэлла, Берроуз наполнил Красную планету тоутами и тарками, летучими барками, радиевыми ружьями, белыми обезьянами, воздушными растениями, населил отважными мастерами меча и яйцекладущими принцессами, одетыми лишь в драгоценности. Не будучи особенно искусным писателем, Берроуз мастерски строил сюжет, а созданные им Джон Картер и Дея Торис сделались любимыми героями многих, их славу затмил лишь, пожалуй, его же Тарзан. На протяжении первой половины ХХ века вышло ещё десять романов о Барсуме, не во всех действовал Джон Картер, но мир, сотворённый Берроузом, его Марс с многочисленными народами и странами постоянно разворачивался на их страницах, с первого до последнего романа.

Барсум – исключительно его собственное творение. Но книги Персиваля Лоуэлла продолжали распространяться, и его идеи были подхвачены Отисом Адельбертом Клайном, Стэнли Вейнбаумом, К.С. Льюисом, Джеком Уильямсоном, Эдмондом Гамильтоном и множеством прочих писателей, вскоре принявшихся рисовать свои картины Марса и его обитателей. Хотя Э.Э. «Док» Смит и отправил научную фантастику в звёздные дали своим «Космическим жаворонком» в 1928 году, за ним последовали совсем немногие собратья по перу. С 1920-х вплоть до 1960-х большинство предпочитало не уноситься так далеко от дома и писать о Солнечной системе, буквально кишащей жизнью, где каждая планета, Луна и астероид поражали экзотическими обитателями, словно соревнуясь друг с другом.

Сколько же историй разворачивалось на Марсе в пору журнального расцвета? Наверняка многие сотни. Тысячи. А то и десятки тысяч. Не счесть. Большинство из них справедливо забыты, но даже самые слабые и надуманные повести и рассказы делали Красную планету чуть ближе и роднее. И Марс моего детства вышел из-под пера не Уэллса, не Лоуэлла или даже не Эдгара Райса Берроуза, сколь бы влиятельными они ни были, но год за годом складывался из деталей, нарисованных множеством писателей того времени, причём каждый добавлял своё в общую картину мира, принадлежавшего всем и никому по отдельности.


Это и был мой Марс. Так вышло, что мальчишкой я романов Берроуза не читал (впервые прочёл, лишь когда мне пошёл пятый десяток – на целых тридцать лет позже положенного), однако знал и любил творения, вдохновлённые Барсумом ЭРБ. Впервые я отправился на Марс в компании Тома Корбетта, Астро и Роджера Мэннинга – славной команды космического корабля «Поларис» в классическом телесериале для подростков (или молодёжи, как принято теперь говорить) по космической опере Роберта Хайнлайна «Том Корбетт – космический кадет». На чуть иной Марс Хайнлайн перенёс меня приключенческим романом издательства «Скрибнерз» «Красная планета». Я узнал о свирепых песчаных мышах от Андре Нортон с её двойником Эндрю Нортом. А в пустынных городах выдержал встречу с Шамбло в компании Кэтрин Мур и её Нортвеста Смита. Потом настала очередь Ли Брэкетт и Эрика Джона Старка – ещё одного великого героя космической оперы. А когда я ещё чуть подрос – то встретился с миром «Марсианских хроник», чей проникнутый грустью, а не духом приключений тон сильно отличался от других историй о Древнем Марсе, но это не делало творение Рэя Брэдбери менее чарующим и запоминающимся.

Вероятно, последней историей о величии Древнего Марса была «Роза для Экклезиаста» Роджера Желязны. Сразу после публикации в ноябрьском выпуске за 1963 год журнала «Мэгезин ов фэнтези энд сайнс фикшн» она попала в разряд классических (перу Желязны также принадлежит последняя песнь Древней Венере – отмеченный Небьюлой рассказ «Двери лица его, пламенники его пасти»).

Творения Брэдбери и Желязны я прочёл, уже начав сам сочинять. Начинал я с историй о приключениях супергероев для комиксовых фэнзинов 60-х годов, но довольно скоро перешёл на героическое фэнтези, детективные истории и научную фантастику, всерьёз подумывая о карьере писателя. Которая неизбежно должна была привести к созданию собственных марсианских сочинений.

Но этому не суждено было произойти. Ибо уже в те годы, когда Брэдбери и Желязны ещё слагали истории о Древних Марсе и Венере, набирала обороты космическая гонка. Я следил за каждым запуском космонавтов на экране нашего чёрно-белого телевизора в родительской квартире, сознавая, что вижу рассвет новой эры, где исполнятся все мечты фантастов. Первыми появились «Спутник», «Вангард», «Эксплорер». Затем «Меркьюри», «Джемини», «Аполлон».

Юрий Гагарин, Алан Шепард, Джон Гленн.

И «Маринер»… о этот «Маринер»…

Именно он положил конец славным дням Древнего Марса… а также его сестры Древней Венеры под влажным облачным покрывалом, с её затонувшими городами, бескрайними болотами и перепончатоногими венерианцами. «Маринер-2» (запущенный в августе 1962 г.) первым пролетел рядом с Венерой через три с половиной месяца после запуска. Затем «Маринер-4» (ноябрь 1964) таким же образом поклонился Марсу, облетев его. «Маринер-5» (июнь 1967) был следующим венерианским аппаратом. «Маринер-6» (запущенный в феврале 1969) и «Маринер-7» (март 1969) исследовали Марс вместе. «Маринер-8» был утрачен, но точно такой же «Маринер-9» (май 1971) вышел на околомарсианскую орбиту в ноябре того же года и присоединился к Фобосу и Деймосу в качестве третьего спутника Красной планеты. А последний аппарат программы «Маринер-10» пролетел не только мимо Венеры, но и возле Меркурия, доказав, что тот, вопреки бытовавшему мнению, вовсе не постоянно повернут к Солнцу одной и той же стороной.

Всё это было бы ещё увлекательнее, да только…

Открытый НАСА Марс не имел ничего общего с Марсом Персиваля Лоуэлла и Эдгара Райса Берроуза, Ли Брэкетт и Кэтрин Мур. Автоматические аппараты «Маринер» не обнаружили ни следа марсианских городов – ни живых, ни мёртвых, ни угасающих. Ни тарков, ни тоутов, никаких жителей Марса любого цвета. Не было найдено подтверждения существованию ни сети каналов Лоуэлла, ни борозд Скиапарелли. Вместо этого кругом были кратеры – на деле Марс куда больше походил на Луну, чем на Барсум. А Венера… под слоем облаков вместо болот, динозавров и перепончатоногих венерианцев бурлил сущий ад ядовитых сернистых вулканических газов, слишком горячих для человека.

Данные «Маринера» воодушевили учёных во всём мире и пролили свет на истинную природу ближних планет Солнечной системы, но у людей, читающих и пишущих научную фантастику, вроде меня, к восхищению примешивалась и доля разочарования. Это был вовсе не тот Марс, куда нам хотелось попасть. И подавно не Венера, о которой мечталось.

Я так и не написал своей марсианской истории. А также венерианской, меркурианской или происходящей на других «утраченных» мирах моей юности, где разворачивалось действие стольких чудесных рассказов 30–50-х годов. И не я один. После «Маринеров» наша братия переключила внимание уже на звёзды в поисках экзотического антуража и разнообразных инопланетян, которым поблизости совсем не осталось места.

Писатели-фантасты не совсем обделили Марс вниманием и после открытий «Маринера». Время от времени действие их произведений происходило там, но это был уже «новый Марс», настоящий, зафиксированный камерами «Маринера»… где каналам, покинутым городам, песчаным мышам и марсианам решительно негде было скрыться. Самой впечатляющей получилась отмеченная наградами трилогия Кима Стэнли Робинсона «Красный Марс», «Зелёный Марс» и «Голубой Марс» – о колонизации и терраформировании четвёртой планеты от Солнца.

Но в целом число научно-фантастических вещей, действие которых разворачивалось на Марсе и других ближних планетах, после «Маринера» существенно сократилось по понятным причинам. Настоящий Марс просто оказался менее интересным по сравнению со своим фантастическим предшественником. Лишённая воздуха и жизни, мёртвая пустынная планета на снимках «Маринера» никак не могла с достаточной убедительностью поддержать ни бурные межпланетные страсти героев Берроуза, Брэкетт и Мур, ни даже более элегичные, как у Брэдбери и Желязны. Теперь, если велась речь о возможности жизни на Марсе, то имелись в виду микробы или в лучшем случае какие-нибудь лишайники, но никак не песчаные мыши или тоуты. И хотя регистрация марсианских проявлений жизни, несомненно, крайне возбудит астробиологов и прочих исследователей космоса, но ни один микроб не обладает притягательностью Деи Торис.



Лишайники тем не менее возобладали. Дею Торис с прочими марсианами отправили в космические просторы или на дальнюю полку… почти в небытие. При съёмке новой версии «Войны миров» в 2004 году Стивен Спилберг уже не называет пришельцев марсианами, как Герберт Уэллс или Орсон Уэллс в своей радиопередаче, как в серии комиксов «Иллюстрированной классики» или фильме 1953 года Джорджа Пэла, но лишь некими инопланетянами. У Спилберга они прибывают на Землю на молниях (!), а вовсе не в цилиндрических аппаратах, продукте высокоразвитого, холодного, бесчувственного интеллекта, преодолевших космические бездны. И марсиан не хватает не только мне…

Тут мы подходим наконец к нашему «Древнему Марсу» – той антологии, которую вы держите в руках, сборнику, куда вошло пятнадцать новых рассказов о Древнем Марсе, утраченном Марсе, Марсе каналов, покинутых городов и марсиан. За очень небольшим исключением авторы сборника начали писать уже после «Маринера». Подобно мне, они выросли, читая о Древнем Марсе, но не имели возможности о нём написать. Тот Марс, казалось, исчез навеки.

Но, может, и нет.

Несомненно, Марс Персиваля Лоуэлла, Нормана Бина, Ли Брэкетт, Кэтри Мур и Рэя Брэдбери не существует, но разве это означает, что о нём нельзя написать? Научная фантастика принадлежит к романтической традиции, а романтические истории всегда имели к реальному миру опосредованное отношение.

Авторы вестернов продолжают писать о Диком Западе, на деле никогда не существовавшем в таком виде, ибо «реалистические вестерны» о фермерах, а не о метких стрелках расходятся не ахти как хорошо. Детективщики продолжают создавать серии о частных сыщиках, успешно раскрывающих таинственные преступления и ловящих серийных убийц, в то время как настоящие следователи большую часть времени просиживают за столом, разбирая фиктивные иски к страховым компаниям, и выслеживают неверных супругов по дешёвым мотелям, чтобы раздобыть фотодоказательства для бракоразводного процесса. Авторы исторических романов повествуют о давних временах и далёких странах, от которых не осталось почти никаких свидетельств, а действие фэнтезийных романов и вовсе происходит в абсолютно вымышленных краях. Поскольку, по справедливому замечанию такого признанного столпа фантастики, как Джон Кэмпбелл-младший, научная фантастика есть одна из разновидностей вымысла.

И пусть пуристы от научной фантастики и прочие несгибаемые правилолюбы сколько хотят отказывают таким историям в праве быть «истинной научной фантастикой». Отнесите их к «космической опере», «космофэнтези», «ретро-фантастике», «фэнтезюшке» – да к чему хотите. Для меня это – рассказы и, как все рассказываемые истории, коренятся в воображении. И, если подумать, фантазия всегда увлекательнее «реальности».

«Маринер» не обнаружил Древнего Марса. Но вам это под силу.

Просто переверните страницу.

Джордж Р.Р. МартинАвгуст 2012

Аллен М. Стил

Со времени первой продажи журналу «Азимовз сайнс фикшн» в 1988 году Стил бесперебойно снабжал его своими рассказами, так же как и другие ведущие американские издания – «Эналог», «Мэгезин ов фэнтези энд сайнс фикшн» и «Сайнс фикшн эйдж». В 1990-м увидел свет его первый роман, сразу обративший на себя внимание критиков и признанный по опросу «Локуса» лучшим первым романом года – «Схождение с орбиты» («Orbital Decay»), а вскоре с лёгкой руки самого Грегори Бенфорда его стали сравнивать уже с Хайнлайном периода журнального Золотого века. Среди прочих книг Стила «Космос, округ Кларк», «Посадка на Луну», «Лабиринт ночи», «Хронокосмос», цикл о Койоте и многие другие[2]. А рассказы составили пять сборников: «Rude Astronauts», «All-American Alien Boy», «Sex and Violence in Zero-G», «American Beauty», «The Last Science Fiction Writer». Самые последние книги – новый роман из серии о Койоте «Заклятие» (Hex) и нацеленный на подростковую аудиторию роман «Apollo’s Outcasts». Ряд рассказов и повестей отмечены премиями: три Хьюго – за «Смерть капитана Фьючера» в 1996-м, за «Куда мудрец боится и ступить» в 1998-м и за «Императора Марса» в 2011-м, а в 2013-м добавилась премия Роберта Хайнлайна.

Аллан Стил родился в Нэшвиле, штат Теннесси, работал во многих газетах и журналах, где освещал новости науки и деловую тематику, но теперь полностью сосредоточился на писательстве, живя с женой Линдой в Уотли, штат Массачусетс.

Он переносит нас на Марс, совсем не похожий на тот, что нарисован в премированной Хьюго повести, – на Древний Марс, в марсианские пустоши, где очередная миссия героя грозит поставить две планеты на грань всеобщей войны.

Аллен М. Стил

Марсианская кровь

Омар аль-Баз был самым опасным человеком на Марсе, но когда я впервые с ним встретился в космопорте Рио Зефирия, его выворачивало.

Подобное зрелище приходится наблюдать вовсе не редко. Прилетающие сюда не всегда поначалу осознают, насколько атмосфера разрежена. Холод тоже их застаёт врасплох, но атмосферное давление, говорят, не выше, чем в Гималаях. И если их не начинало рвать ещё во время перелёта на челноке с Деймоса, то скручивало на пандусе от недостатка кислорода и головной боли как при высотной болезни.

Конечно, я не мог быть уверен, что согнувшийся пополам на пандусе пожилой мужчина именно доктор аль-Баз, но других пассажиров ближневосточной наружности на рейсе не было. Однако помочь ему я ничем не мог, поэтому терпеливо ждал на внешней стороне огороженной цепочкой зоны безопасности. Стюардесса поспешила ему на подмогу, но доктор аль-Баз жестом остановил её, показывая, что не нуждается в помощи. Он выпрямился, достал платок из кармана пальто, вытер рот и подобрал с пола ручку чемодана на колёсиках, которую выпустил, когда его скрючило. Приятно видеть, что он не совсем беспомощен.

Он вышел в зону прибытия одним из последних. Остановился у ограждения, осмотрелся и заметил у меня в руках картонку с его именем. Облегчённо улыбнулся и направился ко мне.

– Да, я ваш проводник. Зовите меня Джимом. – Не испытывая желания пожимать руку, которой он недавно только вытирал рот, извергнувший содержимое желудка на гладкий бетон пандуса, я наклонился, чтобы подхватить ручку его чемодана.

– Я сам, спасибо, – сказал доктор, не дав мне осуществить моё намерение. – Но я буду весьма признателен, если вы позаботитесь об остальном моём багаже.

– Конечно, без проблем.

Носильщиком я не нанимался, и если бы он оказался из разряда придурочных туристов, к каковым принадлежала часть прочих клиентов, то я уж заставил бы его самого таскать своё барахло. Но дядька начинал мне нравиться: слегка за пятьдесят, худощавый, с чуть намечающимся брюшком, жёсткие чёрные волосы на висках тронуты сединой. На орлином носу сидели очки с круглыми стёклами, а под носом кустились усы – сущий арабский Граучо Маркс. Омар аль-Баз выглядел точь-в-точь каким я себе и представлял египтяно-американского профессора Аризонского университета.

Я повёл его к терминалу, обходя других пассажиров, прибывших трёхчасовым шаттлом туристов и деловых людей.

– Вы один приехали или с кем-то ещё?

– К сожалению, пришлось лететь одному. Университет согласился оплатить только мой билет, хотя я и подавал заявку на аспиранта-ассистента, – ответил он, нахмурившись. – Это может замедлить работу, но поставленная задача не очень сложна, поэтому я надеюсь справиться сам.

Пока я не имел ни малейшего представления, зачем ему понадобилось нанимать меня в качестве проводника, но суета терминала не располагала к разговору. На карусель начали поступать чемоданы и сумки пассажиров, но доктор аль-Баз не присоединился к толпе ожидающих появления своего багажа. Вместо этого он направился сразу к грузовому окну компании «ПанМарс», протянув служащему ворох квитанций. Я уже успел пожалеть о своём согласии помочь с багажом, когда через боковую дверцу выкатили тележку. На ней громоздилось полдюжины увесистых алюминиевых контейнеров, даже в условиях марсианской гравитации каждый под две руки.

– Вот засада, – пробормотал я.

– Прошу прощения, но для работы пришлось привезти с собой специальное оборудование. – Он подписал форму и снова повернулся ко мне. – А теперь… есть у вас на чём отвезти всё это в гостиницу или придётся нанять такси?

Внимательнее осмотрев штабель, я понял, что контейнеров не так уж много, в джип всё должно уместиться. После чего мы выкатили тележку ко входу, где я запарковался, и принайтовили багаж эластичными шнурами, которые я предусмотрительно прихватил. Доктор аль-Баз взобрался на пассажирское сиденье, умостив чемоданчик между ног.

– Сначала в гостиницу? – спросил я, садясь за руль.

– Да, конечно… а потом я не прочь выпить чего-нибудь. – По-видимому, мой взгляд выразил вопрос, и доктор с улыбкой уточнил: – Нет, я не принадлежу к истовым последователям Пророка.

– Рад слышать. – Он мне нравился всё больше и больше, трудно доверять людям, которые не хотят даже вместе пива выпить. Я завёл мотор и, отъезжая от обочины, спросил: – Итак… по электронке вы писали, что хотели бы побывать в поселении аборигенов. Вам по-прежнему этого хочется?

– Да, хочется, – сказал он и, чуть помедлив, добавил: – Теперь, когда мы повстречались, думаю, будет только честно изложить вам цель поездки. Она заключается не только во встрече с аборигенами.

– А в чём же? Что вам ещё нужно?

Он посмотрел на меня пристальнее поверх очков:

– Кровь марсианина.


В детстве среди моих любимых фильмов была «Война миров» 1953 года, снятая за двенадцать лет до полёта первых автоматических станций на Марс. Уже тогда людям было известно, что на Марсе окружающая среда близка к земной, спектроскопия зафиксировала присутствие кислородно-азотной атмосферы, а в сильные телескопы были видны моря и каналы. Но обитаема планета или нет – не было точно известно вплоть до посадки «Ареса-1» в 1977-м, и фантазию Джорджа Пэла в изображении марсиан ничто не сдерживало.

Ну так вот, в фильме есть сцена, когда Джин Бэрри с Энн Робинсон добираются до Лос-Анджелеса, после того как им удаётся выкарабкаться из-под обломков разрушенной инопланетными пришельцами фермы. Бэрри приходит на встречу к коллегам-учёным в Пасифик Тех и передаёт им разбитый глаз-камеру, который ему удалось захватить во время отражения атаки. Этот глаз-камера завёрнут в шарф Энн Робинсон, весь в брызгах от побоища, когда Джин отбивался от маленького зелёного монстра обломком трубы.

«А это, – мелодраматично заявил он, демонстрируя шарф учёным, – кровь марсианина!»

Мне всегда нравился сей эпизод. Поэтому, услышав от доктора аль-База подобное заявление, я было подумал, что он захотел свою учёность показать, процитировав строку из фильма, хрестоматийного для колонистов. Но ни тени улыбки. Насколько можно было судить – он был вполне серьёзен.

Я решил отложить выяснения на потом, когда мы по крайней мере выпьем, поэтому всю дорогу до Рио Зефирия промолчал. Профессор забронировал номер в игорно-развлекательном центре «Джон Картер», расположенном на набережной Маре Киммериум. Неудивительно – большинство туристов стремилось поселиться именно тут, в самом знаменитом отеле Рио. Во время строительства новый бум интереса к Эдгару Райсу Берроузу был в самом разгаре, оттого и решили, что для тематического оформления казино как нельзя лучше подойдёт «Принцесса Марса». С тех пор при мысли об увеселительном путешествии на Марс большинству людей приходит в голову именно это здание.

Ну и ладно, что до меня – я каждый раз с трудом сдерживаюсь, проезжая мимо, чтобы не запустить камнем в золочёные стёкла окон. Десятиэтажный памятник всем тем глупостям, которые люди успели сотворить, прибыв сюда. И если я, родившись и выросши на Марсе, так думал, то можете себе представить, что могли думать о нём шатаны… если оказывались в окрестностях, откуда могли наблюдать это строение.

Когда мы подкатили к главному входу в отель, распознать реакцию доктора аль-База было непросто. Я уже начал привыкать, что обычно его лицо хранило стоическое спокойствие. Но пока носильщик отеля разгружал наш багаж, профессор заприметил фигуру зазывалы у входа в казино. Тот был смуглокож, больше двух метров ростом и облачён в бурнус аборигена, у пояса – сабля в ножнах.

Доктор не сводил с него глаз.

– Но ведь это не марсианин?

– Нет, если только «Синие дьяволы» не взяли к себе центровым марсианина. – Заметив удивлённо поднятую бровь профессора, я пояснил: – Это Тито Джонс, бывшая звезда баскетбольной команды Дьюкского университета… – Я покачал головой. – Бедняга. Он и представления не имел, зачем им понадобился, пока его этак не вырядили.

Доктор аль-Баз тут же потерял к нему интерес.

– Если бы он оказался марсианином, это намного облегчило бы задачу.

– Тут, да и в окрестностях, застать их практически невозможно, – сказал я, следуя к вращающимся дверям за носильщиком. – Кстати… мы их тут марсианами не называем. Принято называть аборигенами.

– Буду иметь в виду. А как мар… аборигены сами себя называют?

– Шатанами, что на их языке означает «люди», – и прежде, чем он успел задать следующий очевидный вопрос, добавил: – А мы для них – нашатаны, то есть – не люди. Но это только когда они хотят проявить вежливость. А так – по-разному называют, по большей части нелицеприятно.

Профессор кивнул и некоторое время шёл молча.

Хотя Аризонский университет не раскошелился на оплату билета на марсианский лайнер аспиранту, на двухкомнатный люкс они не поскупились. После того как носильщик разгрузил весь багаж и удалился, профессор объяснил, что большая гостиная с баром понадобится ему для развёртывания походной лаборатории. Но распаковываться сразу же не стал, теперь он был готов отправиться где-нибудь выпить, как я ему и обещал. Мы всё оставили в номере как есть и спустились на лифте на первый этаж.

Бар в этой гостинице был расположен прямо в казино, но мне не хотелось наблюдать бармена, выряженного барсумским полководцем, а официанток – принцессами Гелиума. Нигде, кроме «Джона Картера», на Марсе так не одеваются, вернее, так не раздеваются, даже в разгар лета, потому что никому в здравом рассудке не придёт в голову мёрзнуть на ветру. Поэтому мы снова сели в джип, и я повёз профессора в ту часть города, куда туристы почти не захаживают.

В нескольких кварталах от моего жилища есть одно неплохое местечко. Время было ещё раннее, публики немного. Полумрак и тишина располагали к беседе. Едва мы сели за дальний столик, знакомый владелец бара сразу принёс нам с профессором бадейку эля.

Я налил профессору пива в бокал и предупредил:

– Не налегайте сразу. Пока не акклиматизируетесь, может сильно ударить в голову.

– Последую вашему совету. – Аль-Баз пригубил и улыбнулся. – Неплохо. Даже лучше, чем я ожидал. Местное?

– Янтарное из Хеллас-сити. А вы думали, мы его с самой Земли импортируем? – Но стоило обсудить куда более насущные вещи, поэтому я перевёл разговор: – Так зачем вам нужна эта кровь? Связавшись со мной, вы упомянули только, что вам нужен проводник для того, чтобы попасть в поселение аборигенов.

Некоторое время доктор аль-Баз ничего не отвечал, перекатывая бокал в пальцах, и наконец признался:

– Боялся получить отказ, скажи я всю правду. А вас мне сильно рекомендовали. Как я понимаю, вы сами родились на Марсе, а родители были из первопоселенцев.

– Удивлён вашей осведомлённостью. Верно, говорили с кем-то из прежних клиентов.

– Помните Иэна Хорнера? Антрополога из Кембриджского университета? – Такого типа не забудешь. Доктор Хорнер нанял меня проводником, но, если верить каждому его заявлению, он знал о Марсе куда больше моего. Но, оставив своё мнение при себе, я только кивнул. – Мы с ним приятели, – продолжил доктор аль-Баз, – ну или, если хотите, коллеги.

– Значит, вы тоже антрополог?

– Нет, – он отхлебнул пива. – Биолог-исследователь… точнее – астробиолог. Изучаю внеземные формы жизни. Пока мои исследования были связаны почти исключительно с Венерой, на Марсе я впервые. Ничуть не похоже на Венеру. Покрывающий там всю планету океан весьма интересен, но…

– Профессор, не хочу показаться невежливым, но не лучше ли перейти прямо к делу и объяснить, зачем вам нужна кровь м… – чёрт, едва не вырвалось, – аборигена?

Откинувшись на стуле, доктор аль-Баз сложил пальцы домиком.

– Мистер Рэмзи…

– Джим.

– Джим, знакомы ли вы с теорией панспермии? Согласно которой жизнь на Земле может иметь инопланетное происхождение, то есть могла быть занесена откуда-то из космоса?

– Нет, не слыхал… однако догадываюсь, что под «откуда-то» вы имеете в виду отсюда.

– Верно, я имею в виду – с Марса, – сказал он, постучав пальцем по столу. – Разве вас никогда не удивляло столь большое сходство землян и здешних аборигенов? Почему они так похожи, хотя их родные планеты отделяет друг от друга более семидесяти миллионов километров?

– Параллельная эволюция.

– Конечно. Полагаю, так вас учили в школе. Объясняют обычно сходством условий на обеих планетах, что привело к подобию путей эволюции, с тем отличием, что марсиане… простите, аборигены… существенно выше из-за меньшей силы притяжения, метаболизм их активнее из-за более низкой температуры, а кожа значительно темнее из-за более тонкого озонового слоя и так далее и тому подобное. Теории такие укрепились, потому что лишь с их помощью наблюдаемые факты поддаются объяснению.



– Да, и я слышал что-то подобное.

– Что ж, мой друг, всё вам известное не соответствует истине. – После этих слов он тут же мотнул головой, словно извиняясь за несдержанность. – Прошу прощения, я вовсе не хотел быть надменным. Однако я и ещё несколько моих коллег считаем, что сходство между хомо сапиенс и хомо артезиан нельзя объяснить одним лишь подобием хода эволюции. Мы полагаем возможным существование генетической связи между двумя видами и считаем, что жизнь на Земле… и в особенности человек как вид… могли зародиться на Марсе.

Тут доктор аль-Баз сделал паузу, давая время проникнуть значению слов в моё сознание. Надо сказать, они проникли на всю глубину, я уже стал подумывать, не сбрендил ли профессор. С натянутой улыбкой я спросил:

– Допустим. Что заставляет вас так думать?

Профессор поднял палец.

– Во-первых, геологический состав довольно большого числа метеоритов, обнаруженных на Земле, тождествен составу доставленных с Марса пород. Что вызвало к существованию теорию, согласно которой в отдалённом прошлом на Марсе произошло некое катастрофическое событие, взрыв страшной силы, возможно – извержение вулкана Дедалия или другого из цепи Альба… при котором вещество было выброшено в космическое пространство. Эти обломки в виде метеоритов попали на Землю, которая была тогда совсем молода. Возможно, метеоры содержали органические молекулы, засеявшие прежде безжизненную нашу планету жизнью.

Во-вторых, – профессор поднял второй палец, – при расшифровке генома человека одной из самых удивительных находок было обнаружение цепочек ДНК без какой бы то ни было заметной цели. Этаких лишних винтиков в механизме. И хотя такая цель отсутствует, цепочки всё же есть. И вопрос: возможно ли, что обнаруженные «лишние цепочки» – генетические биомаркеры, оставленные органическим материалом, принесённым на Землю с Марса?

– Так вот зачем вам понадобилась кровь марсианина? Проверить существование такого общего звена?

Он кивнул.

– Я привёз с собой оборудование, которое позволит хотя бы частично расшифровать генетический код полученного образца крови аборигенов и сравнить его с человеческим. И если туземный геном обладает теми же нефункциональными архаическими цепочками, что и найденные нами в геноме человеческом, это подтвердит верность гипотезы… что земная жизнь зародилась на Марсе и что наши оба вида генетически связаны.

Несколько секунд я промолчал, не зная, что сказать. Доктор аль-Баз теперь вовсе не казался мне сумасшедшим, как прежде. Гипотеза смелая, но действия вполне логичны. Если же она подтвердится – последствия могут быть потрясающими. Тогда шатаны окажутся близкими родственниками жителям Земли, а вовсе не некими примитивными племенами, которые мы застали на Марсе, прилетев его осваивать.

Не то чтобы я был готов поверить сразу. Воспоминания о всех встречавшихся мне на протяжении жизни шатанах никак не способствовали признанию общности с этим народом. Так, по крайней мере, я привык считать…

– Ладно, понял, чего вы хотите. – Я поднёс бокал к губам и не торопясь отхлебнул. – Но стоит заметить, что раздобыть пробу крови будет совсем не легко.

– Знаю. Как я понимаю, аборигены необщительны…

– Да уж, мягко говоря. – Поставив бокал, я начал объяснять: – Они никогда не желали иметь с нами никаких контактов. Экспедиция «Ареса-1» пробыла на планете три недели, прежде чем присутствие аборигенов было замечено, и ещё целый месяц до первого минимального контакта. На то, чтобы постичь их язык, ушли многие годы, а когда мы начали разворачивать тут поселения, дела только ухудшились. Куда бы мы ни прибывали, шатаны тут же покидали это место, пакуя все пожитки и сжигая дотла поселения, чтобы мы не смогли изучить покинутые жилища. С тех пор они сделались кочевниками. Торговли с нами они не ведут, да и культурный обмен весьма незначителен…

– Значит, до сих пор никому не удавалось получить от них никаких предметов, на которых могли бы остаться органические следы? Скажем, слюны, кожи или волос?

– Нет. Они ни разу нам не передавали никаких предметов своего изготовления, к любым прикосновениям относятся с недоверием. Помните облачение Тито Джонса? Оно тоже не подлинное, просто воспроизведено по фотографии.

– Но вы же выучили их язык.

– Только основы одного из диалектов, так сказать, пиджин-шатан, – ответил я, рассеянно проведя пальцем по краю бокала. – Если вы ожидаете, что я стану для вас ещё и переводчиком, то многого не ждите, моих знаний хватает только для выживания. Я смогу уговорить их не протыкать нас копьями, не более того.

Он удивлённо поднял бровь.

– Разве они опасны?

– Если вы будете вести себя достойно – нет. Но стоит вам позабыть о манерах, они могут стать… довольно агрессивными. – Мне не хотелось пугать его наиболее печально закончившимися историями, ряд прежних клиентов они отпугнули, поэтому я решил обнадёжить доктора. – С некоторыми из живущих неподалеку аборигенов я встречался, поэтому они могут разрешить мне посетить их земли. Но я не имею представления, насколько они мне доверяют. – После некоторой заминки я добавил: – Доктору Хорнеру не особенно удалось продвинуться. Думаю, он упоминал, что они не допустили его к себе в поселение.

– Да. Но, по правде говоря, Иэн всегда был порядочной задницей, – тут я расхохотался, и он улыбнулся в ответ, – поэтому мне представляется, если отнестись к ним уважительно, то у меня будет больше шансов на успех.

– Вполне. – Иэн Хорнер прибыл на Марс с видом британского офицера, инспектирующего индийские колонии, и шатаны моментально уловили его снисходительный тон. В результате он так почти ничего и не выяснил и отправился восвояси, сочтя всех «або» «наглыми бестиями». Аборигены, в свою очередь, подумали то же самое о нём, хоть оставили в живых, и то хорошо.

– Так вы меня туда отвезёте? То есть к ним в поселение?

– Вы же меня за этим и наняли, поэтому… да. – Я снова взялся за бокал. – Ближайшее поселение в 150 километрах к юго-востоку отсюда, в оазисе возле канала Лестригонов. Добраться можно будет за пару дней. Надеюсь, вы захватили с собой тёплую одежду и туристские ботинки?

– Да, взял парку и ботинки. Но ведь у вас есть джип. Зачем же нам тогда передвигаться пешком?

– Мы будем ехать лишь до окрестностей поселения. Остаток пути надо будет пройти. Шатаны не любят моторных средств передвижения. А экваториальная пустыня – довольно суровое место, поэтому лучше подготовиться.

Он улыбнулся.

– Скажите… а разве я похож на того, кто ни разу не видел пустыни?

– Нет, но Марс – это не Земля.


Весь следующий день я готовился к поездке: забирал походное снаряжение из склада, который арендовал, закупал продукты и бутыли с водой, менял топливные элементы джипу и проверял давление в шинах. На случай, если доктору аль-Базу всё же не хватит привезённой с собой одежды на несколько дней поездки, я дал ему адрес местного экипировщика, но беспокоился я напрасно: профессор явно не относился к тому разряду туристов, которые считают, что в пустыне достаточно будет шорт и сандалий.

Приехав за ним в гостиницу, я, к своему удивлению, обнаружил, что профессор успел переоборудовать гостиную под лабораторию. На барной стойке красовались два компьютера, микроскоп и штатив с пробирками – на кофейном столике, а телевизор был сдвинут, чтобы освободить место для центрифуги. Прочее неизвестное мне оборудование было расставлено на комодах и тумбочках; на одном из аппаратов я заметил предупредительный знак «Радиация» и наклейку «Осторожно – лазерное излучение» на другом. Ковёр он застелил плёнкой, в шкафу даже висел лабораторный халат. Но доктор аль-Баз никак это не прокомментировал, он просто поднял с пола свои рюкзак и камеру, надел вязаную шапку и вышел за дверь вслед за мной, остановившись, только чтобы повесить на ручку двери табличку «Не беспокоить».

Туристы глазели на нас, когда он забрасывал рюкзак на заднее сиденье моего джипа: некоторые не перестают удивляться, что люди прилетают на Марс не только чтобы пить и просаживать деньги за игорным столом. Я завёл джип, и мы рванули прочь от «Джима Картера», через четверть часа уже выкатив за пределы города и двигаясь среди орошаемых полей, питающих Рио Зефириа. Постепенно алые сосны, которыми обсажены берега Маре Киммериум, поредели по обеим сторонам грунтовой дороги для фермерских грузовичков и трейлеров лесорубов, а потом исчезла и она: мы оставили колонию позади и направились в бездорожье пустыни.

Говорят, марсианские пустоши походят на пейзажи американского Юго-Запада, только всё вокруг красное. На Земле я никогда не бывал, но если кому-то в Нью-Мексико попадётся шестиногая тварь, похожая на мохнатую корову, или раптор видом как птеродактиль и хохочущий, как гиена, – киньте весточку. И держитесь подальше от ям, похожих на песчаную ловушку на гольфовом поле; тот, что там кроется, беспощадно вас сожрёт по частям.

Пока джип пробирался по пустыне, объезжая большие камни и подпрыгивая на мелких, доктор аль-Баз сидел, уцепившись за дуги безопасности, и во все глаза разглядывал разворачивающуюся перед нами картину. Видеть знакомые места глазами новоприбывших каждый раз доставляло мне удовольствие – один из плюсов моей работы. Я показал ему марсианского зайца, который улепётывал от нас во все лопатки, а потом ненадолго остановился, чтобы дать ему возможность запечатлеть стаю стахов, круживших над нами с возмущёнными криками.

Примерно в семидесяти километрах к юго-востоку от Рио мы добрались до канала Лестригонов, который тянулся от моря прямо на юг. Впервые заметив через телескоп эти каналы, Персиваль Лоуэлл счёл их искусственными ирригационными сооружениями. Он был почти прав: шатаны изменили направление имеющихся рек, чтобы те несли свои воды туда, куда аборигенам требовалось. Факт, что они достигли этого простейшими механизмами, работающими от мускульных усилий, не устаёт поражать, но земляне часто недооценивают шатанов. Возможно, они и примитивны, но отнюдь не глупы.

Мы ехали параллельно каналу, чтобы нас не заметили с проплывавших там лодок, если аборигенам вдруг потребовалось бы забраться так далеко на север. Мне очень не хотелось попадаться им на глаза до подъезда к поселению: они могли оповестить о нашем приближении, и тогда вождь успел бы отдать команду свернуть лагерь и откочевать дальше. Пока нам везло: единственным признаком близкого жилья был узкий деревянный подвесной мост, перекинувшийся через канал наподобие гигантского лука, да и тем, по-видимому, пользовались нечасто.

К вечеру местность вокруг сделалась гористой. Вокруг вздымались столовые горы, а между ними в небо тянулись массивные каменные столбы, на горизонте виднелись зубцы горного хребта. Я ехал почти дотемна и остановился на ночь вблизи очередного столба.

Пока доктор аль-Баз устанавливал палатку, я насобирал хвороста. Наладив костёр, я повесил над ним котелок и выложил туда банку тушёнки. Профессор догадался перед отъездом купить пару бутылок красного вина, мы откупорили одну и, поужинав, стали без спешки её распивать.

– Вот интересно, – спросил аль-Баз, когда мы закончили есть и вытерли котелок, тарелки и ложки, – почему вы стали проводником?

– То есть вместо того, чтобы пойти в крупье? – спросил я в свою очередь, пристраивая кухонную утварь у валуна. С запада устойчиво дул ветер, песчинки за ночь дочиста выскребут любой жир. – Честно говоря, никогда не задумывался. Родители были из первопоселенцев, я родился и вырос здесь. По пустыне я начал бродить самостоятельно, едва только научился тут выживать, вот и…

– Вот именно. – Профессор придвинулся к костру чуть ближе, протянув к нему руки, чтобы согреться. Теперь, когда солнце зашло, надвигался холод ночи, дыхание вылетало облачками пара. – Большинству колонистов, похоже, нравится сидеть в городе. А когда я сказал о своих планах отправиться в пустыню, на меня стали смотреть как на сумасшедшего. Кто-то даже посоветовал купить оружие и застраховать свою жизнь.

– Эти советчики совершенно ничего не знают о шатанах. Те никогда не нападают без провокации, а самый верный способ вызвать агрессию – явиться к ним в поселение с огнестрелом. – Я похлопал себя по поясу, на котором висел нож в чехле. – Вот это самое серьёзное оружие, которое я могу себе позволить, если есть хоть малейшая возможность встречи с аборигенами. Основная причина, отчего они меня терпят, – я веду себя вежливо и уважительно.

– Думаю, большинство тут ни разу и аборигена-то не видели.

– Так и есть. Рио Зефириа – самая крупная колония благодаря туризму, но здешний народ предпочитает никуда не удаляться от своих ватерклозетов и кабельного телевидения. – Я присел с другой стороны костра. – Ну и пусть их. Я же остаюсь в городе только из-за туристов. Иначе давно бы переселился в дикие места и наведывался сюда, только чтобы пополнить припасы.

– Понятно. – Доктор аль-Баз плеснул в наши жестяные кружки ещё вина. Протягивая мне кружку, он сказал: – Возможно, я ошибаюсь, но, как мне представляется, вы не очень высокого мнения о ваших собратьях-колонистах.

– Верно. – Сделав небольшой глоток, я поставил кружку на землю возле себя. Наутро предстояла встреча с шатанами, стоило сохранить голову ясной. – Мои предки прибыли сюда исследовать новый мир, но вслед за первопоселенцами понаехали… ну, вы же видели Рио. Старая история. Воздвигаем тут отели, казино, торговые центры, разводим на своих фермах инвазивные виды растений и животных, сливаем сточные воды в каналы, а каждый месяц-два прибывает новый корабль с людьми, которые считают Марс этаким Лас-Вегасом, только с меньшим количеством проституток… хотя и этого добра тут хватает.

Рассуждая, я запрокинул голову, чтобы посмотреть на небо. Там ясно светили главные созвездия – Большая Медведица, Дракон и Лебедь с Денебом в качестве указателя Севера. В городе Млечный Путь не очень виден, великолепие звёздного марсианского неба можно ощутить только в пустыне.

– Поэтому разве можно осуждать шатанов, которые не желают иметь с нами ничего общего? Им всё стало ясно с первого взгляда. – Припомнив вчерашние ассоциации, я хмыкнул. – А в старых фильмах всё перепутали: это не марсиане вторглись на Землю… а земляне на Марс.

– Не ожидал, что у вас накопилось столько горечи.

В голосе профессора проскользнула нотка обиды. А клиента не стоит расстраивать за его же деньги.

– Вы тут ни при чём, – торопливо добавил я. – Уж вы-то вряд ли бы засели за покер сутками напролёт.

Он расхохотался.

– Не думаю, что в университете бы одобрили оплату покерных фишек по статье расходов.

– Рад слышать. – Чуть поколебавшись, я продолжил: – Вот только… если вы обнаружите что-нибудь такое, отчего дела могут ухудшиться… не могли бы вы это оставить при себе? Люди тут уже и так массу дров наломали. Лучше не добавлять.

– Буду иметь это в виду, – сказал аль-Баз.


На следующий день мы нашли шатанов. Вернее сказать, они обнаружили нас.

Двинувшись дальше от места стоянки, мы продолжали ехать параллельно каналу Лестригонов, нёсшему свои воды среди пустынных холмов. Я несколько раз сверялся по одометру, и когда до того места, где, как я помнил, располагалось поселение аборигенов, оставалось не более пятидесяти километров, повёл джип уже по самому берегу. Доктору аль-Базу я велел внимательно смотреть по сторонам, чтобы не пропустить признаков пребывания тут шатанов – следов, стоянок, оставленных охотничьими отрядами, – но обнаружился куда более явный признак: ещё один подвесной мост, под которым проплывала лодка.

По каналам шатаны ходили на изящных катамаранах примерно десяти метров длиной с небольшой рубкой на корме под широкими белыми парусами, ловившими ветры пустыни. Поначалу кто-то перемещался по палубе, не замечая нас, но стоило одному из них заметить джип, раздалось улюлюканье – уаллауаллауалла – и все замерли на месте, глядя в нашу сторону. Затем другой шатан, стоявший на рубке, прокричал что-то, и все скрылись внутри, после чего туда через отверстие в крыше спустился и капитан. Буквально за несколько секунд катамаран стал судном-призраком.

– Вот это да. – Доктор аль-Баз был поражён и разочарован. – Надо же, они действительно не желают нас видеть.

– На самом деле они не хотят, чтобы мы видели их.

Профессор бросил на меня недоумённый взгляд.

– Они верят, что если их не видно, то они исчезают из внешнего мира. Переставая существовать и для нас. – Я пожал плечами. – Но, если подумать, в логике им не откажешь.

Убеждать команду судна показаться было бесполезно, поэтому мы отправились дальше. Стоило катамарану скрыться из вида, как сзади раздался трубный рёв, словно дули в огромный рог. Звук эхом отдавался меж отвесных обрывов столовых гор, затем последовали ещё два трубных сигнала, и всё смолкло.

– Если поблизости есть другие шатаны, они услышат сигнал о нашем приближении, – сказал я. – И станут повторять этот сигнал, передавая дальше, пока он не достигнет поселения.

– Значит, они о нас знают. Станут ли они прятаться, как остальные?

– Возможно. А может, и нет. – Я пожал плечами. – Как им заблагорассудится.

Довольно долгое время ничего больше не происходило. Примерно километрах в восьми от стойбища мы увидели ещё один мост. На этот раз возле него возвышались две фигуры. Они казались слишком высокими даже по меркам аборигенов, пока мы не подъехали ближе и не разглядели, что это были всадники верхом на могучих хаттасах – буйволоподобных шестиногих зверюгах с длинными шеями, которых жители Марса одомашнили и использовали в качестве вьючных животных. Но моё внимание привлекли не их скакуны, а вооружение и облачение: в руках аборигенов виднелись длинные копья, а грудь и плечи покрывали толстые кожаные доспехи.

– Ну вот, – тихо сказал я. – Не нравится мне это.

– Что не нравится?

– Я надеялся, что мы набредём на охотников, но эти ребята – воины. Они могут быть слишком… м-м, напористы. Держите руки на виду и не сводите с шатанов глаз.

Я остановил джип футах в двадцати от них. Мы вылезли из машины и медленно, с опущенными руками, направились к аборигенам. Тогда и воины спешились, но не пошли навстречу, а молча ждали.

Когда владельцы «Джона Картера» нанимали звезду баскетбола на роль шатана, они искали того, кто может сойти за аборигена Марса. Тито Джонс подошёл лучше всего для маскарада, но он был лишь весьма бледной копией. Стоявшие перед нами шатаны оказались не только выше него, их кожа была чернее ночи, длинные шелковистые волосы – цвета ржавчины, хотя некрупные черты лица – скорее под стать типу жителя Северной Европы. Окутывавшие их красновато-белые одежды делали воинов похожими на бедуинов, а сжимавшие копья, оплетённые жилами руки были намного крупнее человеческих, с длинными ногтями.

Немигающий взгляд золотых глаз следил за каждым нашим движением. Когда мы подошли достаточно близко, воины выразительно упёрли древки копий в землю перед собой. Я велел доктору аль-Базу остановиться, а напоминать, чтобы он не отводил взгляд, не пришлось. Профессор разглядывал шатанов с благоговейным любопытством, как учёный, впервые добравшийся до изучаемого объекта.

Подняв руки ладонями вперёд, я сказал:

– Исса тас соббата шатан. (Приветствуем вас, славные воины-шатаны.) Сейта нашатан хаббала са шатан хейса (Просим дозволить путешествующим людям войти в ваши земли.)

Левый воин ответил:

– Катас нашатан Хэмси. Сэйки шатан хаббала фа? (Мы знаем тебя, человек Рэмзи. Зачем ты вернулся в наши земли?)

То, что они меня узнали, меня не удивило. Всего несколько человек говорили хоть немного на их языке (хотя моя речь и была для них, скорее всего, сродни детскому лепету) и знали путь к их жилищам. Вероятно, именно этих воинов я не встречал раньше, но они, вне всякого сомнения, слышали обо мне. И я постарался сдержать улыбку, услышав, как они исказили моё имя – шатанам не очень удавался звук «р». А сам продолжил объясняться по-шатански:

– Я привёз с собой гостя, который хочет больше узнать о вашем народе. – Протянув руку в сторону профессора, я сказал: – Позвольте представить вам Омара аль-База. Он – мудрый человек в поисках знаний.

Я специально воздержался называть его доктором, поскольку у аборигенов слово это обозначает лишь того, кто лечит.

– Люди не желают о нас ничего знать. Они лишь хотят брать то, что им не принадлежит, и портить это.

Я покачал головой. Как ни странно, у нас с ними именно этот жест имеет одинаковое значение.

– Это не так. Многие, но не все. У себя на родине аль-Баз – учитель. То, что он узнает от вас, он передаст своим ученикам, и таким образом о вас узнает больше людей.

– Что ты им говоришь? – прошептал доктор аль-Баз. – Я услышал своё имя, но…

– Ш-ш, дайте мне закончить, – прошептал я в ответ и продолжил вслух на языке аборигенов. – Вы проводите нас в своё стойбище? Мой спутник хочет попросить вашего вождя об одолжении.

Второй воин подошёл к профессору вплотную. Шатан возвышался над ним, являя собой угрожающее зрелище, но аль-Баз не отступил, продолжая смотреть ему прямо в глаза. Воин молча разглядывал его несколько мучительно долго тянувшихся секунд и наконец перевёл взгляд на меня.

– Чего он хочет от нашего вождя? Скажи нам, и мы решим, можно ли позволить ступить в наши земли.

Немного помолчав, я покачал головой.

– Нет. Его просьба только для ушей вождя.

Я рисковал. Отказывать шатанскому воину, стоящему на охране своих земель, – не самый лучший способ расположить его к себе. Но сообщи я им, что доктор аль-Баз собирается взять немного их крови, это вполне могло быть воспринято как враждебное действие. Лучше всего, чтобы профессор сам попросил вождя разрешения взять пробу крови у одного из людей его племени.

Через несколько молчаливых мгновений воин вернулся к своему товарищу и стал что-то обсуждать с ним.

– Что происходит, – шёпотом спросил профессор. – Что вы ему сказали?

В свой краткий отчёт я включил и объяснение рискованной игры, которую повёл.

– Полагаю, события могут развиваться тремя путями. Первый: они решат передать нашу просьбу вождю, и тогда вы получите то, чего хотите, если и дальше правильно поведёте игру. Второй: нас пошлют, и тогда мы просто повернёмся и уедем отсюда.

– Совершенно неприемлемо. Вернуться с пустыми руками я никак не могу. А каков третий путь?

– Они проткнут нас копьями, а потом порубят тела на кусочки и раскидают на съедение местному зверью. – Я выдержал паузу, чтобы сказанное дошло получше, и добавил: – Кроме голов, их они отвезут ночью в город и бросят у порога ближайшего дома.

– Вы шутите, ведь так?

Я не шутил. Не стоило рассказывать профессору о том, чем кончались для самоуверенных глупцов попытки без моего сопровождения проникнуть на территорию шатанов и что происходило с теми исследователями, которые переступали черту в общении с ними, он и без того был слишком напуган. Похоже, он понял, что я не преувеличиваю, потому что кивнул и отвёл взгляд.

Шатаны перестали совещаться. Не глядя на нас, они снова сели верхом на хаттасов. Я уже решил, что всё клонится ко второму сценарию, когда они направились к нам.

– Хасса, – сказал один из них.

То есть «пойдемте с нами».

И я облегчённо выдохнул. Значит, мы встретимся с вождём стойбища.

* * *

Со времени моего последнего визита стойбище изменилось. Когда шатаны перешли на кочевой образ жизни, их поселения являли собой группы складных шатров, которые быстро разбирались и перевозились на другое место. Но пробыв в этом оазисе довольно долго, аборигены, по всей видимости, решили тут закрепиться. Низкие глинобитные дома с плоскими крышами сменили многие шатры, а помосты вели к сооружаемой вокруг поселения каменной стене. Если у поселения имелось название, мне оно было неведомо.

Мы порядком устали и натёрли ноги, когда наконец добрались до места. Воины, конечно же, велели нам оставить джип, разрешив взять с собой рюкзаки. Всю дорогу они не спеша двигались верхом перед нами, лишь изредка останавливаясь и давая нам передохнуть. Нам они больше не сказали ни слова, а на подъезде к оазису один из них достал витую раковину, похожую на огромный аммонит, и протрубил в неё. В ответ раздался такой же сигнал. Мы обменялись с профессором настороженными взглядами. Теперь уже точно поздно было поворачивать назад, о нашем приближении все были оповещены.

Когда мы вошли через наполовину достроенные ворота внутрь ограды, утоптанные улицы были пустынны. Лишь привязанные перед жилищами хаттасы переступали с ноги на ногу. Все входы в шатры были задёрнуты, а узкие окна глинобитных домов закрыты ставнями. Но люди не покинули их, а лишь спрятались. Гнетущая тишина тревожила даже сильнее, чем копья конвоировавших нас теперь сзади воинов.

В центре поселения были артезианский колодец и площадь, с одной стороны которой возвышалось глинобитное здание внушительных размеров с деревянной башней, где мы увидели первого здесь шатана. Дождавшись, когда мы подошли к самому входу в здание, он поднёс к губам раковину и подул. Наши воины остановили своих хаттасов, спешились и жестом пригласили следовать за ними. Один из них отвёл в сторону тканое покрывало, служившее дверью, а второй провёл нас внутрь.

В комнате царил полумрак, только сквозь отверстие в потолке косо пробивался столб солнечного света. В воздухе стоял пряный аромат курений, кольца дыма плыли через световой столб и заставляли глаза слезиться. Вдоль стен стояло несколько шатанов со скрытыми под капюшонами лицами; точно можно было сказать только одно – все они были мужчинами, потому что женщин шатаны чужакам никогда не показывают. В тишине слышалась только мерная капель водяных часов: каждая новая капля означала, что протекли ещё две секунды.

Вождь сидел в центре комнаты. Кисти рук с длинными пальцами покоились на ручках вырезанного из песчаника трона, золотые глаза следили за нами сквозь пряди побелевших от времени волос. Никаких иных знаков власти вождя племени, кроме окутывавшего его духа всеобщего признания, заметно не было: он дал нам понять, что он тут главный, молча подняв, а затем опустив обе руки, а когда мы остановились, продлив молчание ещё на целую минуту.

Наконец он заговорил:

– Эсша шакай Хэмси? (Зачем ты пришёл сюда, Рэмзи?)

Не думаю, что когда-либо видел его, однако вождь меня знал. Хорошо. Это немного облегчит переговоры. Я ответил на языке шатанов:

– Я привёл с собой человека, который хочет узнать больше о вашем народе. Это учёный человек, который учит и других, ищущих мудрости. Он хотел попросить тебя об одолжении.

Вождь перевёл взгляд с меня на доктора аль-База.

– Чего ты хочешь?

Я посмотрел на профессора.

– Что ж, теперь ваша очередь. Он хочет понять, чего вы хотите. Я буду переводить. Только осторожнее выбирайте слова… чтобы не задеть их гордость.

– Постараюсь. – Аль-Базу неплохо удавалось скрывать волнение. Он облизнул губы, собираясь с мыслями, и начал: – Скажите ему… скажите, что мне бы хотелось взять небольшую пробу крови у одного из членов его племени. Всего несколько капель. Мне это нужно, чтобы установить… то есть я хочу узнать… были ли у нашего и его народов общие предки.

Вполне уважительное изложение просьбы, на мой взгляд, поэтому я повернулся к вождю и повторил её без изменения. Единственным затруднением было слово «кровь», я не знал, как точно его перевести на шатанский, поскольку мы ни разу с аборигенами прежде об этом не говорили. Поэтому пришлось прибегнуть к описательному выражению «жидкость, текущая в нашем теле», указывая на вену на своей правой руке в надежде, что эта пантомима будет правильно понята.

Вождь понял верно. Он смотрел на меня с холодным негодованием, золотые глаза его сверкнули, губы на стоически спокойном лице сжались. Послышался ропот стоявших вокруг нас шатанов. Разобрать слов было нельзя, но тон был совсем не мирный.

Дело худо.

– Кто осмелился заявить, что шатаны и нашатаны имеют общих предков? – резко бросил вождь, сжав руки в кулаки и наклонившись вперёд. – Кто нашёл в себе дерзость заявить, что твой народ и мой хоть в чём-то похожи?

Я перевёл его слова доктору аль-Базу. Профессор чуть помедлил, потом заговорил, глядя прямо в глаза вождю, спокойным и размеренным голосом:

– Скажи ему, что никто в это не верит… Что это только гипотеза… догадка… и что я хочу либо подтвердить, либо опровергнуть её. Вот для чего мне нужен образец крови, чтобы установить истину.

Набрав в грудь побольше воздуха, я начал переводить объяснение профессора, в надежде что нам всё же удастся выбраться отсюда живыми. Вождь продолжал сверлить нас взглядом, но уже чуть спокойнее. Несколько мучительно долгих секунд он молчал. И наконец принял решение.

Из складок одежды он извлёк костяной кинжал, вытащив его из ножен. При виде острого белого лезвия сердце у меня ёкнуло, а когда вождь встал и двинулся к нам, я решил, что жизни моей настал конец. Но вождь остановился перед доктором аль-Базом и, по-прежнему глядя тому в глаза, поднял свою левую ладонь и провёл по ней лезвием.

– Возьми мою кровь, – сказал он, протянув ладонь доктору.

Тут перевода не потребовалось. Доктор аль-Баз быстро сбросил рюкзак с плеч и извлёк из него сначала шприц, но потом выбрал пластиковую пробирку. Вождь сжал кулак и доктор собрал его тёкшую меж пальцев кровь в пробирку. После этого он добавил туда из крошечного флакончика пару капель антикоагулянта, плотно закупорил пробкой и кивнул вождю.

– Передай ему, что я высоко ценю его доброту и что я вернусь, чтобы сообщить ему результат.

– Да ни за что не вернёмся!

– Передай, – повторил профессор, по-прежнему не отводя взгляда от вождя. – В любом случае он достоин узнать результат.

Обещать вождю вернуться мне хотелось тогда меньше всего, но я выполнил просьбу профессора. Шатан ответил не сразу, рука его опустилась, кровь капала на пол.

– Да. Возвращайтесь и расскажите, что вы узнали. При любом исходе, – сказал он наконец и вернулся на свой трон. – А теперь уходите.

– Хорошо, – прошептал я доктору, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, – теперь, когда вы получили, чего желали, давайте скорее двигать отсюда, пока голова на плечах.


Через пару суток я уже сидел в баре казино «Джон Картер» и, потягивая коктейли текила-санрайз один за другим, время от времени скармливал монетки игре в видеопокер, перед которой сидел. Выходило, что, если не глядеть по сторонам, тут не так уж и худо, и выпивка бесплатная для тех, кто не жалеет четвертаков для игровых автоматов. По крайней мере, тем я себя успокаивал. На самом деле крикливая обстановка казино создавала ощущение безопасности. Конечно, этот Марс был сущей выдумкой, но по сравнению с тревожной реальностью, окружавшей нас два дня назад, тут было спокойнее.

Омар аль-Баз был у себя наверху, анализировал кровь вождя на привезённом оборудовании. Вернувшись в город, мы сразу же отправились в отель, но когда стало ясно, что профессору понадобится немало времени для его шаманства, я решил спуститься в бар выпить. Вероятно, стоило бы отправиться домой, но возбуждение от долгой обратной поездки ещё не улеглось, поэтому я дал доктору аль-Базу номер своего мобильного и попросил позвонить, когда он что-то выяснит.

Я сам себе удивлялся. Обычно по возвращении из поездки я только и мечтал скинуть с себя пропотевшую за несколько дней одежду, откупорить банку пива и понежиться в ванне часок-другой. А вот теперь торчу тут, поглощая коктейли и демонстрируя полное невежество в покере. Бармен уже на меня поглядывает, а официанты стараются приближаться с подветренной стороны, но мне плевать, что обо мне подумают. Это всё – поддельные марсиане, совершенно безвредные. А вот в присутствии тех, с которыми я встречался совсем недавно, за неверный взгляд можно было запросто расстаться с жизнью.

За все годы моих путешествий по неосвоенным землям я впервые перепугался до смерти. И не из-за тягот пустыни, а из-за тех, кто там жил. Никто из шатанов мне не угрожал ни в коей мере до того момента, когда вождь не вынул кинжала и не полоснул себе по ладони. Конечно, он сделал это, чтобы дать доктору аль-Базу немного крови, но его действия имели и другой смысл.

Это было предупреждение… а шатаны зря ими не разбрасываются.

Именно потому я и накачивался выпивкой. Профессора-то интересовал лишь добытый драгоценный образец, ни о чём другом он всю обратную дорогу и думать не мог, но я точно знал, что мы находились на волос от смерти, которая вряд ли была бы скорой и милосердной.

И всё же вождь дал кровь добровольно и даже попросил вернуться, когда профессор узнает правду. Это не укладывалось в голове. Почему, если сама мысль о родстве с людьми была для шатанов столь ужасающей, их мог заинтересовать результат проверки?

Я бросил в щель очередной четвертак, нажал на какие-то кнопки и снова выслушал сообщение о своём проигрыше, после чего стал озираться в поисках принцессы, которая принесла бы мне ещё один санрайз. Но, очевидно, у этой Деи, Тувии или Зазы наступил перерыв, потому что её нигде не было видно, и я уже решил попытать счастья в игре снова, как меня привлекло движение на большом экране над барной стойкой. Там шли новости, и как раз подоспело время метеопрогноза. Слов метеоролога слышно не было, но рука его указывала на изображение облачного скопления к западу от Риа Зефириа, двигавшегося через пустыню к каналу Лестригонов.

Судя по всему, в Мезогее, прилегающем к Рио Зефириа пустынном регионе, назревала песчаная буря. Летом – самое обычное тут дело, и мы зовём их хабубами. Это арабское слово, означающее песчаную или пыльную бурю, успешно перекочевало с Земли на Марс. С такой скоростью буря достигнет окраины Рио завтра к вечеру. Хорошо, что мы успели добраться, быть застигнутым на открытом месте в такую погоду никому не пожелаешь.

Мимо прошествовала официантка, поправляя бретельку своего бикини. Я поднял пустой бокал и выразительно покачал им из стороны в сторону, официантка изобразила улыбку и двинулась к бару за пополнением. Я начал шарить по карманам в поисках ещё одного четвертака, чтобы она убедилась в моём участии в игре, но тут зазвонил телефон.

«Джим, вы ещё здесь?»

– Да, тут, сижу в баре. Спускайтесь, профессор, выпейте со мной.

«Нет! На это нет времени! Поднимайтесь ко мне прямо сейчас! Мне необходимо вас увидеть!»

– Что случилось?

«Поднимайтесь скорее! Сами увидите!»

Когда я постучался в номер доктора, аль-Баз сразу же открыл дверь. Увидев в руке у меня бокал с коктейлем, он выхватил его и осушил залпом.

– Боже, – выдохнул он. – Как же мне этого не хватало!

– Принести ещё?

– Нет… но сможете угостить меня, когда мы приедем в Стокгольм. – Смысл его слов ускользнул от меня, но уточнить я не успел, поскольку он потянул меня в гостиную. – Смотрите! – воскликнул он, показывая на монитор одного из компьютеров, стоявшего на барной стойке. – Это невероятно!

Я подошёл и уставился на экран. Там располагались бесконечные ряды букв А, С, T, G в самых разнообразных сочетаниях и столбик пятнышек, похожих на тире, по правому краю. Пять строк комбинаций букв и пятнышек были выделены жёлтым.

– Ну-у, да, – сказал я. – Профессор, прошу прощения, но вам придётся…

– Вы не имеете ни малейшего понятия, что перед вами? – спросил он, и я потряс головой. – Это геном человека… генетический код, имеющийся в организме каждого человека. А вот эта часть, – рука, которой он указывал на выделенный участок, дрожала, – цепочки, идентичные частично секвенсированному геному из образца крови аборигенов.

– Они такие же?

– Совершенно. Ошибки нет… по крайней мер, компьютеры её не обнаружили. – Доктор аль-Баз набрал полную грудь воздуха. – Понимаете, к чему я веду? Гипотеза подтвердилась! Земная жизнь могла зародиться на Марсе!

Я продолжал глядеть на экран. До сего момента я не совсем всерьёз относился к предположениям доктора аль-База, слишком уж невероятными они казались. Но видя перед собой доказательство, я понимал, что, став фактом, оно может потрясти сами основы науки. И не только науки… самой истории, заставляя человечество пересмотреть представления о своём происхождении.

– Боже мой, – прошептал я. – Вы уже рассказали об этом кому-нибудь? Я имею в виду, на Земле?

– Нет, я испытываю искушение послать сообщение, но… нет, мне необходимо ещё раз подтвердить всё. – Профессор отошёл к окну. – Нам надо туда вернуться, – произнёс он ровным решительным голосом, глядя на огни города и за них, в темноту пустыни. – Нужно получить ещё одну пробу крови, у другого шатана. Если та же цепочка обнаружится и во втором образце – мы будем знать наверняка.

У меня по спине пробежал холодок.

– Не думаю, что это хорошая мысль. Вождь…

– Вождь сказал, что хочет узнать результат. Мы расскажем ему и объясним, что нам необходимо получить ещё один образец… совсем чуть-чуть… крови другого члена его племени, чтобы удостовериться. – Доктор аль-Баз оглянулся на меня через плечо. – Ведь это не слишком неразумная просьба?

– Не думаю, что он будет ей слишком рад, если вы об этом спрашиваете.

Он помолчал некоторое время, обдумывая мои слова.

– Что ж… тогда придётся пойти на риск, – сказал он наконец. – Если вас волнует оплата, я заплачу вам вдвойне за новую поездку… но мы должны отправиться как можно скорее. – Он продолжал глядеть в окно. – Наутро. Я хочу выехать завтра же утром.

Голова у меня уже совсем раскалывалась. Не надо было столько пить. Нужно было бы твёрдо сказать «нет», прямо сейчас. Но предложение оплатить новую поездку вдвойне было слишком щедрым, чтобы от него отказаться, деньги были мне нужны, это позволило бы оплатить жильё за два месяца вперёд. К тому же я был слишком пьян, чтобы вести спор.

– Хорошо, – сказал я. – Отправляемся завтра утром.


Вернувшись домой, я проглотил таблетку аспирина, сбросил наконец грязную одежду, принял душ и растянулся на постели. Но уснуть долго не мог. Лежал, уставившись в потолок, а в голове всё крутились мысли самого неприятного свойства.

Что предпримет вождь, после того как Омар аль-Баз сообщит о схожести крови шатанов и нашатанов до такой степени, что наши народы могут быть связаны кровным родством? Ему это не понравится, можно быть уверенным. Аборигены всячески старались не иметь ничего общего с земными пришельцами: стоило прибыть нашим первым кораблям, все специально удалились в самые неосвоенные районы и сделались кочевниками…

Но теперь они ведь перестали кочевать, верно? И тут значение виденного в их стойбище дошло до меня полностью. Это племя не только построило себе дома, но и возводило вокруг них стену. А значит, они собираются закрепиться там и предпринимают меры защиты. Они устали от нас скрываться и теперь окапываются.

Пока колонистов вполне устраивало существующее положение вещей, и на шатанов, полагая их избегающими общения дикарями, внимания никто не обращал. Однако, если люди поверят, что хомо сапиенс и хомо артезиан – родственные виды, всё переменится. У всех вдруг пробудится жгучий интерес. Вначале прибудут биологи вроде доктора аль-База и антропологи типа доктора Хорнера. И ладно бы… но вот вслед за ними потянутся все прочие. Историки и журналисты, туристические автобусы и фото-сафари; предприниматели, ищущие способа подсуетиться и срубить деньжат; миссионеры, пылающие стремлением обратить заблудшие души; и дельцы-застройщики, которые будут оттягивать друг у друга участки повыгоднее, с видом на живописные жилища аборигенов…

Шатаны не станут всего этого терпеть. Неизбежность дальнейшего развития событий станет ясна вождю в тот же момент, когда доктор аль-Баз поведает о своём открытии. Первым делом он прикажет воинам убить нас обоих. А потом…

Перед моим умственным взором предстали грядущие кошмары. Волна за волной шатанов обрушится на Рио Зефириа и другие колонии, гонимые твёрдым желанием навсегда избавиться от пришельцев. Конечно, вооружены мы были сильнее… но они возьмут числом и в конце концов захватят некоторое количество наших автоматов и научатся с ними управляться. Конечно, корабли доставят с Земли ещё солдат для защиты колоний, но история немилостива к завоевателям. Нас либо неуклонно начнут оттеснять, или же мы совершим геноцид, уничтожая целые племена и выгоняя единицы выживших ещё дальше в пустыню.

В любом случае исход неизбежен. Война придёт на планету, названную именем бога войны. Красная кровь прольётся на красный песок, человеческая и марсианская.

Надвигался ураган. И тогда, вспомнив о другом урагане, я понял, что должен сделать.


Через два дня меня нашли в пустыне, едва держащимся на ногах, целиком покрытого красной песчаной коркой, кроме участков вокруг глаз, где их защищали очки, отчего я стал похож на нелепого енота. Обезвоживание довело уже до помрачения сознания.

Нашли меня одного.

По иронии судьбы обнаружил меня другой проводник, сопровождавший семью из Миннеаполиса на прогулку в пустыню сразу за пределами Рио Зефириа. Едва завидев их, я упал без сознания и поэтому не помню, как они донесли меня до «Лендровера» проводника. Помню лишь пленительный вкус свежей воды в пересохшем рту и ангельски голубые глаза девушки, державшей мою голову на коленях всю тряскую дорогу до города.

Я ещё не встал с больничной койки, когда ко мне пришли с допросом из полиции. К тому времени я уже набрался сил, чтобы довольно внятно рассказать о произошедшем. Как любая правдоподобная ложь, моя основывалась на неопровержимых фактах. В пустыне вблизи гор нас неожиданно накрыл хабуб. Ослеплённый песчаными вихрями, я налетел на большой камень, и джип перевернулся. А потом, когда мы с доктором аль-Базом выбрались из машины, то сразу потеряли друг друга из вида. Я рассказал, как мне удалось найти укрытие с подветренной стороны скалы. И как профессор пропал в песчаной буре.

Каждое слово было правдой. Я лишь умолчал о некоторых деталях. О том, что я намеренно выехал в пустыню, хотя и знал о приближении хабуба, а потом, когда горизонт за западе окутался алой пеленой, настоял на продолжении пути, уверяя доктора аль-База, что нам удастся обогнать ураган. Я не стал говорить копам, что захватил только одни защитные очки с шарфом и не проверил, предпринял ли профессор необходимые меры защиты. И им не было надобности знать, что я намеренно наехал на тот камень, хотя без труда мог его объехать.

Рассказывая, как я слышал прерывающиеся крики Омара аль-База, который пытался звать меня в жалящей красной мгле, я разрыдался. И это было искренне. Я только не упомянул, что доктор аль-Баз прошёл в трёх метрах от моего укрытия, где я сидел в очках, замотанный шарфом. Что я так и продолжал сидеть молча, когда его смутный силуэт со слепо протянутыми вперёд руками проковылял мимо, а его рот и нос забивало песком, лишая дыхания.

Плакал я непритворно. Профессор мне нравился. Но добытые им знания делали его слишком опасным.

В качестве алиби моя история вполне сработала. Поисковый отряд обнаружил в пустыне перевёрнутый джип. Покрытое слоем песка в несколько сантиметров толщиной тело профессора Омара аль-База, упавшего ничком, было найдено в пятнадцати метрах оттуда. Ветер, конечно, замёл все следы, поэтому не было никакой возможности сказать, как далеко от меня он находился.

Это сняло все вопросы. Смерть профессора аль-База была сочтена несчастным случаем. С моей стороны не было никакого мотива для убийства и никаких признаков мошенничества. Если меня и можно было в чём-то обвинить, то разве в безответственной неосторожности. Что, конечно, бросало тень на профессиональную репутацию. И, собственно, всё. Расследование было официально закрыто в тот день, когда меня выписали из больницы. И тогда я осознал две вещи. Во-первых, что убийство мне сошло с рук. А во-вторых, что оно было далеко не идеальным.

Доктор аль-Баз не захватил с собой образец крови вождя, а оставил его в своём номере. Как и всё оборудование. Туда входили и компьютеры, с помощью которых он проводил анализ, в чьей памяти хранились результаты, а также заметки, которые он мог оставить. Собственно, с собой в поездку профессор захватил только ключ от номера… который я не подумал забрать с мёртвого тела.

Проникнуть к нему в номер я не мог – это тут же бы возбудило подозрения. Поэтому мне осталось лишь наблюдать из вестибюля гостиницы, как через пару дней носильщики выкатили тележку с оборудованием, вновь упакованным в контейнеры для транспортировки, сначала на шаттле из космопорта на Деймос, а оттуда на лайнере на Землю. Через несколько месяцев они попадут в руки университетских коллег профессора. Те откроют файлы, проверят последние записи, узнают об открытии погибшего доктора и изучат полученный им образец. И тогда…

Что ж. Тогда и увидим, верно?

И вот я сижу один в баре по соседству с домом, пью и жду, когда грянет буря. А в пустыню больше не езжу.

Мэтью Хьюз

Мэтью Хьюз родился в Англии, в Ливерпуле, но большую часть жизни провел в Канаде. Он работал журналистом, официальным спичрайтером в министерствах юстиции и окружающей среды Канады, затем как свободный корпоративный и политический спичрайтер провинции Британская Колумбия, перед тем как полностью перейти на положение писателя. При ясно прослеживаемом и значительном литературном влиянии Джека Вэнса Хьюз создал себе репутацию, убедительно детализируя невероятные приключения таких не слишком озабоченных следованию правилам героев, как преступный гений со Старой Земли (Вэнса) Лафф Имбри, который действует в эпоху как раз перед Умирающей Землей Вэнса в серии романов и повестей, включающей «Fools Errant», «Fool Ale Twice», «Black Brillion», «Majestrum», «Hespira», «The Spiral Labyrinth», «Template», «Quartet and Triptych», «The Yellow Cabochon», «The Other», «The Commons», и три сборника рассказов – «The Gist Hunter and Other Stories», «9 Tales of Henghis Hapthorn», and «The Meaning of Luff and Other Stories»… В последние годы он обратился к городскому фэнтези и написал трилогию «To Hell and Back: The Damned Busters», «Costume Not Included» и «Hell to Pay». Он также пишет детективы под именем Мэтт Хьюз и новеллизации как Хью Мэтьюз.

В этом осеннем рассказе, предлагаемом вашему вниманию, он показывает нам, что каждый видит тот Марс, какой ему и видится в мечтах, – и, возможно, получает от Марса то, что заслуживает.

Мэтью Хьюз

Гадкий утенок

Почти целый час времени и ушел на езду среди голубых холмов, отделяющих базовый лагерь от костяного города. На самих высоких местах этой сильно петляющей древней дороги из белого щебня и без того разреженная марсианская атмосфера явственно ощущалась еще более разреженной. Он медленно набрал полные легкие марсианского воздуха, а черные точки уже пританцовывали на периферии зрения, и на крутых участках он испытывал беспокойство, вписывая в извивы дороги джип горнодобывающей компании «Нью-Арес».

Он бы мог доехать в три раза быстрее и гораздо безопаснее – параллельно высохшему каналу по заглаженному, как стекло, дну моря. Затем он мог бы пронестись пятнадцать миль по его затянутой ковром пыли поверхности к плато, огороженному волноломом, который не видел прибоя уже десять тысяч лет. Башни мертвого марсианского города стояли как застывшие фигуры нерешенного шахматного этюда, белые против тускнеющих небес. В том месте, где город выходил к берегу, вдоль дороги, по обе её стороны в ряд стояли приплюснутые, приземистые строения, без окон, но со сводчатыми дверями из обветренной бронзы. Могли ли это быть гробницы? До сих пор оставалось неизвестным, как марсиане поступали с умершими. Его раздумья на этом месте прервал короткий писк наручного браслета радиосвязи, брошенного им на пассажирское сиденье, и голос Реда Боумена произнес:

«База – Мэзеру, приём».

Он подхватил браслет, нажал на тангету микрофона и ответил:

«Мэзер, приём».

«Скоро прибудете на место?» – спросил руководитель команды. Мэзер уловил в его голосе нотки подозрительности.

«Как раз сейчас въезжаю в город».

Какое-то время радиобраслет молчал, а затем заговорил:

«Где тебя только носило? Ты должен был быть на месте уже час назад».

«Я поехал через холмы».

«Это зачем?»

«Думал, так может быть быстрее. По карте казалось, что короче».

Мэзер кривил душой. Причина была в ином: он хотел ехать по совершенно пустой дороге. Ему хотелось хоть на короткое время иметь возможность представить и почувствовать себя единственным землянином на всем Марсе, а не так, как сейчас, единственным археологом.

Радиобраслет вновь, с легким потрескиванием, обратился к нему:

«Мы должны идти по графику, умник. Сейчас следует надежно установить транспондеры, а затем живо сюда, мучо-мучо пронто».

Боумен не сказал в конце «приём», но Мэзеру уже хотелось подтвердить получение информации и выйти из связи, когда голос шефа продолжил:

«И обратно на базу, по дну моря, без выдумок. Разобъёшь джип – сразу собирайся в обратную дорогу, на Землю, на первом же корабле, с удержанием всех выплат и премий».

«Принял. Сеанс связи окончен», – ответил Мэзер. Он отложил радиобраслет и направил машину в открытый проезд между колоннами в виде двойных спиралей, вырезанных из кости, к небольшой площади, обставленной двухэтажными белыми строениями с узкими прорезями окон и дверных проемов.

Марсиане выглядели легкими и грациозными, с бронзовой кожей и золотистыми глазами, они часто надевали маски, когда куда-то выходили: мужчины – серебряные или голубые, женщины – малиновые, дети – золотые. Когда-то, еще на Земле, он рассматривал снятые издалека видеоматериалы тех самых первых экспедиций, которые не вошли в историю как успешные по не выясненным до конца причинам. Полученных же с более близкого расстояния постконтактных изображений того времени марсиан не имелось, из-за разразившейся между третьей и четвертой экспедициями эпидемии терраны – болезни, к которой у тех не было иммунитета и которая убила их почти поголовно в течение нескольких недель. То, что потом нашли в их домах, напоминало высохшие листья на истонченных сухих ветках-косточках, пол был усеян грудами таких костей.

Мэзер лелеял мысль о встрече с марсианами, хотя и знал, какими они могут быть странными. Учёные склонялись к мнению о преобладании у них телепатического контакта, хотя манера мышления у них явно была перпендикулярна человеческому здравому смыслу.

Временами рассказывали истории о выживших марсианах, которых встречали в уединенных местах, вроде голубых холмов позади него. Ещё одна причина, по которой Мэзер выбрал как раз эту дорогу, ведь всё может быть. Он сидел в джипе и внимательно рассматривал всю видимую ему часть города.

«Сначала получи хорошее общее представление о картине в целом, – советовал ему научный руководитель, – перед тем как погрузиться в детали. Тогда они быстрее начнут складываться в закономерности и тебе удастся избежать долгого блуждания по тупикам».

Площадь обладала единственной заметной достопримечательностью. В центре, окруженная открытым пространством, располагалась внушительных размеров круглая конструкция из четырёх поднимающихся друг над другом концентрических колец из белого материала, который скорее всего был костью, поэтому мертвый город и назвали «костяным».

Наверху из самого маленького верхнего кольца виднелась по центру бронзовая труба. Вытекающая из нее вода могла бы образовывать первый из четырех уровней водного каскада, затем ниспадать через край, заполняя поочередно каждый следующий уровень. Впрочем, ни капли жидкости не выпадало здесь уже многие тысячелетия, эта часть Марса считалась брошенной, после того как моря высохли, а дожди, огладившие некогда местные холмы, перестали добираться сюда от зеленых вод.

Закончив свой обзор, Мэзер выбрался из джипа, прицепил радиобраслет к поясу и подошел к самому ближайшему строению. Входная дверь была слегка приоткрыта, но ему пришлось распахнуть её полностью, чтобы хоть как-то протиснуться внутрь. Он оказался в круглом фойе, декорированном по кости сетью линий из меди, когда-то поблескивающих, теперь же матово-зеленых, инкрустированных в белую твердь. Некоторые из них были прямыми, другие изогнутыми. Они пересекались под странными углами и вызывали у Мэзера зрительное ощущение намечающихся и исчезающих трёхмерных образов. Появилось впечатление наваливающейся, обволакивающей его глубокой тишины среди и без того безмолвного мертвого города. По мере того как он продолжал пристально всматриваться, пытаясь понять смысл образов и форм, заключенных в этой матрице, линии начали двигаться согласно своему внутреннему ритму. Нарастало головокружение. В какой-то момент он увидел перед собой бесконечную глубину открытого пространства, и в следующий миг чуть было не начал туда падать.

Вскинув руки, он плотно прижал ладони к глазам и стоял так, пока медленно не досчитал про себя до десяти. Когда он отвел ладони, перед глазами стояла прежняя картина множества зеленовато-синих линий из вкрапленной в кость меди. Но они немедленно возобновили свое движение. Мэзер решительно перевел взгляд вниз на пол, где свивались спиральные узоры из золотой и серебряной мозаики – потускневшие, наполовину засыпанные марсианской пылью, набившейся через дверной проем. По крайней мере, хотя бы эти узоры стояли на месте. Радиобраслет опять зашипел и пискнул.

«База – Мэзеру, – произнес голос Боумена, – мы не наблюдаем ни одного сигнала транспондера».

Мэзер выбрался наружу.

«Я в самом городе, как раз сейчас определяю наиболее подходящие места», – ответил он.

Задние сиденья джипа были сняты, их место занимали большие деревянные ящики с крышками на защелках. Внутри, в упаковочных гнездах находилось несколько дюжин небольших черных плашек, каждая из которых и являлась транспондером с телескопической стальной антенной, вытягивающейся из верхней панели, и красным тумблером включения. Задача Мэзера состояла в создании из этих устройств некоего подобия сети. После размещения каждого из них ему вменялось в обязанность перебросить тумблер в рабочее положение. Транспондеры предназначались для трансляции сигнала, который должен был намечать план древнего города и переносить его в электронный мозг гигантской гусеничной машины, которая, скорее всего, уже сейчас внушительно выползала из базового лагеря, направляясь к высохшему морю. Сегодня её со всеми предосторожностями опустят на дно высохшего моря и погрузят на платформу многоколесного транспортера. Завтра вся эта конструкция преодолеет оставшуюся часть пути до костяного города, где машину выгрузят у основания покатой рампы с лесенкой наверху, откуда, по-видимому, древние марсиане когда-то отплывали на своих сверкающих кораблях.

После чего этот левиафан медленно и тяжело въедет в сам город, раздвинет свои гидравлические захваты и начнет крошить костяной город, участок за участком, своей механической пастью. Этот мегаагрегат станет перемалывать город, дом за домом, сепарируя и отделяя металлы и камни от кости, основного материала, из которого марсиане и построили это место. Ничего не стоящие камни будут извергаться тут же, металлы – прессоваться и выходить в виде кубических блоков.

Металлы, конечно, представляли ценность, но тут дело было в кости. Она будет измельчена, размолота и загружена в прицепной трейлер позади этого механического чудища. Когда трейлер наполнится, его отцепят и на его место станет другой. Нагруженный трейлер присоединят к трактору, и восьмиколесник отправится в путь через сухое море, пока не достигнет марсианской сети каналов и дорог. Затем груз доставят к одному из вновь выстроенных землянами городов, где его распределят по фермерским хозяйствам: марсианская почва, хоть и простояла тысячелетия под парами, плодородия так и не восстановила.

Кости из остовов марсианских городов послужат основным удобрением будущих урожаев для десятков тысяч землян, прибывающих с каждым месяцем на армаде серебристых ракет, что прошивают туда и обратно темное пространство межу мирами.

Мэзер был из самых недавно прибывших. Он не сумел раздобыть поддержку для прилёта на Марс в качестве археолога. Этот новый-древний мир нуждался в кряжистых пионерах-первопроходцах, а не в яйцеголовых очкариках, так ему и сказали. Археологи протестовали против разрушения древних марсианских городов, и поэтому компания постоянно заботилась о том, чтобы не подпустить их даже близко.

И тогда Мэзеру пришлось придумать резюме, которое, правда, не выдерживало самой поверхностной проверки, но… добывающая компания «Нью-Арес» набрала доходных контрактов и остро нуждалась в людях для разработок костяных городов. Мэзер вылетел следующей же ракетой. Перелет был долгим, скрыться там было некуда. Люди, с которыми он должен был вместе работать, быстро вычислили, что Фред Мэзер, в отличие от них, не прибыл, как они, из угольных шахт Кентукки или с нефтяных полей западного Техаса.

Его руки были слишком нежными и шея недостаточно загрубелой. Руководитель команды, Ред Боумен, ветеран аляскинских золотых приисков, сразу определил его как городского домашнего мальчика, подрядившегося на работу, которая немилосердна к новичкам.

Мэзер работал быстро, проходя город по определенным направлениям и размещая транспондеры согласно сетеобразной схеме, полученной аэрофотосъемкой с собственной ракеты компании «Нью-Арес». Через два часа после начала он перебросил в рабочее положение переключатель на последнем установленном устройстве и затем вернулся туда, где оставил джип.

Он поднял капот, снял патрубок с карбюратора и всыпал щедрую щепоть марсианской пыли в поплавковую камеру. Затем связался по радио с базой: сообщить, что транспортное средство работает с перебоями, – он подозревает засорение карбюратора или топливопровода, – поэтому он останется здесь в городе на ночь и устранит неполадки к утру.

«Не хотелось бы перевернуться на джипе при возвращении в темноте, – сказал он. – Тут дороги могут довольно сильно обледеневать, как я слышал».

Боумен отсутствовал из-за перерыва на ужин. Оператор ответил:

«Информацию принял. Свяжемся с вами завтра. База, конец сеанса».

При теряющем яркость солнечном освещении Мэзер стал копаться под передним сиденьем джипа и извлёк из выдвигающегося отсека видавшую виды экспедиционную сумку, где хранился его полевой журнал, и мощный фонарик.

– О’кей, – сказал он себе, – посмотрим, чего мы можем достичь.

Бессмысленно было говорить директорам и акционерам горнодобывающей компании «Нью-Арес», какое бесценное сокровище представлют собой костяные города Марса. Бухгалтеры и инженеры «Нью-Арес» уже исчислили весь доход: эти города были для них бесценны только поскольку за них никакой цены не пришлось платить, однако прибыль от их утилизации, как богатого месторождения, изначально уже могла оцениваться в десятки миллионов долларов с перспективой быстрого роста до сотен миллионов. Представлялось вероятным в случае, если поток колонистов на Марс останется стабильным и обнаружатся другие костяные города, – чистый доход компании «Нью-Арес» мог достичь и миллиарда.

– Только представь себе, – говорил один из его соконтрактников во время перелета, когда они покачивались в рядом подвешенных гамаках пассажирского отсека. – Миллиард долларов. И мы собираемся быть частью этого.

– Да, – ответил Мэзер. – Надо же.

Марсиане в основном строили свои города из камня и металла, самоцветов и стекла. Они пускали воду по проделанным в полу протокам – для охлаждения комнат и, как Мэзеру представлялось, своих изящных и стройных ножек, а также для гидропонного выращивания фруктов прямо в стенах домов.

Но в некоторых областях планеты в определенный период это было особым стилем, а возможно, так требовал ритуал – строительство велось из кости. Марсианские архитекторы создавали стены и перекрытия домов из тонких костяных панелей, которые, должно быть, получали срезанием тонких слоев, наподобие древесины ценных пород, каких-то огромных костей гигантских морских обитателей. Иногда огромные ребра и кости конечностей использовались целиком как структурные элементы, декоративно обрезанные с квадратным или круглым сечением, доведенные обработкой до нужного размера, часто в виде резных орнаментированных колонн и фризов. А в перемолотом виде этот костяной материал соединялся с негашёной известью для получения прочного бетона для дорог и порогов домов.

Возведенные из кости дома были наполнены воздушно-легким и равномерно рассеянным мягким светом, не отбрасывавшим теней. Этот материал обладал также пористостью, так что комнаты дышали даже и при плотно закрытых бронзовыми ставнями узких окнах. Стены также обладали способностью больше поглощать, чем отражать звук; Мэзер представил себе приглушенные беседы в марсианских комнатах, где даже гомон и шумные игры золотоглазых детей притихали и умиротворялись.

Он наугад заходил в дома, быстро проходил по пустым коридорам, чтобы осмотреть комнаты и спальни. В основном везде было пусто, обитатели этих жилищ собирались в дорогу явно не в спешке. Изредка он находил кое-что из мебели – по преимуществу костяной с металлическим каркасом, менее долговечные деревянные части давно уже рассыпались.

В углу одной из комнат, наверху, он нашел костяной стол с беспорядочно лежавшими на нем марсианскими книгами. Он слышал о таких: страницы из тонкого серебра испещрены змееподобными символами, что нанесены несмываемыми голубыми чернилами. Никто еще пока не смог прочесть их, хотя кому-то, по слухам, все-же удалось, и он сошел с ума. Ряд последовавших убийств замалчивались.

Мэзер пролистал книги, но ничего не смог отметить, кроме изящного вида и тонкой работы. Он остановил взгляд на одной из страниц и всматривался в нее почти минуту, ожидая, не начнут ли его затягивать закручивающиеся и изгибающиеся узоры символов, как это случилось в зале со стенным декором, при этом приготовившись отбросить книгу, если начнется что-то необычное. Но ничего не произошло. В итоге он уложил эти артефакты в свою сумку – вопиющее и преднамеренное нарушение условий подписанного им контракта – и вышел наружу.

Город спускался по пологому склону, от равнин к тому месту, где когда-то было море; скальные уступы, на которых он был возведен, также сходили на нет, по направлению к теперь уже исчезнувшим волнам. На кончике мыса марсиане устроили широкую площадь, на этот раз – без фонтана. Площадь вымостили тысячами мозаичных плиток, их первоначальные яркие цвета и краски выцвели на солнце до светло-пастельных оттенков, так же, как и фигуры, составленные из них и окаймляющие площадь: стилизованные волны и морские корабли под парусами, голубые на бронзовом фоне, окружили гигантское извивающееся морское существо с огромными глазищами и треугольными плавниками.

Широкий лестничный марш со ступеньками из костяного бетона вел вниз от этого просторного открытого места к гавани бывшего городского порта, где два полукруглых причала образовывали защищенное водное пространство, сообщающееся с морем через неширокий проход, где лишь двум марсианским блистающим, со стремительными обводами, кораблям можно было разминуться.

Строения, стоящие по краям этой площади, были величественней тех домов, куда он заходил до сих пор. Входы здесь закрывали широкие металлические двери с резными колоннами по бокам. Створки дверей были покрыты выступающей вязью змееподобных букв. В отличие от предыдущих домов, эти двери были плотно затворены.

Археологу естественно интересоваться эпизодами непонятного поведения в истории исчезнувших народов. Придерживались ли марсиане в день, когда они покидали свои дома, обряда, предписывавшего им оставлять дверь навсегда открытой? Дополнялось ли это требованием запечатать врата и входы в общественные здания, обычно, как предполагал Мэзер, широко распахнутые?

Он не знал ответа, и неизвестно, узнает ли, но с немалым удовольствием представит ряд обоснованных спекуляций в статьях для научных журналов, когда наконец вернется на Землю, единственный среди всех своих коллег с таким уникальным полевым сезоном. С дрожью от приятного волнения Фред Мэзер взялся за выступы на створках бронзовых дверей и потянул их на себя.

Врата легко раскрылись, и он вошел в просторное, залитое светом пространство. Внутри здание представляло единый объем, перекрытый высоко сверху куполом из тончайшей полупрозрачной кости, и мягкий ровный свет освещал множество рядов сидений, спускавшихся амфитеатром от входа до плоского дна. Там возвышался огромный куб из белого камня, плоскость его верхней грани находилась чуть выше уровня сидений верхнего ряда.

Обращённая к нему грань была украшена сложной замысловатой резьбой с инкрустациями из позеленевшей меди, наподобие той, что встретилась ему в первом доме, куда он заходил. Геометрический узор притягивал взгляд, и его шаги невольно замедлились. Он уселся в кресло примерно на полпути к основанию чаши амфитеатра. На этот раз он собирался подробно изучить эффект. Отведя взгляд в сторону, он достал свой полевой журнал, отстегнул ручку от пружинки переплета и глубоко вздохнул.

Затем снова взглянул на куб. Как он уже успел заметить, на какой бы фрагмент узора он ни смотрел, его взгляд неизменно притягивался к центру и переходил на него. Внезапно двумерное изображение открылось в глубину, и, не пытаясь уклониться и избежать продолжения, он стал пристально всматриваться в эту глубину.

Не в силах отвести взгляд, он поднял руку перед собой до уровня глаз, а затем использовал её для перекрытия изображения, чтобы вкратце описать эффект. В один из моментов он снова приподнял руку, посмотреть, сможет ли он набросать эскиз этого геометрического узора, выполненного зеленым по белому – однако немедленно возобновился эффект втягивания, на этот раз еще более сильный, – и ему снова пришлось руками плотно до темноты закрывать себе глаза, во второй раз с тех пор, как он обнаружил этот эффект.

Из сумки пискнул радиобраслет. Мэзер не обратил на это должного внимания, продолжая писать. Раздался голос Реда Боумена, резкий и неуместный в атмосфере марсианского дома.

«База – Мэзеру, приём».

Археолог игнорировал эти обращения, продолжая делать записи. Он ощущал предчувствие открытия чего-то нового и удивительного, приобретение качественно нового, трансформирующего обычные знания, перехода от «невероятного» к «очевидному».

Голос Боумена снова нарушил ощущение момента. Мэзер полез внутрь сумки выключить радио, но череда соображений остановила его порывистое движение – если он не ответит, то могут счесть, что с ним произошёл несчастный случай, и прибудут спасать, а тогда захотят увезти его отсюда… от этого… неведомого, что может его наполнить…

«База – Мэзеру, у тебя всё в порядке?»

Он включил микрофон.

«Мэзер – базе. Какой вопрос?»

«Почему так долго не было ответа?»

Ложь получилось гладкой:

«Промывал карбюратор. Нужно было протереть руки, прежде чем браться за радио».

Наступила тишина. Он так и видел недовольное лицо Боумена, переваривавшего информацию, пропуская её через фильтры своего нескрываемого недоверия к желторотому новичку, который вызывал у него неприязнь, подобно всем прочим фредам мэзерам этого мира, белоручкам, изъясняющимся многосложными словами и длинными предложениями. Ему, вероятно, всегда казалось, что люди вроде Мэзера тайно припрятывают книги, которые следовало бы сжечь на большом публичном костре, которые Боумен отлично помнил из детства, когда правительство решило избавить людей от всякой чепухи.

Наконец Боумен сказал:

«У нас могут быть проблемы с доставкой комбайна по рампе на дно моря завтра. Спуск круче, чем казался. Поэтому прибытие может быть не по графику».

«О’кей, – ответил Мэзер, – это на мне никак не скажется».

«Но мы все будем заняты. Так что, если не сможешь завести джип, некому будет пока подъехать за тобой».

«О’кей».

«Или подвезти еду и питьё».

Мэзер пожал плечами.

«У меня есть сэндвичи и примерно галлон воды. Запасов хватит».

«Ну что ж, дело твоё, – произнес Боумен. – Я бы не задерживался в тех местах. Люди там видели привидения».

Он выключил радиобраслет и забросил его обратно в сумку. Затем методически довершил свои полевые заметки. Всё это время он прикрывал глаза от куба с геометрическими узорами и фигурами. И вот теперь, затаив дыхание, произнес: «Хорошо, начали».

И решительно опустил руку. Казалось, геометрический узор потянулся к нему навстречу. Непроизвольно выдохнув, Мэзер кивнул и тут же изумлённо ахнул.


То был знаменательный вечер накануне Единения с морем. Перед тем как спуститься на площадь в гавани, он пригласил соседей отужинать. Жена приготовила яства и вынесла на золотых тарелках во внутренний дворик, где они сидели на костяных креслах и пили настойку на плодах деревьев из их сада.

Беседа велась неторопливо и размеренно. Как и все близкие соседи, эти две супружеские пары дружили семьями. Они обсудили общих знакомых; мужья сравнивали свои ожидания от нынешнего сезона охоты на холмах, жены выясняли детали представлений, которые собирались посетить, – большей частью возобновленные, хотя все ждали и новой пьесы драматурга из-за моря с растущей репутацией автора, сознательно провоцирующего аудиторию.

Когда трапеза была закончена и завершающий тост произнесён, они отправились на фестиваль по уже вечереющим улицам в свете хрустальных факелов и влились в потоки золотоглазых горожан, одетых в праздничные одежды. Все были без масок, в этот вечер не подобало скрывать чувств. Приморская площадь сплошь заполнилась народом. Весь город пришел сюда. Самым старшим предоставлялись места на ступеньках близстоящих зданий, самые маленькие сидели на плечах своих родителей, таким образом, все могли быть свидетелями Единения. Группа музыкантов играла фестивальный гимн, и толпа раскачивалась в лад древней мелодии.

Когда стихли последние ноты, все повернулись к гавани. Лодки, которые обычно сновали по круглой акватории порта, выстроились у причальных стенок, пришвартованные к бронзовым кольцам либо друг к другу, оставив открытой прямую широкую полосу водного пространства от ступенек лестницы к морю, к несомкнутым дугам двух молов.

Один из музыкантов взял протяжную, волнующе вибрирующую ноту на своей многострунной лире. Все на площади, как по команде, повернулись вперед. И в унисон запели, от каждого исходил звук, средний между вздохом и стоном. Звуки сливались в единый тон, который нарастал не столько по громкости, сколько по чистоте. Этот чистый тон поднимался над всей площадью, словно невидимый туман, нисходил потоком по ступеням лестницы и далее растекался над гаванью и над всем морем. И вместе с ним разносился призыв. Минуты шли за минутами, уже складываясь почти в час, а звук не ослабевал, все больше сливая собравшихся в едином призыве. Затем невдалеке от входа в гавань спокойное летнее море плеснуло: раз, потом другой. Треугольный хвост поднялся и плашмя, плавно, с мягким всплеском опустился в воду. Показалась темная влажная спина, и затем исчезла, чтобы снова появиться уже в полосе водного пространства между двумя рядами лодок.

Монотонное пение звучало теперь мощнее. Золотые глаза ярко сияли в мерцании факелов. Волна накатилась на нижние ступени лестницы, а когда вода потекла назад, море расступилось. Широкоротая голова восстала оттуда, глаза размером с обеденное блюдо отливали не золотом, но напоминали темные халцедоны, обрамленные серебром.

Хвост морского чудовища сильно бился и своим движением приподнимал его голову и передние плавники над водой на ступени лестницы. Монотонное пение звучало неотступно. Хвост работал бешено и, упершись о дно, вытолкнул извивающееся тело; оно то выгибалось дугой, то выпрямлялось, и по мере того как морская вода стекала с темной бороздчатой кожи обратно в море, призываемое животное продвигалось по ступеням вверх, пока его голова не легла на мозаичное панно площади.

Наступила тишина. Женщины забрали детей и отвели их к тем, кто был постарше, в то время как мужчины, сходя по ступенькам лестницы, обступили морское чудовище с обеих сторон. Над городом висело черное небо со звездами, напоминающими костяную крошку. Музыкант ударил по другой струне. Мужчины извлекли кривые ножи и застыли в ожидании финальной ноты.


Фред Мэзер очнулся и обнаружил себя в почти полной темноте на верхних ступеньках лестницы над бывшей гаванью. Звёзды и две небольшие луны давали немного света, в котором костяной город виделся лишь бледными туманными очертаниями краешками глаз, но когда он попробовал посмотреть на строения прямо, то не увидел почти ничего. Небо над ним чернело, как и в его видении, но вблизи горизонта он мог разглядеть небольшое, зеленоватого цвета сферическое тело, Землю.

Он не знал, как долго находился на этих ступеньках, но его уже пробрал озноб от гуляющего по дну мертвого моря ветра. Дрожа от холода, он принялся растирать съёжившуюся кожу на оголенных по локоть руках.

Надо было все записать. Он смог отыскать дорогу обратно к амфитеатру и к тому сиденью, где оставил походную сумку. Полевой журнал отсутствовал, но фонарик находился на месте. С помощью его яркого луча Мэзер обнаружил свой переплетенный пружинкой полевой журнал далеко за пределами здания. Он лежал на мозаичных плитках площади, закрывая глаз мозаичного изображения морского зверя. Наклонившись за ним, Мэзер чуть поодаль нашёл и ручку.

Но когда он присел на ступеньках продолжить свои заметки при свете фонарика, записи чернилами на бумажных страницах вдруг показались ему несколько странными. Прямые и кривые линии не хотели никак складываться в слова, вместо этого они представлялись бессмысленными сочетаниями каких-то куриных следов и царапок, умение читать вдруг сделалось зыбким и неуверенным.

В уме опять стали всплывать зримые воспоминания фестиваля: принесение в жертву морского животного, ритуально-торжественное нарезание его мяса и завертывание еще кровоточащих кусков в отрезки материи, заранее принесенные женщинами, расходящиеся по домам жители города, кости морского животного, оставленные на попечение тех, кому предоставлялась такая честь.

И что-то еще. Он не мог понять, откуда у него такая уверенность, но он знал – это Единение с морем было последним, из морских вод больше некого было призывать. Он напряженно пытался найти словесные формулировки для выражения обретенных знаний и записать эти слова буквами, синими чернилами по бумаге. Но привычный навык не возвращался.

В конце концов он бросил эти попытки и двинулся обратно в амфитеатр, освещая дорогу фонариком. Инстинкт подсказал ему не идти к прежнему месту, а сесть перед другой гранью куба. Стоило лишь глянуть на новую матрицу инкрустированных линий, как Мэзер сразу же ощутил, что падает в…


Их было четверо друзей детства, ныне возмужавших и достигших зрелости. Они упорно работали над собой, соревнуясь друг с другом и подбадривая один другого. И это принесло свои плоды. Они стали триумфальными победителями ежегодных игр и поэтому получили почетное право открыть охотничий сезон на голубых холмах над костяным городом.

Они быстро двигались цепочкой по тропе, известной им еще с детства, когда они играли на ней в то, что сейчас им предстояло совершить. Они знали каждый изгиб и каждую складку этой местности, каждый скальный отрог, каждый уступ, каждую долину и знали об особом укромном месте, где птицы укрываются на протяжении всего дня, а в сумерках вылетают, оставляя за собой трассирующий огненный след, рассыпая искры наподобие красного снега.

Уходящая в высоту длинная и тонкая расщелина, образовавшаяся миллионы лет тому назад, служила входом в пещеру. Её расположение позволяло увидеть расщелину только с одной точки. Однако они вчетвером знали нужные ориентиры. И найдут сгрудившихся внизу пещеры, словно горстка угольков, тесно прижавшихся друг к другу спящих птиц.

Четверо охотников подползли ко входу в пещеру с проволочными сетями наготове. По-прежнему один за другим, ободрав себе грудь и спину об камни – мальчиками это им удавалось легче, – они протиснулись в темное пространство пещеры. С затаённым дыханием обступили со всех сторон спящую добычу. И затем по сигналу самого старшего из них бросили несколько сетей в заранее условленном порядке.

Птицы проснулись от первой же упавшей на них сети и все вместе дружно взлетели, легко унося проволочное кружево вверх. Но тут их встретила вторая сеть, с утяжеленными краями, и полет птиц вверх замедлился. Затем наступила очередь третей и четвертой. Влекомые вниз тяжелыми, с перекрывающимися густыми ячейками, металлическими сетками, откуда было уже не вырваться, птицы опустились обратно на дно пещеры, тревожно крича.

Воодушевленные удачей, охотники собрали вместе края всех сетей и быстро перевязали получившийся большой сетчатый узел тонким металлическим тросом.

Птицы, плотно упакованные в виде шара, с шорохом и шуршанием перемещались друг относительно друга и сияли, словно маленькое солнце из червонного золота. Мужчины с помощью оружия расширили входную расщелину, а затем осторожно вынесли птиц из пещеры на солнечный свет.

Пернатые громкими криками выражали свое неудовольствие, но охотники грянули традиционную песнь утешения с посулами уважительного отношения и хорошего обращения.

Птицы притихли, то ли успокоенные льстивыми уговорами, то ли убаюканные навевающим сон ритмом этого пения. Там, где белая дорога выбегает из холмов и начинает спускаться к городу, охотники остановились привести в порядок одежду и почиститься. Затем они подняли связанных птиц над головами, как осеняющее их всех вместе гало, и размеренным шагом двинулись, как триумфаторы, дальше.

Когда они были еще на полпути ко входу со спиральными колоннами, люди уже выходили им навстречу с песней теплого и искреннего приветствия.


Эта песня еще звучала в голове у Мэзера, когда он вернулся в настоящее. Он не удивился, обнаружив себя за пределами тех городских ворот, что выходят к подножию холмов. Далёкое солнце постепенно просветляло предутреннее марсианское небо за неясными силуэтами холмов, заставляя дорогу из белого битого камня под его ногами светиться призрачным светом.

На этот раз он даже не думал делать какие-либо записи. Развернувшись, медленно побрел – он чувствовал невыразимую усталость – через пустой город обратно на площадь к гавани. И хотя уже довольно долго ничего не ел и не пил, равнодушно прошел мимо джипа, где его дожидались контейнеры с водой и сэндвичи.


– Он просто обезвожен, – сказал один из грубошеих верзил, который прошел курсы оказания первой помощи. – Здесь такой сухой воздух, что если забывать пить, то и не заметишь, как поплывёшь.

– Влейте в него ещё один стакан, – сказал Боумен, – и отнесите в тень.

Они нашли Мэзера, лежащего ничком на мозаиках припортовой площади, когда грузовая платформа с перерабатывающим агрегатом прибыла уже под вечер второго дня. Теперь, когда Боумен бегло просмотрел записи в полевом журнале Мэзера, найденном возле упавшего в обморок человека, он уже понял, почему тот перестал отвечать на его радиовызовы.

Большинство из записей были совершенно нечитаемы, но несколько слов можно было разобрать: общественный, ритуальный, социальные узы – вполне достаточно для подтверждения давних подозрений руководителя команды, что Мэзер – из тех длинноволосых интеллектуалов, которые помешались на Марсе и рвутся сюда с мыслями обнаружить что-то этакое… Чего они ищут? Боумен понятия не имел о тех глупостях, которыми была забита их голова. Да и не хотел знать. Он подошел ближе к лестнице, ведущей в гавань, и швырнул полевой журнал вниз, туда, где гусеницы мегаагрегата сползали с направляющих платформы. Клубы черного дыма стали вырываться из выхлопной трубы, когда оператор поддал газу, ускоряя подачу топлива к двигателю, и циклопический агрегат начал забираться вверх, кроша костяные ступени. Правая гусеница наехала на полевой журнал Мэзера и разорвала в клочья.

Боумен некоторое время понаблюдал, чтобы удостовериться в соответствии технических данных этого комбайна его способности идти вверх по уклону. Когда машина достигла уровня бывшей городской площади и её передняя часть обрушилась на мозаичные плитки, с треском разламывая их, Боумен дал указание оператору остановиться и выйти, и сам забрался в кабину управления. Экран контроля подсвечивался зеленым по черному фону, показывая сетку, привязанную к ярким точкам: сигналам транспондеров, к счастью, расставленных Мэзером перед тем, как он одичал или «забушился» – словечко одного австралийского поисковика.

Все радиосигналы поступали чётко. Боумен выставил управление на автомат, спустился из кабины и с удовлетворением наблюдал, как огромная машина ориентируется и приступает к выполнению задания. Агрегат подполз к ближайшему от ступеней припортовой лестницы зданию, обрушил его подвешенным на тяжелой цепи сферическим молотом и начал перемалывать переднюю стену в массу из костной муки и мелкой крошки.

– Замечательно, – сказал бригадир своим людям, перекрикивая шум комбайна. – Подгоните джип прямо сюда. Хорошо бы вернуться на базу, пока еще не слишком темно. Первая порция выпивки – за мной.

Когда все уже сели в джип, Боумен послал за Мэзером, но того на месте уже не было.


Книги с серебряными страницами были на самом деле, как Мэзер теперь понял, не совсем книгами. Иероглифические завитки предназначались не для марсианских глаз, а для марсианских пальцев. Когда вы пробегали по этим страницам кончиками пальцев вдоль волнистых линий, к вам в виде мыслеобразов приходили не слова текста, а музыка. Она возникала в голове и звучала там сама по себе, пока вы легко касались книжных страниц: там были представлены все музыкальные и песенные жанры – от танцевальных мелодий до мягких лирических баллад, от гимнов до песен-посвящений, но все они были проникнуты упоительной меланхоличностью, которая стала для него сутью Марса.

В ясные минуты он размышлял над смыслом баланса и контраста противоположностей, присущего вселенской встрече марсиан и землян. Одна раса затухает и растворяется в пурпурных сумерках, тогда как другая устремляется в наступающий светлый день.

На фоне музыки до него донеслись голоса: Боумен и кто-то ещё звали его по имени. Он испытал досаду. Когда джип отъехал, ему казалось, что его больше не будут разыскивать, а по возвращении на базу объявят без вести пропавшим и счастливо забудут. Людей, заблудившихся на Марсе, никогда потом не видели. Друзей среди шахтеров он так и не завел. Для всех для них он оставался гадким утенком.

Впрочем, забравшись в птичью пещеру и поразмышляв на эту тему, он понял – разработчики все равно обязаны были вернуться для перезапуска комбайна. На следующее утро после их отбытия на базу он выбрался из пещеры и перебросил главный пусковой включатель агрегата, остановив его. Машина застыла, прекратив поедание и переваривание в своем нутре дома, стоящего на полпути между гаванью и городскими воротами. Сухопутный левиафан продвинулся в своем деле весьма существенно. Земляне умели строить надежные машины.

Однако еще попадались книги, которые надо было собрать, некоторые другие вещи, оставленные марсианами: маски, немного детских игрушек, предметы одежды, чаша, по всей видимости вырезанная из природного алебастра. Ему захотелось все это перенести в пещеру. Но после того как он собрал все и вернулся перезапустить мегаагрегат, то понял, что не знает, как настроить его на работу с ориентацией по транспондерной сетке. Тогда он оставил его с включенным мотором при нейтральном положении трансмиссии, зная – Боумен прибудет на джипе снова запустить его в работу.

Он надеялся, что остановку в работе перерабатывающего комбайна сочтут вызванной технической причиной, но доносящиеся снаружи голоса подсказывали: бригадир не удовлетворился таким простым объяснением. Мэзер подполз к входной расщелине, ещё труднее различимой из-за веток колючего кустарника, которые он туда подтащил. Сам же он ясно видел Боумена и прочих. Они стояли на гряде холмов, сложив свои мозолистые ладони рупором, и звали его. У них были бинокли. А также ружья.

Его искали весь день, но Мэзер помнил навыки марсианского охотничьего искусства, полученные из мемо-видений – так он решил называть этот феномен, – и спокойно избегал поимки. Вечером люди из поисковой команды забрались в джип и укатили прочь через высохшее море. С холмов он мог видеть тянущийся за джипом плюмаж поднятой пыли, остающийся висеть в воздухе почти неподвижно, так медленно оседали частички мельчайшей пыли в условиях меньшей гравитации и при безветрии в марсианской атмосфере. Когда наступила полная темнота, он спустился в город. Он уже знал о схожести узоров инкрустированных линий на стенах домов и подобных начертаний на гранях куба. Но если последние были мемо-видениями общественных событий, то стены домов повествовали о частной жизни. Своего рода марсианские семейные альбомы.

Сначала ему представлялось необходимым окончательно вывести машину из строя, сохранив тем самым эти следы частной жизни с её теплой дружеской атмосферой. Но просмотрев несколько таких записей, он осознал их схожесть и повторяемость во многих деталях: воспоминания о рождениях и поминовениях, брачных союзах и помолвках, церемониях получения имени и о других принятых ритуалах инициации. И во всем ощущалась некая общая атмосфера мягкой грусти, которой были проникнуты все встречи и собрания. Утраты чего-то важного. Эти видеозаписи относились не к поре расцвета марсианского общества, они отражали конечную стадию его существования. Перед тем как марсиане собрались в дорогу и покинули навсегда эти места, не затворив за собой дверей.


Ред Боумен не мог успокоиться. На нем лежала ответственность за выполнение производственного плана. Простой автоматизированного комплекса по вине безумного Мэзера, злонамеренно нарушившего его систему управления, ставил под угрозу шансы руководителя команды на получение приличного бонуса, полагающегося за доставку гружённых костной мукой трейлеров к установленному сроку. Поэтому, когда джип отъехал уже довольно далеко по дну высохшего моря, он вышел и, отправив машину на базу с другим работником, побрёл в обратном направлении по осыпающемуся следу в лёссовой пыли к костяному городу.

Ночь наступила быстрее, чем он успел туда добраться, но временами белеющие башни ярко высвечивались снопами искр и вспышками, когда комбайн, напрямик прокладывающий свой курс через стены домов, натыкался на что-то металлическое. Но даже будь он слепой, Боумен мог бы найти верный путь к городу по звуку работающего дизельного мотора или по резкому запаху его выхлопных газов.

Он поднялся по припортовой лестнице и пересек площадь. Изображения морских чудищ почти полностью скололись гусеницами агрегата. Рокотание механического монстра притихло, так как он разворачивался в дальнем углу своего запрограммированного курса, скрытый ещё стоящими домами. Боумен использовал это затишье, стараясь уловить звуки присутствия и перемещений Мэзера в городе. Довольно скоро он что-то услышал. Сначала он подумал, что это ветер завывает под козырьками крыш. Но никакого ветра не было, и марсианские крыши совсем плоские и не выдаются за стены. Он направился в сторону, откуда шли звуки. Они исходили из большого здания с другой стороны площади, до которого мегаагрегат еще не добрался за эти пару дней.

Дверь в этом общественном здании была бронзовой с изображенными на ней текучими и летучими письменами, на которые Боумен не желал даже и смотреть, они напоминали ему змей, а змеи, в свою очередь, напоминали ему дьявола. Иногда ему было интересно: не заключил ли Создатель с дьяволом сделки, что Бог будет править на Земле, а дьявол на Марсе.

Он тихо вошел, проскользнул через дверь с фонариком наготове в левой руке и пистолетом в правой. Он не желал бы, на самом деле, чтобы дело дошло до стрельбы, но все слышали истории о людях из первых экспедиций, которые сходили с ума и убивали своих товарищей по команде. Боумен подозревал в Мэзере этого, археолога, что ли, – в общем, какого-то «олога», точно, – который слетел с катушек от слишком тесного общения с марсианской дьявольщиной.

Звук послышался снова, стонущий и заунывный, нотой без слов. «Похоже на мяуканье кота, – подумал Боумен, – вроде как над пойманной мышью». Коты ему тоже не нравились. Убивать ему не хотелось, но если уж действительно окажется необходимым, всё должно пройти чисто.

Он мог неясно в полумраке видеть общее расположение: большой объем свободного пространства, сиденья или ступеньки, которые спускались сужающимися кругами, что-то массивное белое в нижней части. Звук доносился с противоположной стороны этого массива, теперь уже явственней и громче, поскольку Боумен находился внутри помещения, и странное подвывание окружало его со всех сторон приглушенным эхом. Волосы на затылке и на руках сами по себе поднялись дыбом. Большой палец автоматически скользнул по предохранителю, проверить готовность оружия к стрельбе.

Он тихо двинулся мелкими шагами по окружности верхнего уровня амфитеатра. На фоне чего-то белого он разглядел тёмный силуэт примерно на уровне средних рядов. Он навел пистолет и нажал большим пальцем на кнопку фонарика.

На одном из рядов сидел марсианин, одетый в накидку из металлизированной ткани, которая неярко поблескивала в луче фонарика. Всю голову закрывала серебряная шлемоподобная маска, черты которой были подчёркнуты золотом: тонкие брови высоко подняты, рот округлен в выражении неизменного, навсегда застывшего удивления. Боумен не мог ясно разглядеть глаза за узкими прорезями в маске, но фигура явно не удостоила его взглядом, который упирался в грань расположенного перед ним куба.

Землянин поводил фонариком по силуэту сидящего существа. Он смог рассмотреть руки, пять пальцев вместо шести. Из-под накидки выглядывали отвороты голубых джинсов и поцарапанные ботинки, какие носили все работники компании «Нью-Арес».

– Мэзер! – громко окликнул Боумен. Человек в марсианском убранстве никак не отреагировал на звук. Бригадир двинулся на неуправляемого отщепенца, удерживая его в луче света с пистолетом позади и чуть сбоку от фонарика.

– Мэзер!

Голова в маске не повернулась, и в позе ничего не изменилось. Боумен стал вплотную позади Мэзера и толкнул его в плечо стволом пистолета.

– Очнись!

Опять никакой реакции. Боумен положил фонарик на следующее, более высокое сиденье, чтобы он по-прежнему освещал неподвижно застывшую фигуру. Затем согнутыми пальцами подцепил край одетой на голову маски и попробовал сдернуть ее.


Марсианские воины на марше продвигались к полю битвы блестящими издалека ротами по 144 бойца в каждой. Шесть рот составляли батальон численностью 864 бойцов. У них были щиты из кованой бронзы, которые хорошо сочетались с их отполированными доспехами и ружьями, способными изрыгать на противника потоки металлических насекомых которые при встрече с живой плотью буравили её насквозь. По флангам и в боевом охранении впереди резво перемещались электропауки, ростом примерно по колено бойцам, и пощелкивание их суставчатых сочленений сливалось в постоянный стрёкот.

Шесть батальонов вышли из костяных ворот Айпсли, почти весь мужской состав населения города. Они отправились навстречу хакцам по дороге вдоль моря и к полудню прибыли к назначенному полю сражения. В этом месте холмы расступились, уступая простор прибрежной равнине. Воины построились в боевой порядок – четыре батальона впереди, два в резерве – и присели в ожидании противника.

Армия хакцев подошла с опозданием, справедливо заработав насмешки со стороны айпслийцев. Им навстречу понеслись вопросы: неужели у них нашлись дела неотложнее битвы, или их постели были сегодня слишком уютны, или жены слишком ласковы?

Хакцы отвечали, выкрикивая свои издевки, относящиеся к прошлым сражениям, в которых айпслийцы не добились желаемого. Затем герольды вышли встретиться в центре поля для переговоров о порядке сражения. Как обычно, вначале бились единоборцы, затем малыми группами. Первый батальон айпслийцев пылал желанием отыграться; было чувство, что исход сражения прошлого года решился в основном состоянием поля битвы – накануне ночью шел дождь, – а не искусностью в военном деле.

Первыми сражались молодые воины с максимально легким вооружением. Затем пошли в бой бойцы средних рангов, парами и четверками. Айпслийцы держались хорошо, всего два убитых и один тяжелораненый, в то время как нескольких хакцев уже унесли с поля боя. Общее настроение в рядах воюющих склонялось к решительному генеральному сражению в этот же день.

Подошло время перерыва на ланч, во время которого проводились паучьи бои. Хакцы и айпслийцы делали ставки друг против друга на исход поединков, герольды принимали их ставки и выдавали выигрыши победителям. Затем наступило время индивидуальных турниров.

Фред Мэзер видел себя верховным айпслийским воином, в броне своего великого прапрапрадеда из бронзовых полос, покрытых сверху отполированным сплавом золота с серебром – электрона. И когда во второй половине дня горны подали сигнал, он подхватил свое длинное копье с навитым на черное древко упрочняющим прутком. Он считал ниже своего достоинства сражаться со щитом.

Когда он вышел перед строем с поднятым над головой копьем, громкий гул одобрения поднялся над батальонами айпслийцев. Он широкими шагами прошествовал к середине поля боя, наблюдая, как лучший боец хакцев направляется ему навстречу. В отличие от прошлого года, его оппонент выбрал из оружия лишь электрический меч. Это, должно быть, какой-то известный исторический турнир, подумал Мэзер. На следующий год, вероятно, об этом дне сложат песни.

Он не уставал удивляться ощущению присутствия двух личностей в одном сознании. Марсианские мемо-видения были наподобие документально-исторических драм, виденных им по телевизору дома на Земле, где актеры исполняли роли исторических деятелей, с той лишь разницей, что здесь зритель занимал место актера. Его волновал вначале вопрос: не подобен ли получаемый таким путем опыт тому, который давала художественная литература читателям книг прежде, до очищения от ненужных ресурсов в мире?

Сейчас же Мэзер-воитель размеренными широкими шагами приближался к ожидающим его на месте ристалища герольдам. Он поставил копье острием кверху и сдвинул шлем на макушку своей длинной вытянутой головы. Вышедший ему навстречу уткнул свой меч острием в дерн и откинул назад свое забрало. Его золотые глаза смотрели без тени страха.

Первый герольд запел традиционную песню. Услышав начало последней строфы песни, Мэзер быстро и твердо взялся за древко копья, медленно вздохнул и надвинул свой шлем. Далее он изготовился и стал в боевую стойку. Меченосец тоже опустил забрало и поднял свой клинок.


Боумен решительно потянул маску-шлем с целью увидеть лицо психа, но маска сидела слишком плотно и не снялась до конца. Глаза Мэзера в свете фонарика выглядели широкими и опалесцирующими. В какое-то мгновение они отчетливо показались золотистыми, но бригадир отнес это на счет отражений матовых костяных стен в чрезвычайно расширенных зрачках человека.

Мэзер моргнул раз, потом через мгновение ещё два раза.

– Очнись, тебе говорят! – сказал Боумен и еще раз толкнул его пистолетом.

Археолог поднялся с сиденья и одним быстрым, неуловимо текучим движением повернулся к бригадиру. Тыльной стороной ладони он плавно отбил пистолет в сторону, тогда как его правая рука направилась Боумену в живот. Но удар не завершился контактом, и не только из-за того, что Боумен успел отпрянуть.

Мэзер посмотрел на свою правую руку, словно удивляясь чему-то. По тому, как он её держал, сначала у Боумена возникло впечатление о каком-то зажатом в ней предмете – может, Мэзер имел какие-то невидимые лезвия, которыми он хотел его достать? Но по тому, как он моргал, Боумен понял – у полоумного видения.

Почему-то именно это рассердило Боумена больше всего прочего. Никуда не годилось, чтобы от помешательства заучившегося мальчишки зависела судьба бонуса Боумена, который даст ему шанс обустроиться на Марсе как следует, обзавестись домом и собственным делом. Он был готов к трудной работе во имя достижения цели, и не фантазеру-чернокнижнику отбирать у него заслуженную награду.

Он сделал шаг вперед и наотмашь нанес удар Мэзеру сбоку по голове стволом пистолета. Но вреда это ему не причинило. Сталь столкнулась с неясным ровным сиянием защитной маски, закрывающей голову Мэзера. В результате раздалось мелодичное звучание чистой ноты, и шлем, по всей видимости, поглотил энергию и импульс удара. Мэзер едва ли почувствовал его.

Но все же что-то изменилось. Археолог моргнул снова, и сейчас, скорее всего, в первый раз на самом деле увидел перед собой бригадира. Он снова посмотрел на свою правую руку, охватившую пустой воздух, затем потряс головой, как будто выходя из забытья.

– Ты пойдешь со мной, – сказал Боумен. Он поднял пистолет и, чтобы сумасшедший не сомневался в результатах неповиновения, большим пальцем взвел ударник пистолета.

Плечи Мэзера опустились. Он взялся обеими руками за плотно одетую серебряную маску-шлем и точным движением, с поворотом, снял ее. Опуская её перед собой, он пристально и с грустью посмотрел на её полированную украшенную поверхность со взглядом вечного удивления, сейчас обращенного к нему. Когда же Боумен произнес «двигай», Мэзер запустил сим металлическим предметом прямо в лицо бригадиру.

Боумен отшатнулся, из носа обильно закапала кровь. Ему не удалось устоять на ногах, и он упал на сиденье позади, сильно ударившись локтем вооруженной руки. Пистолет выбило, и тот грохнулся на костяной пол у его ног, радовало, что недалеко. Но пока Боумен вновь вооружался и беспорядочно светил по секторам во все стороны, прошло некоторое время, и он лишь успел заметить, как Мэзер в развевающейся знаменем марсианской накидке мелькнул у выхода на площадь.

Он выслеживал психа всю ночь, с фонариком и пистолетом наготове, настроившись стрелять при малейшем признаке появления Мэзера. Но марсианский невыразительный рассвет застал его по-прежнему в полном одиночестве.


Механический мегаагрегат крушил все подряд и сровнивал с землей дом за домом, улицу за улицей, заполняя свои бункеры прахом тысячелетия назад вымерших морских животных, исторгая кубические блоки золота и серебра, меди и бронзы, еще теплые после атомарной переплавки. Боумену не давала покоя мысль о Мэзере – вдруг он выйдет из своего тайного убежища, спустится с голубых холмов и попытается сорвать выполнение этой работы. Он снял людей с других проектов, раздал им оружие и поставил на охрану.

Постовые охранники сообщали о случаях наблюдения эпизодических вспышек отражения солнечного света чем-то металлическим в голубых холмах, но сумасшедший не предпринимал больше попыток помешать разрушению костяного города. В конце концов наступил день, когда автоматизированный комбайн погрузили на многоколесную платформу и подготовили к транспортировке по пыльному и гладкому, как стекло, дну высохшего моря к следующему местонахождению. Рабочая операция прошла без срывов и чрезвычайных происшествий.

Бонусу Реда Боумена снова ничего не угрожало. Боумену какое-то время не хватало одного человека в бригаде, но ему вскоре удалось её доукомплектовать опытным шахтером с навыками проходки твердых скальных пород, который прибыл на Марс с надеждой озолотиться среди этих безмолвных пустынных пространств, но ничего не нашел.

Бригадир лично проследил, как многоколесный транспортер медленно увозит механического левиафана, оставляя за собой висящую в воздухе полосу бледного пыльного следа. Затем он завел джип и проехался по свежим техногенным шрамам того места, где недавно стоял город. Никаких домов уже не было, так же как и покрытий улиц, вдоль которых эти дома стояли на протяжении тысяч лет. Агрегат содрал все, вплоть до утрамбованного грунта, а местами до красновато-коричневых марсианских скальных пород. После того как обнаружили первую урну, захороненную во внутреннем дворе, Боумен вызвал техника переустановить параметры автоматического контроля для более глубокого забора грунта. После этого машина вырыла множество золота, серебра и контейнеров из электрона, тем самым умножив практический выход драгоценных металлов при разработке на солидный процент. Компания «Нью-Арес» премировала Боумена поощрительным дополнительным бонусом за проявленную инициативу.

Он доехал до места, где раньше стояли ворота, и направил джип по полосе из белого щебня. На медленной скорости продвигался он по направлению к холмам, а затем дальше, по идущей на подъем дороге. При этом он внимательно смотрел по сторонам, надеясь увидеть блики, о которых упоминали охранники.

Холмы всегда вызывали у него чувство внутреннего содрогания. Они стояли, погруженные в безмолвие, как и древние города, но это было другое безмолвие. Города строили, конечно, не люди, но они создавались трудом существ, при всех их особенностях и отличиях в чём-то на землян похожих. Здесь же был Марс без всяких примесей. Ничем не связанный с человечеством, со времён зарождения планет. Люди могут прилетать сюда и возводить здесь свои постройки, но никогда не станут частью Марса. А те, кто попытается это сделать, вроде Мэзера, неизменно будет впадать в безумие.

Приблизительно так раздумывал Боумен, но перед тем как отправиться на очередное место тотального демонтажа, ему хотелось поговорить с единственным человеком, который мог это понять. Поэтому он заезжал дальше и выше в холмы, останавливаясь временами и постоянно вертя головой, пытаясь заметить яркий проблеск.

Уже под вечер он краешком глаза заметил что-то и повернул по направлению к пологому подъему, усыпанному валунами, за которыми он и заметил проблеск. Где-то на полпути до вершины холма группой стояло несколько высоких скал. Они могли иметь естественное происхождение, но могли быть и воздвигнуты здесь марсианами для каких-то их непонятных целей. Направив бинокль на это образование, он заметил движение в просвете между скал.

Он вышел из джипа и направился пешком к этому месту. Боумен держал ладони перед собой, показывая, что в них ничего нет.

– Мэзер! – позвал он. – Мы уходим! За тобой никто не вернётся!

Из-за скал отозвался странный голос, он казался тоньше в разреженной марсианской атмосфере и походил на звуки флейты, как если бы музыкальный инструмент заговорил человеческим голосом.

– Чего вы хотите?

– Я хотел только сказать пару слов на прощание, – ответил Боумен. Теперь он подошел ближе и с такого расстояния мог уже видеть детали через просветы в скалах. Он рассмотрел нечто серебряное с золотыми штрихами.

– Тебе ведь известно, – сказал он, – что маска по закону принадлежит горнодобывающей компании «Нью-Арес».

– Нет, – ответил голос – Мне неизвестно.

– Неважно, – произнес Боумен. – Мы все равно потом её получим, полагаю. После твоей естественной кончины.

На это ответа не последовало.

– По всему, ты скоро отдашь концы, – сказал Боумен, тяжело бредя вверх по склону. – Собственно, я не понимаю, как тебе удалось продержаться так долго без воды. Либо ты пробрался ночью и незаметно выкрал ее.

– Нет.

– Тогда каким образом?

Снова никакого ответа. Боумен наконец добрался до скал. Он мог еще чуть подробней рассмотреть Мэзера, мелькнувшего еще раз в просветах между скалами. На том была марсианская накидка и другая маска с изображением радостного изумления.

– Выйди, и мы поговорим, – сказал Боумен.

– О чем?

Бригадир пожал плечами.

– О том, что ты собираешься делать. Как собираешься жить.

– Разве вас это беспокоит? – ответил музыкальный голос.

– Немного. Послушай, сначала мне не нравилось иметь в команде такого, как ты. Я думал, ты не потянешь свои обязанности. Потом я опасался, ты расстроишь операцию и все сорвешь.

Боумен сделал небольшую паузу, чтобы дать собеседнику шанс ответить, и затем продолжил:

– Но раз ты перестал вмешиваться, ты уже больше не моя проблема. И теперь, когда мы сворачиваемся здесь, я могу себе позволить поинтересоваться, чего ты тут достигаешь.

Он снова сделал паузу, на этот раз подлиннее. Но она затягивалась до ощущения дискомфорта. Ему начало казаться, что эта тишина сейчас уже стоит не между ним и Мэзером, а между ним и этими холмами, между ним и Марсом.

Наконец человек за скалами произнес:

– Ничего не надо достигать.

– А что ты тогда делаешь?

– Делать ничего не надо. Ничего не поделаешь.

– Я не понимаю.

– Все уже было сделано, – ответил Мэзер. – В этом всё и дело. Вот что такое Марс.

– Всё равно не понимаю.

– Я знаю. – Стало как-то еще по-другому тихо, и затем, хотя Боумен не слышал ни малейшего звука шагов, мелодичный голос Мэзера донесся как будто совсем издалека. – Прощайте.

Землянин обошел кругом те скалы и прошёл ещё повыше. Никаких признаков присутствия кого бы то ни было. Он дважды громко позвал Мэзера по имени, но ответом было лишь безмолвие марсианских холмов.

Боумен вернулся к джипу. Он возвратился в базовый лагерь, затем занялся следующим местом разработки. Но уже годы спустя он иногда говорил людям: «Если вы задаёте вопрос, из этого еще не следует, что на него существует ответ».


По прошествии еще нескольких лет те края пересекал старатель; буры, кайла, лопаты и магнитометр постукивали о корпус его шагохода. Он заметил куб из белого камня, который автоматизированный комбайн в свое время обошел как не имеющую ценность пустую породу, и решил рассмотреть его поближе. У одной из сторон куба он обнаружил мумифицированное тело в марсианских одеждах на сиденье из марсианского железного дерева. На высохших коленях лежала серебряная маска.

Сначала старатель подумал, что наткнулся на настоящего марсианина, хотя и слышал об их тотальном исчезновении. Глаза ввели его в заблуждение: высохшие, круглые и обращенные к кубу, они издалека походили на золотые монеты.

Но маска была хороша. Старательский день прошёл не зря.

Дэвид Д. Левин

Дэвид Д. Левин всю свою жизнь был читателем фантастики, до тех пор, пока его не настиг кризис среднего возраста и он не взял отпуск со своей высокотехнологичной работы для того, чтобы стать слушателем писательского семинара Клэрион-Уэст в 2000 году. Первый его рассказ был принят к печати в 2001-м, а в 2002 году он стал победителем конкурса «Писатели будущего». Дважды номинировался на премию Джона Кэмпбелла (2003, 2004), а также на «Хьюго» (в 2004), а в 2006 удостоился «Хьюго» за рассказ «С дорожки на дорожку» («Tk Tk Tk»). В 2009 году сборник его рассказов «Космическая магия» («Space Magic») был награждён премией «Индевор». В 2010-м он провёл две недели на имитации марсианской базы в пустыне Юта, где отснял популярный слайд-проект, а блоги всех членов экипажа издал в виде книги «Марсианские дневники». Частично на этом «марсианском» опыте основана отмеченная вторым местом на мемориальном конкурсе Баена и таким же по результатам голосования читателей журнала «Эналог» в 2011 году повесть «Гражданин-астронавт». Дэвид с женой Кейт Юл живут в Портленде, шт. Орегон, и издают фэнзин «Бенто». Адрес его веб-сайта www.daviddlevine.com.

Он переносит нас на Марс способом, который, вероятно, никому в НАСА не приходил в голову…

Дэвид Д. Левин

Крушение «Марс Эдвенчер»

В Проклятой камере Ньюгейтской тюрьмы царила непроницаемая тьма. Уильям Кидд стоял на коленях; холод от каменных плит пробирал до костей. На истощавших запястьях и лодыжках свободно болтались тяжёлые железные кандалы; его кожа сильно саднила от постоянного соприкосновения с грубым металлом. При любой попытке устроиться поудобнее цепи начинали греметь.

Ко всему этому он привык, нечего и говорить. Непривычным был нарастающий шум в коридоре. Несомненно, кое-кто из заключённых предвкушал скорую казнь своего известного соседа.

– Тихо, вы! – крикнул или попытался крикнуть он. – Оставьте проклятого человека наедине с Господом Богом!

Вряд ли горлопаны услышали Кидда. Его грубый ирландский выговор сейчас звучал не громче шепота. А ведь когда-то этот мощный голос легко перекрывал шум бури и далеко разносился по просторам открытого океана. И всё же, почти мгновенно, всякое веселье улеглось.

Раздался скрип отпираемого замка.

Опять что-то новенькое. Лишь по распоряжению Британского Адмиралтейства и Парламента в камере Кидда появлялись гости. Этот полуночный визит был неслыханным. Да еще и в канун его казни…

Грохоча цепями, Кидд принял сидячее положение. Целый год он провёл в заключении, он устал, отчаялся и сомневался, что это надежда решила заглянуть в его темницу. Хороших вестей он не ждал. Быть может, политические причины вынудили членов палаты перенести казнь на первые часы после полуночи. Быть может, они намерились побрить его налысо или унизить как-нибудь еще, прежде чем препроводить на виселицу. Он давно уже понял: стараться понять перепады парламентских настроений ему не по силам.

Любые новости Кидд готов был встретить как мужчина. С невероятным усилием он попытался подняться на ноги. Дверь с грохотом отворилась, едва-едва он привстал на одно колено.

Тусклый, мерцающий свет факелов ослепил его. Он безуспешно попытался заслонить глаза. Двое крепких смотрителей помешали ему, заломив его руки за спину. Локти и запястья оказались обездвиженными новыми ледяными оковами. Новые цепи, шумно звеня, сползли к кольцам в каменном полу. Охранники заставили Кидда встать на колени, и в следующую минуту он уже не мог пошевелиться. Чья-то рука давила ему на затылок, не позволяя поднять глаз. Его что, обезглавят прямо здесь?

– З-заключенный обездвижен, милорд. – Голос принадлежал одному из самых отвратительных и жестоких смотрителей тюрьмы. Что могло довести этого человека до такого раболепства?

– Оставьте нас, – раздался резкий ледяной голос. Этот человек привык, чтобы ему подчинялись. Его акцент Кидд не смог определить. Голландский?

– Милорд?

– Оставьте нас. Наедине.

Смотритель громко сглотнул.

– Как прикажете, милорд, – прошептал он.

Давление на затылок прекратилось, и две пары ног прошаркали прочь из камеры. Секунду спустя с едва слышным скрипом закрылась дверь. Кидд и представить не мог, что ее можно закрыть так тихо.

Остался только один факел и звук чьего-то дыхания.

Кидд поднял голову.

Незнакомец был выше шести футов; темная мантия окутывала его с головы до ног, но не скрывала властной манеры держаться.

Он прикрывал нос вышитым платком, несомненно, смоченным в уксусе для того, чтобы перебить тюремное зловоние.

– Чем я заслужил такую честь, милорд? – прохрипел Кидд, пряча свой страх под маской ироничной вежливости.

Человек откинул капюшон.

– Разве удивительно, что покупатель прежде осматривает товар?

Кидд не сразу смог узнать орлиный профиль и горделивый взгляд темных глаз. Потом он выдохнул и понимающе кивнул. Прежде они никогда не встречались лично, но этот профиль он видел на тысячах монет.

– Ваше Величество, – прошептал он; в его груди вскипала холодная ярость.

Вильгельм III, Король Англии и Ирландии, а также Вильгельм II Шотландский, снова поднес платок к носу.

– Я пробуду здесь недолго, – глухо сказал он. – Даже такие ослы, как мои возлюбленные советники, вряд ли не заметят моего столь длительного отсутствия. Итак, мне следует сразу перейти к делу. – Он отвел платок в сторону, его темные глаза вперились в Кидда. – Я здесь, чтобы предложить тебе помилование.

Сперва Кидд не нашелся что ответить. Наверняка это только сон? Или жестокая шутка, с тем чтобы удвоить его страдания? В груди боролись злость, неверие и надежда.

– Ваше Величество? – смог вымолвить он.

– Ты меня слышал, – резко сказал король. – В свое время ты не подумал, что несешь, поэтому мой Парламент мечтает тебя повесить. Но я спасу твою грязную пиратскую шею от этой петли.

Теперь Кидд смотрел на короля в упор.

– Но я говорил только правду.

– Куда правде тягаться с политикой! Не будь у меня политического интереса, я никогда бы не сунулся к тебе в эту зловонную дыру.

Король вздохнул.

– От тебя одни проблемы, Кидд. Ты не пират, мы оба знаем это, но ты подпортил своим покровителям репутацию. Поэтому мои советники хотят твоей смерти. Твоя необузданная храбрость и проклятая честность снискали тебе много врагов. Скажи я публично хоть слово в твою защиту – и на поддержку вигов мне не стоит рассчитывать. Но, несмотря на все твои ошибки и все те слухи, что распустили твои враги, ты слишком хороший мореход, чтобы умереть на виселице. Итак, повторюсь, я пришел, чтобы предложить тебе помилование.

По его губам скользнула странная улыбка.

– Если ты примешь это помилование, тебе придется выполнить одно мое поручение. Быть может, ты и не захочешь спасения, когда узнаешь его суть и условия.

– Что за поручение и какие такие условия, – процедил Кидд сквозь стиснутые зубы, – могут заставить человека предпочесть виселицу королевскому помилованию?

Издевательская ухмылка расплылась еще шире. Это раздражало.

– Я желаю, чтобы ты набрал команду, снарядил и осуществил экспедицию на планету Марс.

Ярость вспыхнула в груди Кидда в ответ на бессердечную шутку короля, но он придержал язык и даже не позволил тени презрения промелькнуть на лице.

Благоразумие Кидду было в новинку. Если бы год назад его задержали по ложным, клеветническим обвинениям и предложили такой абсурд, он бы рвал и метал. Но несладкое время в заключении научило его осторожности.

Он помолчал, обдумывая предложение короля. Не похоже было, чтобы он шутил; безумным тоже не выглядел. Их век – новый век, время исследований, открытий и чудес. Новый Свет и Старый Свет изучены вдоль и поперек. Теперь люди ищут миров поновее. Небеса над всеми европейскими столицами заполнили воздушные шары, Дампьер успешно облетел Луну… Да, идея о полете на Марс звучала диковато, но совершенно невообразимой не была.

– Поручение мне понятно, – произнес Кидд, проглотив свой гнев. – Каковы условия?

– Primus, – король поднял палец, – никто не должен знать условий помилования, под страхом смертной казни. Secundus, ты будешь работать под командованием натуралиста Джона Секстона, подчиняться его приказам, служить ему верой и правдой и никогда не отходить от него дальше чем на сто шагов, пока экспедиция не завершится удачно, под страхом смертной казни. Tertius, ты будешь нести личную ответственность за безопасность упомянутого Секстона. Какая бы неприятность с ним ни приключилась, жизнью поплатишься ты.

Три поднятых пальца – три условия. Король скрестил руки на груди.

– С другой стороны, если тебе удастся каким-то образом вернуться в Лондон и вернуть Секстона в целости и невредимости, ты заслужишь королевскую признательность. Возможно, даже титул баронета.

Кидд задумался над словами короля гораздо серьезнее. Он оказался между молотом и наковальней: невыполнимая задача – безумная экспедиция, из которой он ли или любой другой человек вряд ли сможет вернуться, – или неизбежная смерть с восходом солнца. А решение он должен был принять, закованный в цепи в самой темной камере самой ужасной тюрьмы Англии.

И он расхохотался.

Грубый лающий смех вырвался из горла, опухшего от тюремной еды, тюремной воды и тюремного воздуха, его ежедневных спутников в течение целого года. Король отступил, поднеся к носу белый платок и будто страшась, что Кидд внезапно сможет разорвать цепи и кинуться на королевскую персону.

– Я принимаю ваше помилование, милорд – выдохнул Кидд, отсмеявшись. – Я никогда не отступаю перед вызовами судьбы.


Кидд неспешно шел вниз по Салисбери Корт, направляясь на встречу к Йелю, лавочнику, который должен был обеспечить его съестным, водой и снастями. Пять недель провел он вне тюремных стен, но все еще не мог привыкнуть идти просто так, без цепей, не натыкаясь на стену через каждые десять шагов, вдыхать чистый воздух, без примеси запахов нечистот тысячи заключенных.

Компанию ему составлял Секстон, тот самый натуралист. Тощий светлоглазый мужчина двадцати восьми лет – вдвое младше Кидда – мало того, что он был членом Королевского научного общества и читал лекции в Грешем-колледж, но к тому же изобрел новый метод проецирования сферической поверхности Земли на плоскость карты. Ко всему прочему он обнаружил два новых вида жуков, а его теории относительно межпланетного судостроения и навигации были, вероятно, очень высоко оценены лучшими умами его поколения.

Но при всем своем уме практичности у него было, как у голубя.

Кидд, хоть и набрался сил, все еще не мог обойтись без трости. Но даже ползком он, верно, двигался бы куда быстрее Секстона, который то и дело останавливался, чтобы поболтать с незнакомцами, с любопытством вглядеться в необычную каменную кладку и нацарапать какие-то заметки в маленьком блокноте. Этот человек был совсем как сорока: он кидался к блестящим предметам и шарахался из стороны в сторону, вспугнутый неизвестно чем.

Сперва Кидд думал, что секретное условие королевского помилования, которое принуждало его оставаться рядом с Секстоном, было необходимо, чтобы он, Кидд, не сбежал. Теперь же он уверился в том, что на самом-то деле он должен был следить, чтобы Секстон не попал под колеса экипажей, не свалился в канал, а то и напоминать ему не забывать дышать.

– Прошу вас, доктор Секстон, – Кидд окликнул его через плечо, – мы уже опаздываем, а мистер Йель занятой человек.

– Минутку, мистер Кидд, – ответил Секстон, склонившийся над ростком, пробивающимся в трещине меж двух каменных плит фундамента здания, мимо которого они проходили.

– Капитан Кидд, – пробормотал он себе под нос. Он больше не пытался поправлять Секстона вслух, но эта оговорка раздражала, особенно на фоне того, как настойчиво Секстон следил, чтобы все величали его доктором.


– Это корабль? – спросил Эдмондс, давний морской товарищ Кидда.

– О да, – ответил Кидд.

Старый седой моряк долго стоял в молчании, оценивая намётанным глазом маленький кораблик, подпрыгивающий на волнах Темзы. Эдмондс горячо откликнулся на предложение Кидда стать рулевым; они вместе служили на «Святой Розе», и Кидд доверил бы ему свою жизнь.

– Из всех кораблей, на которых я служил, этот – самый странный, – наконец изрек Эдмондс.

– И не поспоришь, – кивнул на это Кидд.

Корабль был крошечным, едва ли семидесяти футов от носа до кормы, и вмещал команду всего лишь из шестидесяти человек. Он выглядел не просто маленьким, но каким-то… тонким. Для того чтобы он стал легче, сделали все возможное: деревянные экраны между перегородками заменили ротанговыми, резные перила – обычными веревками, а для люков использовали холст. Новаторство на этом не заканчивалось: многие изменения не были видны на первый взгляд. Например, Кидд знал, что палубные доски на этом корабле были вдвое тоньше обычных.

– Весла, серьезно? – спросил Эдмондс, указывая на ряд уключин[3] по бортам. – В наши дни?

Кидд упрямо сжал челюсти.

– Без них я не поплыву. Ветер и волны – ненадежные товарищи, а вот на матроса на веслах рассчитывать можно: он выведет корабль из беды. Гребля спасала мою шкуру не раз.

Вот только весла для этих уключин сделаны, чтобы загребать воздух, а не воду; но об этом он умолчал. Секстон спроектировал их под руководством Кидда. Впрочем, их маленький странный корабль целиком был построен из теории, и оставалось только надеяться, что эти весла и прочие непроверенные штуки оправдают ожидания Кидда.

Эдмондс перестал оценивать корабль и повернулся к Кидду с вопросом во взгляде.

– Так ты думаешь, он и в самом деле пойдет?

Кидд кивнул.

– Не спорю, корабль странный, но на то есть свои причины. Если ты со мной – я расскажу, в чем дело.

– Да-да, но ты ему доверяешь?

Установилось долгое молчание.

Мнение Кидда было совершенно неважным. Условия помилования связали его с этим путешествием и с Секстоном, а прочие причины и обстоятельства отошли на второй план. И все же он чувствовал, что его старый товарищ заслуживает честного ответа.

Поначалу многие задумки Секстона казались совершенным безумием, но он был человеком невероятного ума; если Кидду удавалось проследить за ходом его мысли, он видел, что логика ученого неопровержима. Больше того на королевские деньги Кидд разгулялся, а потому корабль строили лучшие мастера, а использовали они лучшие материалы. Капитан чутко следил за процессом. Если бы только он мог собрать целую команду таких же людей, как Эдмондс…

– Я доверяю этому кораблю настолько, что готов отправиться на нем сам, – сказал Кидд. – Это будет долгое, долгое путешествие. По крайней мере, в милях… – едва слышно добавил он, хотя, по теории Секстона, дорога должна была занять всего два месяца в общей сложности. Они не планировали приземления на Марс, только внешнее исследование для позднейшей экспедиции.

На одно долгое мгновение Эдмондс поджал губы, а потом с решительным кивком протянул руки.

– Если он достаточно хорош для капитана Кидда, он достаточно хорош и для меня.

С неподдельной радостью Кидд пожал руки Эдмондса.

– Добро пожаловать на борт, мистер Эдмондс. Добро пожаловать на борт «Марс Эдвенчер».


Кидд заслонил глаза от восходящего солнца. Он проверял причудливые снасти корабля и старался не обращать внимания на гул толпы на причале. Кидд предупреждал короля, что слухи поползут, как только он соберет команду, и как в воду глядел: последние несколько недель люди только и говорили о странном корабле, его загадочной миссии и капитане с дурной славой. Всем хотелось знать больше. Но Кидд велел своим людям держать рот на замке, а Секстон занимался планами и чертежами, так что правды просочилось очень мало. На закате прошлого дня они начали надувать огромные воздушные шары: слух об этом распространился почти мгновенно и собрал на пристани толпу зевак.

Вскоре секрет «Марс Эдвенчер» будет известен всем.

Над маленьким корабликом подпрыгивали и опускались девять громадных шаров. Девять упругих белых сфер из прекрасного китайского шелка наполнились нагретым воздухом: в свете уходящего солнца они сияли, точно жемчужины. Темза тянула его в одну сторону, небо – в другую; это противостояние рождало слабое, беспокойное движение, доселе Кидду незнакомое. Секстон уверял, что ход корабля выровняется, когда они окажутся в воздухе.

– Закрепите вон ту опору, эй! – махнул рукой Кидд. Боцман повторил его приказ, и двое матросов вскарабкались на большой клубок сетей, который связывал шары, чтобы исправить указанный недостаток. Длинные канаты, которыми шары привязывались к кораблю, только назывались опорами. Чтобы описать все новое на этом корабле, пришлось бы составить целый словарь, поэтому команда пользовалась привычными морскими словечками. Все лучше, чем латынь, на которой настаивал Секстон.

Легок на помине.

– Мы почти готовы к отправлению, да? – сказал он; он переводил взгляд с одного предмета на другой. – Мы должны взлететь с восходом солнца, иначе подъемная сила будет недостаточной.

– Почти готовы… – ответил Кидд, обращая внимание на толпу. – Мы ждем только… А, вот и он.

Подобно волнам Красного моря, толпа разошлась, пропуская свиту ярко разодетых джентльменов в париках, среди которых, как Моисей, вышагивал король. Новость быстро распространилась; словно круги по воде, по толпе стали расходиться поклоны.

– Приветствую вас, мои верноподданные! – произнес король, когда стих гомон, вызванный его появлением. – Я принес вам добрую весть! В этот знаменательный день для Англии начинается новая эра исследований и открытий! Сегодня мой натурфилософ, Джон Секстон, вместе с храброй командой тщательно подобранных людей отправится в самое невероятное путешествие… в экспедицию на планету Марс!

Поднялся неописуемый шум: ахи-охи, ехидные восклицания раздались в ответ на слова короля. Больше всех удивились матросы, многие из которых до последнего не верили откровениям Кидда и понимающе перемигивались; они были уверены, что уж истинная цель путешествия откроется позже.

Кидд внутренне оскорбился, когда его представили лишь одним из «команды Секстона». Он тихо передал несколько команд боцману.

– Будет сделано, сэр, – ответил боцман и поспешил передать приказ остальным.

Кидд понял, что король захотел отгородиться от дурной славы хоть и помилованного, но все же пирата. Это задело его, и он не собирался спускать дело на тормозах.

Если Его Величество хочет знаменательный день, он его получит.

Король все вещал и вещал для толпы всякий вздор, пока Секстон наблюдал за восходящим солнцем, прикрывая глаза рукой.

– Мы теряем слишком много времени! – прошептал он Кидду.

– Терпение, – ответил тот.

Вернулся боцман.

– Все готово, – пробормотал он на ухо капитану.

Кидд усмехнулся.

– По моему сигналу.

– Это изумительный день для Англии, – декламировал король, – и для почтенной Оранско-Нассауской династии…

Кидд вдоволь наслушался королевского самовосхваления. Он развернулся и рявкнул:

– Сбросить балласт!

Одним согласованным движением со всех четырёх сторон моряки скинули швартовы, удерживающие корабль на воде. В качестве балласта они использовали воду из Темзы (что куда практичнее обычных камней); теперь же тысячи галлонов воды с шумом возвращались обратно в реку.

С сильным толчком, от которого желудок Кидда провалился куда-то в ботинки, «Марс Эдвенчер» рванулся в небо.

Реакция толпы была настолько бурной, что предыдущий взрыв эмоций показался жалким шепотом. Возгласы удивления и восхищения вырвались из тысяч глоток; тысячи шляп взметнулись в воздух, а плащами и рубахами размахивали, как знаменами.

Среди этого волнения выделялось лицо короля, преисполненное ярости и восхищения.

Кидд отсалютовал своей шляпой.

– Увидимся через два месяца, малыш Билли, – едва слышно пробормотал он с широченной улыбкой на лице. – Вероломный ты ублюдок.


Кидд стоял у леера, который на обычном корабле был бы гакабортом; его слегка тошнило.

Все мореходные инстинкты подсказывали ему, что корабль был совершенно устойчив. Он шел по ветру под огромными шарами, а на палубе не было ни ветерка. Секстон сверился со своими приборами и убеждал Кидда, что все идет хорошо, но тот все равно тревожился.

С невообразимой высоты перед ним простирался огромный земной шар: он был похож на стеклянный шарик, в котором на фоне темных небес кружились синь и белизна. Казалось, стоит ему раскинуть руки, как он сможет охватить всю земную ширь.

Они уже взлетели настолько высоко, что открывающийся вид больше не ужасал: теперь интерес возобладал над страхом.

Секстон стоял рядом, глядя в свою подзорную трубу. Кидд придвинулся к нему.

– Доктор Секстон, – сказал он очень тихо, так, чтобы никто из матросов не смог его услышать. – Должен признаться: мне не по себе. Я преодолевал шторма, сражался с пиратами, сталкивался со смертью лицом к лицу, но впервые за все годы в море я чувствую такой трепет. У меня кружится голова и земля уходит из-под ног. Мало того, квотермастер[4] сказал, что с ним все то же самое. Может, это потому, что мы забрались так высоко?

Секстон сложил подзорную трубу.

– Это не что иное, как снижение земного притяжения.

Он был слишком уж умен и частенько переходил на латынь, сам того не замечая.

– А каково лечение? Кровопускание? Рвотное?

– Боюсь, что нет, – рассмеялся Секстон. – Это не болезнь, а естественное следствие того, что мы удаляемся от Земли. Данный феномен был предсказан Ньютоном и подтвержден Галлеем при его первой попытке слетать на Луну. Чем дальше мы удаляемся от родной атмосферы, тем сила притяжения – говоря простым языком, наш вес – становится меньше и меньше. Сейчас мы уже весим на три четверти меньше, чем весили дома. – Натуралист подпрыгнул на мысочках, и капитан заметил, что его парик едва-едва касается макушки.

Кидд тоже подпрыгнул и с удивлением обнаружил, что совсем небольшое усилие подняло его на несколько дюймов в воздух.

– Прежде чем кончится день, – продолжал Секстон, – мы выйдем из земной сферы в межпланетную атмосферу. Там мы будем находиться в состоянии свободного падения и чувствовать себя так, будто мы вовсе ничего не весим. Тогда-то мы сможем отцепить воздушные шары и продолжить плавание без них.

Секстон мог объяснять этот феномен сотни раз, но Кидд так и не смог бы до конца постичь его сути. Но сейчас он едва ощущал свои сто восемьдесят фунтов и, кажется, начинал понимать. Он снова легко подпрыгнул, чувствуя, как завис в воздухе, прежде чем его ботинки коснулись палубы.

– А, ясно, – сказал он.

Пока Кидд прыгал, Секстон возобновил свои наблюдения в подзорную трубу.

– Ну разумеется, – произнес он, глядя в свой прибор, – мы вначале должны пересечь границу планетарной атмосферы, которая вращается вместе с Землей, а затем межпланетной атмосферы, которая окружает Солнце. – Он сложил трубу. – Вероятно, нас немного потрясет.


– И это ты называешь немного? – крикнул Кидд на ухо Секстону.

Чтобы спасти свою жизнь, эти двое цеплялись за румпель, который регулировал огромный корабельный штурвал. Не держаться было невозможно: только это позволяло удерживать корабль на заданном курсе и давало путешественникам точку опоры, иначе бы их неизбежно сдуло за борт, где они сгинули бы в необъятных воздушных просторах. Они потеряли так двоих, прежде чем Кидд успел скомандовать матросам привязать себя к мачтам.

Корабль головокружительно несся сквозь воздух, омываемый проливными дождями, швыряемый туда-сюда своенравными ветрами, которые дули со всех сторон света, сверху, снизу. Даже Кидд, который пережил шторм в Баб-эль-Мандебском проливе без малейших признаков морской болезни, сейчас оставил весь свой ужин за бортом.

– Я понятия не имел! – проорал Секстон. – Ни Галлей, ни Дампьер не предполагали ничего подобного!

– Да чтоб им пусто было, черт возьми! – выругался Кидд. Даже капитанская сноровка не могла им помочь; как бы он ни ставил паруса, корабль шатался и кружился, как спятивший пьяница.

Никогда в своей жизни Кидд не чувствовал себя столь беспомощным. Повсюду были штормовые облака; стрелка компаса беспорядочно вертелась. Все смешалось: где верх, где низ – не разобрать.

– Как нам выбраться из этого хаоса? – спросил он у Секстона.

– Найти просвет и двигаться туда!

По теории Секстона, вести корабль с воздушным штурвалом было проще простого; но, к сожалению, это осталось лишь теорией. На практике же – из-за любых махинаций со штурвалом их судно выделывало головокружительные виражи, грозя оставить команду за бортом.

Прошла вечность, вечность в моряцком аду непрекращающегося, вездесущего ветра и молний, прежде чем по правому борту появился небольшой просвет. Хоть Кидд и Секстон прочно заклинили штурвал налево, а моряки работали споро и умело, лишь очередная воздушная бочка стала им наградой.

– Богом проклятая погода! – крикнул Кидд.

– Не поминайте имя Божье всуе, – отреагировал Секстон. – Веруйте в Него, и Он поможет. – И он указал на просвет.

Показалось еще одно пятно чистого голубого неба. В ту же минуту с левой стороны подул ветер, подталкивая туда корабль.

Кидда охватило воодушевление.

– Поднять грот! – крикнул он. – На брасы, левые!

Боцман, привязавший себя к кормовой мачте, уставился на Кидда так, будто сомневался в здравости его рассудка. Когда начинался шторм, они (как требовал того давний морской обычай) убрали все паруса и воздушные шары, встречая его голыми мачтами. Так они смогли сохранить паруса. С того момента они подняли лишь самый минимум, чтобы контролировать корабль; теперь же Кидд хотел поднять главный парус, чтобы поймать как можно больше ветра.

– Пошевеливайтесь! – настойчиво повторил он, подгоняя команду.

– Есть, капитан! – ответил боцман. Он и другие моряки отвязали себя и осторожно, перехватывая ванты[5], взобрались на грот-мачту. Только усердие, сноровка и храбрость, приобретенные за десятки лет, позволили им развернуть все паруса и установить их так, чтобы полностью поймать ветер слева.

Как только паруса были расправлены, порывистый ветер наполнил их. Даже сквозь шум был ясно различим страшный звук рвущейся парусины. Но корабль накренился под ногами Кидда, направляясь прямо к голубому просвету. В море подобный маневр был неосуществим, но под ними был только воздух, а значит, правила игры полностью изменились.

– Поднять все паруса! – скомандовал Кидд. – На брасы, левые! Живо! – При благоприятном ветре такая уловка могла сработать, иди они на всех парусах полным ходом.

Подчиняясь приказу, команда расправляла один мокрый парус за другим. Стоило новому парусу подняться, как корабль начинал лететь вперед все стремительнее.

Штормовой ветер кренил корабль на правый борт так сильно, что киль уже смотрел ему навстречу.

Кидд и Секстон по-прежнему крепко держались за снасти, ведь корабль почти лежал; но земное притяжение почти отпустило его, поэтому за борт никто не падал.

Голубой просвет неба был уже над грот-мачтой и становился все ближе.

И вот корабль прорвался, оказавшись в голубом чистом воздухе. Позади остался шторм, этот пугающий шар молний и темных облаков.

– Спасибо тебе, Господи, за бывалых моряков! – вскричал Кидд.

* * *

Кидд, Секстон, Эдмондс и корабельный плотник парили в воздухе над правым бортом корабля, вокруг лодыжки каждого был привязан трос, чтобы не дать им улететь. Они попали в шторм три недели назад, но на своем пути не раз замечали в стороне похожие темные скопления бурлящих облаков. Кидд с Секстоном все время спорили, как лучше подготовиться к новому шторму, в который они рано или поздно попадут.

Между сухими моллюсками и следами от корабельного червя на корпусе плотник мелом начертил большой белый крест.

– Вот тут, капитан, – ежели вы уверены…

Ни малейшей уверенности у Кидда не было. Исподлобья он глянул на Секстона.

– Это безумие. Рубить дыры в корпусе?

– Это единственный способ. – Секстон хмуро смотрел в ответ.

Все три недели межпланетная атмосфера забавлялась с кораблем, как хотела: меняющийся ветер швырял его из стороны в сторону, заваливая то на один, то на другой борт. Они привязывались сами, закрепляли инвентарь, но все напрасно: корабль вел себя непредсказуемо, и многие матросы получили травмы (благо, что не оказались за бортом). Кидду удалось приноровиться к новым условиям, хотя ему продолжало казаться, что при всяком удобном случае корабль начинает брыкаться.

Секстон предложил новый неожиданный план: перенести грот-мачту и бизань-мачту с борта корабля на его корпус таким образом, чтобы они составили равностороннюю У с фок-мачтой, а паруса оказались бы поровну распределенными в вертикальном положении. Секстон полагал, что это позволит кораблю лететь навстречу главному ветру кормой, а не крениться на стороны; согласно его теории, вести такой корабль стало бы проще. Мачты под ватерлинией – такого история не видывала!

– Нам придется спилить мачты с кильсона![6] – возразил Кидд. – Мы никогда не сможем восстановить корабль!

Секстон примирительно поднял руки.

– Я обещаю, эта новая конструкция приведет корабль в баланс, – сказал он. – Все, что требуется от вас, – по возможности обезопасить мачты в их новом положении.

Чтобы закрепить мачты, Кидд и его люди должны были полностью обновить систему такелажа. Они работали бы без права на ошибку – запасных канатов не хватало. Окажись такелаж недостаточно прочным, чтобы удержать паруса под давлением ветра, – и мачты просто раздробят корпус. Он тряхнул головой.

– Не уверен, что это можно провернуть. Дайте мне время, черт побери! Может, мы научимся вести его в таком виде…

– Нет. Мы спорили достаточно. – Секстон скрестил руки на груди и сердито посмотрел вниз, туда, где рядом с корпусом плавал Кидд. – Нам нужно управлять кораблем уверенно и быстро, иначе в следующем шторме мы будем болтаться как неприкаянные или вовсе разобьемся в щепки.

– Это приказ? – Кидд попытался расслабить сжатые челюсти.

– Если необходимо.

Двое мужчин напряженно смотрели друг на друга несколько минут. Эдмондс и плотник переводили взгляд с капитана на философа и обратно.

Когда-то Кидд был капитаном своей судьбы. Теперь же он оказался в подчинении у тощего школяра с редкой бородкой, и эта перемена его раздражала.

И все же… Идеи Секстона до сих пор срабатывали без сбоев. Если им удастся выполнить эту миссию, то легенда о Кидде-путешественнике-на-Марс сможет затмить грязные слухи о Кидде-пирате.

Он наклонился, чтобы перекинуть трос с лодыжки на плечи, затянул петлю и оперся босыми ногами на шероховатый, высушенный корпус.

– Дайте мне топор, – сказал он плотнику. Получив требуемое, он прицелился и опустил топор на корпус.

Если кто-то мог убить корабль Кидда, то только он сам.


Марс мерцал в окуляре – тусклый, медного цвета шар. Когда солнечные лучи касались облаков, океанов и озер Земли, она вспыхивала и мерцала, подобно стеклу. Марс же выглядел матовым, как сухое, необработанное дерево. Мертвый мир.

Кидд убрал подзорную трубу, взглянув на приближающуюся планету невооруженным глазом. Диск Марса уже вырос до размеров ногтя большого пальца и продолжал приближаться день ото дня.

Кажется, их ждала увлекательная пора…

Катастрофа подкралась незаметно. «Марс Эдвенчер» покинул Лондон с запасами еды и воды на три месяца; этого должно было хватить на месяц больше, чем, по теории Секстона, могло продлиться их путешествие туда и обратно. Миновало уже примерно восемь недель, дольше, чем предполагалось, но после обновления конструкции корабля они научились-таки справляться с ним, поэтому диковинный план Секстона работал превосходно. На шестой неделе все согласились перейти на урезанный паек и прибавить ходу, чтобы вернуться быстрее.

Когда в первой бочке не оказалось воды, они списали это на случайность. Во второй и в третьей тоже не было ни капли. В голове Кидда зазвенел тревожный звонок. Они с квотермастером отправились в трюм проверить оставшиеся.

Почти треть из них были пусты. Даже на урезанном вдвое пайке им предстояло умереть от жажды раньше, чем вернуться в Лондон.

– Будь ты проклят, Йель! – прошипел Кидд, сдавливая в руках подзорную трубу будто шею лавочника. Больше, чем Йеля, Кидд проклинал самого себя. Он годами охотился на пиратов, его предали и покинули друзья, но и это не позволило ему усвоить урок: полагаться стоит только на себя.

Вдруг Секстон хлопнул его по плечу, прервав его думы.

– Не вините этого лавочника, – произнес он беспечно. – Он тут ни при чем.

– А кто при чем? – осведомился Кидд, стараясь сохранить остатки самообладания. – Либо он обманул меня – а значит, и короля, – либо он просто болван и не знает своего дела.

Секстон покачал головой.

– Прошлой ночью я понял, в чем причина. Те бочки были полны, когда мы загрузили их, но они же сделаны для земного климата. Заметили ли вы, какой сухой стала атмосфера?

– О да… – Кидд облизнул потрескавшиеся губы сухим, точно старая кожа, языком. По мере того как приближался Марс, воздух становился все холоднее и суше.

– Воздуху необходима влага, поэтому первым делом он высушил деревянные бочки, потом впитал в себя воду сквозь зазоры между досками. В следующий раз заделаем бочки воском или свинцом, чтобы предотвратить испарение.

– Следующий раз? – Кидд невесело рассмеялся. – Для нас уже не будет никакого «следующего раза». – Он обратил свой взгляд на пустой, безоблачный воздух и на мертвую сухую планету внизу. – Быть может, море таинственно и негостеприимно, но в нём порой встречаются острова с источниками и озёрами, полными свежей воды. В воздухе нет островов.

– Островов, может, и нет. Но здесь есть… каналы.

– Каналы? – Кидд озадаченно моргнул.

– Дайте вашу стекляшку. – Секстон взглянул на Марс через подзорную трубу капитана, потом вернул ее и указал на что-то. – Вон. Рядом с краем планеты.

Довольно долго Кидд не мог ничего разглядеть. Потом, поблескивая в рассеянном солнечном свете, возникло нечто, волнистое и расплывчатое, похожее на серебристые ниточки.

Кидд отстранил телескоп.

– Всего лишь миражи.

– Каналы, – настаивал Секстон. – Что там может быть, как не вода? Если бы корабль мог спуститься к ним и снова набрать высоту, мы бы спаслись.

И снова Кидд облизнул сухие губы, раздумывая. После чего повернулся к боцману.

– Отправляйся к плотнику. Передай ему: нам нужно нечто вроде ног, чтобы мы могли приземлиться на песок.


Теперь Марс маячил над носом корабля, пылающий красным светом и необъятный, словно купол собора Святого Петра на закате. Огненную сферу накрывала белоснежная верхушка Северного полюса. Эдмондс предложил приземлиться туда и растопить снег, но эту идею Секстон отверг. Он опасался, что полярный регион слишком холоден и их запасы угля попросту не позволят нагреть воздух до нужной температуры и снова взлететь. Вместо этого они летели на сорок градусов северной долготы, туда, где сходились несколько крупных каналов. Секстон поклялся, что увидел там в подзорную трубу признаки города; стареющие глаза Кидда ничего такого не заметили. В конце концов, шансы найти воду в таком канале куда выше.

Быть может, эти серебристые нити и правда каналы, полные пригодной для питья воды, а не странные марсианские источники неизвестно с чем. Быть может, у них получится приземлиться в намеченное место. Быть может, это приземление они даже переживут…

Даже Секстон не знал, что ждет их на поверхности Марса, которая становилась все ближе.

Теперь ветра дули сильнее и быстрее, будто бы корабль вошел в зону турбулентности, где межпланетная атмосфера столкнулась с собственно марсианской вращающейся воздушной сферой. Но команда Кидда уже поднаторела в вопросах воздухоплавания и надежно закрепила такелаж. Штормовые облака обходили их стороной, не то что на Земле.

– Воздух здесь слишком сух для шторма, – предположил Секстон; его губы потрескались, как и у всех остальных. – Даже для облаков, коли на то пошло.

Им оставалось только ждать благоприятного ветра, чтобы поймать его в паруса. Ветер то менялся, то вовсе затихал; тогда они спускали паруса и двигались по инерции вперед до тех пор, пока не налетал новый порыв. Работа была выматывающая, зато двигались очень быстро. Секстон предположил, что скоро они смогут использовать воздушные шары, ведь Марс был уже довольно близко.

По движению мелкого воздушного мусора Кидд научился определять направление ветра, поэтому он то и дело поглядывал в подзорную трубу. Неожиданно в поле его зрения ворвалась стайка серебристых колеблющихся теней.

Этим созданиям Секстон дал труднопроизносимое латинское название, которое Кидд даже не пытался повторить. Остальные называли их летающей рыбой, хотя они отдаленно напоминали рыб только формой, но не по вкусу. Они не то чтобы летали, но скорее проносились в воздухе целой стаей. За несколько недель Кидд заметил, что такая стая частенько появляется как предвестник сильного ветра… Как раз такого и ждал теперь капитан.

– Поднять брамсели! – крикнул он, и команда приступила к работе. Многие передвигались по воздуху большими прыжками. Они привыкли к таким маневрам; помогая себе руками и ногами, они, почти невесомые (Секстон все настаивал, чтобы это состояние звали «свободным падением», хоть никто никуда и не падал), быстро перемещались от носа корабля к его реям и парусам. Кидд переживал за матросов: что же будет на земле, когда падение с такой высоты снова станет смертельным?

Кидд, перехватываясь за леер гакаборта[7], перебрался с одной стороны кватердека[8] до другой, поглядывая то на грот-мачту за бортом, то на бизань-мачты. Команды всех трёх мачт свое дело знали, поэтому за считаные минуты все паруса были убраны.

И тут на них обрушился мощный порыв ветра. Весь корабль содрогнулся, верхушки рей задрожали, мачты протяжно застонали от такого напора; некоторые матросы с гиканьем запрыгали на своих линях безопасности. Кидд и Эдмондс налегли на колдершток[9], упираясь ногами в палубу изо всех сил; ветер не давал им повернуть корабль на нужный курс. Снасти выдержали, не раз латанные паруса тоже, и корабль стремительно рванул к незнакомой планете.

Но чуть погодя к Кидду подоспел Секстон, с трудом цеплявшийся за линь безопасности. Он даже потерял где-то свой парик.

– Стойте, стойте! – Секстон перекрикивал шум ветра. – Мы уже вошли в атмосферу планеты! Я был глупцом, когда не учёл, что сила притяжения на Марсе меньше, чем на Земле. Его атмосфера должна быть менее плотной, а значит, обширнее!

– У меня нет времени на натуральную философию, доктор! – рявкнул Кидд в ответ.

– Вы не понимаете, капитан! Мы падаем!

Наконец-то Кидд понял то, что его тело твердило ему вот уже которую минуту. Вот чем была быстрая, растущая с каждой секундой скорость корабля – падением. Кидд снова ощутил свой вес, он тянул его к носу корабля, а корабль продолжал приближаться к планете.

– Надуть шары! – скомандовал он. – Живо! Шевелитесь на пределе сил!

Матросы шкафутной команды незамедлительно направились к большим сундукам на палубе, куда были убраны воздушные шары. На Земле они надували их целый день; сейчас времени было куда меньше – они находились в эпицентре шторма.

Кидд наблюдал за парусами, ежеминутно регулировал их направление, чтобы меняющийся ветер не разнёс корабль в щепы. Может, стоило бы спустить их, потерять контроль, но сбросить скорость?

От этого размышления его отвлек полный ужаса крик на шкафуте. Кричал старшина шкафутной команды.

– Сгнило! – мученически рыдал он. – Все сгнило!

В его руках был обрывок черного сгнившего шелка.

Кидд метался от одного сундука к другому, чтобы оценить ущерб. Все шары прогнили в тех местах, где шелк касался деревянных стенок сундука. Центральная часть шаров была цела, но из-за того, каким образом они были уложены, каждый был испещрен дырами. Не было никакой надежды, что хоть один из них сможет удержать воздух, особенно сейчас, когда времени не оставалось.

Кидд посмотрел на сгнившую ткань, которую крепко сжимал в руках.

Именно он сворачивал воздушные шары. Он прекрасно осознавал их важность, знал, что они – залог их спасения, когда они вернутся на Землю. Он сам проверил, чтобы они были правильно свернуты и уложены.

Капитан не учел того, что в тот момент они уже были мокрыми, еще до того, как их спустили. Виной тому был первый штормовой дождь. Влажный шелк, неважно, насколько аккуратно его сложили, все равно бы покрылся плесенью и сгнил.

Кидд своими руками погубил «Марс Эдвенчер». Он обращался с нежным шелком как с обычной парусиной, и чувствительная ткань от его небрежного обращения завяла и умерла, точно цветок.

Он безнадежно посмотрел на Марс, огненный пылающий шар, неумолимо надвигающийся прямо на них. При столкновении с этим каменным шаром корабль разлетится в щепки. Теперь уже точно.

Рядом с ним возник Секстон. Не говоря ни слова, Кидд показал ему сгнивший шелк.

– Все такие? – спросил философ.

Не в силах говорить, Кидд кивнул. Не будь невесомости, он бы рухнул в отчаянии прямо на палубу.

Секстон немедленно достал подзорную трубу и уставился в нее так напряженно, будто собирался силой своего взгляда прожечь дыру в штормовой завесе. Но в конце концов он убрал инструмент и, точно в воду опущенный, повернулся к Кидду.

– Нам отсюда не выбраться, – признал он. – Мы уже слишком глубоко проникли в атмосферу Марса; его притяжение удерживает нас сильнее. – Он вздохнул. – Если бы только мы могли расправить плавники и улететь, подобно caelipiscines.

Кидду пришлось поднапрячься, чтобы узнать латинское имя, которое Секстон дал летающим рыбам.

– Или выгрести из этой беды.

Сколько раз за годы мореплавания Кидд садился на весла и спасал корабль, когда ветер и волны предавали его.

На душе у Кидда было тяжело, но в глазах Секстона вспыхнул огонек вдохновения.

– Весла, – сказал он, – весла! Быть может, они помогут…

– В такой шторм? Они же сломаются, как прутики!

Секстон потряс головой.

– Представим плавники caelipiscines.

Кидд пока не понимал, куда клонит Секстон, но все же попытался представить плавники летающих рыб. Широкие, покрытые пленкой, укрепленные паутиной тонких, но жестких перепонок.

Каждая перепонка была не толще голубиного перышка, но их было очень много. Когда рыба рассекала воздух плавником, давление распределялось равномерно.

Нет. Они летели не совсем как птицы. Их движение скорее походило на греблю.

– Боже мой, – произнес Кидд, начиная понимать.

– Но мы немедленно должны сбросить скорость, – сказал Секстон, – или у нас не будет шанса.

– Спустить паруса! – скомандовал Кидд. – И зовите сюда парусного мастера, такелажника и плотника!


После того как парусный мастер, плотник и такелажник закончили работу, места на палубе осталось очень мало.

Наименее пострадавшие полотнища шёлка они разрезали на полоски; каждая такая полоска связала между собой соседние весла. Вся конструкция должна была стать крыльями огромного размаха и чем-то напоминала паруса китайской джонки. Но пока что шкафут корабля выглядел как бесформенная масса белой ткани в чёрную полоску. Гнилой шелк полоскался на ветру, пока корабль падал в марсианском воздухе. Даже двое сильных мужчин с трудом удерживали одно весло, сопротивляясь силе ветра.

Уключины они усилили стапель-блоками, а между ними продёрнули самые прочные канаты под килем корабля. Сеть из канатов точно уложила корабль в веревочную колыбель.

– Не сработает, – пробормотал Секстон. – Я глупец, раз поверил в это.

Утратить веру в свою идею – вот уж совсем не похоже на Секстона. Обычно он цеплялся за любую мысль, неважно, насколько непрактичной она ни казалась Кидду, до безоговорочного успеха или абсолютного провала. Но сейчас, когда жизнь всей команды зависела от этой безумной затеи, натурфилософ почти ударился в панику.

– Сработает, – ответил Кидд, похлопав Секстона по спине, хотя на самом деле он не был в этом уверен. – Должно сработать.

Теперь Марс казался таким огромным, что взглядом его было не охватить. Стал виден неестественно изогнутый горизонт. Планета приближалась, атмосфера давила на корабль, и к Кидду снова вернулся вес. Он по-настоящему стоял на палубе. За два месяца он и забыл, как это. Секстон говорил, что вес будет не больше трети от того, что был на Земле, – и хорошо: после стольких недель невесомости Кидд держался на ногах не увереннее новорожденного олененка.

Или же колени его слабели от ужаса.

Кидд подбирался к краю кватердека, изо всех сил пытаясь придать своему шагу уверенности; он хотел обратиться к команде. На обычном корабле он бы залез на бизань-мачту, но бизань-мачта «Марс Эдвенчер» теперь находилась на корпусе со стороны правого борта.

– Друзья, мы не будем грести! – произнес он, перекрикивая шум ветра. – По крайней мере, не будем грести как обычно. Вы знаете команду «табань», верно?

Зазвучал нестройный хор голосов. На кораблях такой величины команда «табань» никогда не звучала. По этой команде полагалось упереться ногами и удерживать весло горизонтально, чтобы застопорить шлюпку.

– Вот что мы сделаем. Во-первых, мы выставим весла за борт, потом, по команде, двинем их вперед, медленно и аккуратно. И будем держать эти весла, держать изо всех сил, потому что весь корабль будет на них висеть! – Он обернулся к Секстону за подтверждением и получил в ответ нервный кивок. – По команде опускайте или поднимайте их. Только не сильно! Будто брасопите паруса.

За вздувающимися волнами гнилого шелка виднелись лица с выражением беспокойства.

И все же в них была надежда и доверие… они надеялись на него, они ему верили.

Кидд сжал челюсти. Ему до смерти хотелось доказать, что этого доверия он достоин.

– Выставить весла за корму! – крикнул он. – Закрепить в уключинах!

Очень умело моряки кинулись исполнять команду, которую капитан вряд ли произносил раньше, используя совершенно невиданные на флоте приспособления. Лес из весел вырос за бортом, с серией коротких резких хлопков, похожих на выстрелы, натянулся шелк.

Прошла вечность, прежде чем боцман сказал:

– Готово, капитан.

Кидд перевел дыхание. Это был момент истины: либо идея Секстона спасет их, либо погубит.

– Табань! Помалу! – решительно, с какой-то одержимостью проревел он.

Изо всех сил, кряхтя от напряжения, моряки старались удержать весла с наклоном вперёд. Воздушный поток невообразимо давил на натянувшуюся шелковую мембрану.

Все они были хорошими моряками, лучшими. Их кормили по высшему разряду, на королевские-то деньги. Но хватит ли им сил удержать весла?

Постепенно весла и канатные петли развернулись, натянутый шелк звенел. Тогда корабль дернулся и сменил курс. И корпус, и моряки стонали от напряжения, Кидд тоже чувствовал давление: поток воздуха начал замедлять падение.

– Держитесь, приятели! – крикнул он, крепко держа свою шляпу.

«Марс Эдвенчер» начал превращаться из воздушного судна в нечто, похожее на огромную летающую рыбу, вихляя, дрожа, сражаясь, точно загнанный марлин.

Теперь алый неровный горизонт Марса начал выпрямляться. Тонкие облака обтекали корабль со всех сторон. Секстон, держась за нактоуз, смотрел в свою подзорную трубу, выкрикивал направление и махал руками. Все его движения Кидд передавал своей команде.

– C левого борта чуть поднять! – выкрикнул он. – С правого – держать крепче!

Рев ветра оглушал.

Кидд не всегда понимал, что показывал Секстон. Он подозревал, что и Секстон это не всегда понимал. Частенько моряки перевыполняли или недовыполняли команды капитана – команды, которые они слышали первый раз. Стоило хоть на секунду утратить контроль над веслом, как корабль бешено разворачивало и кидало. Чудо, но весла были целы и никто не вывалился за борт; корабль тоже не ушел в неуправляемый полет. Поврежденный шелк продолжал расползаться, по пока вся конструкция держалась.

Поверхность планеты становилась все ближе и ближе, теперь их место назначения превратилось в красно-золотое пятно под килем. Незнакомые минералы виднелись со всех сторон: оранжевые камни невероятной формы, каких Кидд не видел ни в одном путешествии. Широкие каналы, полные воды, тянулись до самого горизонта, они то появлялись, то исчезали за вспышкой. Потом возник поразительный город, с высокими шпилями, широкими улицами и даже мельканием спешащих обитателей, и исчез за кормой. Кидд смотрел и не верил своим глазам.

– Капитан! – воскликнул Секстон.

Он как безумный тыкал в огромную дюну из красного песка, маячившую впереди.

– По правому борту опустить на пять румбов! – рявкнул Кидд. – По левому – поднять на пять!

Пытаясь выполнить команду, моряки взвыли от усилия. Весь корабль заскрипел и содрогнулся, накренившись направо. Кидд и Секстон всем весом навалились на румпель, чтобы помочь.

Очень неохотно и грузно корабль изменил курс.

Но поздно. Столкновение с дюной было неизбежно.

– Все передние поднять! Все кормовые опустить! Держать крепко! Да поможет нам Господь!

Нос корабля задрался вверх, горизонт бешено накренился. Внезапная перемена вдавила моряков в весла; многие закричали, кто-то отпустил весло и покатился по палубе. Отовсюду раздавался звук рвущегося шелка и треск ломающегося дерева.

Кидд и Секстон доползли по дрожащей палубе до нактоуза и вцепились в него изо всех сил.

Раздался чудовищный звук удара, точно сам Господь обрушил на них залпы. Корабль сел.


Кидд приподнялся на холодном песке, склонив голову, будто в молитве. Но он не молился; он просто пытался прийти в себя. Он медленно размышлял, услышит ли Бог молитвы людей с Марса.

Как ни странно, сам корабль почти не пострадал. Он лежал на широкой мягкой груди той самой дюны. Две нижние мачты были разбиты в щепки, на их месте в корпусе корабля зияли две больших дыры. «Ноги» для приземления, смастеренные плотником, тоже выдрало вместе с досками. Груз и уголь были разбросаны по песку тут и там. Где-то там, позади, лежали тела троих моряков, которые вылетели с корабля в момент крушения, двое других погибли от ран. Остальные должны были выздороветь. Кидд держал левую руку на перевязи, но считал себя счастливчиком: еще бы, отделался всего лишь вывихом плеча.

Днем погода на поверхности Марса была такой же, как и в воздухе: холодной и сухой; слабый ветер гулял по пустыне и поднимал мелкие песчаные вихри. Через час после крушения село солнце, и Кидда пробрало до костей: он чувствовал холод даже сквозь свой плотный камзол; у некоторых матросов вовсе не было теплой одежды. Они давно не видели сумерек: два месяца они летели сквозь ясный воздух меж планет. Почти никто не спал, все ослабели, а неяркий солнечный свет на рассвете лишь сделал более видимым прискорбность их положения.

Звук шагов по песку заставил Кидда поднять голову. Эдмондс – а это был он – выглядел изможденным.

– Мы проверили запасы, сэр.

Кидд молча ждал.

– У нас есть говядина и горох, хватит на два месяца при усеченном пайке. Но вот бочки с водой… – Эдмондс покачал головой. – Половина из них разбилась, сэр. Едва-едва хватит на две недели.

Капитан втянул в себя воздух; он не знал, что сказать. Прежде чем он придумал ответ, раздался крик. Один из матросов стоял на носу корабля, упираясь ногой в сломанный бушприт, размахивал руками и что-то выкрикивал, но ветер относил слова в сторону, по пустыне.

Кидд неловко поднялся на ноги и приложил здоровую руку к уху.

– Что ты сказал? – переспросил он.

Матрос сложил руки на манер рупора.

– Марсиане!


Местные чем-то напоминали крабов – крабов размером с людей. У них было по четыре конечности – две руки и две ноги – вдоль туловища, и ходили они на ногах. Но эти конечности находились в неправильных местах и были целиком покрыты твердым панцирем, белым на животе и красно-золотым, как песок, на спине. Вместо головы на туловище был выступ, из которого торчали два черных глаза на подвижных ножках, совсем как у лобстеров, и вертикальный рот, совсем как кузнечные клещи. Каждая рука напоминала крабика поменьше, на каждом пальце угрожающе торчали когти.

Они столпились в ожидании. Их было больше сотни.

Кидд опустил подзорную трубу и повернулся к Секстону.

– Как ты думаешь, дикари говорят по-английски?

Секстон выглядел ужасно: его наряд порвался, парика давно не было, а щеки потемнели от щетины.

– Вряд ли. Не думаю, что это дикари.

– Почему же?

Секстон еще раз глянул в подзорную трубу, Кидд сделал так же.

– Они одеты. Обрати внимание на цвета и узоры – очень утонченные. Чем-то напоминают персидские ковры. Посмотри на того, что в центре, в шляпе. Кажется, у него на плечах и запястьях есть украшения.

Кидд прищурился, но не смог-таки разглядеть столько деталей, сколько зоркий Секстон.

– Я вижу только мечи.

У каждого за поясом был длинный тонкий меч, без ножен, изогнутый как персидский шамшир; были еще и клинки поменьше, тоже тонкие и изогнутые. Они поблескивали в лучах бледного восхода.

Секстон усмехнулся.

– И мы вооружены, разве нет? Это не делает нас дикарями.

Кидд не нашелся, что ответить.


Кидд неуклюже спускался по склону из мягкого песка. Он старался держать голову высоко поднятой, но не мог удержать равновесия: мешала сломанная рука и мешок с дарами – золотые монеты, стеклянные бусы, сушеная говядина, фляга с водой и Библия. Он заметил, что у марсиан ступни были широкие – как раз для ходьбы по песку. Они были одеты в свободные, как у индусов, шаровары до колен. Сами ноги, покрытые красноватым панцирем, оставались голыми.

Кидд сосредоточился на этих деталях, и это помогло ему не скатиться по песку кубарем.

Секстон шел впереди, выставив раскинутые пустые руки.

– Мы приветствуем вас именем Короля Англии и Ирландии Вильгельма III, и Вильгельма II Шотландского.

Марсианин в шляпе отделился от толпы и сделал шаг вперед. От него исходил отчетливый, но вовсе не неприятных запах, что-то среднее между конюшней и корицей; яркий металл, которым был украшен его панцирь, оказался чистым золотом. Щебеча и потрескивая на своем языке, хитиновой рукой он указал на небо, потом широким жестом обвел «Марс Эдвенчер», англичан и марсиан. И замолчал, опустив руки.

Секстон и Кидд обменялись взглядами. Даже натурфилософ был сбит с толку этим представлением.

– Может, Библию ему покажем? – предложил капитан. – Он указал на Небеса…

– Идеи получше у меня нет, – согласился Секстон. Кидд протянул ему тяжелую книгу и открыл на Книге Бытия. – Это наша самая священная книга, – благоговейно объяснил Секстон марсианам. – А это история сотворения Вселенной.

Марсианин взял книгу, внимательно изучил ее со всех сторон, попутно раздавая трескучие комментарии своим людям. Он проводил когтями по строкам, будто читая, и осторожно постукивал по кожаной обложке и переплету. Он поднес книгу к лицу, соединив глаза странным образом.

Потом, к ужасу Кидда, он медленно и осторожно вырвал страницу, скомкал ее и засунул меж отвратительных челюстей.

Обида сковала их; Кидд и Секстон не могли сделать ничего лучше, чем просто стоять и, выпучив глаза, смотреть, как марсианин жует и глотает страницу, явно чего-то ожидая. Ни один лондонский гурман не дегустировал вино в своем любимом клубе с таким напряженным вниманием. Черные незащищенные глаза даже потеряли фокус, когда местный сосредоточился на ароматном букете вкусов пергамента и чернил.

Секстон буквально кипел от ярости.

– Это же Слово Божье! – выпалил он.

Кидд тоже был оскорблен, но не так сильно, как Секстон, и он ясно осознавал, что их со всех сторон обступила толпа вооруженных марсиан.

– Доктор, полегче, – тихонько пробормотал он и опустил руку Секстону на плечо.

С заметным усилием тот успокоился. Но когда марсианин вырвал вторую страницу, потом третью, деля их на кусочки поменьше и раздавая своим, Кидду пришлось буквально держать Секстона.

– Похоже, Слово Божье показалось им весьма… удобоваримым. – Кидд здоровой рукой обхватил Секстона поперек узкой груди, оттаскивая его подальше. У него самого богохульное поведение марсиан вызвало истерический смех, который он едва сдерживал.

Секстон глубоко вздохнул и похлопал Кидда по руке. Капитан отпустил его.

– Прости им, Господи, – произнес он, возводя глаза к нему. – Они не ведают, что творят.

Пока они разговаривали, марсианин передал Библию своему подданному. Третий же выступил вперед со сплюснутой стеклянной бутылкой в руках: главный протянул ее Секстону. На поверхности были какие-то завитки, вероятно, письмена; содержимое переливалось цветом темного янтаря.

Секстон и Кидд обменялись вопросительными взглядами. Кидд вытащил пробку из мягкой смолы и осторожно понюхал содержимое. Он приподнял бровь, не решаясь пока ничего говорить.

Вкус был необычный, с нотками имбиря и сосны, но густой насыщенный глоток был таким знакомым и так обжигал, что на глазах выступили слезы.

– Не «Фаринтош», конечно, – обратился он к Секстону, – но, черт меня побери, это отличный виски!

Секстон моргнул и слегка поклонился марсианам.

– Что ж, основу для мены мы, кажется, отыскали, – сказал он.


Кидд грел руки у костра марсианского принца, удивляясь, как далеко он занёсся со времён Ньюгейтской тюрьмы.

Несмотря на трудности с коммуникацией, марсиане с удовольствием меняли свои товары на книги, ремни и прочие кожаные вещи. Марсианское мясо, хоть и островатое, с душком, было вполне годным; ко всему прочему, команде Кидда позволили поселиться в маленьком круглом здании, которое было вырезано из единого куска песчаника. Секстон, правда, предположил, что этот «камень» был просто песком, слепленным в единое целое с помощью слюны марсиан, но об этом Кидд старался не думать.

Секстон же был тут просто счастлив. Он занялся изучением марсианских флоры и фауны, марсианского языка и астрономии – он обнаружил, что у этой планеты есть две маленькие луны. Казалось, он был бы рад остаться тут до конца дней.

Но на их корабле был очень ограниченный запас того, что можно было бы продать. Одни моряки уже работали на марсиан, другие их развлекали – например, играли на свистульке – в обмен на спиртное и всякую всячину, но это не могло продолжаться вечно. Кидду начинало казаться, что марсианин в шляпе смотрит на них уже негостеприимно своими выпуклыми черными глазами.

Кидд отошел от огня и пересек общую комнату. Он направлялся туда, где Секстон изучал одну из марсианских книг – длинную катушку тонкого металла, покрытую веретенообразными письменами. Марсианская сталь была куда лучше английской и могла сравниться с лучшей испанской; плюс она водилась здесь в изобилии.

Секстон был настолько погружен в работу, что не сразу заметил присутствие Кидда.

– Мне кажется, вот это глагол, – сказал он, указывая на один из значков на исписанной полоске стали.

– У меня есть вопрос натурфилософского характера.

– Да?

– Идем-ка.

Они завернулись в плащи – дорогие, мягкие плащи ярких цветов – и вышли наружу, туда, где тусклое солнце давно спряталось за горизонтом. Улицы были тихи и очень темны (марсиане предпочитали проводить вечера дома), но на небе сияли тысячи звезд.

– Которая из них Земля? – спросил Кидд, выдыхая облачка пара.

Секстон посмотрел на небо и через минуту указал на звезду.

– Прямо за восточным горизонтом, я думаю. Она появится в течение часа.

– Ясно, – Кидд глядел в ту сторону. – Что нужно, чтобы вернуться?

– Новые воздушные шары, конечно, – без колебаний ответил Секстон. Он детально обдумывал этот вопрос, словно забавную логическую задачку. – Здесь есть множество отличных тканей. – Он пощупал плащ. – Еду и воду можно достать у местных, как и уголь, чтобы нагреть воздух. Самая большая проблема – замена мачт.

– Да-да, мачты. – Марсиане вообще не использовали дерево для строительства. В городе из камня и стали дерево использовали только для топки.

– Ко всему прочему необходимо отремонтировать все, что сломалось после крушения. Но главное – мачты. – Секстон похлопал Кидда по плечу. – Здесь вроде не так уж плохо, а? Пойдем обратно. Тут холодно.

– Сейчас.

Секстон вернулся к своим книгам, а Кидд уставился на восток, будто бы силой взгляда он мог заставить маленькую голубую звезду Земли подняться быстрее.


Кидд ковырялся к коробке с кривыми корешками возле огня; он искал более или менее крепкие и ровные. Марсиан мало интересовали эти белые шишковатые коренья, жесткие и безвкусные. Всего за несколько часов работы их можно было добыть хоть целый центнер. Кидд подозревал, что это корм для животных. Но благодаря им они все еще не умерли от голода.

Книги и кожа, которые были на корабле, закончились несколько недель назад, а значит, теперь такая роскошь, как мясо, ром и сладости, были им не по карману. Но рабочие руки на Марсе были нужны, особенно такие, как сильные мускулистые руки опытных земных моряков, которые могли натаскать куда больше воды и угля, чем марсианские. Также нужно было пасти каких-то животных с овечьими повадками, но не овечьим видом. А еще нужно было постоянно ремонтировать каналы. Вся эта работа обеспечивала их едой (вроде как), водой и углем. Но такая жизнь не подходила моряку.

Наконец Кидд выбрал несколько кореньев для жарки, но в ящике не оказалось угля. Кидд чертыхнулся; их и жареными-то было трудно есть, а в сыром виде – совершенно невозможно.

– Секстон, – позвал он, бросив ему корзину, – принеси нам немного угля из кучи, а?

Кидд мысленно оплакивал свою судьбу; попутно он уложил корешки в костер. Секстона все не было.

– Где тебя черти носят? – крикнул он через плечо.

Но Секстон не ответил: его вообще не было видно.

Кидд раздраженно вздохнул, сетуя на натурфилософа, которого было так легко отвлечь. Секстон нашелся в соседней комнате: он держал полупустую корзину и внимательно рассматривал кучу угля.

– Ты, конечно, можешь ненадолго бросить свои созерцания, чтобы мы смогли приготовить ужин? – резко бросил Кидд.

Вместо ответа Секстон вложил в руку капитана какой-то грязный предмет.

– Что ты об этом думаешь?

Черный кусок был не углем, но деревом, покрытым угольной пылью. В качестве топлива марсиане использовали небольшие кусочки дерева; кусок у него в руках был куда больше обычного, размером почти с кулак, в остальном он ничем не отличался.

– Ну, дерево, – пожал плечами Кидд. – А что?

– Посмотри на кольца, старик! Посмотри на кольца!

Кидд прищурился, вгляделся внимательнее… и его сердце забилось быстрее.

– Судя по изгибу… эта деревяшка, должно быть, от ствола трех футов в обхвате, не меньше!

– Вот именно! – Секстон указал на другие похожие дрова в корзине. – И эти такие же. Но здесь нигде нет такого дерева. – Он поднял чурбанчик и поставил перед собой. – Мы должны найти его!


Кидд с трудом взобрался на вершину дюны, чтобы изучить горизонт в подзорную трубу.

– Ничего! – крикнул он Секстону. – Ни черта нет.

Не дожидаясь ответа, он скатился с песчаного холма, ногами толкая мелкий холодный песок к тому месту, где стоял Секстон. Лицо натурфилософа выражало досаду и усталость одновременно.

– Я готов поклясться, то прилагательное, которое он использовал, обозначает расстояние от двух до десяти миль. – Он сделал глоток из бурдюка. – Я выпил половину. Возможно, нам стоит вернуться.

Кидд оглянулся назад, на хорошо проторенный путь, которому они следовали в течение нескольких часов, потом вперед, туда, где тропинка терялась за линией горизонта.

– Ты уверен, что он имел в виду этот путь? И что он вообще понял, что мы ищем?

– Это чертовски сложный язык. – Секстон пожал плечами.

Кидд сделал маленький глоток воды, заслоняя глаза от солнца, и обдумал ситуацию. Был почти полдень, но все, что они видели в течение четырех часов путешествия, – бесконечный песок и минералы, которые некогда поражали своей необычностью, но теперь уже ставшие привычными. Свой бурдюк он еще не опустошил, но идея бросить бесполезную затею казалась ему заманчивой. И все же это была их единственная надежда.

Он окинул взглядом пустыню. Похожая на океан, но красная и сухая, и бесстрастная. И в отличие от моря, с порывами ветра и волнами, абсолютно безмолвная.

Нет… не совсем безмолвная. Быть может, это?..

– Мои ноги… – начал Секстон.

– Ш-ш-ш! – Кидд жестом велел ему замолчать.

Он прислушался внимательнее. Этого звука он не слышал уже много месяцев.

Топор. Стук топора об дерево. Раньше этот звук заглушали их собственные шаги по песку.

Они поспешили туда, за горизонт, и вскоре оказались на краю каньона, вероятно, двух сотен футов в глубину. Они находились всего в нескольких ярдах от него, но и не подозревали о его существовании. Песчаная дорожка, очевидно вырезанная марсианами из стены каньона, резко сворачивала вниз с поверхности пустыни. А внизу…

– Господь Всемогущий, – произнес Кидд.

Поверхность каньона зеленела. Из темного глинистого дна каньона поднимались прямые и гладкие стволы светло-медового цвета. Больше сотни зеленых крон выглядывали из глубины каньона. Между деревьев сновали марсиане; на фоне этих гигантов они казались крошечными.

Пока они наблюдали, одно из деревьев аккуратно повалилось на дно каньона. Марсиане взобрались на упавшего гиганта и начали рубить его на мелкие куски.

– Господи, да что они делают? – вскричал Кидд.

– Условия роста на дне этого каньона, должно быть, почти уникальные, – мечтательно сказал Секстон. – Но, как мы видим, угля здесь предостаточно. Возможно, они так привыкли жечь уголь, что им приходится рубить деревья на кусочки размером с угольки.

– Узники привычки, – Кидд потряс головой.

Пока он уставился на дно каньона, Секстон возбужденно шагал туда-сюда.

– Я должен выяснить, как эти деревья выжили посреди пустыни! Это может стать исследованием всей моей жизни!

Заслышав это, Кидд округлил глаза, а в пересохшем рту стало еще суше. Эти деревья были последним кусочком пазла под названием «Возвращение на Землю», но если он вернется без Секстона, перед ним снова замаячит тень виселицы.

Больше того, внезапно он осознал, что привязался к этому глупому гусю.

– Но Секстон, – сказал Кидд, приобняв его за плечи, – если ты сделаешь эти деревья исследованием всей своей жизни, то кто поможет нам восстановить корабль? Наверняка его нужно как-то усовершенствовать.

– Наверняка… – Секстон витал в облаках, пока до него медленно доходил смысл вопроса.

– И раз уж мы плывем по воздуху, нам опять придется ловить благоприятный ветер, который отнесет нас домой. Поэтому нам нужны новые теории о его перемещении.

– Действительно, проблема непростая. – Секстон охлопывал карманы в поисках записной книжки.

– Учти еще, нам нужно придумать, как перенести деревья целиком от каньона до корабля, а потом сделать из них мачты.

– Мачты? – Секстон точно очнулся.

– Мачты, – повторил Кидд.

– Это как раз то, что нам нужно! – Секстон рассмеялся. – Мачты!

– Мачты! – выкрикнул Кидд и тоже начал хохотать.

Двое мужчин схватились за руки и начали кружиться и пританцовывать, высоко подпрыгивая от радости в разреженном марсианском воздухе.


«Марс Эдвенчер» поднялся на пятьдесят футов над песком, натягивая якорные тросы. Над ним вздымались восемь огромных воздушных шаров, каждый едва ли не больше прежних – невообразимая мешанина ярких марсианских цветов. На них пошли почти все ткани в городе, заработанные непосильным трудом за долгие недели. Но и англичане, и марсиане были рады такому обмену.

Новые мачты были поразительными – прямые, гладкие и такие легкие, что потребовалась только половина моряков из команды, чтобы поднять их со дна каньона и закрепить на корабле. Они были легче всех материалов на Марсе… эти деревья, порождение крошечной, сухой, далекой планеты, были легче и крепче, чем что-либо на Земле. Они загрузили столько стволов, сколько поместилось в трюм.

– Построим целый флот летающих кораблей! – клялся Секстон. – И вернемся пополнить запасы! Мы целое состояние сколотим с этими стволами!

– Без меня, – ответил Кидд.

Секстон удивленно моргнул, потом широко улыбнулся.

– Наверняка знаменитому капитану Кидду корыстолюбия не занимать?

Кидд улыбнулся в ответ.

– На этот счет не сомневайся. Когда я вернусь, меня ждет благодарность самого короля! С этими средствами я собираюсь осесть в Шотландии, в своём родовом поместье, где недостатка в «Фаринтоше» не будет никогда.

Он перегнулся через гакаборт, глядя на город, кишащий марсианами, которые взволнованно потрескивали, ожидая увидеть, как взлетит невероятный корабль.

– Счастливо оставаться, огромные крабы! – крикнул он и обернулся к боцману. – Отдать швартовы!

Моряки принялись за работу, и минутой позже мощным рывком «Марс Эдвенчер» устремился в голубое марсианское небо.

С.М. Стирлинг

Этого автора многие считают настоящим преемником Гарри Тёртлдава, который некогда получил звание короля альтернативного исторического романа. Восходящая звезда научной фантастики Стивен М. Стирлинг – автор серии книг об острове в море времени («Остров в море времени», «Наперекор волне годов», «В океане вечности» – «Island in the Sea of Time», «Against the Tide of Years», «On the Ocean of Eternity»), в которой Нантукет попадает обратно в 1250 год. Перу Стирлинга также принадлежит бестселлер «Нью-Йорк таймс» – серия романов «Изменение»: сначала первая трилогия («Огонь гаснет», «Война протектора», «Встреча в Корваллисе» – «Dies the Fire», «The Protector’s War», «A Meeting at Corvallis») и последующие «Земли восходящего солнца», «Бич Бога», «Меч Леди», «Король Монтиваля», «Слезы солнца» и «Повелитель гор» («The Sunrise Lands», «The Scourge of God», «The Sword of the Lady», «The High King of Montival», «The Tears of the Sun», «Lord of Mountains»), а также его последняя книга «Добровольная жертва» («The Given Sacrifice»). Другая альтернативная историческая серия, «Повелители Созидания», состоит из двух томов: «Небесные люди» и «При дворе Багровых королей» («The Sky People», «In the Courts of the Crimson Kings»). Действие происходит во Вселенной, где Марс и Венера были терраформированы таинственными инопланетянами в отдалённом прошлом. А совсем недавно Стирлинг начал новую серию, «Порождение Тени» («Shadowspawn»), состоящую пока из трёх романов: «Примесь в крови», «Совет Теней» и «Тени наступающей ночи» («A Taint in the Blood», «The Council of Shadows», «Shadows of Falling Night»). Автор создал и несколько романов вне серий, такие как «Конкистадор», «Пешаварские всадники», писал в соавторстве с Рэймондом Ф. Фейстом, Джерри Пурнеллом, Холли Лайл и актером «Звёздного пути» Джеймсом Духаном, а также в сериях «Вавилон 5», «Т2», «Живые корабли», «Мир войны» и «Войны людей и кзинов». Его короткие научно-фантастические истории вошли в сборник «Лед, Железо и Золото».

С.М. Стирлинг родился во Франции, вырос в Европе, Африке и Канаде, а сейчас живет с семьей в Санта-Фе, в Нью-Мексико.

Когда у тебя крадут нечто действительно важное, иногда приходится пойти на многое, лишь бы вернуть это. И не важно, опасен ли путь и как много народу встанет у тебя на пути…

С.М.Стирлинг

Мечи Зар-Ту-Кана

Энциклопедия Британика, 20-е издание

Издательство Чикагского Университета, 1998

«Марс, основные параметры:

Расстояние от Солнца: 1.5237 а.е.

Период вращения вокруг Солнца: 668.6 марсианских солнечных суток

Период вращения вокруг оси: 24 часа 34 минуты

Масса: 0.1075 земной

Средняя плотность: 3.93 г/см³

Гравитация на поверхности: 0.377 Земной

Диаметр: 4217 миль (экваториальный; 53,3 % земного)

Поверхность: 75 % суши, 25 % воды (включая паковый лед)


Состав атмосферы:

Азот: 76.51%

Кислород: 20,23%

Углекислый газ: 0.11%

Следовые элементы: аргон, неон, криптон

Атмосферное давление: 10.7 фунта на квадратный дюйм на уровне Северного моря


Третий мир Солнечной системы, на котором есть жизнь, Марс еще меньше похож на Землю, чем Венера…»

– Добро пожаловать на Жо’ду, – сказала Салли Ямашита.

– Но я на Марсе уже больше месяца!

– База Кеннеди действительно на Марсе, но это не совсем Жо’да, – ответила она.

На демотическом слово «Жо’да» обозначало что-то вроде «Реальный Мир».

Не задумываясь, она натянула на лицо маску и ступила на улицу из причальной башни для дирижаблей. Воздух здесь был такой же сухой и резкий, как в пустыне Такла-Макан, и почти такой же разреженный, как в горах Тибета.

Секундой позже Том Бекворт последовал ее примеру. Живая квазиткань облепила его лицо, потом успокоилась, превращаясь в гладкий черный овал под раскосыми карими глазами. Совершенно не нужно было думать о том, что твой нос и рот закрывает синтетический амёбовидный паразит. Зато он не сильно отличался от настоящего оттенка кожи Бекворта.

Салли всегда наслаждалась возвращением на Зар-Ту-Кан, главный город, контактирующий с Альянсом исследователей и ученых США и стран Содружества на Марсе. Он был по-настоящему инопланетным. Ну а База Кеннеди походила на… приличных размеров аэропорт, странным образом оказавшийся в Антарктиде, где из-за плохой погоды все застряли во второсортном отеле. Возможно, ей придется провести остаток жизни на Марсе, а учитывая дешевизну антиагатика в этих краях, это надолго.

Бекворт с любопытством осматривался по сторонам, хоть и сдержанно: все было по-настоящему, уже не эмуляция. Вытянутые бокалообразные шпили возносились на сотни футов вверх над районами приземистых зданий с толстыми стенами. Их чуть потускневшие, но всё же весьма броские цвета выделялись на фоне бледно-голубого неба, чуть покрашенного розовой пылью Внешних Пустынь. Каждая башня в импрессионистической манере была окрашена в свой цвет, как воспоминание о радугах, что виделись в мечтах. Их соединяли кружевные прозрачные мосты, а просвечивающие купола блестели ниже роскошных домов родовитых жителей или домов богатых и влиятельных, соревнующихся с ними в пышности. Узкие серпантинные улицы чуть ниже извивались меж зданий из гладкого розово-красного камня с уже почти стёршимися резными фризами…

Зар-Ту-Кан был независимым городом-государством времен еще Толламунских императоров Двор-иль-Адазара, объединивших Марс. Он пережил Вечный мир планетной империи, который длился тридцать тысяч лет, и снова стал городом-государством. Вытянутые силуэты его коренных жителей двигались среди сухопутов – местных «кораблей пустыни» и верховых птиц почти беззвучно, слышалось только шарканье лап и подошв по камням. Лишь изредка слышались голоса, а временами музыкальный перезвон, словно колокольчики вели математический спор.

– Марс не старше Земли. Он только кажется старше, – сказал Том Бекворт, возобновляя дискуссию, которую они вели всю дорогу с Базы Кеннеди до скованного льдом побережья Арктического моря.

Перевозка людей с планеты на планету стоила больших денег даже в благословенном 1998-м, и только лучшие могли себе позволить такую поездку. К несчастью, иногда умные, высокообразованные люди вкладывали большую часть своего интеллектуального капитала в защиту предубеждений, нежели в развитие понимания.

– Марсианская цивилизация намного старше нашей, – продолжил Бекворт. – Но должно же быть что-то общее. И, откровенно говоря, у них времени было намного больше, но успели они сделать меньше, чем мы.

Про себя она улыбнулась. Это тебе не Венера, и здесь уже не поиграешь в пробковом шлеме в Могучих Белых Господ. Он научится. Или нет.

Она остановилась, широко махнув рукой.

– Ну, вот он, – сказала Салли. – Дом, родимый дом.

Здание было трехэтажным восьмиугольником, с гладкими гранями снаружи, украшенными лишь неглубоким растительным рельефом, напоминающим перистый тростник, с прозрачным куполом, покрывающим всю центральную часть, что типично для стиля Орхидеи позднеимперского периода. Жуки-ремонтники, размером с кошек и по форме напоминающие приплюснутых насекомых, медленно ползали по прозрачному куполу, постоянно его очищая.

– Зззддддрррравствуйбосс, – произнес по-английски с ярко выраженным акцентом резкий шипящий голос.

Бекворт резко подскочил, когда от двери начала раскручиваться скелетообразная форма. По очертанию она более-менее напоминала рыжеватого цвета собаку – пушистую борзую на грани голодания, с длинным, как прут, хвостом, острыми, как у акулы, зубами, светящимися зелеными глазами, высоким лбом и длинными гибкими пальцами на лапах.

– Привет, Сатемкан, – сказала Салли. – Есть новости?

– Все ссспокойно, – ответило животное, снова переходя на демотический. Приветствие истощило его английский. – Вввозззможжжноссслишшкомссспокойно.

Оно нагнулось вперед и обнюхало ноги Бекворта.

– Паххххнет странно. Вроде ты, но… что-то еще.

Она полезла в один рукав своей мантии и вытащила оттуда пакет с рузом. Не-совсем-животное подхватило его в воздухе и проглотило мясо вместе с упаковкой, только облизнувшись. Тогда Салли сняла перчатку с правой руки и запустила ладонь в желобок возле двери. Слабое прикосновение к чему-то сухому и шероховатому, и вот портал из древесины ткем скользнул в сторону.

– Дай дому себя попробовать, – попросила она, когда они прошли в вестибюль и убрали маски обратно в карманы. – Здесь.

Бекворт осторожно положил руку в прорезь.

– Оно укусило меня! – воскликнул он.

– Ему требуется твой образец ДНК.

Глянцевая внутренняя дверь отъехала в сторону, открыв арочный проход во вспененном камне. Он выводил во двор приблизительно в сотню ярдов. Воздух был блаженно влажным – как в Палм Спрингс или на Бейкерсфилд – и пряно пах скалами, вскопанной землей и растениями: майораном, вереском и другими, у которых на Земле не было эквивалента. Площадь была замощена прочным известняком с окаменелыми ракушками, который меняли по мере надобности по прошествии нескольких веков. Однако известняковых плит почти совсем не было видно, двор почти весь зарос, растительность ползла вверх по колоннам, которые поддерживали балконы с аркадой, что выходили во двор, цветными лианами свисали с резного камня. Это была не совсем замкнутая биосистема, как, скажем, на космическом корабле, но нечто похожее.

– Я выражаю официальные безлично-вежливые приветствия роду и жителям, – спокойно сказала она на беглом демотическом. – Это мой партнер по работе, его зовут Томас, можно Том, из рода Бекворт. Он будет у меня гостить какое-то время, как позволяет мне мой договор аренды.

Все это было выражено буквально в десятке слов на марсианском с парочкой модификаторов. Лишь кое-кто оторвался или от рутинной работы, или от узеньких книжек, которые подобно блокнотам были сшиты сверху, или от игры атанж. Они быстро кивали, а потом возвращались к своим занятиям, не обращая больше на Салли никакого внимания, что было довольно-таки учтиво с их стороны. Одеты они были далеко не в мантии, если это вообще можно было назвать одеждой.

– Мы живем на втором этаже, – сказала она, идя впереди.

– Кажется, на нас не сильно обращают внимание.

– Они и раньше видели землян, – пожала она плечами.

– На Марсе нас от силы пара сотен. Я думал, они на землян больше внимания обращать будут. В Окленде все бы точно глазели на марсианина.

– В том-то все и дело, Том. Они другие.

Дверь в ее квартиру открыла глазок и посмотрела на Салли. Она встретилась с ним взглядом, позволяя глазку просканировать и ее, и ее спутника. Глазок моргнул, подтверждая, и прозвучал негромкий щелчок – мускул отодвинул керамическую задвижку.

Они пристроили на вешалке свои перевязи с мечами, и Том с интересом взглянул на фотографии на стене. На одной фотографии были изображены ее родители, на другой – винокурни, которыми они управляли в Напе, еще пара фото с ее братьями, сестрами, племянниками и племянницами, с кошкой, которая принадлежала Салли в университете (ну, или, как говорится, она принадлежала кошке).

Квартира была большой, несколько сотен квадратных метров, райский простор после кают космических кораблей, жилищ в космосе или станций на Марсе, названной База Кеннеди. Мебель по большей части была встроена в стены и пол, с шелковыми или меховыми одеялами и пледами сверху, – живые, они чуть шевелились, как будто лишние два градуса в комнате сбивали их с толку.

Уютненько, хотя и по-инопланетянски, – подумала она и потом произнесла вслух:

– Вот там кровать, свои вещи можешь туда бросить.

– А ванная где?

– Туда. Подожди, пока я не ознакомлю тебя с зар-ту-канским биде, – добавила она и ухмыльнулась, когда он вздрогнул.

– Когда будем есть?

– Сейчас сделаю поджарку.

– А что, марсиане едят поджарку? – удивился Бекворт.

– Нет. Это я ем поджарку.

– Моя помощь нужна?

– Не приближайся к моей кухне ни на шаг, – предупредила она. – Мне потребовались годы, чтобы все здесь нормально устроить.

Когда они разложили его вещи, Бекворт спокойно произнес:

– А что это за канид?

– Сатемкан? Он… а, он хороший помощник. Особенно в поле. А еда для него не очень дорогая. – Бекворт иронически приподнял бровь, и она неохотно продолжила, чуть тише: – И да, немного информации: у него… проблемы. Ему повезло, что его не умертвили и не запихнули в компостер.

– Так вот ты какая, хладнокровная безжалостная спасительница щенков, старушка марсианка, – ответил он, скаля в улыбке белоснежные зубы.

Салли показала ему кулак, а потом приподняла средний палец, проходя в угол кухни.

– Руз – это мясо, которое едят веганы, – объяснила она, когда нарезала поджарку, и Бекворт тоже посмеялся, поставив две шарообразных бокала с эссенцией на стол и толкнув в них соломинки.

Идею убийства домашних животных ради получения мяса марсиане считали неэффективной. Тембст-модифицированные птице-динозавры производили руз – бескостную плоть на месте бывших крыльев и передних конечностей их предков. Она безболезненно периодически снималась и снова отрастала.

– И на вкус как курица, – сказал Бекворт.

Салли положила кусок жареной стороной кверху в отдельную миску с крышечкой, налила сверху взбитое жидкое тесто и помешала. Затем сняла полдюжины липких, мягких, блинчикообразных, но пышных по консистенции кругов.

– Скорее телятина. Эта разновидность. Есть еще приправа, по вкусу как смесь лимона и чили… – начала она.

Сатемкан завыл, его уши приподнялись, а носом он повернулся к двери.

Она беззвучно открылась. Зеленая обездвиживающая граната покатилась по полу, но Сатемкан уже вскочил на ноги. Он сделал отчаянный прыжок и вышиб керамический бочонок обратно в открытый портал.

Граната откатилась по дуге, но – к несчастью – перелетела через балюстраду и попала во двор. Снизу послышались крики «Осторожно», «Тревога!», но вдруг резко оборвались, когда она врезалась в камень и всё вокруг, что имеет спинной мозг, обездвижилось, когда наночастицы соприкоснулись с кожей.

Три фигуры в масках и мантиях с надетыми капюшонами прошли через дверь Салли сразу после взрыва, с мечами и колбообразными пистолетами с длинными стволами, заряженными дротиками. На пороге они чуть задержались при виде землян в помещении, ещё одетых, поскольку ткань была неплохой защитой от лёгких игл.

Салли повернулась на одном каблуке и через дверь швырнула миску с горячим мясом и овощами в лицо первого марсианина. Он упал назад, на своих партнеров, а она рванула с места сразу на десять футов, прикрывая лицо рукой. Дротиковое ружье издало шипящую вонь сожжённого метана с примесью серы, и что-то прямо сквозь ткань больно воткнулось в локоть.

Один из пистолетов нападающих на время выбыл из строя – требовалось двадцать секунд, чтобы метан подкачался. Она в это время упала на пол, перекатилась и достала свой меч из перевязи, что висела за дверью. До кольта дотянуться времени не было.

Все происходило словно во сне, быстро, но растянуто. Дело в адреналине и пониженной гравитации. Прыжки на Марсе сами по себе казались фантастикой, как и падение на землю – оно было мягким.

Сатемкан выскочил из-за двери, возня, глухой стук и дикое рычание, а потом крик марсианина:

– Больно! Чтозадикаяболь! – вполне искренним тоном. <Эмфатический режим!>

И Том Бекворт с глухим звуком мягко осел на землю. Красное пятно на горле показывало, куда попал растворимый кристаллический дротик, когда Том ринулся в атаку, как разъяренный бык. Третий марсианин без подготовки атаковал Салли, и все, казалось, исчезло, когда острый меч, в руке намного длиннее, чем её собственная, оказался возле её левого глаза.

Отчаянным движением она, еще не успев подняться, отбила клинок нападающего в неудобной третьей позиции: снизу вверх с изогнутой кистью, которая загудела от силы удара. Звонкое соприкосновение стали о сталь, и она стала наступать мелкими шагами и ударила его вдогонку гардой, когда продолговатая фигура начала отступать. Этот прием был против правил, и в любом фехтовальном клубе на Земле её бы дисквалифицировали, но она была не на Земле и речь шла не о распределении мест, а о борьбе за жизнь.

Марсианин зашипел, когда более крепкие кость и мышцы землянки вышибли рукоять из его или её пальцев в перчатке, возможно, сломав что-то в процессе. Салли Ямашита хотела распороть руку нападающего, но тут почувствовала легкий ожог на спине. Как-никак, марсиан было трое…

– О, ч…

Темнота.


Бессознательность длилась недолго, а анестетический дротик не оставил никаких побочных эффектов. Что-то шершавое и мокрое касалось её лица. Салли моргнула и увидела окровавленную морду Сатемкана.

– Босссс…

Лапой канид сбросил с её пояса аппликатор, через который ей ввелось противоядие. Кровь текла из нескольких кинжальных ран на его шее и туловище, но на глазах сворачивалась. Салли обрела способность управлять телом и села, пытаясь прижать его раны руками.

– Хороший песик, – сказала она. – Лучший канид.

Сатемкан заскулил. Из-за двери выглянул кто-то из родовой линии дома.

– Медицинскую помощь режим команды! – рявкнула Салли.

Скоро кто-то вошел с похожей на раковину платформой, которая бежала за ним на множестве неприятно-человеческих ножек. Крышка откинулась, открыв сросток извивающихся подобно червям придатков, которые, постоянно делясь, расходились шире и шире, раздваиваясь и утончаясь настолько, что в конце слились в туманный ореол. Салли кряхтя подняла Сатемкана и положила внутрь раковины, хитиновая крышка закрылась с чмокающим звуком, будто бы два стейка хлопнулись друг о друга. Спустя пару мгновений из-за решетки раздался бесстрастный голос, когда органическая машина заговорила:

– Гибрид канида, стандартная форма. Сильное кровотечение, умеренная травма ткани, незначительное повреждение двигательных нервов. Стабилизирую… Хорошие прогнозы для стабилизации, требуются дополнительные белки и питательные вещества.

– Расходы подтверждаю, – резко сказала она, сдержав облегченный вздох. На Марсе еще не было общей медицинской программы. – Скорость восстановления на максимум.

На секунду она дотронулась до корпуса раковины.

Давай же, мальчик, ты сможешь…

Она поднялась на ноги, её одежда испачкала кровью вещи в палате, и уборщики начали выбегать из маленьких дырочек на стенах, очищая остатки и перенося всё в пищеварительную систему дома. Платформа подбежала к стене – топ-топ-топ, – чтобы воткнуться в что-то наподобие… сосудов здания.

– Как много тебе заплатили, чтобы ты впустил их? – спросила Салли.

Глава рода – его звали Жай – был седовлас и морщинист, что указывало на весьма давнее время его рождения – возможно, тогда президентом США был ещё Эндрю Джексон, а Япония была замкнутым королевством, управляемым любителями мечей со смешными прическами, которые все свое свободное время тратили на подавление её прародителей – крестьян.

– Тысячу юнитов и в дополнение – возможная угроза быть убитыми, если мы будем препятствовать, – ответил он. – Принудители, которые о долговременных последствиях не заботятся.

Что здесь, конечно, считается вопиющим оскорблением.

Он продолжил:

– Полагаю, однако, что им хорошо заплатили.

Салли заставила себя досчитать до пяти, прежде чем ответить в подобающем тоне: по местным стандартам, у нее просто-напросто не было повода злиться, и ей пришлось им соответствовать, раз уж она хотела, чтобы её воспринимали серьезно. Никто здесь не будет ожидать от местных жителей, что они будут рисковать собственной жизнью или жизнью родственников, только чтобы защитить кого-то, подобного им самим. И если уж сдавать ее, то почему бы и не извлечь из этого выгоду? Тысяча юнитов – большие деньги, как-никак.

Кто-то был готов заплатить большую сумму за землянина, или конкретно за Тома. Или, может, они хотели вообще нас двоих, но обломались.

Род, проживающий в этом доме, предоставил медицинскую платформу, что показывало доброе расположение. Поэтому сердиться на них не стоило.

– Как бы я хотела все здесь разнести… – процедила Салли на английском про себя. – Передайте это в мое консульство, и вы получите справедливое вознаграждение, – продолжила она, когда злость прошла, быстро печатая что-то и загружая на флешку.

Тома Бекворта она знала не так давно, чтобы сильно за него переживать.

Меньше, чем за Сатемкана, если говорить откровенно…

Но он был землянином, коих здесь осталось совсем мало, да еще и американцем, как и она, которых здесь было и того меньше. Но, что гораздо важнее, присматривать за ним было её работой.

– Пожалуйста, пометьте себе, что, если такое повторится, мои представители из консульства будут ходатайствовать в арбитражном совете и требовать большой штраф за явное нарушения статьи в моем арендном договоре о взаимной защите.

Жай как будто собирался поспорить – действительно, это было сомнительное обвинение, так как это правило распространялось только на какой-нибудь уличный грабеж или нападение. Но вместо этого он снова изобразил непонимание и принял маленький пластиковый прямоугольник.

Салли не стала его пугать возможностью консульства воздействовать на местное управление. Роберт Холмгард был хорошим человеком, но она нутром чувствовала, что консул Альянса все еще, находясь в дворцовом районе, не мог до конца осознать: правительство здесь значило не так много, как на Земле, где разница в проявлениях демократии была общепринята за пределами Восточного Блока.

И по этой части жизни марсиан я проинформирована намного больше любого дипломата. Намного, намного больше.

– Я какое-то время буду отсутствовать, – заключила Салли. – Мне нужно найти Принудителей самой. Пожалуйста, не гасите огни на крыльце, я вернусь после полуночи.

Такая постановка не совсем соответствовала односложной тональности демотического, но озадаченные нахмуренные брови собеседника того стоили. Фолк-рок они здесь точно не понимали.


Марсианин, пошатываясь, вышел из бара «Немного грустное время, рассматриваемое как регрессивная последовательность», свисающая дешевая инертная маска и улыбка – вялая ухмылка, по местным стандартам, – на его лице. Он напевал себе под нос мелодию, после чего позвал:

– Эй… Эйф… Эйфориииияяяя! Может, здесь кто-нибудь желаааает парарепродуктивного полового слияния?

Салли жестко его оттолкнула, когда он направился к ней. Хилый марсианин охнул и врезался спиной в стену, все еще посмеиваясь.

– Три заселенные планеты в этом чертовом зоопарке Солнечной системы, и надо же – нигде от пьяниц проходу нет.

Он сполз по стене, хихикая, и продолжил напевать ту же мелодию, развалясь. Несколько подростков не сводили с него глаз в ожидании, когда его можно будет ограбить, но когда она на них глянула, стушевались.

Такой уж это был район. Она толкнула двери, входя внутрь. Когда Тейюдза-Жалт не отрабатывала контракт, обычно её можно было встретить здесь. Это было излюбленное питейное заведение, возле канала, куда захаживали дальнобойщики с водных судов и земных кораблей, которые пересекали пустынные равнины, и водители караванов, спустившихся с гор… И где маленькая табличка с глифами, обозначающими «Профессиональный практик Принуждения», была не так уж неуместна.

Когда Салли вошла внутрь, наступила тишина, все головы повернулись к ней.

– Вас-терранка, – прошептал кто-то. Прозвище, конечно, но не очень обидное.

Все задвигались, выкладывая оружие на стол или пряча в кобуру. Свет имел неприятный зеленоватый оттенок – кто-то явно недокармливал световые шары. Фрески на стене покрылись пылью и выцвели, очерчивая большую круглую комнату на первом этаже полузаброшенной башни. Плиты из алмазного шпата были уже порядком истерты, а помещение заставлено круглыми столами, отпиленными от идеально ровных стволов дерева ткем. Их столешницы несли на себе следы множества буйных попоек – засечки и царапины, оставить которые на дереве, содержащем кремний-органику, было непросто.

Воздух был сухим и прохладным, конечно, но каким-то образом здесь пахло и привидениями, и потерянными надеждами, следами всей запутанной истории Жо’ды – Реального Мира.

Тейюд сидела с крошечной ароматической жаровней, пустой и чистой, но распространяющей вокруг себя слабый мускусный аромат. Она играла в атанж – левая рука против правой – и изредка попивала из кубка-шара эссенцию, пока рассчитывала ходы своих фигур или бросала кости.

Помимо самой игры, на её столе находилась миска сладкого соуса и тарелка с темно-красными цветами в черную полоску. Один она с хрустом сгрызла, проглотила, и потом запила, повернув голову к Салли.

– Выражаю мое дружеское приветствие, Салли Ямашита, – произнесла она мягким гортанным тоном. – Игра вот-вот завершится.

Принудительница была довольно высокой, около 7 футов, но цвет её больших глаз был явно странным, сверкающим, янтарно-золотым. Её мантия была цвета красного хаки – идеально защитного на этой планете, но капюшон был откинут, обнажая волосы, спрятанные под тонкую металлическую сеточку. И сеточка, и волосы отливали бронзой. Она была худой, но не «хрупкой птичкой», как большинство марсиан. Ну, если, конечно, птичка не была беркутом, как те, что использовались монголами во время охоты на волков в стародавние времена.

Императоры Пурпурной династии называли свою касту тембст-модифицированных воинов, которые проводили их волю и поддерживали мир, Взвешенной Милостью. Теперь их осталось совсем мало, и Толламуны управляли разве что бывшей столицей Марса – Двор-иль-Адазаром и его окружением. Но вокруг Тейюд пустые столы образовались не только из марсианской вежливости.

Салли не стала мешать игре, уж слишком серьезно все здесь воспринимали атанж. Принудительница передвинула Перевозчика на квадратик слева от Деспота, едва заметно кивнула и начала складывать игру. Когда все фигурки легли по своим местам, она захлопнула коробку и поместила её в карман внутри рукава мантии.

– Я тоже выражаю вам свое дружеское приветствие, Тейюдза-Жалт, – сказала Салли.

Она взяла один цветок и макнула в соус. Дружественные приветствия включали в себя приглашение разделить трапезу. Приходилось долго жевать, но на вкус как кисло-сладкая свинина с запахом плюмерии. Живот Салли заурчал.

Даже когда вокруг убийства и смерть, голод не даёт о себе забывать, если долго не ешь… А я выбросила свой ужин, в буквальном смысле.

– Обсудим договор? – продолжила она, обращаясь к марсианке.

– Недавно ты была вовлечена в смертельный или почти смертельный конфликт, – задумчиво произнесла Тейюд. – В тебя попал обездвиживающий дротик… – Она коснулась шеи Салли сзади. – Тебя не сопровождает… твой нетрадиционный канид. Я требую деталей. Только после этого можем обсудить положения контракта в соответствии со степенью неуверенности, просчитанным риском и возможными трудностями.

Что они и сделали, после чего, отдав дань земным традициям, пожали друг другу руки в честь заключения сделки. Рукопожатие Тейюд было решительным и очень крепким. Не в первый раз она работала с Салли, да и с другими членами Альянса вообще.

– Довольно интересное задание, – заключила она.

– Мне нужно вернуть коллегу, – решительно ответила Салли.

– Вот это-то мне и интересно. – Тейюд допила свою эссенцию из кубка. – Его захват указывает на то, что его мгновенная смерть не была главной целью атакующих. Они были… говоря метафорически, грабителями, пусть они ничего больше и не украли. Они желали украсть вас-терранина. Но вряд ли даже самый эксцентричный коллекционер стал бы красть всего одного? Без ответов на эти вопросы я чувствую приятную растерянность.

Поэтично-эстетично часы на стене пропели со светлой бриллиантовой скорбью:

Часы, подобно песку

На берегу горько-соленого моря,

Текут по волнам времени.

Прошла уж дюжина часов

С тех пор, как встало Солнце

В своем слепом величии;

Невзирая на ночь,

Все осветится вновь…

– Укусил его, эмфатически! Укусил, укусил, укусил его! – произнес Сатемкан, буквально злобно рыча. – Я укусил незваного гостя на территории своей референтной группы!

– Да, молодец, – спокойно отозвалась Салли, гладя канида по голове.

– И сделал бы, условное будущее выбрано намеренно, это снова эмфатически.

На демотическом нельзя просто взять и употребить глагол в будущем времени: предположения, встроенные в структуру его грамматики, запрещали уверенно выражаться о событиях, нам не подконтрольных. Сатемкан был к этому так близок, насколько мог.

Теперь канид не выглядел на все сто: места вокруг ран были выстрижены и блестели псевдокожей, которая эти самые места покрывала. Двигался он очень даже хорошо, а для внутренних повреждений медицинский тембст использовал органический клей. Он сам потом рассасывается при ускоренном заживлении.

Пока же его покрасневшие глаза выглядели несколько сумасшедшими. Бедняга, ему совсем не по себе, – подумала Салли. – Да и мне тоже.

– Канид, – произнесла Тейюд. – Ты можешь выследить этих индивидуумов?

– Конешшшшно, – ответил Сатемкан, сразу воспрянув.

Он двинулся в сторону от здания, принюхиваясь, то и дело облизывая нос длинным красным языком. Спустя мгновение он издал смешок, это надо было видеть:

– Хе-хе-хе! Здесь они брызнули поглотителем запахов. Я выражаю усмешку! Совершенная бесполезность! Моя исключительная чувствительность и натренированность с легкостью распознают запахи крови и феромоны страха.

Он пустился рысью. Тейюд следила глазами за крышами без всякого напряжения.

– Любопытно, – тихо сказала она. – Похоже на диверсионную тактику небольшой группы, а не одиночки.

В среднем марсиане были не храбрее землян, но более прямолинейны. Тейюд же была совершенно бесстрашна. Они и раньше работали вместе, хотя это было непросто. Но теперь Салли не обращала внимания ни на какие осложнения.

– Я выражаю сожаление по поводу необходимости подвергать тебя риску, – сказала Салли.

Принудительница не оглянулась, но в голосе её послышалось удивление:

– Я сама выбрала свой путь, – а потом добавила: – Вы, вас-терраны, – первый новый элемент, проникший в Реальный Мир за долгое время. Уж лучше работать с вами, чем сидеть и размышлять о времени, когда Внешние Пустыни поглотят последние города, а последние растения засохнут.

– Такое еще не скоро случится, – ответила Салли. Далеко не всех марсиан волновала эта проблема.

Она оглянулась проверить, нет ли у них «хвоста»: выследить их будет непросто, но ведь не невозможно же.

– Но скорее, чем время, отделяющее нас от царствия Первого императора, – сказала Тейюд. – О, твой канид остановился.

– Здесь, – откликнулся Сатемкан, исследуя место вокруг, под ногами у раздраженных пешеходов. – Разнородные следы, но самые свежие ведут в это здание.

– Вот дерьмо, – воскликнула Салли, когда Сатемкан посмотрел наверх, виляя хвостом и ожидая похвалу. – А… Отличная работа, Сатемкан.

Глифы на здании гласили:

«Кооперативное агентство по увеличению, франшиза Зар-ту-Кана».

– И что будем делать? – спросила она, добавив по-английски: – В этом логове мафиози?

– Я советую последовать призыву на стене: «Спросите внутри».

В зале ожидания было много места: там была стойка для свитков, которая была эквивалентна стеллажу с журналами, и продающий эссенции автомат. А еще на стенах висели рекламные плакаты:

«Вы потеряли желание самосохранения, но испытываете недостаток в силе духа для самоубийства? В таком случае попробуйте токмар, самую субъективно приятную форму медленного отхода от реальности с вашим психологическим сбоем! Пробная порция в подарок!»

Или же:

«Не получаете удовольствия, равное мучениям ваших врагов и тех, кто обошел вас на жизненном пути? Не отказывайте себе в злобе зависти! Наши специалисты…»

– Даже не сами отличия беспокоят, сколько чертовское сходство, – прошептала Салли, стараясь не глядеть на сопутствующие иллюстрации. – Или все сразу… Мы делаем то же самое, но они этого не стесняются.

Сатемкан прижал уши, стоило им войти в здание: он, должно быть, почувствовал неприятные запахи, слишком слабые для обоняния марсиан или землян.

– Опасение, – заскулил он. – Страх.

– Они здесь проходили?

– Вон туда, – указал он носом.

«Вон туда» находилась стойка регистрации с вежливым напоминанием: «При проникновении дальше без должного разрешения, вы будете убиты без предупреждения».

– Чего желаете? – спросил администратор.

Он заметил Тейюд, и Салли могла увидеть, как увеличились его зрачки. Он вынул руки из рукавов и аккуратно положил их на стол.

– Чего желаете, благороднейшая? – повторил он, в этот раз почтительно.

Три Принудителя в черных мантиях стояли позади каменно-гладкой стойки, и Салли подумала, что, возможно, это те самые. Здесь был истинный штаб убийц. Утешало, что их с Тейюд вид слегка нервировал администратора: она уже давно здесь жила и научилась понимать язык тела марсиан. Что давало ей преимущество, так как местные в землянах не так хорошо разбирались.

Чепуха, что эмоций у них нет, что бы там ни говорили мемуары Освоителей. Они просто-напросто меньше переживают из-за них.

Салли набрала в грудь воздуха. Они не была до конца уверена, что выберется отсюда живой, но без Тейюд вероятности было б еще меньше.

– На мою резиденцию напали… – начала она.

Когда Салли закончила, администратор моргнул и склонился что-то прошептать в решеточку на стойке. Тейюд навострила уши, как и Сатемкан. Из решеточки показалось тонкое щупальце, и администратор воткнул его себе в ухо. Последующий разговор шел в молчании. Он кивнул пару раз, потом с чмоканьем вытащил эту коммуникационную штуковину (или какой-нибудь съемник информации) и заговорил:

– Трое независимых Принудителей заключили контракт с третьей стороной для выполнения операции, упомянутой вами, четыре дня назад, через наше бюро занятости с обычной оплатой посреднических услуг. Помимо этого они купили тактическую информацию о вашем распорядке дня. Сегодня утром они вернулись с заключенным вас-терраном, которого они передали третьей стороне. Затем они приобрели довольно обширную медицинскую программу для лечения переломов, ожогов, укусов канида и покинули Зар-Ту-Кан, направляясь в Двор-иль-Адазар. Мы не станем продавать их личные данные, потому что в их контракте членства есть статья о неразглашении.

Международное Объединение Головорезов, 141-е подразделение, – с горечью подумала она. – Они тут давненько обосновались, чтобы напридумывать всевозможные правила, покрывающие любые непредвиденные обстоятельства.

Администратор моргнул; очевидно, выражение лица Салли было легче прочесть, чем ей хотелось. Мимика земного человека отличалась от марсианской, но для выражения базовых элементов, таких как юмор и злость, не сильно. Проблема была в том, что каждый вид находил, что причины эмоций другого вида странным образом туманны и трудны для понимания. Добавьте еще, что марсиане говорили на одном-единственном языке и свод законов у них был один на всех, поэтому разница реакций казалась им неестественной.

В одном только Сан-Франциско было больше культурных вариаций, чем на всем Марсе, вместе взятом. Салли заставила мышцы на своем лице постепенно расслабиться.

– Статья о неразглашении не предусматривает никаких исключений, по постоянному распоряжению, – осторожно произнес администратор. – Если вы убьете или будете пытать меня или других наших сотрудников, это не изменит ситуацию. Политика устанавливается вышестоящими, для которых мы весьма незначительны.

Салли наконец справилась с лицом и посмотрела в сторону, на Тейюд. Взвешенная Милость подала небольшой знак двумя пальцами, надавив на рукоять меча: «Не дави на него».

– Я куда больше заинтересована в человеке, который нанял троих… троих членов вашего кооператива, – мрачно произнесла Салли.

– Мы проинформируем вас о личности третьей стороны за чаевые в размере 2,750 юнитов с кредитования, доступным по процентной ставке в…

– А как же пункт о неразглашении?

– В данном случае эта услуга не была приобретена. С его стороны это было неразумной бережливостью, которая увеличила вероятность неоптимальных результатов для клиента! Обратите внимание, что с вами также будет заключен договор о неразглашении за скромную дополнительную плату размером в…

Десять минут спустя они вышли на улицу, где Салли посмотрела на имя и адрес, написанные на клочке бумаги в своей руке.

– Что делаем теперь? – спросила она.

Тейюд улыбнулась.

– Если тебя интересует дальнейший ход событий, сначала – разведка, затем – атака.


А вот и я, намеренная покорить Гарвард. Или Оксфорд.

Даже по стандартам Зар-Ту-Кана Сколариум был стар. Настолько стар, что находился он не под самим куполом и даже не в одном из фрактальных лабиринтов, сооруженных марсианами при Пурпурной Династии. Он постепенно прирастал во время Имперской эры, теперь же уменьшенное количество студентов и преподавателей бурлило как в совсем крошечных комнатках наподобие той, где жила Салли, так и в огромных залах, наподобие Солнечного Купола в Хьюстоне или же Великого дома человеческой культуры в Пекине. Большие помещения превратили теперь в сад и соединили при помощи туннелей и полупрозрачных аллей, на их крышах был вытиснен узор в виде гигантских снежинок.

Заметив свое лицо в такой отражающей пластине, она едва не вздрогнула. Они с Тейюд надели студенческие мантии – слегка поношенные и к тому же ярковатые – и сколариумские маски. На её маске был изображен Червь-Прядильщик, причем в стадии куколки, своего рода местная шутка – такая маска не требовала большого искусства. Тейюд изобразила собственный дизайн – у нее была изящная золотая маска последователя Взвешенной Милости, кем она, собственно, и являлась. В Сколариуме такие маски могли носить изучающие военное искусство или военную историю. А тот факт, что все вокруг носили маски и одежду, покрывающую все тело вплоть до кончиков пальцев, позволял им скрытно передвигаться без труда.

А у Тейюд было весьма ироничное чувство юмора. Когда Салли упомянула этот факт, она едва заметно кивнула.

– Скажу больше. По происхождению Взвешенной Милостью называли Принудителей, сосредоточенных на поддержании правил и регулировании уважения… Что на земном называется…

– Полицией, – закончила за нее Салли.

– Да. И сейчас я преследую схожие цели, в частности для тебя.

Она тихо хихикнула. Салли не хотелось смеяться, слишком уж близко к сердцу она воспринимала все происходящее.

– И поэтому я все еще служу Ш’уМаз <режим метафоры> – определенным образом, – сказала Тейюд и коснулась имперского глифа на лбу своей маски, обозначая эту концепцию. – Хоть я и не служу Королям У Подножия Гор.

Ш’уМаз означало «Поддерживающий гармонию», программа и девиз Толламунских императоров. Вечный Мир Пурпурной династии сейчас на Марсе был ностальгическим воспоминанием. Но был в голосе Тейюд какой-то еще оттенок.

Секция аллей штопором закручивалась вниз. Они спокойно съехали вниз, здесь это было возможно из-за гравитации, втрое меньше земной, затем они вышли в пространство под куполом. Здания по краю очень отличались друг от друга, но в глифах на фасаде встречались завитые спирали из бусин, которые символизировали тембст. Значит, все они относились к естественно-научным факультетам.

Дорожки из узорчатого туфа вились между низких кустов и клумб с цветами. Пестрые птички суетливо летали и бегали вокруг. Одна из птичек остановилась и запорхала прямо перед лицом Салли.

– Еда? – спросила она с надеждой.

– Прочь, – ответила Салли, и та улетела.

Студенты сидели или лежали между дорожками, клумбами и скамейками, споря, или читая, или даже напевая песни. Помимо вечной игры в атанж, кое-кто перебрасывался клубочками со щупальцами, а те пытались ухватить игроков за руку. Выигрывал тот, кто ловил кончик щупальца и бросал… эм… клубочек… следующему участнику. Если тот не мог поймать, клубочек семенил к следующему игроку.

Она никак не могла понять, зачем тут кому бы то ни было красть биолога-землянина. Марсиане гораздо лучше нас разбираются в биологии, да и Том прилетел на планету, только чтобы самому поучиться. Оставалось только предположить мотивацию иного сорта: «Требуется лабораторная крыса с определенным набором генов». А значит, здесь с ним могло произойти все что угодно.

Буквально все.

– Информация, – мягко произнесла Тейюд прохожему. – О Досточтимом Преподавателе Мелтамса-Форине?

На студенте была маска с костяной шишкой на лбу.

– А, Мелтам, с нейрологическим несрабатыванием, – произнес студент.

Или же Эксцентричный Мелтам, или Мелтам Сумасшедший, – мысленно перевела Салли.

– Как найти? Функции?

Студент указал им на одно из зданий.

– Будьте готовы услышать самые изощренные умопостроения на совершенно ложных посылках.

– Специальность?

– Агри-тембст, а недавно стал заниматься еще и биотикой Влажных Миров, – сказал студент. И нехотя добавил: – В последней области он собрал весьма значительные данные. Хотя предмет скрыт и пока не так уж и срочен, он вызывает интерес.

Он поклонился, основательно унизив профессора. При других обстоятельствах Салли отнесла бы это унижение и на свой счет: глиф на здании, на которое указал студент, в буквальном смысле переводился как «Ветеринария». Хотя, конечно, он обозначал и «Биомеханические неполадки и их излечение».

– Тома украли ветеринары?

Здание само по себе было настолько старым, что в нем даже были арочные окна, выполненные из вспененного камня много лет назад. Большая часть здания помещалась внутри позже построенного купола, но выше него башня распускалась огромным тюльпаном.

– Ах, – выдохнула Тейюд, – да. Прямой подход дает ограниченное число возможностей. Но есть и альтернативные.

– Какие же?

– У наследников генома Взвешенной Милости есть свои плюсы, которые компенсируют слишком большой расход необходимых калорий. – Она задумчиво нахмурилась и скушала еще один цветок. – Говоря твоим языком… Я могу рассчитывать на определенное одолжение и имею серьезное влияние среди Принудителей Деспота.

– Они помогут? – удивилась Салли.

– Не прямо. Но… скажем, неофициально.


– Я бы предпочла десантирование на управляемых парашютах, – сказала Тейюд несколькими часами позже. – Есть небольшой, но все же риск того, что дирижабль заметят.

– Нет, – возразила Салли. На демотическом вышло менее резко.

Дирижабль шел почти бесшумно, но раньше двигатели буквально задыхались, стараясь удерживать курс против ветра, а теперь они тихо и медленно плыли по ветру по направлению к Сколариуму. Через прозрачный отсек на днище было видно, как проплыл и остался позади Зар-Ту-Кан, не столь блистающий, как земной город с высоты, мигая загадочным мягким светом и огоньками. Было холодно, температура ниже нуля, но мантии и костюмы под ними сохраняли почти идеальную температуру. Только кожа вокруг глаз была незащищена, и то лишь пока…

Тейюд достала кейс, отцепляя его от пояса. Салли легонько вздрогнула, но наклонилась ближе. Крышка с хлопком открылась, и щупальца потянулись к её лицу. Оптический усилитель выпрыгнул на неё и с чмоканьем прилип: он весил пару фунтов и напоминал детский пластилин. Перед глазами все пропало, она ощутила укол на висках, когда усики проникли в её кровеносные сосуды. Другой укол в уголках глаз, перед глазами зарябило, и на краткий миг заболела голова, пока еще более тонкие волокна присоединялись к её зрительным нервам.

Потом все стало чуть ярче, как в облачный день. Тейюд чуть светилась, животное не только усиливало свет, но и ощущало тепловое излучение.

– Функционирует, – сказала она.

Теперь она стала больше походить на Тейюд, напоминая Жукоглазого монстра с обложек старых журналов. Оптический усилитель на голове Взвешенной Милости превращал половину ее головы в подобие глаз насекомого… По крайней мере, близко к тому. Это был тембст еще времен Императоров, и Тейюд говорила об опасности применения его Салли, несмотря на образец её собственной крови, который должен был помочь усилителю признать Салли за свою.

Слишком малая вероятность, чтобы серьезно беспокоиться, – так она решила себя успокоить.

Интерком засвистел, потом оттуда донеслось: «Приближаемся к цели, приготовиться к высадке. Я выражаю желание, чтобы случайные факторы закончились благоприятным образом».

Сатемкан заскулил, когда Тейюд взяла его на руки, и со всей силой вцепился в неё обеими лапами. Салли проверила свое снаряжение. Её меч висел на спине: когда выглядишь настолько круто, лучше быть вдвойне осторожной и стараться не срезать себе случайно ухо. Теперь, после некоторого спора с Тейюд, у неё имелся местный пистолет с дротиками. Её собственный кольт был намного более скорострельным – он хотя бы не зависел от накопления метана в камере оружия. С другой стороны, выстрел пулей не сразу укладывал человека на пол, да и громкий он был слишком.

Вниз сбросили кабели. Салли прицепилась упряжью за один из них и обхватила его обеими руками в перчатках.

Прямо внизу, словно опал в лунном свете, сверкал купол Научного факультета – сверху взошел Фобос, по размеру как три земных Луны, а ниже него двигался Деймос. Пропеллеры дирижабля зашумели, и курс изменился.

– Высадка… Немедленно!

Прозрачные двери под ними распахнулись, упряжь ощутимо приняла на себя её вес. Канат упал вниз, раскатываясь по дороге, до приближающейся верхушки башни. Тейюд повернула голову, высчитывая нужный момент.

– Пора, – произнесла она и отстегнулась.

Салли последовала за ней, и они устремились вниз, в полупрозрачную тьму. Она надеялась, что внутри все оборвалось не на самом деле. Крыша башни была плоской, ну или почти – дождь здесь проблемой не являлся. Она и не пыталась оценить скорость падения: Тейюд была асом, а Салли просто старалась держаться поблизости. Канат вдруг натянулся: это означало, что свисающие с конца мягкие лапки-присоски долетели до крыши. Салли собралась и вытянула вперед ноги, навстречу крыше. Отцепившись от каната, она собралась еще больше и тут же откатилась в сторону по крыше, как бы сделала после парашютного прыжка на Земле – но на Марсе еще не приходилось.

Бум!

– Ууф, – раздался приглушенный козглас канида.

Ей тоже на мгновение перебило дыхание. Ботинки и щитки смягчали удар, немного. Однако на Земле такое приземление переломало бы ей все кости: пожалуй, и обычным марсианам несдобровать. Тейюд встала на одно колено, лезвие её вороного меча мерцало, в другой руке был пистолет с дротиками.

Салли аналогично потянулась и тоже вытащила свой. Пистолет у нее был в левой руке и полегче, но в отличие от Взвешенной Милости она не владела в совершенстве обеими руками. Сатемкан слегка пошатывался, но потом тряхнул головой и пристроился вслед за Салли.

На её поясе висела пара пакетиков Сэмтекса, часть снаряжения с её другой работы. Хотелось бы надеяться…

Выпрямившись, они направились к двери. Та медленно открыла глазок, что означало – жизнь этого биомеханизма уже подходит к концу. Тейюд наклонилась вперед и прижала свою оптическую маску к отверстию. Послышалось громкое чмоканье, пока аппарат Тейюд переключал на себя управление второй биомашины, и дверь открылась.

– Плохой уход за системой безопасности, – прошептала Тейюд.

Винтовая лестница вела вниз от площадки для приземления, вилась вокруг шахты, в которой находился – или был когда-то – грузовой лифт. Тейюд шустро-шустро шаркающими шагами спускалась вниз, чуть ли не бегом, не так, как это делали земляне, но и не сильно схоже с марсианским способом передвижения. Салли просто перепрыгивала через несколько ступенек, что удавалось в её мягких сапожках почти бесшумно. Иногда им встречались осветительные шары, но и те дремали, а оптические маски выделяли в их сумеречном свете остаточное тепло следов Тейюд и Салли.

Время от времени они проходили мимо дверей, за которыми в толстой стене башни располагались комнаты. Большая часть этих комнат была никем не занята. Некоторые же…

Пфух!

Тейюд выстрелила еще до того, как дверь открылась целиком. Студент с удивленным выражением лица упал на спину. Одной рукой он держал блинчикообразную тортилью с какой-то начинкой, а другой книгу-блокнот. Тейюд моментально подлетела, успев подхватить рукой студента, прежде чем он коснулся земли, и мягко его опустила, оставив книгу с недоеденным буррито у него на груди.

Салли прикрывала лестничный колодец, пока Тейюд работала. Стрелять тут было непривычно, особенно обездвиживающими дротиками. Больше походило на пейнтбол, только с риском при падении сильно удариться головой. Она много раз играла в пейнтбол с Тейюд и её друзьями. Было весело, да и практика отличная, пусть ей так и не удалось ни разу победить Принудительницу. Других марсиан – да, но не Взвешенную Милость, хотя пару раз она была близка к победе.

Конечно, вне игры, в Реальном Мире, осознавать на своем опыте летальность оружия не хотелось. Сознание отключалось мгновенно и там, и там, но летальное оружие вызывало и смерть мозга.

– Здесь, – прошептала Тейюд ровным тоном.

«Здесь» была дверь с большим количеством тепловых следов от ног. Салли похлопала Сатемкана по голове, и он втянул носом воздух и кивнул.

– Тотжжжжесссстррранныйзззапаххх, – прошептал он. Тейюд проделала с глазком ту же процедуру, что и раньше, потом посмотрела на Салли и кивнула, прежде чем толкнуть дверь вперед.

Она распахнулась, и оптическая маска пригасила яркий свет. Раздался голос:

– … много лет снижаются объемы платежей и контрибуций с организаций и Деспота. Для среднесрочного и долгосрочного прогноза это пагубно. Свяжитесь с Влажным Миром…

Так на разговорном демотическом обозначалась Земля.

– … представит как беспрецедентные риски, так и возможности для максимизации способности…

В сверхнастороженном состоянии Салли эти слова ее странно обеспокоили.

Я что, действительно слушаю монолог коварного ветеринара об уменьшении его чертова бюджета? – вопрошала она себя.

Помещение было большим, по разным углам располагались стойки и лабораторные столы, а в прозрачном цилиндре Салли узнала камеру сенсорной депривации. Том Бекворт был внутри, голый, с безжизненными глазами, привязанный к рамке шевелящимися шнурами. Пожилой седоволосый марсианин ходил туда-сюда в режиме лекции, одетый в рабочий комбинезон с кучей петель для инструментов, большинство из которых были живыми.

Было здесь и полдюжины марсиан помоложе, возможно, своеобразный эквивалент аспирантам – подручные. Чуть в стороне стоял седьмой, высокий суровый мужчина в серой форме. У него были светлые волосы, короткий ежик, но его скулы были такими же широкими, как и у Салли, а глаза раскосые. Один из подручных приспосабливал прозрачную трубу к камере и готовился нажать на поршень.

Тейюд просто прошла к группе. Салли последовала за ней, набрав в грудь побольше воздуха. И тогда…

Тип славянской внешности повернулся к ним, глаза его расширились. Рука потянулась к пистолету Токарева. Салли прыгнула…

Пфух!

Подручный оказался на полу прежде, чем успел нажать на поршень, пистолету Тейюд требовалась двадцатисекундная перезарядка метана.

…Блондин отскочил назад, но кончик меча Салли коснулся его ладони, и пистолет вылетел из руки…

Кряк – и меч Тейюд поразил вторую подручную прямо в глаз, а остальные еще даже не вытянули свои мечи из ножен. Профессор возмущенно наблюдал за происходящим.

Дзынь – и блондин извлек свой клинок, становясь в европейскую фехтовальную позицию, отбил ее атаку и нанес мощный ответный удар.

Клинк-тинк – и Тейюд прорубалась сквозь толпу подручных, кровь брызгала во все стороны. Пьюф – и еще один обездвижено упал на пол. Послышалось рычание и после него вскрик – это Сатемкан прыгнул на того, кто попытался подобраться к Салли сзади.

Клинк-тинк – и острие меча Салли с отвратительным мягким хрустом пронзило шею мужчины.

Она замирает на секунду, смотрит, как тот медленно падает на пол и бьется в конвульсиях, истекая кровью.

– Ма… – и он выдохнул: – Мама.

– Далековато ты улетел, чтобы умереть, – пробормотала она, и вдруг сама почувствовала рану на боку. Салли сглотнула: ещё бы на дюйм в сторону…

Последний из подручных сорвался и побежал к двери, но его настиг дротик Тейюд – пьюф!

Салли вытерла свой меч о рукав мантии и убрала его в ножны, откидывая капюшон и направляя свой пистолет на седоволосого профессора. Она сняла и маску и оптический усилитель, тут же пожалев об этом – тот засеменил к мантии Тейюд, открыл контейнер у нее на поясе и забрался внутрь. Света хватало, мешал запах. Мертвые марсиане, как и земляне, отвратительно воняли.

Мантия, что была на Салли, позаботится о её ранении, пока у Салли не появится время заняться ею как следует.

Она потянулась к ампуле, введенной в камеру.

– Осторожнее! – сказал Том.

Она посмотрела наверх. Он посерел: не то от боли, не то от шока, не то от того и другого сразу, но был в сознании.

– Доктор Калиостро хотел испробовать это на мне, разъясняя каждый свой шаг. Это вирус, который заставляет тебя поддаваться внушению. Его наниматели… или, может, тот блондин сам по себе… платили ему за разработку вируса. Потом они собирались велеть мне забыть об этом и позволить тебе спасти меня… И я бы начал его распространять.

– Вполне в их духе, – угрюмо отозвалась Салли. – А защита от него есть?

– Вакцина, – ответил Бекворт.

Из-за двери вышла Тейюд и стала разглядывать ветеринара, наклонив голову набок.

– Вы ужасно старый и хилый, – сообщила она. – Сопротивляться пыткам бессмысленно.

Салли тонко улыбнулась, пока пыталась разобраться, как открывается камера. Бывали случаи, когда ей нравился ход мыслей марсиан.


Салли Ямашита зевнула, допив свою алкогольную эссенцию со вкусом клубники и манго. Световые шары в её квартире были приглушены. Тому требовалось выспаться.

– Я оптимальный канид, – сонно произнес Сатемкан, сворачиваясь на коврике.

Салли снова зевнула.

– Точно-точно, – согласилась она. – Лучше тебя канида на всем Марсе не сыщешь.

Мэри Розенблюм

Мэри Розенблюм, одна из самых популярных и преуспевающих новых писательниц девяностых годов, продала свой первый рассказ журналу «Asimov’s Science Fiction» в 1990 г. и с тех пор стала основным его автором, регулярно публикуя там все новые и новые произведения – на сегодняшний день их вышло более тридцати. Кроме того, её работы появлялись в «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «The New Space Opera», в «Книге Драконов» и во многих других журналах и антологиях. Серия повестей Розенблюм «The Drylands» («Иссушенная земля»), о юго-западе Америки, ставшем необитаемым из-за длительных засух, признана одной из самых популярных в «Asimov’s Science Fiction» – и, увы, сегодня актуальна, как никогда. В 1996 г. её повесть «Gas Fish» («Газовая рыба») получила награду по итогам голосования читателей журнала «Asimov’s Science Fiction» и в том же году была отмечена премией Небьюла.

Первая повесть писательницы – «Иссушенная земля» появилась в 1993 г., сразу завоевав престижную награду Compton Crook как лучшая повесть года; вскоре за ней последовала и вторая – «Chimera» («Химера»), а затем и третья – «The Stone Garden» («Сад камней»).

Первый сборник рассказов Розенблюм – «Synthesis & Other Virtual Realities» («Синтез и другие виртуальные реальности») – был очень тепло принят критиками и назван одним из лучших в 1996 г.

Розенблюм также является автором четырех детективных романов, вышедших под именем Мэри Фримен. Последние ее работы включают новый крупный фантастический роман «Horizons» («Горизонты»), а также переписанную и расширенную версию романа «Иссушенная земля» и небольшие повести под общим названием «Water Rites» («Водяные ритуалы»).

Мэри Розенблюм закончила мастерскую писателей-фантастов Кларион-Уэст и живет в Портленде (штат Орегон).

Пронзительный рассказ, который следует ниже, позволяет почувствовать, как сложно и больно порой жить между двумя мирами, особенно если ты – единственный, кто способен видеть один из них.

Мэри Розенблюм

Залежи

Маартин Зай стянул с крюка у двери комбинезон, проверил запас кислорода в респираторе и направился вперед по улице, к общему шлюзу, что находился ближе всех к садовым куполам. Снаружи, как обычно, кружили полуденные ветра, поднимая песчаные вихри над охряно-желтой равниной, протянувшейся за куполом, – ее ограничивали лишь шпили скал по краю канала. Полдюжины таких вихрей пронеслось над тусклой, зеленовато-коричневой массой циановых полей, оставляя за собой тонкие полосы красной пыли.

Там сейчас был отец Маартина, с другими взрослыми: они расширяли циановые поля, делая посадки в тех местах, где, глубоко внизу, удавалось найти достаточно воды. Так производят кислород.

Но даже папа не видел, как всё обстоит на самом деле. Никто из них не видел. Маартин не спеша пошел по направлению к садовому куполу – пока не оказался за пределами видимости шлюзовых камер; он чувствовал вкус Марса на своих губах, пусть его легкие и наполнял воздух из респиратора. Вихри изменили свой путь и веселыми зигзагами направились к нему – мальчик улыбнулся. Соре, заведовавшая весовой, прошлой ночью пила с папой Маартина пиво и жаловалась, что пылевые вихри постоянно кружат вокруг поселка, что они ее преследовали. Папа над ней посмеялся.

Соре была права, только Маартин ей ничего не сказал. А то она и так наболтала отцу, что его сыну, видать, слишком сильно повредило голову при взрыве.

Выйдя за пределы видимости камер, мальчик направился в сторону от приземистых садовых куполов. Надо будет зайти туда и проверить систему орошения на обратном пути. Но не сейчас. Передняя пара песчаных вихрей слилась в один, когда он вышел к краю цианового поля, – донеслось их сухое шуршание в разреженной атмосфере. Маартин остановился, внутренне приготовился, когда они принялись кружить вокруг него. И позволил своему зрению затуманиться…

Он оказался посреди мозаичной площади – ослепительные изразцы цвета изумруда, рубина, темной лазури складывались в закрученные дуги, разбегавшиеся от нескольких хрустальных бассейнов. В центре каждого из бассейнов вверх била струя воды – капли падали вниз со стеклянным звоном, вода переливалась через края, стекала на площадь извилистыми ручейками. Перед мальчиком стояли двое марсиан. Маартин улыбнулся, узнав их. Про себя он называл их Роуз и Шейн, потому что эти имена ему нравились. Он не был уверен, что те поймут, что значит «имя». Ведь говорили они не с помощью слов.

Высокие и стройные, словно деревья зимой, какие Маартин видел в фильмах с Земли, они кружили вокруг мальчика, купая его в лучах своих улыбок. То есть чего-то подобного улыбкам. И он кружился с ними, смеялся, не раскрывая рот, – потому что лишь такой смех они могли услышать. Поначалу лица марсиан казались мальчику странными: у каждого от середины лба к подбородку спускался гребень, по обеим сторонам которого располагались вытянутые, затуманенные, глубоко посаженные глаза. Рты у марсиан были круглыми, словно буква «о», бледные губы чаще сжаты, хотя время от времени и раскрывались – за ними он замечал лишь темную глубину и ничего похожего на зубы. Маартин понятия не имел, что они едят, – он ни разу не видел марсианина за едой.

Они помахали ему длинными шестипалыми руками, и мальчик последовал за ними к каналу, вдоль длинной, изогнутой улицы, вымощенной лазурными изразцами в серебре, – она блестела в свете солнца призрачной картиной, наложенной на охряную пыль и камни. Вытянутые, крученые шпили зданий высились по обеим сторонами, и высокие, изящные марсиане то заходили в них, то выходили оттуда – причем пространство между строениями они преодолевали по узким, изогнутым хрустальным лентам, словно грациозные канатоходцы, которых Маартин видел в фильмах про цирки прошлого. Только в тех цирковых видео было заметно, что канатоходцы боятся упасть вниз.

Здесь же никто ничего не боялся.

К ним присоединились еще пять марсиан, усиленно жестикулировавших, продолжая свой путь по лазурному пути в призрачном мерцании. Одеяния до колен трепетали на ветру, словно разноцветная радуга, переливающаяся воздушная пленка. Здесь вдоль дороги выстроились маленькие растения, с шипами и розовыми бутонами (в блеске полуденного солнца они были почти неразличимы), и народу внутри шпилей было поменьше. Маартин остановился, зачарованный, когда одно из растений вдруг принялось раскачиваться вперед-назад. Медленно оно извлекло из земли свои толстенькие корешки. Корешки, розовые и мясистые, сжимались, словно пальцы, растягиваясь и удлиняясь, отдаляясь от дороги, чтобы снова зарыться в красноватую почву. Постепенно корешки стали сокращаться, вытягивая растение из аккуратного ряда, выстроившегося вдоль пути.

Вдруг подоспел какой-то марсианин, неистово размахивавший длинными пальцами одной руки. В другой у него была тонкая черная палочка. Марсианин воткнул конец палочки в землю, куда растение перенесло свои корешки. Корешки выскочили из почвы и плотно свернулись под покрытыми шипами ветвями растения. С угрожающим шуршанием оно покачало тусклыми зелеными листьями и медленно направило все свои шипы туда, где стоял марсианин с палочкой. Марсианин пальцами погрозил растению и вновь воткнул палочку в землю. Медленно вытянулись корешки с другой стороны растения, и оно начало подтягиваться обратно к дороге, к оставленному им месту между своих соседок. Прямо как непослушный мальчишка в школе! Маартин скрыл улыбку: когда он двигал губами, марсианские друзья пальцами хохотали над ним. Казалось, растение смирилось с поражением: листья у него чуть привяли, да и шипы опустились.

Что-то подтолкнуло его, словно поторапливая, и Маартин поднял голову. Марсиане остановились и смотрели на мальчика, ожидая. Роуз сделала шаг к нему. Это от нее исходило ощущение того, что надо торопиться. От нее. Маартин пожал плечами, поспешив вперед, чтобы не отстать от них. Он чувствовал, что Роуз – это «она». Маартин точно не знал почему. Хотя она ничем не отличалась от Шейна, а Маартин ясно ощущал, что Шейн – это «он».

Впереди перед ними разворачивался канал. Вдоль чуть подернутого рябью волн пространства ввысь взмывали грациозные башни. На воде покачивались медленно двигавшиеся баржи. Когда Маартину удавалось незаметно убежать сюда из купола в сумерках, вода казалась почти настоящей, но в ярком свете солнца сквозь баржи и волны просвечивало пустое каменистое русло. Разноцветные навесы хлопали на ветру, и в их тени марсиане, полулежа на подушках с ножками, беседовали, непрестанно шевеля пальцами. Трое из них стояли на носу одной из барж, дуя в начищенные, блестящие, изогнутые трубы, разветвлявшиеся на несколько раструбов. Маартин ничего не услышал, но из труб вылетел мягкий синеватый дым, и вдруг мальчика наполнило чувство удивительной нежности: как когда-то по вечерам, когда мама приходила подоткнуть ему одеяло и сказать спокойной ночи. Он сглотнул, и Роуз приблизилась, пошла рядом, чуть касаясь земли длинными пальцами, словно почти ничего не весила. Она взмахнула перед ним рукой и опустила голову, ненадолго приоткрыв рот.

Она делила его печаль. Мальчик моргнул от неожиданности. Раньше марсиане никогда не уделяли ему столько внимания. Иногда они с ним прогуливались, но не было никаких… разговоров. Он мог немного чувствовать их, но обычно они на деле не чувствовали его самого.

Быть может, все начинает меняться.

Маартин закрыл глаза, вспоминая. Маму, ее нежные руки, как она касалась его лица, как смеялась, когда отец смотрел на нее. По лицу мальчика скатилась слеза, и он стряхнул ее: к ладони прилипли песчинки марсианской пыли, а взгляд его был устремлен на хрустальные шпили и искрящиеся воды канала. Мама бы ему поверила. Что он видит… все это. Таким, какое оно на самом деле.

Тишину разорвал взрыв, и Маартин вздрогнул, когда его резко толкнула невидимая рука. Канал, баржи – все исчезло. На противоположной стороне, где на фоне бледного, зеленоватого неба высился Венец, взлетел фонтан красной пыли, и узкая, элегантная, подобная башне скала превратилась в водопад мелких осколков. Словно волны, в стороны расходились все новые облака пыли, а затем последовал далекий, слабый удар о землю. Вокруг Маартина кружили песчаные вихри, выписывая полные гнева зигзаги по земле, и он моргнул – глаза, в которые попало столько пыли, слезились.

Рудокопы. Мальчик сглотнул. С трудом. Почувствовал, как ком в горле превращается в камень, опускаясь в желудок. Он постарался сделать зрение нечетким, попытался вновь увидеть шпили и баржи сквозь движущийся занавес из пыли. Он видел их и слева, и справа, и дальше, ниже по течению канала. На баржах стояли марсиане, взмахивая пальцами и на что-то указывая.

Но прямо перед ним – только пыль, пустое и высушенное русло канала.

Груда камней, некогда бывшая скалой, словно дымилась – над ней поднималась пыль. По краям ползали машины, поглощая разломанную красную породу, изрыгая дорожки охряной пыли и камней. По обеим сторонам ввысь устремлялись другие изогнутые скальные колонны, образуя Венец, крученый, словно рога единорога, – такие Маартин видел в детских фильмах, которые часто смотрел раньше. Таким Венец вырезал ветер, говорил папа, да и все остальные тоже так думали. Песчаные вихри проплыли через равнину к облаку пыли, зигзагами обходя машины. Фигура на той стороне схватилась за целиком закрывавший лицо респиратор, когда на него набросился песчаный вихрь, а потом одна из машин застопорилась и остановилась. К ней поспешили еще несколько фигур.

Маартин резко повернул налево, к осыпавшемуся краю канала, откуда можно было, хоть и с трудом, сползти вниз, на дно. В целом стороны канала по-прежнему оставались ровными, вертикальными. Лишь кое-где они осыпались так, что резкое падение вниз не грозило. Маартин съехал на дно – пыль поднялась вслед за ним словно красный флаг, развевающийся на бесконечном ветру, – и напряг глаза, стараясь увидеть воду, баржи…

– Эй!

Мальчик замер. Оглянулся через плечо.

– Что ты, черт побери, тут, внизу, делаешь?! – Перекрыв ему путь, вперед вышел грузный коренастый человек в покрытом пылью комбинезоне цвета металла. Маартин не заметил его среди утренних теней.

Рудокоп.

Мальчик посмотрел в жёсткие, серые глаза за защитными очками, в обветренное лицо с всклокоченной бородкой, вспотевшее под полностью закрывавшим его респиратором.

– Парень, я тебя спрашиваю, – рука в перчатке схватила Маартина за локоть. – Ты мог под этой скалой оказаться, когда она падала. Помереть хочешь?

Маартин покачал головой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Эй, мы же предупреждали: никому из поселка сюда не соваться, ты разве не слышал? – серые глаза чуть смягчились. – Мы сейчас будем взрывать еще один пласт. Оказался бы под ним – погиб бы.

Отец не сказал Маартину, что сюда придут рудокопы. Он бы и не решился сказать. Мальчик с трудом пытался подобрать нужные слова.

– Слушай, у меня братишка есть, не старше тебя, – рудокоп отпустил руку мальчика. – Не хотел бы я, чтобы его вот так ранило…

– Вы… убили… маму. – Эти слова вырвались у Маартина, ясные, резкие, словно разбитое стекло. Он замахнулся, чтобы ударить рудокопа по лицу, ему так хотелось ранить его, хотелось, чтобы….

– Эй, эй, ты чего! – Рудокоп поднял руки, удерживая его и уворачиваясь от ударов. – Парень, успокойся. Никого мы не убиваем!

Маартин схватил рудокопа за шланг респиратора, вырываясь из державших его рук. Слова покинули его так же внезапно, как пришли, и язык словно узлом завязался – казалось, он сейчас задохнется.

Из-за поворота в русле канала показалась другая фигура.

– Эй, Хорхе… – Тут человек остановился, ударив себя кулаками по узким бедрам. Черты худого лица, казалось, заострились, словно скалы Венца в утреннем свете:

– Черт побери, что, у этих свиней мозгов меньше, чем у камня? Им что, неясно сказано, что сюда нельзя? Давай его к нам, – он повернул назад. – Отправим его обратно, и под суд за вторжение на частную территорию. Может, тогда перестанут соваться.

– Тер, это же мальчишка.

– Заткнись, Хорхе, тряпка ты чертова, – худой рудокоп подошел к ним, доставая из-за пояса пластиковые наручники. – Иди-ка сюда, парень. Теперь ты вляпался.

Внезапно воздух наполнился свистом: песчаные вихри закружили вокруг, выписывая зигзаги. Худой рудокоп вскрикнул, когда ему в лоб ударил камешек, и Маартин успел заметить яркие капли крови. Другой, Хорхе, успел пригнуться, когда у него над головой пролетел камень. Маартин вырвался и побежал, отталкиваясь от ровного дна, шаг все шире, все быстрее и быстрее – стены канала только успевали мелькать, а крик Тера затих где-то далеко. Песчаные вихри танцевали вокруг Маартина, сзади, по бокам, и он бежал за завесой красной пыли, а впереди расстилалось прямое русло канала. Мальчик не стал замедлять шаг, чтобы взобраться наверх там, откуда спустился, а продолжил бежать вперед: так же быстро, только ритмичнее, чтобы респиратор успевал справляться.

Его наполнял гнев, жестокий, темный гнев, тяжелый, словно камень, гнев размером с всю планету.

Маартин обернулся, и песчаные вихри разлетелись в стороны, чтобы он смог оглядеться сквозь поредевшую пыль. Рудокопы его не преследовали – да и не догнали бы в любом случае. Мальчик мог обогнать любого из взрослых в поселке. Отец назвал это адаптацией, когда Маартин начал побеждать всех на соревнованиях по бегу – ему было только десять: «Планета сама придает тебе форму».

Им его не поймать. Респиратор работал на пределе, и Маартин чуть замедлил бег, чуть отталкиваясь от земли пальцами ног, позволяя телу самому нести себя вперед, как двигались марсиане, которые словно бы плыли по воздуху. Теперь он снова мог их видеть: они уже не были просто песчаными вихрями, а бежали-парили рядом с ним, также отталкиваясь от земли, только куда легче, чем получалось у него. Роуз двигалась за ним, и воздух наполнял гнев такой силы, что у Маартина от него заболели зубы.

Больше его там никогда не будет. Канала не будет. Не будет барж и башен. Если снова прийти туда, увидишь только красные скалы. У Маартина свело живот, и он остановился, чуть проскользив по земле. Что-то снова обрушилось, километром дальше. Теперь мальчик просто шел, брел по гладкому руслу канала. Размытые силуэты барж плыли над ним на поверхности воды, некогда тут протекавшей. Дно напоминало стекло, но не было таким гладким и блестящим. Папа рассказывал, как он смотрел на этот канал… ну, или на похожий канал… с Земли, еще ребенком, и как хотел сюда попасть.

Так много лет назад.

Маартин остановился. Венец спускался к самому каналу, словно скальные шпили готовились ступить в воду, некогда журчавшую здесь. Мальчик нашел место небольшого обвала, по которому смог вылезти, перебравшись через гладкую стену, к подножию Венца. Над ним вверх поднимались два закрученных шпиля, подобно танцорам, взявшимся за руки над головой. А в голове у него звучал тихий шепот.

Печаль. Гнев. Маартин оперся о камень. Может, и для них все это тоже мертво: канал, его воды, баржи и музыканты? Мальчика медленно наполняла бесконечная грусть – их грусть. Маартин вновь позволил глазам затуманиться и посмотрел на канал. Здесь вода по-прежнему искрилась, а на противоположном берегу блистающие, хрустальные воздушные переходы закручивались и изгибались, пересекались и исчезали вдалеке. По этим набережным прогуливались люди, взмахивавшие друг перед другом длинными пальцами. Подножия прозрачных дорожек обвивали лозы с толстыми красными, пурпурными и оранжевыми листьями. Их форма немного напоминала листья помидоров на участке Курта Вишну – пусть они и не были зелеными. Земля была усеяна другими растениями, вроде колючих дынь. Причем и эти тоже могли двигаться. Маартин наблюдал, когда одно из них, повыше, вытянуло ветви, отчего синевато-пурпурные листья зашелестели.

С другой стороны канала, по одной из высоких изогнутых арок, его пересекавших, медленно спустился марсианин, подойдя близко к тому месту, где стоял Маартин. «Это «он», – подумал Маартин. Марсианин сошел с покрытой переплетением арок набережной там, где она уходила за пределы Венца, и посмотрел на Маартина. Именно так – посмотрел на него.

До этого момента из всех марсиан только Роуз и иногда Шейн смотрели на него. Мальчик вздрогнул: он не мог отвести взгляд, и марсианская темная грусть, пронизанная жгучей примесью гнева, наполнила все его существо. Опустить глаза было невозможно. Как будто он погружался в красную пыль, задыхаясь. Маартин резко втянул воздух. Вернулся к реальности. Длинные пальцы марсианина согнулись, совсем чуть-чуть.

Улыбка?

Маартин тоже согнул пальцы, почувствовал… радостное удивление. Одобрение.

Землю встряхнул еще один взрыв.

Сеть воздушных дорожек и вода и марсианин – все пошло рябью и….

…исчезло.

Маартин тяжело облокотился на скалу, чувствуя пустоту в животе.

Он видел, как поднимается вверх столб пыли, но не видел, какой из шпилей они взорвали на этот раз. Сколько еще марсиан погибло? Маартин заставил себя встать на ноги, быстрым шагом пошел вперед, стараясь не сбиваться с дыхания. Пора возвращаться домой, пока папа не пришел с командой циановых садовников и не обнаружил, что его нет.

Слева Маартин видел только пустую красную пыль и камни, разбросанные по дну канала. Он сбавил шаг, когда впереди показались ряды низких надувных теплиц. Не стоит показываться им в поту и едва дыша. Да и причин торопиться нет. Их участок в самом дальнем конце, ближе всех к тамбуру. Маартин вошел, плотно запер шлюз и открыл внутреннюю дверь. Теплый, влажный воздух приятно успокоил высохшие губы, и на секунду он стянул респиратор, чтобы почувствовать запах земли и зелени, обильно наполнявший все вокруг. Так жаль, что и тут приходится носить дыхательную маску, но в воздухе, поступавшем сюда из фильтров поселка, было слишком много углекислого газа и слишком мало кислорода. Он один раз потерял сознание, а у папы как-то случился припадок. Маартин закрыл за собой дверь. Сиул Ку трудилась на своем участке, прямо напротив их части теплицы.

– Ты что, потерялся? – узкие темные глаза, окруженные морщинками, как у тех, кто часто улыбается, сосредоточенно смотрели на Маартина. – Я тебя видела снаружи, как ты бегал за песчаными вихрями. Показалось, будто ты потерялся. – Она погрозила мальчику пальцем в синей перчатке. – Нельзя бегать за вихрями. Они тебя могут сбить с ног. Сломать твой респиратор. И что ты тогда будешь делать?

– Они… не станут, – язык двигался с трудом, Маартин едва выговаривал слова. Зря он это сказал. Но исправлять сказанное поздно. – Я… Я осторо…

Сдавшись, мальчик вынул планшет и напечатал: «Я слежу за тем, как их носит ветер, и держусь подальше». Маартин улыбнулся, но Сиул чуть прищурила глаза, с тем самым, особым выражением. Ох, ну что ж… «У вас свекла крупнее, чем у нас». Он улыбнулся еще шире. «Как это у вас получается?»

– А, все дело в этих зеленоватых камнях, которые нам иногда попадаются, – она вновь погрозила ему пальцем. Сиул чуть горбилась, даже когда старалась стоять прямо, поэтому ей пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть на Маартина. – В них много фосфора. А свекле это нравится. Делюсь секретом только потому, что ты мне помогаешь, когда у меня спина болит. – Она заговорщически подмигнула мальчику:

– Попробуй сам, но никому не рассказывай, особенно Саше. Он-то думает, он такой крутой садовник. – Сиул усмехнулась. – Ты же постоянно где-то бродишь, так смотри по сторонам, приноси с собой такие камешки. И мне тоже приноси, раз уж я тебе рассказала. – Она бросила на Маартина хитрый взгляд. – А я не скажу твоему папе, что ты там гулял. У тебя-то ноги помоложе, чем у меня. Соре мне рассказала, что Рав, парень из города, что возит товары на рынок, специально просит именно мою свеклу. Да еще и платит за нее больше. А теперь и за вашу свеклу станет больше платить.

Соре много чего говорила. «Никому не скажу. Тебе нужна помощь?» Маартину незачем было видеть, как она качает головой. Он и так всегда ощущал, когда ей было больно, – словно воздух вокруг начинал дрожать от жара. Сегодня этого не чувствовалось. Он кивнул, помахал ей рукой и переступил через пластиковую ленту, обозначавшую границы каждого участка:

– Папа… вернулся?..

– А, они уже тут. – Сиул присела на корточки среди свекольных грядок, осторожно разрыхляя красноватую почву вокруг каждой макушки из темно-зеленых листьев. – Думаю, участок оказался не так велик, как говорил Гус, и они раньше закончили с посадками. Он заходил посмотреть, здесь ли ты. – Она внимательно следила за разрыхлителем в руках, обрабатывая влажную почву. – Я… сказала, что не знаю, где ты. Но тебе не стоит вот так бродить снаружи. – Сиул бросила короткий взгляд в его сторону. – Ты мог потеряться. Песчаные вихри могли сбить тебя с ног.

Маартин кивнул, встал на колени и принялся проверять трубки системы орошения, выискивая любые признаки сухих или чересчур пропитанных водой участков, что говорило о проколе, из которого вытекает слишком много драгоценной воды, или же о засоре в трубке. Мальчик торопился. Чем дольше папа будет раздумывать, где ходит его сын, тем больше вероятность, что он полезет в домашнюю базу данных, чтобы проверить. Конечно же, ему удалось найти пару частично засорившихся капельниц. Папа, скорее всего, пошел в бар Кэнни. Она варила пиво из самых разных ингредиентов, и он слышал, как Дэн Дженг говорил, что нынешняя партия очень хороша. После пары пива папа обычно не слишком ругал Маартина за то, что тот пропустил свои уроки.

Когда Маартин вышел из купола, солнце уже близилось к закату, и ему не пришлось чересчур сильно напрягать глаза, чтобы рассмотреть площадь и фонтаны. Четверо или пятеро музыкантов выдували розовый и зеленый туман из крученых труб, прямо у фонтана. Часть шпината на участке подоспела для продажи на рынке, и Маартин сделал крюк, чтобы зайти в поселок со стороны склада. В весовой было холодно, почти как в морозильнике. Он поставил мерную корзину на весы, ввел код отца и название содержимого. Весы пропищали, загружая в память вес шпината, чтобы внести его в общую базу произведенных ими за месяц продуктов. Потирая замерзшие руки, мальчик направился к двери.

Тут она со скрипом отворилась.

– Чертова пыль повсюду. Приходится менять тут подшипники постоянно, – мэр поселка, Ал Сиггранд, распахнул дверь до конца. – Эй, да тебя отец ищет! – Он бросил на Маартина шутливый сердитый взгляд. – Ты ведь не гулял снова снаружи в одиночку, а?

Сиггранд говорил чуть громче, чем следовало, словно Маартин плохо его слышал:

– Ты же знаешь, папа тебе велел так не делать. Помнишь?

Маартин кивнул, но взгляд его тут же переместился на человека, стоявшего за коротышкой мэром. Человек был в полной экипировке рудокопа. Тот самый рудокоп, с которым он разговаривал.

– Маартин, познакомься с Хорхе, – мэр подбородком указал в сторону гостя. – Думаю, эти ребята устали от замороженных полуфабрикатов. Разнообразия ради они готовы покупать свежие продукты по хорошей рыночной цене.

Ох, только этого не хватало, вот теперь он расскажет мэру, что Маартин был на канале! Маартин сглотнул.

– Эй, Маартин, – улыбнулся ему рудокоп. Лицо у него было вытянутое, покрытое веснушками, а цвет волос вовсе не походил на цвет марсианской пыли, покрывавшей их там, где не защищали крепления респиратора. – Рад познакомиться. Хочешь продать нам что-нибудь из твоих продуктов? Что вы с отцом выращиваете?

Маартин резко оттолкнул их и вышел на улицу поселка.

– Не обращайте на него внимания. – Закрываясь, дверь не до конца заглушила слова мэра. – Он не совсем в себе, ему голову повредило. Несчастный случай при обвале, пару лет тому назад. Больше не может говорить. Постоянно теряется, бродит где-то. Мы тут вроде как все за ним присматриваем.

Сжав в карманах кулаки, Маартин направился налево, к их комнатам. Он ощущал, как со всех сторон их окружает древний марсианский город. Сквозь прозрачную оболочку купола поселка было видно, как в угасающем свете танцуют песчаные вихри, выписывая сложные, полные гнева узоры на выжженной земле за садовыми куполами. Шпили и паутина воздушных дорожек подрагивали в кроваво-красном свете заходящего солнца.

Полные гнева?

Маартин остановился на повороте в свой переулок. Моргнул.

Да. Именно так. Полные гнева.

Дверь скользнула в сторону, в комнатах за ней свет не горел. Папа, должно быть, в баре у Кэнни. Маартин направился туда, с каждым шагом поднимая легкое облако пыли, которая попадала в купол, несмотря ни на какие меры. Большой бар Кэнни из двух комнат находился прямо за углом, на главной улице, и дверь туда была открыта, что ужасно злило мэра, поскольку в этих комнатах концентрация углекислого газа была выше, чем в остальных частях купола. Но, учитывая, сколько народу туда набивалось, в этом не было ничего удивительного. У дверей стояло человек шесть, с кружками в руках.

– Привет, Маартин, – ему помахала Селия, делавшая кружки и другие замечательные вещицы из красной марсианской пыли и продававшая их торговцам продуктами из Столицы. – Дашь папе время допить свою пинту, а? – она подмигнула мальчику. Круглое лицо Селии окружали серые кудри.

– М…мэр…продает… – язык Маартина не справлялся со словами.

«Рудокопам» – напечатал он на планшете. Он встал перед Селией, с ужасом чувствуя, как щиплют веки горячие слезы, навернувшиеся на глаза.

– Милый, да все в порядке. Честное слово, – она приобняла его. – Это ведь хорошо, что они покупают у нас. Это не те плохие люди, по чьей вине тогда случилась авария. Им нравятся наши овощи. И они собираются платить нам кучу денег.

Никакая это была не авария, и все это прекрасно знали. А теперь рудокопы еще и убивали марсианский город. Маартин моргнул, стараясь сдержать слезы.

– Эй, Март, где ты был?

Его спас отец, с раскрасневшимся лицом проталкивавшийся сквозь толпу:

– Черт возьми, парень, я же волновался! А потом Сиул мне отправила сообщение и сказала, что ты все ещё занят прочисткой капельниц и что она выяснила – ты работал на чьем-то другом участке и потому она тебя и не видела. Ты и в самом деле был там?

Было видно, что отец немного успокоился, когда Маартин кивнул. Теперь ему удалось спрятать свои слезы, глубоко-глубоко.

– …Помогал, – с трудом выговорил Маартин. И еще раз кивнул.

– Ладно, тогда в следующий раз отправь мне сообщение, напиши, где ты. – Папа обнял Маартина за плечи. – Не хочу тут собирать поисковую группу без всякой на то причины, понял?

Мальчик кивнул, отец взъерошил ему волосы. Маартин почувствовал исходивший от него слабый запах цианобактерий и чего-то, напоминавшего высыхающую воду. Маартин много раз помогал им делать посадки, смешивая с землей споры цианобактерий, устанавливая водяные насосы и микросистемы капельного орошения, черпавшие воду из влажных пластов, найденных буром на большой глубине, и переносившие ее в почву на поверхности. Этим бактериям много воды не требовалось. Специально созданные генными инженерами, они впадали в состояние биологической спячки, когда становилось чересчур сухо, и возвращались к жизни, когда появлялась вода. Иногда отец вставал на корточки над готовым участком и снимал респиратор. Он говорил, что можно ощутить запах кислорода, что еще до своей смерти Маартин сможет все время ходить без респиратора. Но Маартин не чувствовал ничего, кроме запаха цианобактерий. А без респиратора он и так ходил все время под куполом.

Папа дал ему кружку сока, и Маартин отправился на свое обычное местечко на пластмассовом контейнере, в котором хранились барные полотенца и прочая ерунда, в углу комнаты. Мальчика особо не замечали, там было практически темно, и пока он так сидел, никто его не тревожил. Когда жители поселка пили пиво Кэнни, они не смотрели вниз – скорее, глядели друг на друга или искали глазами в комнате другие лица. Четверо или пятеро детей играли в салки, то забегая в комнату, то выбегая из нее. Селия на них за это накричала. Маартин их знал. Девчонки были ничего, но вот от мальчиков он обычно старался держаться подальше. Особенно от Ронана. Ронан был самого маленького роста, но с лихвой возмещал это грубостью и жестокостью. Когда взрослых поблизости не было, все эти ребята служили отличной иллюстрацией к понятию «стадного поведения», о котором Маартин читал в школьной программе. Интересно, а марсиане ведут себя как люди? Маартин ни разу не видел ничего похожего на ссору на улицах или узких воздушных переходах. Никакого крика. Никто никого не толкает. Или, может, не так уж они сильно отличались от людей, просто толкали друг друга каким-то другим способом или обзывались как-то по-другому…

Громкие крики вывели Маартина из раздумий. Дети вернулись обратно и теперь стояли у дверей. Обступив пятерых рудокопов. Маартин напрягся, забрался поглубже в тень за самодельной барной стойкой.

– Всем привет, рад познакомиться, захотел вот зайти на минутку, попробовать местного пивка, – впереди стоял Хорхе, расслабленно улыбаясь.

– Надеюсь, вы, ребята, не нашли в нашем направлении никаких жил с этой вашей рудой для наркош, а? – заговорила Селия, и все затихло, сразу. Маартин наблюдал, как люди двигались или же оставались на своих местах. Вокруг рудокопов образовалось небольшое свободное пространство, да и те, кто не двинулся с места, отвечали на их приветствие вяло.

Тут в дверь влетел мэр и хлопнул по плечу одного из рудокопов.

– Я угощаю! – Мэр просто светился, но при этом тоже смотрел, кто двинется, а кто – нет. – Давайте-ка покажем этим работящим парням, какие мы гостеприимные! Селия, ну-ка, налей им по кружечке!

В минуту все изменилось. Селия открыла было рот, но люди уже столпились у стойки с кружками в руках. И папа? Маартин не стал дожидаться, чтобы это увидеть. Он прокрался к стене, подальше от шума у стойки, проскользнул к двери и вышел.

– Гляньте, это ж наш дебил!

Маартин дернулся, когда кто-то схватил его сзади за ворот рубашки и потянул назад, за угол: из бара Кэнни его теперь видно не было.

– Дебил, они разослали всем сообщение о тревоге, и нам пришлось идти тебя искать. – Ронан дышал прямо ему в ухо, из горячего рта несло чесноком. – Как раз, когда была моя очередь пользоваться игровой сетью, а к тому времени, как они сказали, что ты нашелся, у меня оставалось не больше пяти минут. – Он сжал кулак, и у Маартина перехватило дыхание. – Кому-то придется заплатить за мое время в игровой, дебил!

Будет больно. Маартин закрыл глаза, но все равно мог чувствовать, что за спиной Ронана стоят еще двое мальчишек. Голод. Напоминает голод. Он вздрогнул.

– Так вот, – голос Ронана становился все вкрадчивей, а рубашку он перекручивал все крепче. – Как ты, дебил, думаешь, тебе придется заплатить?

Маартин уже не мог дышать, еще немного, и он примется вырываться из рук, тело перестанет его слушаться. Он закрыл глаза, но в темноте перед ним замелькали красные и зеленые пятна, а грудь готова была разорваться.

Вдруг Ронан взвигнул и отпустил его. Маартин споткнулся, упал на колени, почти этого не почувствовав: он хватал воздух дрожащими, болезненными глотками, от которых у него кружилась голова.

– Что, любишь на других наезжать? – медленно произнес знакомый голос.

Маартин с трудом привстал. Хорхе держал Ронана за шею, сзади, приподняв того над землей – так держат мешки с удобрениями. Глаза Ронана расширились от ужаса, и он стал бледнее мела.

– Я с тобой говорю, парень. – Хорхе очень, очень аккуратно встряхнул Ронана, и тот запищал, когда Хорхе вдруг его отпустил, дав приземлиться на ноги.

Ронан тут же бросился за угол:

– Я скажу мэру, – прокричал он в ответ. – Ты так делать не имеешь права!

– Пойди, расскажи, – улыбнулся Хорхе. – А я уже все сделал.

Он посмотрел вниз, на Маартина, надолго задержав на нем взгляд:

– Тебе надо научиться справляться с такими типами, парень. – Он протянул мальчику руку. – Пойдем. Вставай.

Маартин еще глотнул воздуха:

– …Ударить? – в этот раз ему удалось что-то сказать.

– Ну да, – Хорхе поднял брови и чуть нагнул голову, нахмурясь. – Ты не умственно отсталый. Так почему люди так о тебе говорят?

Маартин пожал плечами, устремив взгляд в другую сторону.

– То есть, конечно, ты ведешь себя, как идиот. Никому не следует бегать непонятно где по неизвестной планете в одиночку. Если попадешь в беду, тебя могут найти очень нескоро. Я видел, как рудокопы погибали всего километрах в трех от раскопа, потому только, что пошли прогуляться и никому об этом не сказали. Да на этой планете опасностей больше, чем муравьев на пикнике!

Маартин нахмурился. Покачал головой:

– Нет… опасностей. Не… в одиночку.

И тут же сжал губы. Слова вырвались сами по себе, он не собирался их произносить.

– Ну да. Я слышал, что у тебя там есть невидимые дружки. Надеюсь, они смогут донести тебя до дома, если ты ногу сломаешь. – Однако Хорхе прищурил глаза, и Маартину снова пришлось отвернуться.

– Что ты там, снаружи, видишь?

Слова Хорхе звучали забавно… как будто, быть может, он не думал, что все это – игра воображения. Или последствия травмы головы, как считал папа. Маартин пожал плечами, уставившись на узоры, нарисованные в переулке пылью.

– Я теперь знаю, почему ты нас терпеть не можешь. Селия постаралась, чтобы я все узнал. У этой тётки язычок острый. Мне очень жаль, Маартин. Мне жаль, что тебя ранило, что твоя мама погибла. Да, попадаются дурные компании, и, парень, ты себе не представляешь, что делается с людьми, когда им кажется, что теперь у них будет достаточно денег, чтобы вернуться домой, жить там, как короли. Большинство из нас… мы никогда не попадем домой. – В его темных глазах пробежала тень. – Перелет стоит кучу денег, и на деле твой билет сюда никогда не окупается – слишком просто спустить все на выпивку или всякую химию, чтобы попасть домой самым простым способом. – Хорхе жестко усмехнулся. – Единственный способ заработать больше, чем стоил твой билет, – найти залежь. И поэтому… думаю, поэтому те ребята просто с ума сошли. О таком часто говорят. Жемчужины повсюду, вся бригада сможет вернуться домой первым классом, бодрствовать всю дорогу, не боясь повреждений от криосна в самых дешевых камерах. А на Земле можно себе целый дворец купить. И позаботиться о своих семьях…

Маартин поднял взгляд. Слова Хорхе звучали так… печально.

– Зачем… людям… жемчужины? – говорить теперь было легче, даже легче, чем с папой. – Почему… так сильно… нужны?

– Никогда не держал в руках жемчужину? – Хорхе усмехнулся и полез в карман. – Думаю, на разных людей они и действуют по-разному. В основном с ними секс становится улётным, – он подмигнул Маартину. – Словно бы и берешь и отдаешь одновременно. Там, дома, их покупают за огромные деньги, уж поверь мне. А здесь иногда начинаешь видеть странные вещи. – Он вынул руку из кармана. – Возьми-ка её.

Маартин взглянул на маленький, гладкий, похожий на яйцо овал на ладони Хорхе. Овал цвета пыли, сквозь которую просвечивали серебристые и золотистые жилки, и, пока мальчик пристально смотрел на жемчужину, где-то в глубине ее вспыхивали и потухали крошечные огоньки.

– Думаю, мне бы надо её сдать, но я… вижу всякое. И это красиво. И дешевле наркоты. – Хорхе усмехнулся, тот же жесткий смешок. – Притягивает взгляд, а? – Он поднес ладонь ближе. – Возьми её. Посмотри, что она с тобой сделает.

Маартин потянулся к жемчужине, почти уже коснулся ее, и шум города вокруг резко усилился, в секунду превратившись в гром, когда мальчик провел пальцами по гладкой…

Он позволил толпе вынести себя на широкий бульвар, где текла оживленная беседа, подобно искрящимся водам канала вдалеке. Счастье, успокоение, чувство общности, связи со всеми. Повсюду вокруг стройные жители города парили вдоль извилистого пути… его название пронеслось в голове у мальчика. Все они направлялись к каналу – и вдруг чувство комфорта и счастья исчезло, уродливый красный гнев разбил его на мелкие кусочки. Гнев. Маартин взглянул вперед, где в небо вздымались кручёные шпили, а хрупкие мосты парящими арками пересекали канал. И вздрогнул, заметив пустое, высушенное, отвратительное место, где работали рудокопы. Гнев все нарастал, нарастал и нарастал… волнами распространяясь по равнине, не давая мальчику дышать, покрывая небо и воздух цветом мертвой пыли, и чудесные шпили исчезали в тумане, исчезали… Кругом все вытягивали вверх руки с длинными пальцами и выхватывали из воздуха смерть, держали эту смерть подобно серебристым копьям, дрожащим, изгибающимся и гудевшим, гудевшим, гудевшим о смерти… Маартин с трудом хватал ртом воздух, задыхаясь от гневной пыли, борясь за жизнь…


– Маартин? Он приходит в себя.

Голос отца.

Его обнимали чьи-то руки. Папа? Маартин моргнул, с трудом заставил себя разлепить тяжелые, липкие веки.

Он лежал в лазарете. Все кругом было белым, а на экране у кровати мигали цифры и бежали кривые графиков. Отец наклонился над Маартином, заслонив лицом экран и марсиан, проходивших рядом с кроватью и сквозь нее, махавших пальцами, оживленно беседуя:

– Сынок, с тобой случилось что-то вроде припадка. Хорхе принес тебя сюда. Сказал, что это случилось, когда ты коснулся марсианской жемчужины.

Вовсе это не жемчужина, как глупо так её называть. Жемчужины появляются из раковин моллюсков, живущих в океанах на Земле – смешно даже думать, будто это какое-то морское создание. Марсиане, стоявшие вокруг его постели, помахали пальцами, соглашаясь с ним, отрывистыми жестами передавая свой смех. Нелепое сравнение, не-умное, не-достойное-нашего-внимания. «Они просто не знают». Пальцы мальчика дернулись на закрывавшем его одеяле, и он словно со стороны заметил искаженные звуки, вырвавшиеся из… из его рта. Понадобилась пара секунд, чтобы припомнить нужные слова.

– Маартин? Что ты пытаешься сказать? Не уходи от нас, сынок.

Мальчик моргнул, и прогуливавшиеся вокруг марсиане стали казаться бледнее. Теперь он мог смотреть сквозь них, снова видеть папино лицо, теперь еще более обеспокоенное, видеть Хорхе, стоявшего в ногах кровати.

– Я… в… порядке, папа, – Маартин выговаривал слова осторожно, сжав руки в кулаки, ведь его пальцы все еще пытались двигаться. Рот. Сосредоточься на рте. – Фсе… ха… ра… шо. П… пап?

– Привет, Маартин, как ты? – Перед глазами появилось еще одно лицо, отодвинувшее отца в сторону. Доктор Абрам, специалист поселка по медтехнологиям. Доктор Абрам улыбался той самой чересчур широкой улыбкой, в которой ясно читалось, что дела плохи.

– Так что произошло? Мистер Морено тут говорил, что кто-то из мальчиков грубовато с тобой обошелся. Ты обо что-то ударился головой?

Маартин физически ощущал, с каким вниманием они на него смотрят – папа и Хорхе. Вновь его пальцы задергались, пытаясь объяснить. Он еще крепче сжал кулаки, заставив себя качнуть головой – вперед-назад. Кивнуть. Ему вспомнилось слово, означающее этот жест. Он снова кивнул:

– Об… стену, – в том хаосе, что творился у него в голове, было легче подобрать слова для лжи, чем для правды.

– Я говорил Алу, что мальчишки издеваются над Маартином, – отец поднял голос, повернувшись к Абраму. – Так нет, никаких мер он не предпринимает, только пальчиком грозит этой шпане. Когда от этого был толк? А теперь вот…

– Успокойся, Пол, – Абрам положил отцу руку на плечо. – Кровотечения нет, сканирование не показало никакого давления на мозг или поврежденных участков. Скорее всего, удар вызвал что-то вроде короткого замыкания, которое повлекло за собой увеличение необычной активности в мозге, вот и все. Истинная причина, вероятно, связана с тем, что случилось ранее, с первоначальной травмой головы.

Доктор говорил как можно более утешительным тоном, и папа смотрел в сторону. Он старался не заплакать.

Маартин взглянул на Хорхе. Тот нахмурился. Ну, конечно. Он-то знал, что доктор не прав. Маартин ждал, что Хорхе так и скажет, но он ничего не сказал. Вместо этого он криво улыбнулся Маартину:

– Рад, что тебе лучше, Маартин. Эй, поправляйся, хорошо?

Он поднес палец ко лбу, шутливо отдавая честь, и вышел из палаты.

– Я… Я рад, что он пришел. – Отец посмотрел ему вслед напряженным взглядом, неохотно кивнул. – Рад знать, что среди них и нормальные люди попадаются, – повернулся к Абраму, с взглядом, вновь полным гнева. – Пойду поговорю с Алом. Прямо сейчас. Это повод для общественного вмешательства.

– Ты же слышал, что говорили мальчики, – покачал головой Абрам.

– Врут они всё.

– Он поправится, Пол. Дети жестоки. И порой издеваются над другими. Этот случай их напугал. Они получили хороший урок.

– Маартин, я скоро вернусь, – папа говорил с ним точно так же, как и мэр. Чересчур громко и чересчур медленно. Маартин сглотнул, скрывая грусть. Кивнул ему.

– Ты скоро поправишься, Маартин. – Абрам смотрел не на него, а на экран, полный цифр и графиков. – Но мы тебя еще немного тут подержим. – Он вновь улыбнулся той самой, слишком широкой улыбкой, хотя по-прежнему не смотрел на мальчика. – Ты больше трех дней пролежал без сознания.

Три дня? Маартин кивнул, но доктор на него не смотрел и не заметил этого. Мальчик откинулся на подушки и позволил толпе на площади вновь стать ясно видимой. Теперь она поредела. Люди уходили сквозь стены, словно бы никаких препятствий там не было, и он мог видеть здания, улицу, пересекавшиеся над его головой воздушные переходы. Округлая стена строения шла прямо сквозь палату, даже сквозь его кровать, у самых ног. Он наблюдал, как Абрам проходит сквозь эту стену, сквозь троицу, что направлялась к широким сводчатым дверям, суетливо махая пальцами в оживленной беседе. Маартин вытащил ногу из-под одеяла и попытался что-то почувствовать, толкнув ею стену здания. Ничего. Одна из марсианок быстро провела в воздухе пальцами, изображая улыбку, и сказала что-то не совсем понятное. Хотя он почти её понял. О его ноге. И о здании.

– Что ты видишь?

Маартин вздрогнул от испуга, и на экране промелькнул красный всполох. Хорхе быстро сделал шаг вперед и коснулся экрана. Красный сигнал исчез, и Хорхе украдкой взглянул на дверь:

– Глянь-ка, они повысили порог чувствительности для сигнала тревоги. Думаю, док боится, что у тебя опять случится припадок. – Он неуклюже уселся в ногах кровати, не замечая, как сквозь него проходит пара марсиан: – Так что же ты видишь?

Темные глаза Хорхе напряженно, внимательно смотрели на Маартина.

– Я… Город. Воздушные… переходы. Людей. – Он позволил говорить и своим пальцам. Они помогали словам появляться. Хорхе уставился на его руки.

– С длинными пальцами, и они все время ими машут, верно? Серебристые волосы? Худые? Какие-то странные вещи…

– …Красивые… вещи. Как… шпили.

– Да, точно. – Хорхе вздохнул. Вздох прозвучал устало. Словно Хорхе вдруг постарел.

Маартин, прищурившись, посмотрел на его лицо, на тени в глазах.

– Так значит, это не только я. – Хорхе потер лицо обеими руками. – Я понять не мог, почему мне все это мерещится. Кто они такие, Маартин? Ты знаешь?

– …Люди.

– Марсиане?

Маартин пожал плечами. Что за глупый вопрос.

– Призраки?

Маартин нахмурился. Медленно покачал головой.

– Призраки… это мертвые люди.

Хорхе тяжело вздохнул и обхватил лицо руками:

– Я народ расспрашивал. И очень долго. Да, некоторые ребята, которые занимаются жемчужинами, видят кое-что, но никто долго жемчужины у себя не хранит. Ну, не считая меня. Но я хотел понять, что я такое вижу. Я решил, что они – призраки. – Он поднял голову и внимательно посмотрел на Маартина. – Я кое-чего проверил. Нашел старые новости в архивах о твоем… об аварии. Вы с мамой попали под обвал из осколков, из-за взрыва. Небольшой купол был разрушен.

Они приехали в гости к Терезе, маминой подруге. Она весело смеялась и научила его играть в покер. Маартин закрыл глаза, вновь почувствовав, как купол над ними изогнулся, раскололся и вниз водопадом хлынула красная пыль и камни. Уши взорвались от крика, а потом – тишина, темнота и…

…люди.

– Мне так жаль.

Маартин открыл глаза, когда что-то коснулось его лица. Хорхе вытирал слезы на щеках мальчика.

– Это оказалась самая крупная залежь жемчужин из когда-либо найденных. Люди… люди просто сошли с ума. Так что они такое? – Теперь Хорхе говорил шепотом. – Жемчужины. Ты знаешь?

Маартин задумался. Он знал. Не был уверен, что найдутся слова, и потому вывел пальцами в воздухе неуверенное объяснение, кусая губы, ожидая, когда придут слова из дыхания. Но они так и не пришли.

– Что это значит? Что ты такое делаешь пальцами?

Маартин покачал головой:

– Я… я думаю, они… как… – Он сделал глубокий вдох. – … Душа. Нет, – мальчик покачал головой, – …проекция? Из далекого прошлого?

– Тогда они – призраки.

Хорхе произнес это с таким облегчением. Маартин тряхнул головой:

– …Не мертвые. Живые. – Он пытался подобрать слова, которые помогли бы объяснить, а пальцы его быстро шевелились. – Др… другой способ… существовать. – Он поднял голову, глядя прямо в темные глаза Хорхе. – Они живут вечно. Но… когда… когда вы забираете… жемчужины… они… умирают. Все умирает. Город. Шпили. Воздушные переходы.

– Нет. – Хорхе вскочил на ноги, направляясь к двери. – Парень, тебе это мерещится. Они не живые, это просто видения. Ну да, они кажутся настоящими, но на самом деле все, как я сказал. Призраки. Видения.

– Нет, – Маартин сжал пальцы в кулак, – …живые. Вы их убиваете.

Хорхе ушел.

Маартин слушал, как его шаги затихают вдали. Вокруг него в городе кипела жизнь. Люди скользили по узким переходам, а трое музыкантов потряхивали связками тонких серебряных палочек, и вокруг разносились переливы кристально чистой мелодии, наполнявшей воздух розовым и золотым мерцанием. Город. Маартин так сильно напряг глаза, что купол растворился перед его взором и теперь он видел только улицы, свободной формы площади, вымощенные радужными изразцами, серебристые арки дорожек над головой, изящные галереи, соединявшие взмывавшие ввысь шпили высоких зданий.

Город, полный людей.

Полный жизни.

Залежь.

На следующий день папа забрал Маартина домой, обращаясь с ним так, словно тот сделан из хрупкого стекла и может разбиться. Даже взял напрокат транспортёр, будто бы Маартин ногу сломал. Мальчик чувствовал себя так глупо, сидя рядом с отцом, пока они с гудением ехали мимо людей, работавших в садах, шедших за покупками или занятных другими делами. Все подходили посмотреть на него, стоило подъехать поближе. Маартину даже не надо было оборачиваться, чтобы ощутить чужие взгляды, словно пальцы, указывающие ему в спину. Тут он обнаружил, что может сосредоточить взгляд на марсианском городе и тогда эти взгляды чувствовать не придется. Но даже это теперь не приносило покоя. Сама атмосфера города менялась, все пронизывало то самое гневное гудение. Всё. К югу, у канала, мучительной болью, словно выбитый зуб, отзывалось пустое красное пространство, где заканчивались воздушные переходы, и канал лежал опустошенный и высохший. Когда они вернулись к себе в комнаты, Маартин сказал папе, что плохо себя чувствует, и отец дал ему одну из пилюль, которые получил от доктора Абрама. От этих таблеток мальчик засыпал и не видел города даже в своих снах. Папа обрадовался, что он принял лекарство. Теперь можно было пойти, вернуть на место транспортер и ни о чем не беспокоиться.


Город постоянно попадался Маартину на пути. Ему приходилось все время концентрироваться, чтобы видеть перед собой купол и все внутри него. Стоило забыться, стоило рассредоточить внимание – и строения города, его жители, воздушные переходы смешивались со стенами коридоров и куполом: в итоге он останавливался там, где не следовало, или натыкался на других. Или на стены. Все кругом были очень к этому внимательны, все слышали о «припадке». Они просто приводили его обратно домой, даже если он совсем туда не собирался, говорили всякие утешительные глупости – чересчур громко, подбирая чересчур простые слова. Их дети тихо уходили, стоило им его увидеть.

Но гневное гудение стихало. Как-то вечером папа взял его с собой в бар Кэнни, и Маартин услышал, как люди говорят, будто рудокопы прекратили взрывы, что никаких жемчужин они не нашли, что еще ведут какие-то пробные раскопы, но, если ничего так и не обнаружат, двинутся дальше.

Хорхе Маартин не видел с того самого момента, как тот вышел тогда из лазарета.

Папа снова отвел Маартина к доктору Абраму и попросил того провести еще одно сканирование мозга.

– Да, усилилась беспорядочная активность в височных долях. – Абрам даже голос не потрудился понизить, хотя дверь между его кабинетом и смотровой, в которой сидел Маартин, была открыта. – Причем увеличение заметное, по сравнению со сканированием, которое я проводил после первоначальной травмы. – Доктор перегнулся через клавиатуру, положил руку отцу на плечо.

– Речь, слух, восприятие визуальных образов… все исходит из этой области мозга. Представь себя грозу на старушке Земле. Молния заставляет свет мигать, вызывает статические помехи в радиоприемнике, передаче данных по старинному кабельному ТВ. Вот что происходит в мозгу у Маартина. – Теперь голос доктора звучал почти весело. Маартин подумал, что тот любит читать лекции. Он как-то подключался к некоторым из видеоуроков доктора Абрама по вопросам здоровья – получалась у него неплохо.

Вот только эта лекция доктору Абраму не удалась.

Печаль отца заставила потускнеть площадь, окружавшую офис. Один из прохожих взмахом пальцев посочувствовал Маартину, и тот быстрым жестом выразил слабую благодарность.

– Можно это как-то вылечить?

Абрам покачал головой. Что за грубый, неуклюжий жест, когда легчайшее движение его безымянного пальца могло бы выразить так много. Маартин смотрел, как у папы опускаются плечи.

– Лекарства успокаивают эту активность, но поскольку он от них засыпает… – пожал плечами Абрам. – А дозы поменьше, судя по всему, никакого эффекта не оказывают.

Ну, от их действия город чуть тускнел – но не более того.

– А что с его руками… они все время подергиваются, шевелятся, словно от судорог.

– Не знаю, в чем причина, – нахмурил лоб Абрам.

Грозы. Маартин нахмурился. Папе явно было очень не по себе, и доктор Абрам снова похлопывал его по плечу, утешая. Хорхе говорил про залежь. Когда рудокопы взорвали скальный уступ над поселком Терезы, в лавине из камней и пыли было и множество жемчужин? А он пролежал, погребенный под обвалом целые сутки. По крайней мере, так ему рассказывал папа. Так долго им пришлось его откапывать. Значит, он спал среди жемчужин, касался их? Гроза?

Двое с пурпурными цветами в руках остановились, пересекая площадь и отрицательно взмахнули пальцами в его сторону. Не так. Тот, что повыше, быстро-быстро зашевелил пальцами, выразительно взмахнул ими. Изящным движением изобразил улыбку.

«Мы тебя исправили».

«Теперь ты стал цельным. Ты был поврежден. Несовершенен». Движениями пальцев они передали в его сторону улыбку, успокоение и одобрение, и пошли дальше своим путем, едва касаясь лёгкими ступнями полированных изразцов.

«Постойте, – Маартин замахал им обеими руками. Они остановились, оглянулись. – Исправьте рудокопов! Исправьте их!» Он был так настойчив, что пальцы сплелись воедино, и оба марсианина согнули ладони, демонстрируя, что не одобряют подобного тона. Но потом расслабили пальцы, сложив их в длинную дугу понимания. Все еще несовершенен. Быстрым движением пальцев они словно пожали плечами и пошли дальше. Маартин дернулся, когда на его руки легли руки отца.

– Спокойнее, сынок, – глаза папы были полны боли. – Попробуй переплетать пальцы, когда они начинают делать такие штуки.

«Ты не понимаешь». Пальцы Маартина извивались, хотя отец крепко их сжимал.

– Им… это… – он заставил себя выдохнуть такие неуклюжие теперь слова. – Не… – пальцы мальчика резко дергались в руках отца, – важно.

– Кому не важно? – улыбка папы казалось натянутой. – Рудокопам, Маартин? Это не те плохие люди, которые… которые причинили тебе боль.

«Хочу, чтобы они и тебя сделали цельным». Пальцы продолжали сопротивляться. «Хочу, чтобы ты увидел. Мы здесь не одни. Она делит с нами то, что мы чувствуем. Мы просто не видим».

Маартин начал ежедневно приходить в садовые купола, пропалывая там все грядки. А разбили эти грядки прямо на чудесной площади – изысканном пространстве свободной формы, выложенном бледно-голубыми и светло-зелеными восьмиугольниками, на которых искрились хрустальные песчинки. Два фонтана журчали водяной музыкой, а из стройных черных труб, поднимавшихся над ниспадавшей водой, лился голубой и розовый туман. Иногда кто-то на площади останавливался, чтобы поговорить с ним. Он узнавал их по особому ощущению: Нежная-милая-радостная или Строгий-задумчивый – когда он дал им человеческие имена, но теперь не мог их припомнить. А еще был Жёсткий-резкий-настороженный. Говорил он редко. И много думал о рудокопах. Это Маартин знал точно. Жёсткий-резкий-настороженный иногда касался Маартина. Хотя «касался» не совсем точное слово, они же не могли на самом деле дотронуться друг до друга, как трогают растение, землю или камень. Но иногда он клал руку на Маартина, и она… проходила внутрь мальчика.

Маартину не слишком нравилось это ощущение. Больно не было, но казалось… неправильным. Как будто в его теле что-то застряло, что-то, чего там быть не должно. Когда его «касались» другие, то просто проводили руками по его телу, как сделал бы любой из людей, вот только он не чувствовал этих прикосновений. Когда Маартин сам пытался их коснуться, то заметил, что они ускользают в сторону, если он позволяет своей руке пройти внутрь них. Поэтому он больше так не делал.

Только Жёсткий-резкий-настороженный вводил свою руку внутрь Маартина, причем Маартин ни разу не видел, чтобы он поступал так же с кем-либо из марсиан.

Жители поселка в целом оставили его в покое, хотя Сиул Ку, которая тоже часто полола грядки, иногда с ним разговаривала. Но даже она переняла манеру говорить медленнее, чем надо, и выбирать простые слова, как для малышей. Поэтому он не особенно старался ей отвечать, продолжал сосредоточенно обрабатывать пальцами землю. В тот вечер, когда в садовый купол пришел Хорхе, её там не было.

Казалось, он постарел лет на десять. Маартин поднялся, встал на колени, а его пальцы пытались спросить, что случилось, разбрасывая кусочки земли, падавшие ему на ноги.

– Что они такое? – Хорхе сел на корточки, чтобы посмотреть ему в лицо. – Что такое люди, которых ты видишь, если они не призраки?

Пальцы Маартина затанцевали, объясняя. Он покачал головой. На ощупь подыскал слова. Находить их становилось все труднее и труднее:

– Они… и есть… жемчужины.

Нет, не так.

– Как… как… – Маартин думал изо всех сил, перебирая в голове все земные вещи, которые в свое время выучил. – Проекция? Компьютерная память? Они… живут… вечно. Пока солнце… не поглотит планету.

Маартин сдался, опустил плечи, пощелкивая пальцами и проводя ими по воздуху между собой и Хорхе, чтобы выразить свое бессилие.

Хорхе внимательно наблюдал за его жестами.

– Живут вечно? – он покачал головой. – Они не могут быть живыми. Как ты сказал, они образы. Призраки. Не настоящие. Жемчужины – это камни. – Он поднял голову, чтобы встретиться глазами с Маартином.

Ему хотелось, чтобы Маартин сказал «да». Очень этого хотелось. Маартин покачал головой. Он внимательно следил за объяснением: пальцы сами шевелились и крутились в воздухе, рисуя кривые:

– Спектр…

Уже ближе.

– Энергия?

Не совсем.

– Другой спектр. Они живые.

Хорхе закрыл глаза, а когда открыл, из них исчезла всякая надежда:

– Кори и Банту здесь кое-что поскребли, когда никто их не видел, – он говорил хриплым голосом. – Ваш поселок стоит прямо на залежи.

Маартин не стал даже кивать в ответ. За ним появился Жёсткий-резкий-настороженный. Маартин вдруг сообразил, что, кажется, он постоянно находился где-то неподалеку.

– Я… – Хорхе с трудом втянул воздух. – Я собираюсь предупредить вашего мэра. Чтобы все ушли. Очистили это место. Посёлок. Я… с ними говорить бесполезно. Думают только о… возвращении домой. Как я тебе тогда рассказывал.

Они уничтожат их поселок так же, как уничтожили предыдущий. Хуже того, залежь была прямо под ними, а не в скалах над куполами. Маартин закрыл глаза, представив себе мэра, своего отца, когда огромные, жующие землю машины подползут к их садам.

– Мэр… созовет Планетарный Совет, – Маартин отчаянно искал слова, заставлял себя их выговаривать. – Они помогут.

– Нет, не помогут. – Хорхе покачал головой, глядя в сторону. – У нас оружие сильнее, и они это знают. Мы заплатим тем, кому надо дать взятку, – это просто, когда перед тобой целая залежь жемчужин. Они всем нужны, Маартин. – Теперь его голос звучал жестко. – Всем. Лучше уж попроси своих марсианских дружков защитить тебя, если хочешь остаться здесь. – Усмешка Хорхе была так же горька, как и его унылый взгляд: – Больше никто помогать не станет. Пошли, – он схватил Маартина за руку. – Мне надо вернуться, пока они не заподозрят, что я пришел сюда предупредить вас, не то я труп.

– Вы убьете… – пальцы Маартина переплелись, передавая возмущение. – Вы убьете… город.

– Хочешь сказать, поселок? Нет, если только вы, ребята, не станете оказывать сопротивление, – теперь Хорхе тащил Маартина за собой по дороге, к выходному шлюзу.

Он не имел в виду поселок. Жёсткий-резкий-настороженный двигался за ним.

Гнев.

А потом марсианин вдруг ушел, размашистой походкой пересекая пастельные изразцы. Все на площади остановились и посмотрели ему вслед. Вода в фонтанах опустилась, превратившись в низкие, пузырящиеся холмики, а туман из труб приобрел уродливый, болотисто-зеленый оттенок. Лоб Маартина покрылся холодным потом, мальчику показалось, что он сейчас потеряет сознание, но тут Хорхе затащил его в шлюз и закрыл внутреннюю дверь.

Мэра они нашли в баре Кэнни. Маартин не сообразил, что уже так поздно: солнце садилось за красные зубцы скал за городом и за каналом. Большинство жителей поселка тоже собрались в баре. Отец опирался на стойку и казался таким же постаревшим, как и Хорхе. Маартин раньше этого не замечал. Теперь у папы появилось столько седых волос… А толпа марсиан струилась сквозь комнату, направляясь к каналу, скользя сквозь жителей поселка, сквозь стены, торопясь. Маартин раньше не видел, чтобы кто-то из марсиан торопился. Он смотрел им вслед, а гневное гудение усиливалось с каждой секундой, отчего у него болели кости.

– Что ты, черт побери, такое говоришь?

Сердитый вопль мэра заставил Маартина вновь вернуться к происходящему в комнате. Хорхе отошел в сторону, а поселенцы собрались вокруг, глядя ему в лицо – жесткие взгляды, непреклонно сжатые губы. Сквозь них продолжали проходить марсиане, все больше и больше. Маартин согнулся от боли – так силен был теперь гневный гул. Хорхе сделал шаг назад:

– Вы никак не можете помешать, – он развел руки в стороны. – Один выстрел в их сторону, и они сотрут поселок в порошок. Собирайте вещи и уходите отсюда, прямо сейчас, а мы постараемся нанести как можно меньше повреждений.

– Только попробуйте, и Планетарный Совет тотчас приговорит всех к смерти! – Мэр сделал шаг вперед, упрямо выставил подбородок. – Вы все умрете.

– Вы так думаете? – Хорхе прекратил отступать, его глаза наполнились тем же унынием, что и в садовом куполе. – Я тебе соврал. – Теперь он обращался к Маартину и только к Маартину. – Я был там. Был одним из бригады, которая обрушила скалу на поселок возле Фест-Даун. Я… знал, что они собираются сделать. И просто отказался, ушел оттуда. Но я не предупредил поселенцев. Я… Прости меня. – Глаза Хорхе были черны как ночь. – Прости меня, Маартин.

Он вновь посмотрел на мэра:

– И каждый из них получил смертный приговор. И при этом все они вернулись домой. Вернулись богачами. – Жесткий голос Хорхе загрохотал во внезапно повисшей тишине. – Когда в руках настоящие, жемчужные деньги, смертные приговоры, как бы сказать, откладываются. Пока очередной корабль не покинет планету. Ясно?

– Пол, принеси ружья. В подвале под моим кабинетом есть штук двенадцать. – Мэр перекрыл дорогу Хорхе, когда тот начал продвигаться к двери. – Взять его!

Хорхе рванулся в сорону, но полдюжины поселенцев сбили его с ног, навалившись со спины. Кто-то протолкался сквозь толпу с фиксаторами из маленькой тюремной камеры за кабинетом мэра. Хорхе связали: руки сзади, ноги вместе.

– Да вам их не остановить! – кричал Хорхе, шевеля залитыми кровью губами. – Вам не нужно умирать! Просто уходите! Потом они оплатят вам ущерб, если вы не станете обращаться в Совет.

– Пятнадцать лет. – Мэр встал над ним, сжав кулаки. – Мы культивируем эти циановые поля пятнадцать лет! И вы вот так собираетесь все это к черту взорвать?! А потом улететь домой? Нам возвращаться некуда – и мы хотим дышать! – Он пнул Хорхе в бок.

– Пошли! – Мэр повернулся, схватил реактивное ружье из рук кого-то стоявшего за ним. – Они за это заплатят! Мы рассредоточимся, спрячемся в укрытиях и покажем им, где раки зимуют, как только они подойдут на расстояние выстрела.

– Только попробуйте, и они убьют вас, всех до одного! – кричал лежавший на полу Хорхе. – От этого места вообще ничего не останется!

Никто его не слушал.

– Пошли, Маартин, – отец схватил мальчика за руку. – Не могу здесь тебя оставить. Одному богу известно, что они сделают, когда мы начнем стрелять. Не отходи ни на шаг!

Он потянул Маартина за собой, проталкиваясь через дверь с другими поселенцами, хватавшими респираторы.

Папа был напуган. Все его тело, казалось, трясло от страха.

«Стойте, стойте, стойте, не надо, не ходите туда!» Пальцы Маартина отчаянно щелкали, но отец не смотрел, не замечал этого.

– Нет! – Ему наконец удалось выдавить из себя слово. – Подождите!

– Мы не можем ждать, сынок. Иначе будет слишком поздно. – Папа не замедлил свою речь, как обычно, он и внимания на Маартина не обращал, волоча его за собой.

Никто не обратит внимания. Гневное гудение сдавливало мозг Маартина, все его органы. Площадь под ногами так сильно вибрировала, что мальчик споткнулся, и отец выпустил его руку. Он вскрикнул, пытаясь обернуться, но толпа поселенцев понесла его дальше. Остальные бежали мимо Маартина, не замечая его. Шпили раскачивались от гнева, и воздушные переходы трясло: облака серебристых искр вырывались из колонн на месте высохшего теперь фонтана, шипя и потрескивая, с отвратительным звуком.

И папа, и мэр, и Селия, и все остальные теперь намного его обогнали. Маартин резко повернул направо, побежав к каналу по лишь ему известному короткому пути. Вот куда они придут. А он сумеет попасть туда быстрее. Маартин стиснул зубы, которые, казалось, вот-вот все разом выпадут от вибрации: теперь гневное гудение служило ему опорой, он ориентировался на него.

Марсиане и марсианки выстроились в изящную закругленную линию, обратив лица к громыханию приближавшихся пожирателей земли. Машины враскачку катились на тяжелых гусеницах, поднимая вихри красной пыли, с открытыми челюстями – клыкастые рты уже готовы были втянуть красную землю и камни, просеять сквозь себя жемчужины, город. Они с грохотом прошли сквозь шпили и изысканный сад с дорожками и подстриженными кустами в окружении вьющихся растений с пурпурными и серебристыми бутонами.

Их ход не повредил ни цветам, ни дорожкам. Пока не повредил.

Пока они не начали выкапывать жемчужины.

Они были не способны увидеть марсиан. Как и папа. Как и мэр.

Гнев поднялся над головами людей молочного цвета облаками, и Маартин увидел, как облака сгущаются все сильнее – над марсианами, казалось, парило бледное покрывало тошнотворного оттенка. Они подняли руки, все разом: из жгучей энергии гнева они плели, свивали, придавали форму этому жуткому полотну. Некоторые повернулись лицом к папе и мэру. Селия маршировала рядом с отцом Маартина, а за ней, стараясь не отставать, тяжело дыша, двигалась Сиул Ку. Она несла одно из реактивных ружей. Какая-то дальняя часть сознания Маартина уловила это – и он почувствовал удивление.

Мальчик выскочил вперед, встал перед марсианами, поднял руки вверх, крича им, широко разведя пальцы, размахивая ими: «Не они. Они хорошие. Вы не понимаете. Мы не такие, как те».

Поначалу он подумал, что никто и внимания на него не обратит, но марсиане посмотрели на него. Плетение и кручение чуть замедлилось, и пальцы жестко зашевелились ему в ответ.

«Дефектные. Дефектные существа».

«Ничего плохого, никакого вреда, мы тоже здесь живем. А они – нет». И Маартин резко вытянул пальцы, указывая на рудокопов, заметив легкую рябь, прошедшую по толпе, шокированную его ужасной грубостью. Но большинство пальцев начало прищелкивать и быстро шевелиться: они что-то обсуждали, слишком быстро, чтобы он смог понять, пальцы мелькали, выписывали фигуры в воздухе.

Жёсткий-резкий-настороженный хлестким жестом опустил руки вниз, встал лицом к рудокопам. Маартин развернулся лицом к поселенцам:

– Назад! – Слова из воздуха вернулись к мальчику, недвижимые, застывшие в тишине пальцы он развел перед собой. – Назад, люди сейчас уничтожат рудокопов!

Поначалу он решил, что никто не воспримет его всерьез, хотя заметил, как широко отец открыл глаза от изумления. А потом поселенцы остановились, перешептываясь, и шепот был пронизан страхом – все подняли руки вверх, неуклюже указывая пальцем вперед.

Маартин обернулся.

Все, как один, марсиане потянули за сотканное ими в воздухе полотно из гневного гудения и…

…бросили его.

Совсем легонько.

Оно поднялось над приближавшимися машинами, над рудокопами, целеустремленно двигавшимися по обеим сторонам, с энергооружием в руках. И опустилось на них – мягко, осторожно.

Рудокопы закричали, от боли выгибая спины. Конвульсии срывали с их лиц респираторы, спазмы пронизывали руки и ноги, и они бились на земле, словно рыбы, которых Маартин видел в кадрах фильмов с Земли, когда тех вынимали из потока и бросали на берег реки, умирать. Тошнотворный занавес рассеялся, оставив за собой дергающиеся тела и машины, потихоньку двигавшиеся вперед. Один из больших пожирателей земли переехал через тело одного из рудокопов, измельчив его в пыль.

– Ох, черт! – жесткий голос мэра перекрыл даже шум машин. – Что, к дьяволу, произошло?

– Остановите машины! – отец Маартина побежал вперед, схватился за поручень и прыгнул на сиденье первого пожирателя. Секунду-другую он нашаривал управление, и машина остановилась, гусеницы прекратили вращаться. Отец успел выпрыгнуть из кабины прежде, чем шедшая сзади машина врезалась в остановившуюся, отшвырнув ее в сторону.

Туда прыгнул уже мэр, и теперь все бежали: кто к машинам, кто к упавшим рудокопам или же назад в поселок. Через несколько минут все механизмы были остановлены. Никто из рудокопов не двигался. Поселенцы стояли вокруг, качая головами, побледнев, с испугом в глазах.

– Боже мой, ураган…

– Песчаные вихри…

– Эти мерзкие, мелкие смерчи…

– Как маленькие торнадо, как будто бы они… нападали…

Все жители поселка теперь смотрели на Маартина.

Марсиане расходились, направляясь назад на площадь или поднимаясь вверх по воздушным переходам. Некоторые прогуливались в саду, а один играл сразу на трех крученых пурпурных трубах, откуда в воздух поднимался лавандовый туман с серебристыми прожилками.

– Сынок, что ты сделал? – приглушенным голосом спросил отец.

Они собрались полукругом, встав между ним и поселком. Боясь его. Оглядываясь вокруг. Думая, что налетят другие песчаные вихри? Маартин посмотрел на них, слова из воздуха по-прежнему играли с ним в прятки, а его пальцы сами выводили объяснение, крутясь и быстро шевелясь.

– Он видит марсиан. Они здесь живут. Прямо на том же месте, где и ваш поселок, – подоспел запыхавшийся Хорхе, с ярко-красными полосами на запястьях от слишком туго затянутых фиксаторов. – Я могу их видеть, совсем чуть-чуть, когда держу в руках жемчужину. Думаю, это они… они убили бригаду. – Он сглотнул. – Я… Маартин, ты попросил, чтобы они не убивали нас вместе с ними?

Мальчик согласно пошевелил пальцами. Слова из воздуха больше ему не давались.

– Думаю, он хочет сказать «да». – Хорхе держался чуть позади, с толпой, не подходил к нему слишком близко. – Я… Я кое-что видел.

Теперь все хотели узнать про марсиан. Какое-то время они задавали вопросы Маартину, но сдались, когда он попытался объясняться лишь пальцами, и вместо этого стали говорить с Хорхе. Хорхе все понял не так, но Маартин даже не стал пытаться исправлять его рассказ. Отец положил руку на плечо мальчика и увел его обратно в их комнаты. Он тоже задавал вопросы, но Маартин держал пальцы сплетенными, и через какое-то время папа перестал его расспрашивать.

О случившемся сообщили в Планетарный Совет, откуда приехали несколько человек. Они слушали, качали головами над все активней поддерживаемой версией о скрытых марсианах и энергооружии с дальним радиусом поражения. Довольно долго все боялись, внимательно глядя на холмы вдалеке – хотя сами при этом проходили сквозь музыкантов, игравших на площади или сквозь нижние изгибы узких воздушных переходов.

Маартина они тоже боялись: но так было даже лучше, чем прежде, ведь теперь его больше не приводили домой, когда площадь и стены смешивались друг с другом и он во что-нибудь врезался.

Прошло время, и поселенцы перестали выискивать марсиан, которых не могли увидеть, и перестали бояться Маартина. Брошенные машины увезли, и жители ворчали в баре Кэнни, что это поселок должен был заявить свои права на спасенное имущество, а не Совет. А они вернулись к посадкам новых циановых полей, и отец опять начал рассказывать о том, как чувствует запах кислорода.

В основном Маартин пропалывал грядки в садовом куполе, потому что ему нравился запах и прикосновение земли, да и Сиул Ку решила, что он остался все тем же старым добрым Маартином, и ему это нравилось. А если одолевала усталость, он гулял по площади с Нежной-милой-радостной или Строгим-задумчивым. Жёсткий-резкий-настороженный больше не следовал за ним по пятам; Маартин ни разу не видел его после нападения на рудокопов.

Однажды в сад пришел Хорхе. Он работал с отцом, делая новые посадки, и снял комнату, в нескольких дверях от бара Кэнни. Хорхе присел на корточки рядом с Маартином:

– Я уезжаю. Стал акционером нового посёлка, в одном дне пути к югу от Столицы. – Его темные глаза встретились взглядом с Маартином. – Не могу больше быть рудокопом.

Он порылся в кармане, вынул свою жемчужину:

– Мне надо ее вернуть. Куда ее положить?

Маартин потянулся к жемчужине и взял ее с ладони Хорхе прежде, чем тот успел ее отдернуть. Нежная-милая-радостная как раз шла по площади, и он позвал ее движением пальцев, предложил ей жемчужину. Она коснулась ее, позволив исчезнуть, вернуться на свое место, и улыбнулась, когда они оба почувствовали легкое биение от возвращения жемчужины.

– Что ты такое сейчас сделал? – Хорхе уставился на свою пустую ладонь. Он поднял голову. – Надеюсь, тебе хорошо, – тепло произнес он. – Надеюсь, они с тобой друзья.

Жалость, подумал Маартин. Нужна ли ему жалость? Он задумался об этом. Все, о чем стоило жалеть, ушло, решил он. Его пальцы замелькали, быстро зашевелились, когда он принялся говорить Хорхе о том, как все время, даже сейчас, каждое его действие, каждая вибрация каждой молекулы его тела становится частью… жемчужины. А когда это завершится, он вечно будет гулять по площади, делить с ними музыку из тумана, бродить по их городам и тонким воздушным переходам.

Нет. Жалости здесь нет места.

– Мы. Будем. Защищать. – Маартину удалось подобрать эти три слова.

И он увидел, как в глаза Хорхе вновь пробирается страх.

– Все рудокопы узнали про эту историю. – Он произносил слова из дыхания, резко выдувая воздух сквозь губы. – Но на истории не обращают внимания. Когда речь идет о деньгах.

Маартин пожал плечами. Жёсткий-резкий-настороженный узнал все, что ему требовалось знать. О дефектных существах.

Хорхе направился к шлюзу, забрав с собой свои страхи.

Теперь это было неважно. Для Маартина переход завершился.

Он встал, потянулся, прошел сквозь купол и пересек площадь, наслаждаясь текущим из фонтана туманом. Маартин шел к изящному воздушному переходу, откуда Нежная-милая-радостная поприветствовала его движением пальцев.

Теперь он тоже стал совершенным.

За собой он услышал, очень слабо, грубые звуки слов из дыхания.

Майк Резник

Майк Резник на сегодняшний день определённо из когорты самых плодовитых и популярных американских авторов-фантастов. К числу наиболее известных его произведений относятся такие циклы романов, как «Кириньяга» («Krinyaga», «Сантьяго», («Santiago», «The Return of Santiago» и др.), «Чёрная леди» («The Dark Lady»), «По следу единорога» («Stalking the Unicorn, Stalking the Vampire»), «По праву рождения» («Birthright: The Book of Man»), «Галактическая комедия Майка Резника» («Paradise, Purgatory, Inferno»), «Слон Килиманджаро» («Ivory»), «Пифия» («Soothsayer, Oracle, Prophet»), «Люцифер Джонс» («Lucifer Jones»), «Редкостное чудо» («A Miracle of Rare Design»), «Вдоводел» («The Widowmaker»), «Звездолёт» («Starship: Mercenary, Starship: Rebel»). К основным сборникам его короткой прозы можно отнести «Покидая планету, не забудьте потушить солнце» («Will the Last Person to Leave the Planet Please Shut Off the Sun?»), «Чужая земля» («An Alien Land»), «Умозрительное сафари» («A Safari of the Mind»), «Охота на снарка и другие рассказы» («Hunting the Snark and Other Stories») и «Иные Тедди Рузвельты» («The Other Teddy Roosevelts»). В качестве редактора-составителя он выступал сам в антологиях Funhouse: «17 SF stories about SF», «Whatdunnits», «More Whatdunnits», «Shaggy B.E.M. Stories», «New Voices in Science Fiction», «This Is My Funniest», а также вместе с Мартином Гринбергом («Alternate Presidents», «Alternate Kennedys», «Alternate Warriors», «Aladdin: Master of the Lamp», «Dinosaur Fantastic», «By Any Other Fame», «Alternate Outlaws», and «Sherlock Holmes in Orbit» и др., из которых на русский язык переведён только сборник «Шерлок Холмс на орбите») и вместе с Гарднером Дозуа, а сборник «Stars: Stories Based on the Songs of Janis Ian» – с Дженис Йен. В 1989 году ему присудили премию «Хьюго» за «Кириньягу», в 1991-м – за следующий роман в этой серии – «Манамуки», в 1995-м – «Хьюго» и «Небьюлу» вместе за «Семь видов ущелья Олдувай». Среди последних произведений несколько новых сборников: «The Incarceration of Captain Nebula and Other Lost Futures», «Win Some, Lose Some: The Complete Hugo-Nominated Short Fiction of Mike Resnick», и «Masters of the Galaxy», а также новый роман «The Doctor and the Rough Rider». Они вместе с женой Кэрол живут в Цинцинатти, штат Огайо.

В своём стремительно развивающемся повествовании он переносит нас в отдалённый уголок Марса в поисках гробницы Марсианских Владык, затерявшихся в глубине тысячелетий, и рассказывает историю ненасытной тяги к богатству и приключениям, а также намекает, что порой лучше бы и не находить то, к чему так стремился.

Майк Резник

В гробнице Владык Марса

В баре Слизняка Раццо «Пей до дна» было очень людно.

Вообще это выглядело весьма странно, потому что в округе Марспорта было около двадцати трёх похожих крысиных дыр, с такой же атмосферой «ничего не вижу, ничего не слышу», но почему-то именно заведение Раццо пользовалось особой популярностью.

Сам Раццо был весьма непримечателен. Кладбищенский Смит как-то сказал, что он похож на слизня, и с тех пор прозвище к нему и прилипло. Никто не знал, откуда он взялся. Но по его акценту и поведению было понятно, что он вряд ли с ближних к Солнцу планет. Правду говоря, это никого не волновало. Главное, чтобы не слишком разбавлял виски, приглашал танцовщиц с дюжины разных лун и планет и уж точно никогда не повторял услышанное им за стойкой.

Сама стойка была весьма длинной, сделанная из сияющего инопланетного металла, секциями опускалась или поднималась, самостоятельно подстраиваясь в зависимости от роста представителей расы, которые подкатывали к ней. На стене за барной стойкой висело голографическое панно, которое могло поведать, с какого мира к ним принесло Раццо. Но один взгляд на картинку радовал большинство алкоголиков тем, что им не довелось там побывать. Невзирая на наличие двух роботизированных барменов, Раццо почти всегда стоял за стойкой сам. По общему мнению – для того, чтобы роботы не наливали стаканы слишком полно.

В данный момент Раццо обслуживал пятнадцать марсиан, дюжину венерианцев, парочку шахтёров с Титана и ещё двоих с Ганимеда, а также группу землян. Единственный из них, кто привлекал внимание, – Скорпион, да и то скорее из-за своего компаньона.

Настоящее имя Скорпиона, которое вряд ли кто знал или использовал, было Марк Аврелий Скорпио. Высокий и подтянутый, почти двух метров ростом. Густые каштановые волосы с небольшой проседью. Щетина на подбородке и щёках и светло-голубые глаза, настолько светлые, что порой казались бесцветными.

Он был одет в неприметную коричневатого цвета куртку и явно не старался скрыть свой лучемёт, который был пристёгнут у бедра. Многие, правда, не знали, что у него за пояс заткнут ещё один небольшой лучемёт, а в голенище сапога кроется устрашающего вида нож.

Он действительно был бы не очень примечателен, если бы не существо, которое лежало на полу у его ног. С первого взгляда могло показаться, что это собака, но собак на Марсе не водилось, а уж размером со льва – тем более. У него было четыре ноздри, две где и положено им быть, а еще по одной на каждой щеке, глаза, которые будто светились даже в полной темноте, а хвост с таким острым концом, что его вполне можно было использовать как оружие. Курчавая тёмно-синяя шёрстка покрывала его тело, и когда он зевал, в пасти блестели два ряда чёрных как уголь клыков.

Все посетители бара обходили его столик и лежащее существо стороной. Миниатюрный марсианин-официант его знал и уже привык. Не обращая на существо внимания, он подал Скорпиону его выпивку и направился дальше обслуживать столики.

Скорпион зажёг сигару местного производства, затянулся и, откинувшись назад, стал наблюдать медленный танец марсианки, которая казалась ему весьма странной, но явно заводила пьющих рядом марсиан. Музыка была не столь неприятной, сколько чуждой, он даже вряд ли бы смог напеть мелодию, даже если бы слушал её целыми днями.

Скорпион потягивал жгучую выпивку, пытаясь не кривиться, и затягивался сигарой. Через некоторое время он достал что-то из кармана и бросил своему синему спутнику, то поймал его, с хрустом прожевал и проглотил.

Марсианка закончила свой танец под исключительно странные марсианские восклицания, затем девушка с Ио взошла на сцену, к полному безразличию толпы.

Марсианка направилась в гримерную, которая была позади стойки, но, проходя рядом со столиком Скорпиона, остановилась.

– Опять ты здесь, Скорпион, – сказала она.

– Мне нравится навещать свои инвестиции, – ответил он.

– Тебе понравился мой танец?

– Он был… интересен.

– Наверно, я должна ещё раз станцевать, но теперь, пожалуй, только для тебя.

– Я всегда открыт для новых ощущений, – сказал Скорпион.

«Это глупо, – раздался голос в голове Скорпиона. – Скажи ей, пусть уходит».

Скорпион посмотрел вниз на свое синее существо.

«Я в твою личную жизнь разве вмешиваюсь?» – сказал он про себя.

«Чёрт побери, Скорпион! Зачем впустую тратить время? Она же марсианка, будь ты проклят Подаком! Она тебя не сможет удовлетворить, даже если сильно захочет».

Скорпион игриво улыбнулся.

«Любовь найдёт свой путь».

– Ты опять говоришь со своей собакой, – сказала девушка.

– Во-первых, он не собака, а во-вторых, я и слова не сказал.

– Ты лжешь. Ты всегда мне лжешь.

– Конечно, лгу, – ответил Скорпион. – Мы же в баре Слизняка Раццо, тут даже может быть противозаконно говорить правду.

Она выругалась по-марсиански и презрительно добавила:

– Землянин!

«Счастлив?» – спросил Скорпион.

«Не то слово, – последовал ответ. – Кстати, кто-то тебя разыскивает».

«Девица пошла за оружием?»

Существо фыркнуло.

«Рядом с дверью. Марсианин с сумкой».

Скорпион глянул на марсианина, который стоял в дверях на другом конце бара.

Он был уже далеко не молод, небольшого роста и горбился (что было довольно редко, учитывая меньшую гравитацию Марса). На плече висела матерчатая сумка.

«Он точно ищет меня?»

«Конечно, я в этом уверен, – последовал ответ. – Не всем нужна речь для общения, знаешь ли. Кое-кто уже эволюционировал и многие тысячелетия обходится без речи».

«Тогда почему же ты жил в болоте, когда мы встретились?» – спросил Скорпион со своей характерной ехидной ухмылкой.

«А почему ты сейчас сидишь в баре, полном бандитов и ворья со всей Солнечной системы? Я жил в болоте, потому что там вынюхивал еду, а ты постоянно вынюхиваешь деньги эту еду купить. Моя раса этот шаг считает излишним».

Скорпион уставился на своего спутника.

«Ну и зачем же ты шатаешься с таким примитивным типом?»

«Ты – самое разрушительное существо из тех, кого я встречал, – был ответ. – Рядом с тобой всегда есть хороший шанс поживиться».

Скорпион наблюдал, как марсианин движется к нему.

«Хорошо, ты тут у нас телепат. Чего он от меня хочет?»

«Он проделал далёкий путь. Я дам ему самому поведать, зачем он здесь».

«К чему эта возня. Я всё равно отправлю его восвояси».

«Сомневаюсь», – ответило существо.

Марсианин подошёл к их столику и уставился на Скорпиона.

– Вы и есть Скорпион? – нерешительно спросил он.

Скорпион кивнул, но потом вспомнил, – многие марсиане не знают, что кивок означает положительный ответ.

– Да, так меня иногда называют.

– Можно я… эм… присяду? – спросил марсианин, показывая на пустой стул рядом со Скорпионом.

– Непременно.

Только марсианин хотел шагнуть ко второму стулу, как понял, что ему придётся очень близко пройти мимо синего чудовища у ног Скорпиона. Он в страхе уставился на него и встал как вкопанный.

– Не дрейфь, – сказал Скорпион, когда понял, что марсианин так может простоять всю ночь. – Его зовут Мерлин, это мой любимец.

«Твой любимец?»

«Зачем же говорить, кто ты на самом деле? Нам выгодно оставлять всех в неведении и считать тебя бессловесным животным».

«Ногу, что ли, тебе откусить?»

– Я никогда не видел ничего подобного, – неуверенно сказал марсианин.

– Не ты один, – ответил Скорпион. Марсианин аккуратно обошёл существо и наконец-то присел. – Чем могу быть полезен?

– Судя по слухам, вы как нельзя лучше подходите в качестве ассистента для одной моей работы, – сказал марсианин.

«Вот интересно, кого он хочет убить», – заметил Мерлин.

«Ты мог бы мне это сказать прямо сейчас».

«Я? Я всего лишь бессловесное животное».

– Что же за поручение у вас на уме? – спросил Скорпион.

– Наверное, для начала я должен представиться.

Скорпион пожал плечами.

– Да, пожалуйста, если так вам будет легче.

– Меня зовут Квочарашк, и я уже более века преподаю древнюю историю в качестве профессора в Бараторском университете, который скорее всего известен вам под названием Ново-Брюссельский.

– Хорошо, то есть вы преподаёте историю и вы уже не мальчик, – сказал Скорпион. – Какое отношение это имеет ко мне?

Квочарашк наклонился вперёд и тихо сказал:

– Я могу уверенно предположить, что нашёл гробницу древних Марсианских Владык.

Скорпион презрительно фыркнул.

– Ну, конечно… нашли.

– Но это правда.

– Там, откуда я родом, ищут копи царя Соломона. На Венере – храм Забытого Ангела. На Меркурии – Замок Тёмной стороны. А на Марсе это гробницы древних Марсианских Владык.

– На мою жизнь уже два раза покушались, – сказал Квочарашк. – Мне нужна защита. Более того, я всего лишь учёный. Мне не совладать с дикой природой. Мне нужен человек, который знает все опасности впадины западного мёртвого моря и кто сможет мне помочь избежать наихудших из них.

– Могу пожелать вам удачи, – сказал Скорпион.

– Вы не поможете мне?

– Нет, спасибо.

– Вы ж даже ещё не услышали моего предложения.

– Я бывал на дне этой впадины. Её называют Балтиаль, и тот, кто вам сказал, что там опасно, сильно приукрашивает ситуацию, – сказал Скорпион. – Мне и здесь неплохо сидится.

– Можно я хотя бы назову размер вознаграждения? – сказал Квочарашк.

– Купи мне ещё стакан виски и говори хоть до посинения.

– Какое вы предпочитаете? – спросил марсианин, вставая из-за столика.

Скорпион поднял свой стакан и, глядя на свет через него, сказал:

– Эта бурда мне надоела. Лучше стакан того голубоватого увеселительного, что готовят в Луна-сити.

Марсианин отправился к стойке и вернулся с напитком в руках, который он аккуратно поставил перед Скорпионом, и присел.

– Оно дымится, – заметил он.

– Выдержанное, самое оно, – ответил Скорпион и залпом выпил стакан.

– Вы не единственный, к кому я могу обратиться, Скорпион, – сказал марсианин. – Но из всего того, что мне удалось выяснить, и, поверьте мне, я очень тщательно изучил ситуацию, вы наилучший кандидат для моего дела.

Скорпион терпеливо на него смотрел и не проявлял особого интереса. Наконец марсианин глубоко вздохнул, наклонился вперёд и сказал очень тихо, чтобы никто посторонний не услышал:

– Четыреста тысяч джоби и поиск не более пятидесяти дней.

«Так, – мысленно сказал Скорпион, – думай быстро. Сколько это в привычных деньгах?»

«Четверть миллиона кредитов», – ответил Мерлин.

«Ты можешь залезть к нему в мысли. Правду ли он говорит и при нём ли деньги?»

«Да и да».

Скорпион уставился на марсианина.

– Как, ещё раз, вас зовут, простите?

– Квочарашк, – последовал ответ.

– Очаровашка, – сказал Скорпион.

– Квочарашк, – повторил марсианин.

– Ладно, будь по-твоему, – сказал Скорпион. – Очаровашка, по рукам. Половина сейчас, половина после выполнения, и мы в вашем распоряжении следующие пятьдесят дней.

Квочарашк достал скрутку крупных купюр. Новоявленный защитник взял их и положил себе в карман.

«А ты не хочешь их пересчитать?»

«Такими деньгами лучше не сверкать в баре Раццо, потом их пересчитаем. Если тут не хватает, никуда не двинемся, пока он не выложит всю сумму».

– Вы сказали… «мы»? – спросил марсианин с любопытством.

– Мы с Мерлином, я же сказал, он мой любимец.

Квочарашк посмотрел на существо.

«Ты не поверишь, про что он сейчас думает».

– Уж поверьте, – сказал Скорпион, – если с нами что-нибудь приключится, его присутствие будет не лишним.

– Поверю на слово, – сказал марсианин. Он снял сумку с плеча и положил её на стол. – Мы в безопасности? Могу ли я продемонстрировать?

– Если я не сумею защитить тебя в баре, то, чёрт возьми, как же я тебя защищу, когда мы будем вдали от здешнего подобия цивилизации? – поинтересовался Скорпион.

Квочарашк вытащил из сумки очень старую карту и развернул её на столе.

– Да, – сказал Скорпион, – это Балтиаль.

– Видите здесь отметочку? – спросил марсианин, тыча в карту своим трёхсуставчатым пальцем.

– Похоже на соринку.

– Она трёх миль диаметром.

– Хорошо, – сказал Скорпион без всякого удивления. – Соринка на дне моря диаметром три мили.

– Я не могу вам дать точного перевода названия, – сказал Квочарашк. – Самое, пожалуй, близкое – Кратер Грёз.

Скорпион нахмурился.

– Да, слыхал о таком, но давно.

– Есть предположение, что он образовался от удара метеорита, – сказал Квочарашк. – Другие говорят, что он остался от древней войны, когда у нас было страшное по силе оружие, теперь совершенно утраченное. Но есть и те, кто считает, что он образовался вследствие обрушения подземного города.

– А вы сами как думаете? – спросил Скорпион, который уже не смотрел на карту, а пристально разглядывал марсианина.

– Я бы сказал, что тут виной гнев Божий.

– Почему вы так думаете?

– Моя раса была не первой из заселивших этот мир, – ответил Квочарашк. – Задолго до нас планету населяли гиганты. Даже такой высокий человек вроде вас доставал бы самому меньшему из них лишь до пояса. Гигантов было не остановить, и после своих многочисленных побед они уверовали в собственное величие. И вот, когда они возомнили себя богами, они разгневали истинного Бога, и он одним махом уничтожил их царство.

– Вы это где услышали – на занятии по истории или в церкви? – ехидно спросил Скорпион.

– Вы мне, конечно, не верите, – сказал марсианин.

– За четыреста тысяч джоби я буду вам верить ровно пятьдесят дней и ночей, которые начались, – он посмотрел на свои часы, – четыре минуты назад.

– Понимаю, в это сложно поверить, – сказал Квочарашк, – вплоть до прошлой недели и мне эта версия казалась маловероятной.

«Если он сейчас скажет, что у него было видение или что к нему пришло прозрение во сне, я бросаю это дело вне зависимости от вознаграждения».

«Да ты послушай его немного», – ответил Мерлин.

– На Марсе у нас много религий, – начал рассказывать Квочарашк. – Образование этих религий зачастую совпадает с грандиозными катаклизмами, иногда религии берут свои истоки от работ великих философов. Но есть одна религия – произносится Блаксорак; даже близкого перевода на терранском не найти, которая является самой продолжительной из всех. Её храмы и памятники были разрушены и стёрты с лица земли, только Книга Блаксорака до сих пор существует. Я изучил большое количество самых редких и позабытых древних текстов, где нашёл доказательства, которые убедили меня: мы обретём все ответы в Кратере Грёз.

Скорпион нахмурился.

– Какие ответы?

– Изученные мной тексты наводят на мысль, что гробница Марсианских Владык на самом деле существует и находится в кратере или даже под ним. И что внутри золотых гробниц я обнаружу захоронённую вместе с Владыками последнюю уцелевшую Книгу Блаксорака. И даже если существование этой книги миф и всего лишь пустышка, даже если мы найдём пустые гробницы, всё рано это будет находка тысячелетия.

– Ты сказал – золотые гробницы? – спросил Скорпион.

– Инкрустированные изумрудами, – ответил Квочарашк.

«Он правду говорит?»

«По крайней мере, свято в это верит», – ответил Мерлин.

«А он действительно учёный и разбирается во всём этом?»

«Да».

– Ты где тут поселился? – вслух спросил Скорпион.

– В гостинице через дорогу.

– «Упавший Факел»?

– Да.

– Я вам советую отправиться к себе прямо сейчас и хорошенько вздремнуть. Думаю, нам стоит выступить в дорогу завтра в полдень.

– Но я вам ещё много чего ещё не показал, – заявил марсианин.

– Завтра покажете, по пути, – ответил Скорпион. – Я уже прямо предвкушаю наши с вами приключения.

– Но я даже не рассказал вам о…

– Вы так живо рассказываете о прошлом, что я жду не дождусь там побывать, – сказал Скорпион, вставая из-за стола. – Давай, Мерлин, к ноге.

– А где мы встретимся? – спросил марсианин.

– Я вас заберу из главного фойе на рассвете, – сказал Скорпион. Сделав пару шагов, он остановился у выхода и добавил: – Заплати за мою выпивку при уходе, Очаровашка.


Скорпион посчитал деньги, всё было в порядке. Утром он забрал Квочарашка и подвёз его к космодрому.

– У меня координаты прямо здесь, в сумке, – сказал марсианин.

– Пока не доставай, – сказал Скорпион, выходя из трёхколёсной бронированной машины – напоминание о недавно прошедшей войне.

– Но вы же не могли за то краткое время, когда я вам показывал карту, запомнить координаты?! Это просто невозможно! – заявил Квочарашк.

– Верно.

– Как тогда…

– Ты говорил, что на твою жизнь уже дважды покушались, – сказал Скорпион, затягиваясь сигарой. – Таким образом хотел произвести на меня впечатление или же говорил правду?

– Я никогда не лгу, – заявил марсианин с достоинством.

– Тогда не ты один думаешь, что знаешь, как найти Древние Гробницы Владык, – продолжил Скорпион. – Не надо быть учёным, чтобы понять место назначения отбывающего глайдера, когда он стартует с космодрома. Мы приземлимся в нескольких сотнях миль вдали от кратера и потратим день на то, чтобы удостовериться, нет ли за нами хвоста. У нас будет достаточно времени изучить карту.

Квочарашк широко раскрыл свои чёрные глаза.

– Да, я что-то об этом не подумал.

– Тебе и не надо об этом думать, – сказал Скорпион. – Для этого ты платишь мне.

– Я не ошибся, выбрав вас.

– Будем на это надеяться, – сказал Скорпион. – Мы отправимся в путь, как только сюда доберётся Мерлин.

– А куда он пропал?

– Он терпеть не может ездить по земле. Он сейчас будет, в любой момент.

– Какая из машин наша? – спросил Квочарашк.

– Вот эта, – ответил Скорпион, показав на самый старый обшарпанный глайдер.

Квочарашк приуныл.

– Такое чувство, что только грязь и ржавчина не дают ему развалиться.

– Если ты нам подгонишь новый – я не возражаю.

Мерлин не заставил себя долго ждать и подбежал лёгкой рысцой.

«Ты будешь приятно удивлён, танцовщице-марсианке не пришлось безутешно засыпать в одиночку».

«Ну, давай, разбей мне сердце, – мысленно откликнулся Скорпион. – Залезай в челнок и запомни – ты мой любимец. Не мешай мне управлять».

– Откуда ему знать, что ты прибудешь именно сюда? – спросил Квочарашк.

– Это единственное место в Марспорте, куда я езжу, – ответил Скорпион.

«Пфф!»

«Да он и так поверит, – с уверенностью подумал Скорпион. – К чему мне его обманывать».

«Вот узнает он тебя поближе – тогда и посмотрим».

«Зачем мне обманывать того, который мне платит четыреста тысяч за то, чтобы постоять рядом, когда он тратит впустую время в поисках неведомой книги, которой могло вообще не существовать. Легче только отнять у ребёнка печенье».

«Я не ем печенье».

– Прошу на борт, – сказал Скорпион Квочарашку.

Марсианин спустился по ступенькам в люк, и вскоре он уже пристёгивался в похожем на кокон кресле. Скорпион сделал то же самое, не глядя в сторону Мерлина, который зашёл последним, и, как всегда, не стал пристёгиваться. Мерлину вообще не нравилось быть скованным ничем. Вскоре они оторвались от поверхности космодрома и полным ходом летели в сторону Кратера, который был от них на расстоянии семисот миль.

– Может, мы направимся на запад, дабы убедиться, что за нами никто не следует? – спросил марсианин.

Скорпион помотал головой.

– Вы прилетели за триста миль на восток из Нью-Брюсселя. Зачем же вам возвращаться обратно? Надеюсь, наш воображаемый оппонент действительно глуп, но давайте предположим, что это не так.

– Я положусь на ваш опыт.

– Хорошо, – сказал Скорпион. – Я пока поставлю это корыто на автопилот, на высоте девяти тысяч футов, а вы мне ещё раз покажете карту.

Квочарашк достал карту из сумки и развернул.

– Вот он, Кратер Грёз, – сказал он, показывая на участок карты. – Там нет ни городов, ни форпостов, ничего.

– Похоже, там есть город, в пяти милях к северу от кратера, – заметил Скорпион.

– Это заброшенные руины, – ответил марсианин.

– Будем на это надеяться. Нет ли там источников воды под землёй?

– Где, в кратере?

– В кратере, городе, да вообще где-нибудь поблизости.

– Сомневаюсь.

– Поэтому, если кто-то и ждёт нас в городе, они, наверно, уже поняли, что ты направляешься в Кратер Грёз, – сказал Скорпион. – Может, и лучше, чтобы ожидать неведомо кого.

– Он точно заброшен, – убеждённо сказал Квочарашк.

– Если ты не прав, мы скоро это выясним, – хмуро сказал Скорпион. – Хорошо, этот кратер сколько в диаметре – мили три?

– Тринадцать борстов, – ответил марсианин.

«Мерлин?»

«Примерно две и три четверти мили».

– Выглядит совершенно плоским, как гладильная доска. Даже если гробница и существует, она-то уж точно не тринадцать борстов в окружности. Так где ты собираешься начинать копать?

– Я ещё не могу вам сказать.

– Если ты мне не доверяешь, можно вообще всё отменить, – сказал Скорпион.

Марсианин помотал головой.

– Ты неправильно понял, я не могу сказать потому, что сам ещё не знаю.

– Ну и когда же ты узнаешь?

– В древних документах указываются некоторые привязки к местности.

– Очаровашка, я не хочу портить картину, но вынужден напомнить, что за двадцать или даже тридцать тысячелетий ландшафт мог поменяться, – сказал Скорпион.

– Нет, только не этот, – сказал Квочарашк с уверенностью.

«Он знает, о чём говорит?» – спросил Скорпион Мерлина.

«Скорее всего».

«Что значит – скорее всего? Либо он знает, либо нет».

«Скорее всего эти приметы на местности до сих пор существуют».

«Лучше бы ты был прав, чёрт побери. Меня совершенно не радует перспектива перекапывать кратер семь недель подряд».

– Расскажи-ка мне ещё об этом заброшенном городе, – сказал Скорпион.

– Древнее название этого города было Мелафона. Но с тех пор город поменял уже пять имён. Он застал все марсианские цивилизации, кроме нынешней.

– Это хорошо.

– Хорошо? – спросил Квочарашк.

Скорпион кивнул.

– Это значит, что там есть вода, если, конечно, только из-за отсутствия воды там никто больше и не живёт. А если там есть вода и всё вокруг заброшено, можем устроить там базу.

– Но он же почти в двадцати борстах от того места, где, как я предполагаю, должна быть гробница!

Скорпион посмотрел на марсианина и вздохнул.

– На вас дважды покушались. Если вы не связывались с марсианками, за которых мстят ревнивые мужья, остаётся предположить, что нападения объяснялись желанием помешать вам отыскать эти гробницы или же тем, что нападавшим была известна та же информация, что и вам, и они хотели попасть туда первыми. В любом случае, неужели вы считаете, будет лучше разбить лагерь без какой бы то ни было защиты на голой поверхности Кратера Грёз?

– Ясно, – сказал Квочарашк. – Конечно, мы должны поступить по вашему совету.

– Возможно, нам придётся идти пешком до места каждый день, – сказал Скорпион. – Трюм глайдера слишком мал и не вместит никакое наземное транспортное средство, но так как город был прежде обитаем, скорее всего нам удастся там отыскать какую-нибудь повозку и сделать упряжь. Мерлин любит помогать, уверен – он будет не прочь нас подвозить.

«Думаю, пора тебя уже прикончить. Я откладывал этот момент слишком долго».

«Прекрасно. Ты с Очаровашкой можешь укладываться на ночлег хоть в центре Кратера. Я буду каждое утро приходить из города навестить ваши останки».

– Как скажете, – откликнулся Квочарашк.

Когда они достигли начала впадины Балтиаль, отмечавшего половину пути, Скорпион решил посадить глайдер возле развалин брошенной деревни.

– Почему мы тут сели? – спросил марсианин. – Нам лететь ещё несколько сот миль.

– Помните, я планировал провести тут день, на случай, если за нами следят. Походим немного, разомнём ноги, пообедаем.

«Это может оказаться не так-то просто», – предупредил Мерлин.

«Почему же?»

«В деревне поселилась стая хищников».

«Крупных?»

«Трудно сказать. Но точно очень голодных».

Скорпион вылез из глайдера и помог спуститься Квочарашку. Мерлин выпрыгнул без посторонней помощи.

«Достаточно ли они разумны, чтобы прочесть их мысли?»

«Они не разумны, Скорпион. Воспринимается только голод. Уже несколько дней прошло со времени последней охоты».

«Сколько их?»

«Пять. Может, шесть».

«Ты точно не знаешь?»

«Один, возможно, уже слишком ослабел от голода и не передаёт ничего».

Скорпион обогнул глайдер, подошёл к грузовому отсеку, открыл его и достал оттуда звуковой бластер. Проверил, полностью ли он заряжен, и отнёс марсианину.

– Знаете, как им пользоваться?

– Нет, – ответил Квочарашк.

– А на развлекательном видео когда-нибудь видели, как стреляют из него?

– Да.

– Совершенно таким же образом. Вот спусковой механизм. Просто нацельтесь и жмите эту кнопку.

– Чего вы ожидаете?

– Тут могут быть звери, – ответил Скорпион. – И постарайтесь не задеть Мерлина.

– К чему бы мне стрелять в Мерлина? – удивился Квочарашк.

– Он будет нашей первой линией обороны. Если на нас нападут, он кинется на них раньше, чем вы успеете прицелиться.

«Скоро. Они уже знают, что мы здесь».

– Пойду ещё за одним стволом в грузовой отсек. Будьте начеку.

Квочарашк был озадачен.

– Тут никакой чеки нет…

«Проклятье! Они огромные».

Ещё не успевший открыть отсек Скорпион оглянулся и увидел пятерых медведеподобных шестилапых зверей серого цвета, с торчащими из пасти клыками и длинными, устрашающего вида когтями на лапах. Выбежав из-за руин, они шли широким веером, словно отрезая пути к отступлению.

Квочарашк затрясся, как лист, поэтому Скорпион подошёл и забрал у него звуковой бластер, который марсианин с удовольствием отдал.

«Кто у них предводитель?» – спросил он Мерлина.

«Второй слева».

«Это самый мелкий из них».

«Самка, а марсианские даксболлы живут матриархальными кланами».

Скорпион нацелил бластер на самку и нажал на спуск. Она вскрикнула от боли и неожиданности, когда плотная звуковая волна сбила её с ног и отбросила назад. Остальные даксболлы принялись нервно озираться, пытаясь найти врага, отбросившего их предводительницу, и никак не связывая это со Скорпионом и его оружием.

«Не стоит давать им времени собраться для новой атаки. Пожелай мне удачи».

Послав эту мысль, Мерлин кинулся на ещё не оправившуюся самку и вцепился в неё всеми зубами и когтями. Она пыталась отбиваться, но было ясно, что венерианец берёт верх. Наконец, издав дикий вопль, она повернулась и побежала назад к развалинам. Четверо самцов немного помедлили. Тогда Мерлин кинулся на самого крупного. Тот тут же последовал за предводительницей, и вот уже все они скакали под укрытие стен, стараясь держаться от Мерлина подальше. Венерианец лениво скакал некоторое время за ними, чтобы у них не появилось побуждения передумать, а потом вернулся к глайдеру.

– Теперь уж, наверно, не удивляетесь, зачем мы его взяли? – с улыбкой спросил Скорпион.

– Он великолепен, – сказал Квочарашк. – Не думаю, что найдётся ещё какое животное, способное распугать сразу пять даксболл.

«Я верно расслышал? Он только что назвал меня животным?»

«За свои деньги он может называть тебя и похуже. Послеживай, не вернутся ли эти зверюги. За ближайшие пару часов они вряд ли станут менее голодны».

– Надо остерегаться повторного визита оголодавших зверей, – сказал Скорпион Квочарашку. – А пока расскажи мне немного ещё о том, что ты планируешь найти.

– Как я и говорил – гробницу Марсианских Владык, а внутри неё надеюсь обнаружить Книгу Блаксорака.

– За тысячелетия на Марсе сменилось множество владык, – сказал Скорпион. – Почему этих отыскать особенно трудно? Марс не такая уж большая планета, и мест, где можно запрятать гробницу на тридцать-сорок тысяч лет, не бесконечное количество.

– Они не просто спрятаны, – отвечал Квочарашк. – Они охраняются, если мои изыскания и легенды верны.

– Охраняются? Кем же или чем?

– Это гробницы династии крэнгов, – поведал марсианин. – Крэнги были особой расой. Есть мнение, что они были даже с другой планеты, что прилетела всего небольшая группа и покорила весь Марс менее чем за год. Они не строили городов и иных сооружений, и это говорит за то, что они являлись… гостями.

– Насколько могу судить, вы тут все были довольно воинственны, пока войнами едва не разрушили всю вашу планету. Что же за особая раса оказалась способна победить вас меньше чем за год?

– Не знаю, – вынужден был признаться Квочарашк. – Пишут, что они были гигантского роста, но это указание относительно. По сравнению с чем? Полагаю, раз они обладали технологией, позволившей явиться сюда из другого мира, очевидно, и оружие у них было более мощное, чем у нас тогда, а разнообразные слухи и намёки приписывают Книге Блаксорака свойство придавать им силы и возможности совершенно сверхъестественного характера.

– Но ты же с уверенностью не можешь сказать, что они прибыли к нам из другого мира, – продолжил Скорпион.

– Да, к тому же я не знаю, отчего они все погибли, или исчезли, или покинули наш мир за короткий промежуток времени. На эти и на другие вопросы я надеюсь ответить, когда мы обнаружим гробницу.

– Если мы её обнаружим.

– Если мы её обнаружим, – поправился Квочарашк. – Я в этом почти не сомневаюсь. Поскольку большую часть своей взрослой жизни изучаю крэнгов.

– А можно уточнить? – сказал Скорпион.

– Конечно.

– Почему? – сказал он. – Если они вообще существовали, то жили десятки тысяч лет назад. Захватив планету, они почти сразу же исчезли. Насколько я могу судить, они почти ничего не оставили, ни артефактов, ни памятников, ничего, кроме мифов и легенд. Так зачем же тратить свою жизнь на их изучение?

– Ну не всем же бегать и стрелять, как тебе и твоему другу.

– Моему другу? – ответил Скорпион.

– Мерлину. Мне стало уже очевидно, что между вами должна быть какая-то телепатическая связь.

«Ну что ж, молодец, Квочарашк!» – подумал венерианец.

– Как бы то ни было, прежде чем податься к вам, Скорпион, я попытался узнать как можно больше о вас. Вы были на всех внутренних, а также на Тритоне, Титане, Ганимеде, Ио и Европе. Вас томит жажда узнать, что же кроется на следующей планете. Должен признаться, и я тоже не чужд страсти познания новых миров. Но мои миры несколько иного свойства, чем ваши.

– Когда ты так говоришь об этом, становится понятно, – сказал Скорпион.

Квочарашк повернулся к Мерлину.

– А вы простите, что думал о вас всего лишь как о животном.

Мерлин уставился на него, застыв на месте.

«Ну же, он извиняется, – подумал Скорпион. – Лизни ему руку, что ли».

«Это отвратительно, я лучше откушу у него шесть или семь пальцев. У марсиан всё равно их слишком много».

– Он ценит твою доброту и принимает твои извинения, – сказал Скорпион вслух.

– Хорошо, я бы не хотел, чтобы он на меня злился.

«А на чего тут злиться, я даже за половину денег, которые он нам платит, готов схлестнуться с пятью даксболлами в день».

«Я не думал, что ты так ценишь деньги, – сардонически заметил Скорпион. – А как же разговоры о более развитой расе и всё такое?»

«Так и есть, нам нужны деньги, чтобы взаимодействовать с менее развитыми расами, как, например, земляне».

– Крэнги оставили какие-либо записи после себя? – спросил Скорпион.

– Они сами? Нет. Но расы, которые они захватывали, вели летописи. Однако остаётся вопрос. Насколько мы можем доверять их записям?

– Отчего же нет, если они оставлены современниками крэнгов?

Марсианин блеснул зубами, что было странно, потому что Скорпион никогда не видел улыбающегося марсианина.

– Вот скажи мне, Скорпион, ты христианин?

– Скорее нет, чем да, – пожав плечами, ответил Скорпион.

– Произносил ли те слова Иисус, которые ему приписывают? К тому же все его слова к нам дошли через его учеников – как могли исказиться эти слова, подумай?

Ещё раз пожав плечами, Скорпион ответил:

– Да кто, чёрт возьми, знает?

Ещё раз улыбнувшись, Квочарашк сказал:

– Теперь ты понимаешь нашу проблему с крэнгами. Правда ли это или миф, и откуда исходит информация – от первоисточника или уже пересказана не раз?

– Ну ладно, хорошо, я понял, – ответил Скорпион. – Тема закрыта.

– До того момента, как мы войдём в гробницу.

– Давай сначала её найдём, а потом уже будем беспокоиться, как в неё зайти.

Они ждали у глайдера до рассвета, решив не отходить далеко от него, пока рядом бродят даксболлы. Как только Скорпион объявил, что готов к отлёту, совсем скоро они уже летели в сторону кратера.

– Ты очень внимательный к деталям человек, – сказал Квочарашк, пока Скорпион смотрел по сторонам в поисках летательных аппаратов поблизости.

– Знаешь ли, на кладбище полно людей, которые проворонили важные детали, – ответил землянин.

«Мерлин, посмотри внимательно на карту, чтобы убедиться, есть в том городе, куда мы летим, место, где можно приземлиться».

«Это не простой глайдер, – сказал Мерлин. – Ему без разницы, куда садиться».

«Да знаю, я к тому, что если есть место для посадки, то неподалёку может быть ангар. Ты что думаешь, мы оставим глайдер всем напоказ?»

«Я посмотрю. Правда, сомневаюсь, что у них были глайдеры вообще».

Прошло некоторое время, и последовал ответ.

«Нет, удача нам не благоволит».

«Ну ладно, посмотреть всё равно стоило».

– А у этого города, куда мы летим, есть название? – спросил Скорпион марсианина.

– Да, у него было несколько названий, – сказал Квочарашк. – Во времена крэнгов его называли Мелафона. Потом, во времена правления шестой династии Плейстаров, город назывался Бечитил. И наконец, последнее имя, до того как его забросили, было Растипотал. – Он вздохнул. – А теперь этот город вообще безымянный. Даже на картах обозначается как заброшенный город.

– Судя по территории, которую он покрывает, в этом городе проживало не менее полумиллиона человек, – сказал Скорпион.

– Да, действительно, так и было, – подтвердил марсианин.

– Но почему же он стоит опустошённым на протяжении последних нескольких веков? Что, населению надоели постоянные завоевания?

– Ты очень мало знаешь о марсианской истории, Скорпион, – сказал Квочарашк.

– Я прогуливал школу в тот день, – сказал Скорпион.

«Да ты вообще в неё не ходил».

– Война, которая была пятьсот лет назад, известна как бактериальная, – сказал Квочарашк. – Воевали не с помощью огнестрельного оружия и взрывчатки и даже не с помощью лазеров и ультразвуковых пушек, а бактериологического оружия, вирусов. Стирали напрочь население целых городов. В живых остались только мутанты. А они произвели на свет поколение ужасающих уродов. Их принялись истреблять… – Лицо его напряглось. – Этими страницами истории марсиане гордятся меньше всего.

– И ясно, почему, – сказал Скорпион. – Что ж, это объясняет, почему город пуст… если он действительно пуст.

– Пока не сядем и не осмотримся – не узнаем, – заметил марсианин.

– Мерлин нам сообщит, – сказал Скорпион. – Неплохо было бы здесь встретить хоть кого-то живого: марсианина, даксболлу, любое существо.

Квочарашк озадаченно нахмурился.

– Почему?

– Хотя бы некоторая гарантия, что пожравший население города вирус улетучился или ослабел настолько, что уже не способен одолеть живое существо.

– Опасности быть не должно. Местные произведения искусства выставлены в музее моего университета. Значит, кто-то сумел их тут обнаружить и благополучно вывезти.

– Почём нам знать – может, их вывезли ещё до эпидемии, или же они собраны людьми… то есть марсианами… в защитных костюмах.

– Тогда, вероятно, стоит остановиться в Кратере, как я и планировал с самого начала.

– Мы примем решение, когда наступит время, – сказал Скорпион.

Вскоре они уже летели низко над городом, выбирая подходящее место для посадки, и Скорпион заметил такое почти в самом центре. Он мягко посадил глайдер, выключил огни и двигатель, посидел некоторое время молча, а затем обратился к Мерлину.

«И как?»

«Не думаю… – начал было венерианец, но напрягся, оборвав себя. – Погоди! Нам повезло!»

«Что там?»

Мерлин нахмурился, концентрируясь.

«Трое воров, скрывающихся от правосудия».

«Марсиане?»

«Двое с Титана, один – землянин».

«Как долго они тут скрываются?»

«Шесть дней».

«И до сих пор не заболели? Значит, можно спокойно выйти наружу».

– Похоже на Помпеи или на один брошенный город на обратной стороне Меркурия, – заметил Скорпион вслух, оглядывая окрестности.

– Тебе виднее, – отозвался Квочарашк, – я никогда не покидал планету.

– Это забавная Солнечная система, – сказал Скорпион. – Стоит повидать как-нибудь.

– У всех нас есть свои увлечения. Моё…

– Конечно, – оборвал его Скорпион. – Мерлин, они далеко отсюда?

– Они? – В голосе марсианина звучала тревога.

– Трое преступников, скрываются тут от властей, – пояснил Скорпион.

– Значит, тут безопасно?

– Они пробыли тут достаточно долго, чтобы заключить относительную безопасность от вируса. Но вот не представляют ли они опасность сами по себе – ещё предстоит выяснить.

– Тогда, может, лучше не выходить наружу, – предположил Квочарашк, которому было явно не по себе.

– Они знают, что мы здесь, и мне хотелось бы выяснить их местонахождение. – Он повернулся к венерианцу. – Что скажешь, Мерлин?

«Пытаюсь определить. С жителями Титана сложнее, чем с представителями других рас».

– Что-то я засиделся, – сказал Скорпион, открывая люк. Он спрыгнул на землю, помог спуститься Квочарашку и отошёл в сторону, освобождая Мерлину место для прыжка. Тот мягко приземлился на все четыре лапы.

«Чудесно снова чувствовать свой вес», – мысленно воскликнул венерианец.

– Ни с места! – раздался чей-то голос.

– Ни с места, – повторил Скорпион, усмехнувшись. – Неужели такое выражение ещё в ходу?

– Кто вы и чего вам тут нужно? – продолжал допрос тот же голос.

– Обычные путешественники, ищем места, где переночевать, – ответил Скорпион, всё ещё не видя собеседника.

– Можете оставаться здесь сколько хотите, – сказал голос.

– Благодарю.

– Десять тысяч кредитов за ночь, – добавил голос.

– А это включает пользование водой и кухней? – спросил Скорпион, доставая лучемёт.

Голос рассмеялся:

– Ты мне нравишься, приятель-землянин! Жаль будет убить тебя за такую чепуху, как несколько тысяч кредитов. Отложи лучемёт, гони бабки, и все дружно разойдёмся.

– Все? – сказал Скорпион.

– А разве я забыл упомянуть, что вы окружены?

– Двумя голыми обезьянами с Титана? И землянином, который никак не может набраться храбрости показаться? – сказал Скорпион. – Сейчас упаду в обморок от страха.

«А где остальные двое?»

«Один – на двадцать градусов влево от линии твоего взгляда, а другой – на тридцать градусов вправо».

«С градусами я не понимаю».

«Дай мне ориентир».

«Первый перед входом в хрустальное здание слева, а если ты продолжишь линию правого крыла глайдера на 70 метров, то она упрётся во второго».

«Надеюсь, ты прав», – подумал Скорпион, направляя лучемёт на хрустальное здание, нажимая на курок и перемещая ствол таким образом, чтобы он захватил его вход.

Раздался нечеловеческий вопль. Скорпион опустился на колено и выстрелил вдоль правого крыла глайдера и был вознаграждён ещё одним душераздирающим воплем.

– Я тебя убью за это! – крикнул оставшийся вор.

«Встань рядом со мной – быстро!»

Скорпион схватил Квочарашка и подтащил его туда, где приник к земле Мерлин.

На прежнем месте, где они только что стояли, в воздух взвился фонтан земли.

– Неплохая попытка! – крикнул Скорпион. – Но теперь ты в меньшинстве, трое к одному. Можешь сдаться. Только положи десять тысяч кредитов на землю и иди себе.

Ответом ему было проклятие и ещё один выстрел, снёсший глайдеру шасси.

– Что-нибудь надо придумать поскорее, – сказал Скорпион тихо. – Если он поразит борт корабля, нас будут отделять сотни миль от любого транспортного средства.

– У него тоже должен быть транспорт, – заметил Квочарашк. – Ведь он не пешком сюда пришёл, если хотел скрыться от закона, а уроженцы Титана больше землян, следовательно, его транспортное средство вместит нас троих без труда.

– Ну, Очаровашка, ты делаешь успехи, – сказал Скорпион. – Ладно, Мерлин, не будем беспокоиться о корабле, давайте сосредоточимся на избавлении от этого типа.

Но венерианец уже исчез.

– Держи! – бросил Скорпион, передавая лучемёт Квочарашку. – Давай, стреляй не останавливаясь, только целься на десять-пятнадцать футов выше земли.

Землянин достал звуковой бластер и принялся делать то же самое.

– Надеюсь, в этом всём есть какой-то смысл, – сказал Квочарашк.

– Мерлина не видно, – сказал Скорпион. – Это означает, что он отправился его искать, и мы не хотим случайно его ранить, нам нужно отвлечь внимание на себя.

– А Мерлин его найдёт?

Продолжая стрелять, Скорпион кивнул.

– Зрение у него не очень хорошее, да и нюх не лучше, чем у меня. Но каким-то образом он может настраиваться на мысли. Любому политику захочется его застрелить на месте.

Дальняя сторона глайдера вмялась от прямого попадания.

– Проклятие! – пробормотал Скорпион. – Он подбирается ближе.

«Отвлеките его».

«Надеюсь, они-таки прилетели сюда на глайдере», – подумал Скорпион. А вслух он сказал:

– Очаровашка, направь лучемёт на наш глайдер!

– Что? – спросил сбитый с толку марсианин.

– Делай, и всё! – отрезал Скорпион, прицелился и вышиб выстрелом из звукового бластера все окна.

Квочарашк последовал его примеру, и в следующую секунду глайдер запылал.

Почти одновременно они услышали вопль из темноты примерно в ста ярдах от них.

– Всё, можешь прекратить палить, – сказал Скорпион.

– Мы создавали отвлечение, верно? – спросил Квочарашк.

– Вроде того, – откликнулся Скорпион.

Через некоторое время рысцой вернулся Мерлин.

– Как ты, в порядке?

«Немного поцарапался, но ужин будет от этого только вкуснее».

«Ужин?»

«Лучше не спрашивай».

«А как их вооружение?»

«Устаревшее и не очень эффективное. Наше лучше».

«Надеюсь, ты его уничтожил?»

«Конечно».

– Что ж, – объявил Скорпион, – нет больше никакого смысла оставаться возле останков нашего глайдера. Пойдем посмотрим, какой ночлег можно отыскать в этом городе.

Они все втроём отправились обследовать развалины. Сначала следовало обнаружить воровской глайдер, что удалось сделать почти сразу. А логово они устроили всего в пятидесяти ярдах от него. По-видимому, они выскочили оттуда, едва завидев, что Скорпион сажает машину, и даже не выключили свет, поэтому по иллюминации это помещение на первом этаже древнего здания найти было совсем нетрудно. Поблизости стоял видавший виды джип, который заводился нормально – Скорпион быстро удостоверился в этом по дороге, прежде чем завести товарищей в помещение. На полу лежали спальные мешки, землянин захватил сюда пакетов с концентратами на несколько дней, а Квочарашк заверил, что они с венерианцем без вреда для себя смогут питаться кое-чем из запасов с Титана.

– Можем устроить тут базу временно, – сказал Скорпион. Он осмотрел пол, нашёл неплотно прилегающую половицу и заглянул под неё. – Полагаю, никто больше не появится, но всё же советую то, с чем вы не хотите расстаться навсегда, на всякий случай оставить под этой половицей.

Квочарашк подошёл к спальному мешку и расправил его так, чтобы на него можно было сесть, прислонившись к стене, и осторожно опустился на пол. Скорпион лёг на такой же мешок в дальнем конце комнаты.

Мерлин направился к двери.

«Я вернусь позже».

«Ты что, действительно собираешься съесть землянина?»

Венерианец наморщил нос.

«А ты когда-нибудь пытался очистить этих гореликов? Пойду поужинаю непечёными титанцами».

Когда Мерлин удалился, остальные двое быстро заснули, а когда проснулись, наступило утро и Мерлин спал около двери.

– Будем завтракать перед отправлением? – спросил Скорпион.

– Я слишком возбуждён, чтобы есть! – ответил Квочарашк. – Я наконец на месте!

– Ты будешь чуть менее возбуждён и более голоден, после того как мы пересечём Кратер, – сказал Скорпион.

– Я захвачу еду с собой.

«А что насчёт тебя?»

«Я умираю. У меня глаза были больше желудка».

«Судя по раздутой части тела, у тебя глаза размером с баскетбольный мяч».

«Тебе бы только шутить».

Мерлин еле поднялся на ноги. Скорпион посмотрел на него и улыбнулся.

«Ты что, их обоих съел? Разве тебя родители не учили умеренности?»

«Давай-давай, шути. Я припомню тебе в следующий раз, когда кто-нибудь попытается тебя убить».

– Стартуем? – спросил Квочарашк, направляясь к двери.

– Если сможем, – согласился Скорпион, ухмыляясь.

Все втроём направились к джипу и забрались на сиденья.

Двинулись по улице, которая оказалась кольцевой, затем выбрали другое направление, но дорога через некоторое время уткнулась в здание без входа. После ещё двух фальшьстартов они наконец отыскали дорогу, выведшую их из города. По пути Скорпион оплавлял углы зданий из лучемёта, чтобы отыскать дорогу назад в конце дня, напомнив себе вернуться дотемна, чтобы разглядеть эти отметки.

Через четверть часа они оставили древний город Мелафону за спиной (у города было много названий, но Скорпиону нравилось самое старое) и двинулись по красному песку, покрывавшему плоскость Кратера.

«Что это было, комета? Как ты думаешь?»

«Они слишком большие и слишком быстрые, а тут мало разрушений. Возможно, астероид, скорее даже часть астероида. Тогда у Марса была более существенная атмосфера, большая часть астероида сгорела перед столкновением».

– Ну, – вслух сказал Скорпион, – и где твои приметы?

– Ты смотришь на одну из них, – ответил Квочарашк, указывая на скалистый красный пик на дальнем краю Кратера.

– Эта штуковина тут была за миллионы лет до твоих крэнгов, – заметил Скорпион.

– Конечно, – ответил марсианин. – Как бы эта примета попала в древние записи, если б она сама не была древней.

– Справедливо. – Скорпион огляделся вокруг. – А какие ещё есть?

– Простите?

– То есть какие мы ещё ищем приметы?

– Следующую мы найдём на северном краю Кратера.

Скорпион достал устройство позиционирования.

– О’кей, мы примерно в трёх четвертях мили от него, – сказал он, поворачивая налево.

Через десять минут они остановились, и Квочарашк начал расхаживать вокруг, осматривая поверхность земли перед ними. Наконец всё его тело напряглось.

– Думаю… – начал он. – Да! Да, это здесь!

– Что ты такое видишь? – спросил Скорпион.

– Мою вторую примету, – сказал Квочарашк, указывая вперёд. – Посмотри внимательней, и ты увидишь.

– Сукин сын! – сказал Скорпион. – Я и впрямь вижу.

Они приближались к совершенно плоскому, абсолютно круглому камню, примерно восьми футов в диаметре. Он был почти полностью засыпан песком, но стоило Скорпиону выделить его взглядом, сомнений быть не могло.

– Я был прав! – сказал Квочарашк с очевидным удовлетворением. – Я был прав.

– Хорошо, что дальше? – спросил Скорпион.

– Мы должны пройти восемьдесят три шага на запад от самой западной точки круга.

Скорпион начал отмерять шаги.

– Нет, – сказал Квочарашк.

– В чём дело?

– Мера марсианская. Мои шаги короче, чем твои.

– Хорошо, – сказал Скорпион, отходя в сторону, пока Квочарашк отмерял свои восемьдесят три шага.

Скорпион с Мерлином присоединились к нему и стали оглядываться.

– Не вижу никаких гробниц, – сказал землянин.

– Вы их и не увидите, – ответил Квочарашк. – Они находятся под поверхностью Кратера.

Скорпион уставился на него.

– А ты видишь вход?

– Пока нет.

– Пока нет? – повторил Скорпион, нахмурившись.

– Верно, – сказал Квочарашк. Он достал еду из рюкзака. – Поскольку с этого места нам нельзя двигаться, я лучше перекушу.

– Прежде чем ты что-нибудь съешь, думаю, стоит объясниться.

– Когда солнце минует этот пик на десять градусов, нужное место откроется, – сказал марсианин, а затем тихо добавил: – Я надеюсь.

– Больше ты нам ничего не собираешься сказать? – сказал Скорпион.

– Я могу ошибаться.

– Нам платят вне зависимости от того, ошибаешься ты или нет. Поэтому нам почти без разницы.

– Для меня – огромная разница.

Скорпион счёл дальнейшие расспросы бессмысленными и сел, скрестив ноги, на дно Кратера.

«Неужели я должен смотреть, как он ест?» – пожаловался Мерлин.

«Нет, можешь отползти в сторону и умереть в гордом одиночестве, если желаешь».

«Ненавижу тебя».

«Не я же сожрал целиком двоих титанцев».

«Если я ещё не умру, разбуди меня в полдень», – и Мерлин смежил веки.

Скорпион пожалел, что не захватил с собой книгу, хотя сам удивился такой мысли – книг он уже давным-давно в руки не брал. Наконец он удовольствовался тем, что, следя глазами за пиком, принялся перебирать в памяти длинную череду женщин, частью человеческих, частью нет, которых всех нежно любил, но никого из них настолько, чтобы осесть с ними на одном месте.

Время от времени он посматривал на небо, и когда солнце встало прямо над головой, поднялся на ноги.

– Ну как, можешь уже открыть свой секрет? – сказал он.

– Скоро, – прошептал марсианин.

Мерлин тоже уже был на ногах, живот его принял обычный вид. Очередной раз Скорпион подивился ускоренному метаболизму венерианца.

Все трое стояли и ждали, двадцать минут, тридцать, сорок, и тут…

– Сейчас! – воскликнул Квочарашк, показывая рукой, и тут появилась тень, протянувшаяся прямо из-под его ног к прежде незаметной расщелине в стенке Кратера. – Там должен быть вход!

«Надо же, оказывается, он действительно знал, – подумал Мерлин. – Кто бы мог подумать?»

Они направились к расщелине, где солнечный луч отразился от некоего предмета, который явно не был частью стенки Кратера.

– Похоже на металл, – сказал Скорпион.

– Верхушка перил, – подтвердил марсианин.

Подойдя ближе, Скорпион увидел уходящую из-под ног винтовую лестницу, другой конец которой терялся в темноте.

– Я нашёл её! – сказал Квочарашк больше себе, чем спутникам. – Надо мной потешались, никто не верил, а я нашёл!

– Хорошо, ты обнаружил вход куда-то, – заметил Скорпион, светя фонариком вниз. – Теперь надо понять, куда.

– Я пойду впереди, – заявил марсианин и начал спускаться по ступеням.

«Есть там что-нибудь живое?»

«Ничего разумного. Живность всякая имеется, но определить точнее не могу».

«При таком освещении лучше бы она оказалась мягкая и пушистая».

Скорпион нагнал Квочарашка. Они спустились футов на шестьдесят, но, к их удивлению, тут было вовсе не темно. Стены обладали способностью люминесцировать, и света хватало, чтобы видеть дорогу, поэтому Скорпион выключил фонарик.

Вдруг он схватил марсианина за плечи и потянул его назад, отчего тот плюхнулся на ступеньку.

– Зачем ты это сделал? – возмутился Квочарашк. – Я же сказал, что пойду первым.

– Не возражаю, – сказал Скорпион, – но решил, что ты предпочтёшь продвигаться в комплекте, с головой на плечах.

– О чём ты?

Скорпион указал на тончайшую, почти невидимую металлическую нить, натянутую над лестницей.

– Если бы ты наткнулся на неё при обычной скорости спуска, головы бы лишился наверняка.

– Прошу простить меня за несдержанность, – извинился Квочарашк. – А как ты догадался, что нужно остерегаться этого?

Скорпион указал на обезглавленное тело марсианина у подножия лестницы, до которого они как раз дошли.

– Ты не первый обнаружил это место.

Мерлин протиснулся вперёд и осмотрел тело.

«Оно мумифицировано. Лежит тут сотни, если не тысячи лет».

Спустившись на последние несколько ступенек и обойдя тело, Скорпион повернулся к Квочарашку.

– Вряд ли это единственная тут ловушка. Лучше позволь мне идти первым. Мерлин будет прикрывать тыл.

– Согласен, – ответил марсианин.

Скорпион вытащил лучемёт и двинулся по коридору, который начинался от подножия лестницы. Тот изгибался и иногда совершал резкие повороты, но не разветвлялся, поэтому идти было нетрудно. Проводник даже чуть расслабился, предположив, что острая, как нож, проволока была единственным невидимым препятствием, но тут в мозгу резко прозвучало:

«Стоп!»

Он замер, и Квочарашк ощутимо наткнулся на него сзади, но Скорпион не сдвинулся с места.

– Что там? – вслух спросил он Мерлина.

«С таким я прежде не встречался. Но оно приближается».

«Спереди?»

«Вроде».

«Что ты имеешь в виду, чёрт возьми!»

«Сверху! Оно прямо над твоей головой!»

Скорпион посмотрел наверх. Там совершенно ничего не было, такой же ровно и неярко светящийся потолок, как и стены.

«Ошибаешься. Ничего там нет».

«Вот оно!»

Вдруг уродливая голова с огромными острыми, как бритва, клыками и горящими красными глазами кинулась с потолка прямо на Скорпиона. Оттолкнув Квочарашка назад, он прижался к стене и выстрелил. Чудовище издало полурёв-полушипение, но не остановилось. Хотя лучемёт расплавил ему клык и лишил одного глаза, оно всё тянулось и тянулось к отступающему и не прекращающему стрелять Скорпиону: четыре, пять, шесть футов.

В конце концов Скорпион вытянул руку с оружием в сторону чудовища, оно открыло пасть, чтобы укусить или проглотить его целиком, и тут он нажал на курок последний раз, прострелив голову чудовища насквозь и вскипятив ему мозги.

Когда оно обвисло с потолка без движения, почти достигая пола, все трое ошеломлённо глядели на него.

– Что это было? – спросил Скорпион.

– Даже я не могу произнести древнего названия этого существа, – ответил Квочарашк. – Это не совсем змея, потому что у него есть маленькие конечности и когти, которыми оно цепляется за потолок, но полагаю ближе всего название «пещерная змея», змееподобное существо, которое живёт в стенах пещеры.

«Это не пещера», – заметил Мерлин.

«Всё одно, – откликнулся Скорпион. – И вообще, какая разница? Если хочешь, можешь называть змеёй гробниц».

«А у тебя нет чувства, что эти Владыки не хотят, чтобы их беспокоили?»

Скорпион двинулся дальше, и ещё через сто ярдов коридор расширился, а стены засияли немного ярче.

Вот и развилка. Скорпион задумался, какое направление выбрать.

– Это слишком просто, – сказал он наконец.

– Просто? – удивлённо повторил Квочарашк.

Скорпион кивнул.

– Если не расслабляться, никаких неожиданностей на лестнице не встретишь. И в змееподобную зверюгу стрелять было необязательно. Можно было просто побежать вперёд. Тот, кто всё это строил, знал, что большинство пробравшихся в подземелье дойдёт до этого места.

Он снова посмотрел на оба коридора, так и не решив, куда двигаться. Наконец он вернулся к тому месту, откуда свисала с потолка змея, достал из-за голенища зверского вида нож и отрезал чудищу голову.

– Что ты собираешься делать с этим? – спросил Квочарашк, с ужасом глядя на отрезанную голову в его руке.

– Увидишь, – сказал Скорпион.

Он донёс голову до развилки, сделал пару шагов в левый коридор и катнул её по полу, словно шар в кошмарном боулинге.

Когда та прокатилась около сорока футов, послышался щелчок, и пол раздвинулся. Голова рухнула в глубокую яму.

«Ты заметил, где это случилось?»

«Да. Дай я первым пойду, пока ещё держу эту точку во внимании».

«Прошу».

Мерлин затрусил по коридору. Чуть не доходя сорока футов, он вытянул переднюю лапу и легонько коснулся пола.

Ничего не произошло.

Он продвинулся ещё на шаг и повторил процедуру, на этот раз пол разверзся.

Мерлин без труда перепрыгнул через яму.

«Она не шире четырёх футов, – сообщил он. – Страшно глубокая, а стенки совершенно отвесные. Поэтому – не споткнитесь».

Скорпион повернулся к Квочарашку и спросил:

– Сможешь перепрыгнуть?

– Не знаю, – неуверенно ответил марсианин.

– Как это ты не знаешь? Либо можешь, либо нет.

– Прыгать я могу. Но я очень стар. И не знаю, смогу ли прыгнуть так далеко.

– Хорошо, – сказал Скорпион. – Тогда поступим грубо.

– Как это – грубо? – переспросил Квочарашк.

Скорпион сгрёб марсианина в охапку, побежал по коридору и оттолкнулся на всякий случай на несколько дюймов пораньше перед ямой. Она на него не сработала, так и осталась закрытой, пока он не приземлился на другом конце, и тут она раскрылась, но он по инерции пролетел ещё чуть-чуть, и этого хватило. Он выпустил их рук Квочарашка, и они вместе покатились по полу с другой стороны ямы.

– Это было жутко! – простонал марсианин.

– Да, конструкторы здесь были что надо, – прокомментировал Скорпион. – Тысячи лет прошли, а оно всё ещё работает.

Около сотни ярдов они двигались дальше осторожно, опасаясь новых ловушек. Затем коридор повернул налево и уперся в массивную золотую дверь с вырезанными на ней несколькими группами иероглифов.

Квочарашк подошёл к первой из них и некоторое время внимательно изучал знаки. Наконец он отступил от двери.

– Ну? – спросил Скорпион.

– Это гробница младших Владык.

– Младших Владык?

– У крэнгов было семь Владык. Шестеро из них захоронены в этом склепе.

– Полагаю, самый важный Владыка лежит в другом коридоре?

– Скорее всего.

– Но определённо об этом на двери не говорится?

– Нет.

– Что ж, озаботимся этим после того, как исследуем эту гробницу, – сказал Скорпион.

Квочарашк собирался толкнуть дверь, когда Скорпион схватил его за руку.

– Стой! – воскликнул землянин.

– В чём дело? – спросил Квочарашк.

– Лучше предположить, что строители не шутили, – ответил Скорпион. Он вытащил из-за голенища нож и метнул его в дверь. Посыпались искры.

– Под током? – спросил марсианин.

Скорпион кивнул.

– Да. Но удивительно, что заряд до сих пор сохранился.

– Что нам делать?

– Опасная штука, но стандартная. Мы с Мерлином не раз с такими ловушками встречались. – Он полез в один из множества своих карманов и вынул оттуда какое-то устройство. – Занулитель. Эта штучка нейтрализует любой заряд, который ещё не плавит материал двери.

Он надавил на кнопку и прижал зажужжавшее устройство к двери.

– Хорошо, посмотрим, что там внутри, – сказал он и налёг на дверь. Та, чуть постанывая под собственной тяжестью, открылась вовнутрь.

Зал был просторен. Более того, роскошен. Сводчатые стены из золота смыкались над головой на высоте не меньше двадцати футов. По стенам стояло несколько резных шкафов с выдвижными ящиками, а посередине располагались шесть покрытых сложной резьбой мавзолеев, каждый подобный небольшому храму.

Скорпион вошёл в первый и не обнаружил ничего, кроме горки пепла.

«Я ничего, кроме пепла, не вижу», – сообщил Мерлин.

«И я тоже», – отозвался Скорпион.

Он вышел наружу и увидел, что Квочарашк выходит из соседнего мавзолея.

– Что, чёрт побери, тут произошло, хотел бы я знать, – сказал землянин.

Мерлин открыл ящик шкафа заострённым хвостом и констатировал:

«Пусто».

Квочарашк изучал надпись на стене.

– Видите это? – спросил он, указывая на знак в самом низу надписи.

– И?

– Это дописано примерно пять тысяч лет назад, если я правильно определил династию. Грабитель гробниц, который добрался сюда, установил, что его опередили на тысячелетия. Он захватил несколько оставшихся предметов и оставил эту надпись для тех, кто придёт после него.

– И что же она гласит?

– Что он искал Книгу Блаксорака, но не смог её обнаружить. Либо она находится во второй гробнице, либо никогда не существовала.

– Если уж он добрался сюда, отчего же он не отправился проверить в другую гробницу? – спросил Скорпион.

– У него были три спутника. Думаю, можно назвать их подручными. Все они погибли, пытаясь проникнуть в гробницу Забо, а он решил отправиться восвояси, пока живой.

– Забо? – повторил Скорпион.

– Он был величайшим из Владык крэнгов, – пояснил марсианин. – О его подвигах ходят легенды, ибо они почти не отличаются от чудес. – Он обвёл взглядом золотой зал. – Я почти рад, что спутники грабителя погибли. Это означает, что гробница Забо ещё цела.

– Давайте посмотрим, – сказал Скорпион.

Они прошли назад по своим следам, землянин снова перепрыгнул через яму с Квочарашком на руках, и вот они опять у развилки. Теперь двинулись по правому светящемуся коридору.

«Есть впереди что-нибудь живое?»

«Пока нет».

Коридор изогнулся, и за поворотом вдруг показались два древних тела, распростёртых на полу примерно в десяти ярдах. Остановившись, они принялись всматриваться.

– Замечаете ли вы что-то подозрительное? – спросил Скорпион.

Оба спутника ответили отрицательно.

– Какие-нибудь следы или отметины на телах?

«Нет, но оба лежат лицом вниз».

Скорпион взглянул на сцену как криминалист.

– На полу и стенах не наблюдается пятен крови, поэтому то, что их убило, не повредило кожи. – Он нахмурился. – Очаровашка, разве в той надписи не говорилось, что он потерял троих подручных?

– Да, – подтвердил марсианин.

– Значит, один из них прошёл дальше. – Он замолк, продолжая рассматривать тела. – Нам не понять, как ему это удалось, пока мы не установим, что убило этих двоих. – Он пристальнее вгляделся в тело, лежавшее дальше. – У него в руке оружие, поэтому можно заключить, что убившее их не было существом из плоти и крови, от которого можно было бы отбиться.

Продолжая хмуриться, он почесал затылок.

– Значит, неживое. Точно не электрический заряд от стен или пола. Нет следов ожога, причем один прошёл в обе стороны.

– Как это – в обе стороны? – спросил Квочарашк. – Я не понимаю.

– До третьего тела мы ещё не дошли, значит – он прошёл дальше… а тот, кто написал сообщение, либо оставался по эту сторону побоища, либо нашёл способ вернуться невредимым.

«Поблизости по-прежнему нет никого живого», – информировал Мерлин.

– Теперь, когда мы вынесли за скобки те факторы, которые тут не действовали, остались лишь две возможности – звук или газ. Звук маловероятен. Стены коридора превратили бы его в усилитель, и звук убийственной силы привёл бы к гибели не только этих двоих, но и тех, кто, как мы знаем, спасся. Значит – газ.

– Почему тогда погибли только двое? – спросил Квочарашк.

– Воздушные потоки, – предположил Скорпион. – Вернее, отсутствие движения воздуха. Если не стоять непосредственно там, где выпущен газ, он и не подействует, потому что не дойдёт.

– Не вижу никаких отверстий на стенах и потолке, – сказал марсианин.

– Это могло произойти не точно там, где они сейчас лежат, – ответил Скорпион.

– Но ты ведь только что сказал, что они должны были стоять точно возле места выпуска газа, – возразил Квочарашк.

– Так и есть, – подтвердил землянин. – Но они тогда умерли, скорее всего, не моментально. Вдохнули отраву, крикнули спутникам «Бегите!» и перед смертью ещё сделали несколько шагов, от двух до десяти, как можно предположить.

– Как же тогда определить, где был выпущен газ?

– Внимательно присмотримся к стенам отсюда до лежащих тел, нет ли там скрытых клапанов.

Но через несколько минут им пришлось признать, что никаких клапанов не обнаруживается.

– Ты, должно быть, ошибся, – сказал Квочарашк.

– Бывает, – признал Скорпион, пожав плечами. – Пошли.

Не дойдя примерно пяти футов до лежащих тел, Скорпион крикнул: «Стойте!», и все замерли.

– В чём дело? – спросил марсианин.

– Я идиот! – сказал Скорпион.

«Для меня это не новость».

– Поставьте себя на их место, – продолжал он. – Вы подверглись нападению, отравлены. И не знаете, что ждёт вас впереди, на пути к гробнице, но знаете, что преодолённый уже путь безопасен. – И торжествующе завершил: – Они бежали не к гробнице Забо, а от неё, назад, проверенным путём.

Он перешагнул через тело, сделал ещё шаг, осматривая потолок и стены, потом ещё пять и замер, глядя на потолок.

– Чуть отойдите, – сказал он и нацелил лучемёт на крошечный, почти невидимый клапан.

Выстрел расплавил и запаял отверстие, не дав выйти новой порции смертоносного газа. Чуть подождав, чтобы удостовериться в этом, они двинулись к гробнице дальше.

И вот ещё одна массивная дверь, такая же, как в гробницу Меньших Владык.

– Так где же трётье тело? – спросил Скорпион, оглядываясь по сторонам.

– Не видно, – согласился Квочарашк.

– Либо автор послания не умеет считать, или же его приятель всё-таки проник в гробницу Забо.

– Если это так, – сказал марсианин, – значит, они оба проникли внутрь, иначе ему не было известно, что его подручный погиб.

«По-прежнему никаких признаков жизни?»

«Никаких».

Скорпион снова достал свой Занулитель.

– Полагаю, эта дверь защищена сходным образом. Ведь если кто-то коснулся одной, до другой бы ему уже не добраться.

Активировав устройство, он прижал его к двери и открыл её.

– Что за чёрт? – пробормотал он при виде шестерых мумифицированных воинов, расставленных вокруг мавзолея. Сооружение было внушительнее, чем виденные ими ранее – каждая сторона сорока футов в длину – и выполнено из чистого золота. Перед мавзолеем располагался трон, также золотой.

Скорпион подошёл к стоящим воинам ближе, пристально разглядывая их. Ростом каждый был от девяти до десяти футов, а чертами лица ничуть не походили на Квочарашка или иных марсиан, которых он видел. Все воины стояли – или были расставлены – навытяжку, а в руке каждый держал угрожающего вида копьё.

– Сколько же было этих Забо? – нахмурившись, спросил Скорпион.

– Никто из них не Забо, – ответил Квочарашк. – Они охраняют Забо.

– Эти ребята в самом расцвете сил, – заметил Квочарашк. – Ты хочешь сказать, что они специально убили и засушили шестерых таких воинов, только чтобы поставить их тут отпугивать грабителей гробниц?

– Он заслуживал и большего, – сказал марсианин, – но крэнги были немногочисленной расой. Как я уже упоминал, возможно, они даже зародились не в этом мире.

К основному помещению прилегало четыре небольшие комнатки с резными шкафами. Скорпион выдвинул несколько ящиков – все были пусты.

– Вероятно, им стоило засушить и расставить тут ещё полдюжины воинов, – сказал он, когда Мерлин толкнул внутрь двери в мавзолей.

«Скорпион, проблема!»

«В чём дело?»

«Подойди и взгляни сам».

Скорпион поспешил к нему и увидел два тела, распростёртые на полу мавзолея.

«Посмотри внимательнее. Вот этот – одной расы с Квочарашком. Его проткнули копьями не меньше пятнадцати раз. Другой одет в платье из другой эры, но и его пронзили не один раз».

Скорпион стоял, руки в боки, и озадаченно разглядывал убитых грабителей. Возле каждого лежал мешок, наполненный, при ближайшем рассмотрении, произведениями искусства из опустошённых шкафов.

«Можно предположить, что один из них и есть недостающий член шайки?»

«Почти наверняка».

Вслух он спросил:

– Что же тут произошло, как вы думаете?

«Тебе мой ответ не понравится, – донеслась беспокойная мысль Мерлина. – Но нам лучше бы побыстрее отсюда убраться».

– Это была личная охрана Забо, – уверенно заявил Квочарашк. – Они находятся здесь лишь для того, чтобы охранять самого Забо и священную книгу. Не его имущество или погребальные дары, только книгу и императора Забо.

– Я хочу поближе всё рассмотреть, – сказал Скорпион и ступил внутрь мавзолея.

– Она здесь! – восхищённо воскликнул Квочарашк. – Она действительно здесь!

Он ринулся к инкрустированной драгоценными камнями платформе, где лежал древний свиток.

– Именно за этим ты сюда и добирался? – спросил Скорпион.

Марсианин бережно взял свиток в руки.

– Это священная Книга Блаксорака!

И тут за спиной раздались тяжёлые шаги. Скорпион подошёл ко входу в мавзолей и выглянул наружу – все шесть воинов медленно оживали.

«Мерлин, быстро сюда!»

Скорпион вытащил лучемёт и сразу выстрелил. Однако чёрная дыра, образовавшаяся в груди воина, сильнее всего приблизившегося к ним, не повлияла на его скорость продвижения.

«Нам их не убить, Скорпион, они уже мертвы!»

«Убить, конечно, нет, но точно можем превратить в пепел!»

Чуть отступив внутрь мавзолея, он извлёк из-за пояса второй свой бластер, поменьше, и принялся палить из обоих, без остановки.

Воины двигались медленно, мышцы, приводящие их в движение, не использовались тысячелетия, в буквальном смысле. Скорпион успешно уворачивался от их неуклюжих попыток пронзить его копьём и не прекращал поливать двоих ближайших огнём, пока они действительно не запылали, и тогда перевёл огонь на следующих.

Один из двоих упавших, покатавшись по полу, затушил огонь. Увидев это, Мерлин кинулся на него и стал буквально рвать на части, разбрасывая по сторонам. Застывший почти на самом пороге мавзолея Квочарашк стоял, прижав манускрипт к груди.

Скорпион заметил, что один из оставшихся стоять воинов двинулся к Мерлину, всё ещё сражавшемуся с упавшим. Землянин быстро перевёл луч своего оружия на лезвие его копья, расплавив его, прежде чем воин добрался до венерианца. Горящий воин тем временем сбил его самого с ног, тогда Скорпион стал целить ему в ноги, превратив их в пару бесполезных оплавленных комков.

Всё закончилось меньше чем за три минуты. Ещё дымящиеся останки шести воинов личной охраны Забо были раскиданы повсюду.

«Что ж, теперь мы знаем, отчего в Кратере не было иных грабителей гробниц», – подумал Мерлин.

«Нам страшно повезло. В моём лучемёте осталось заряда всего секунд на двадцать. – Скорпион поднялся на ноги и вставил в оружие новые аккумуляторы. – А где Очаровашка?»

«Веришь или нет – он стоит и читает».

– Эй, Очаровашка, – сказал Скорпион. – Пора выбираться отсюда.

– Нет, – сказал марсианин.

– Почему нет? Ты получил свою книгу, мы победили плохих парней – если они были ими, ценности подчищены. Значит – пора домой.

– Это гораздо важнее, – сказал Квочарашк, не сводя глаз с рукописи.

– Дочитаешь, когда вернёшься в город. У меня всё болит, я устал, хочу лечь и отдохнуть.

– Нет! – крикнул марсианин. – Я нашёл его!

– Конечно, ты нашёл манускрипт. Теперь давай возьмём его с собой.

– Ты не понимаешь! – не успокаивался Квочарашк. – Я нашёл заклинание для воскрешения Владыки!

– Мы только что распрощались с его друзьями и родичами, – сказал Скорпион. – Лучше оставить всё так, как есть.

Но Квочарашк не отрывался от своего заклинания и наконец начал произносить его вслух.

«Внимание, – донеслась мысль Мерлина. – Мы больше не одни».

Но пока Скорпион снова доставал лучемёт и поворачивался к двери в поисках упомянутой венерианцем новой угрозы, со своего ложа в мавзолее восстал огромного роста марсианин, несколько напоминающий Квочарашка, но двенадцати футов высотой и в усыпанных драгоценными камнями доспехах.

Стоило Квочарашку завидеть его, как он упал на колени. Скорпион с Мерлином стояли рядом друг с другом у входа в мавзолей, дуло лучемёта землянина было направлено прямо на новое действующее лицо.

– Я снова живу! – объявил Забо зычным голосом, и всем понятны были его слова, хотя произнёс он их на языке, неведомом Скорпиону и Мерлину. Увидев направленное на него оружие в руке Скорпиона, он сказал: – Убери это. На сей раз я прощаю тебе проступок, но только единожды.

Скорпион несколько секунд глядел на этого короля-гиганта, после чего убрал лучемёт в кобуру.

– Кто это? – спросил Забо, указывая на Квочарашка, который потерял сознание и лежал на полу, по-прежнему сжимая рукопись.

– Тот, кто вызвал вас снова к жизни, – ответил Скорпион.

– Для него найдётся место в моём королевстве, – объявил Забо. Он расправил свои массивные плечи. – Хорошо снова чувствовать себя живым. – После чего повернулся снова к Скорпиону и Мерлину. – А кто ты и это существо?

– Мы – защитники.

– Теперь я защитник.

Скорпион пожал плечами.

– Забирайте его себе, после того как он с нами расплатится. – Тут он сделал паузу, изучающе глядя на Владыку. – И каковы ваши планы теперь, когда вы снова живы?

– Те же, что и прежде, – ответствовал Забо. – Восстановлю своё королевство, прежние обычаи и прежнюю веру.

«Ты ведь знаешь, о чём я думаю. Ты в игре?»

«Валяй, – откликнулся Мерлин. – Я с тобой».

– Вы долго отсутствовали, – начал Скорпион. – Вам, возможно, неизвестно, но никого больше из вашей расы не осталось в живых, и скорее всего нынешнее население планеты не будет в восторге получать приказы от вас, невзирая на воскрешение.

– Их желания значения не имеют, – ответил Забо. – Моё предназначение – править, и я стану это делать намного справедливее и мудрее, чем любой иной правитель с тех пор, как я был положен в эту гробницу. – Тут он вдруг яростно глянул на землянина с венерианцем: – Или вы намерены мне помешать?

– Ни в коем случае, – ответил Скорпион. – Это не наша планета. Мы ничего против вас не имеем… но множеству людей это не понравится. Тем, кто прекрасно знаком с современным Марсом и особенно с современным оружием. – Тут он намеренно сделал паузу, чтобы привлечь к своим словам внимание. – Как хотите, без помощи вам не обойтись.

– Вы её предлагаете? – спросил Забо.

– Мы на этом специализируемся. А это, – сказал Скорпион и отступил в сторону, чтобы Забо разглядел разбросанные по полу тела его воинов, – наши рекомендации. – И указал на шею Забо. – Какое симпатичное у вас золотое ожерелье.

Забо вышел наружу из мавзолея, внимательно разглядел тела, воссел на золотой трон и сказал:

– Давайте поговорим.

И пока Марс спал, древний Владыка, землянин и венерианец погрузились в детали непростых переговоров, длившихся всю ночь.

Лиз Уильямс

Произведения британской писательницы Лиз Уильямс публиковали во многих фантастических журналах, включая «Интерзоун», «Азимовз», «Сабтеррениан», «Терра Инкогнита» и других. Ее рассказы включены в сборники «The Banquet of the Lords of Night and Other Stories» и, совсем недавно, «A Glass of Shadow». Возможно, больше всего она известна благодаря серии книг про инспектора Чэня, где описываются подвиги полицейского-демона, живущего в наши дни. Он вынужден спуститься в ад, чтобы привести свои дела в порядок. Серия включает в себя романы «Расследование ведет в Ад», «The Demon and the City», «Precious Dragon», «The shadow Pavilion» и «The Iron Khan». Среди других ее романов можно отметить «The Ghost Sister», «Empire of Bones», «The Poison Master», «Nine Layers of Sky», «Darkland», «Bloodmind», «Banner of Soils» и «Winterstrike». Последняя книга писательницы – начало трилогии о мире «Worldsoul» (роман «Worldsoul»). Читатели могут ознакомиться с пятью переведенными на русский язык романами писательницы: «Расследование ведет в Ад», «La Malcontenta», «Квантовая антропология», «Сплошная рыба и Дракула» и «Дайерфеллский дракон». Она живет в Англии, в Брайтоне.

В рассказе «Прочь из Скарлайта» писательница увлекает нас рискованной погоней по самой отдаленной и опасной части Марса. Здесь все – не те, кем кажутся на первый взгляд, и никому нельзя верить ни секунды.

Лиз Уильямс

Прочь из Скарлайта

Племена Холодных Пустынь не любят чужаков. Поэтому я знала, что все равно бы им не понравилась, вдобавок ко всем прочим моим сложностям. Я покидала Скарлайт, направившись в Холодные Пустыни, одним стылым утром в начале зимы, когда дует тот самый шумящий ветер, который они называют джхарейн. Ничто не располагало к обществу в Скарлайте, куда меня привела тропа жизни, – такой уж это город. Я там пристроила своего тоупа в конюшню, ведь он не любит людей, даже меня, и, казалось, был рад покинуть город не меньше, чем я. Я провела прошлую ночь, просыпаясь временами от шума, потому что тоуп пытался выбить дверь своего стойла и сбежать. Поэтому мы быстро поднимались по тропе в горы, пока не достигли вершины хребта и я не остановилась бросить взгляд назад.

Скарлайт находится в узкой долине, куда с внушительной высоты низвергается река Исс, растекаясь внизу по каналам. Выше самого Скарлайта через один из водопадов перекинута каменная арка древнего моста, а вода падает в глубокую чашу с высоты в несколько сотен футов и только потом змеится по городу. Скарлайт стоит на перекрестке множества дорог, но поладить с его повелителями не так просто: говорят, на дне озера покоится немало тех, кто расстроил лордов Скарлайта.

Наверное, так и есть.

Мы, однако, скакали вдоль берега Исса, и, когда тоуп остановился, чтобы шумно напиться бурлящей белой воды, я спешилась по ступенькам с его бока и постояла немного на высохшей золотистой траве, выгорающей досуха каждое лето. Красная земля вся потрескалась: зимние дожди еще не наступили. Правда, река вовсе не обмелела. Я искала следы, но их почти не было видно. Вот вмятина, которая может быть половинкой отпечатка ноги, а помет точно принадлежал маленьким мерзким улсасам. В воздухе висел какой-то запах, я никак не могла понять какой, и это раздражало меня. Если бы я не прошлась по окрестностям, то вообще могла упустить следы, но они обнаружились на небольшом участке зелени немного выше. Животное передвигалось быстро. Причем на скакуне, скорее всего, ехал верхом не один всадник. Отпечатки принадлежали рептилии, они не были похожи на неуклюжие лапы тоупа. Путники шли по реке, потом выскочили наверх, и там следы терялись.

Задумавшись, я подозвала своего тоупа, взобралась в седло и медленно тронулась. Дело очень сильно осложнялось, если еще кто-нибудь был здесь. Под «кем-то еще» я подразумевала Дэйра-Преграду-Ночи. Понимал он это или нет, наши дорожки уже пересекались в этом году. Сначала на равнинах и совсем недавно в Кадраде, и мне это уже надоело. Если он и знал меня, то как мужчину по имени Зейн, и я, кажется, ничем себя не выдала. Если он поймет, кто я на самом деле – женщина Занейда Мир, то я не оберусь хлопот, и мне совсем не хотелось этого. Занейда была бывшей храмовой танцовщицей, соблазнительницей принцев (и принцесс), поэтессой. И совсем не похожа на молчаливого Зейна, который прячет черную шевелюру под шляпой, капает сок в глаза, чтобы скрыть их голубизну, носит маску, будто бы закрывая уродливый шрам, и говорит, только когда без этого не обойтись, с акцентом, выдающим северянина.

Через несколько часов мы были уже высоко на склонах Хора. Еще день, и, по моим расчетам, мы достигнем границы Холодных Пустынь. Ночью я нашла приют на скалистой вершине. Это была одна из тех непонятных, украшенных стилизованными птичьими крыльями куч из камней, которые оставили после себя люди. Раз из-за каменной стены донесся крик бан-льва, похожий на хрип, потом запели ночные птицы. Я лежала, завернувшись в овчину, и смотрела на звезды, которые безостановочно двигались надо мной, пока я видела сны о теплой Кадраде, где ночь наполнена ароматом жасмина и золотистого вина и кто-то далекий совсем рядом.

Следующим утром температура упала еще на пару градусов. Я умылась, как смогла, в ледяной воде Исса и заварила чай на костерке. Из пасти тоупа, когда он зевал и фыркал, вырывались облачки пара. Позже, поднявшись еще выше, я посмотрела вниз на плато, которое расстилалось впереди, и увидела крошечную фигурку наездника, спешащего через тундру к рощице на вороном, покрытом мехом скакуне. Всадник казался мне странно знакомым, и я задумалась, не встречались ли мы в Скарлайте. Потом он исчез в тени деревьев. Я обогнула утес, держась поближе к отвесной стене, стараясь быть незаметной. На всякий случай. Я знала, что никто из Племен не спускается сюда, предпочитая селиться выше, на плато Холодных Пустынь.

К полудню я наткнулась на первый аванпост Племен – приземистую башню из почерневшего камня. Это сооружение досталось им от покоренного племени, башню использовали, возможно, только как военное укрепление или же как храм. Невозможно определить, для чего она была возведена. Сейчас от нее осталась только мрачная оболочка. Однако недавний огонь опалил камни на полу, а на стенах были магические отметки свежей сажей. Я улыбнулась, увидев их, ведь была одной из тех, кого они должны были отпугнуть. Но здесь, на западе, они утратили силу. Почувствовать что-либо можно было, только постигнув пустыню внутри себя, как это делали певцы песка. Следы, похоже, оставил воин, суеверный и вдобавок испуганный. На крыше раздался какой-то стук, и снаружи громко замычал тоуп. Только птица, ничего больше, всего лишь кожекрылый шрайк, обитающий в горах. Я вышла наружу и посмотрела вниз, на долину. Вот она, птица: слабая тень промелькнула над травой.

Было слишком рано, чтобы оставаться в башне на ночлег, поэтому я отправилась дальше, направляясь к рощице, где голые стволы деревьев вылезали из земли, как кости. Въехав в лес, я услышала далекий крик, который принес ветер. Я направила тоупа к краю леска и посмотрела вниз. Лес находился на гребне горы, и была видна равнина на фоне блеклой травы. Я снова заметила мужчину на вороном тоупе, но сейчас я смогла рассмотреть знак принадлежности к какому-то племени на его шляпе. Его преследовали.

Преследователь ехал верхом на зеленой зверюге, что обитали в норах на холмах Изнесса, а это очень далеко отсюда. Наполовину рептилия, наполовину кот, он скакал, прыгая подобно тигру, и я видела, что его наездник выкрикивает гибельные заклятия. Магов Изнесса обучают стрелять ядовитыми стрелами. Я ухмыльнулась. Мне не стоило вмешиваться, и все же… Я хорошо знала Изнесс – недолго танцевала в их домах удовольствия, и у меня были свои счеты с ними. Кроме того, бескорыстная помощь – дело доброе, почему бы не помочь?.. Я вонзила пятки в бока тоупа и начала спускаться в долину.

По мере приближения я начала чувствовать колдовство в воздухе. Говорят, в Изнессе колдуны впитывают магию вместе с ядом, поэтому они испускают гадость, даже когда просто разговаривают, и воздух горчил позади него. Я вспомнила эти заклятия и того, кто плел их. Взяла дротик, прицелилась, метнув через редкую листву солевой ольхи, растущей на берегу соленого ручья. С удовольствием я наблюдала, как маг вскинул руки и свалился со скакуна. Зеленая зверюга пронзительно взвизгнула и помчалась прочь. Мужчина на вороном скакуне, покрытом шерстью, придержал тоупа и окликнул меня. Но я уже развернулась и скакала назад, в сторону гор, и была такова.


Кадрада, немного раньше танцующая девушка. Сине-зеленое пламя пляшет в центре зала, и далеко за городом шакалы равнины лают друг на друга, выясняя свои территориальные притязания. Девушка кружится в ритме их песен, ее зеленые глаза горят особым сиянием. Я наблюдала за ней, стоя у стены и вспоминая прошлую ночь, когда она танцевала только для меня. Её звали Хафира, и не я одна наблюдала за ней.

Тот самый маг сидел по-турецки на возвышении позади своего господина, одного из лордов Кадрады, по имени Халс, с тотемом шакала. Вполне ему подходит. Я видела, как время от времени маг наклонялся и что-то шептал ему на ухо, а на отчужденном, уставшем лице лорда вспыхивал интерес. Как я заметила, маг выглядел совершенно типично: тонкая, как пергамент, кожа и желтый крысиный хвостик волос, перехваченный костяной заколкой. Жители Изнесса всегда слишком бледные, как грибы. Рукава его платья позвякивали из-за множества оберегов, и, когда он потянулся за бокалом вина, я увидела татуировку – символ его личного демона.

Потом, разыскивая Хафиру, я снова увидела мага в лабиринте ходов, разбегавшихся от зала. Он щелкнул пальцами, и сверкающее заклятие перекинулось до другого конца коридора. Хафира покорно вышла из теней, взяла его помеченную татуировкой руку и ушла вслед за ним в ночь. Вряд ли, чтобы увести ее, требовалась магия, однако так хочется в это верить. Такова была Хафира: она любила купаться во власти и не брезговала добиваться своих целей самими разными путями.

А потом она исчезла. Никто не знал, где она. Халса это предсказуемо разозлило, и он даже сбросил надсмотрщика с башни. Оказалось, лорд не ко всему был безразличен. Он нанял меня найти ее и вернуть назад. Не знаю, догадывался ли он о нас с Хафирой и волновало ли это его вообще. Он знал меня под маской как Занейду Мир, а мужчины не принимают всерьез связи между женщинами. Или если принимают, то это их только интригует. И, в конце концов, я была не простой наемницей.

Следы Хафиры вели меня в Скарлайт, и поэтому я выбрала север. Значит, и бледный маг был тоже здесь. И, видимо, Дэйр-Преграда-Ночи.


Я оставила равнину далеко позади и к закату забралась высоко в горы. Они впереди вздымались стеной, громоздясь башнями теней. Когда окончательно стемнело, я спешилась, развела костер и устроилась на ночлег. Мне удалось уснуть, но всю ночь меня преследовали странные сны о прошлом, где заставляла нервно вздрагивать кожекрылая птица и лицо девушки мелькало сквозь огонь.

Проснувшись, я лежала, глядя на звезды. Конечно, я знала эту девушку из сна. Хафира, из-за нее я здесь. Ее сияющие глаза были цвета свежей листвы, ее кожа – золотистой, а волосы – коричневато-красные, как земля. Она улыбалась, оборачивалась, манила к себе, и я видела изгибы ее тела в свете огня. Одета, как рабыня: на ней были салатовые шаровары, а нагую грудь свободно обвивали сотни изумрудных нитей. Желание наполнило меня. Все вокруг было пронизано ею, но она сама ускользнула, исчезнув тем утром. И я продолжила путь.

Я рассчитывала уже встретить признаки близости Племен, и их отсутствие здорово меня беспокоило. Было холодно, но они вряд ли уже вернулись в свои горные укрытия, настолько хорошо спрятанные, что некоторые даже считали их обитателей призраками. Однако к середине дня следов стало встречаться больше, затем вдалеке я заметила целую деревню из серых круглых шатров, похожих на поганки среди мертвой травы на плато. В них Племена жили летом. Их тоупы паслись недалеко, и я увидела красно-синее знамя Инар, развевающееся на шесте. Я вздохнула с облегчением: это были самые цивилизованные, если можно так сказать, Племена. Они, по меньшей мере, стреляли не сразу. Именно их я и искала. И все же приближалась с опаской.

Когда я подошла совсем близко, из шатра вышла жрица с кистенём в руках. Немолодая, и ее кожа, украшенная узором цвета индиго, была вся в рубцах. Я заметила шип, протыкающий ее нижнюю губу. Это значило, что она – говорящая-со-смертью, и в волосы были вплетены бусины в знак богатства. Она не была рада меня видеть.

– Шэн-хай, – таков был ее титул, – я принесла послание. Из Кадрады.

– Я не знаю никого из городов и с ними не связана, – грубо ответила жрица. – Не лги мне.

– Я говорю правду, – спешившись, я швырнула на землю кусочек ткани с эмблемой Инар. У нее перехватило дыхание при виде эмблемы, и, быстро подхватив ее с земли, как будто я собиралась украсть ее снова, она сказала:

– Откуда это у тебя?

– Принеси воды, и я расскажу. Ничей труп я не грабил, если что.

Она пристально разглядывала меня несколько долгих секунд, затем встряхнула кистень и прошептала заклятие Защиты от Инарских богов падали…

– Мне оно не требуется, – произнесла я. Ее глаза расширились, темно-зеленые, цвета хвойного леса. Я вспомнила Хафиру, и дыхание перехватило. Жрица была моложе, чем я думала поначалу. Она принесла чая из горько-сладкого верзана с высоких склонов (гораздо лучше воды!) и вежливо подождала, пока я не сделаю первые три глотка. Затем она сказала:

– Я спрашиваю снова. Откуда это у тебя?

– Из дома удовольствия. – Жрица пока не поняла, что я не мужчина. Если все пойдет как надо, и не к чему ей знать. – Зачем я здесь – мое дело. Но я встречал девушку, которая утверждала, что она принцесса Инара. Ее звали Хафира. Она и передала мне эмблему.

– И ты принес ее нам. Зачем?

– Я направляюсь в Койин через Холодные Пустыни. И хочу преодолеть их без приключений.

– И ты покупаешь ее с помощью эмблемы потерянной, – произнесла она нейтрально, без осуждения. Я видела, что она крепко задумалась.

– Если тебе так нравится.

Она слегка кивнула головой:

– Очень хорошо. Что еще ты узнал от девушки? Мы не говорим «принцесса».

Я сделала вид, будто мне не интересно.

– Я не знаком с вашей иерархией.

– Что ж, я объясню тебе это, хотя ни один мужчина не в состоянии постичь, как управляются Племена. – Она повернулась ко мне и заговорила с яростью: – Вы со своими городами, которыми правят мужчины, вы не можете понять наш матриархат. Хафира – отмеченная-духами, говорящая-с-травой. Комета пронеслась в небе при ее рождении, и мы верим, что это знак богов, которые скачут на ветрах по земле, где живет смерть. Она оракул, предвестник, она отмечена знаком силы.

– Поэтому вы хотите вернуть ее.

– Можно и так сказать. Она пропала полтора года назад. Мы думали, она мертва, но ветер не приносил известий от нее, и я, признаюсь, не понимаю почему.

Я отвела глаза:

– Как вы думаете вернуть ее?

– Хм, – хмыкнула Шэн-хай, – не считаю, что рассказывать тебе это – благоразумно.

– Мне до этого и нет дела. А безопасный проход вы гарантируете?

– Да. Ты оказал мне услугу. Даже несмотря на то, что ты мужчина, я не забуду этого. Завтра мы проведем церемонию, оставайся на нее. Это не ради тебя. Просто это лучший способ быстро уведомить как можно больше людей о твоем появлении.

– Что представляет собой церемония?

– Призыв ветрам и богам, которые скачут на них. Не больше. Делать ничего не потребуется. Здесь правят жрицы.

– Тогда это, несомненно, честь для меня, – сказала я и увидела холодную улыбку в ее дремучих глазах.


Для жителей Кадрады эти люди – варвары. Но сравнивая дом удовольствия Халса и деревню, я подумала, что Племена честнее. Церемония, на которую меня пригласили, проходила в горах, на низком плато, с которого открывался вид на темнеющую равнину и багровый закат. Быстро холодало, в воздухе витал запах зимы. Натянутые между шестов сухожилия застонали и запели под нарастающим вечерним ветром. Знакомая мне жрица танцевала между ними, шепча что-то, и чем больше темнело, тем более буйной становилась эта пляска. К началу церемонии собралось примерно три сотни человек. Появились и другие вымпелы, не только Инар. Женщины сгрудились вокруг костра, а мужчины угрюмо стояли с краю, охраняя церемонию.

Шэн-хай воззвала к духам ветров. Для своих церемоний они используют древнее наречие, язык, который мертв уже тысячи лет и не имеет ничего общего со строителями каналов или городов равнины. Он дикий, странный, непонятный для людей. Мурашки побежали по коже, когда я услышала его, и он наполнил меня странным аскетическим желанием. Полная противоположность похотливым песням, которые исполнялись в доме удовольствия, чтобы возбудить слушателей. Здесь же пелось о чистоте и добровольном уединении. Возможно, в этом я и нуждалась. Я утонула в музыке, пока жрица бранилась, или упрашивала, или заклинала своих богов: я не знала, о чем пелось. Неожиданно я очнулась, почувствовав, что кто-то стоит за плечом. По инерции я обернулась.

В его глазах цвета густого чая отражался огонь. На нем была изношенная, но хорошего качества куртка. Еще он носил шляпу с эмблемой, которую я уже отдала жрице, – эмблемой Инар. Вблизи его лицо оказалось вытянутым, желтоватого цвета, как выточенная свеча, с длинными желтовато-коричневыми волосами. Последний раз я видела его на вороном тоупе: его преследовал маг из Изнесса.

– Ты спас меня, – сказал он. В голосе звучало недоумение. У него был низкий голос, шелковый и одновременно свистящий, как бритва. Так говорили на равнинах. – Почему?

– Не люблю Изнесс.

– А как же отели? И магазины?

Я инстинктивно наклонила голову, хотя маска и так спрятала мою улыбку:

– И то, и другое паршиво. В отеле легко подцепить вшей, магазины слишком дорогие. А их маги еще хуже.

– Кстати, наш общий знакомый жив. К сожалению. Потребуется арбалет, или яд, или их собственные заклятия, но никак не дротик, чтобы доконать его. Но это все равно было очень мило. И бескорыстные поступки всегда меня напрягают.

– И меня. Поэтому я никогда их не совершаю. Что ты такого натворил, чтобы за тобой гнались так упорно? Ты путешественник? Ведь ты не из Племен, хотя и носишь их эмблему.

– Ну, – произнес он, – я и в самом деле путешественник, а что касается эмблемы – это долгая история. Будь мы в Скарлайте, я предложил бы продолжить знакомство за кружечкой чего-нибудь покрепче. Но здесь…

– Племена не пьют алкоголь. Если только ты не любитель перебродившего молока тоупа.

– Вот поэтому я захватил с собой фляжку.

Мы оба решили, что лучше подождать до конца церемонии, а потом вернуться в шатер и разлить по стопочке. Я нервничала. Могла поклясться – он флиртовал, и это было проблемой. Вне зависимости от того, признал ли он во мне женщину или принимал за мужчину. Ни та, ни другая перспектива не обнадеживала. Я старалась не выходить из тени, следила, чтобы маска не сползала, хотя я пила немного, а спасенный мужчина не спускал с меня глаз все это время.

Он так и не назвал своего имени, да это и не требовалось. Его звали Дэйр-Преграда-Ночи. Он был единственным, кто вернулся из-за Преграды Ночи на далеком севере, огромного ледника, отделяющего равнины от Хеза. Или, по крайней мере, единственным, кто вернулся живым. Он притащил оттуда пленника со странным черным цветом кожи, с золотыми глазами, который пожил некоторое время, прежде чем выдал свои секреты магам Кадрады. Я видела их обоих во дворце лорда Халса, и, как я уже говорила, наши дорожки пересекались еще раньше. Дэйр охотился на людей, как и я, и еще кое-чем промышлял. Такого не обведешь вокруг пальца, и я не знала, получилось ли у меня.

Мы обсуждали Скарлайт и Кадраду довольно раскованно, как бывает у случайных спутников. В конце концов он сказал:

– Я знаю тебя, это точно.

Я пожала плечами:

– Возможно, мы встречались во время странствий. Ты тоже кажешься мне знакомым.

– Меня-то много кто знает, – произнес он, как будто в этом нет ничего удивительного.

– Может, мы и встречались. Но ты так до сих пор и не назвал себя.

Он осклабился:

– Это и к лучшему. Так нет причин бояться меня.

– Многие и обо мне такого мнения, – я поднялась на ноги. – Уже поздно, а завтра предстоит дальняя дорога.

Он глянул на меня с некоторым любопытством:

– Куда ты держишь путь?

– В Койин.

– Племена недолюбливают путешественников.

– Именно поэтому я заплатил за безопасный проезд.

– Они не пользуются деньгами.

– А я ничего и не говорил про деньги.

Он рассмеялся:

– Думаю, ты уже был здесь раньше.

– А ты? Ну, конечно, с этой-то эмблемой.

– Я? Я побывал всюду, – он склонил голову набок, разглядывая меня сквозь прядку, упавшую на глаза. На его длинном лице отразилось некоторое любопытство, как будто он не ждал согласия. – Не ищешь спутника на одну ночь?

– А ты непривередлив. Даже не видел моего лица.

– Как ты и сказал, я непривередлив.

– К сожалению, недавно я дал обет безбрачия, – произнесла я.

Он опять рассмеялся:

– А ведь ты-то точно разглядел мое лицо. Ну что ж, придется тебе поверить – так будет спокойнее.

Я кивнула, а затем добралась до шатра, который определила мне жрица. Не люблю шатры. Там небезопасно, и большую часть ночи я дремала, держа клинок на коленях. На всякий случай. Но Дэйр, видимо, принял мой отказ без обиды. Я знала, что он не сможет развлечься ни с кем другим: Племена ужасно церемонны в этих вопросах, но он не побеспокоил меня.

А утром, проснувшись, я обнаружила жрицу, сидящую перед моим шатром.

– Из-за той девушки, которую ты встречал, – начала она без всяких церемоний, – ты нужен мне для предсказания.

– Ну ладно, – произнесла я. Солнце только-только показалось из-за горизонта. – Что ты задумала?

– Нужно пройти к пруду предсказаний.

– А если я не захочу?

– Тебе ведь все еще нужен безопасный проезд до Коийна, верно? – Она сердито посмотрела на меня. – Я могу изжарить любого мужчину за семь шагов.

– Весомый аргумент. Однако мне хотелось бы сначала выпить чаю. – Я была не в лучшем расположении духа.

– Предсказания лучше делать на голодный желудок, – сказала она без тени улыбки.

Пруд находился в лесу. Туда вела звериная тропа. Мы сели на берегу у черной зеркальной воды. Прохладный и влажный воздух поднимался над зарослями папоротника. Красная земля, зеленая листва… все напоминало мне Хафиру.

– Что от меня требуется?

Жрица разожгла что-то в небольшой курильнице, качавшейся на бронзовой цепочке. От дыма с резким запахом я закашлялась. Он напомнил один из южных парфюмов, которые разносятся в душном воздухе.

– Закрой глаза, – сказала жрица. Я повиновалась, хотя и не слишком ей доверяла. Я почувствовала теплое дуновение вокруг глаз, на единственной открытой части лица. Дым просочился под маску, проник внутрь, в горло, и против своей воли я начала расслабляться, чувствуя себя все более вялой. Неожиданно перед взором возникло длинное, бледное лицо Дэйра-Преграды-Ночи.

– Нет, – сердито зашипела жрица. Появилась новая картинка: девушка с зелеными глазами и волосами оттенка марсианской земли. Жрица удовлетворенно выдохнула:

– Она. Хафира.

Девушка казалась грустной. Она рассматривала что-то, лежавшее у нее на коленях, – хрустальный шар, внутри которого плясала искорка, похожая на язычок пламени. Свет лампы освещал ее плечи, на ней было охряно-желтое прозрачное одеяние. А лицо так же прекрасно, как и в моих воспоминаниях: те же овалы, гармоничная симметрия и эта быстрая, яркая улыбка. Рабское клеймо белело на ее плече, и жрица, увидев его, воскликнула:

– Осквернена!

Но мы с ней, в конце концов, встретились в доме удовольствия. А там отнюдь не монастырь.

– Это в прошлом, – уверенно произнесла жрица, – сейчас ее там нет.

Мы ступили на опасную тропу. Я не хотела, чтобы эта женщина проникла мне в голову и обнаружила, что именно из-за Хафиры я здесь, что меня послали вернуть ее. Что… Словом, я вообще не хотела впускать ее в свою голову, и мое терпение истощилось.

– Разве? – спросила я со слегка наигранным удивлением.

– Попытайся увидеть, где она сейчас.

Дым стал еще более едким. Вопреки своей воле я всмотрелась в темноту и увидела девушку. На этот раз на ней была черная кожаная дорожная одежда. Хафира сидела возле потухшего очага. Но она была все той же, как и в Кадраде, – девушкой, при виде которой мгновенно разгоралось желание.

– О-о-о, – произнесла жрица, – я знаю, где она.

– Где же?

– Достаточно. – Дым неожиданно пропал, и я, открыв глаза, заморгала.

– Почему ты выбрала меня для предсказаний? – спросила я. Я не знала даже, поняла ли она, что я – женщина.

– Для этой цели подходит чужак, даже мужчина. – А вот и ответ. – В Племенах придают слишком большое значение предрассудкам. – Она поднялась и благодарно кивнула: – Теперь можешь идти. У тебя будет безопасный проезд до Койина. За следующим гребнем найдешь селение. Отдашь им это. – Она вручила мне медную монетку с символом. – Они дадут взамен другую. Таким образом, если удача не покинет тебя и по дороге не встретится слишком много диких зверей, ты доберешься до Койина живым.

В ее словах сквозило презрение.

Я оседлала тоупа и выехала без промедления. Мы с Дэйром-Преградой-Ночи больше не виделись. Но с полдороги к деревне я развернулась и направилась к лесу. Шла обратно по собственным следам почти до самых шатров. Жрица разговаривала с двумя воинами. Оседлали тоупов, и она уселась позади первого всадника. Они поскакали на северо-запад. Я последовала за ними.

Через несколько часов мы забрались уже высоко в горы, и морозец стал ощутим. Я держалась далеко позади, но, поднявшись на гребень, увидела, что они спешились и стояли почти прямо подо мной. Развалины были настолько древними, что я не сразу поняла: передо мной остатки башни. Я придерживала тоупа, наблюдая за разыгрывавшейся пантонимой. Жрица вышла из башни, размахивая руками. Видимо, она обвиняла воинов в чем-то. Пошумев, они оседлали тоупов и уехали. Я подождала, пока они не скроются из вида, и, заинтригованная, спустилась к руинам.

Внутри все было как в видении. И никаких признаков Хафиры. Пепел в очаге лежал ровно, как мне показалось сначала. Затем я пригляделась. На пепле кто-то нарисовал несколько символов. Большинству людей, незнакомых с секретным языком рабов Кадрады, они показались бы отпечатками птичьих лапок или следами когтей хищника. А для меня это было послание.

На северо-запад, затем на запад. Утёс под звездой.

Быстро разобрав надпись, я осмотрела руины. Хафира была здесь не одна. С ней был еще кто-то. Мужчина, как стало ясно по следам. Кто-то справил малую нужду у стены: она еще была немного влажной. Я встала на колени и принюхалась. Не южанин, кто-то другой… Это не могли сделать воины жрицы – след был бы свежее. И он был слишком высоко на стене, поэтому не мог принадлежать женщине. Значит, кто-то еще точно едет с Хафирой, и он не знает языка рабов.

Кто-то из Изнесса? Или Дэйр опередил меня?

Что ж, эту загадку я была намерена отгадать. Осторожно выйдя наружу, я взобралась на тоупа и галопом помчалась на запад.

Через некоторое время у меня появилось ощущение, что за мной следят. Мимолетный запах, пронесшийся в воздухе, взгляд на затылке, но ничего конкретного. Если за мной и следят, то вероятных кандидатов всего двое: маг и Дэйр-Преграда-Ночи. Но у меня был не такой уж и богатый выбор. Если я начну запутывать следы, преследователь все поймет, а у меня слишком маленький шанс оторваться от него: на своем светлом тоупе я была заметна, словно луна на ясном небе. Указание было не слишком точным, однако, проехав еще немного, я поняла, что Хафира имела в виду. Единственный путь на запад лежал через узкий каньон между отвесными скалами, который вел к заходящему солнцу. В конце него, куда я попала уже к сумеркам, была отвесная скала, прямо над которой висела Звезда любви. Увидев это, я улыбнулась под маской и пришпорила тоупа двинуться под скальный навес. Тут-то я с него вдруг и слетела. Я упала с высоты десяти футов с высокой горбатой спины и ахнулась в пыль. Тоуп шарахнулся в сторону и ускакал прочь. Я знала, он не уйдет далеко: вернется, как только проголодается. А я осталась валяться.

Я почуяла, что кто-то подошел совсем близко. Пронесся запах тоупа, и тень упала на мое лицо. Легкий звук шагов, а затем удар ногой под ребро. И тут мою маску сорвали. Я чувствовала, что мои волосы распустились и волной упали на землю. Я не шевелилась и все еще лежала с закрытыми глазами. Он ничего не сказал, но удивленно рассмеялся. И снова пнул меня сапогом. Так и не получив никакой реакции, он поднял меня и положил на спину тоупа. Тут-то я и достала его ногой в висок.

Сильные ноги – одно из преимуществ профессиональных танцоров. С открытым ртом он так и упал на землю. Я спрыгнула прямо на него со спины тоупа и еще раз ударила для профилактики. Тут-то я его и разглядела: длинное лицо и желтовато-коричневые волосы, разметавшиеся в пыли.

– Дэйр-Преграда-Ночи, прими мои извинения, – воскликнула я почти искренне.

Я связала ему руки за спиной, хотя и считала, что он отключился. Но я не собиралась оставлять ему возможность провернуть этот же трюк со мной, поэтому на всякий случай стоило связать хотя бы руки. Он был слишком тяжелым, чтобы пытаться взвалить Дэйра на его собственного озадаченного тоупа, поэтому я оставила противника лежать и снова нырнула под скальный навес, спускаясь в каньон. Я встряхнула маску и нацепила ее. Спускаясь, я встретила своего тоупа, бредущего обратно. Уже почти стемнело.

– Постой пока тут, – сказала я тоупу и зацепила упряжь за выступ в скале. Потом отправилась искать ту, которую я рассчитывала найти. И нашла ее.

Предки Племен или те, кто жил здесь до них, некогда сделали ужасную глупость. Не знаю точно какую. Отравили атмосферу или окислили почву тысячи лет назад. Это заставило их на время забраться в горы, прятаться в скалах от убивающего все живое холода. Эти тоннели можно было обнаружить, их используют во время зимовок. Ближайший вход можно найти за каменной круглой дверью. Этот был наполовину завален здоровым валуном. Я толкнула его, выбрав точку для поворота, и вошла внутрь. Двинулась вниз по коридору. До меня донесся аромат духов, который был мне так знаком, еще запахи пота и дыма. Они становились все явственнее.

Хафира лежала, свернувшись калачиком, под грудой меха. На ней все еще был тот дорожный кожаный костюм. При виде меня она ахнула. И, оценивая новую угрозу, глубже зарылась в меха.

Неторопливым движением я сняла маску, наблюдая, как меняется выражение ее лица.

– Занейда Мир, – выдохнула она. – Так далеко от Кадрады. Я не думала, что настолько дорога тебе, – ее широко раскрытые глаза цвета свежей листвы были полны удивления, – и именно ты меня отыщешь…

– Твой господин щедро заплатил.

– Что ж, это честно, – быстро произнесла она, вставая.

– Где он? Маг? – спросила я.

– Ушел искать мою тетю, – ответила Хафира. – Не знаю, когда он вернется. Я пыталась сбежать, но не смогла открыть дверь.

– Нужно уходить.

Поднимаясь по туннелю, я спросила:

– Он насиловал тебя? Этот маг?

– Нет, – наши глаза встретились.

– Как все произошло?

– Он забрал меня из дома удовольствия. Мы спали до этого, – она произнесла это без какого-либо стыда, как будто то, что было между нами, ничего не значило. Возможно, подумала я с горечью, она права.

– Он околдовал меня и вывел из дома удовольствия Халса через подвалы. Сначала я подумал, что он повезет меня на рынок рабов в Изнесс. Но вместо этого мы притащились сюда. Хотел получить что-то от Племен, используя меня как козырь для торга, – она умолкла. Погрустнела, а выражение лица стало одновременно делано серьезным и лукавым. Она погладила меня по руке. Прошептала:

– А что ты собираешься со мной делать?

– Вернуть в Кадраду.

Приготовившись к сопротивлению, я нащупала в кармане пузырек со снотворным. Он мог мгновенно усыпить ее на довольно длительный срок. Но она воспрянула духом:

– Превосходно! Мы обе в выигрыше. Ты получишь свое вознаграждение, а я вернусь в дом удовольствия. – Она рассмеялась, увидев мое выражение лица. – Ты же не думала, что я хочу остаться здесь, правда? Сидеть запертой в душном шатре, рожать детей одного за другим, слушаться тетю, и все из-за какого-то дурацкого старого предсказания? Или зимовать в пещере, как эта, и не выходить наружу даже справить нужду целых шесть месяцев, потому что нос превращается в сосульку, и жить на высушенном мясе улсусов? Нет, спасибо.

Она умолкла на время.

– Я думала, тебе уже приходило в голову, что роль женщины у Племен не слишком-то значительна, верно? Да знаешь ли ты, что, когда меня увезли из Холодных Пустынь, лучшего я и представить не могла. В доме удовольствия у меня есть возможности. Конечно, лорд Халс хочет вернуть меня, но через четыре-пять лет я состарюсь. Они назначат мне пенсию – так было с другими женщинами. Я организую свой дом удовольствия. Знаю, несколько девочек были бы рады на меня работать, да и у самой будут постоянные клиенты, – ее взгляд был задумчив. – Мое заведение будет на берегу Большого канала, где повсюду все эти милые садики и рестораны на каждом углу. Я уже все обдумала.

– Понятно, – очень тихо произнесла я.

– Итак, – Хафира подпрыгнула на месте, – когда мы отправляемся?

– Прямо сейчас, – ответила я.

Я надеялась, что Дэйр еще не пришел в себя. Все усложнилось, потому что тело, лежавшее в пыли, исчезло. Это вдвойне усилило мое желание поскорее отправиться в путь. Дэйр отвязал моего тоупа, но тот не ушел далеко. После минутной паники я увидела его, пробирающегося между скал с видом оскорбленного достоинства. Хафира шла пешком, видимо, с самых предгорий и была счастлива ехать верхом. Нам пора было убираться подальше от Племен и держать путь на юг.

Хотя я и держала в голове то, что Дэйр пропал, но все равно недостаточно внимательно смотрела по сторонам.

Когда мы проезжали через каньон, звездная ночь развернулась во всю ширь. Краем глаза я заметила мага из Изнесса, когда он неожиданно выскочил из-за края уступа. Хафира пронзительно закричала, а я, парализованная, свалилась с тоупа и ударилась об землю через несколько секунд второй раз за день. Так я и осталась лежать. Маг легко, как птица, перепрыгнул со скалы на спину моего тоупа. Проклятия Хафиры вдруг смолкли. И они поскакали вниз, скрывшись за поворотом.

Прошло довольно много времени, прежде чем я очнулась и заметила перед собой пару сапог.

– Так-так, – услышала я голос Дэйра-Преграды-Ночи, – смотрю, карма не замедлила отметить тебя своей печатью. Как иронично.

Он наклонился, что-то холодное и мокрое коснулось моей шеи, и внезапно паралич пропал.

– Пора мне избавиться от разрушительных порывов к сочувствию! Ничего хорошего из этого никогда не выходит… Особенно после того, что ты уже сделала.

Дэйр помог мне встать. Его запястья были все в ссадинах.

– Спасибо, – пробормотала я. Не сказать, чтобы я была сильно сконфужена, но некоторое замешательство, которого я хотела бы избежать, все же присутствовало. Не знаю, откуда во мне это смятение, должно быть, это профессиональное.

– Ну и где же она? Девочка?

– Ее захватил маг из Изнесса.

Дэйр выругался:

– Так я и думал. Вот урод! Тебе заплатят за ее поимку?

– Да. А тебе?..

– И мне тоже. Она понравилась одному лорду в Кадраде. Конкуренту Халса. Да, теперь-то я понял, кто ты. Мужчина Зейн, или женщина Мир. Я видел тебя в доме удовольствия Халса. Ты танцевала. Помимо всего прочего.

– Не думаю, что это имеет значение.

– Вместе у нас больше шансов выследить ее. И я не хочу, чтобы ты путалась под ногами. Плюс у меня свои счеты с этим магом.

– Как великодушно. Я тоже знаю этого мага. И у меня есть с ним счеты. Конечно, ты можешь просто убрать меня с дороги.

Дэйр, кажется, обиделся:

– Нет, я так не работаю. А с деньгами разберемся позже.

Я-то понимала, что он не собирается со мной делиться. Просто он хотел держать меня на виду и воспользоваться помощью при случае. Меня пока это тоже устраивало.

Я села на вороного тоупа позади Дэйра, и мы шли по следу до самого края равнины, но затем след исчез. Тоуп остановился, в нерешительности вертя головой из стороны в сторону. Так как маг увел моего тоупа, я задумалась, куда же он дел своего. Может быть, эта полуящерица бродила где-нибудь поблизости.

– Пожалуй, стоило бы остановиться на ночлег, – философски произнес Дэйр.

– Я по-прежнему не ищу «спутника».

– Оказалось, ты женщина, и теперь-то и я не настаиваю.


Мы по очереди стояли на часах. Была довольно тихая ночь, только с равнины доносились отголоски какого-то праздника у Племен. Дэйр разбудил меня на рассвете, вручил мне чай в кожаной кружке и сообщил, что мы выдвигаемся. Недолго думая, я согласилась. Мне хотелось как можно скорее покинуть земли Племен. Если жрица, тетя Хафиры, узнает, что мы еще здесь, она пошлет за нами погоню.

К вечеру мы заехали довольно далеко на запад и вернулись в Скарлайт. Я и не думала, что так сильно скучала по нему. Не то, что по Холодным Пустыням.

Еще было не поздно, когда мы нашли бар и сели в угловую кабинку. По моим расчетам, маг, заключив сделку с тетей Хафиры, мог вернуться в Скарлайт. Если он жив, конечно. Как бы то ни было, я смирилась с тем, что Хафиру больше не увижу. А сейчас хотела хорошенько вымыться и напиться.

– А ты симпатичная, когда отмоешься от грязи, – сказал Дэйр, когда я вернулась. Я стиснула зубы. Зейн, скорее всего, привлечет меньше внимания, чем Занейда, поэтому я надела маску, и его замечание задело меня.

– Я думала, тебе не нравятся женщины.

– Некоторые нравятся, но не секс с ними. – Он оглядывал мужчин в баре.

– Разнообразие не повредит.

– Может быть, – недовольно отозвался Дэйр. Он налил мне бокал илльтианского белого и смотрел, как я пью. Если он хотел меня отравить, он бы сделал это уже сто раз.

– А ты много всего попробовала.

– Какой наблюдательный.

– Я-то более постоянен. С младых ногтей – наемник. Пошел по стопам дяди.

– Ты из Кадрады?

– Я много откуда. А родился в деревне, в пустыне. У меня не было даже имени, только короткое прозвище. Я сбежал на баржу, идущую по Большому каналу, и уже не вернулся. А ты?

– Из Кадрады, но родителей никогда не знала. Растили при дворе, много кто, а затем попала в храм танцовщицей. Соблазняла аристократов. Довольно неплохая работа.

И позволяла заниматься поэзией, но об этом я умолчала, чтобы Дэйр не счел меня совсем неопасной.

– Но это легче, чем быть наемником.

– Отнюдь. Как бы то ни было, хотелось посмотреть мир. – Я пыталась философски отнестись к истории с Хафирой, но никак не получалось. Вот почему нельзя мешать бизнес и личную жизнь.

Дэйр пристально изучал что-то за моей спиной, но мне не хотелось привлекать внимание к себе, оборачиваясь.

– Понимаю.

– Неплохое вино, – воскликнула я. – Хочешь еще?

Его внимание все еще было сосредоточено на другом конце комнаты.

– Как скажешь, приятель, – свободной рукой Дэйр нарисовал несколько символов на поверхности стола: северо-запад, уходим. Затем он поднялся. – За кухней есть черный вход.

Через него я и вышла, а Дэйр – через главный. Я миновала грязную заднюю комнату, где кто-то мыл кастрюли. Посудомойка даже не подняла головы. Видимо, привыкла. Незамеченная, я быстро прошла переулок и встретилась с Дэйром, который стоял в тени поодаль.

– Они здесь. По крайней мере, маг.

– А ее ты видел? Почему он привез ее сюда, а не оставил Племенам?

– Не знаю. Переговоры на нейтральной территории? Или, может быть, он решил, что так безопасней: он знает, что мы тоже в игре. Я видел только его. Думаю, нас он пока не заметил. Но не уверен.

– Не видел, куда он направился?

– Нет.

– Я хочу вернуть своего тоупа, – сказала я ему. Мы решили поискать в городских конюшнях, и уже во второй, примыкавшей к дешевой гостинице, обнаружили моего тоупа. Он приветливо замычал, когда увидел меня, оторвался от корзины с теплыми внутренностями и обдал зловонным дыханием. Дэйр сказал, что это мило. Я не удостоила его ответом. Мы поднимались по черной лестнице с оружием наготове. Дэйр вытащил из кармана пузырек, открыл его и швырнул в угол. Через несколько секунд оттуда повалил дым, просачиваясь под двери постояльцев.

– Пожар! – крикнул Дэйр, добавив паники.

Мы подождали, пока кругом не завопили и не стали выскакивать в полуодетом виде. Однако в дальнем конце коридора одна из дверей оставалась плотно закрытой. Пробираясь сквозь клубы дыма, я подбежала и выбила ее ногой.

Маг стоял у окна, пытаясь распахнуть ставни.

Я сразу увидела Хафиру. Во рту у нее был кляп, а руки связаны за спиной. Я разрезала путы, а Дэйр выстрелил из арбалета в мага, но тот увернулся. Я уже стояла, целясь дротиком в лицо магу, но в этот момент в комнате раздался треск, как при заклятии.

Оно настигло меня и должно было, видимо, уничтожить, но вместо этого горячая волна, накрывшая меня, не причинила никакого вреда. Раздался яростный вопль – это была жрица, тетя Хафиры. Она стояла в дверном проеме с озадаченным выражением лица, вытянув руку вперед. Маг хрипло расхохотался:

– Так всегда с женскими чарами!

Я могу изжарить любого мужчину за семь шагов. Будучи поэтом, мне следовало внимательней относиться к фигурам речи, особенно на других языках.

Теперь маг простёр руку вперед. Дэйр прижал меня к земле, схватив за талию и прикрыв собой.

Зеленый и синий разряды пронеслись навстречу друг другу над моей головой, как кометы. Резкий крик, проклятие со стороны Хафиры, а затем только звенящая тишина, как бывает после громких взрывов. Тяжесть тела Дэйра исчезла, он поставил меня на ноги. Выжженный силуэт мага остался на стене. Судя по всему, гнев жрицы усилил это заклятие. На пороге распростерлось безжизненное тело инарской жрицы. Створки ставень еще не до конца распахнулись, а Хафира уже выскочила.

Вскоре оказалось, что она ускакала на моем тоупе. Нетрудно догадаться куда: ее ждали Кадрада, приличные рестораны и будущее, полное возможностей. Можно было бы погнаться за ней, но меня не оставляло ощущение, что свою свободу она заслужила.

Потом, когда-нибудь потом я вернусь в Кадраду. Возможно, разбогатевшей. На что-то я еще надеялась.

Вслух же я заявила, что поимка Хафиры оказалась слишком хлопотной. А мы с Дэйром разделили добычу по гендерному признаку: он забрал оставшиеся от мага кошелек и яды, а я, обыскав тело жрицы, обзавелась поясом с деньгами и бусинами, которые вытащила из ее волос. Затем мы сбросили тело в Исс и заплатили побольше хозяину гостиницы за молчание. Даже за вычетом непредусмотренных расходов, за очередной бутылочкой илльтианского белого мы рассудили, что остались не внакладе, получив немного больше, чем награда за поимку.

– Конечно, – мрачно произнес Дэйр через пару часов, – упускать добычу не слишком хорошо для репутации.

– Верно. Но ведь, по крайней мере, нас никто не заставляет возвращаться в Кадраду с пустыми руками. Впрочем, север благоприятно скажется на здоровье, – я помнила воинов жрицы. Дэйр задумчиво крутил бокал в руке.

– Я подумывал об Илльте. Там прекрасно в это время года. К тому же делают отличное вино.

Я улыбнулась:

– Не ищешь спутника для дальней дороги?

– А ты непривередлива. Хотя я припоминаю, что у тебя больше нет тоупа.

И на следующее утро я снова покидала Скарлайт на вороном тоупе Дэйра. В спину меня подгонял джхарейн, деньги звенели в кармане, а передо мной смеялись девичьи глаза цвета свежей листвы.

Говард Уолдроп

Говарда Уолдропа по праву считают одним из лучших авторов научно-фантастических рассказов, присвоив ему титул «завзятого чудака своего поколения», который пишет, виртуозно импровизируя по ходу дела. Его знаменитые «Гадкие цыплята» получили в 1981 году и «Небьюлу» и «Хьюго» одновременно. С тех пор созданное писателем было объединено в пять сборников: «Howard Who?», «All About the Strange Monster of the Recent Past: Neat Stories by Howard Waldrop», «Night of the Cooters: More Neat Stories by Howard Waldrop», «Going Home Again» и «Dream Factory and Radio Pictures» (последний сборник доступен теперь и в бумажном виде, а не только в электронном для загрузки онлайн). Кроме того, есть сборник произведений, написанных им в соавторстве с рядом других писателей – «Custer’s Last Jump and Other Collaborations». В соавторстве с Джейком Сандерсом он написал роман «Техасско-израильская война 1999 года», два романа – «Them Bones» и «A Dozen Tough Jobs» – в одиночку, так же как и книжицу «A Better World’s in Birth!». Сейчас он работает над новым романом под рабочим названием «The Moone World». Последняя завершённая работа – ретроспектива собственных рассказов «Мир никогда не станет прежним: избранные рассказы 1980–2005». Прожив несколько лет в штате Вашингтон, Уолдроп недавно вернулся в родной Остин в Техасе, что было воспринято местным населением с неприкрытым энтузиазмом.

У нас на Земле весьма популярны исторические реконструкции, когда тысячи людей разыгрывают битвы гражданской войны и прочих сражений, но Уолдроп представляет нам реконструкцию иного рода: он описывает путешествие по марсианским пустыням на исторически точной копии колёсного буера – слимшанга к источнику всей жизни.

Говард Уолдроп

Свитки со дна Мертвого моря

(Реконструкция в 1981 году путешествия Уда на слимшанге из Тарсиса к Солис Лакусу Джорджем Уитоном, четвёртая волна переселенцев на Марс)

Вот я стою холодным утром возле самой точной копии слимшанга, на которое оказалась способна земная наука: поликарбонаты и (земные) искусственные материалы вместо упрочнённых растительных волокон и покрытия из кож давно вымерших животных. Вид у него стремительный, вероятно, вышел он даже быстроходнее любого исторического слимшанга, но уж что есть, то есть.

Точно недостаёт только набора шестерён, передач, пластин, зубцов и выступов, которые создавали при движении своеобразную мелодию. Марсиане называли это «идти полным тоном», потому что воспроизведение было механическим, как в музыкальной шкатулке, и чем быстрее бежал слимшанг – тем бодрее была игра.

Вместо этого я захватил закольцованную магнитофонную запись мотива начала 1960-х «Марс-выкрутас».

Вполне подходящая вещь.

Я собираюсь повторить на этом воссозданном слимшанге маршрут (если не сами происшествия и переживания) знаменитого путешествия Уда из Тарсиса к Солис Лакусу.

Это самый известный травелог из имеющихся у нас (по многим причинам).

Уд был первым вдумчивым комментатором изменений, которые претерпевал Марс на протяжении весьма долгой жизни путешественника. Факт изменения отмечался и другими, но не процессы, приведшие к ним. Помимо того, классическим повествование Уда сделала удачная передача его личных переживаний.

И вот тем холодным утром я пожал руки троим вышедшим меня проводить из-под временного купола возле Поселения № 6 (которое, подобно многим другим, претендует на переименование в Лоуэлл-сити).

Мы немного поболтали, после чего мне на ум пришли слова Уда: «Существо обязано делать то, что должно».

Поэтому я забрался в свой высокотехнологичный слимшанг, поднял парус, помахал рукой провожающим (которые уже потянулись назад под спасительный купол, где можно было свободно вздохнуть) и направился на запад, подпрыгивая под звуки «Марса-выкрутаса» на розоватых дюнах.


Представьте себе Уда марсианским подобием Смита – Капитана Парусного Фургона, что носился некогда по прериям.

Уд начал свой путь из Тарсиса (с вулканического плато) к Солис Лакусу (до его рассказа – неопределённому месту откровения) и записал впечатления о приятной по марсианским меркам (как нам представляется) краткой прогулке на эквиваленте гоночного буера (каковыми была большая часть слимшангов, а уж Удов – наверняка; если не по материалам, то по изяществу обводов, полагаю, он приближался к моему).

Выбор Удом времени путешествия – зима – был необычным. Зимой существенно холоднее, и направление ветра предсказать труднее из-за опоясывающих всю планету пылевых бурь. Встречаются рассказы о зимних и весенних поездках, но чаще всего в путешествие отправлялись в середине марсианского лета, когда температура поднималась выше точки замерзания воды.

Традиция странствий сохранилась с более древних времён (а с ней вместе и конструкция слимшанга). Никому не приходило в голову отказаться от неё.

Почитание традиций марсиане ставят во главу угла. Но это естественно, если речь идёт об обычаях, сохранявшихся на протяжении 10–15 миллионов лет (вопрос пока не получил однозначной трактовки).

Не сомневаюсь, в будущем при чтении моего рассказа о повторении путешествия Уда читатель не преминет указать на самоуверенность предков-землян, разбрасывающихся упоминаниями больших временных периодов, порой промахиваясь едва не втрое, о чём едва упоминается в примечаниях[10].

Уд пишет: «Погода чудесная (для этого времени года). Пески почти без камней и неподвижны. Объехал два или три намечающихся оврага. Дотемна шёл без происшествий. За весь день наблюдал лишь одно существо, перемещавшееся пешим ходом вблизи отдельно стоящего жилища на поверхности. Спустил парус и застегнулся на ночь. Очень уютно»[11].

Видел бы он эту местность теперь. Мне пришлось лавировать между скал размером с железнодорожный вагон, а «два-три оврага» превратились в глубокие борозды наподобие процарапанных ледниками на Северо-Западе США.

Уд жил, как мы полагаем, в самом начале Великой Бомбардировки (см. далее), перед крупными геологическими подвижками, поднятием щитовых вулканов и мощными ударами астероидов, в результате которых испарилась вечная мерзлота и возникли пиропластические волны, перекроившие и без того изменчивый облик Марса.

Миновав приметы маршрута первого дня пути, теперь подвергшиеся эрозии, я начал притормаживать, чтобы за день покрывать точно такое же расстояние, что и Уд: лишь раз за всё путешествие слимшанг Уда – совершенно замечательное сооружение – быстрее преодолел участок пути по менее сложному (в его дни) рельефу. Если не считать попадающихся время от времени внушительного размера скал, дорога теперь постоянно шла под уклон с плато Тарсис.

Я устроился на ночь, сообщив о своём местонахождении в Центр, пронаблюдал закат солнца (весьма стремительный в тех краях) и пролёт одной из быстролетящих марсианских лун. А затем, как и Уд многие тысячелетия назад, заснул.

День второй

Уд писал, что в прежние дни путешествие было бы существенно легче, потому что слимшанги тогда часть пути преодолевали «в иной среде», то есть по воде. Он сожалел, что уже нельзя, начав движение по земле, большую часть дня скользить по воде, прежде чем снова вернуться на сушу.

Уду (и мне тоже) приходилось объезжать высохшие каналы. Во времена Уда в некоторых ещё оставался лёд на поверхности, в отличие от водной глади озёр во времена его предков. Теперь же и лёд испарился. Остались лишь высохшие русла, по которым двигаться совсем несладко. Мне раз показалось, что, налетев на особо крепкий камень, я повредил колесо (есть запасные, но замена в походных условиях – дело непростое), но обошлось.

Одним из первых Уд заметил, что воздух становится разреженнее. Последствия отмечались и другими авторами, но объяснялись иными причинами. Скажем, утратой жидкой воды. У слимшангов паруса прежде были совсем невелики, ко времени Уда их площадь увеличилась вдвое, а моя реконструкция уже на 7/10 состоит из паруса, и того бывает недостаточно.

Именно на второй день путешествия Уд наблюдал падение астероида на горизонте.

Цитирую: «Вдруг над горизонтом поднялся столб пыли и пара на целый критоп (пять миль) в высоту. Кругом сыпались обломки. Пришлось дополнительно уравновесить слимшанг и подобрать парус, чтобы избежать падающих с неба камней и объехать множество недавно упавших. Облако висело в небе до самого заката, а возможно, и дольше».

Вижу и сегодня напоминания о наблюдавшемся Удом катаклизме, а также о ряде последующих, включая цепочку замёрзших кратеров справа по курсу. Помимо осколков, тогда образовались щитовые кратеры, а позднее – выросли конусы вулканов, которые действуют до сих пор.

То есть теперь передвигаться стало ещё сложнее, чем тогда.

Составить некоторое представление о тектонических процессах времён Уда можно по его упоминанию (в более раннем повествовании) Олимпиа Монс как «новой возвышенности».

Вот так и продолжал Уд свою зимнюю прогулку, и что небо рушилось и на горизонте росли горы, этому ничуть не мешало.

* * *

Лишь по стечению случайности звучание имени Уда совпадает с названием турецкой лютни. (Если я правильно помню, есть даже такой альбом, выпущенный компанией «Пиквик рекордс», «Мастера уда об Уде» с записью музыки, вдохновлённой его путешествием, а среди исполнителей, говорят, были Лу Рид и Глен Кэмпбелл. Впрочем, разыскивать его я не стал, поскольку, по свидетельству тех, кто имел такое удовольствие, «вдохновения никакого не чувствовалось».)

Третий день у нас обоих прощёл без особых происшествий, слимшанг катился под гору. Ночь прошла тоже непримечательно. Уд об этом даже не упоминает.

На четвёртый день мне пришлось повозиться с парусом, а вот у Уда было беспокойство иного рода.

Его нарратив носит описательный характер. Пожаловавшись на низкое качество употребимых в пищу растений, которые ему удалось раздобыть на завтрак (он и раньше сетовал на вырождение флоры), и высказав предположение, что на обед вряд ли удастся раздобыть чего-либо получше «реденького мха», он пишет в тот день: «Вопреки тому, что стоит зима и всему моему предыдущему опыту, то, что со мной происходит, весьма напоминает грексование».

Что ж. Грексования я не испытывал (насколько мне известно, никому из людей этого не довелось пережить), но мне крепко досталось, когда я преодолевал серию длинных оврагов, потеряв ветер. Пришлось позорно вылезти из слимшанга и толкать.

Наконец мне удалось взобраться на плато, поймать ветер и быстро набрать скорость, двигаясь дальше к Солис Лакусу.

Я оставил Уда уверенным: то, что с ним происходит, – вряд ли грексование. После некоторых наблюдений навигационного свойства следующее предложение в его рассказе может захватить читателя врасплох.

«Теперь у руля Бад. Поскольку ему ведомо почти всё, что знаю я, но он лишь учится пользоваться своими псевдоподиями, я дал ему возможность на собственном опыте постичь, до чего такая замечательная вещь, как слимшанг, может стать неуклюжей».

Бад? Кто это? Откуда он взялся? – спросит читатель.

Уд не удержался от шутки:

«Наблюдаю, как он старается объехать каждый камень и каждую дюну. Постепенно, с течением времени и с каждой преодолённой милей, его движения становятся увереннее. Как он напоминает меня в юности».

Вне всякого сомнения. Уд претерпел грексование (мейоз). Бад и был юным Удом.

Это единственный известный в марсианской литературе пример грексования (почкования) в процессе складывания нарратива. Обычно почкование происходило в жилище, среди собратьев по гнезду, и праздновалось ритуалом обмена блюдами, движимым имуществом и добрыми пожеланиями. Временем почкования чаще всего были весна или лето, а самому моменту отделения нового существа предшествовали непредсказуемая смена настроения, изменение пищевых предпочтений и агорафобия.

А Уд претерпел его зимой, без каких-либо предвестников, если не относить к этому страстное желание отправиться в путешествие на слимшанге. Очевидно, он отнёс свои телесные позывы на счёт именно этого устремления, сублимировав прочие.

Учёный по самой сути своей, он описывал перемены, произошедшие с ним:

«Вес мой уменьшился по сравнению с тем, который я имел в 393 года. Почкование в столь почтенном возрасте, без предвестников, да к тому же зимой удивило бы кого угодно, впрочем, как и меня самого.

Говорят, что Флимо из гнезда (Большого сырта) претерпел почкование в 419 лет, но отпрыск оказался нежизнеспособен и был ритуально поглощён на Фестивале Прощевания, а все собратья гнезда воздерживались от участия в общих мероприятиях, как положено, на протяжении года, после чего только снова смогли принять участие во Всегнездовом Собрании.

Бад мне представляется вполне жизнеспособным: за последние несколько часов его навыки управления слимшангом обрели элегантность, достигаемую столетним опытом у руля, и не скажешь, что он только что за него взялся.

Мы идём теперь полным тоном по плоскому дну прежнего моря, простирающемуся до самого (Солис Лакуса). Приятно любому Существу наблюдать, как уверенно его отпрыск стоит за рулём слимшанга».

До сих пор остаётся предметом дискуссии (по крайней мере, среди первой волны переселенцев на Марс), какое же событие произошло в том святилище, куда направлялись Уд с Бадом.

До Уда литературные сведения были противоречивы и довольно малоинформативны. (Земные антропологи при невозможности точно атрибутировать тот или ной артефакт обычно заключают, что он «очевидно, имеет глубокий религиозный смысл».)

«Что же случилось в неясном марсианском прошлом?» – задавались мы вопросом, прежде чем была обнаружена рукопись Уда. Был ли это некий феномен типа Фатимы или Лурда? Или же повторяющийся ритуал наподобие Элевсинских мистерий? Склонялись скорее к признанию уникальности, одномоментности этого события, однако огромной важности, чтобы воздействие его длилось миллионы лет. Чем бы оно ни было – это должно было быть что-то совершенно эпохальное. До Уда никто из Существ не упоминал о его сути. Оно, казалось, было вшито в них изначально, будучи общеизвестно, даже Баду через несколько часов от почкования, равным образом как и Уду в его 394 года.

Так и двигались они дальше по направлению к Солис Лакусу, и я вслед за ними (через три-четыре тысячи лет по их следам): я – радуясь за спутников из минувшего, Уд – гордый за своего отпрыска, а Бад, вероятно, переполненный счастьем существования и возможности править чудесным слимшангом, который бежал по угасающей планете, теряющей кислород, воду и тепло.


«Как и любой родитель гнезда, – пишет Уд, – я научил Бада, как лучше всего избавляться от продуктов жизнедеятельности поутру и как фокусировать его противотуманные глаза для различения дальних предметов. На освоение этих полезных навыков, которыми он будет пользоваться всю жизнь, у него ушло не больше нескольких минут».

И тут же следует наблюдение Уда-учёного: «Я заметил, что за последние два дня снег выпадал только сухой (замёрзшая углекислота), а обычный снег встречается лишь изредка. В отличие от времени наших родителей, когда редкостью был как раз сухой снег».

На следующий день их (и моего) путешествия цель должна быть достигнута – хотя и претерпевшая изменения с тех пор.

На старинных картах Марса Солис Лакус (Озеро Солнца) обозначалось как незаросшее светлое круглое пятно посередине более тёмной области, которую полагали орошаемой зоной, покрытой сплошной растительностью.

Теперь мы знаем, что тёмная область сложена плотным слоем вулканического пепла, а светлый круг – дочиста выметенная ветрами возвышенность.

Во времена Уда дно древнего моря в этом месте образовывало продолговатую складку, наподобие доисторического озера Бонневиль на Земле. По мере приближения к цели Уд писал: «Предки описывали величие (Древнего Горького Bitter Моря), накатывающего на берег амарантово-бирюзовые валы, чей блеск под солнечными лучами умиротворял после долгого дня у руля слимшанга. Теперь же глазу задержаться не на чем – впереди лишь пологий подъём».

Когда они выкатили на самую середину яркого Солис Лакуса, Уд зарифил парус.

Бад заметил:

– Здесь тихо, отец.

– Да, – откликнулся Уд, – потому что отсюда всё и началось.

– Ты здесь родился, отец?

Уд оглянулся вокруг.

– Мы все отсюда произошли, – сказал он и указал на небольшую возвышенность впереди. – Вот там упала с неба Скала Жизни. От неё все мы, живые существа, и возникли. В давние времена каждый год было принято возвращаться сюда на праздник У-Вау-жения в часть этого события, чтобы поразмышлять над смыслом всего сущего. Вот, должно быть, и гомон тут стоял, когда собирались вместе все гнёзда, когда кругом играла музыка.

– Тебе грустно, отец? – спросил Бад.

– Печаль пристала тем, кто что-то утратил, – сказал Уд. – Отчего мне грустить? Слимшанг славно бежал всю дорогу без помех в межсезонье. Мы прибыли на место Перворождения. И у меня появился сынок, которому суждено узреть новые чудеса нашего сумеречного мира. Где тут повод для грусти?

– Благодарю, что ты привёз меня сюда, – сказал Бад.

– Нет, это я тебя благодарю.


А теперь это снова Уитон. Мы покидаем Уда с Бадом в своего рода меланхолической идиллии (по крайней мере, хочется так думать), наблюдающих за садящимся солнцем из самой середины Солис Лакуса, вдали как от Туле I, так и от Туле II.

Я же пока нахожусь на пустом гребне, взморье некогда шумевшего моря, и пытаюсь выяснить, что мешает моему ретро-слимшангу бежать резвее. Солнце садится и передо мной, что, возможно, усиливает мою склонность антропоморфизировать этих двух марсиан, умерших уже четыреста тысяч лет назад.

После дня осмотра Скалы Жизни («Видел одну – считай, видел их все» – Уд) повествование прерывается через два дня обратного пути к Тарсису.

Насколько мы знаем, Уд больше не написал ни единого слова.

Кроме повествования Уда, Бад нигде больше в истории марсианской литературы не упоминается.

От души надеюсь, что они оба прожили долгую и плодотворную марсианскую жизнь.

Нам не дано знать. Когда Марс и марсиане угасали, мы ещё только, нечленораздельно ворча, глядели из своих пещер на манящую красную точку в небе.

Джеймс С.А. Кори

Под псевдонимом Джеймс С.А. Кори (James S. A. Corey) работают два молодых автора – Дэниел Абрахам (Daniel Abraham) и Тай Фрэнк (Ty Franck). Их первый совместный роман, космическая опера «Пробуждение Левиафана» (Leviathan Wakes), был выпущен в 2010 году. За ним последовал второй роман из цикла, получившего название «Пробуждение» (Expanse) – «Война Калибана» (Caliban’s War). Скоро ожидается выход третьего романа – Abaddon’s Gate.

Дэниел Абрахам живет с женой в Альбукерке, штат Нью-Мехико, где он работает директором службы технической поддержки местного интернет-провайдера. Его рассказы появились в таких изданиях, как Asimov’s Science Fiction, SCI FICTION, The Magazine of Fantasy & Science Fiction, Realms of Fantasy, The Infinite Matrix, Vanishing Acts, The Silver Web, Bones of the World, The Dark, Wild Cards и многих других. Некоторые из этих рассказов были опубликованы в первом сборнике автора «Плач Левиафана» (Leviathan Wept and Other Stories). После этого он опубликовал несколько популярных романов, включая цикл Long Prince Quartet, состоящий из четырех произведений – «Тень среди лета» (A Shadow in Summer), «Предательство среди зимы» (A Betrayal in Winter), «Война среди осени» (An Autumn War) и «Расплата за весну» (The Prince of Spring). На данный момент вышли в свет два романа из новой серии The Dagger and the Coin – The Dragon’s Path и King’s Blood. Он выпустил роман в соавторстве с Джорджем Мартином и Гарднером Дозуа, а также серию паранормальных романов The Black Sun’s Daughter.

Тай Фрэнк родился в Портленде, штат Орегон. Он сменил множество профессий – ему довелось работать в нескольких ресторанах быстрого питания, рабочим в каменоломне, газетным репортером, продавцом объявлений на радиостанции, изготовителем композитных материалов, исполнительным директором компании по производству компьютеров. Он также был владельцем консультационной компании, специализирующейся на интерфейсе для бухучета. В данный момент он работает личным помощником Джорджа Р.Р. Мартина. Он варит кофе, отправляет письма и (в основном безуспешно) спорит со своим работодателем о литературе.

Опубликованная в данном сборнике история повествует о том, что слово «честь» имеет разное значение для людей – и не только.

Джеймс С.А. Кори

Человек без чести

Лично в руки Георга I, волею Божию короля Великобритании, Франции и Ирландии

30 сентября 172… г.

Ваше Величество, некогда я был человеком чести.

Нет смысла ныне вспоминать обстоятельства, при которых губернатор Смит отозвал мою каперскую грамоту, и ухищрения врагов, заставившие меня выбирать между верностью короне и честью джентльмена. Я сделал свой выбор и был готов к ответу за его последствия. Почти десять лет я вел свой экипаж сквозь Карибские воды. Смесь верности команде, отчаяния и грубой мести окутали меня мрачным коконом, превращая в бесчестного, жестокого и бессердечного человека, каким меня окрестили задолго до того, как я стал им. Я потопил дюжину кораблей. Я требовал выкупа у членов Вашей семьи. Я брал то, в чем нуждался, а не то, на что имел право. Не сомневаюсь, что в Вашем окружении меня порицали, и не без достаточных на то оснований, ибо мои деяния были в сотни раз хуже домыслов клеветников. Я также не стану изображать раскаяние. Моей наградой за верность и старание стало предательство, хотя и это может быть сочтено моим недостатком, но я не могу простить нанесенной мне обиды.

Нет сомнения, что вина за смерть губернатора частично лежит на мне. Однако я пишу Вам не затем, чтобы просить прощения за мои действия и защитить себя от ложных обвинений. Я уповаю, что мое письмо поможет Вам понять обстоятельства смерти губернатора и роль, которую я сыграл в них. Помните, читая это письмо – несмотря на то, что он тысячу раз заслуживал мести, губернатор погиб не от моей руки. И помните, Ваше Величество – я был когда-то человеком чести.

Представьте мой корабль, «Святой Доминик», плывущим по августовскому морю. Три дня назад прошел ураган, воздух и вода дышали спокойствием, которое наступает лишь после или перед бурей. Солнце палило немилосердно, как огненное око Всемогущего Господа или его вечного противника. Мы плыли по волнам, голубизна которых, казалось, отражалась в небосводе. От их неохватной глубины меня охватило чувство неимоверного покоя. У нас в трюме был запас соленой свинины, свежей воды, лаймов и рома. Я доверял верности и опыту моих людей. Мы могли плыть неделями вдали от суши или других кораблей без малейшего труда, и, казалось, не было никаких поводов для беспокойства.

Но этому не суждено было случиться.

Квохог первым заметил тонущий корабль. Он дал нам об этом знать, испустив варварский крик со своего поста в вороньем гнезде на мачте. С его акцентом, страннейшим из всех, что я когда-либо слышал на Карибах, «Эй, на корабле!» прозвучало как «Э, накохабе!». За этим последовал крик «Ым», означавший, что он заметил дым. Всем, кому довелось раньше быть с ним на одном корабле, было понятно его ломаное наречие, однако поначалу мы сомневались, что он имел в виду. Квохог имел репутацию большого шутника, и никого, включая меня, не удивило бы, если бы он придумал эту затею ради удовольствия наблюдать с высоты за нашей беготней. Поэтому я решил не менять курс, пока сам не поднялся в воронье гнездо с подзорной трубой в руках, чтобы удостовериться в существовании этого загадочного корабля.

Мне с первого взгляда стало ясно, что это был торговый флейт. От корабля шел дым, некогда гордые паруса свисали с рей клочьями, а корпус низко осел в воде. Полдюжины пушечных портов были открыты, и никто не стоял у орудий. Он шел под рваным датским флагом, подставляя солнцу обугленный корпус и обгоревшие леера. Оглядываясь назад, я думаю, что именно пожар на судне обманул меня – я наблюдал многие морские сражения, но я никогда не видел, чтобы орудия врага нанесли кораблю такие повреждения. Поэтому решил, что в этот корабль ударила молния, и, в силу невезения или злой воли, недавний шторм унес его в открытое море. Море редко преподносит такие подарки. Радуясь нашей удаче, я приказал рулевому изменить курс.

Обугленный остов медленно стал приближаться, превращаясь из точки на горизонте в черный кружок величиной с монету. Мачты корабля уже были видны невооруженному глазу, вот он уже предстал перед нами. Вблизи нам стал ясен масштаб повреждений. Пожар превратил верх обшивки в дымящиеся головешки, и по всей длине корабля виднелись пробоины. Не было сомнения, что он осел так низко не от тяжести груза, а от воды, которая продолжала литься в пробоины. От корабля поднимался белый дым – это означало, что пожар все еще бушует на нем. Я опасался, что и мы можем пострадать, если пожар перекинется на пороховой склад корабля. На корме судна было высечено имя – «Варгуд ван Хаарлем». Я горжусь знанием этих вод, но никогда не слышал о нем. Одно это должно было предупредить меня об опасности, но я был безрассуден, и, что гораздо хуже, меня снедало любопытство. Я приказал подняться на борт флейта, передал командование первому помощнику мистеру Коплеру и ступил на искореженную палубу.

Первое, что я увидел, были трупы моряков. На многих из них была одежда из грубой ткани, обычная как для торгового флота, так и среди пиратов, однако на некоторых была форма колониальной гвардии. Между ними валялись странные объекты, больше всего напоминавшие останки огромных крабов. Они были толщиной в ногу взрослого мужчины и длиной с меня. Я приказал своей команде быть готовыми в любой момент покинуть судно. Это предупреждение было излишним – я признаюсь без стыда, что в этом корабле было что-то жуткое, и я шел по палубе, вспоминая истории о «Летучем Голландце» и проклятых кораблях, которые бороздят моря многие годы после того, как на них не осталось ни одной живой души. На квартердеке полыхал пожар, но пламя удивительным образом не распространялось по кораблю. Паруса были сделаны из странного материала, который не поддавался огню. На рубке, сжимая штурвал, стоял обгорелый скелет. Мои размышления о том, что могло стать причиной этих ужасающих разрушений, были прерваны третьим помощником, мистером Дэрроу.

Мистер Дэрроу был из Новой Англии и, хотя некоторые моряки могут сравниться с ним в опыте, вряд ли на свете существует человек более немногословный. Поэтому, когда я услышал беспокойство в его голосе, холод пробрал меня до костей. Я помню то, что он сказал, слово в слово: Капитан Лоутон, вы нужны в трюме. Я вижу эти слова написанными на бумаге, и они выглядят так просто, так прозаично, – но для меня, Ваше Величество, они прозвучали, как глас Преисподней. Я выхватил пистолеты и нырнул в трюм, готовя себя к самому худшему.

Я ошибался.

Людям, знакомым с трюмом военного корабля, утроба грузового судна покажется чем-то невообразимым. Их трюмы велики, надежны и доверху набиты ящиками с достаточным количеством товаров, чтобы оправдать риск путешествия между Старым и Новым Светом. В гигантской темной утробе этого корабля я увидел лишь полдюжины своих людей и всего две вещи: на платформе груду золотых предметов мне до пояса, по виду похожих на инкские, и перед нею окровавленную женщину, сжимавшую в одной руке шпагу, а в другой пистолет.

Вспоминая этот миг, я понимаю, что в трюме было мало света, и все же в этом полумраке я видел её ясно, как при свете дня. Она была на полголовы выше меня, а я довольно высок ростом. Её кожа была цвета молочного шоколада, а волосы – всего на полтона темнее. Она была одета в мужские брюки и парчовый жакет, достойный любого придворного джентльмена, однако подогнанный по её фигуре. Глаза женщины сверкали золотом, как львиная грива, и львиная решительность была в её лице.

Я сразу заметил, что она тяжело ранена. Однако она заслоняла сокровище своим телом и не собиралась сдавать позицию. Стоило мне сделать шаг, как она направила пистолет прямо мне в лоб, и не было сомнения, что неосторожное движение будет стоить мне жизни. Мистер Дэрроу склонился над одним из членов экипажа, который рукой зажимал рану на плече.

– Что это? – спросил я ее.

– Моя собственность, – сказала женщина. – То, что вы видите, принадлежит мне, и вы не получите это, пока не убьете меня так же, как вы убили моих людей.

– Я никого не убивал, – сказал я и был вынужден поправить себя, – по крайней мере, на этом корабле. Я капитан Александр Лоутон.

– Лоутон? – переспросила она, и тень узнавания пробежала по её лицу. – Тот самый, который выступил против губернатора Смита?

– И потерпел поражение, – усмехнулся я. – Да, это был я.

– Тогда Господь послал вас в ответ на мои молитвы, – сказала она. – Вы должны помочь мне вернуться на мой корабль.

Дарроу бросил взгляд в мою сторону, и я угадал его мысль. Безусловно, она ослабела от ран и бредила, поскольку она просила вернуть её на корабль, где уже находилась.

– Опустите оружие, и я сделаю то, что в моих силах, – сказал я, но её пистолет не дрогнул.

– Дайте мне ваше слово чести.

Ваше Величество, мне сложно подобрать слова, чтобы описать чувства, охватившие меня. Она была одна против всех нас, и все же не умоляла, а требовала. Многие годы мое честное слово стоило меньше, чем воздух, но она настаивала на нем, как будто оно было бесценно.

– Я не могу дать вам то, чего не имею, – сказал я, – но я обещаю, что вам не причинят вреда.

Ее лицо стало серьезным. Она опустила пистолет и, будто в продолжение этого движения, рухнула на палубу. Я едва успел упасть на колени, чтобы смягчить её падение.

– Картер ранен, – сказал мистер Дэрроу. – Он пытался разлучить дамочку с её золотом.

– Это казалось естественным, – сказал юноша.

– Как ты, выживешь? – спросил я его, поднимая на руки женщину, которая все еще была без сознания.

– Может – да, может – нет, – сказал Картер. – В любом случае я больше не встану ей поперек дороги.

Я оставил мистера Дэрроу на горящем корабле и перенес женщину, имя которой по-прежнему было для меня тайной, обратно на «Доминика», где передал её заботам доктора Коха. Вашему Величеству, возможно, известна сомнительная репутация доктора. Я не могу сказать, что репутация эта незаслуженна, – я путешествую в сомнительной компании. Однако, когда я появился на пороге его каюты с незнакомкой на руках, доктор Кох, верный клятве Гиппократа, принялся заботиться о ней, как собака о раненом щенке. Он попросил меня дать ему осмотреть её раны и обещал послать за мной, как только она придет в сознание. Он не сдержал это обещание, но, с учетом последующих обстоятельств, я не виню его в этом.

Вернувшись на палубу, я услышал бесстрастный голос Дэрроу, который обсуждал сокровище, найденное нами на «Варгуде». Золото сверкало в солнечном свете небывалой красотой, равной которой я не видел доселе. Металл казался живым. Я видел много удивительных сокровищ, но в тот момент я почувствовал, что лежащие передо мной богатства затмевают их.

Я набрал в легкие воздуха, чтобы отдать приказ о переносе золота в трюм, как вдруг крик «Накохабе!» вновь прервал нашу работу. Я взял рупор и позвал Квохога. Я понял половину его слов: «Линь, катн. Гхана» – это был линейный корабль, и к тому же он шёл под флагом моего старого врага – губернатора Смита. Вторая же часть его ответа – «дёт чуищ» – стала понятна мне позже. Мой бравый вперёдсмотрящий хотел сказать: «Он везёт чудовищ». Я тут же отдал команде сигнал, и они принялись за дело. Сходни между нашим кораблем и «Варгудом» были убраны, канаты обрезаны, а наши паруса спешно подняты.

Смею полагать, что Ваше Величество не имели возможности провести несколько лет на корабле в окружении бессменной команды. В таком случае вам неведомо взаимопонимание, возникающее между людьми, которые провели долгие дни в море. Не примите мои слова за бахвальство – воистину, моя команда видится мне сторуким существом, управляемым единой волей и разумом. Менее пяти минут потребовалось нам, чтобы отплыть от «Варгуда». Малая осадка «Святого Доминика», высокая мачта и опыт нашего рулевого мистера Коплера помогали нам избежать многих столкновений. Однако, когда я бросил взгляд на корабль губернатора, то увидел, что тот быстро приближается к нам. Ветер был слаб, и я был уверен, что корабль губернатора скоро потеряет течение, несущее его с такой удивительной скоростью, и мы сможем уйти от преследования.

Я ошибался.

В течение следующего часа стало ясно, что расстояние между нами и кораблем губернатора начало сокращаться. В подзорную трубу я видел, как нос его корабля разрезает волны, будто им управляет невидимая сила. Я также разглядел мундиры колониальных гвардейцев. Но было там что-то еще, настолько удивительное, что сначала я не поверил своим глазам. На палубе возвышалась огромная статуя, больше всего напоминавшая уродливого паука, однако это было нечто иное. Я разглядел на снастях еще одного – он двигался с быстротой и уверенностью живого существа. Они напомнили мне о странных объектах на борту «Варгуда», которые я принял за ноги крабов. Как бы невероятно это ни звучало, эти чудовища, будто сошедшие со страниц Откровения Иоанна Богослова, были живыми. Более того, одно из этих созданий погибло, прежде чем обреченный «Варгуд» смог уйти от преследования, и теперь корабль губернатора с двумя монстрами и солдатами колониальной гвардии на борту гнался за мной, чтобы завершить начатое. У них было больше орудий. Их солдаты были вооружены мушкетами. Губернатор Смит, по всей видимости, заключил союз с силами Ада. На борту «Доминика» не было паники, не слышались и слова молитвы. Мы плыли вперед в молчаливой сосредоточенности, гонимые страхом, ибо у нас не было сомнений, что мы погибнем, если противник настигнет нас.

Корабль губернатора полностью поглотил мое внимание, отчего я не заметил, как наша гостья взошла на палубу. До меня донесся запах крови и цветов магнолии. Я опустил подзорную трубу и увидел её подле себя. Доктор Кох перебинтовал её раны и привязал её левую руку к телу, но она стояла с уверенностью здорового человека. Когда она заговорила, её голос был тверд.

– Где мы?

Я в общих чертах объяснил ей наше местонахождение, и она настояла на том, чтобы увидеть лоции. Её золотые глаза пробежались по моим картам Карибского моря. Смуглый палец указал на место совсем неподалеку.

– Ведите корабль сюда, – сказала она.

– Если мы повернем, они перехватят нас.

– Если мы продолжим плыть, не меняя направления, они точно догонят нас. И ничто нас не спасёт.

– Именно туда вы и плыли, когда они атаковали вас? – спросил я.

– Да, – сказала она, – и сейчас это наша единственная надежда.

Признаюсь, я колебался. Несколько часов назад эта женщина просила меня вернуть её на корабль, на котором она стояла. Я нес её бесчувственное тело на руках. У меня не было оснований полагать, что она в своем уме, или доверять ей, даже если она не безумна. Она почувствовала мое сомнение и повернулась ко мне. В полутьме трюма, с чертами, искаженными болью, она была красива. Теперь, в свете карибского солнца, её красоте не было равных. Меня охватила счастливая бесшабашность, и я широко улыбнулся, как не улыбался много лет.

– Мистер Коплер, – крикнул я. – Право руля!

Войдя в поворот, судно застонало под тяжестью волн и ветра. Корабль губернатора также изменил курс, постепенно приближаясь к нам. Теперь я мог прочитать имя на его борту. «Афродита» явно нагоняла нас, я уже видел облачка дыма после каждого мушкетного выстрела. Огромные паукообразные существа ползали по реям и мачтам корабля, издавая звуки, напоминавшие птичий клёкот. Хотя корабль все еще не поравнялся с нами, я видел, что там открывают орудийные порты. Скоро нам не удастся более избегать битвы, и тогда разразится сражение.

Внимание женщины, стоявшей рядом со мной, было приковано вовсе не к надвигающейся угрозе, а к ничем не приметным прозрачным водам впереди. Вашему Величеству, я полагаю, не доводилось путешествовать по Карибскому морю. Однако, как опытный моряк, я хочу заверить вас, что ни одно море в Европе, даже Средиземное, не может сравниться с кристальной прозрачностью Карибского моря. Если привыкнуть к отражению неба в воде, создается ощущение, что вы плывете по воздуху. Я смотрел вместе с ней на пёстро-зеленое морское дно, которое было намного ближе, чем я ожидал, как вдруг она испустила радостный крик. То, что я принимал за обычное морское дно, пришло в движение, медленно приближаясь к нам. Море бурлило, и я услышал крики страха, несущиеся с «Афродиты». Четыре огромные изогнутые стены поднялись из воды, доставая, казалось, до самого неба. Затем они сомкнулись над нами, будто Посейдон сжал нас в своей ладони.

Вокруг нас грохотал рев, громче которого я не слышал в своей жизни. Я почувствовал ужасную тяжесть, как будто сверхъестественное существо сдавило каждую частицу моего тела. В полумраке я увидел, как членов моего экипажа медленно прижимает к палубе, и услышал, как корабль стонет под неимоверной тяжестью. Я ожидал увидеть волны у самых перил, но удивительная тяжесть не оказала воздействия на плавучесть корабля.

Женщина упала на палубу, придавленная той же ужасной силой. На её лице было выражение триумфа, и это последнее, что я увидел, прежде чем провалился в беспамятство.

Ваше Величество, между мирами существует проход шире любого земного океана. Его черную пустоту оживляет лишь свет незаходящего солнца и миллиардов сверкающих звезд. Корабли, рассекающие это пространство, больше левиафанов, бороздящих земные моря. Как мне описать великолепие судна, на котором я очутился? Как рассказать об изяществе его очертаний, об удивительной силе, которую оно излучает? Представьте, что вы вошли в неф собора Святого Петра, где вместо камня каждая арка высечена из живого кристалла, сверкающего ультрамарином, как крылья удивительной бабочки. Бедный «Святой Доминик», который был домом для меня и моей команды столько лет, валялся на боку, как игрушка, забытая у ручья, а звезды за окном горели немигающим светом, какого вы никогда не видели на Земле.

Насколько красива была обреченная «Серкерия» – корабль, на котором мы оказались, – настолько уродливыми были корабли её преследователей. Насекомоподобные монстры роились в необъятной пустоте, как тысяча грязных когтей одной дьявольской руки. Их панцири освещались изнутри серными парами. Из их корпусов торчали зубчатые клешни, прикосновение которых отравляет раны. На одном из этих кораблей, Ваше Величество, находился достопочтенный губернатор Смит вместе с дьявольскими хозяевами этих машин.

Но я забегаю вперед, ибо ничего из этого не было известно мне, когда я лежал в беспамятстве. А пришел я в себя от звука незнакомого голоса.

– Капитан, – сказал незнакомец, – пожалуйста, очнитесь!

Как известно Вашему Величеству, ничто не может привести человека в чувство быстрее, чем осознание, что люди, вверенные его командованию, могут находиться под угрозой. Я привел себя в чувство с неимоверным трудом, ибо до этого пребывал в глубоком беспамятстве. Но, когда я умудрился открыть слипавшиеся глаза, меня ожидало два сюрприза. Первым был человек, который обратился ко мне. Стоя на коленях, он был выше, чем я, если бы я встал в полный рост. Его тело было покрыто мягкой, рыжеватой шерсткой. Склонившееся надо мной доброе лицо, искаженное беспокойством, принадлежало кроткой на вид и удивительно пушистой жабе.

Вторым сюрпризом оказалось то, что он обращался не ко мне.

– Какова ситуация, Лаан? – спросила женщина. Её голос нельзя было назвать слабым. Он звучал, как голос сильного человека, который несколько приглушила болезнь или который только что пробудился ото сна.

– Мы обнаружили сплав, доставленный вами, капитан, – сказал человек-жаба, – но иккеанский флот преследует нас. А наш экипаж?..

– Его больше нет, – сказала женщина, поднимаясь на ноги. – Нас атаковали на море, и только я осталась в живых. Лишь удача и помощь этих людей спасли меня.

Жабообразный человек издал печальный горловой звук, оглядывая нашу несчастную команду. Мы выглядели неважно даже для банды головорезов. Юный Картер и Квохог валялись на кристальной палубе, как будто в глубоком сне. Коплер поднялся на колени и таращился в удивлении на огромное сооружение, в котором мы оказались. Доктор Кох суетился вокруг членов экипажа, не замечая ничего вокруг в стремлении поскорее позаботиться о них. Я сидел без движения, пораженный удивительной и ужасной судьбой, выпавшей на нашу долю. Когда женщина поднялась на ноги, я тоже встал, более из остатка чувства приличия, чем по своей воле. Лишь на мистера Дэрроу наше удивительное окружение не оказало никакого эффекта. Со спокойствием адвоката, выступающего в суде, он обратился к женщине:

– Примите мои извинения, – сказал он. – Сплав, о котором вы говорили, – вы имели в виду золото инков?

Женщина и человек-жаба обернулись. На его лице было написано удивление, она же, казалось, нашла вопрос забавным.

– Вы правы, – сказала она. – Это не золото, а редкий сплав, формирующийся в вулканических породах некоторых миров.

– Видишь, – сказал мистер Дэрроу, повернувшись к Картеру, который только что пришел в сознание, – я же говорил тебе, что металл слишком легкий. Настоящее золото весило бы куда больше.

– Вы очень умны, сэр, – ответил Картер. – Как вы полагаете, мы уже на том свете?

– Пока еще нет, – сказала женщина, которая управляла этим странным судном. – Но мы окажемся там очень скоро. Без экипажа «Серкерия» не сможет оторваться от погони.

– Мадам, – сказал я, – я вижу, что я недооценивал как вас, так и тяжесть вашего положения. Мне и моим людям неизвестно, как управлять судном, подобным вашему, однако мы вместе провели много лет в плаваниях, и я прошу вас не сбрасывать со счетов наш опыт.

Наши глаза встретились, и я физически ощутил её сомнения.

– Вы предлагаете, чтобы я поручила вам управление моим кораблем?

– Капитан, – сказал человек-жаба, – у нас нет выбора.

Представьте, Ваше Величество, что мы поменялись с ней местами. Что, если бы я оказался на борту «Святого Доминика» без моего экипажа? Смог бы я доверить штурвал кроткому Лаану, даже если бы мы оказались зажаты между зубьями кораллового рифа и вражескими пушками? Между капитаном и его кораблем существует тесная связь. Доверить судно незнакомцу означает совершить прыжок в неизвестность. И, хотя мы оба знали, что это должно случиться, я видел нерешительность в её глазах.

– Лаан, – сказала она. – Расставь экипаж по позициям и разъясни им их обязанности, насколько будет в твоих силах. Капитан Лоутон, пройдите со мной в капитанскую рубку.

– Вы берете меня в заложники, чтобы обеспечить повиновение моих людей?

– Если вам будет угодно, – сказала она. И, Ваше Величество, я проследовал за ней.

Пока мы шли по широким коридорам корабля, Карина Миер – таково было имя моей спутницы – постаралась ввести меня в курс дела, и я, в свою очередь, попробую вкратце передать её рассказ. Планета, которую мы называем Марс, когда-то была домом процветающей и многочисленной цивилизации. В горах и долинах возвышались города из живого кристалла, между которыми по каналам текла чистейшая вода. Семь рас жили вместе – то в мире, то враждуя между собой, как и народы на нашей планете. Она рассказала мне, как в детстве всматривалась в темное ночное небо, чтобы увидеть светящуюся точку, которой была для нее Земля. Этот образ глубоко тронул меня. Те города теперь лежат в руинах, и по каналам не течет вода. Иккеанская раса, по причинам, известным только их насекомоподобным старейшинам, начала войну против остальных шести рас. Мягкокожие манайи, мудрые и кроткие сориды (к которым принадлежал Лаан), лучезарные имеску, огромные и тяжелые норийцы, акреоны с их механическими телами и наши родственники, люди, были вытеснены с поверхности планеты в глубокие пещеры, куда иккеанцы не решались последовать за ними. Шесть покоренных рас жили во тьме и отчаянии, пока брат Карины, Герметон, не открыл во время своих алхимических изысканий редкий сплав, способный вырабатывать огромную массу энергии. Новые солярные двигатели, которые он разработал, могли остановить иккеанцев, если сплав будет доставлен на Марс в достаточном количестве.

Покоренные расы отправили посланника на богатые просторы Земли, чтобы добыть из пылающего ядра нашей планеты сплав, который мог принести им свободу. Они опасались быть обнаруженными, ибо в то время как силы их велики, их положение ввиду иккеанской угрозы очень непрочно. Союз между Землей и иккеанцами однозначно принес бы гибель всем шести расам. Их опасения, как вы увидите далее, были оправданны.

Однако в то время, как я шел по широким коридорам «Серкерии», я чувствовал силу, заключенную в этом корабле. С одним таким кораблем я мог бы стать императором всей Европы. Ни один флот не смог бы противостоять мне. Ни одна армия не смогла бы остановить меня. Я бы без труда подчинил своей воле самые могущественные города. Представьте же, какова должна быть сила тех, кто покорил создателей этого гиганта. Я благодарю Бога, что иккеанцы не обратили еще свой взор на Англию. Однако я вновь забегаю вперед.

Моя команда споро работала на своих новых постах. Опытные моряки знают механику лучше любых профессоров. К тому же Лаан и оставшиеся в живых члены экипажа «Серкерии» сделали все, что в их силах, чтобы быстрее обучить моих людей, в то время как мы неслись сквозь бескрайнюю тьму, стремясь избегнуть огромной опасности. Часы превратились в дни, дни – в недели. Иккеанские корабли всячески стремились заманить нас в ловушку, обогнать или сбить наш корабль с пути. Мы спали когда придется и работали не покладая рук. Чувство товарищества и оптимизм помогали нам бороться со страхом и усталостью. Мы были все ближе к Красной планете, и наши преследователи прибавили прыти. Какое-то время я верил, что мы успеем достичь цели. Однако на стороне противника была их численность и опыт. Они изнурили нас, ибо даже самый твердый камень можно сточить в пыль.

Даже когда нашим противникам удалось окружить нас, мы все еще внушали им страх. Нет ничего опаснее зверя, загнанного в угол. И вот тогда я вновь встретился с губернатором Смитом.

Ваше Величество, представьте меня стоящим в широкой рубке «Серкерии». Капитан Карина Миер хмуро смотрела на широкую панель, на которой выступали очертания нашего корабля и кораблей противника, будто сотканные из света ангельскими руками. В воздухе все еще стоял запах горелой плоти, как мрачное свидетельство отбитых атак. Кроткий Лаан и мистер Коплер стояли на своих постах рядом со мной. Каждый из них управлял половиной гигантского организма, которым стал наш объединенный экипаж. И вдруг мы вышли на связь. Как по волшебству, широкая кристальная панель передо мной поплыла кругами и, как магическое зеркало из сказок, отразила лицо губернатора Смита. Годы были милосердны к нему. Его волосы мышиного цвета были немного тронуты сединой на висках, а гладкое лицо свидетельствовало о многих роскошных пиршествах. Его улыбка была все так же любезна, как в те времена, когда я ошибочно считал его своим другом.

– Капитан Лоутон, – сказал губернатор, – я надеялся найти вас здесь.

– Здравствуйте, губернатор, – ответил я.

– Участь экипажа, взявшего вас в плен, решена. Карина Миер будет арестована моими союзниками. Она ответит за свои преступления. Речь идет лишь о том, как это произойдет. Вижу, что я не ошибся в моих подозрениях – капитан Миер принудила вас и ваших людей служить ей.

– Я не держу рабов, – сказала Карина Миер. – Это иккеанцы подчиняют других своей воле и делают их рабами.

– Как вам будет угодно, – продолжал губернатор. – У меня есть предложение, капитан Лоутон. Мои союзники предпочтут обойтись без крови при передаче арестантки и украденного ею имущества. Корабль не представляет для них интереса. Если вы и ваша команда изволите арестовать Карину Миер и предоставить доступ на борт нашим агентам, «Серкерия» станет вашим трофеем.

– Я не верю в вашу искренность, – сказал я.

– Напротив, – ответил губернатор. – Я даю вам честное слово. А, как мы оба знаем, я всегда держу свои обещания.

Это было правдой, Ваше Величество. При всем его истинно дьявольском коварстве, губернатор Смит ни разу не нарушил своего честного слова. Если он обещал мне могучий корабль, который мог путешествовать между мирами, в обмен на Карину Миер – значит, он будет моим. Я не сомневался в этом ни секунды.

Сомневался ли я в том, какой путь мне следует избрать? В конце концов, именно этого можно ожидать от человека с моей репутацией. На одной чаше весов была вероятность поражения, на другой – свобода и безграничная власть. Однако я не колебался ни минуты. Мой ответ был молниеносен. Я был груб, откровенен и, безусловно, крайне неразумен.

Иккеанский флот пошел на абордаж.

Непросто перебраться на корабль противника, висящий в бездне между мирами. Их корабль нагнал нас на предельной скорости. Он прогрыз корпус «Серкерии» и изрыгнул внутрь её залов и куполов массу своих воинов. Многие из них погибли в первый час битвы от рук моих людей и экипажа «Серкерии» сразу при высадке. Мы продолжали рубить врагов, поток которых не иссякал. Ваше Величество, это были гигантские создания. Но, несмотря на размер их паукообразных тел, они были чудовищно быстры. Орудия, прикрепленные к их ногам, стреляли лучами чистейшего света, который мог испепелить человека в секунду. Бок о бок с этими исчадиями ада сражалась колониальная гвардия. Забыв верность короне, они подчинялись лишь воле губернатора.

Мы сражались в залах и коридорах, в хранилищах лучистого топлива и в огромном восьмикамерном сердце корабля. Доктору Коху удалось ненадолго загнать их обратно на вражеский корабль при помощи ядовитого газа, который он изготовил вместе с манайским инженером по имени Октус Октатан. Квохог, юный Картер и мистер Дэрроу извлекли пушку из-под обломков «Святого Доминика». Выстрел превратил дюжину иккеанцев в желтое месиво и осколки панцирей. Могу сказать с гордостью, что мои люди – головорезы и мерзавцы – сражались с храбростью, достойной героев древности. Их пистолеты стреляли без передышки, их шпаги взлетали с такой скоростью, что казалось, будто стальная сеть удерживает иккеанских монстров. Но наша решительная оборона обернулась многими потерями, и нам приходилось отступать вновь и вновь. Ближе к концу битвы я сражался бок о бок с капитаном Миер. В одной руке я сжимал свою саблю, в другой – орудие из стекла и стали, стрелявшее изумрудным светом. Я как сейчас помню, как мы стояли спина к спине, удерживая нашу позицию. На секунду дымный смрад смерти развеялся, и до меня донесся запах магнолии. Я надеюсь, что в мой смертный час угасающий разум вновь воскресит этот миг.

Разумеется, противник одержал верх. Благодаря нашим усилиям они потерпели значительные потери, но численность была на их стороне. Они повалили меня на землю, связали по рукам и ногам и бесцеремонно отволокли в тюремную камеру вместе с остальными. Там они оставили нас – почти сотню из нашего объединенного экипажа. Примерно четверть моих людей погибла, и их тела были свалены у стены вместе с телами соратников Карины. Я знал их сокровенные мечты, их судьба была связана с моей. Многие из них не были хорошими людьми. Их нельзя было назвать добрыми, милосердными или дружелюбными, но это была моя команда, и они были теперь мертвы. Капитан Миер лежала, связанная, подле меня. На плече её зияла рана, и губа была рассечена вражеским клинком. Я позвал мистера Дэрроу и мистера Коплера и испытал облегчение, услышав их голоса.

– Вам стоило принять его предложение, – сказала Карина Миер.

Картер спросил:

– Что еще за предложение?

Но я не ответил ему.

– Когда вы сдались мне на борту «Варгуда», я обещал, что вам не причинят вреда, – сказал я. – Уверен, что это планы губернатора на ваш счёт были иными. У меня не было выбора.

Она повернулась ко мне настолько, насколько позволяло её положение. В её улыбке были грусть и удивление, восторг и отчаяние.

– А если бы вы не дали мне обещание? – спросила она. – Что, если бы вы не были связаны словом вашей запятнанной чести, – предали вы бы меня тогда?

Я долго не отвечал ей. Тогда я лишь подспудно догадывался, с какой проницательностью этой удивительной женщине удалось превратить меня в нового человека. Юный Картер пробормотал: «Если нам было сделано предложение, неплохо было бы услышать условия», но доктор Кох заставил его замолчать. Со вздохом я признался:

– Я не предал бы вас. Как бы мне ни хотелось спасти жизнь себе и своим людям, я не предал бы никого в руки губернатора Смита и его новых союзников.

– Значит, хотя вы и бесчестный человек, что-то все же удерживает вас, – сказала она. – Честь – это бремя, от которого можно отказаться или переложить на чужие плечи. Но невозможно отказаться от порядочности.

Что я могу сказать, Ваше Величество? В тот день было ранено не только мое тело, но и моя душа. Я сражался против гигантских паукообразных чудовищ и простился с людьми, которые стали моей семьей. Не удивительно ли, что капитан Лоутон, гроза Карибского моря, был уничтожен этими кроткими словами? Я лежал в переполненной камере, устремив глаза к небу, и первый раз в жизни размышлял о том, что потеря чести не всегда пагубна для человеческой души. Все мои юные годы я так пестовал и защищал свою честь, что она стала моей слабостью. Я гордился своим честным именем, и губернатор Смит использовал это, чтобы уничтожить меня. Все годы, проведенные мною в плаваниях, когда я щеголял верностью закону, разом были низведены в ничто. И вдруг я слышу такое – могли ли её слова обрадовать меня? Испытал ли я душевное перерождение, пролились ли на меня лучи небесной благодати? Этого не случилось. Напротив, её слова жгли меня. Подобно Ахиллесу, я скрыто предался гневу, когда Карина с нежным укором предположила, что выбор был недостоин меня.

– Мадам, – сказал я, – ваш оптимизм неуместен.

В худшие моменты моей жизни, Ваше Величество, передо мной предстает удивление в её глазах и боль, которую Карине причинила резкость моих слов. Я думаю, что она продолжила бы разговор и попыталась заставить меня объясниться, но я повернулся к ней спиной и остался наедине со своими мыслями.

Я провел так некоторое время, в обиде на нее за мою уязвленную мужскую гордость и кляня тот день, когда я ступил на борт «Варгуда ван Хаарлем». Я не стал бы передавать вам все это, если бы помянутый разговор не вызвал к жизни события, которые побудили меня написать это письмо. Даже несмотря на это, я хотел опустить его в своем рассказе. Однако, какие бы грехи ни лежали на моей душе, меня нельзя упрекнуть в неискренности.

– Капитан Лоутон, сэр? – обратился ко мне мистер Коплер. Его голос вернул меня к действительности. Я был удивлен, обнаружив, что у меня в глазах стояли слезы. Я кашлянул и поспешил отереть их о плечо.

– Мистер Коплер, – сказал я, – вам удалось освободить руки?

– Да, сэр.

– Вы выиграли в этот раз, – проворчал мистер Дэрроу. – Сэр, у меня свело большой палец, а иначе я бы быстрее него высвободил бы руки.

– Будем надеяться, что нам больше не придется состязаться в этом умении в ближайшем будущем, – сказал я. – А сейчас нам надо торопиться. Надо отбить корабль.

Одно дело – взять вражеский корабль на абордаж, другое – отвоевать собственный, выбравшись из корабельной тюрьмы. В первом случае обе стороны вооружены и всем известно о начале боя. Во втором случае только одна сторона вооружена, но на другой стороне есть эффект неожиданности. Я предпочитаю открытый бой не потому, что я презираю уловки, – я больше уверен в силе оружия, чем в своей удаче. Как только противник пробьет тревогу, баланс сил восстанавливается, и чаще всего не в пользу беглецов. Мы легко одолели первых стражников, встретившихся на нашем пути, – иккеанское паукообразное чудовище и двух гвардейцев. Взяв их оружие, мы продолжили продвижение по захваченному кораблю. Корабельная тюрьма находилась ближе к корме, далеко от рубки, но неподалеку как от грузового отсека, где хранилось драгоценное золото инков, так от огромных двигателей, которые служили мачтой, парусами и рулём «Серкерии». У нас было мало времени, поэтому мы разделились: капитан Карина Миер двинулась со своим отрядом в сторону грузового отсека, я же решил захватить контроль над машинным. Вы можете подумать, что было бы естественным взять своих людей. Однако в действительности каждый отряд состоял наполовину из экипажа «Серкерии» и наполовину из команды «Святого Доминика».

Хотел бы я сказать, что атака машинного отсека прошла без помех. Однако дюжина гигантских механизмов, каждый из которых был величиной с каравеллу, были полны извилистых проходов и тупиков, так что нас ожидал жаркий бой. Несколько раз я был отрезан от моих людей, сражаясь врукопашную с черными существами, похожими на огромных червей, которых иккеанцы держали на своих кораблях в качестве рабов. Потом я ещё долго не знал, откуда берутся эти существа, – хотел бы я не знать этого и поныне! Во время схватки кто-то поднял тревогу, и мы лишились нашего преимущества.

Когда мы встретились с Кариной Миер, возле которой парила в воздухе тележка с драгоценным сплавом, иккеанские солдаты уже спешили к нам. Доктор Кох и Октус Октатан, объединив свою изобретательность, сумели забаррикадировать проходы, ведущие к двигателям. Однако этим они перекрыли нам пути к отступлению. Я не видел выхода, но старался не выдать своего отчаяния. Я обошел линию обороны, подбадривая людей. Всё оружие, которое нам удалось захватить, было направлено в сторону суженных коридоров, и скоро мы услышали людские голоса, клекот паукообразных монстров и, наконец, скрежет орудий, пробивающих новый проход.

Когда я вернулся, чтобы сообщить эти новости Карине Миер, она стояла возле светящейся карты, подобной той, что я видел в капитанской рубке. В прошлый раз она показывала яркую точку «Серкерии», окруженную красноватым свечением кораблей противника. Теперь на ней был виден только наш корабль, облепленный вражескими машинами, наподобие кошки, вылезшей из репейника. Внизу, под кораблем, виднелась изогнутая поверхность Марса.

– Мы в ловушке. Враг скоро будет здесь, – сказал я.

– Все иккеанские корабли состыковались с «Серкерией», – сказала она.

– Мне жаль это слышать, – ответил я.

– Это еще может сыграть в нашу пользу, – сказала она, протянув руку в сплетение лучей, чтобы показать мне точку на поверхности планеты, которую я не заметил раньше. Серое пятнышко на красной поверхности казалось меньше, чем ноготок на пальце ребенка. – Это Дворец Подземного мира, наша крепость. Там находится проход в пещеры, в которых живет мой народ. Там меня ждет мой брат, и я должна доставить туда сплав, если я хочу увидеть мой народ свободным.

– Карина, – сказал я, ибо я уже не стеснялся обращаться к ней по имени, – не понимаю, как это возможно, разве только если мы пробурим дыру в корабле и сбросим сплав.

Выражение её удивительного лица было одновременно безмятежно и безрассудно.

– Мы доставим его лично, – сказала она.

Оплачем же, Ваше Величество, судьбу несчастной «Серкерии». Ни в небе, ни на море не найдете вы лучшего корабля, и мы, теснимые врагами, в отчаянии форсировали её двигатели и ринулись прямо к планете. Когда иккеанцы осознали наши намерения, было уже слишком поздно. Корабли-паразиты попытались отсоединиться от нас, но скорость и огненный хвост позади нас разметали их в клочья. Оставшиеся корабли, все еще пришвартованные к «Серкерии», разбились о скалистый лик планеты, когда мы дали задний ход и наша скорость наконец уменьшилась со смертельной до ужасающей.

«Серкерия» гибла на наших глазах. Кристальные пластины раскалывались на куски, в то время как корабль продолжало трясти от грубой посадки. Один из огромных моторов оторвался от креплений и пронесся перед нами, прежде чем взорваться в фиолетовом небе. Бивший мне в лицо ветер пах раскаленным металлом и кровью. Я взял Карину за руку, когда огромный корабль в последний раз поднял нос к двойной луне и застыл – обессиленный и уничтоженный, как благородный бык, павший под ударом матадора. Где-то среди ярко-синих осколков и искореженного металла лежал остов «Святого Доминика». Насколько мне известно, они и поныне там, наши два корабля, связанные совместной жертвой, как муж и жена, лежащие в одной могиле, на поле, усыпанном телами врагов.

Едва держась на ногах, я выкарабкался на широкие красные дюны планеты. Мы упали неподалеку от одного из огромных разрушенных городов. Шпили и башни все еще тянулись к небу, и на их верхушках играл свет молний. Гигантский канал, шире любой реки, кроме разве что величественной Амазонки, вел на юг. В нем низко стояла тяжелая, темная вода. Карина Миер положила руку мне на плечо.

– Клянусь, что однажды этот город вновь расцветет, – сказала она.

Мы начали лихорадочные приготовления к последней части нашего пути. Половина команды удерживала импровизированные баррикады, защищая нас с помощью марсианских лучевых пистолетов и старых верных клинков от иккеанских воинов, уцелевших после крушения. Остальные члены экипажа собрали драгоценный сплав инков, разметанный по кораблю, и подготовили воздушную платформу, на которой он находился ранее. Один из углов поврежденного механизма волочился по песку при движении. Доктор Кох осматривал раненых, Лаан говорил прощальные слова над телами погибших. Когда восходящее солнце осветило руины марсианского города, мы привязали веревки к кренящейся набок платформе и, до предела напрягая мышцы, потащили нашу ношу в сторону горизонта. Невыносимо странно дышать воздухом, который не вдыхал ни один человек на земле, ощущать необыкновенную легкость собственного тела, ступать по шероховатой почве другого мира. Наши странствия занесли нас дальше, чем любого подданного Вашего Величества, дальше даже, чем моего тезку, великого македонца. Мы пронеслись сквозь пустоту меж звезд, движимые силами выше нашего понимания. И все же успех нашей миссии зависел от силы крепких английских спин и от готовности людей, похожих не более, чем оса похожа на бабуина, к совместному труду. Наша цель, Дворец Подземного мира, возвышалась в отдалении – серая громада, озаренная призрачными огнями святого Эльма.

Никакими словами не могу я описать отчаянное напряжение тех часов. Веревка вгрызалась в руки и натирала плечи, когда я тянул груз бок о бок с моими людьми. Даже мозолистые ладони, привыкшие к суровой жизни моряка, не были готовы к этому испытанию. Тело дрожало от натуги, все внутренние скрепы и сухожилия скрипели и трещали, как остов корабля. Иккеанцы атаковали вновь и вновь. Огромные пауки двигались по поверхности своей родной планеты с быстротой, делавшей их облик еще более чудовищным. Вновь и вновь наша смешанная команда отбивала их атаки. Желтый гной капал с лезвий сабель, и наши раны кровоточили, отмечая кровавыми следами наш путь по пескам. До самой смерти я буду с гордостью вспоминать, как, объединенный единой волей, наш отряд продвигался сквозь окровавленные дюны.

Мы преодолели половину пути, когда в воздухе появились разведчики противника.

Солнце Марса не похоже на знакомое нам светило, озаряющее Лондон и Вестминстер, – от его поверхности исходят широкие радужные лучи, отражающиеся в лиловом марсианском небе. Представьте себе пустые хрустальные своды некогда гордых городов, опустошенные войной и штормами; огромную умирающую реку, медленную, как кровь в жилах старика; окровавленную и отчаявшуюся команду, чья единственная надежда на спасение покоится на сломанной платформе, распластанной на песке, как подраненный мотылек. В разреженном воздухе стоял запах металла и пороха. Солнце горело тропическим полуденным жаром. Представьте себе, что вы слышите знакомый крик Квохога – «Ым» – дым на горизонте. Облако гигантских стрекоз – каждая была длиной с человеческую руку – поднялось с востока, как дым от гигантского пожара, и быстро распространилось по небу. Завидев их, Карина Миер вскрикнула, и я увидел, как краска отлила от её лица.

– Нам нужно торопиться, – сказала она. – Центральный рой обнаружил нас. Если мы не успеем скрыться под землей, когда к ним придет подкрепление, наша участь будет решена.

– Должен сказать, – заметил мистер Дэрроу между двумя тяжкими вздохами, – что эти твари начинают действовать мне на нервы.

Юный Картер рассмеялся, на что мистер Дэрроу уныло ответил:

– Я делаю все, что могу, для поддержания бодрости духа.

С этими словами мы налегли на веревки с утроенными усилиями. Время перестало существовать: только агония усилий и далекий Дворец занимали наш утомленный разум.

По мере приближения к нашей цели пейзаж изменился. Пустыня уступила место низкому фиолетовому кустарнику. Маленькие бесстрашные ящерицы сновали у нас под ногами. Гудящий рой вражеских разведчиков застилал солнце, и в его тени мы продолжали тащить свою ношу. Каменистые овраги чередовались с песчаными равнинами. Мы не знали, когда нас настигнут войска противника. Хотя силы начали покидать нас, мы продолжали движение. То, что когда-то казалось нам подарком, достойным короля, теперь превратилось в тяжкое бремя, высасывавшее из нас надежду. Единственным преимуществом, которое я мог отметить в своем состоянии, было то, что иккеанцы атаковали все реже и реже по мере отдаления от «Серкерии», и члены экипажа, отражавшие атаки, смогли подменить нас. Я и сам позволил себе несколько минут отдыха. Я натер грудь и руки до крови, и теперь их обжигал пот. И все же, несмотря на все затруднения, я видел, что наша цель близка. Дворец Подземного мира возвышался над нами. Он больше всего напоминал гигантский собор, и стены его лучились внутренней мощью. Мистер Коплер шагал вдоль длинного ряда людей, вынуждая их работать не щадя сил, и выражение величайшего напряжения на их лицах чуть было не заставило меня подменить одного из менее уставших членов команды, чтобы вновь включиться в этот изнуряющий труд. Наша задача была сравнима с проклятием Сизифа, однако на нашей стороне была надежда, упорство и любовь товарищей, будь они с Кариб, из Англии или с Марса. Перед лицом надвигающейся гибели эта разница почти исчезла.

Карина Миер возникла возле меня. Я не могу выразиться иначе, так как в моем полуобморочном состоянии я не заметил её приближения – она просто оказалась рядом со мной. Я увидел длинную рану на её шее и яркие пятна ожогов на костяшках обеих рук, но она переносила боль без жалоб.

– Капитан Лоутон, – сказала она, – могу я поговорить с вами?

– Разумеется, – ответил я, повернувшись к ней. Я уже знал, что станет темой нашего разговора. Мы немного отошли от нашей объединенной команды и ступили под голубую тень широкого утеса.

– Мы не успеем достигнуть цели прежде, чем враги настигнут нас, – сказала она. – Когда разразится бой, мы не сможем нести эту тяжесть.

– Я подозревал это.

– Если вы и ваши люди пойдете вперед, – сказала она, – то сможете передать моему брату, что я жду подкрепления. Я, как и раньше, буду защищать золото от всех, кто осмелится покуситься на него.

Ее улыбка могла бы убедить любого мужчину в искренности её намерений, однако я разгадал ее. Крушение «Серкерии» не могло пройти незамеченным, как и атаки иккеанцев, преследовавших нас. То, что от наших союзников под землей так и не пришла помощь, могло означать только одно: нам некому помочь. Карина пыталась спасти меня и моих людей.

– Есть другой выход, – сказал я. – Позвольте мне открыть переговоры. Если губернатор Смит говорит от лица этих монстров, то, возможно, он сможет убедить их. Его честь не позволит ему отказаться.

– И что вы скажете ему и его владыкам? – спросила она.

Теперь пришла моя очередь улыбаться.

– То, что покажется мне уместным, – сказал я. На секунду я увидел недоверие в её глазах. В первый раз с тех пор, как я спас её с «Варгуда», я попросил, чтобы она полностью доверилась мне, и её сомнение было неудивительно.

Наши приготовления заняли немного времени, и когда они были завершены, я сделал белый флаг из обрывка рубашки доктора Коха и ветки странного, пружинистого, как резина, марсианского дерева.

Меньше чем через час губернатор Смит появился на равнине, которую я избрал местом нашего последнего противостояния. Карина Миер была рядом со мной, а наша объединенная команда, от которой теперь осталась только половина, стояла возле накрытой брезентом громады позади нас. Окровавленные веревки лежали подле нее на пыльной земле.

Они появились из глубины оврага, лежащего к востоку. Губернатора Смита сопровождали пять иккеанских пауков. Впервые за десять минувших лет я видел его перед собой воочию. Его черный бархатный жакет был покрыт марсианской пылью. Растрепанные волосы торчали во все стороны. На его лице играла все та же приятная полуулыбка, как в тот день, когда я имел несчастье в первый раз встать на его пути, но что-то странное было в его глазах. Признаюсь, что я не мог оценивать его беспристрастно, и все же я прошу Вас поверить мне в том, что признаки безумия трудно было не заметить.

– Доброе утро, капитан Лоутон, – сказал он. – Капитан Миер, погоня за вами доставила мне изрядное удовольствие. Я поздравляю вас с хорошо сыгранной партией и рад, что мы можем завершить это дело как цивилизованные люди.

– Это еще неизвестно, – сказал я. – Мы пока не обсудили наши условия.

– Условия? Капитан Лоутон, вы очаровательны. Вот мои условия: вы и ваши соратники сложите оружие, или, клянусь Богом, вы больше не встретите рассвет ни на одной из планет.

– Вы клянетесь Богом, – фыркнул я. – Вы, вставший на сторону дьявола.

– Вернее будет сказать, – ответил он с насмешливой улыбкой, – что я встал на сторону победителей. Я здесь в качестве посла, если вам угодно, хотя это и неофициальный титул. Очень скоро иккеанцы будут править обоими мирами, и их друзья будут править вместе с ними.

Смех, которым встретила его слова Карина Миер, мог служить эталоном презрения.

– Ваши условия неприемлемы, – сказал я. – Преимущество на вашей стороне, как и прежде, и все же вы потерпели поражение. Я настаиваю на том, чтобы вы гарантировали, что нам не причинят вреда.

Иккеанец, стоявший справа от губернатора, издал чудовищный крик, пронзивший мои уши, словно нож. Я видел, что этот звук заставил губернатора вздрогнуть так же, как и меня.

– Капитан Лоутон, я уже сделал вам предложение. Ваша помощь в обмен на «Серкерию».

Я кивнул. Позади меня юный Картер проговорил:

– О, так вот что он предлагал!

– Вы умны, – продолжил губернатор. – И я вижу, что поскупился. Наша ситуация изменилась, и я изменю свое предложение. Прикажите вашим людям бросить веревки и арестовать мятежных сподвижников капитана Миер. Я гарантирую ваше безопасное возвращение в родной мир и полное помилование. Я прослежу за восстановлением вашего доброго имени. Вашу честь не посмеет подвергнуть сомнению никто во всей империи. Я лично позабочусь об этом.

Я замер. Какой удивительный шанс! Какая прекрасная месть – не кто иной, как губернатор Смит, послужит восстановлению моего имени. Я мог вернуться в общество. Меня снова будут считать человеком чести. Я чувствовал себя, как отвергнутый любовник, которому был обещан предмет его страсти. На секунду я вновь перенесся в благородные дома, где я был принят в молодости. Я вспомнил нежные глаза юной девушки, любившей меня до того, как я попал в опалу. Увидеть её вновь, коснуться её губ, вкус которых я почти забыл…

– Этого недостаточно, – сказал я. – Я требую признания, написанного вашей рукой при свидетелях, которые подтвердят его подлинность. Вы сознаетесь во всех уловках, к которым прибегли, чтобы уничтожить меня. Вы также помилуете всех моих людей. Готовы ли вы заплатить эту цену, губернатор?

Его глаза сузились, и изо рта вырвалось змеиное шипение. Я чувствовал на себе взгляд Карины Миер, но не подал вида. Наши люди стояли в полной тишине. Легкий ветерок взметал вихри пыли у нас из-под ног.

– По рукам, – наконец вымолвил он. – Даю вам честное слово, что я выполню свою часть сделки. Теперь выполните свою.

В этот момент, по воле провидения, из недр Дворца вырвалось зеленое пламя, озарив фиолетовое марсианское небо. Я услышал радостные крики команды и увидел облегчение на лице Карины.

– Сделка отменяется, – сказал я. – Жалкая, малодушная свинья! Вы думаете, что я боюсь вас? Я оседлал бурные воды океана. Я скрещивал сабли с людьми в тысячу раз лучше вас. Кто вы такой, чтобы принимать решение о моем помиловании?

– Что за…

– Этот огонь был сигналом от членов моего экипажа и людей капитана Миер о том, что они достигли Дворца Подземного мира. Пока вы теряли время, готовясь к переговорам и беседуя с нами, наши люди позаботились о том, чтобы сплав не попал в ваши руки.

Когда юный Картер и мистер Дэрроу откинули брезент, открыв взору губернатора груду грубых камней, он так широко разинул рот, что я заметил зиявший на месте удалённого зуба провал.

– Обманщик! – закричал губернатор и выхватил пистолет из-за пояса. В его глазах зажегся убийственный огонь. – Сэр, в вас не осталось ни грамма чести.

– Глупец, – сказала Карина, гордо подняв голову. – Если вы – человек чести, то сама ваша честь – жалкая бессмыслица.

Губернатор Смит направил пистолет в её сторону, целясь в лоб. Его палец на курке дрожал. Карина презрительно сощурилась, но в её лице не было страха.

– Поберегите свою детскую злость, – сказал я, делая шаг вперед, чтобы привлечь его внимание. – Вам не хватит на это воли. Вы – обманщик и трус, и все присутствующие знают, что это – святая правда. Принять помилование от вас – хуже, чем напиться мочи. Если вы – человек чести, то к черту честь. Вы – ничто. Вы. Не. Имеете. Значения.

И в этот момент, как я и надеялся, губернатор выстрелил в меня.

Был ли мой план плодом отчаяния в попытке принять на себя выстрел, предназначенный женщине, перед которой я преклонялся? Возможно, но он сработал. Удар был такой силы, будто меня лягнула лошадь, хотя я уверен, что Вашему Величеству не доводилось испытать такой неприятности. Я пошатнулся и упал, не в силах удержать равновесие. Полагаю, что губернатору Смиту хватило времени, чтобы понять, что бешенство сделало его уязвимым, хотя только Господь теперь сможет расспросить его об этом. Прежде чем он смог позвать на помощь своих дьявольских спутников, Карина Миер бросилась вперед и раздробила его трахею одним ударом локтя. Он пошатнулся – жалкое эхо моих поступков, как всегда.

Тут же разгорелась битва. Карина Миер и наши оставшиеся соратники атаковали иккеанских воинов. Однако на секунду я встретился с губернатором Смитом глазами. Кровь лилась из раны у меня в животе. Его лицо потемнело от усилия, когда он попытался сделать вдох. Затем он закатил глаза, его тело осело на марсианскую почву, и тут, как говорится, ему настал конец.

Когда и стычка подошла к концу, доктор Кох и Карина Миер тут же подбежали ко мне. Мы победили, но угроза все еще нависала над нами. Могучие силы иккеанцев приближались, и, несмотря на мои уговоры, оставить меня все отказались, хотя я был для них обузой. Мистер Дэрроу соорудил импровизированные носилки из лап поверженных иккеанцев, и затем…

О, Ваше Величество, столь многое последовало за этим. Поведать ли вам о битве у Дворца Подземного мира и о том, как юный Картер спас нас, забравшись на огромный иккеанский корабль с кинжалом в зубах, будто по реям? О судьбоносной встрече с Герметоном, братом Карины Миер, и о невиданном коварстве его плана по свержению иккеанцев? Хотите ли вы услышать об огромных пещерах, таящихся под поверхностью Марса, о таинственном и безумном эланском хоре, о смертоносных карликах из Ирен-Ка, о людях-ястребах с Ниса, о королевах-цветах с Венеры? Как Шахерезада, я мог бы услаждать ваш слух удивительными историями тысячу ночей. Но к чему это? Я собирался объяснить, какую роль я сыграл в смерти губернатора Смита, и сделал это.

Ваше Величество, не я убил губернатора, однако стал причиной его смерти. Я нарушил обычаи и презрел честь, отверг его предложение о помиловании и навлек на себя его гнев, защищая женщину и мир, к которому она принадлежит, незнакомые мне, но ставшие для меня бесценными. Я сделал это, зная, что мог погибнуть, и решился на этот риск, потому что есть вещи более важные, чем быть слугой чести. Я в этом убеждён. Хотя некогда был человеком чести.

Ваш покорный слуга,

Капитан Александр Огастес Лоутон, гражданин Марса

Мелинда М. Снодграсс

Писательница разнообразных дарований, Мелинда Снодграсс выступала в качестве редактора сценариев цикла «Звёздный путь: Следующее поколение» и была автором одной из лучших серий «Критерий человека» (TNG 2x09 «Measure of a Man») и ряда других. Она также работала над сценариями судебно-полицейских сериалов и была продюсером «Обоснованного сомнения» («Reasonable Doubts») и «Профайлера» («The Profiler»). Снодграсс выступает одним из создателей обширной межавторской серии «Дикие карты» в качестве редактора и автора, по которой она написала сценарий фильма для «Юниверсал пикчерз». Её перу принадлежат и несколько научно-фантастических романов – «На грани разумного» («The Edge of Reason») и «На грани уничтожения» («The Edge of Ruin»), недавно она завершила третий роман этой серии. Два других цикла писательницы трилогия «Circuit» и «Гамбит ферзя отменяется» («Queen’s Gambit Declined»). Под псевдонимом Филиппа Борникова вышли два детективных романа – «This Case Is Gonna Kill Me и Box Office Poison».

Помещённый в нашем сборнике рассказ показывает, что даже на Марсе семья может оказаться поддержкой и прибежищем, но она же может стать тесной ловушкой, а иногда и тем и другим одновременно.

Мелинда М. Снодграсс

Начертано в пыли

Наилучшая память та, что запоминает всё, кроме обид.

Оставляйте записи о добрых делах на мраморе, а об обидах – на слое пыли.

Персидские пословицы

Это был праздничный день, и толпы народа прогуливались по разукрашенным драгоценностями улицам. Сверху изящные стеклянные шпили, задевая небеса, играли разноцветными отражениями мозаик тротуаров и богатого уличного декора. Ароматы цветов, одновременно острые и сладостные, обволакивали ее.

Продавец пирожных и рулетиков предложил ей одно из своих вычурных изделий. Длинное лицо, наподобие лошадиного, но с фасетчатыми, как у насекомого, глазами, кивало ей в знак одобрения, когда она выпевала ему свои благодарности. Сама она выглядела совсем неприметной по сравнению с остальными в этой праздничной толпе. Высокие, стройные, грациозно гнущиеся, словно тростинки под порывами ветра, каждое слово как нота, каждая беседа – симфония. Живые и когда-то бывшие шли вместе.

Свободные разлетающиеся одежды местных жителей выглядели намного удобнее ее тесного облегающего костюма. Она вошла в храм и застыла в запахе благовоний, среди элегантных изгибов абстрактных фигур, изображенных на стенах.

Другие молящиеся обернулись поприветствовать ее. Первый раз за долгое время она была счастлива. Подняв руки, она сняла массивный, закрывающий всю голову шлем. Черные волосы упали ей на плечи.

Но у меня каштановые волосы.

Матильда Майкельсон-Маккензи (для семьи и друзей – просто Тильда) проснулась, продолжая тихо напевать мелодию, которая, однако, имела мало общего с тоническим строем, принятым на Земле. Будь то на Западе или где-либо еще.

Она встала, сполоснула лицо, наблюдая, как вода закручивалась обратно в водосток системы емкостей утилизатора-восстановителя. Впервые у неё было видение. Действительно ли марсиане выглядели именно так? До этого всегда были только звуки, без всяких зрительных образов. Но эти воспоминания кажутся уж слишком антропоморфными, слишком земными. Слишком объяснимыми. Действительно, была ли она на самом деле Мияко Маккензи? Тильде отчаянно хотелось поговорить с кем-нибудь об этих новых деталях, но единственным другим человеком, слышавшим эту музыку, был ее отец, Ноэл-Па, и если им надо было побеседовать, то делать это они должны были с особой осторожностью. Тильда не хотела навлекать на отца еще больший гнев дедушки Стивена, и так предостаточно.

Ноэл-Па как-то невзначай упомянул об этой музыке на второе утро после их приезда на ферму Маккензи и получил неожиданную порцию обидных комментариев от своего тестя. Папочка Кейн бросил на мужа умоляющий взгляд, и этот стройный отставной военный блондин сжал губы и промолчал, хотя Тильда знала, чего это ему стоило. С тех пор Стивен не упускал возможности подколоть супруга своего сына.

«И Папочка Кейн даже не пытается защищать его», – безнадежно подумала Тильда. Слава богу, она скоро отправится в Кембридж учиться в колледже, что послужит выходом из этой гнетущей ситуации. Но у Ноэла такой возможности не было – если только не бросить своего мужа, что уже начинало походить на правду и приводило в смятение их дочь, то есть ее.

Тем временем она думала о женщине, с которой никогда не встречалась и которая пошла в чужой инопланетный город и совершила там самоубийство. Неужели её приманила та музыка? И вдруг это таким же образом повлияет на нее саму? От страха перехватило горло. Теперь она уже действительно никак не могла дождаться дня отлёта с Марса.

Она стала вспоминать, как они попали на Красную планету, события той ночи, что изменила их жизнь. Поступил вызов с Марса, и Кэйн пошел обсудить со своим отцом детали визита к нему. Тильда свободно витала по ходу игры в виртуальной камере, а Ноэл-Па откинулся в кресле, читая одну из его старинных книг, изготовленных еще из специально уничтоженных для этого деревьев.

Когда Папочка Кейн опять вошел в гостиную, выражение его лица и резкие складки у рта заставили Ноэла-Па резко опустить подставку для ног и молниеносно встать с кресла, выказывая свою военную выучку.

– Твой отец? – спросил Ноэл-Па, обнимая Кейна.

Папочка Кейн покачал головой.

– Нет, с ним все в порядке. Это моя приемная мать… она умерла.

Тильда выключила виртуальную камеру. Без лишних слов они пошли на кухню и сели за кухонный стол. Снаружи жесткие пальмовые листья, раскачиваемые океанским бризом, постукивали, как живые кастаньеты.

– Бог мой, они ведь поженились всего семь месяцев назад. Что произошло? – спросил Ноэл-Па.

– Она вышла в марсианский город и сняла шлем.

– Милостивый боже! Почему? Что же произошло?

– Этот, синдром… наверное. Отец нашел ее тело два дня спустя, – произнес он низким и тяжелым голосом. Наступила долгая пауза. – Он хочет видеть меня… нас у себя дома.

Ноэл-Па стоял и занимал себя, разливая чай со льдом по бокалам.

– Это совсем не похоже на ту жизнь, какую мы представляли после моей отставки.

Кейн опустил взгляд, уставившись на свои руки.

– Да, конечно.

Чтобы разрядить тягостную атмосферу, Тильда быстро встала из-за стола и принесла отцу чашку чая.

Ноэл оперся о столешницу и пристально смотрел на мужа, в то время как Кейн старательно избегал этого внимательного направленного на него взгляда голубых глаз.

– Он женился на Мияко, чтобы досадить тебе и заменить тебя ею, – тихо прознес Ноэл, обращаясь как будто к самому себе.

– Я знаю, но сейчас я ему нужен. Это не навсегда, а на какое-то время. Однажды он нас покинет. Я продам эту ферму, и мы вернемся на Землю.

– Это может затянуться надолго.

– Ему семьдесят семь. Едва ли это будет уж так долго.

Ноэл-Па покрутил свой бокал, кубики льда звякнули о его стенки.

– Я думаю, это будет справедливо. Вы следовали за мной от одного места назначения к другому – сначала Луна, потом Церера, на Крайнюю Станцию и по всему миру с тех пор.

Так Ноэл-Па и подал в отставку с военной службы в Космическом Командовании, и мы отправились на Марс. Во владения Маккензи: пять строений из красной марсианской породы под куполами для выращивания урожаев и шестой жилой: спальни, дома для рабочих, силосные башни, складские помещения и гаражи. Неожиданными для Тильды оказались изящные закрученные шпили древнего марсианского города на противоположном от фермы Маккензи берегу высохшего марсианского озера. Их поблескивающие радужными цветами стеклянные башенки почти примирили ее с переездом, и она не могла дождаться скорейшего похода в город. Вот только дед Стивен запретил кому-либо входить в него после смертельного случая с Мияко.

Со всеми предосторожностями Тильда стала собирать информацию после того, как им с отцом тоже послышалась эта музыка. Это называлось синдромом «марсианской задумчивости», и в его наиболее острой форме люди уходили в эти города и там умирали. Обычно это случалось с теми, у кого были проблемы со здоровьем, или с глубоко несчастными людьми. Что, конечно, много говорило об этом пресловутом браке весны с зимой, как судачили о супружестве Мияко со Стивеном. Не было никаких признаков плохого здоровья у двадцатисемилетней Мияко. И оставалось только одно объяснение. Которое, мягко говоря, не укрепляло репутацию Стивена.

Этот «марсианский синдром» осложнялся фактом расположения большинства марсианских городов на плодородных почвах, что послужило причиной их быстрого уничтожения. Города сровнивались с землей, и синдром охватил множество людей. Объединенное правительство срочно наложило запрет на демонтаж и разрушение городов, но пока этот запрет оформлялся законодательно и проделывал свой путь через парламент, остался только один город. Именно он стоял на противоположном от фермы Маккензи берегу озера. Со временем случаи развития синдрома стали не такими острыми, хотя полностью из практики наблюдений не исчезли, и вот сейчас марсиане пели в голове у Тильды, и она все больше погружалась в разум погибшей женщины.

Она вздрогнула и поняла, что прошло уже изрядно времени, а Ноэл-Па, наверное, не помешает помощь в приготовлении завтрака. Она надела узорчатый экокомбинезон и ботфорты, что по виду позволяло определить ее как дочь фермера, – условие, на котором настаивал дед. Поскольку большинство служб и филиалов Космического Командования размещалось вблизи экватора для облегчения запусков, до этого ее жизнь проходила в теплых и экзотических местах – в австралийском Золотом Берегу, Гавайях, островах Флоридского рифа, бразильском Сан-Паулу, где негласной униформой были сандалии и купальный костюм. Сейчас она живет в древнем, почти безвоздушном мире, где трещина в куполе или невесть откуда взявшаяся буря, сбивающая сверхлёгкие флаеры, на которых тут все летали, без труда могут тебя убить. Распушая волосы, лежавшие локонами на плечах, она подумала: конечно, и на Земле существовали вещи, которые могли убить ее, но дома мир не выглядел таким активно враждебным. Просто нет сил ждать, когда же она вырвется отсюда!

Она прошла через большую гостиную. Каблуки сапожек постукивали о каменный пол. Дом Маккензи был вырублен из красных скальных пород, обступавших ложе древнего озера с трех сторон. Его три этажа вмещали два поколения назад многочисленный и шумный клан, но теперь в нем оставалось только четверо его бывших представителей: дедушка Стивен, его сын Кейн, муж Кейна и их единственнный ребенок – Тильда.

Тильда проверила свое новостное кольцо-шарик. Там было послание от Али аль-Джахани, одного из немногих проживающих в этих краях ее сверстников. Его семья владела фермой к западу от них, и ему позволялось уже пропускать некоторые фермерские работы перед отбытием через несколько недель в Париж, чтобы начать там обучаться медицине. Он предлагал слетать на марсианский Олимп, на что она ответила согласием присоединиться.

Тильда также располагала свободным временем, потому что если Ноэл-Па согласился на ее обучение летному делу на длиннокрылых местных флаерах, он всячески противился ее привлечению к другим видам марсианской деятельности. К примеру, попыткам Стивена направить ее на работы в сортировочные и упаковочные павильоны. Она, как и Али, собиралась скоро отправиться в колледж. И не было никакой необходимости осваивать премудрости фермерской поденщины.

Ароматы коричных круассанов и булочек из дрожжевого теста, поджаривающегося бекона и насыщенный чувственный аромат кофе сопровождали ее на пути в кухню. Ноэл-Па ходил вокруг большого каменного стола, расставляя тарелки и раскладывая столовые серебряные приборы. На Земле Папочка Кейн поддерживал «огонь домашнего очага», как это называл Ноэл-Па, но здесь, на ферме Маккензи, Кейн демонстрировал умения, недостающие Ноэлу: как управляться с большими тракторами, уборочными комбайнами, молотилками. Ноэл-Па мог, конечно, научиться, но Папочка Кейн уже владел этими знаниями загодя, таким образом они поменялись ролями. Тильду не удивило, что бывший военный офицер показал отменные умения на кухне, как и прежде в сражениях.

Он обернулся на ее шаги и поцеловал в макушку. Она его крепко обняла.

– Итак, чем тут помочь?

– Взбить яйца для фриттаты.

Она взбила три дюжины яиц и помогла Ноэлу-Па приправить их и перелить в гигантскую сковороду. Яйца присоединились к бекону, уже запекавшемуся в духовке.

– Я думала о Мияко вчера вечером. Мне казалось, я сама была Мияко. Она приветливо общалась с марсианами, и они пригласили её к себе, угощали ее едой, а затем был храм, – тихо сказала Тильда своему отцу.

Он взглянул на нее с тревогой, лицо его напряглось.

– Я не сошла с ума.

– Знаю.

– Так значит, ты тоже о ней думал? – спросила Тильда.

Ноэл-Па сверился с часами на рукаве своего костюма и покачал головой.

– Не сейчас. Не здесь, – произнес он. Затем он стал вслух отсчитывать в обратном порядке: – И три… два… один.

Послышались неразборчивые звуки голосов и шарканье подошв обуви, очищаемой от грязи на закрепленном сразу за дверью скребке. Неженатые работники фермы, которые проживали в общежитиях неподалеку вдоль дороги, Папочка Кейн и дед Стивен зашли в кухню.

Мысли Ноэла были в совершенном смятении, пока он доставал фриттату из духовки. Каким образом погибшая супруга его тестя могла проникнуть в его воображение и в воображение его дочери? Он явственно ощущал все одиночество, грусть, ненависть Мияко. Ненависть к ее пожилому супругу. Горечь и негодование по отношению к семье, по существу продавшей её Стивену. Или же просто его недовольство тестем выразилось в форме подобного фантома?

«Well, why not just make a damn omelet?» the old man asked.

«A little hard to flip three dozen eggs, and this way I could time it for when you all came in,» Noel said placidly. Peace at any price, he reminded himself.

Ноел посыпал свежей петрушкой блюдо из подошедших яиц и нарезал его на индивидуальные порции. Тильда достала бекон и коричные рулеты, и все было расставлено на длинной столешнице.

Стивен сел во главе стола, а Кейн с другой стороны. Никому не пришло в голову оставить свободным место рядом с Кейном, а Кейн не возразил. С чувством какой-то нелепой обиды Ноэл занял другое место на общей скамье.

– Что это такое? – вопросил Стивен.

– Фриттата… такой итальянский омлет, – ответил Ноэл.

– Ну, и почему нельзя было сделать человеческий омлет? – спросил старик.

– Немного затруднительно взбивать тридцать яиц, а так я успел приготовить блюдо к вашему приходу, – примирительно ответил Ноэл. «Мир любой ценой», – напомнил он себе.

Стивен лишь харкнул в ответ. Ноэл заметил, как Тильда глянула на Кейна, но тот уставился в свою тарелку. В первый месяц после их прибытия Кейн постоянно импульсивно бросался на защиту Ноэла от нападок отца, но теперь перестал. Сперва сам Ноэл просил Кейна не реагировать так остро, думая, что Стивен в итоге примирится с ним. Но его тактика мирного наступления провалилась, и через некоторое время он стал чувствовать, как Кейн начинает солидаризоваться с отцовской постоянной раздражительной критикой Ноэла.

Их сексуальные отношения всегда были полноценными и активными, но даже эти периоды близости стали реже из-за обычной физической усталости Кейна. Во всяком случае, так Ноэл успокаивал себя, слушая похрапывания Кейна и тоскуя по его любовным прикосновениям.

Ноэл томился одиночеством и отчуждением.

Одиночеством и отчуждением, как и Мияко.

Ноэл изучал такой знакомый и любимый профиль мужа и задавался вопросом, когда вдруг он прилепился к чужому человеку. Он хотел поймать взгляд Кейна, и на какой-то миг ему это удалось, перед тем как молодой человек отвел взгляд в сторону. Ноэл знал эту манеру. Знал, что означает подобное поведение. Оно свидетельствовало о нарастании чего-то такого, о чем Кейн не хотел говорить с ним. Аппетит у Ноэла пропал. И запах еды стал почти тошнотворным. Ноэл отодвинул свою тарелку.

Стивен фыркнул.

– Видишь, даже тебе не нравится это чертово блюдо, – сказал он.

Ноэл сохранял дружелюбное выражение лица, но убрал руки на колени, чтобы никому не было видно, как они сжались в кулаки. И снова в голове пронеслось, как заклинание: чтоб тебя разбило, чтобы тебя разбило, чтоб тебя хватил удар!

Он мало общался со своим тестем до переезда сюда. Стивен и Кэтрин, мать Кейна, были у них на свадьбе, которая состоялась на Земле. Кэтрин была милой женщиной, с грубовато-добродушными и сердечными манерами. Чего никак нельзя было сказать про Стивена. Ясно – он был против, чтобы его сын женился на этом «земляном червяке», хотя у Ноэла в его карьере была масса назначений по всему миру от Космического Командования. Для Стивена это не имело никакого значения, он всех разделял на уроженцев Марса и прочих: Ноэл был как раз из прочих.

На крестины Матильды Стивен приезжал уже один. Кэтрин умерла за два года до этого от скоротечного рака. Тогда уже старик постарался убедить их вернуться обратно на Марс и таким образом сделать Тильду истинной Маккензи. Позиция Кейна была тверда, и он отказал. Ноэл как раз стал коммандером, и звание адмирала для него было уже не за пределами возможного, к тому же Ноэл знал, как Кейн любит мягкий бриз и теплое солнце Земли. И как ему нравится гулять вечерами с ним, рука в руке, без разъединяющего барьера экокомбинезона. И что он вовсе не рвался вновь копать картошку или молотить пшеницу.

Ноэл знал, как было больно Кейну, когда Стивен объявил о своей новой женитьбе и когда старый негодяй, не стараясь смягчить ни слова, цинично объяснил, почему он это делает. Мияко нужна была в качестве родильной машины, по мнению этого типа. Как шанс положить начало новой семье, семье фермеров, настоящей марсианской семье. Семье, которая бы чувствовала и понимала историю и преемственность и никуда бы не уезжала из этих мест. Затем случилась эта трагедия с гибелью Мияко, и Кейн счёл своим долгом вернуться, а понятие долга Ноэлу объяснять было не нужно.

Завтрак закончился, и фермерские работники вернулись к своим обязанностям во главе со Стивеном. К удивлению Ноэла, Кейн остался и помог ему с Тильдой убрать со стола и загрузить посуду в моечную машину.

– Чем ты сегодня собираешься заниматься? – спросил Кейн у дочери.

– Мы с Али полетим на флаерах к Олимпу.

– Ладно. Хорошо тебе провести время, – сказал Кейн, поцеловав ее в щечку.

– А как там с метеопрогнозом? – спросил Ноэл, стараясь сохранять непринужденный тон, чтобы не выдать родительской обеспокоенности.

– На следующие два дня пыльных бурь не предсказывают, – ответила она беспечно. Положив руки ему на плечи, она стала на носочки и чмокнула его в щеку. – Не волнуйся.

В ее голубых глазах танцевало упрямое и любопытное озорство. Самая очевидная наследственная черта, которую он передал своему ребенку. Теплый оттенок ее кожи цвета кофе с молоком и каштановые кудри – это все досталось от Кейна. В груди у Ноэла защемило. Дверь на задний двор закрылась за ней, и на кухне стало неожиданно тихо.

Он повернулся к мужу и улыбнулся.

– Ну вот, теперь весь дом в нашем распоряжении, – сказал Ноэл, вкладывая будоражащий призыв в свои слова. Но мрачно-суровое выражение лица Кейна нисколько не прояснилось, а стало даже жестче.

– Да? И что я теперь сделал не так? – спросил Ноэл.

– Давай поговорим об этом в нашей комнате.

Ноэл укоротил свой шаг, чтобы не обгонять своего миниатюрного супруга. Их комната являла собой гармоничное соединение их личных пристрастий. Полка с древними книгами из переработанных деревьев, несколько абстрактных картин Кейна, чью перевозку сюда с Земли они специально оплатили. Кейн намеревался заняться живописью, когда они где-то прочно осядут в собственном жилище, но, как и многие другие, этот план не материализовался. Боевые доспехи Ноэла стояли в углу комнаты, наподобие латника из какой-то инопланетной армии.

– О’кей, что не так? – спросил Ноэл.

– Отец записал Тильду в Лоуэллский университет на агрономический факультет.

– Ну, я думаю, он может забрать свои деньги назад, – произнес Ноуэл. – Она собирается в Кембридж и отбывает туда через три недели.

Кейн отвёл взгляд, потом подошел к туалетному столику и начал переставлять там предметы.

– Я отменил ее предварительную регистрацию на рейс на Землю и позвонил в приемную комиссию.

– ЧТО? – Это был тон, приберегаемый Ноэлом для рекрутов, нарушающих субординацию.

– Она моя наследница.

Ноэл сдерживался от перехода на повышенный тон.

– Что же случилось с планами «мы продадим это после него»? – Кейн перешел в другую часть комнаты и ничего не ответил. – Я полагаю, этот план больше не действует?

– Это честная работа и честный образ жизни, может быть, даже благородный и почетный. Мы кормим Землю, – сказал Кейн, занимая оборонительную позицию.

– Мой прапрапрадед выстроил этот дом, вспахал эту целину впервые за тысячи лет. Это правильно, что Маккензи будут продолжать здесь свое дело.

– Тильда также и Майкельсон, и она имеет другие планы. Я имею другие планы.

– Я думал, твой план – быть со мной, – произнес Кейн.

– Так и есть, но… – теперь настала его очередь вести разговор. – Ты же не хотел жить, как он. Ты говорил, ты никогда не захочешь вернуться.

– Планы меняются.

– Несомненно. Но ты и твой ужасный отец не имели права принимать это решение о будущем Тильды.

– Вот это и вышло наружу.

– Да, он поганец, и ты это знаешь. Ты обычно так и говорил. И Тильда отправится в Кембридж, хотя бы мне пришлось самому её туда отвезти.

– Ты не сможешь. Мы остановим твой вылет в порту. Она дочь уроженца Марса. Мы можем удержать ее здесь.

Ноэл схватился за голову.

– Я больше не понимаю тебя и не знаю, кто ты, вообще, есть. Как ты можешь творить такое по отношению к своей дочери? Ко мне?

Кейн пересек комнату и схватил его за плечи.

– Смотри, пусть он думает, что победил. Когда Тильде исполнится двадцать один год, она сможет делать все, что ей заблагорассудится, но это даст мне время поработать со стариком… и тогда… и… вещи могут измениться.

– Во-первых, старик не меняется. Он днями напролет твердит нам, насколько он чертовски стоек, упрям и ни на что не поддается, – сказал Ноэл с горечью. – И во-вторых, не думаю, что можно рассчитывать, что всё сложится так, что он умрёт, а ты удобным образом избежишь противостояния ему. К тому же три с половиной года – слишком большая задержка для Тильды. Как изучение агрономии в задрипанном колледже на Марсе поможет ей попасть в хороший университет, особенно после того, как она уже раз отказалась от места.

Кейн оцепенел.

– Я оканчивал Лоуэлл.

– Я не имел в виду…

– Нет уж, имел. Ты думаешь, здесь мы все наподобие туповатых селян, этаких зажиточных простаков из Хиксвиля.

– Не меняй тему. Это уход в сторону. Ты должен ясно осознать и не обманывать себя относительно своих действий. Ты выбрал выход для трусов. Не перечить отцу и не отстаивать свою позицию, позволяя тем самым страдать Тильде и мне из-за своей бесхребетности!

В тот же момент, когда эти слова вырвались у него, Ноэл пожалел, что не подыскал других слов. Даже несмотря на смуглую кожу Кейна, было заметно, как кровь ударила тому в лицо.

– Вот теперь-то я вижу, как известный офицер КосмоКома думает обо мне!

Он взвился и ринулся к двери.

– Кейн, постой! Мне жаль, я…

Тяжелая металлическая дверь закрылась с тихим шуршанием, но казалось, она громко хлопнула за ним.


Тильда отбросила назад фонарь и забралась в свой чрезмерно ярко и многоцветно раскрашенный ультралёгкий флаер. «Вероятно, из-за вездесущести красного цвета на Марсе местные жители имели склонность применять такие безумные сочетания цветов?» – задумывалась она. Ее был выкрашен под серебро с голубыми звездами и лунами и многоцветными спиральными вихрями повсюду, на большей части поверхности крыльев и фюзеляжа. Она медленно покатилась по направляющим мимо больших гусеничных грузовиков, которые транспортировали их ценные грузы в космический порт Лоуэлл-сити. Разгона по наклонным направляющим и сверхдлинных крыльев хватило, чтобы ухватиться за разреженную атмосферу Марса, и вот она уже летит. Вдалеке она различила черный флаер Али с серебряными молниями, который также набирал высоту, забираясь все выше в румяные небеса.

Она заложила вираж, чтобы приблизиться к нему, и они полетели дальше на параллельных курсах, почти касаясь крыльями друг друга над марсианским городом. Хотела бы она знать, что марсиане из ее видений подумали бы теперь о нём. Самоцветные башни почти не изменились, но улицы и бульвары почти сглажены, засыпаны красной пылью, над которой выли и стонали нестихающие марсианские ветра вместо песенных мелодий.

Тень от крыльев ультралегких флаеров пронеслась по пескам и скалам этой планеты, играя в догонялки с мелкими песчаными вихрями, танцующими вокруг кратеров и на плато. Неяркий свет далекого марсианского солнца поблескивал на куполах, покрывающих поля местных поселенцев.

Через ветровое стекло девушка разглядывала надвигающуюся массу горы Монс Олимпус, самого крупного вулкана Солнечной системы. Вершина упиралась в красное небо Марса, а несколько облачков зацепились за склоны, словно гора куталась в тонкую шаль.

Али нарушил молчание.

– Мне этого будет не хватать.

– А ты бывал на Земле?

– Нет.

– Тебе там понравится.

– Мама боится, что мне не захочется возвращаться.

– И что ты ей сказал?

– Я пообещал вернуться. – Он чуть помедлил. – Но я солгал. Совершенно не знаю, какие у меня будут планы после того, как я проведу столько лет в земном гравитационном колодце – сначала колледж, интернатура, возможно – ординатура.

– Может, тогда было бы честно так и сказать? – предположила Тильда.

– Она и так всё время плачет. Что с ней будет, если я ей так прямо скажу?

Они перелетели канал, и Тильда вдруг предложила:

– Давай сядем.

– Зачем.

– Хочу кинуть камушек в канал. Никогда прежде не пробовала.

– Надеешься, что-то оттуда выползет? – поддразнил Али.

– Конечно, нет. Просто… поддержи меня, ладно?

– Ладно.

Они выбрали ровный участок неподалеку от чёткой линии канала и посадили флаеры. В уменьшенной гравитации Марса они могли делать длинные летящие шаги, вскоре достигнув кромки канала. Та совершенно явно была искусственного происхождения, словно вырезанная лазером, с совершенно отвесными стенками. Тильда знала, что первые исследователи опускали зонды в каналы, но ничего не обнаружили. Только стенки из стекловидного материала. Для чего марсиане строили их? Для какой цели?

Вначале страх, что кто-то мог обитать в их глубинах, несколько отпугивал колонистов, и они опасались селиться вблизи каналов, но годы шли, и никто оттуда не показывался, поэтому потребность в воде вытеснила страх. Родная планета в тисках климатических изменений постепенно утрачивала посевные площади, миллиардам землян требовалась новая житница. Поэтому все предупреждения и опасения были отодвинуты, на Марс потянулись колонисты.

Тильда встала на колени у кромки канала и взяла камушек.

Бросила его вниз. Подождала какое-то время, считая удары сердца.

Как и ожидалось, ничего не случилось.

– Так странно, что они не оставили никаких записей, – сказал Али.

– Полагаю, О’Нил прав, и они передавали информацию через музыку, – ответила Тильда, ссылаясь на теорию наиболее известного ксеноархеолога Марса.

– Такой метод уж очень громоздок. А что, если ты – марсианин, которому слон на ухо наступил? Тогда ты будешь вроде немого?

Тильда рассмеялась, сбрасывая груз нескольких недель постоянного напряжения.

– Интересный вопрос.

– Со мной всегда так. Масса интересных вопросов и никаких ответов, – сказал Али. У него была симпатичная улыбка. – Чего ты теперь хочешь?

– Наверное, пора домой, – неуверенно сказала Тильда.

– У меня с собой надувная палатка, мама уложила нам с собой ланч.

– А может, махнём к Лицу? Сможем там друг другу процитировать «Озимандию».

Полёт занял ещё час. С воздуха Лицо было массивным, его суровое выражение со слепо вперившимися в красное небо глазами и прямой линией рта легко различимым. Но после посадки всё рассыпалось на разрозненные красные скалы. То, что различимо из космоса, для восприятия на поверхности оказывается слишком велико.

– Интересно, как они вырезали его черты? – спросил Али, когда они устанавливали палатку.

– Должно быть, с воздуха, – сказала Тильда. – Лазерами.

– Не хотел бы я быть на месте парня, который промазал мимо контура, – сказал Али, открывая баллон с кислородом. Тильда установила небольшой обогреватель и с облегчением сняла шлем.

Миссис аль-Джахани чудесно готовила и упаковала им баклажанную икру баба-гануш и цыплёнка карри с нежным хлебом питой. На десерт – сочащуюся мёдом пахлаву. К счастью, пчёлы быстро привыкли к жизни под куполами. Что было весьма удачно, поскольку на Земле они почти исчезли.

Когда Али ещё дома укладывал корзинку для пикника, он набрался храбрости и сказал:

– Я вот думал. Я еду в Париж. Ты будешь в Кембридже. Вовсе недалеко. Может, получится… встречаться.

– Я не против, – сказала Тильда, вдруг увидев в красивом темноволосом Али потенциального партнёра. Конечно, стоит об этом ещё поразмыслить, но в тот момент предложение окутало её радостным возбуждением.

Они вновь надели шлемы, сложили палатку и убрали её во флаер Али. Затем направились к Лицу. Кто-то из предыдущих посетителей-людей вырезал ступеньки на боку гигантской лежащей скульптуры. Тильда ощутила смутную неловкость, взбираясь по ним, но потом пожала плечами: в конце концов, не она же это сделала, было уже поздно что-либо исправлять. Наверху они прошли по массивному подбородку, перебрались на щеку и остановились, глядя в провал левого глаза.

– Интересно, кем он был, – тихо сказала Тильда.

– Вот почему им следовало оставлять записи, – сказал Али.

Он помолчал, затем добавил:

– Эй, хочешь прийти к нам поужинать?

Тильда вспомнила мрачное молчание за столом в доме Маккензи и радостно кивнула.

– Да, спасибо. Я сообщу своим, когда мы взлетим.

– Тогда лучше не задерживаться, – сказал он, щурясь на заходящее солнце.

Ноэл-Па дал своё согласие, но каким-то напряжённым голосом. Он надеялся, что они с Папочкой Кейном не разругались снова.

Небольшой солнечный диск опустился за горизонт. Взошли луны Марса и разминулись, двигаясь по своим разнонаправленным орбитам. Без существенной атмосферы звёзды казались совсем близко. Словно сговорившись, юноша и девушка летели в молчании, переживая этот момент. Через некоторое время показались купола фермы, поблескивая на горизонте, словно пойманные звёзды. От башен марсианского города протянулись пальцы теней, которые будто хотели схватить звёзды и луны.

Ужин в доме аль-Джахани был шумным, очень вкусным, немного беспорядочным, но очень весёлым. Лицо миссис аль-Джахани, обрамлённое шарфом, выглядело изысканной камеей. У мистера аль-Джахани на коленях сидела их младшая дочь Жасмин. Двое младших братишек Али исподтишка щипали друг друга, а Сирадж, озорно посверкивая чёрными глазами, завёл дразнилку «У Али подружка», чем в конце концов заслужил от старшего брата тычок.

Это напомнило Тильде весёлые обеды в уютном семейном кругу с отцами до переезда на Марс. Она с некоторой завистью подумала, как было бы хорошо, если бы они вырастили для неё маленького братика или сестричку, но понимала, что такая технология для офицерского жалованья была дороговата. И всё же теперь их ситуацию разрешить было бы легче. Возможно, кто-то из этих воображаемых братьев-сестёр захотел бы стать фермером и это бы смягчило деда Стивена.

После ужина они играли в маджонг и скраббл, к большому неудовольствию мальчишек, которые хотели загрузить симуляцию и пострелять пришельцев. Когда Жасмин уснула у матери на руках, Тильда поняла, что пора прощаться. Али проводил её до флаера и сжал её руку на прощание.

– Было очень хорошо. Благодарю, что ты согласилась провести день со мной, – тихо сказал он.

Тильда посмотрела на очертание его щеки, рот с восхитительно полной нижней губой и подумала, что, будь они на Земле, он бы сейчас наклонился к ней и поцеловал, но тут их разделяли шлемы. Взамен она тоже сжала ему руку.

– Спасибо, что пригласил. Всё было чудесно.

– Нужно ещё раз встретиться перед отъездом.

Он обнял её, и Тильда с удовольствием откликнулась. Затем она забралась во флаер и перелетела через канал, разделявший их две фермы.

С удивлением она обнаружила, что оба отца ждали её возвращения в гулкой гостиной. Ноэл-Па выглядел бледнее обычного и сидел с таким неподвижным лицом, что больше походил на статую, чем на живого человека. Папочка Кейн обнял её за плечи и подвёл к дивану, но почему-то не глядя на неё прямо.

Затем он заговорил, и с каждым произнесённым Кейном словом Тильда чувствовала, как жизнь покидает её. Ей захотелось кричать, бежать куда-то, кидаться на каменные стены, которые, казалось, сжимаются вокруг. Она сидела сгорбившись, лелея свою боль.

– Но… но я вовсе не хочу изучать агрономию, – наконец сказала она. Продавливать слова сквозь горло, болевшее от невыплаканных слёз, было мучительно. Тильда всё же попыталась улыбнуться. – С растениями у меня, папочка, ничего не получается, ты же знаешь. У меня даже фикус умер!

Всегда раньше Папочку Кейна удавалось рассмешить, но на сей раз он был неколебим.

– Ты – Маккензи. А мы выращиваем всё.

– А некоторые из нас убивают кое-что.

Взгляд Тильды метнулся к другому отцу, и её испугало выражение лица Ноэля, с каким он смотрел на мужа. Кейн вздёрнул подбородок и сузил глаза, посмотрев на Ноэля.

– Это, вне всякого сомнения, прозвучало угрозой.

– Я просто имел в виду, что я солдат. Ты ведь почему-то не заставляешь её вступить в Космические силы. Почему она обязательно должна продолжать твою семейную традицию?

– Ты сам сказал, что убиваешь, – неприятным тоном сказал Кейн. – А для неё я хочу иного.

Тильда встала и положила дрожащие пальцы на руку Кейна.

– Я тоже хочу для себя иного, но это должно быть то, чего именно я хочу. А я хочу изучать философию и историю религий. Хочу понять марсиан и обитателей ледяной Европы. Пожалуйста, Папочка.

Голос её в конце прервался, и она боялась, что просьба получилась как у пятилетнего ребёнка, который клянчит игрушку.

– Марсиане мертвы. А существа с Европы, вероятно, вообще не обладают разумом, и ты со своей степенью сможешь только преподавать, – сказал Кейн.

– А что в этом плохого? – отрывисто спросил Ноэл.

– Это бесполезно и бессмысленно, – Кейн шумно дышал. Он посмотрел на Тильду сверху вниз: – До твоего совершеннолетия мы с твоим дедом оплачиваем счета и устанавливаем правила. Ты отправишься в Лоуэллский колледж. Занятия начинаются через пять недель.

Она не выдержала именно суровости тона, который расстроил её сильнее слов. Тильда всхлипнула и выскочила из комнаты. Ничего не видя от слёз, застилавших глаза, она бежала к себе в спальню; до ушей донёсся оправдывающийся голос Папочки Кейна:

– Она выплачется и назавтра будет в порядке. Дети быстро всё переживают.

Ноэл резко бросил:

– Ты разбил нашей дочери сердце! Не думаю, что она сможет простить тебя за это.

Когда Ноэл осторожно зашёл к ней в спальню, то увидел, что она в изнеможении заснула. Тихое шуршание раздвижной двери не разбудило её, и ему пришлось потрясти дочь за плечо. Она села, отлепляя приставшие волосы от мокрого лица. Глаза её были красны, веки набрякли, и она зажмурилась, когда Ноэл включил ночник.

Он присел на край кровати, и тогда она отчаянно обхватила его руками.

– Неужели они действительно могут меня тут держать насильно, пока мне не исполнится двадцать один?

– Да. Тут действуют марсианские законы, а они всегда были довольно консервативны.

– А ты пришёл уговаривать меня потерпеть. – Из её голоса исчезла молодая энергия. Она говорила, словно старушка.

– Нет. – Он нервно мял край покрывала. – Есть способ обойти это правило совершеннолетия. И здесь марсианский консерватизм нам на руку.

Она приподнялась на постели и теперь стояла на коленях, в душе затеплилась надежда.

– Хорошо, я согласна. Что нужно сделать?

– Погоди. Дай рассказать. Может, ты ещё решишь, что агрономический факультет Лоуэлльского колледжа предпочтительнее. – Он помолчал, затем набрал в грудь воздуха и заг