Book: История Испании. Том II



История Испании. Том II
История Испании. Том II

Рафаэль Альтамира-и-Кревеа

История Испании


История Испании. Том II


Предисловие

«История Испании» известного испанского историка Рафаэля Альтамиры была написана почти полвека тому назад, и тем не менее до сих пор она является одним из крупнейших достижений, буржуазной историографии Испании. Как по широте охвата различных сторон социального, политического и экономического развития страны, так и по обилию представленного материала современная буржуазная историография Испании не имеет подобных исследований. Во франкистской Испании, превращенной ныне в военную базу американских империалистов, историческая наука стала служанкой доллара. Извращенная и препарированная в интересах реакции, история Испании используется как средство реакционного идеологического воздействия на простых людей, как средство оправдания и обоснования империалистической политики порабощения и эксплуатации народов и подготовки новой мировой войны во имя интересов монополистического капитала.

Писаниям наемных фальсификаторов истории Испании противостоят работы историков-антифащистов и ученых-патриотов, к которым принадлежит и Альтамира, скончавшийся в эмиграции в июне 1951 г. в возрасте 85 лет. Известно, что Альтамира покинул родину в знак протеста против фашистского режима Франко и поселился сначала во Франции, а затем в Латинской Америке. В связи со смертью выдающегося испанского ученого-патриота коммунистическая газета «Espana republicana» писала: «Смерть Рафаэля Альтамиры вдали от родины является новым обвинением против фашистского режима Франко и фаланги и новым свидетельством того, что настоящая интеллигенция Испании, подлинный творец испанской культуры, является участницей борьбы народа против режима Франко, понимая, что только освобождение Испании и победа республики откроют путь для широкого развития культуры»[1].

Основное достоинство работы Альтамиры — всестороннее освещение экономической истории Испании. Его многотомная «История Испании» построена на основе глубокого изучения множества фактов, извлеченных из разного рода архивных материалов. Альтамира привлек законодательные акты и петиции кортесов, указы и переписку испанских королей и государственных деятелей, постановления и распоряжения королевских советов по различным вопросам, свидетельства современников — испанцев и иностранцев, — дипломатов, путешественников и т. д. Значительная часть этих материалов до него не использовалась в научных работах или использовалась лишь частично.

Альтамира подробно освещает политическую, социальную и экономическую историю Испании, описывает государственный и общественный строй на разных этапах развития страны, положение отдельных испанских владений в Европе и других частях света. Капитальный труд Альтамиры поэтому может служить ценным пособием при изучении истории Испании. Советский читатель найдет в нем гораздо больше фактического материала, чем в других переводных работах.

Первые две книги «Истории Испании» объединены в одном томе, выпущенном в свет Издательством иностранной литературы в 1951 г. Третья книга выходит как второй том русского издания. Во всех трех книгах при переводе на русский язык подверглись сокращению разделы, относящиеся к истории католической церкви в Испании и к истории испанской культуры, сравнительно малоценные и не представляющие самостоятельного интереса.

Настоящий, второй том русского издания состоит из трех основных частей. В первой части излагается в хронологической последовательности политическая история Испании в XVI и XVII вв.; во второй части анализируется социальный состав населения, положение отдельных классовых прослоек в различных частях испанского королевства, а также государственное устройство Испании и ее владений в XVI и XVII вв.; в третьей части изложена экономическая история страны в указанный период. В периодизации истории Испании автор следует традиционной схеме, принятой в буржуазной историографии, в частности, он принимает 1492 г. за рубеж, отделяющий средние века от нового времени, на том основании, что «в этом году католические короли изгнали из Испании мусульман… и таким образом обеспечили политическое и территориальное единство», как он пишет в своем введении к первой книге. В соответствии с этой периодизацией автор относит к средним векам события только до начала XVI в., а события XVI–XVII вв. — к новому времени.

Следует подчеркнуть, что по своей методологии Альтамира является представителем буржуазно-либерального позитивизма. О его методологических установках и мировоззрении достаточно подробно сказано в предисловии к первому тому русского издания «Истории Испании»[2], поэтому здесь мы ограничимся лишь общей характеристикой его исторической концепции. Коротко ее можно определить как плюралистскую, то есть признающую множественность и равнозначность факторов, лежащих в основе исторических явлений. В объяснении причин тех или иных событий Альтамира выдвигает одновременно и политические и экономические факторы, а порой даже личные устремления королей или отдельных государственных деятелей; таким образом, он оказывается не в состоянии вскрыть внутренние закономерности исторического развития.

Как и многие другие буржуазные историки, Альтамира характеризует XVI и XVII вв. как период «величия и падения Испании», но вскрыть внутренние причины, которые привели к быстрому подъему Испании в XVI в. и столь же быстрому ее падению в последующее время, он бессилен. Поэтому необходимо остановиться несколько подробнее на некоторых важнейших событиях, изложенных в настоящей книге весьма обстоятельно, но не получивших правильного истолкования.

К началу XVI в. Испания выдвигается в число сильнейших европейских государств. Реконкиста — отвоевание земель у мавров, — потребовавшая колоссальных усилий народов Пиренейского полуострова, была завершена в конце XV в. Последнее мавританское государство — Гранадский эмират — было ликвидировано католическими королями Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским в 1492 г. На рубеже XVI в. создается обширная испанская монархия.

Проникновение испанцев в Америку и захват ими американских колоний, особенно Мексики и Перу, неслыханно обогатили Испанию. Поток золота, хлынувший из заокеанских колоний в Европу, направлялся в первую очередь к испанскому побережью. «То было время, — говорит Маркс, — когда Васко-Нуньес Бальбоа водрузил знамя Кастилии на берегах Дариена, Кортес — в Мексике, Писарро — в Перу; то было время, когда влияние Испании безраздельно господствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии»[3]. Далеко на западе, за океаном, Испания приобрела огромные территории. В то же время она господствовала на севере — в богатых Нидерландах, на юге — на африканском побережье и на востоке — в Италии. Заняв центральное место в необъятной империи Карла V, Испания стала грозным соседом для Франции и Англии, самых развитых западноевропейских государств того времени.

Однако уже во второй половине XVI в. в Испании появились первые признаки экономического упадка. Еще более отчетливо они обнаружились в начале XVII в. Весь XVII в. проходит в Испании под знаком небывалого обнищания народа и обезлюдения страны. Экономический упадок повлек за собой и упадок политический. Испания теряет господство на морях, а также и то господствующее положение, которое она завоевала в Западной Европе. Обгоняющие ее в своем развитии западноевропейские страны — Англия, Франция, Голландия — вступают с ней в борьбу за колонии в Америке. В этой борьбе Испания терпит поражения одно за другим.

Чем же был вызван упадок Испании? Альтамира пытается дать ответ на этот вопрос в третьей части настоящего тома. Во всех подробностях он рисует картину экономической деградации, приводит множество очень важных данных, свидетельствующих о тяжелом положении сельского хозяйства — земледелия и скотоводства, — о сокращении промышленного производства и торгового оборота, о расстройстве финансов, уменьшении численности населения, обнищании всего народа и т. д. Но какое объяснение автор дает всему этому?

«В первую очередь, — пишет Альтамира, — следует принять во внимание, что речь идет о явлении очень сложном; сложность его еще усиливается депрессией в политической жизни страны и снижением международного значения Испании в XVII в. Этот факт, а также конкретные данные, касающиеся экономического строя, позволяют вместе с тем утверждать, что нельзя какое-либо явление приписывать лишь одной причине, даже если эта причина значительно важнее всех остальных. Наконец, не следует упускать из виду, что экономическая история Испании того времени не освещена полностью и что многие данные являются неточными и недостаточно достоверными; поэтому невозможно делать какие-либо конкретные выводы».

Это объяснение свидетельствует лишь о бессилии автора разрешить поставленную им перед собой задачу. Закономерности исторического развития Испании в рассматриваемый период остаются невыясненными, вместе с тем не получает разрешения и проблема, выдвинутая автором.

Для разрешения этой проблемы необходимо понять специфические особенности социально-экономического строя Испании и ту своеобразную роль, какую сыграл испанский абсолютизм в предистории европейского капитализма. Маркс указывает, что «в Испании аристократия приходила в упадок, не потеряв своих самых вредных привилегий, а города утратили свою средневековую мощь, не получив современного значения… Таким образом, абсолютная монархия в Испании, имеющая лишь чисто внешнее сходство с абсолютными монархиями Европы, вообще должна быть приравнена к азиатским формам правления. Испания, подобно Турции, осталась скоплением дурно управляемых республик с номинальным сувереном во главе»[4].

Альтамира приводит обширный материал, характеризующий испанский абсолютизм, его внутреннюю и внешнюю экономическую и колониальную политику. Он освещает ее, изучив подлинные документы — памятники правительственной деятельности Карла I, Филиппа II, герцогов Альбы, Лермы, Оливареса и других. Но хотя автор и обнаруживает правильное понимание отдельных мероприятий этих государственных деятелей Испании, он оказывается не в силах выявить специфику испанского абсолютизма, его отличие от абсолютизма английского или французского.

Мы знаем, что абсолютная монархия повсюду в Европе была последней формой феодального государства, возникающей тогда, когда в недрах феодализма уже формировался капиталистический уклад. В Испании абсолютная монархия возникла раньше, чем в других странах, в связи с задачами реконкисты; но она не уничтожила местных обычаев и не довела до конца централизацию государства, как это было в других абсолютистских европейских монархиях.

Маркс отмечает, что обособленность отдельных частей Испании, первоначально обусловленная географическими причинами, закрепилась в силу особенностей исторического развития: различные провинции, освобождаясь из-под власти мавров, превращались в маленькие самостоятельные государства. Объединенные политически на почве совместной борьбы против чужеземного господства, они остались разобщенными экономически.

В силу тех же географических и исторических особенностей города вИспании приобрели большой вес еще в период реконкисты. «Уже в XIV cтолетии города представляли самую могущественную часть кортесов, в состав которых входили их представители вместе с представителями духовенства и знати»[5], — отмечает Маркс. В конце XV в., использовав вооруженную силу городов, католические короли Фердинанд и Изабелла обуздали непокорных феодалов и заложили основы испанского абсолютизма. А их внук Карл I, опираясь на феодалов, уничтожил независимость городов.

Для советского читателя большой интерес представляют те главы, в которых излагается история классовой борьбы и народных движений в Испании. Автор приводит богатый фактический материал о движении комунерос — восстании кастильских городов в начале царствования Карла I.

Восстание комунерос, поднятое под флагом защиты средневековых вольностей, было попыткой народившейся испанской буржуазии отстоять те выгодные позиции, которые она заняла в экономической и политической жизни страны. Поскольку восстание было направлено против централизаторских тенденций королевской власти, на первых порах к нему примкнули и некоторые феодалы. В движении местами приняли участие и крестьяне. Вследствие недостатка единства движение городов было подавлено. Использовав классово-антагонистические силы дворянства и городов в интересах своего возвышения, ослабив и унизив и тех и других, абсолютизм в Испании ничего не сделал для развития национального государства, как это было в других западноевропейских странах.

В силу сохранившейся разобщенности отдельных провинций народные движения, весьма многочисленные в XVI–XVII вв., никогда не распространялись одновременно на всю страну, наоборот, обычно они принимали форму сепаратистских движений за отделение от испанской монархии. Все они жестоко подавлялись королевскими войсками.

Несколько особое место занимает восстание морисков-потомков завоевателей-мавров, оставшихся после реконкисты в южных и восточных провинциях Испании. Восстание было вызвано беспощадной политикой истребления и ассимиляции, проводившейся по отношению к этому трудолюбивому народу.

Излагая историю тех преследований, которым подвергались мориски в Андалусии, Альтамира в объяснение (отчасти и в оправдание) варварской политики королевских властей приводит религиозные мотивы. Он пишет: «Несмотря на это (несмотря на их трудолюбие), испанское население их недолюбливало. Искренность морисков в отношении к христианской религии подвергалась сомнению… По этой причине среди духовенства существовало сильное течение, склонное применить к морискам большие строгости».

Между тем автор сам приводит достаточно данных для того, чтобы правильно судить о причинах изгнания морисков из Испании.

Рассказывая о правительственных мерах, вызвавших восстание, автор сообщает, что в защиту морисков неоднократно выступали те представители феодальной знати, на землях которых проживали мориски. Феодальная эксплуатация этого народа приносила изрядные доходы сеньорам; мотивируя свое заступничество, они указывали, что изгнание морисков неизбежно поведет к экономическому разорению тех районов, где они жили. На изгнании морисков из Испании настаивали те круги паразитической феодальной знати — светской и духовной, — которые были заинтересованы в прямом ограблении этого народа и не заботились о разрушительных последствиях их изгнания для экономики страны. Именно эти круги с помощью католической церкви своей политикой угнетения спровоцировали восстание морисков, чтобы затем потопить его в крови и завладеть имуществом восставших. Не одобряя этой кровавой расправы, Альтамира свидетельствует, что следствием подавления восстания морисков и их удаления из Испании было обезлюдение обширных районов страны и дальнейшее разрушение испанской промышленности и сельского хозяйства.

Повсюду в Испании безраздельно господствовали феодальный способ производства и цеховой строй. Если он разрушался, то не столько изнутри, вследствие нарождения и развития новых, капиталистических форм производства, сколько под воздействием внешних факторов. Так, например, значительное для того времени производство шелка в Испании почти полностью прекратилось после изгнания морисков. Другие отрасли производства хирели и исчезали, не выдерживая конкуренции с более развитой промышленностью других стран. Купцы предпочитали торговать дешевыми привозными товарами не только в колониях, но и в самой Испании. По той же причине на месте старых, исчезавших промышленных предприятий не могли возникнуть новые. Упадок промышленности сопровождался упадком сельского хозяйства, в котором также не было условий для появления нового, капиталистического уклада.

Этим определялась и та роль, какую сыграла Испания в процессе первоначального накопления капитала для Европы в целом, и невозможность для самой Испании использовать притекавшие в нее богатства в целях промышленного развития. «Так называемое первоначальное накопление, — пишет Маркс, — есть не что иное, как исторический процесс отделения производителя от средств производства… Экспроприация сельскохозяйственного производителя, обезземеление крестьянина составляет основу всего процесса»[6]. Крестьян — непосредственных производителен феодального общества — насильственно лишали всех средств производства, в первую очередь земли. Выброшенный из сельскохозяйственного производства крестьянин становился нищим, бродягой, паупером, который вынужден был продавать свои рабочие руки для того, чтобы как-то существовать. Таков путь, пройденный в XVI–XVII вв. предками современного пролетариата капиталистических стран Западной Европы. «И история этой их экспроприации вписана в летописи человечества пламенеющим языком меча и огня»[7], — говорит Маркс.



В классической форме экспроприация, то есть ограбление крестьян, происходила в Англии, где лорды, заинтересованные в расширении пастбищ для своих овец, захватывали общинные земли, огораживали их, а крестьян изгоняли. В Испании в этот период тоже происходила частичная экспроприация крестьян, но в несколько иных формах. Например, в Кастилии феодалы также усиленно занимались овцеводством, так как цены на шерсть в Европе значительно возросли. Однако кастильские дворяне-овцеводы не производили огораживаний общинных земель, но они не разрешали и крестьянам огораживать свои поля. Объединенные в привилегированную корпорацию «Места», пользовавшуюся покровительством короля, дворяне присвоили себе право пасти своих овец всюду, где для них найдется корм. Крестьянские поля обрекались на потраву. В результате крестьяне сокращали посевы, забрасывали свое хозяйство и массами устремлялись в города или эмигрировали за границу. Таким путем в Испании, каки в других странах Европы, были освобождены рабочие руки, освобождены не только от феодальной зависимости, но и от всех средств производства и существования. Толпы бродяг и нищих на больших дорогах, на городских площадях, на папертях церквей — явление, одинаково характерное как для Англии времен Елизаветы Тюдор, так и для Испании времен Филиппа II Габсбурга.

Но откуда должны были появиться капиталистические предприниматели, способные использовать свободные рабочие руки? Как сумели эти предприниматели накопить капитал, сырье, орудия производства, чтобы взяться за эксплуатацию этих свободных рабочих рук? Буржуазные ученые потратили много усилий, чтобы доказать, что источником первоначального накопления капитала была бережливость неких торговцев и ремесленников. Маркс с едким сарказмом отвергает эти сказки. «В действительности методы первоначального накопления — все, что угодно, но только не идиллия»[8], — говорит он.

Основным методом первоначального накопления был колониальный разбой: ограбление, порабощение и эксплуатация миллионов людей, хищническое истребление природных богатств и физическое уничтожение колониальных народов. «Открытие золотых и серебряных приисков в Америке, искоренение, порабощение и погребение заживо туземного населения в рудниках, первые шаги к завоеванию и разграблению Ост-Индии, превращение Африки в заповедное поле охоты на чернокожих-такова была утренняя заря капиталистической эры производства»[9], — пишет Маркс. Испания играла первенствующую роль в завоевании американских колоний и порабощении американцев. Маркс указывает: «Различные моменты первоначального накопления распределяются между различными странами в известной исторической последовательности, а именно: между Испанией, Португалией, Голландией, Францией и Англией»[10].

Испанцы в качестве первых европейских колонизаторов узаконили систему нещадного ограбления и истребления покоренных народов. Современные империалистические колонизаторы лишь «усовершенствовали» эту систему, возникшую еще в XVI в. Альтамира посвятил ряд разделов своей работы истории конкисты — завоеванию испанцами обширных территорий в Америке и на островах Тихого океана. (К сожалению, он почти не касается историич народов, населявших Америку до появления там европейцев.) Он приводит многочисленные королевские указы, которыми определялась организация управления колониями, рассказывает о взаимоотношениях колоний с метрополией, но оказывается не в состоянии объяснить такое вопиющее противоречие: с самого начала конкисты в колониях проводилась политика насильственных захватов исконных индейских земель и порабощения индейских племен, но вместе с тем законодательство метрополии отразило заботу королевских властей об индейцах и стремление распространить на колонии порядки метрополии. Индейцы по закону считались даже равноправными вассалами короля, наравне с коренными испанцами и жителями других владений. Для наблюдения за соблюдением законов, касавшихся индейцев, существовали специальные коронные «покровители индейцев» и другие правительственные чиновники.

Альтамира склонен объяснять это противоречие наличием среди испанских государственных и общественных деятелей человеколюбивых людей, которые якобы добивались для индейцев гуманного законодательства.

В действительности такая политика испанской короны объясняется опять-таки восточно-деспотическим характером испанского абсолютизма. В своих «Очерках политической истории Америки» Уильям Фостер пишет: «Считалось, что вице-короли действуют под контролем совета по делам Индий, пребывавшего в Испании. Но, находясь за много тысяч миль от родины, вице-короли превращались в самодержцев и почти вовсе не считались с испанским колониальным законодательством, которое должно было ограничивать их свободу»[11]. А все это законодательство преследовало лишь одну цель — обеспечить короне возможно большую долю прибылей от эксплуатации колоний, что и достигалось путем продажи правительственных должностей, путем предоставления пожалований в аренду или в собственность (но за определенную плату) земель и прав на эксплуатацию определенного количества индейцев и т. д. и т. п.

Собрав обширный материал, на основании которого можно составить характеристику испанских завоеваний и колониальной системы, Альтамира не сумел правильно оценить экономические последствия колониальной эксплуатации Америки для западноевропейских стран, и в первую очередь для Испании. Между тем именно в результате варварского ограбления и последующей эксплуатации колоний было двинуто вперед капиталистическое развитие Европы и одновременно начался упадок самой Испании.

На это указывает Маркс: «Колониальная система, — пишет он, — способствовала форсированному росту торговли и судоходства… Колонии обеспечивали рынок сбыта для быстро возникающих мануфактур, а монопольное обладание этим рынком обеспечивало усиленное накопление. Сокровища, добытые за пределами Европы посредством грабежа, порабощения туземцев, убийств, притекали в метрополию и тут превращались в капитал»[12]. Капиталистическая промышленность получила в XVI–XVII вв. широкое развитие в Нидерландах, Англии, отчасти во Франции. Однако в Испании, несмотря на все увеличивавшийся приток золота из колоний, промышленное производство падало, торговые обороты сокращались, население уменьшалось. Американское золото, непрерывным потоком лившееся из испанских колоний в метрополию, сыграло роковую роль для Испании. Золото, которое с такой жадностью искали испанские конкистадоры в дебрях Нового света, ради которого они шли на любые преступления, испытывали лишения и рисковали жизнью, — это золото не обогатило, а разорило испанский народ и затормозило его историческое развитие.

Попадая прежде всего в руки правящей паразитической верхушки абсолютистского государства, это золото способствовало закреплению феодальных отношений в стране, усилению крепостнического гнета, обнищанию народных масс. Огромный приток золота в Европу вызвал обесценение денег. Повышение цен на все товары отмечается в тот период во всех европейских странах, но нигде оно не сказалось с такой силой, как в Испании. Это повышение цен Альтамира пытается объяснить ростом ввоза золота из Америки и приводит цифры, характеризующие этот рост. Как и многие другие буржуазные историки, Альтамира ошибочно усматривает причину обесценения денег в том, что количество денег в стране колоссально возросло по сравнению с количеством товаров. На самом же деле, как установил Маркс, стоимость золота, как и всякого другого товара, в конечном счете определяется количеством труда, потраченного на его производство. Золото, притекавшее из Америки, падало в цене не потому, что его было слишком много, а потому, что оно добывалось дешевым трудом туземных рабов.

В результате падения стоимости золота неизбежен был рост дороговизны в странах Европы, со всеми вытекающими из этого последствиями. Испанские товары, вздорожавшие особенно сильно, стали вытесняться с рынка товарами других стран. Испанские феодалы, стоявшие во главе государства, не были заинтересованы в развитии отечественной промышленности, так как в основном их доходы состояли из поступлений от колоний и богатых европейских владений, а также из различных феодальных поборов с населения, обеспечивавших паразитическое существование господствующего класса.

Только в северных владениях Испании — в Нидерландах — первоначальное накопление капитала дало толчок развитию новых, капиталистических отношений, более прогрессивных, нежели феодальные. В соответствующих главах Альтамира подробно описывает все перипетии борьбы испанского абсолютизма с Нидерландами. Но роль народных масс и их требования он суживает, классовый характер этой борьбы остается нераскрытым. Автор рассматривает нидерландскую революцию в том же плане, что и движение кастильских городов. Далее слово «революция» мы не встречаем у него. Буржуазная ограниченность явно мешает ему обобщить изложенные факты, оценить значение революционных событий, столь важных для всей эпохи. Для него восстание в Нидерландах — это лишь местное, сепаратистское движение, направленное против централизма испанского абсолютизма.

Нидерландская буржуазная революция XVI в. была первым взрывом, обусловленным нарастанием внутреннего противоречия между нарождающимся капитализмом и феодализмом. Это противоречие выявилось в форме национально-освободительной борьбы против испанского владычества. Для развития нового, капиталистического способа производства необходимы были новые, буржуазные отношения, которые не могли оформиться при господстве отсталой уже в то время испанской монархии. Поэтому борьба молодой нидерландской буржуазии против реакционной феодальной деспотии испанских Габсбургов была революционной борьбой, знаменовавшей наступление новой эпохи капитализма. Победа нидерландской буржуазной революции, хотя и на ограниченной территории, знаменовала победу нового, более прогрессивного капиталистического способа производства над старым, отживающим свой век феодальным способом производства. Победа нидерландской революции и отделение Нидерландов от Испании — яркое свидетельство того факта, что испанская монархия оказалась в стороне от столбовой дороги исторического развития и была обречена на дальнейший упадок и все большее отставание от (Других, более развитых европейских стран. Как видим, причины этого отставания обусловлены особенностями всего исторического развития Испании.

* * *

В испанских изданиях «Истории Испании» Альтамиры был дан весьма неполный и в значительной степени устаревший библиографический указатель; немногочисленные карты были выполнены крайне несовершенно и не отражали многих существенных этапов исторического развития Испании. Поэтому к настоящему изданию пришлось пересмотреть и составить заново весь справочный аппарат книги.

При составлении библиографического указателя имелось в виду дать наиболее подробный перечень произведений классиков марксизма-ленинизма, как непосредственно относящихся к истории Испании, так и многих других, необходимых для понимания всех процессов исторического развития различных стран, входивших в состав огромной монархии испанских Габсбургов.

При составлении списка иностранной литературы учитывалась необходимость возможно более полного охвата основного круга источников (сборников документов и хроник), относящихся к истории Испании и ее владений в Европе и в Америке.

Русская и советская историография Испании представлена важнейшими исследованиями, имеющими прямое отношение к вопросам, затронутым в труде Альтамиры.

Предметный указатель охватывает оба тома русского издания. Именной и географический указатели относятся только к настоящему, второму тому.

3. Мосина.


XVI–XVII века


История Испании. Том II


Политическая гегемония Испаниии ее упадок

Австрийский дом

Внешнеполитическая история

Причины завоевательной политики. Несмотря на ряд уже отмеченных срывов и неудач, политика династических браков, проводившаяся испанскими королями, с замужеством Хуаны Безумной достигла успехов, далеко превосходивших ожидавшиеся результаты. Во всяком случае, достигнутые результаты значительно отличались от первоначальных замыслов Фердинанда и Изабеллы. Если бы другие дети от этого брака не умерли, то следствием их династических связей (включая сюда и брак Хуаны) явилось бы усиление влияния Испании на международную политику. Подобное укрепление позиций Испании, основанное на фамильных союзах и соглашениях, бесспорно имело бы существенное значение для традиционной борьбы Арагона, и Каталонии против Франции. Но зато, в свою очередь, не произошло бы и концентрации вокруг испанской короны чуждых Испании политических интересов, которые в огромной степени усложнили деятельность ее королей.

Под властью Карла были объединены, с одной стороны, Арагонское, Кастильское и Наваррское королевства вместе с их заокеанскими владениями, завоевание которых началось в тот период, а также Сардиния, Сицилия, Неаполь и Руссильон, присоединенные к арагонской короне; с другой стороны, владения Бургундского дома, унаследованные от Филиппа. Эти владения включали Фландрию и Артуа (которые были окончательно закреплены за Карлом мирным трактатом 1526 г.), расположенные к северу от Франции; Люксембург, захваченный в 1433 г.; Франш-Контэ — к востоку от Франции, приобретенный в 1477 г. дедом Карла — Максимилианом Австрийским; Шароле, унаследованный от тетки Карла Маргариты Австрийской (1529 г.), и, наконец, все земли, расположенные в Северной Фландрии (собственно Нидерланды), которые в период 1472–1531 гг. входили в Бургундские владения.

Все эти приобретения сыграли двоякую роль в дальнейшем развитии политических судеб Испании. С одной стороны, они привели к раздроблению и к усложнению политических задач, стоявших перед испанскими королями, и, с другой — к обострению отношений с Францией, в территорию которой вклинивались некоторые из новых испанских владений. В этом смысле антифранцузская политика Фердинанда нашла свое завершение в деятельности его внука. Несмотря на то что в принципе Карл был противником объединения испанской монархии с Бургундским домом, тем не менее оно произошло под прямым давлением именно Габсбургов.

Но это еще далеко не все последствия брака королевы Хуаны. Ее свекор, Максимилиан Габсбург, был избран германским императором в 1508 г.[13] Других законных детей, кроме Филиппа Красивого и эрцгерцогини Маргариты, у него не было; ясно, что наследником императорского престола должен был стать кто-либо из детей Филиппа. Максимилиан остановил свой выбор на его старшем сыне Карле. В этом направлении начались соответствующие переговоры, о которых в Испании стало известно, прежде чем туда прибыл новый король. Такое решение устраивало немцев, так как сохранение короны в руках могущественного Габсбурга, владеющего Бургундией и Испанией, являлось гарантией против честолюбивых притязаний Франции. Для Габсбургов сохранение императорского скипетра было важнейшей задачей внешней политики. Именно поэтому Максимилиан и Карл приложили все усилия — для достижения поставленной цели. Сначала обстоятельства складывались, благоприятно для французского короля, который сумел заручиться поддержкой многих участников имперского сейма. Однако вскоре Габсбургам удалось добиться перевеса и утвердить свое господство в сейме. Для покрытия расходов, связанных с избирательной борьбой, Карл обратился за займом к банкиру Фуггеру (испанизированная форма этой фамилии — Фукар), который ссудил ему 100 000 золотых флоринов. В том же 1518 г. Карл уже мог рассчитывать на желаемый исход выборов. В январе 1519 г. Максимилиан умер и Карл был избран императором[14].

Таким образом, все толкало Карла на путь завоевательной внешней политики: и воинственная, захватническая политика, унаследованная от деда — Фердинанда, политика, которая приводила к столкновениям не только с Францией, но и с итальянскими государствами; и честолюбие, свойственное австрийским Габсбургам, стремившимся сохранить господствующее положение в Европе и не допустить усиления своих соперников; и, наконец, как следствие первого и второго, — тройная ненависть к Франции со стороны корон Арагона, австрийских Габсбургов и Бургундского дома, объединенных в одних руках. Прибавим к этому и то, что Карл по своим личным свойствам был честолюбив и воинственен. Если он лично и не мечтал о всемирной монархии (идея весьма популярная в средние века; сам Карл считал ее вполне осуществимой), то зато был убежденным сторонником объединения под своей властью тех королевств и феодальных владений, на которые он имел права[15], то есть он хотел выполнить то, к чему стремился еще его дед, и что должно было сделать его самым могущественным государем в мире и окончательно утвердить господство Габсбургского дома как политического арбитра Европы и покровителя христианства. Именно по этой причине Карл энергично воспротивился проекту своей тетки Маргариты, предусматривавшему выдвижение кандидатом на императорскую корону его брата Фердинанда на случай, если избрание Карла станет невозможным. Об этом свидетельствует инструкция — памятка Карла, данная им 5 марта 1519 г. в Барселоне своему агенту Борэну.



Последствия всего этого сложного нагромождения самых противоречивых интересов, замыслов и компромиссов особенно остро должна была ощутить Испания, так как именно она, будучи избранной постоянным местопребыванием императора, находилась от него в самой непосредственной зависимости. Титул императора не давал Карлу реальных прав в Германии в силу чрезвычайно сложной политической жизни этой страны.

Вассально зависимые владения Бургундского дома также не оказывали ощутимой помощи. Таким образом, вся тяжесть империалистической политики ложилась в основном — а во многом и целиком — на Испанию, которой и без того приходилось нести огромные расходы, связанные с ведением захватнических войн в Италии, Африке, Америке и Океании.

Испанское правительство. Как мы уже говорили, Карл I воспитывался за пределами Испании. Вне Испании он находился вплоть до конца 1517 г. Не удивительно поэтому, что его двор составляли преимущественно фламандцы. С момента провозглашения Карла испанским королем он управлял своей страной из Фландрии, находясь под влиянием советников, которым испанские интересы были совершенно чужды и к которым он благоволил в ущерб испанцам. Согласно свидетельству дона Диего Манрике, епископа бадахосского, находившегося в 1516 г. в Брюсселе, Карл не знал ни единого слова по-кастильски и в своих решениях всецело полагался на мнение совета, и в особенности на своего фаворита Шьевра, обладавшего таким влиянием, что его называли alter rex (вторым королем).

Еще до приезда в Испанию король наказал своему воспитателю править совместно с Сиснеросом и вскоре сделал его епископом Тортосским[16]. Считая и это недостаточным, король прислал в качестве наместника Карла де Шоль, известного под именем Лашо, и стал раздавать иностранцам наиболее ответственные государственные должности. В свою очередь его фавориты, и в особенности Шьевр и канцлер Сальваджо, продавали за деньги различные должности, отнимая их у более достойных. Нетрудно было заметить, что таким образом возвращались к тому, что было в правление Филиппа Красивого и что в корне противоречило испанским законам как в Кастилии, так и в Арагоне, запрещавшим чужеземцам занимать государственные и церковные должности.

Недовольство системой фаворитизма и продажей должностей выразилось в многочисленных жалобах и петициях, поданных королю от имени разных городов (Бургоса, Саламанки, Вальядолида, Леона, Саморы) и даже от имени королевского совета (1517 г.); в ответ на противозаконные действия короля организовался союз кастильских городов (25 апреля 1517 г.). Прибытие Карла еще более усложнило обстановку, так как назначения фламандцев на должности учащались по мере увеличения влияния Шьевра на короля. Адриан получил должность каноника в Бургосском соборе, а затем и кардинальскую капеллу; одному из племянников Шьевра было дано архиепископство Толедское; Меркурио де Гатинару сменил Лашо в его должности; Хофре де Котанн получил в управление крепость Лара, а Аптон Морено, казначей молодого короля, — Валенсию. В то же время приближенные короля продолжали бесчестную продажу государственных должностей и раздачу королевских милостей. В 1518 г. против этого выступили кортесы Вальядолида. Король вынужден был дать обещание изменить свою политику. Но это обещание он быстро забыл и продолжал оказывать предпочтение фламандцам, закрывая глаза на их злоупотребления своим положением при дворе.

Вскоре появилась и другая причина недовольства, столь же или, может быть, еще более серьезная; мы уже говорили о затруднениях во времена католических королей, вызванных налогами на торговые сделки.

Увеличение расходов двора и жадность фламандских советников неизбежно должны были вызвать рост налогов. Шьевр разработал проект новых налогов; он решил обложить налогами дворянство (которое считало себя свободным от всяких обложений). Частично ему удалось достигнуть своей цели, правда, не без сопротивления значительной части дворянства. Одновременно ему удалось добиться от папы специальной буллы, которая обязывала испанское духовенство выплачивать в течение трех лет одну десятую часть своих доходов. Это нововведение вызвало недовольство испанского епископата и явилось причиной усилившейся пропаганды испанских монахов против короля и его фаворитов. Распространение налогов на испанское дворянство вызвало сильную оппозицию. Первым поднялось толедское дворянство во главе с рехидором[17], кабальеро Хуаном Падилья, который выступил против других рехидоров, подкупленных Шьевром и голосовавших за обложение идальгии налогами[18].

Ко всем перечисленным причинам недовольства следует прибавить изъятие, по приказу Шьевра, всех двойных дукатов (золотая монета, чеканенная католическими королями). Эта монета совершенно исчезла из обращения, — перекочевав в карманы фаворита. Ее вывозили из Испании вместе с другими драгоценностями, которые фламандцы награбили в Испании. Так, например, поступили жена Шьевра, возвращаясь в 1518 г. во Фландрию, духовник короля епископ Арбореа, обер-шталмейстер и другие. Тем не менее вальядолидские кортесы 1518 г. предоставили королю крупную субсидию. Но и это не удовлетворило его.

Уже в следующем году была повышена арендная плата за королевские ренты[19]. Это новое мероприятие короля взволновало всю страну, так как на деле обозначало повышение налогов. Городской совет (ayuntamiento) Толедо постановил отправить к королю представителей с целью предупредить его о губительных последствиях подобной политики и одновременно оповестил другие города о своем решении, призывая их оказать поддержку. 18 сентября 1518 г. представители прибыли ко двору, но Карл отказался их принять и направил в Толедский городской совет письмо, в котором осуждал его поведение. Но совет продолжал настаивать на своем и направил Карлу письмо с настоятельной просьбой выслушать его представителей.

Таково было положение дел к исходу выборов в Германской империи, в результате которых императором был избран Карл.

Имперские выборы и их последствия. Если Карл испытывал экономические затруднения еще задолго до выборов, то логично было предположить, что они должны были возрасти, в особенности после смерти Максимилиана, умершего 11 января 1519 г. Князья-избиратели[20] непрерывно увеличивали свои требования; их корыстолюбие возрастало по мере приближения дня выборов. Агенты Карла растрачивали все свое время и средства на бесчестные подкупы и дорогостоящие подношения, которые претендент на императорскую корону мог делать только, прибегая к займам. Именно поэтому банкир Фуггер мог с полным правом писать: «Всем известно и совершенно неоспоримо, что Ваше Императорское Величество не смогли бы получить императорской короны без моей помощи. Это я могу доказать на основании переписки с уполномоченными Вашего Величества».

И хотя несомненно, что эта помощь не, являлась единственной причиной, склонившей князей-избирателей голосовать за Карла (но очень возможно, что именно она сыграла решающую роль в последний момент), и что наряду с корыстными побуждениями князья-избиратели руководствовались важнейшими соображениями политического порядка, тем не менее остается фактом, что Карл вынужден был израсходовать на выборы огромные суммы.

Его предвыборная деятельность увенчалась успехом: 28 июня 1519 г. он был избран императором. Как только было получено известие об исходе выборов, Карл немедленно дал свое согласие и, даже не спрашивая согласия кортесов, отправился в Германию. Этот поступок вызвал большое недовольство в Испании. Недовольство вызывало также и то, что с этого момента Карл принял титул «Величество», до тех пор не принятый у испанских королей.

Путешествие в Германию и последовавшая за ним коронация также требовали больших расходов. Субсидия, вотированная кортесами 1518 г., оказалась недостаточной. Было решено вновь собрать кортесы и обратиться к ним за новой субсидией. Возбуждение, царившее в большей части Кастилии и в особенности позиция Толедо, а также подозрительность Шьевра, опасавшегося «попытки убить его» за «всеобщую нелюбовь к нему», склонили советников короля к созыву кортесов в таком городе, который представлял бы наибольшие удобства для бегства (в случае необходимости). Выбор пал на Сантьяго в Галисии, где в первых числах января 1520 г. они и были собраны.

Созывом кортесов король думал сдержать движение протеста, которое, начавшись в Толедо, стало распространяться по всей стране. Карл направил городскому совету Толедо специальный королевский указ (19 февраля), запрещавший присылку представителей ко двору на основании того, что город мог прислать своих депутатов прямо в кортесы, и запрещавший обращаться за поддержкой к другим городам. Это было вызвано тем, что Толедо обратился (7 ноября 1519 г.) к крупнейшим городам Кастилии с предложением сообща просить короля не покидать пределы Испании, запретить вывоз золотой монеты и не раздавать иностранцам государственные должности. Эти условия были повторены во второй петиции, в которой говорилось, что в случае если король не сможет отказаться от выезда за пределы страны, то пусть оставит за себя опытных и честных наместников из испанцев и предоставит «народу те права, которые в подобных случаях дают испанские законы и давали прежние короли, когда возникала необходимость в наместниках». Кроме того, обращение содержало замечания касательно употребления титула «Величество» и касательно петиций, внесенных на рассмотрение еще вальядолидских кортесов. Многие города присоединились в большей или меньшей степени к требованиям, содержавшимся в Толедском обращении. Попытка коррехидора[21] Бургоса помешать или запретить хунты[22], которые стали создаваться, не достигла своей цели. Возбуждение росло не только по причинам, на которые указывалось в уже цитированных обращениях Толедо, но и по причинам экономического порядка, например, из-за замены системы сбора налогов путем раскладки системой откупов королевских налогов.

Городской совет Толедо настоял на посылке к королю представителей вместо назначения депутатов в созванные кортесы, считая, что новые требования короля к кортесам чрезмерны. Виднейшие «отцы» этого независимого и в некотором отношении мятежного города принадлежали к высшей аристократии, как, например, уже упомянутый Падилья, Лашо, Авалос, Айяла и Перес де Гусман, а также к духовенству (каноники, служители собора и монахи), которые в своих проповедях осуждали действия короля.

Посланцы толедского городского совета встретили короля в Вальядолиде (март 1520 г.). Но король отказался их принять. Вместе с тем король попросил субсидию в 300 миллионов, отклоненную городским самоуправлением потому, что она предназначалась «для иностранных государств». Когда известие о действиях короля было получено, город возмутился. Вспыхнуло восстание, в ходе которого была сделана попытка убить Шьевра и задержать Карла, которому удалось выбраться из города только с помощью оружия. В Тордесильясе король принял, наконец, представителей Толедо совместно с присоединившимися к ним посланцами от Саламанки. Они потребовали, чтобы король не покидал Испании (а в случае отъезда, чтоб было создано такое правление, в котором участвовали бы представители городов), и выдвинули еще несколько второстепенных требований. Вместо ответа они получили строгий выговор от короля и его совета с повторным повелением назначить депутатов в кортесы, собравшиеся в Сантьяго. Но представители не дали себя запугать и решили следовать за королем, в надежде достигнуть в конце концов более благоприятных результатов. Пропаганда, которую вели Лашо и его друзья против Шьевра, произвела желаемое действие на кастильское дворянство, служившее при дворе.

Кортесы в Сантьяго и Корунье. 31 марта 1520 г. состоялось открытие кортесов, и уже первое заседание показало, насколько далеко зашло недовольство городов. Депутаты от Саламанки, Кордовы и Леона отказались принести присягу, пока король не удовлетворит их ранее поданные петиции. Когда на голосование был поставлен вопрос о том, что должно быть рассмотрено раньше — петиции депутатов или утверждение субсидии королю, то депутаты от Кордовы, Леона, Хаэна, Вальядолида, Торо, Сеговии, Саморы, Гвадалахары, Сории, Куэнки и Мадрида проголосовали за то, что разрешение первого вопроса является необходимым условием для рассмотрения второго. Однако король сумел настоять на своем, и на последующих заседаниях депутатам пришлось изменить свою позицию.

4 апреля заседания кортесов были прерваны и перенесены в Корунью. Перед этим на заседание кортесов были допущены представители Толедо, желавшие принять участие в их работе. Большинством голосов требование допустить их к участию в работе кортесов было отклонено под тем предлогом, что представители Толедо не являются депутатами. Воспользовавшись этим, король решил удалить их с заседаний. Однако в результате переговоров с Шьевром им удалось добиться разрешения находиться в 4 лигах[23] от места заседания кортесов и иметь одного представителя в Сантьяго для хлопот по предотвращению более сильного наказания. Одновременно по приказу короля были лично затребованы Падилья и другие рехидоры Толедо для объяснений по поводу происшедшего; королевский приказ был безрезультатно обжалован городским советом и духовенством. Недовольство возросло, участились антиправительственные проповеди духовенства, имел даже место крестный ход, организованный церковным братством милосердия, моливший бога «просветить разум и укрепить волю короля, чтобы он лучше управлял испанскими королевствами». Несколько дней спустя в Толедо произошел народный бунт, поднятый, по-видимому, Падильей и его друзьями и направленный на срыв королевского приказа. Этот бунт вскоре превратился в самую настоящую революцию. Восставшие захватили крепость и изгнали из города коррехидора и его ставленников. Восставшие заявляли, что они действуют от имени толедской городской общины[24] и от имени короля и королевы. Они выбрали депутатов и создали подобие автономного правительства, в котором принял участие Лашо, к тому времени уже возвратившийся из Галисии. События эти стали известны Карлу, однако он не придал им значения и распорядился, чтобы постарались уладить эти дела «с ловкостью и осмотрительностью».


История Испании. Том II

Карта 1


Кортесы, наконец, утвердили суммы, просимые королем (правда, для этого королю пришлось освободить депутатов от слова, данного ими своим избирателям). В качестве уступки недоверчивым городам Карл издал два королевских указа, в которых давал клятвенные обещания в том, что «во время его отсутствия иностранцам не будет предоставлено особых прав, что будет оставлен наместник и что вывоз звонкой монеты и лошадей будет запрещен». На время отсутствия короля руководство судебным ведомством возлагалось на королевский совет и его председателя; в качестве наместника был оставлен епископ Тортосский — кардинал Адриан, правда, с сильно урезанными правами, в особенности в области назначения высших должностных лиц и в праве вынесения окончательного приговора, которое король оставлял за собой, отнюдь не надеясь, что его фавориты прекратят свои незаконные действия.

Назначению кардинала воспротивились депутаты от Мурсии, Вальядолида, Кордовы и Леона. Они требовали, чтобы наместником был назначен испанец, и заявляли, что назначение кардинала Адриана будет рассматриваться как беспрецедентный случай. На этом 20 мая 1520 г. кортесы закончили свою работу. Король отплыл в Германию, оставив в стране зародыш того восстания, которое вскоре распространилось повсеместно.

Восстание комунерос[25]. Поведение депутатов на кортесах Сантьяго и Коруньи и мотивы, по которым они удовлетворили требования короля, не только не способствовали успокоению начавшегося движения, но, наоборот, содействовали его усилению. В самом деле, покорность депутатов была куплена не только с помощью простого освобождения от клятвы, данной ими своим избирателям, но и с помощью всякого рода подношений и денежных взяток. Так были куплены депутаты от Севильи, Гранады, Вальядолида, Бургоса, Саморы, Сеговии и других городов.

Возмездие за такое поведение последовало немедленно. В Сеговии вспыхнуло восстание, начавшееся с повешения двух альгвасилов[26]. Затем был повешен возвратившийся из Коруньи подкупленный депутат Тордесильяса. Восстанием руководил кабальеро Хуан Браво. За Сеговией последовали город Самора, поднятый толедцем Лашо и епископом Акунья (последний представитель тех воинственных прелатов средневековья, о которых мы уже писали), Гвадалахара, Мурсия, Мула, Саламанка, Бургос (где был смещен и убит коррехидор Хофре де Котанн), Мадрид, Куэнка, Аликанте и другие города. В них было установлено самоуправление, обладавшее всей полнотой власти.

Необходимо отметить, что во многих восстаниях наряду с дворянством (руководившим движением в Толедо и Саморе) было много ремесленников и других представителей низшего сословия. Во многих местах совершенно отчетливо обрисовывалась взаимная классовая ненависть (отзвук политической борьбы средневековья и последствие изменений в жизни городов). Любопытно также отметить, что знать Гвадалахары, сумевшая усмирить первое восстание и сурово наказать вожаков, отправила письмо кардиналу, в котором просила аннулировать субсидию, утвержденную кортесами, вернуться к прежней налоговой системе и лишить иностранцев занимаемых ими должностей. Это показывает, что знать признавала справедливость требований городов. Кардинал согласился с этим письмом, но самостоятельно принять решение не рискнул и запросил короля.

Однако виновников восстания в Сеговии кардинал решил наказать, вопреки мнению ряда своих советников, и снарядил специальный отряд численностью в 1000 всадников во главе с алькальдом[27] Ронкильо, прославившимся своей жестокостью. Но горожане не только не подчинились, но активизировали свои действия, вооружили большое количество людей и оказали алькальду сильное сопротивление. Ронкильо не рискнул атаковать город. По примеру Сеговии поднялся город Авила. Некоторые города пробовали найти базу для соглашения, другие заверяли наместника в своей покорности, как, например, Медина дель Кампо и Кордова. Но так как Толедо продолжал оказывать решительное сопротивление, а Сеговия обратилась за помощью к другим городам, многие городские общины подняли восстание, причем некоторые из них восставали и раньше, а некоторые примкнули впервые, как, например, Паленсия. Восставшие наметили сборным пунктом город Авилу и решили присоединиться к Сеговии. Сторонники короля пытались собрать депутатов не восставших городов в Вальядолид, где находился наместник.

Получив сообщение о положении в стране, король решил заручиться поддержкой некоторых городов и с этой целью освободил Вальядолид от обложений, разрешил там свободную торговлю на рынке и отменил налог на торговлю рыбой, пшеницей и ячменем. Одновременно кардинал стягивал войска, призывая на помощь кастильскую знать и обращаясь за денежной помощью к королю. Среди высшей аристократии господствовали умеренные настроения. Доказательством являются письма коннетабля[28] Кастильского королю и герцога Альбукерке кардиналу. Герцог писал: «Так как города принадлежат королеве и королю, то нужно помнить, что хотя лошадь и может ударить хозяина копытом, но из этого не следует, что ее надо за это убивать. Поэтому пусть города пользуются покровительством закона».

В это время город Толедо рассылал послания к другим городам с призывом присоединиться к движению и выбрать своих депутатов в верховное собрание, подготовлявшееся в Авиле. В некоторых восставших городах росли антидворянские настроения, как, например, в Саламанке, где были изгнаны все аристократы, несмотря на то что во главе восставшего города стоял молодой аристократ дон Педро Мальдонадо, племянник графа Бенавенте. Медина, до той. поры покорная, стала на сторону восставших жителей Сеговии. Наконец, 29 июля 1520 г. в Авиле собрались делегаты повстанцев, представлявшие города Толедо, Мадрид, Гвадалахару, Сорию, Мурсию, Куэнку, Сеговию, Авилу, Саламанку, Торо, Самору, Леон, Вальядолид, Бургос и Сьюдад Родриго. Собравшиеся представляли все социальные классы и профессии: дворянство, духовенство, ремесленников, промышленников, ученых. Однако подавляющее большинство представителей принадлежало к низшему сословию: ткач Пинильос от Авилы, суконщик Бобадилья от Медины, альгвасил Пачеко от Паленсии, скорняк Вильория от Саламанки и т. д. Собравшиеся создали хунту, названную священной, и принесли клятву умереть «на службе короля и коммун». Хунта сместила коррехидора, назначила командующим объединенных сил Хуана Падилью, который приступил к организации войск на средства королевской ренты, перешедшей в казну хунты. Затем хунта объявила себя независимой от наместника и королевского совета и угрожала Ронкильо суровыми карами, если он посмеет вторгнуться на территорию Сеговии. Восстание комунерос достигло своей высшей точки и приняло форму открытой политической борьбы против существовавших установлений (несмотря на то что делались постоянные заверения в преданности королю).

Программа комунерос. Выше мы уже касались некоторых первых петиций и жалоб городов. В большинстве своем эти петиции казались справедливыми даже таким людям, как кардинал и коннетабль. Теперь, для того чтобы представить яснее политическую сущность движения комунерос, рассмотрим подробнее содержание петиций, выработанных до и после хунты в Авиле.

В письме к королю от 7 июля 1520 г. коннетабль суммирует жалобы городов следующим образом: нелюбовь короля к испанцам и нежелание пользоваться их услугами, что подтверждается раздачей милостей и должностей иностранцам; вывоз звонкой монеты, тяжело отражающийся на национальной экономике; назначение иностранцев на церковные должности; отмена уступки, сделанной вальядолидским кортесам по вопросу о восстановлении системы распределения налогов; подкуп депутатов кортесов, собравшихся в Корунье, которые вотировали новую субсидию, в то время как не истек еще срок субсидии 1518 г.; нарушение законов и обычаев Кастилии и, наконец, отсутствие короля в стране и трудности общения с ним.

Из этого видно, что претензии касались не только вопроса об обложении налогами дворянства (с чего началось возмущение в Толедо), но и других самых различных вопросов, в разрешении которых были заинтересованы все социальные группы и классы.

Те же причины недовольства (кратко изложенные в письме коннетабля) указаны в петициях, представленных на рассмотрение кортесов в Сантьяго депутатами от Кордовы (не принявшей участия в восстании). Эти петиции были полностью отвергнуты. В них содержались и некоторые новые пункты, однако не противоречившие общему духу вышеизложенного. Например, требование оказывать большее уважение королеве-матери, приглашать к королевскому двору детей испанских дворян и именитых горожан, выполнить все постановления вальядолидских кортесов. С главными из этих требований кардинал и коннетабль также были согласны.

Когда собралась Авильская хунта, то некоторые города прислали своим депутатам подробные наказы. Из этих наказов наибольшую известность приобрели вальядолидский и бургосский, которые квалифицировались как, политическая программа восстания комунерос. Наименование это вполне справедливо, так как в 108 разделах этих документов затронуты почти все важнейшие вопросы, относящиеся к управлению страной. Вальядолидцы считали необходимым выяснить состояние здоровья королевы[29], пересмотреть состав королевского двора и заменить королевских советников-иностранцев испанцами; принять меры к ограждению Испании от господства «людей, чуждых по языку и своим обычаям»; провести административную и судебную реформу, обеспечить независимость от короля выборов депутатов в кортесы городами и общинами; разрешить (с ведома королевы) собрание представителей городов, пославших своих депутатов в кортесы для защиты решений хунты; необходимым условием созыва кортесов должно быть предварительное рассмотрение нарушений королевскими властями прежних постановлений и их исполнение, а также рассмотрение тех отдельных претензий, которые уже встречались в предшествующих петициях.

Наказ Бургоса в своей основе не расходится с наказом Вальядолида. Но в нем затронуты и некоторые другие вопросы, например, следующие: если взимаются налоги, нельзя собирать денежных субсидий, так как народ не должен отягощаться и тем и другим одновременно; в городах не должно быть коррехидоров, находящихся на жаловании у короля; должно быть опубликовано завещание королевы Изабеллы и копии его розданы депутатам; представителям городов должно быть предоставлено право собираться не реже одного раза в год для выработки решений, выполнение которых должно обеспечиваться королем; должны быть подтверждены привилегии городов и ограничены права королевских алькальдов и альгвасилов; доходы с церковных владений не должны идти в пользу римской курии; монастыри, даже женские, обязаны выплачивать десятину; должны быть созданы военные силы городских общин для оказания помощи тем, кто в ней будет нуждаться; должно быть оказано покровительство всем восставшим деревенским поселениям, а также тем, которые восстанут впредь; король при возвращении в Испанию не должен иметь при себе более 200 человек гвардии; Шьевр, епископы Паленсии и Бадахоса и другие фавориты короля должны быть лишены поместий и выведены из королевского совета; главные города провинций должны получить право созыва своих собраний для рассмотрения вопросов об оказании взаимной поддержки.

Наказы, полученные депутатами Хаэна, мало отличаются от рассмотренных выше. В них стоит отметить лишь требование исполнения завещания королевы Изабеллы (и короля Фердинанда) и требование об отмене пыток для всех, кроме обвиняемых в ереси, оскорблении величества и других особенно тяжких преступлениях.

В документах, опубликованных уже после заседаний в Авиле, хунта в основном лишь подтверждает рассмотренные наказы и оправдывает свои действия тем, что не осуществляются реформы, обещанные католическими королями (манифест от 26 октября 1520 г.), произволом фаворитов Карла, их хищениями, вывозом звонкой монеты, повой субсидией, утвержденной в Корунье, и т. д. (манифест от 14 ноября 1520 г.). Своею целью хунта ставит проведение в жизнь указанных реформ, исправление причиненных бед, установление справедливого правления, обвиняя попутно кардинала и совет в плохом управлении страной (все перечисленные положения содержатся в манифесте от 14 ноября).

Эти манифесты имели целью возрождение реформ и планов католических королей. Но одновременно они свидетельствуют и о том, что разница между правлением Изабеллы и направлением ее политики и тем, что совершил Карл за время своего короткого пребывания в Испании, была отлично подмечена пародом. Вместе с тем необходимо отмстить, что большинство требований лишь повторяли прежние, уже неоднократно вносившиеся в кортесы петиции и даже невыполненные указы самих католических королей.

Единственной действительно новой частью программы являлись те пункты, которые касались прав городских общин и превращения последних в органы власти, пользующиеся определенной автономией. Что же касается критики действий короля, требований изменения состава двора и королевского окружения и удаления тех или иных «плохих» советников, то история предшествующих правлений знает много подобных примеров. Но совершенно бесспорно, что между программами 1520 г. и первоначальными протестами — знатных толедцев имеется громадная разница. Эта разница становится особенно ясной из содержания договора о братском союзе, который заключили между собой города, восставшие 25 сентября. В этом договоре, после указания причин восстаний (нарушения прав, насилия, нестерпимые обиды, причиненные городам) и определения их целей («чтобы навечно и полностью соблюдались законы королевства чтобы города не были притесняемы и оскорбляемы кем бы то ни было, чтобы сохранялись их свободы и уважались их обычаи, нравы и привилегии»), говорится, что все города должны оказывать поддержку любому городу-участнику этого договора — и прийти ему на помощь своими вооруженными силами в случае, если кто-либо «в настоящем и будущем при покровительстве своих князей и королей или при поддержке своих сеньоров дерзнет изменять их законы и то, что было постановлено кортесами и хунтой». Имеется большое сходство между этим соглашением и привилегиями Арагона.

Политические акты хунты. Деятельность Авильской хунты не ограничивалась составлением рассмотренных нами манифестов. Необходимость добиться решения выдвинутых политических задач, а также укрепить положение Сеговии неизбежно толкала на новые действия. Сеговия перешла в наступление на войска Ронкильо. Толедо, Саламанка и Мадрид откликнулись на призыв Сеговии и начали вооружаться. Были назначены командиры, среди них Падилья, Мальдонадо и Айяла, которые, соединившись с Браво, командующим войсками Сеговии, энергично атаковали Ронкильо. На помощь Ронкильо кардинал отправил капитан — генерала Фонсеку, что вызвало возмущение жителей Вальядолида, протестовавших против посылки войск в Сеговию.

Объединенные силы Фонсеки и Ронкильо двинулись на Медину с целью захватить артиллерию, которую жители Медины отказались передать королевским войскам. Встретив сопротивление, они штурмовали и подожгли в разных местах город, нанеся ему большой ущерб. Событие это вызвало огромное возмущение в Кастилии. Вальядолид восстал. Многие населенные пункты присоединились к повстанцам. Авильская хунта отправила письмо дону Хуану де Гранада, капитан-генералу Вальядолида, с требованием арестовать тех членов совета, которые виновны в происшедшем в Медине. Со своей стороны, кардинал, убедившись в серьезности положения и опасаясь еще более озлобить население, приказал распустить королевскую армию (29 августа) и сместил Фонсеку, вынужденного бежать из Вальядолида.

В то же время хунта в Авиле решила укрепить свое положение, заручившись поддержкой королевы Хуаны, о болезни которой уже говорилось, как мы видели, в ряде петиций городов. Падилья из Медины, куда он прибыл после пожара вместе с другими военачальниками, направился в Тордесильяс, резиденцию Хуаны, с которой имел свидание 29 августа. Следует отметить, что перед этим в Тордесильяс приезжал кардинал с целью склонить королеву подписать указы, осуждающие движение комунерос, но королева отказалась. Во время свидания с королевой Падилья и другие военачальники вели себя в высшей степени почтительно. Со своей стороны, королева оказала им благосклонный прием. На вопрос Падильи, желает ли она, чтобы они оставались на ее службе, она ответила согласием и просила их быть советниками в деле наказания виновных. После свидания с королевой войска оставили Тордесильяс и двинулись к Велилье. Это доказывает, что в намерения комунерос не входил арест королевы.

Получив сведения о положении в Испании, король принял ответные меры. В управлении страной кардиналу должны были помогать коннетабль и адмирал; сбор средств на субсидию, утвержденную кортесами в Корунье, был приостановлен; королевские налоги было велено взимать по раскладке, как во времена католических королей; на все государственные должности было велено назначать испанцев, однако право помилования и окончательного приговора оставалось за королем; предписывалось принять эффективные меры к прекращению вывоза звонкой монеты; предписывалось навести порядок в судопроизводстве и строго наказывать за вмешательство церковной юрисдикции в королевскую, и, наконец, король обещал вернуться в Испанию гораздо быстрее, чем это предполагалось раньше. Таким образом король удовлетворил большую часть требований, содержавшихся в петициях городов. В августе 1520 г. кардинал советовал королю сделать некоторые уступки дворянам, рассчитывая таким путем вызвать раскол среди недовольных и лишить восстание поддержки знати. По отношению к комунерос Карл решил применить осторожные меры: было обещано прощение, но одновременно указывалось, что ни Падилья, ни кто-либо другой не должны иметь своих войск под страхом быть объявленными вне закона, бунтовщиками и изменниками; было приказано собрать королевские войска для восстановления порядка; хунта в Авиле объявлялась распущенной, а депутатам предлагалось отправиться в Тордесильяс, чтобы на месте определить, стоит ли там собирать кортесы (которые должны быть созваны в любом случае); проповедники, подстрекавшие народ, отстранялись от должности.

Все эти меры были приняты слишком поздно, чтобы произвести тот эффект, который мог быть получен в самом начале движения комунерос. Восставшие все более расширяли политическую деятельность и укрепляли свое господство. 10 сентября они вернулись в Тордесильяс и с разрешения королевы перенесли туда хунту из Авилы. Маркизы Дениа, состоявшие стражами при королеве, были изгнаны из дворца. Хунта была подлинной правительницей Кастилии и держала кардинала-наместника в постоянном страхе. Письма кардинала и коннетабля к императору ясно свидетельствуют об ухудшении положения в стране начиная с первых чисел сентября. Коннетабль писал: «С того самого дня, когда горел город Медина дель Кампо, они захватили королеву, нашу повелительницу и вашу августейшую мать, отобрали принадлежавшую вам судебную власть и крепости, все богатства и все остальное, что только есть; отсюда (от Бривиески) до самой Сьерра-Морены все охвачено восстанием». 12 сентября кардинал писал: «По сей день мы не нашли никого, кто согласился бы поднять за вас копье». Далее кардинал умолял короля принять более крутое решение и прибавлял: «Если действовать более сообразно положению в стране, то ока не будет находиться в такой опасности, как теперь». В письме от 14 сентября, подчеркивая серьезность положения, он писал: «Совершенно невозможно найти во всей Старой Кастилии хотя бы одно селение, где мы могли бы находиться в безопасности и которое не присоединилось бы к бунтовщикам».

Хунта, находясь в Тордесильясе, призывала не подчиняться ни кардиналу, ни королевскому совету и даже настаивала на аресте кардинала и членов совета. Она обсуждала вопрос о том, от чьего имени должны исходить приказы — от имени короля, от имени королевы или от имени городских общин, — и требовала от всех высших должностных лиц подчинения, присваивая себе правительственные функции. Королева Хуана, которой представлялись все депутаты (от 12 городов и местностей, имевших представительство в кортесах), одобрила их позицию и обещала свою поддержку (24 сентября). Казалось, что успех решительно склоняется на сторону восставших.

Перемены в лагере восставших. Несмотря на все успехи, движение городов в самом себе носило зародыш разложения. С одной стороны, среди повстанцев появилась опасная тенденция к мщению и насилию над всеми, кого они считали виновными в бедствиях, ставших причиной восстания. Так, например, в Медине повстанцы убили всех, кого они подозревали в содействии Фонсеке, и разграбили множество домов. Вместе с тем, по мере своего расширения, движение приобретало наряду со своим первоначальным чисто политическим характером (объединявшим все классы и в первую очередь мелкое дворянство) отчетливо народный, антисеньериальный характер[30].

Паленсия стремилась сбросить господство своего епископа; Нахера и Дуэньяс отказывались подчиняться своим сеньорам. Их примеру следовали и другие местности, возрождая борьбу средних веков. Наконец, наличие крупных военных сил в Тордесильясе, нехватка средств для их оплаты (несмотря на использование для этой цели королевской ренты), некоторые новые назначения — все это вносило беспорядки, подозрительность и сеяло семена раздора.

Со своей стороны, совет прилагал все усилия к тому, чтобы противодействовать власти хунты и выйти из подчиненного положения. С этой целью королевский совет собирал войска и стремился расколоть движение комунерос. Удалось, например, ценой больших уступок отколоть Бургос, сначала помогавший движению комунерос. Бургос выговорил себе подтверждение всех своих привилегий и старинных законов (9 сентября). Гранада объявила себя противницей движения комунерос и всячески старалась оторвать от движения другие города; к решениям, принятым в Тордесильясе, она предложила свои поправки. Отошел от движения Кадис, а вскоре и вся Андалусия (несмотря на то что движение комунерос распространилось там очень быстро и охватило многие местности: Хаэн, Убеду, Баэсу, Ронду, Касорлу, Басу, Севилью и др., так что даже пришлось применить оружие для приведения в покорность некоторых из них), решительно обратившаяся против движения комунерос.

Причины, по которым Гранада откололась от движения и которые она приводила в свое оправдание, излагаются в ряде документов и сводятся к следующим: выгоды мирного положения по сравнению с военным; гражданский долг подданных оставаться верными своему королю и сеньорам; бесполезность усилий комунерос; несмотря на то что намерения повстанцев сами по себе хороши, их действия имеют пагубные последствия, так как приводят к беспорядкам, убийствам, грабежам жилищ и имущества, к потере рынков, работы и т. д.; то, что «люди низкого происхождения, без умения и благоразумия», превратившись в правителей, стали «очень скверно обходиться» с людьми достойными; злоупотребления королевскими рентами; и, наконец, то соображение, что «если их величествам будет угодно оказать восставшему королевству какое-либо снисхождение, то им будут пользоваться покорные города». Эти причины ясно отражают эгоистический и торгашеский дух андалусской буржуазии и ее отношение к неизбежно сопровождающим любое восстание беспорядкам: страх перед этими беспорядками прежде всего и недоверие к тому отчасти демагогическому тону, который в некоторых городах был взят вождями восстания. Декларация о верности королю была составлена в Севилье 17 февраля 1521 г. и подписана 15 городами и местностями.

На севере страны город Витория, боясь графа Сальватьерра, оставался верным королю. Оставался верным и город Сан-Себастьян, несмотря на то что в провинции было некоторое количество сторонников комунерос, возбуждавших волнения. Наконец, в сентябре того же года стал относиться более сдержанно к Тордесильясский хунте Вальядолид, подготавливая свой отход от движения. Главным доводом Вальядолида было то, что хунта создавалась только «для устранения тех обид, которые претерпело королевство, и для предотвращения их в дальнейшем», и в этом Вальядолид готов был оказывать поддержку, но никак не в том случае, «если из этого будет проистекать что-либо совсем иное».

Частично эти потери были восполнены тем, что к движению комунерос решительно примкнул епископ Саморы Акунья во главе двухтысячной, армии. Его поддержал также дои Педро Хирон, перешедший на сторону повстанцев из-за споров, касавшихся герцогства Медина Сидония. Хунта назначила его командующим войсками взамен Падильи. Кроме того, вспыхнули восстания в ряде местностей Каталонии, где повстанцы сумели возбудить народ. Все это, равно как и восстания в Валенсии и на Майорке, привело к раздроблению внимания и сил королевских властей.

Однако одно из этих двух благоприятных обстоятельств — переход дона Педро Хирона на сторону повстанцев — принесло больше вреда, чем пользы, так как его назначение вызвало недовольство многих повстанцев и, в частности, Падильи. Впоследствии, как мы увидим, Хирон стал предателем.

Несмотря на то, что шансы короля и повстанцев примерно уравновешивались, губернаторы не принимали решительных мер, частично из-за отсутствия средств, частично в расчете на возможное соглашение. Один лишь коннетабль в начале октября стал стягивать войска для освобождения королевы Хуаны и для защиты совета. Адмирал завязал переговоры с хунтой, стремясь отговорить ее от намерения отстранить коннетабля от управления. Он призывал хунту к замирению страны и грозил в противном случае войной. Хунта отнеслась отрицательно к его предложениям. Вместо того чтобы принять их, хунта решила направить двух посланцев к королю Карлу (20 октября 1520 г.) с письмом, в котором излагались и оправдывались все действия повстанцев, а также содержались статьи, еще раз повторявшие их программу без каких — либо существенных изменений. Посланцы отправились в Германию, но один из них был сразу же схвачен по приказу Карла, а другой так и не решился выехать из Брюсселя. Хунта направила письмо португальскому королю с просьбой о поддержке и в то же время попыталась увезти королеву из Тордесильяса. Это известие вынудило королевские власти поторопиться с принятием совместных решительных действий. Были стянуты войска, и так как в ответ на мирные предложения кардинала повстанцы ответили угрозой атаковать Медину и перевешать находящихся там сторонников короля, то королевским указом от 31 октября уже формально была объявлена война комунерос. Компромиссные предложения Вальядолида (образование делегации из 6 законоведов для переговоров с кардиналом и для достижения соглашения с королем на приемлемых условиях) результатов не дали.

Начало военных действий. В силу создавшихся условий хунта готовилась к войне, стягивая свои военные силы; члены хунты упрекали знать, напуганную антифеодальным характером восстания, за то, что она перекочевала в лагерь короля и обратилась против народа, «будучи сторонницей короля лишь по своим собственным корыстным и честолюбивым интересам, в то время как истинным защитником короля является и будет являться народ». В самом деле, правительственная армия состояла по большей части из кастильских дворян, с их слугами и вассалами, и из кавалеров военных орденов.

17 ноября король начал военные действия против комунерос, и несколько дней спустя (когда провалилась последняя попытка мирного соглашения, предпринятая адмиралом) в окрестностях Медины и Риосеко произошли первые стычки между королевскими войсками и войсками Хирона и епископа Акуньи. Не прибегая к решительному сражению, королевской армии удалось в результате умелого отвлечения сил повстанцев достичь Тордесильяса и после четырехчасового боя захватить этот город. В Тордесильясе были, захвачены 13 депутатов хунты. Остальным удалось бежать. Новым местопребыванием хунты был назначен Вальядолид. Дона Педро Хирона обвинили в измене. Бежав из лагеря повстанцев, он подтвердил тем самым, что это обвинение было обоснованным (очень возможно, что бегство его явилось результатом постоянного нажима со стороны родственников, друзей и римского папы). Одновременно дворянство и города Галисии, не затронутые движением комунерос, создали конфедерацию для защиты дела короля и для противодействия развитию этого движения в любой форме. Аналогичную конфедерацию создали андалусские города.

Бесспорно, потеря Тордесильяса и местечка Вильягарсиа (около Медины)» была для комунерос, как писал Варгас королю, не больше чем «некоторой потерей престижа, а отнюдь не серьезным ударом». Вместо ожидаемого уныния население «приходило в еще большее возбуждение», в то время как королевские войска испытывали огромные затруднения в средствах. Именно поэтому Варгас просил короля, во-первых, прислать средства и, во-вторых, вернуться в страну.

3 апреля адмирал сообщил королю, что если тот, как было условлено, не вернется в Испанию до сентября, то все будет потеряно. Повстанцы вновь назначили Падильо командующим войсками и созвали кортесы в Вальядолиде (намерение созвать кортесы было высказано еще в Тордесильясе). В них приняли участие 10 городов и местностей. Кортесами был принят ряд решений. Одновременно с кортесами работала и хунта, действовавшая в качестве как законодательного, так и исполнительного органа. Армия восставших городов, как и королевская армия, также испытывала недостаток в деньгах.

Так, с переменными успехами, прошел январь 1521 г., в целом более благоприятный для повстанцев, армия которых сильно увеличилась за это время. Шансы на успех кампании для сторонников короля значительно снижались из-за споров между правителями о плане дальнейших действий. 23 февраля повстанцы овладели Торрелебатоном (около Тордесильяса), что произвело сильное впечатление, но вместе с тем моментально объединило королевских правителей, принявших решение соединенными силами атаковать Падильо и Акуньо. Лашо, недовольный назначением Падильи, перешел, на сторону короля.

Оттого времени остался красноречивый документ, отражающий программу комунерос. Он содержал 99 статей и предназначался для подачи королю в виде петиции. Возросшее количество статей свидетельствует о тщательной разработке программы, которая действительно охватывает большое количество даже мелких вопросов. В основе новая программа мало отличается от предыдущих. Из важнейших положений отмстим: почтительный тон по отношению к королю, милосердию которого вверяется восставший народ, ясно выраженная тенденция не допустить знать к занятию важных общественных должностей и требование произвести расследование поведения высших должностных лиц и наказать виновных.

Новыми статьями программы являются: определение полномочий (довольно обширных) королевских наместников (правителей); полная независимость депутатов кортесов от центральной власти и их отчетность перед, избирателями; обследование деятельности совета, алькальдов, судов и т. д. определение функций совета и судебных канцелярий для упорядочения прохождения дел и судебных разбирательств; запрещение издания — булл «без справедливых, истинных и необходимых причин» и, соответственно, применение их в неоговоренных целях; запрещение иностранным государствам торговли с Америкой; запрещение продажи общественных должностей (а уже проданные должности лишались юридической силы); запрещение отчуждать коронные имения, периодическое инспектирование пограничных крепостей и ряд других менее важных положений.

Все эти статьи обсуждались с кардиналом и адмиралом, одобрившими большинство из них. Но соглашение так и не было достигнуто. Адмирал продолжал вести переговоры о мире с Вальядолидской хунтой через посредство двух своих агентов, монахов, но он делал это лишь с целью внести раскол в лагерь комунерос и выиграть время для пополнения королевской армии.

Тем временем движение комунерос приобретало все более очевидный антифеодальный характер. Это нашло свое выражение в актах грабежей и насилий, совершенных в феодальных поместьях, и в особенности в приказе хунты от 10 апреля 1521 г., где говорилось, что «впредь война с грандами, кабальеро и другими врагами королевства должна вестись кровью, огнем и железом». Хунта основывалась на том, что гранды были врагами истинных служителей короля и их союзников — городов (под служителями короля — подразумевались восставшие).

Поражение под Вильяларом и его последствия. Повстанческие войска оказались разделенными на две части: одна, главная, была расположена в Торрелебатоне, другая (епископа Акуньи) — на территории Толедо. При первой части находились Падилья, Мальдонадо, Браво, Пиментель и другие военачальники, которые, проводя пагубную тактику бездействия, только теряли время и нисколько не препятствовали продвижению противника, 19 апреля находившегося уже всего в одной лиге от Торрелебатона. Это был очень удобный случай атаковать противника, не успевшего подтянуть все свои силы. Однако Падилья упустил его. 22 апреля Падилья разобрался в обстановке и, не решаясь дать сражение, так как обещанные Сарагосой, Леоном и Саламанкой подкрепления не прибыли, а в его собственной армии открылись многочисленные случаи дезертирства, отдал приказ отходить по дороге в Торо.

По некоторым свидетельствам, Падилья два раза пытался завязать бой с королевскими войсками, которые, увидев, что его армия отступает от Торрелебатона, двинулись ей навстречу. Но другие командиры повстанческой армии настояли на дальнейшем отступлении, вначале проходившем в известном порядке. Наконец, обе армии встретились на мосту Фьерро, около Вильялара, но к этому времени повстанческая армия была уже деморализована и способна лишь к бегству, но не к бою. Падилья попытался сдержать свои отступающие войска, но не смог. Основные силы его армии укрылись в Вильяларе, где Браво и Мальдонадо сделали безуспешную попытку их сорганизовать. Падилья, в припадке отчаяния бросился один против кавалерии противника, ища смерти. Он был ранен и захвачен в плен вместе с Браво и Мальдонадо. Остальных сторонники короля истребили без всякого сопротивления, не потеряв при этом сами ни одного человека. Войска повстанцев потеряли сто человек убитыми, четыреста ранеными и более тысячи человек пленными Главным инициатором этой резни был доминиканский монах Хуан Уртадо.

Некоторые старинные отчеты о поражении под Вильяларом содержат указание на то, что в войсках Падильи имела место измена и что, в частности, изменили артиллеристы. По это непроверенные сведения. То, что бездействовали артиллерия и мушкетеры, можно объяснить сильным ливнем, шедшим в тот день, бившим прямо в лица повстанцев и затруднявшим их движение. Однако надо сказать, что это могло лишь ускорить развязку, основной же причиной было то, что войска Падильи попросту не оказывали никакого сопротивления.

Падилья, Браво и Мальдонадо были заключены в ближайший замок Вильяльба, откуда их на следующий день перевели в Вильялар. При обсуждении вопроса о том, когда следует их судить — немедленно или по возвращении короля, — большинство судей высказалось за немедленный суд. Алькальды короля приговорили всех троих к отсечению головы и к конфискации всего имущества. Приговор был приведен в исполнение немедленно в том же Вильяларе. Авторы хроник рассказывают, что когда осужденных вели на эшафот, то глашатай объявлял: «Таково наказание, совершаемое над этими кабальеро по приказу короля и от его имени коннетаблем и правителями. Им отрубят головы как изменникам и возмутителям народа и как похитителям власти» и т. д. Браво с негодованием ответил: «Лжешь ты и лжет тот, кто тебя послал: мы не предатели, а ревнители народного блага и защитники свобод королевства». Алькальд ударил его палкой, а Падилья заметил: «Сеньор Хуан Браво, вчера нужно было драться по-рыцарски, а сегодня надо умирать по-христиански». Трупы всех трех вождей были похоронены в Вильяларе. Тело Браво было через несколько месяцев перенесено в церковь Санта Крус де Сеговия. Тела остальных, по-видимому, также были перенесены в другие пункты (Саламанку и монастырь де ла Мехорада около Ольмедо). Другой вождь комунерос — Мальдонадо Пиментель, племянник графа Бенавенте, — был обезглавлен в Симанке 12 мая следующего года.

Когда в Толедо пришло известие о поражении под Вильяларом, вдова Падильи, донья Мария Пачеко, сумела возбудить боевой дух повстанцев, которые продержались против королевских войск вплоть до 25 октября 1521 г. Впоследствии донья Мария добилась, чтобы ее сыну были возвращены титулы и имущество его отца (на которое был наложен запрет) и чтобы восстановление чести ее мужа было оформлено юридически, что было подтверждено королевским указом, подписанным членами королевского совета, а затем и самим королем.

Казнью вождей движение не окончилось. В феврале 1522 г. в Толедо произошли новые вспышки восстания, вызванные сторонниками доньи. Марии, которой в конце концов пришлось бежать в Португалию. Она была заочно приговорена к смерти, а дом ее разрушен до основания. Другие, замешанные в движении, были наказаны столь же сурово. Судя по различным приказам и инструкциям, можно было ожидать, что легкая победа под Вильяларом должна была склонить к милосердию короля, который, кстати сказать, должен был вернуться. Но на деле все было иначе. 16 июля 1522 г. Карл вернулся в Испанию. Вскоре им была дарована всеобщая амнистия (28 октября); но она не распространялась на 293 человека, замешанных в восстании, от которого к тому времени не осталось и следа. Действительно, вслед за Вильяларом сдался Вальядолид, жителям которого была обещана амнистия, за исключением 12 человек, по большей части высланных в дальнейшем. За Вальядолидом последовали Медина, Леон, Самора, Сеговия, Саламанка, Паленсия и Авила. Некоторое время сопротивлялись лишь Толедо (о замирении которого мы уже говорили), Мадрид и часть района Мурсии. Епископ Акунья, находившийся в Толедо, бежал, однако вскоре был захвачен в Наваррете (провинция Логроньо). Те самые кастильские города, которые прежде восставали, теперь послали свои войска в распоряжение королевских правителей для борьбы с французами, захватившими почти всю Наварру. Этим они доказали свою полную лояльность. Вскоре покорились города Мадрид и Мурсия.

В этой обстановке нужна была снисходительность. За мягкие меры по отношению ко всем восставшим стояли наместники, которые всячески ходатайствовали об этом перед королем. Им противодействовали члены королевского совета и придворные-фламандцы. Не трудно догадаться, к чему склонялся сам Карл, если учесть, что он высадился с армией, насчитывавшей 4000 немецких солдат, и с большой свитой фламандских фаворитов и слуг. Намерения Карла не оставляли сомнений. Совет начал вести процесс за процессом. Вскоре было обезглавлено 24 видных деятеля движения комунерос, главным образом депутатов от Городов. Эта жестокая расправа, уже после того как исчезла всякая опасность, была плохо встречена в Испании. Адмирал в своих письмах неоднократно указывал королю на неполитичность подобных действий и среди прочих приводимых им доводов указывал, что амнистия была обещана от имени короля. Одновременно он советовал королю принять разумные меры к предотвращению подобных восстаний в дальнейшем. Карл не посчитался с адмиралом, как не посчитался и с Сиснеросом в 1517 г. Процессы, конфискация имущества и всякие другие преследования продолжались вплоть до амнистии 28 октября, которая, впрочем, не распространялась на военнослужащих королевской армии, примкнувших к комунерос, а также на ряд других лиц, упомянутых выше.

Большинство лиц, на которых не распространялась амнистия, было приговорено к разным наказаниям, даже к смерти. Лишь некоторые получили прощение по ходатайству королевских прокуроров и других ответственных лиц. Король требовал выдачи всех бежавших в Португалию, но получил отказ. Граф Сальватьерра, взятый в плен, умер в 1524 г. в Бургосской тюрьме. Епископ Самора был казнен в 1526 г., но не как повстанец, а как убийца Мендо Ногероля. С этого года наблюдается тенденция к смягчению репрессивных мер, что подтверждается рядом фактов.

Братства Валенсии и Майорки. Одновременно с кастильским движением комунерос в Валенсии и на Майорке имели место два восстания, известные под названием «братств» (germanias) (от каталонского слова germâns — братья). Правда, существуют документы, в которых оба эти восстания называются так же, как и восстание кастильских городов. Однако совершенно бесспорно, что, несмотря на многочисленные черты сходства, между братствами и комунерос имелись и принципиальные различия. Первые носили прежде всего социальный характер, в особенности Валенсийское братство. А восстание комунерос, хотя и очевидна его антифеодальная направленность, по своей программе и общим тенденциям имело, в основном, политический характер. Поэтому мы будем говорить о братствах дальше, когда речь пойдет о социальной структуре общества, о классах.

Между восставшими Валенсией и Майоркой поддерживалась тесная связь. Имелась также, хотя и очень слабая, и поверхностная, связь между Валенсийским братством и кастильскими повстанцами. Связующим звеном между ними была Мурсия, в силу ее территориальной близости к Валенсии. Когда в Мурсии была провозглашена власть городской общины (17 мая 1520 г.), то в Валенсию сразу же были отправлены две делегации. Обе они были приняты с большим сочувствием и почетом. Были даны заверения в дружбе и солидарности с восставшими. Но, как мы уже говорили, эти отношения не имели никакого практического значения для совместных действий Кастилии и Валенсии. Обе они были слишком заняты своими собственными, внутренними делами. Попытки к объединению всех недовольных на всей территории Испании, предпринимавшиеся сначала Толедо, а затем хунтами в Авиле, Тордесильясе и Вальядолиде, не привели ни к каким результатам. Братства помогли движению комунерос лишь косвенно: они отвлекали внимание и силы королевских наместников, чем еще более усложняли положение — кардинала и его соправителей.

Движение в Валенсии имело одно специфическое последствие — оно вызвало политику ограничения в отношении мудехаров[31], колонов и рабов местных феодалов. Эта политика привела в конце концов к восстанию мудехаров, подавление которого дорого обошлось королевским войскам.

Вопросы международной политики. Когда восстание комунерос находилось в своей самой критической точке (май 1521 г.), произошло значительное осложнение политической обстановки, вызванное вторжением французов в Наварру. Повстанцы установили связь с французским королем, причем остается невыясненным — то ли для того, чтобы получить поддержку аналогичную той, какую они искали в Португалии (так говорят французские источники, и, кажется, в этом признавались некоторые повстанцы), то ли всего лишь для отвлечения правительственных сил. Последнее является более вероятным. Но эти комбинированные действия не дали желаемых результатов, так как все произошло уже после Вильялара. Вместе с тем мы видели, что в ответ на вторжение французов ряд замиренных городов поспешил послать свои войска для отвоевания крепости Сан-Хуан де Пье де Пуэрто и Памплоны, захваченных французами, и для снятия осады с Логроньо, что вскоре и произошло в результате сражения под Ноэном (30 июня).

Французский король Франциск вторгся под предлогом оказания помощи Генриху де Лабри, князю Беарнскому, в его притязаниях на королевство Наваррское. Таким образом, вновь всплыла та же проблема, перед которой стояли еще Фердинанд Католик и кардинал Сиснерос. В сущности, это было не больше, чем эпизодом в вековой борьбе между французской монархией и Арагоном, о еще более обострившейся вследствие соперничества Карла и Франциска в притязаниях на императорскую корону и победы первого.

Битва при Нозпе и отступление французских войск лишь отсрочили на некоторое время опасность со стороны западных Пиренеев. Так оценивали положение наместники, писавшие об этом королю в июле 1521 г. Нехватка денег, дезорганизация войск и раздоры, разделявшие кардинала, адмирала, коннетабля и других представителей знати, не способствовали безопасности границы и делали ее очень уязвимой как со стороны Наварры, так и со стороны Гипускоа.

И действительно, вскоре последовало второе нападение французов (сентябрь). Им удалось овладеть Фуэнтеррабией и другими пограничными пунктами (октябрь), в то время как часть королевских войск была занята подавлением восстания в Толедо. Наместники стремились собрать в Витории новые войска и укрепить Памплону. При решении первой задачи они столкнулись с большими трудностями ввиду полного отсутствия денег. Наместники рассчитывали на помощь местного населения и «в особенности знати», однако, во-первых, вспомогательное войско запоздало, а, во-вторых, оно скоро разбежалось — все по той же причине отсутствия средств и наличия раздоров между наместниками, затруднявших всякие решительные действия. Для выяснения обстановки король отправил в качестве своего специального уполномоченного дона Диего Уртадо. Однако тот ничего не смог сделать. Для исправления положения требовалось личное присутствие короля.

Но Карл надолго задержался в Германии, где обстановка была очень сложной и запутанной. Князья-избиратели заставили нового императора подписать компромиссное соглашение, содержащее различные статьи, которые, но курьезному совпадению, частично повторяли требования, выдвигавшиеся восставшими испанскими городами; статьи ограничивали некоторые права императора и были направлены к сохранению независимости от испанской короны. Эти предосторожности со стороны князей-избирателей были нелишними, так как, несмотря на пренебрежение Карла к испанцам, идеалом его политики был испаноцентризм. К испанской короне он присоединил бургундские владения и Северную Италию. Его заявления на имперском сейме в Вормсе были совершенно определенны. С другой стороны, считая, что императорская власть божественного происхождения, Карл открыто стремился к проведению абсолютистской политики, к укреплению своей личной власти и хотел покончить с самостоятельностью многочисленных мелких государств, составлявших тогдашнюю Германию. Против такой политики наверняка должна была возникнуть сильная оппозиция со стороны немецких владетельных князей.

К этой неизбежной борьбе примешалась и религиозная борьба, вызванная проповедями Лютера и образованием протестантского лагеря. Карл, до известных пределов откосившийся благосклонно к церковным реформам, ни в коей мере не желал изменения церковных догм[32]. И если по политическим мотивам он некоторое время мирился с Лютером, то после окончания Вормского сейма он решительно выступил против его реформ. Все эти события имели место в 1521 г., когда наместники находились в наиболее затруднительном положении и просили короля вернуться в Испанию.

Перед лицом этих обстоятельств — враждебная позиция Франции, политические затруднения и религиозная борьба в Германии — Карл находился в очень стесненном материальном положении. Его экономические затруднения носили постоянный характер. Частично он сумел выпутаться из них ценой таких серьезных конфликтов, каким, например, было восстание комунерос. Вместе с тем, отсутствие единства Испании создавало большую опасность в случае войны с другими державами, в особенности если противником оказалась бы такая крепкая, объединенная монархия, как Франция. Несмотря на то, что Карл находился в родстве с Генрихом VIII, он не мог рассчитывать на поддержку со стороны Англии, так как политика английского короля, вернее, политика его советника Уолси, была очень неопределенной. Что касается римского папы, то из-за итальянских дел он был безусловным врагом Испании, а вовсе не возможным союзником. Карл вряд ли мог надеяться на другие силы, кроме тех, которые в состоянии была выставить собственно Испания и некоторые дружественно настроенные части Германской империи (в Австрии, Германии и в особенности во Фландрии), да еще на свой собственный ум, твердость и энергию.

В начале его царствования политика Шьевра привела к заключению союза с Францией, оформленного Нойонским договором (13 августа 1516 г.), согласно которому Франциск передавал права на Неаполь своей дочери Луизе, вступавшей в брак с Карлом. Взамен Карл обещал компенсировать королеву Наваррскую. Но в том же году был заключен и другой договор, между папой, императором и Англией, направленный против французского короля. Таким образом, договор, заключенный в Нойоне, терял свое значение. Борьба за императорский престол еще более обострила обстановку. Война, начатая в 1521 г. Францией, явилась естественным разрешением создавшегося кризиса.

Война с Францией. Нападение Франциска I на Наварру вызвало войну и в Италии, над северной частью которой господствовал французский король. В тот период Карл мог рассчитывать на поддержку папы Льва X и на германских владетельных князей, обещавших к 1522 г. выставить вспомогательные войска. Англия также примкнула к императору. Однако ее помощь практически сводилась к нулю. Это объяснялось взаимным недоверием и нежеланием Уолси открыто рвать с Францией.

Военная кампания в основном развернулась в Италии и может быть разделена на три периода.

Первый период, благоприятный для Карла, привел к потере французами всего севера Италии — от Милана до Генуи. Успехи Карла склонили на некоторое время английского короля к оказанию более эффективной помощи, которая выразилась в опустошении северо-западных районов Франций. Карл получил поддержку от Венеции. Новый папа, преемник Льва X, кардинал Адриан, некоторое время пытался сохранять нейтралитет, но затем и он присоединился к Карлу. Наконец, в результате опрометчивых действий матери Франциска на сторону императора перешел вместе со своими войсками наиболее могущественный вассал французского короля — герцог Карл Бурбонский. Причиной измены герцога явилось намерение Франциска лишить герцога наследства, оставшегося после смерти жены. Когда начался процесс, герцог Бурбонский счел свою жизнь в опасности и перешел на сторону Карла. Благодаря его помощи были одержаны победы в Италии и захвачен Прованс вплоть до Марселя, оказавшего героическое сопротивление. Колебания Карла и медлительность его войск (отчасти объяснявшиеся отсутствием средств) помешали извлечь большие выгоды из достигнутых успехов. В западных Пиренеях испанцам удалось вернуть Фуэнтеррабию.

Второй период кампании был очень неудачен для Карла. Франциск собрал армию и вторгся в Италию (октябрь 1524 г.), овладел Миланом и осадил Павию, в которой укрылся командующий войсками Карла Антонио де Лейва. Для императора сложилась тяжелая обстановка. Недавние союзники — Венеция и папа (Адриан умер 14 сентября 1523 г., и папой был избран Климент) — откололись от него; в Германии назревало восстание; и Карл не мог положиться ни на Англию, ни на своего собственного брата Фердинанда, претендовавшего на герцогство Миланское.

Третий, заключительный, период кампании принес быстрые и неожиданные изменения. Соединенные войска герцога Бурбонского и маркиза де Пескары общей численностью в 20 000 человек, состоявшие преимущественно из немецких наемников и испанских аркебузиров, появились перед Павией, где 24 февраля 1525 г. произошла решающая битва, в результате которой французы были полностью разгромлены, и сам французский король попал в плен. Он был отвезен в Испанию и заключен со всеми полагающимися почестями в замок Луханес, в Мадриде, где перенес очень тяжелую болезнь.

13 января 1526 г. был подписан мирный договор, по которому Франциск уступил Карлу Бургундию в ее старых границах и отказывался от всех своих прав на Италию и Нидерланды. Кроме того, он обязывался вернуть герцогу Бурбонскому все его земли и титулы и предоставить в распоряжение испанского короля французскую армию. Но этот договор оказался бесплодным. Франциск не намеревался выполнять его. Он нарушил его тотчас же, как получил свободу. Дела снова принимали дурной оборот для Карла, так как еще несколько раньше (30 августа 1525 г.) Англия порвала союз с Испанией и заключила с Франциском мир, а в Италии папа и другие властители стремились избавиться от императорского владычества. Драматическим поводом к разрыву отношений с Англией послужило бесчеловечное обращение Генриха VIII со своей супругой, королевой Екатериной, дочерью католических королей. Возможно, что одной из причин жестокого обращения с женой было желание Генриха VIII дать повод к разрыву с Карлом.

Война с папой. Климент VII, человек трусливый и нерешительный, безусловно, в глубине души, как папа и итальянец, был противником императора. Победа при Павии в высшей степени обеспокоила и папу, и Венецию, и всех итальянцев. Продолжительная военная оккупация требовала огромных расходов на содержание оккупантов; помимо этого, население страдало от произвола военачальников и недисциплинированности солдат. Все это приводило к непрерывно учащавшимся протестам.

В мае 1526 г. между Францией, Венецией, Флоренцией, Миланом и папой, при поддержке Англии, оформился союз, носивший название «святой лиги». Своею целью союз ставил освобождение Северной Италии от войск Карла, а в случае сопротивления последнего, отторжение Неаполя и освобождение детей Франциска I, оставленных Карлом в качестве заложников до выполнения Мадридского договора.

Карлу было известно из сообщений командующего его войсками Пескары о событиях, назревавших в Италии. Через своих послов герцога де Сесса и Уго де Монкада Карл попытался отвлечь папу от его намерений. Однако папа оставил все усилия Карла без внимания. Тогда Монкада, согласно полученным инструкциям, использовал вражду между кардиналом Колонной и его домом, и папой, оказав поддержку партии Колонны. Обманув Климента VII ложным соглашением, Колонна захватил папский дворец и вынудил папу бежать. Пока Климент укрывался в замке св. Ангела, партия Колонны захватила сокровища, хранившиеся в соборе св. Петра. Папа вынужден был начать переговоры с Монкадой; позже он отомстил дому Колонны, опустошив его владения.

17 сентября Карл направил папе очень важный документ, в котором не только отстаивал свои права, но и резко осуждал поведение папы и грозил собрать церковный собор, обещанный протестантам. С протестантами император действительно временно примирился в расчете на их военную помощь. Ему удалось получить от них армию в 11 000 отборных солдат под командованием знаменитого военачальника Георга Фрундсберга, заклятого врага папы. Армия Фрундсберга перевалила через Альпы и соединилась с войсками герцога Бурбонского.

Недостаток средств, а также нравы и обычаи немецких солдат, к которым присоединилось много итальянцев, привели к полному расстройству дисциплины, и командиры были бессильны восстановить ее. Жизнь герцога Бурбонского и Фрундсберга оказалась в опасности, когда вышедшая из повиновения армия двинулась к Риму, невзирая на перемирие, заключенное с папой. Папа хотел откупиться деньгами, но разгоревшиеся аппетиты солдат невозможно было удовлетворить. Тогда Климент объявил вторгшимся войскам священную войну и приготовился вести оборону собственными слабыми средствами.

6 мая 1527 г. Рим был взят приступом, во время которого погиб герцог Бурбонский; после его смерти не дисциплинированность немецких и испанских солдат еще более увеличилась. Ворвавшиеся в город войска разграбили его, не пощадив даже церквей. Папа, запершись в замке св. Ангела, почти месяц продолжал сопротивляться, но затем капитулировал. Солдаты, овладев замком, отобрали у папы и кардиналов все найденные при них драгоценности и разграбили жилые помещения замка.

Сообщения об этих событиях (правда, не очень полные) пришли в Испанию в середине июня и произвели там гнетущее впечатление. Хотя некоторые испанцы, побывавшие в Италии, и рассматривали разгром Рима как божественное возмездие за прошлые и настоящие прегрешения и как предупреждение о необходимости быстрого проведения церковной реформы, но испанское общественное мнение, глубоко проникнутое католицизмом, было подавлено происшедшими событиями. Карл, отчасти сам виновный в случившемся, поскольку именно он санкционировал поход герцога Бурбонского на Рим (хотя он и не мог предугадать всех последствий), поспешил выразить свое сожаление и, чтобы подчеркнуть свою «скорбь», приказал отменить подготовлявшиеся по случаю рождения сына Филиппа (21 марта 1527 г.) празднества. Но Карл не спешил вызволять папу из того ужасного положения, в котором тот находился в качестве пленника солдатни, продолжавшей свои бесчинства. В этом, как и в других случаях, Карл терял время во всякого рода проволочках и колебаниях.

Только 31 октября было заключено соглашение, по которому папе должны были вернуть свободу и временное право на управление его владениями, за что он обязался соблюдать строжайший нейтралитет и уплатить содержание императорским войскам. Но папа бежал раньше, чем ему была возвращена свобода. Все ожидали, что он решительно выступит против Карла, потому что еще несколько месяцев назад, 31 июля, Карл направил всем христианским государям заявление, в котором оплакивал случившееся в Риме и снимал с себя всякую ответственность.

Дезорганизация императорской армии, наступившая после взятия Рима, и опала, наложенная Карлом на преданного ему Лейву (которого Карл обвинил даже в обмане), доставили французам такие преимущества, что к концу 1527 г. они снова овладели почти всей Северной Италией и поддержанные многими итальянскими государями, двинулись на Неаполь. К счастью для Карла, успехам Франциска помешал целый ряд обстоятельств: Англия (где общественное мнение было настроено против политики Уолси) не. смогла оказать помощи своей союзнице; во французской армии, осаждавшей Неаполь, началась эпидемия чумы; наконец, французам изменил, поссорившись е Франциском, генуэзский адмирал Андреа Дориа. Папа вскоре отказался от борьбы и вернулся в Рим под покровительство императора.

Население жаждало мира. В переговорах приняли участие знатнейшие дамы обоих королевских дворов, и в частности тетка Карла, Маргарита, наместница во Фландрии (поэтому заключенный мир получил название «дамский»). В результате переговоров между испанским и французским королями 29 июня 1529 г. был подписан мирный договор[33]. Некоторое время борьбу продолжали Венеция, Милан, Феррара и Флоренция, но вскоре благодаря посредничеству папы и личному вмешательству Карла, прибывшему в Италию в августе, было достигнуто мирное соглашение и заключен оборонительный союз (25 декабря) между императором, папой Климентом VII, королем Венгрии, Венецией, Миланом, Савойей и другими итальянскими республиками. Два месяца спустя триумф Карла был закреплен торжественной коронацией в Болонье, причем императорскую корону на Карла возложил сам папа.

Вопрос о миланском герцогстве. 1529–1536 гг. были мирным периодом в отношениях между двумя великими соперниками — Карлом и Франциском, воплощавшими в себе сталкивающиеся политические интересы Франции и Германской империи. Как мы увидим в дальнейшем, император использовал эти годы для разрешения назревших в Германии (куда он прибыл лично) проблем и для проведения своей первой экспедиции в Африку, о которой мы будем говорить отдельно.

1 ноября 1536 г. умер миланский герцог Сфорца. Французский король заявил свои права на это герцогство, находившееся в вассальной зависимости от Германской империи. То же сделал и Карл. Мирный договор 1529 г. давал Карлу большие права, подкрепленные, кстати, женитьбой герцога Сфорца, незадолго до его смерти, на племяннице Карла.

Франциск решил осуществить свои притязания силой оружия и в марте 1536 г. вторгся в Савойю. Чтобы усилить свое положение, Франциск заключил с турецким султаном договор о мире и торговле, в результате которого в том же 1536 г. у берегов Италии появилась объединенная франко-турецкая эскадра.

Карл быстро принял ответные меры, заняв Пьемонт и вторгнувшись в Прованс. Правда, поход этот не дал результатов, так как французы заблаговременно оставили эту область. Но и французам также удалось достичь известных успехов. Ими была занята часть Фландрии, где они терроризировали местное население. Турки нападали главным образом на владения Венецианской республики. Вскоре было заключено перемирие (1538 г.), благодаря которому Карл получил через некоторое время разрешение Франциска проследовать во Фландрию (куда его призывали срочные дела) через французскую территорию. Рыцарский поступок Франциска в данном случае резко контрастирует с его бесчестностью в других случаях[34]. Но такое сочетание противоположных качеств было присуще почти всем политическим деятелям той эпохи. В то же самое время Франциск начал всячески интриговать против Карла, не прибегая, однако, к войне вплоть до 1542 г.

Готовясь к новой войне, Франция заключила договоры с некоторыми немецкими государями, а также с Данией и Швецией. Убийство испанскими солдатами двух французских послов возле Павии, совершенное в июне 1541 г., явилось новым поводом к разрыву, подготовлявшемуся уже давно. Вначале война складывалась неблагоприятно для французов. В 1543 г. несколько побед, одержанных ими и их союзниками-турками, дали им известные преимущества. В этот критический момент Карл получил поддержку от немецких протестантов и заключил секретный договор с Англией, намечавший раздел Франции.

Император вторгся во Францию, двигаясь сначала на Париж, а затем на север, где он овладел Суассоном. Но, к всеобщему удивлению, вскоре (17 сентября 1544 г.) был подписан мирный договор, сопровождавшийся секретным соглашением. Договор предусматривал урегулирование итальянских дел с помощью брака герцога Орлеанского, второго сына Франциска, и дочери или племянницы Карла. Секретное соглашение предусматривало созыв собора (независимо от согласия папы) для обсуждения церковной реформы. Однако французский король продолжал добиваться союза с турками и протестантами для возобновления войны, началу которой помешала только его смерть, наступившая 31 марта 1547 г. Со смертью Франциска исчез крупнейший личный противник Карла, но и после этого не прекратилось соперничество между Францией и Габсбургами (а косвенно и Испанией), ему суждено было иметь серьезнейшие последствия.

Турецкая опасность. 29 мая 1453 г. турки захватили Константинополь, что, как мы уже видели, немедленно отразилось на испанской торговле и внешнеполитическом положении Испании. Опасность нападений берберских и алжирских пиратов на берега Испании все более увеличивалась. Теперь они уже не ограничивались простыми набегами на прибрежные поселения, а стали проникать в глубь страны. Дополнительной причиной для беспокойства были связи между африканцами и испанскими морисками; их всегда подозревали, хотя не всегда для этого были основания.

В результате экспедиций и завоеваний времен Изабеллы и Сиснероса Испания завязала политические отношения с Тунисом, Алжиром и Тлемсеном и приобрела в Африке определенные интересы, которые приходилось защищать. Было ясно, что, желая избавиться от испанской зависимости, властители этих стран постараются опереться на турок, которые, не довольствуясь своим господством над частью африканского континента, вмешивались вдела христианских королей. Наконец, настойчивое стремление турок расширить свои европейские владения на север от Дуная угрожало владениям Австрийского дома и всей Германской империи.

Испанские, интересы были непосредственно затронуты в связи с появлением в Алжире и Тунисе некоего мусульманского авантюриста, известного под прозвищем Барбароссы, удачливого и смелого пирата, ставшего грозой средиземноморских моряков. Король Алжира обратился к нему за помощью против испанцев, и, как часто бывает в подобных случаях, помощник вскоре превратился в господина. Умертвив алжирского короля, Барбаросса посадил на его место своего брата Хорука, который начал расширять владения за счет соседей. Это привело к столкновению с испанцами, и Хорук был убит (1518 г.). Тогда Барбаросса обратился за помощью к турецкому султану. Он отдал Алжир под протекторат Турции и был назначен командующим турецкой эскадрой. Вскоре Барбароссе удалось завоевать Тунис, откуда он стал угрожать итальянским берегам.

По многим, уже приводившимся выше, причинам Испании важно было покончить с хозяйничаньем Барбароссы. Карл сам возглавил экспедицию и с большим флотом, на борту которого находилось 30 000 человек, появился в водах Туниса. Овладев фортом Ла Колета и столицей (1535 г.), Карл сверг Барбароссу и восстановил на престоле законного короля. Результаты этой экспедиции имели прежде всего моральное значение, поскольку было поколеблено могущество Барбароссы. Кроме того, было освобождено большое количество пленников, захваченных мусульманами во время их многочисленных нападений на христианские земли. По словам некоторых авторов, число освобожденных христиан достигало 20 000 человек.

Новая война с Францией, начавшаяся в 1536 г., на долгое время отсрочила военные экспедиции в Африку. Они были возобновлены в 1541 г., когда Карл отправился на завоевание Алжира, выбрав для этого, вопреки авторитетному мнению адмирала Дориа, неподходящее, время года. Экспедиция была неудачна, и армия Карла, ничего не достигнув, вынуждена была погрузиться на суда, понеся при этом большие, потери. Несколько лет спустя испанские войска (посланные Карлом в Венгрию на помощь королю Фердинанду, против которого восстали некоторые из его вассалов) приняли участие в боях с турками в Трансильвании, где в большой степени способствовали сдерживанию турецкого натиска на европейские земли.

Колониальная экспансия в Центральной Америке. В то время как Карл растрачивал кровь и деньги своих подданных в Европе и Африке, освоение Вест-Индии шло очень быстрыми темпами и дополнялось военными захватами большей части открытых территорий. К 1517 г. уже были известны Антильские, острова и острова Мексиканского залива, часть Флориды, большая часть Центральной Америки, по обе стороны перешейка, берега современной Колумбии и Венесуэлы и юго-восточное, побережье вплоть до Рио де ла Платы. Таким образом, можно смело утверждать, что если политическим центром экспансии был остров Гаити, где находилась резиденция королевского наместника, то географическим центром, в особенности после открытия Тихого океана в 1513 г., должен был стать район Материковой земли (Tierra Firme) названный впоследствии Кастилия дель Оро[35]. на север и на юг дорога была открыта и манила своей неизведанностью; к тому же рассказы индейцев были весьма заманчивыми.

Помимо настойчивого желания отыскать золотые россыпи, руководившего большинством исследователей, их интересовал еще и вопрос о существовании канала или пролива, соединяющего два океана, о котором сообщалось в письмах Веспуччи. Как мы увидим из дальнейшего, оба эти стремления лежали в основе всех экспедиций между 1517 и 1556 гг. В районе Материковой земли концессии от короля получили Охеда (или Хохеда) и Никуэса. Охеда основал в 1510 г. колонию Ураба; Никуэса — колонию Номбре де Дьос; Нуньес де Бальбоа совместно с Энсисо основал в Дарьенском заливе колонию Санта Мария де ла Антигуа. При Бальбоа, назначенном в 1513 г. начальником этих колоний, находился молодой эстремадурец по имени Писарро, которому, кажется, первому пришла мысль о завоевании Перу. Туманные сведения об этой стране ему сообщил один индейский вождь из залива Сан-Мигель. Бальбоа сменил Педро Ариас (или Педрариас), человек жестокий и без всяких организаторских способностей. За время его правления бесчеловечно загублено множество индейцев, и даже сам Бальбоа был казнен по подозрению в желании объявить себя независимым, однако главную роль в этом сыграла скорее личная зависть со стороны Педрариаса. Бальбоа готовился в то время к обследованию берегов Тихого океана морским путем[36]. Несколько раньше Моралес, племянник Педрариаса и человек не менее жестокий, завоевал Жемчужные острова (Islas de Perlas), названные так потому, что там добывался жемчуг.

Преемник Бальбоа по командованию эскадрой Эспиноса основал город Панаму (1519 г.) и обследовал перешеек, в то время как Уртадо с моря обследовал побережье вплоть до Никайского залива. За этими путешествиями последовало путешествие Хиля Гонсалеса, открывшего Никарагуа (1521 г.), посетившего озеро с тем же названием и позже поднявшегося до устья реки Улеа (Пуэрто Кабальос) и оконечности Гондураса (1524 г.). По некоторым предположениям, старший офицер Хиля Гонсалеса Андрес Ниньо еще несколько раньше сумел достигнуть Чьяпы (Мексика). Другой подчиненный Педрариаса, Франсиско Фернандес де Кордова, основал города Нуэва Гранада и Нуэво Леон.

Первое путешествие на Юкатан было совершено в 1517 г. под начальством уже упомянутого Эрнандеса или Фернандеса де Кордова, посланного правителем Кубы Веласкесом. Здесь впервые испанцы воочию убедились в высокой цивилизации народа майя. Испанцам не удалось высадиться, так как туземцы отогнали их, причинив им большие потери. Экспедиция обследовала часть северного и западного берегов этого полуострова (до Кампече) и затем направилась во Флориду. В 1518 г. под начальством Грихальва была предпринята новая экспедиция, вернувшаяся с богатой добычей; она посетила Юкатан и направилась дальше к Тампико (Пануко). За сходство, которое имели дома этой страны, сложенные из грубого камня, с испанскими домами, завоёванной территории было дано название Новая Испания, сохранившееся и в дальнейшем.

Завоевание Новой Испании. Успехи этой экспедиции предрешили посылку третьей, во главе которой был поставлен эстремадурец Эрнан Кортес, отличившийся как полководец при завоевании Кубы. Силы Кортеса, отправившегося с острова Кубы в 1519 г., состояли из 11 кораблей, 400 солдат, 200 индейцев, 32 боевых коней, 10 пушек и 4 кулеврин. Кортес был очень подходящим человеком для подобного предприятия. Храбрый, терпеливый, благоразумный, образованный, способный к разработке самых обширных политических планов и к проведению их в жизнь с величайшей настойчивостью, он умел использовать все благоприятные возможности. За несколько месяцев Кортес покорил обширное и могущественное государство, которое другой полководец с меньшими способностями сумел бы покорить лишь в течение нескольких лет и ценой страшного кровопролития.


История Испании. Том II

Карта 2


По прибытии на Юкатан Кортес выиграл первую же битву на реке Табаско, в результате которой были подчинены окрестные вожди. Следуя вдоль побережья, Кортес высадился (21 апреля) в местности, на которой позже был основан город Веракрус. Здесь его посетил местный правитель, зависимый от императора, резиденция которого находилась в городе Мехико. Получив известие о прибытии испанцев, император Монтесума (или Мотекусома) попробовал отвратить надвигавшуюся опасность, отправив Кортесу богатые дары (главным образом золото) с просьбой отказаться от дальнейшего продвижения в глубь страны.


История Испании. Том II

Карта 3


Полученные дары и сведения о богатствах Мексики только еще больше разожгли захватнические устремления Кортеса, который оставил просьбу императора без внимания и продолжал свое продвижение. С самого начала Кортес нашел союзника — племя тотомаков, в столице которого, Семпоала, он расположился. Изучив положение дел в стране, Кортес установил, что империя Монтесумы состоит из очень разнородных элементов, политическое господство среди которых принадлежит племени ацтеков, и что остальные племена готовы отделиться при первой благоприятной возможности. Он правильно рассудил, что при умелом использовании эти обстоятельства как нельзя лучше отвечают его намерениям.

Чтобы избежать случаев дезертирства из своей и так уменьшившейся армии, Кортес приказал вытащить на берег или затопить все суда, отрезав таким образом все пути к отступлению (решение героическое, но оно могло оказаться гибельным для участников экспедиции). Он продолжал продвижение с отрядом из 315 испанцев, 1300 человек вспомогательных войск из племени тотомаков при 7 орудиях. Кортес двигался по направлению к столице полузависимой республики Тлашкала, через Халапа и лощины горной цепи, окаймляющей плато Анахуак, на которое он проник через северный склон горы Пероте. Сначала тлашкальтеки оказали сильное сопротивление, но затем, разбитые в бою, они примкнули к Кортесу и сделались его мощными и верными союзниками.

Из Тлашкалы испанцы выступили в Чолулу, куда Кортес направился с целью предотвратить и наказать измену, подготовлявшуюся императором, о которой ему донесли тлашкальтеки (что, по-видимому, было неверно). Испанцы устроили ужасную резню чолултеков, в то время как тлашкальтеки грабили город. Из Чолулы испанцы направились в Иштальяпан, а оттуда в Мехико, куда они прибыли 8 ноября. В Мехико их приняли с большим почетом, но вскоре Кортес узнал, что на небольшой гарнизон, оставленный в Веракрус, было совершено предательское нападение по приказу Монтесумы. Тогда Кортес решил захватить Монтесуму в качестве заложника[37]. Эта мера была тем более необходима, что диспропорция в силах испанцев и ацтеков все увеличивалась.

Находившийся во власти Кортеса Монтесума, расправившись с некоторыми из своих вождей, пытавшихся поднять восстание, признал полную зависимость от испанского короля и обязался выплачивать ему дань (налоги). Кортес остался в столице в качестве губернатора. Для ознакомления со страной он отправил несколько экспедиций, в которых принимали участие местные чиновники-ацтеки, располагавшие картами.

Несколько месяцев спустя непредвиденное обстоятельство вынудило Кортеса покинуть Мехико. Когда экспедиция Кортеса уже готова была к отплытию, правитель Кубы Веласкес решил ее задержать. Но Кортес сделал вид, что не понял приказа и отбыл выполнять ранее полученное задание того же Веласкеса. Веласкес был очень уязвлен этим непослушанием. Его раздражение против Кортеса росло по мере того, как до него доходили сведения о блестящих успехах экспедиции.

Чтобы сместить и захватить Кортеса (в нарушение приказов вице-короля), Веласкес снарядил сильный отряд численностью в 800 человек под командой Панфило де Нарваэса. Узнав об этом, Кортес вышел навстречу своему противнику, и, неожиданно атаковав его около Семпоалы, полностью разгромил. Солдаты Нарваэса присоединились к войскам завоевателя.

Покончив со своим противником, Кортес немедленно вернулся в Мехико, где его присутствие было необходимо, так как там произошло народное восстание, вызванное беспричинным жестоким и ненужным убийством туземных вождей, справлявших свой праздник в большом храме (20 мая 1520 г.). Виновником убийства был помощник Кортеса — Альварадо. Атмосфера настолько сгустилась, что Кортес вынужден был заставить Монтесуму обратиться к своим бывшим подданным с обещанием удалить испанские войска из столицы при условии обеспечения им безопасного выхода. Но восставшие были разъярены трусостью императора и предводительствуемые вождем по имени Куитлахуак стали метать в императора стрелы и камни. Раненый Монтесума отказался от всякой медицинской помощи и, как утверждают некоторые историки, через три дня умер от ран (30 июня), хотя другие историки считают (и это нам кажется более убедительным), что он был умерщвлен испанцами вместе с другими знатными пленными.

Кортесу и его войскам оставался только один выход — оставить город, что они и сделали, преследуемые ацтеками, избравшими себе нового императора по имени Куитлахуакцин. Новый император сумел в результате ловкого нападения нанести испанцам крупные потери. Испанцы вынуждены были обогнуть озеро, у которого расположен Мехико, и отступить по направлению к долине Отумба, где их поджидало двухсоттысячное туземное войско. Бой был очень тяжелый, так как сражались уже за жизнь, а не за победу. Выиграли его испанцы.

Через несколько месяцев, получив новые подкрепления от своих соотечественников и помощь от тлашкальтеков, Кортес покорил всю территорию между Попокатепетлем и Ситлалтепетлем.


История Испании. Том II

Карта 4


В декабре Кортес снова двинулся на столицу, где во главе оборонявшихся войск стоял уже третий император — Куаутемокцин (Гуатимосин). Только 13 августа 1521 г. Кортесу удалось после многочисленных боев сломить героическую оборону ацтеков и захватить Мехико. После падения Мехико все окрестные земли подчинились испанцам. Кортес увенчал свой триумф несколькими военными экспедициями, в результате которых были покорены области Мичоакан, Оахака, Колима, Табаско и Паиуко. 15 октября 1522 г. Кортес был официально назначен наместником короля в Новой Испании.

Новые открытия и завоевания в Центральной и Северной Америке. Кортес не довольствовался достигнутым. Свои достижения он предусмотрительно хотел дополнить разведкой тихоокеанского побережья, расширением завоеваний в юго-восточном направлении и открытием предполагаемого пролива между двумя океанами. С этим его торопили приказы испанского короля (1523 г.), очень заинтересованного в отыскании кратчайшего пути в Азию, минуя маршрут португальцев.

Кортес организовал несколько экспедиций: одна из них, под командованием Альварадо, подчинив области Тельмаптепек и Соконуско и обширный район Гватемалы, достигла в 1523 г. Кускатлана (Сан-Сальвадор); другая была направлена в Гондурас (1524 г.); начальник этой экспедиции, Кристобаль де Олид, решил объявить страну не зависимой от испанского короля. Кортесу пришлось послать специальный отряд, чтобы пресечь эти намерения. Начальник посланного отряда, Лас Касас, основал город Трухильо (1525 г.). Третья экспедиция, под начальством самого Кортеса (1524 г.), преодолев огромные трудности, прошла через Табаско, Тепетитан, Ишталу, Акалам, озеро Петен, и, достигнув реки Пельочик (где была обнаружена одна из колоний, основанных Хилем Гонсалесом), спустилась вниз по течению реки до самого устья, где основала город Нативидад. Четвертая экспедиция, во главе которой стоял Уртадо де Мендоса, безуспешно обследовала берег Дарьенского залива в поисках вожделенного пролива.

В 1527 г. Кортес отправился в Испанию, раздраженный прибытием в Мехико правительственного чиновника с полномочиями проверить его деятельность в связи с обвинениями против него, циркулировавшими при испанском дворе. Карл I принял Кортеса с большим почетом и сделал его маркизом дель Валье де Оахака, наделив при этом большими земельными угодьями. Король возложил на него руководство всеми военными делами в Новой Испании, но изъял из его ведения гражданскую администрацию.

Вернувшись в Мехико в 1530 г., Кортес возобновил свои экспедиции (1532 г.), но теперь уже по направлению к северу и морским путем. В ходе этих экспедиций Уртадо де Мендосе удалось достичь Калифорнии; Грихальва и Акоста открыли острова Ревильяхихедо (1533 г.); самому Кортесу удалось подняться на 50 миль выше бухты ла Пас (1535–1537 гг.), а Ульоа достиг широты мыса Бахо. Но ни одна из этих экспедиций, полезных для географической науки, не дала новых колониальных приобретений.

Кортес хотел повторить экспедиции, поему воспрепятствовал вице-король Новой Испании. Тогда Кортес решил отплыть в метрополию, чтобы подать жалобу королю. В 1540 г. он прибыл в Испанию. Король принял его очень холодно, а рассмотрение жалобы тянулось так долго, что Кортес так и не дождался решения. Он умер 2 декабря 1547 г. в возрасте 55 лет. Рассказывают, что однажды Кортес, желая поговорить с Карлом, подошел к подножке королевской карсты. Карл, сделав вид, что не узнает его, спросил: «Вы кто такой?» На что Кортес гордо ответил: «Я тот, кто добыл вашему величеству больше областей, чем ваши предки оставили вам в наследство городов». Анекдот если и не достоверен, то во всяком случае правильно рисует характер короля.

Испанцы усиленно старались отыскать в северной части Мексиканского залива морское сообщение между двумя океанами. В 1520 и 1526 гг. во Флориду были совершены с этой целью безрезультатные путешествия Понсе де Леона и Васкеса Аильона. Затем капитан Пинеда, по приказу правителя Ямайки. Гарая, исследовал все побережье от Флориды до Мексики, открыв по дороге устье Миссисипи. Земли, расположенные между Флоридой и рекой Пануко (граничащие с Мексикой), получили название Земли Гарая. Несколько позже король передал эту территорию под управление Панфило де Нарваэса, который в 1528 г. совершил захватническую экспедицию в глубь страны.

Экспедиция окончилась очень печально. Из ее участников спаслись только, четыре человека, проделавшие пешком, испытывая ужасные мучения, огромный путь от самого устья Миссисипи до Калифорнии, через Арканзас и территории нынешних штатов Новая Мексика и Аризона. Другая экспедиция, предпринятая Эрнандо де Сото в 1533 г., по-видимому, добралась до современного штата Джорджия, затем повернула на запад и, претерпев множество лишений и несчастий, прибыла в очень уменьшившемся составе в Пануко.

В 1530 г. Нуньо де Гусман, двигаясь на север от Мексики, основал колонию Кулиакан. Увлеченный фантастическими рассказами уцелевших членов экспедиции Нарваэса, вице-король Мендоса приказал снарядить экспедиции на север для открытия тех богатейших стран, о которых распространялось столько слухов. Было снаряжено несколько экспедиций: одна под начальством Маркоса де Ииха (1539 г.), другие под начальством Коронадо и его помощников Мельчора Диаса и Аларкона. Ими была обследована область, расположенная к востоку от Калифорнии. Крайние точки, достигнутые испанцами, были: с одной стороны — река Колорадо, по которой они поднялись на судах на 85 лиг; у Гран Каньона они высадили отряд; с другой стороны — Миссури (область Кивирэ), которой испанцы достигли, двигаясь через Арканзас. Более поздние экспедиции достигли 43 параллели (1542–1543 гг.). Исследовав берега Нижней и Верхней Калифорнии, они убедились, что Калифорния представляет собой полуостров. Однако тогда это открытие не было признано, и большинство продолжало считать Калифорнию островом. Вся эта северная часть Новой Испании получила название Новой Галисии.

Завоевание Перу и Чили и открытие Амазонки. Как мы уже упоминали, во время одной из экспедиций Бальбоа испанцы получили первые, еще смутные сведения о стране, носящей название Перу или Биру. В 1522 г. эти сведения были подкреплены более точными данными. Это окончательно утвердило эстремадурца Писарро в намерении разведать и покорить земли, расположенные к югу от Новой Гранады, которые, по словам индейцев, были чрезвычайно богаты. В 1524 г. Писарро отправился в свою первую экспедицию, организованную с финансовой помощью одного духовного лица — Фернандо де Лука (из города Панамы) и профессионального военного — Диего де Альмагро, человека мужественного, с боевым прошлым, закаленного и испытанного, прибывшего в Америку в поисках счастья. В итоге экспедиции Писарро и Альмагро пришли к выводу, что данные индейцев не точны.

Следующая экспедиция (1526 г.) дала более обстоятельное знакомство — с Перу; как выяснилось, эта страна была обширной империей, цивилизованной и очень сильной. Стало ясно, что потребуются более крупные военные силы, чем те, которыми они располагали. Альмагро отправился в Панаму за подкреплениями, а Писарро остался ожидать их сначала на реке Сан-Хуан, затем на острове Гальо и, наконец, на острове Горгона. Получив некоторые подкрепления, Писарро высадился около города Тумбес (бухта Гваякиль). Город оказался обнесенным стеной, крыша возвышавшегося над ним храма была покрыта золотыми и серебряными пластинками.

Писарро очень скоро убедился, что даже с помощью всех военных сил, находившихся в Панаме, ему не удалось бы покорить эту страну. Кроме того, он не решался начать военные действия без непосредственного одобрения короля. Тогда Писарро отправился в Испанию, где в результате свидания с королем был подписан договор (21 июня 1529 г.), по которому Писарро назначался наместником Перу, Альмагро — наместником Тумбеса, Лука — епископом Тумбесским и морской офицер Руис — командующим испанскими морскими силами в районе Перу. Писарро получил в свое распоряжение артиллерию и конницу. Этот договор очень не понравился Альмагро, который в соответствии с прежней договоренностью надеялся стать заместителем Писарро.

Военная экспедиция Писарро численностью 227 человек вышла из Панамы в январе 1531 г. В Тумбесе испанцы узнали о существовании династической вражды между императором (или инкой) Перу Атахуальпой и его братом Хуаскаром, который был побежден и находился в плену. Атахуальпа в это время был со своей армией в Кахамарке. Писарро отправился туда со 168 солдатами, основав по дороге колонии Сан-Мигель и Пиура. Инка, узнав о прибытии иноземцев, отправил к ним послов с целью разведать, откуда они, каковы их силы, и пригласить их к себе в лагерь, в котором была расположена сорокатысячная армия. После первого же свидания Писарро понял, что только хитрость и ловкость могут дать ему преимущество перед подавляющей численностью врагов. Он захватил инку силой, повторив уловку Кортеса в Мехико. В результате боя перуанские войска были рассеяны, понеся при этом большие потери.

Узнав о пленении брата, Хуаскар отправился в Кахамарку для того, чтобы заявить свои права, но по дороге был убит по приказу Атахуальпы. Атахуальпа предложил в уплату за свое освобождение наполнить золотом до высоты вытянутой вверх руки помещение в 374 квадратных фута. Для того чтобы собрать необходимое количество золота, во вес концы страны (Пачакамак, Хауха, Куско) были разосланы отряды испанцев со специальными грамотами от инки. Получив выкуп, Писсаро, однако, не освободил Атахуальпу. Обвинив инку в подготовке восстаний, в убийстве Хуаскара и других преступлениях, Писарро приказал его повесить (29 августа), невзирая на протесты Эрнандо де Сото и других своих военачальников. Эта ничем не вызванная жестокость привела к восстанию. Однако Писарро, с помощью подкреплений, доставленных Альмагро, продолжал свое победоносное движение вплоть до Куско. Писарро сделал инкой знатного перуанца Мауко, который объявил себя подданным испанского короля. Примерно через год (6 января 1535 г.) Писарро основал город Сьедад де лос Рейес, позже получивший название Лимы.

Альмагро продолжал захватывать земли далее к югу (Чили), куда он проник по долине Копьяпо после изнурительного героического перехода через Анды, во время которого солдаты Альмагро много раз находились на краю гибели (1536 г.). Достигнув реки Мауле и не обнаружив никаких богатств, Альмагро вернулся в Перу. Здесь он получил известие о своем назначении на пост наместника южных областей, граница которых проходила по линии, расположенной в 270 лигах к югу от реки Сантьяго. Альмагро, претендовавший на включение Куско в подведомственную ему территорию (на что он не имел оснований), силой овладел им, захватив при этом в плен двух братьев Франсиско Писарро. Между Писарро и Альмагро началась междоусобная война, в результате которой войска Альмагро были разбиты, а он сам захвачен в плен и четвертован. Однако война на этом не кончилась. Ее продолжал сын Альмагро, сумевший в июле 1541 г. убить Писарро. Для прекращения междоусобицы и наказания виновных обеих сторон королю пришлось прислать в качестве своего алькальда Вака де Кастро.

Через несколько лет (1544 г.) под руководством Гонсало Писарро вспыхнуло новое восстание. Причиной его явился вопрос об обращении с туземным населением. Вице-король Бласко Нуньес де Вела был побежден и убит (1546 г.). Пришлось назначить нового вице-короля, Да Гаску, и отправить войска для усмирения восставших. Гонсало Писарро был приговорен к смертной казни.


История Испании. Том II

Карта 5


В то время как велась кровопролитная борьба между двумя враждующими партиями, другой испанец — Педро де Вальдивия — возобновил покорение Чили, начатое Альмагро. Отправившись из Перу в 1540 г., он с боями достиг реки Мапочо, на берегу которой (к западу от горы Муэлен) основал город Сантьяго (12 февраля 1541 г.), создав для его управления городской совет. Вскоре начались восстания различных местных племен, и в то время как Вальдивия выступил на их усмирение, другие племена напали на новый город, в котором оставался гарнизон всего в 50 человек. Хотя Вальдивии и удалось усмирить восставших, город был разрушен до основания. Вскоре возвратившийся Вальдивия вновь отстроил его, на этот раз уже более капитально.


История Испании. Том II

Карта 6


По прибытии подкреплений были проведены еще две военные экспедиции. Одна — в Биобио (1544–1545 гг.), а другая — на север, где был основан город Серена. Затем Вальдивия был отозван в Перу, в распоряжение вице-короля Ла-Гаски. Вернувшись в Чили после двухлетнего отсутствия, Вальдивия организовал экспедицию на юг, в ходе которой ему пришлось выдержать многочисленные стычки с индейцами. Испанцы достигли пункта, где ныне расположен город Пенко, и основали там город Консепсьон (март 1550 г.). Почти сразу же город подвергся нападению со стороны арауканцев. Арауканцы были разбиты, и Вальдивия, желая дать острастку туземным племенам, прибег к жестокому средству — он велел отрубить правую руку и вырвать ноздри у каждого из 400 захваченных им пленных.

Имея Консепсьон в качестве исходной базы, испанцы продолжали осваивать новые районы. Было заложено несколько новых городов и фортов: Империаль, Вальдивия, Вильяррика, Арауко, Тукапель, Пурен и др. В 1553 г. вспыхнуло новое восстание местного населения под руководством индейца Лаутаро, знакомого с тактикой испанцев, на службе у которых он некоторое время находился. Благодаря его советам арауканцы сумели разбить испанские отряды. Сам Вальдивия попал в плен и был замучен туземцами. Преемник Вальдивии — Франсиско де Вильягран — продолжал борьбу (1554 и следующие годы), но без особого успеха; только в 1557 г. ему удалось, напав врасплох на лагерь арауканцев, разбить их и убить Лаутаро.


История Испании. Том II

Карта 7


В последние годы царствования Карла I были сделаны значительные завоевания и к востоку от Перу. В 1535 г. испанец Педро де Ансурес захватил территорию Чаркас, на которой основал город Ла Плату (Чукисака). Гонсало Писарро, брат Франсиско, предпринял экспедицию на восток (за Кито) и, по всей вероятности, достиг водопада Каудо, на реке Напо, но затем вынужден был оттуда вернуться. Его подчиненный Орельяна, который двигался по воде, отправился дальше и открыл реку Мараньон. Орельяна спустился по ней до самого устья и затем, идя вдоль берега, доплыл до острова Маргариты. На своем пути Орельяна видел поселения, в которых жили женщины, сражавшиеся, как настоящие воины. Это навело его на мысль дать реке Мараньон название Амазонки, которое сохранилось до настоящего времени.

Со стороны Материковой земли колонизацию центральных районов страны вели сначала Фернандес де Луго, а затем Хименес де Кесада (1536 г.). Кесада основал города Санта Фе де Богота, Туаха и Велес и исследовал Рио Гранде (р. Магдалена). На побережье Венесуэлы начало колонизации положил Хуан де Ампуэс (1527 г.), основав поселение Санта Anna де Коро (Караибский залив). Через короткое время другие правители и военачальники расширили пределы захваченных земель, двигаясь в глубь страны и основав поселения Варкисимето, Валенсия, Трухильо и ряд других. Если прибавить к этим захватам те, что были сделаны несколько позже, то окажется, что ко второй половине XVI в. испанцами была завоевана почти вся северная часть Южной Америки.

Открытия Магеллана и их последствия. После опубликования писем Веспуччи в Европе распространились смутные слухи о существовании пути в Индию южнее американского континента. Некоторые географические карты еще в 1515 г. фиксировали этот проход, хотя и с ошибкой. Испанцы и португальцы задались целью отыскать его. Экспедиция Солиса была снаряжена именно с этой целью, как это явствует из его донесений. Для испанцев было особенно важно отыскать этот проход, чтобы попасть в Азию, где португальцы вели интенсивную колониальную торговлю.

Португальский мореплаватель Фернандо де Магеллан первым разработал план большой экспедиции. Магеллан бывал в португальских владениях в Индии и на островах южных морей и слышал от одного своего друга лоцмана об открытии Молуккских островов, которые, но своему географическому положению должны были принадлежать Испании. Натурализовавшись в Испании, Магеллан представил королю план экспедиции, который был им одобрен[38]. Между королем, с одной стороны, и Магелланом, и его другом Фалейро — с другой, было подписано специальное соглашение, которое предусматривало предоставление (в случае нахождения прохода) Магеллану и Фалейро исключительного права мореходства через пролив до Молуккских островов сроком на 10 лет; право на получение 1/20 доходов с открытых островов, если их будет не больше шести, и 1/15, если их будет открыто больше. Кроме того, Магеллан получал по этому соглашению 1/6 всех ценностей, приобретенных за время первой экспедиции, а также должность королевского наместника и правителя, причем эта должность переходила по наследству к детям Магеллана.

20 сентября 1519 г. экспедиция в составе пяти кораблей направилась к берегам Бразилии. Исследовав часть ее берегов, экспедиция направилась в устье реки Ла-Платы, где Магеллан, пораженный видом одной возвышенности, дал ей название Монте-Видия или Видео (теперь Монтевидео). Подавив в Пуэрто Сан-Хулиан восстание нескольких туземных племен, экспедиция отправилась дальше. После многих приключений Магеллан, открыв по дороге землю, названную им Патагонией (потому, что, как ему показалось, все жители этой страны обладают очень длинными ногами), уже с тремя только кораблями прошел через пролив, носящий с тех пор его имя (26 ноября 1520 г.), и вышел в Тихий океан. Взяв курс на север, а затем на северо-запад, Магеллан открыл ряд островов, принадлежащих к группам Ладронских (Марианских) и Филиппинских островов.

На острове Себу он завязал сношения с местным вождем, который уже имел сведения о португальцах, хозяйничавших в близлежащих землях. Магеллан заключил с этим вождем соглашение, по которому обязывался помочь покорить соседние острова в обмен на признание верховной власти испанского короля. На одном из этих островов — Матане (или Мактане) — Магеллан с несколькими своими спутниками был убит туземцами. Командование экспедицией принял Лопес де Карважу. Экспедиция продолжала двигаться дальше, посетив на своем пути другие острова Филиппинской группы, затем Борнео и Молуккские острова, где корабли были нагружены колониальными товарами.

Из трех кораблей, прошедших пролив Магеллана, только одно судно «Виктория», находившееся под командой баска Себастиана де Элькано, смогло в конце декабря 1521 г. продолжить свое плавание. Посетив Буру и Тимор, «Виктория» направилась в южную часть Индийского океана, обогнула мыс Доброй Надежды и взяла курс на север. 6 сентября 1522 г. «Виктория» прибыла в Санлукар (Севилья), закончив свое кругосветное путешествие, длившееся три года. Король очень хорошо принял участников экспедиции Магеллана. Элькано он присвоил герб, на котором был изображен земной шар с надписью «Primus circumdedistite»[39].

В 1525 г. Элькано вместе с Лоайса совершил новую экспедицию, окончившуюся очень неудачно. До Тимора дошел только один корабль. Испанцы решили превратить этот остров в центр торговли колониальными товарами, в которой они хотели конкурировать с португальцами. Год спустя аналогичную экспедицию предпринял Себастиан Кабот — мореплаватель, состоявший на службе у Карла. Она также закончилась неудачно, путешественники достигли лишь реки Ла-Платы.

Португальцы с неудовольствием следили за экспедицией Магеллана и хотя формально и не препятствовали ей, но зато приложили все усилия к тому, чтобы затянуть возвращение в Испанию тех спутников Элькано, которые остались на Тиморе в 1521 г. Португальцы считали себя монополистами в деле освоения этого района и, вопреки Магеллану, включили Молуккские острова в свою сферу.

Для мирного урегулирования этого вопроса короли Испании и Португалии назначили смешанную комиссию, которая после нескольких совещаний, так и не придя ни к какому решению, прекратила свое существование. В самом деле невозможно было достигнуть соглашения при той неясности, которая существовала в определении долготы и широты, и при разногласиях, обнаружившихся с первого же дня, по вопросу о разделе сфер влияния. Наконец, вопрос этот был разрешен специальным договором (22 апреля 1529 г.), по которому Карл уступал Португалии все свои права на Молуккские острова за крупное денежное вознаграждение. Кроме того, договор устанавливал западную границу испанских владений, которая должна была проходить в 17° к востоку от Молуккских островов. Таким образом, португальцы сохраняли свое господствующее положение в торговле с Азией.

Но испанцы продолжали посылать экспедиции (из Мексики) на острова Океании, даже на те, которые непосредственно вклинивались в португальские владения. Этими экспедициями было открыто много новых земель, особенно в северной части Океании, и, в частности, была открыта Новая Гвинея. Испанцы попытались утвердиться на Филиппинах, но вследствие сопротивления португальцев эта задача оставалась нерешенной.

Путешествие Магеллана вызвало также ряд морских экспедиций в южную часть Тихого океана, во время которых были открыты и изучены берега Чили и др. Героями этих географических открытий были Руй Диас, Хуан Фернандес, Алонсо Кинтеро и особенно Алонсо Камарко (1539 г.).

Колонизация районов Ла-Платы. Путешествие Магеллана не только привлекло внимание к западному морскому пути и к Океании, но и вызвало ряд новых экспедиций в Южную Америку. Еще Кабот исследовал реки Уругвай, Парану и Парагвай. Были построены форты: один — при слиянии Уругвая и Сан-Сальвадора, другой — под названием Санкти-Спириту (Sancti Spiritu) — в устье реки Каркараиья (приток Параны). В Санкти Спириту был оставлен гарнизон из 170 человек под начальством Нуньо де Лара. Гарнизон подвергся нападению туземцев племени тимбу. В результате нападения многие погибли, а остатки гарнизона в 1523 г. возвратились в Испанию.

Печальный конец первой испанской колонии не помешал отправке новых экспедиций. Интерес к этим местам возбуждался в значительной мере рассказами Кабота, который вывез оттуда много серебра, полученного в обмен на бусы. Кстати сказать, название реки Ла-Плата (Серебряная) с этим и связано. В 1534 г. из Санлукара отплыла экспедиция дона Педро де Мендосы, состоявшая из 14 кораблей. Посетив Рио де Жанейро (где в свое время Веспуччи основал форт), экспедиция прибыла в бухту Ла-Платы и здесь заложила город Санта-Мария дель Буэн-Айре, или Буэнос-Айрес. Название это происходит от имени девы Марии, покровительницы цеха моряков в Севилье.

Вскоре экспедиции пришлось столкнуться с племенем керанди, причем беспокойство, причиняемое туземцами, было настолько велико, что Мендоса решил двинуться дальше вверх по реке (правда, оставив гарнизон из 400 человек и 4 корабля). По прибытии в Санкти Спириту испанцы занялись перестройкой этого форта. Оставив в качестве начальника колонии Хуана де Айолас, Мендоса в 1536 г. возвратился в Испанию. Айолас предпринял экспедицию вверх по реке Парагвай. По пути им был заложен город Асунсьон, который быстро разросся благодаря благоразумной политике Айоласа по отношению к местному населению. Кроме того, им была основана колония в Канделарии. Начальником ее был назначен Мартинес Ирала, который, однако, не смог там удержаться и вернулся в Асунсьон. Сам Айолас был убит туземцами при исследовании Гран Чако. В 1538 г. в Асунсьоне были сосредоточены гарнизоны Санкти-Спириту и Буэнос-Айреса. Благодаря организаторским талантам Иралы город быстро превратился в процветающую колонию.

В 1541 г. к берегам Бразилии прибыла новая экспедиция во главе с Нуньесом Кавеса де Вака. Здесь экспедиция разделилась: часть ее поднялась на судах по реке Ла-Плате, а другая, пройдя через центральную часть Бразилии, добралась до Асунсьона. Нуньес, так же, как и Айолас, стремился достичь Перу по суше и с этой целью предпринял ряд экспедиций, которые все, однако, окончились безрезультатно. Экспедиция Нуньеса окончилась тем, что сам он был смещен восставшими колонистами и доставлен в Испанию в качестве арестанта.

Ирала настойчиво продолжал стремиться к реализации этого плана, и, наконец, новая его экспедиция увенчалась успехом. Но он вынужден был вернуться, так и не встретившись с Ла-Гаской. Тем не менее узнав об этом путешествии Иралы, Ла-Гаска затребовал в 1555 г. новые подкрепления из Испании и добился утверждения Иралы в должности наместника Ла-Платы. Ирала умер в 1557 г., когда господство испанцев в этих краях было уже упрочено.

Религиозный вопрос в Германии. Мы уже видели сложность политической обстановки в Германии, видели, как император Карл, будучи противником лютеранской ереси, в разные периоды своей борьбы с королем Франции и папой обращался за помощью к протестантским князьям.

После коронации, последовавшей вслед за триумфом 1529 г. и «Дамским миром», Карл предполагал вернуться в Германию и заняться окончательным разрешением религиозного вопроса. Пропаганда реформистов, все более усиливавшаяся и усложнявшаяся, быстро завоевывала популярность и приобретала все большее политическое значение в борьбе князей против императора, а также и в их собственной междоусобной борьбе[40]. Уже к 1525 г. совершенно отчетливо определились два враждебных друг другу лагеря — католических и протестантских князей. Герцог Генрих Брауншвейгский специально ездил в Испанию, чтобы подтолкнуть Карла на принятие решительных мер. С той же целью Испанию посетил епископ майнцский. Протестантские князья в равной мере были обеспокоены как вопросом религиозной свободы, так и планом, якобы имевшимся у Габсбургов, сделать императорский престол наследственным.

Сейм, созванный в Шпейере (1526 г.) эрцгерцогом Фердинандом, принял решение (вопреки приказам императора), по которому каждый князь был «волен поступать в вопросах религии так, чтобы суметь ответить перед богом, императором и империей». На этом сейме архиепископ Трирский развил тезис о том, что каждый владетельный князь вполне волен подчиняться или не подчиняться императору. Тогда Карл созвал в 1529 г. новый сейм в Шпейере, который отменил ранее принятое решение и хотел навязать князьям свою волю. Большинство участников склонно было поддержать императора, но протестантские князья и многие имперские города решительно воспротивились этому.

Несмотря на то, что император ехал в Германию с твердым решением порвать в случае необходимости с протестантами, а папский легат Камподжи и королевский духовник Гарсиа де Лоайса совершенно откровенно советовали применить силу, Карл снова попытался достигнуть примирения. Но так как он все же хотел заставить протестантских князей посещать католические богослужения, то примирение становилось все менее возможным.

В 1530 г. в Аугсбурге был созван новый сейм, на котором протестанты зачитали и представили императору свой символ веры, получивший с тех пор название «Аугсбургское исповедание», на основе которого был предпринят ряд безуспешных попыток к примирению. Католические теологи написали на этот документ свою рефутацию (опровержение). Император принял ее и повелел протестантам подчиниться под страхом применения силы. Но к силе так и не пришлось прибегнуть, во-первых, потому, что турецкая опасность заставила Карла искать поддержки всех имперских князей, а, во-вторых, потому, что в случае гражданской войны он не мог положиться даже на католических князей. Тем не менее Карл, закрывая сейм, повелел протестантам в течение семимесячного срока подчиниться римской церкви. Протестанты отказались и вскоре образовали в Шмалькальдене лигу против императора.

Последующие 15 лет не принесли существенных изменений: между протестантскими князьями и католиками были и соглашения и разрывы, созывались новые сеймы, издавались императорские указы. Так продолжалось до 1545 г., когда, наконец, император решил объявить им войну, воспользовавшись, впрочем, чисто политическим поводом (неподчинение ландграфа Гессенского императорскому приказу). Однако, вероятнее всего, истинной причиной явилась боязнь того, что реформация перекинется на Нидерланды.

Для войны в Германии Карл использовал итальянские и испанские войска. В Германии это произвело столь же неблагоприятное впечатление, какое в свое время произвело появление иностранцев в Испании. Война быстро закончилась победой императорских войск, разгромивших протестантов в битве при Мюльбергс (1547 г.). Быстрой победе Карла способствовали нерешительность и ошибки военных вождей лиги. Во главе императорских войск стоял герцог Альба, который вскоре приобрел большую известность в качестве правителя Нидерландов.

Усмирив немецких князей, Карл провел некоторые реформы в области политической организации империи (здесь мы говорить о них не будем), а для разрешения церковного вопроса он выдвинул условия, в которых, правда, делались некоторые уступки реформистам, но в основном все сводилось к подчинению протестантов Римской церкви. Князья отвергли подобные условия. Религиозные проблемы были разрешены лишь в результате новой войны (в ходе которой Карл был разбит под Инсбруком войсками своего недавнего союзника князя Морица Саксонского, ставшего защитником протестантов и союзником французского короля; при этом сам Карл едва не попал в плен). Война закончилась подписанием мирного договора в Пассау, ратифицированного на Аугсбургском сейме (25 сентября 1555 г.), по которому протестанты получили равные права с католиками[41].

Вопрос об императорском наследстве. Отречение Карла. Политика Карла потерпела крах не только в церковном вопросе, но и в ряде других вопросов, представлявших для него особый, личный интерес.

В 1531 г. Карл провел избрание римским королем своего брата Фердинанда, передав ему, сверх того, феодальную инвеституру на австрийские владения. Казалось, что это означает подготовку к избранию Фердинанда императором. Но затем Карл изменил свое решение и предпочел кандидатуру своего сына, принца Филиппа (хотя у Фердинанда был тоже сын, Максимилиан, ровесник Филиппа). Максимилиана Карл послал в Испанию в качестве вице-короля или временного наместника, считая, что удаление его из Германии облегчит проведение в жизнь намеченных планов.

В 1550 г. Филипп прибыл в Германию, где приложил много усилий для завоевания симпатий немецких князей. Однако Фердинанд решительно воспротивился намерениям своего брата и выразил это в весьма энергичных выражениях при встрече с Карлом в Аугсбурге. В результате Максимилиан вскоре возвратился из Испании обратно. Наконец, в 1551 г., казалось, было достигнуто соглашение, по которому императорская корона должна была перейти к Фердинанду, а титул римского короля — к Филиппу, по смерти же Фердинанда ему должен был наследовать Филипп, а после его смерти Максимилиан должен был получить титул Филиппа. Однако этот проект разбился о сопротивление немецких князей, не желавших видеть на императорском престоле сына Карла, ибо они считали, что это может привести к установлению абсолютизма, основанного на принципе наследственности.

Возобновление войны с протестантскими князьями и неблагоприятный ход ее заставили Карла отказаться от своих планов (1554 г.). Тем не менее Карл передал Филиппу в 1556 г. имперский викариат в Италии, но Фердинанд наотрез отказался ратифицировать этот акт. В отношении других своих владений Карл имел, несколько проектов. Один из них предусматривал создание независимого королевства из владений Бургундского дома и княжества Льежского в качестве северного барьера против французской экспансии. К этой идее Карл возвращался несколько раз — в 1535, 1539 и 1544 гг., — причем новое королевство предназначалось для герцога Орлеанского, который должен был жениться на дочери римского короля при условии, что Франциск I ратифицирует договоры, подписанные в Мадриде и Камбре.

В 1533 г. Карл помышлял и о другом проекте, связанном с Англией. На английском престоле находилась королева Мария Тюдор, бывшая уже в летах. Женитьба Филиппа на ней ознаменовала период антипротестантской политики в Англии, что до некоторой степени уравновешивало неудачи подобной политики в Германии. Карл намеревался объединить Англию с Нидерландами во главе с наследниками Филиппа и Марии. Испания и остальные владения отходили по этому плану принцу Карлосу, старшему сыну Филиппа от первого брака. Но этот проект также не был осуществлен, и император приступил к постепенной передаче своих владений в руки Филиппа II.

37 лет непрерывных войн и крушение многих самых дорогих его устремлений расшатали душевные силы Карла I и подорвали его здоровье, которым он никогда, кстати сказать, и не отличался. В 1555 г. произошло еще одно событие. Его тетка Мария, правительница Нидерландов, объявила о твердом решении отказаться от своего поста. Преемником ее Карл назначил Филиппа (одновременно сделав его главой ордена Золотого Руна). Церемония состоялась в октябре месяце в Брюсселе и была, по свидетельствам современников, очень трогательной. Карл произнес речь, в которой, изложив наиболее выдающиеся события своего правления, заявил о своей неспособности к дальнейшему управлению, просил прощения за все причиненные несправедливости, дал наставление сыну заботиться о процветании вверенного ему государства и закончил свою речь призывом к искоренению ереси.

Через несколько месяцев (январь 1556 г.) он отказался также от испанской короны (надо отметить, что фактически Карл был королем Испании в собственном смысле слова всего каких-нибудь 9 месяцев, так как его мать, королева Хуана, умерла только 12 апреля 1555 г.), после чего удалился в монастырь св. Юста (Касерес), продолжая, однако, вмешиваться в политическую жизнь Испании. В том же году он передал Филиппу полностью все Бургундские владения[42]. Императорскую корону Карл сохранял до 24 февраля 1558 г., когда он отрекся от нее в пользу своего брата Фердинанда, избранного сеймом 12 марта. Так совершилась концентрация испанских и бургундских владений в руках Филиппа II с одновременным разрывом политической унии между Испанией и германскими государствами, которая вызывала большую путаницу и беспорядки. И хотя обеим ветвям потомков Габсбургов и католических королей и не удалось вновь соединить судьбы обеих монархий, как это было при короле-императоре Карле, тем не менее брак королевы Хуаны Безумной и Филиппа Красивого имел серьезнейшие последствия для Испании в течение целых полутораста лет.

Филипп II. Его подготовка к управлению Испанией. Филипп стал королем Испании в 29 лет. Первым его политическим наставником был его собственный отец, который очень рано решил дополнить теоретическое обучение сына практическим опытом участия в политических делах. В письме к кардиналу Тавера (1 мая 1543 г.), регенту Испании, Карл повелевал ему проконсультироваться с Филиппом по поводу дел инквизиции «так, как он это делал ранее с ним самим». И действительно, в период пребывания Карла в Германии Филипп управлял страной совместно с кардиналом Тавера, секретарем Франсиско делос Кобосом и епископом Фернандо Вальдесом, бывшим тогда председателем королевского совета. Находясь в Германии, Карл счел нужным, как для реализации своих планов, так и для расширения политического опыта своего сына, отправить его в те страны, которые рано или поздно должны были попасть под его управление. Так, Филипп посетил Италию (1548 г.), Фландрию (1549 г.) и Германию (1550 г.). После того как рухнул план Карла о передаче императорской короны сыну, Филипп снова вернулся в Испанию (1551 г.) в качестве регента.

В 1543 г. Филипп женился на своей кузине — португальской принцессе Марии. Но этот брак продолжался недолго. Родив сына, дона Карлоса, Мария умерла. Вдовство Филиппа было использовано императором Карлом для новой политической комбинации. Он женил своего сына на английской королеве Марии, дочери Генриха VIII и испанской инфанты Екатерины. Общественное мнение в Англии было настроено против династического союза с Испанией. Кроме того, сильная протестантская партия, сложившаяся в Англии, неизбежно должна была стать противницей изменения политического курса, которое этот брак предполагал, хотя надо сказать, что Мария была ярой католичкой, весьма расположенной к исправлению того, что сделал ее отец[43], и к крутым мерам в отношении протестантов. Филипп прожил некоторое время в Англии, стараясь завоевать симпатии своих подданных. В некоторой степени, ему, пожалуй, удалось добиться благосклонного отношения местной аристократии. В октябре 1554 г. английский парламент утвердил зависимость английской церкви от папы, и английская аристократия приняла присягу, стоя перед королевской четой на коленях.

Филипп и Мария не имели детей, и брак их не был счастливым, хотя королева как будто и склонялась перед волею своего супруга. 29 августа 1555 г. Филипп по вызову отца покинул Англию и вернулся туда только в марте 1557 г., за двадцать месяцев до смерти Марии. В период между 1555 и 1557 гг., как нам уже известно, Филиппу были переданы отцом Нидерланды, графство Бургундское (июнь 1556 г.) и испанская корона. В начале царствования Филиппа его ближайшими приближенными были герцог Альба (тогда вице-король Неаполя) и Руй Гомес де Сильва. По инициативе последнего Филипп окружил себя группой советников, среди которых фигурировали епископ Гранвела (впоследствии кардинал), дон Бернардино де Мендоса, дипломат Манрике де Лара и ряд других крупных деятелей.

Политическая история 42 лет правления Филиппа II настолько богата важными событиями и так тесно связана с общей историей Европы, что ее очень трудно представить в сжатом виде. В то же время политические и религиозные страсти придали настолько тенденциозную окраску почти всем действиям Филиппа, что, как говорит один автор, «трудно найти другого такого короля, как Филипп, который был бы столь противоречиво оценен». Поэтому для правильной оценки историк должен с особой осторожностью подходить к свидетельствам современников и к отбору фактов.

Война с папой. Из всего ранее изложенного совершенно ясно, что политическое наследие, полученное Филиппом, состояло из весьма сложных и опасных проблем. Вражда с Францией, враждебное испанцам скрытое течение в Италии, усилившееся после того, как 23 мая 1555 г. папой был избран кардинал Караффа (Павел IV), решительный противник Испании; враждебность со стороны протестантов в Нидерландах и в Англии — все это вместе взятое значительно усложняло решение задач, стоявших перед новым королем.

Возможно, что наибольший интерес в деятельности нового короля представляла его борьба за полную победу католицизма[44]. Достижению этой цели он подчинил всю свою внешнюю и внутреннюю политику. Но также как его отцу и другим его предшественникам, это отнюдь не мешало ему отличать интересы церкви от чисто политических интересов папы — одного из светских государей Италии; они неоднократно сталкивались с интересами испанцев, и, в частности, с захватническими планами Филиппа, как это было и во времена Карла. Другой причиной конфликта с папой являлся вопрос об управлении испанской церковью. Все это в значительной степени объясняет взаимоотношения Филиппа с новым папой (который с самого начала стал искать поддержки против испанцев у французского короля). Поэтому не случайно, что военная история царствования Филиппа открывается именно войной с папой Павлом IV. Ответственность за нее несут в равной мере оба государя. Папа обладал необузданным характером и легко поддавался самым низменным политическим страстям. Вместе с тем Филипп II, ревниво относившийся к своей власти в Испании и Италии и к божественному происхождению своего титула, не сделал ничего для предотвращения конфликта и не оградил папу от тех унижений, которые принесла ему война.

Павел IV начал с того, что отлучил Карла и Филиппа от церкви и объявил о лишении Филиппа неаполитанской короны. В своем отлучении он писал о нем: «Порождение беззакония, Филипп Австрийский, сын Карла, именующего себя императором. Выдавая себя за короля Испании, Филипп во всем продолжает дело своего отца, соревнуется с ним в бесчестии и даже старается превзойти его», и дальше называл его клятвопреступником, мятежником и раскольником. Филипп, находившийся в то время во Фландрии, немедленно запретил ввоз папских булл в Испанию под страхом наказания. Карл из своего убежища в Юсте поощрял Филиппа к этим мерам.

Папа обратился за помощью к французскому королю Генриху II и к турецкому султану. Император Карл сумел на некоторое время удержать Генриха II от союза с папой (февраль 1556 г.), подписав с ним перемирие в Воселле. Но вскоре Генрих нарушил его, получив новое приглашение со стороны папы. Разразилась война, которая закончилась очень быстро.

Герцог Альба, совместно со своим союзником Марко Антонио Колонной, занял папские владения и угрожал осадить Рим. Французская армия под командованием герцога Гиза вторглась в Италию и имела ряд стычек с испанцами. Но вскоре она была отозвана Генрихом, которому потребовались все резервы для ведения войны на севере Франции. Оставшись в одиночестве, папа при посредничестве Венеции подписал с Филиппом мирный договор (Кави, сентябрь 1557 г.), на много выгоднее того, на который можно было надеяться.

Борьба между Павлом IV и Филиппом тем не менее продолжалась, но уже другими средствами, в частности, папа использовал свое влияние на внутренние дела испанского духовенства, которое было более роялистским, чем папистским, что оно доказало своей финансовой помощью Филиппу во время войны. Отлучение Карла и Филиппа было снято лишь после того, как папой стал Пий IV, сторонник испанской ориентации (1559 г.).

Война с Генрихом II Французским. Нарушение перемирия в Воселле Генрихом II должно было неизбежно вызвать войну, уже не ограничивавшуюся пределами Италии. В то время как герцог Гиз сражался с герцогом Альбой в Италии, в июле 1557 г. в Северную Францию вторглась смешанная англо-испанская армия численностью в 50 000 человек (Филипп сумел получить от Марии 8000 солдат). Объединенной армией командовал герцог Савойский Мануэль Филибер, который уже сражался под начальством Карла против Франциска I. Целью герцога было овладеть городом Сен-Кантен. Это ему удалось несмотря на сопротивление французских полководцев Монморанси и Колиньи. Первый был 10 августа полностью разбит под стенами города, а Колиньи, после героического сопротивления, вынужден был сдать крепость (27 августа). Сен-Кантен подвергся страшному разграблению, в котором особенно отличились немецкие наемники. После взятия этой крепости дорога на Париж была открыта. Старый император, получив это известие, считал, что вскоре последует сообщение о взятии Парижа. Герцог Савойский был сторонником похода на Париж и даже настаивал на этом перед Филиппом, находившимся в Камбре и только 10 августа прибывшим в Сен-Кантен. Но Филипп заколебался. Он отдавал себе отчет в стойкости и единстве французского народа (что уже испытал Карл), не рассчитывал на постоянство английской поддержки и, наконец, боялся, что для продолжения кампании не хватит денег. Англичане, действительно, вскоре оставили его, и Филипп не смог извлечь из своей победы всех тех выгод, на которые он так надеялся вначале.


История Испании. Том II

Карта 8


Генрих II вызвал к себе на помощь армию герцога Гиза, который обрушился на английские города в Северной Франции — Кале и Гиз. Предвидя этот удар, Филипп снова обратился к англичанам за помощью. Однако она так и не прибыла, и оба города попали в руки герцога Гиза. Гиз вторгся во Фландрию и двинулся на Брюссель. Испанцы, несомненно, оказались бы в весьма тяжелом положении, если бы французские войска генерала Терма не были разгромлены при Гравелине герцогом Савойским при поддержке английской эскадры численностью в 11 кораблей. Несмотря на эту победу и на то, что Гиз перешел к оборонительной тактике, Филипп склонялся к заключению мира. Отсутствие денег и происшедшее именно тогда нападение турок на Балеарские острова побудили Филиппа быстрее окончить войну. В октябре имели место первые переговоры между испанскими и французскими представителями. Месяц спустя смерть английской королевы (17 ноября 1558 г.) и вступление на престол ее сестры, протестантки Елизаветы[45], окончательно склонили Филиппа к миру. Генрих II, несмотря на сопротивление герцога Гиза, также стремился к заключению мира. 2 апреля1559 г. в Като-Камбрези был подписан мирный договор на тяжелых и унизительных для Франции условиях[46].


История Испании. Том II

Карта 9


Следствиями этого договора явился брак Филиппа II с дочерью Генриха II Изабеллой Валуа и брак тетки ее Маргариты с герцогом Савойским, которому были возвращены его владения, отобранные Францией при Франциске I. Кроме того, по замыслу обоих монархов, этот мир должен был обеспечить единство действий Франции и Нидерландов в борьбе против протестантов.

Война с турками и с африканскими племенами. Африканские экспедиции Карла не смогли покончить с пиратами (тем более после неудачи последней экспедиции). Берега Андалусии, Валенсии и Балеарских островов могли в любой день подвергнуться нападению со стороны тунисских, алжирских и турецких морских разбойников. С другой стороны, политика Франции и даже самого папы никак не способствовала прекращению турецкого морского разбоя; наоборот, покровительствуя различным африканским князькам, они даже заключали союзы с ними.

Взятие Драгутом (преемником Барбароссы) острова Хельвес и захват тех территорий Триполи, которые принадлежали ордену иоаннитов, побудили Филиппа снарядить крупную военную экспедицию. Для этой цели был собран большой галерный флот, выставленный главным образом Венецией, на который были посажены десантные войска, состоявшие из испанцев, итальянцев и немцев. Из-за плохой организации и бесконечных проволочек, вызывавшихся необходимостью согласовывать каждое решение с самим королем, экспедиция потеряла много времени и прибыла на место тогда, когда создалась уже неблагоприятная обстановка.

Экспедиционными войсками командовал герцог Мединачели, а галерным флотом — адмирал Хуан Андрес Дориа. Экспедиционные силы вначале легко овладели островом Хельвес (Дерби или Серби, против побережья Туниса). Но вскоре (март 1560 г.) испанская эскадра была разгромлена внезапно напавшим на нее турецким флотом. Полному разгрому испанского флота во многом содействовали трусость и бездарность Дориа, который, как и Мединачели, бежал на своей галере. Высадившиеся испанские войска во главе с Альваро де Саиде героически оборонялись в течение нескольких месяцев, несмотря на отсутствие снабжения и запасов, включая продукты питания и питьевую воду. Они сражались до тех пор, пока силы их полностью не иссякли. В 1561 г. вторая испанская эскадра была рассеяна непогодой.

В 1564 г. алжирский король осадил Масалкивир. Для обороны этой крепости была снаряжена новая экспедиция под начальством дона Альваро де Басана, который не только заставил противника снять осаду, но и сумел отбить Пеньон де ла Гомера. Для того чтобы сделать для марокканцев невозможным морской разбой, Альваро де Басан приказал загородить вход в реку Мартин (Тетуан) затопленными бригантинами, груженными камнями.

В 1565 г. мальтийские рыцари обратились к христианским государям за помощью против турок, окруживших их остров. Филиппу очень хотелось оказать им поддержку, но он вынужден был считаться с отсутствием денег и солдат, запятых в других странах. К счастью для мальтийских рыцарей, на помощь к ним пришел Гарсиа де Толедо, вице-король Неаполя, человек, большой энергии и решительности. Несмотря на значительные трудности, он сумел послать на Мальту две экспедиции, которые заставили турок снять осаду.

Эта победа испанцев помешала туркам превратить западное Средиземноморье в турецкое море, но она не разрушила военную мощь Константинопольской империи, которая продолжала свою экспансию на Греческий архипелаг и Адриатику, угрожая главным образом владениям Венеции. Когда в 1569 г. создалась сильная угроза острову Кипру, принадлежавшему Венеции, ее правительство обратилось за помощью к папе. Пию V, который в свою очередь сумел склонить испанского короля к принятию решительных мер против турок. Для борьбы с турками была образована специальная лига из Испании, папы и Венеции.

В крестовом походе принял участие сильный флот в составе 264 кораблей разного размера, на которых находилось 79 000 матросов и солдат. Поход возглавил побочный сын Карла I дон, Хуан Австрийский (о котором речь пойдет дальше). Выйдя из Мессины, флот направился к берегам Греции. В заливе Лепанто он встретился с турецким флотом. Большое морское сражение (7 октября 1570 г.) окончилось полной победой христианских сил: благодаря тому мужеству, которое сумел вселить в свои войска дон Хуан, и благодаря мудрой распорядительности и тактике дона Альваро де Басана. В этой битве принимал участие Мигель де Сервантес, потерявший в ней руку.

Второй раз Испания спасала Европу от турецкой опасности[47]. Но, как часто случается, из одержанной при Лепанто победы не были извлечены все те политические выгоды, которые можно было бы получить. Вместо того чтобы продолжить кампанию, Филипп отдал приказ дону Хуану идти в Тунис. Решение это было принято по целому ряду причин: смерть Пня V; пошатнувшаяся прочность лиги; попытка Венеции заключить соглашение с турецким султаном; важные события в Голландии, сильно отвлекавшие Филиппа и требовавшие военных сил и, наконец, опасения, которые внушали Филиппу честолюбивые замыслы его брата. Дело было в том, что дон Хуан мечтал завоевать Константинополь и восстановить старую Византийскую империю. В этом он находил поддержку среди членов римской курии и вообще среди духовенства.

Не получив от Филиппа военной поддержки, дон Хуан вынужден был отправиться в Тунис (октябрь 1573 г.). Там, захватив столицу, он стал помышлять о создании империи в Северной Африке. Но и этот его план был сорван Филиппом, который приказал срыть все укрепления Туниса. Дон Хуан отказался выполнить королевский приказ и оставил в крепости гарнизон из 8000 испанцев. Все же дон Хуан в дальнейшем принужден был отказаться от своих намерений, так как Филипп решительно отказал ему в какой бы то ни было помощи. Год спустя Тунис и Ла Колета снова подпали под власть Турции.

Восстание морисков в Андалусии. В интересах соблюдения единства повествования мы не прерывали рассказа о трех военных кампаниях против африканцев и турок, которые занимали испанские вооруженные силы с 1560 по 1574 г., хотя в период между второй и третьей кампаниями, то есть между освобождением Мальты и лигой 1570 г., в самой Испании происходили, пожалуй, не менее важные события. Эти события были вызваны волнениями и восстанием морисков в Андалусии.

Законодательные ограничения в отношении морисков, введенные еще в эпоху католических королей, продолжали непрерывно усиливаться рядом новых королевских указов и инквизиторских строгостей (о чем мы будем говорить в соответствующем месте). Мориски Гранадского королевства были людьми трудолюбивыми, честными и преданными короне. В период движения комунерос мориски остались на стороне короля, показав образцы верности[48].

Гранадский каноник Педраса писал о них в то время следующее: «Они и их поступки отличались высокой моральностью, договоры и обязательства исполнялись ими с большой честностью, в отношении к бедным они очень сердечны. Среди них мало бездельников и много тружеников». Несмотря на это, испанское население их недолюбливало. Искренность морисков в отношении к христианской религии подвергалась сомнению, и тот же Педраса прибавлял, что «они христиане только внешне, а на самом деле мориски», что «они имели слабое уважение к воскресеньям и церковным праздникам и еще меньше к таинствам христианской веры». По этой причине среди духовенства существовало сильное течение, склонное применить к морискам большие строгости.

7 декабря 1526 г. был издан эдикт, по которому морискам запрещалось говорить на арабском языке, одевать национальные платья, совершать омовения, носить оружие, употреблять нехристианские имена, запрещалось предоставлять убежище необращенным мусульманам, как свободным, так и рабам. Кроме того, вводился специальный контроль за тем, чтобы не исполнялись мусульманские религиозные обряды; в ряде селений вводились христианские школы для детей морисков; наконец, в Гранаду из Хаэна переводился инквизиционный трибунал с целью строгого преследования вероотступников.

Морискам удалось с помощью денежного подношения королю отсрочить введение этого эдикта. Но это не помешало инквизиции активизировать деятельность судов и шире применять конфискации. Еще в правление Карла I мориски пытались поднять свой голос против введения таких мер. По вступлении на престол Филиппа они снова попытались выразить свое недовольство и предложили пожертвование в 100 000 дукатов и ежегодную подать в 3000 дукатов на содержание инквизиции. Несмотря на целый ряд повторных попыток в последующие годы, морискам так и не удалось ничего добиться. В то же время злоупотребления при конфискациях все более усиливали их естественное недовольство.

В 1565 г. был подтвержден указ 1526 г., касавшийся права убежища в феодальных владениях, который был направлен прямо против многочисленных морисков, там укрывавшихся. Преследования, начавшиеся с той поры, а также произвол судебных палат, вынудили многих морисков или бежать в Африку, или укрыться в гористых районах. Через несколько лет вновь был подтвержден эдикт 7 декабря 1526 г. Но теперь он принял еще более строгую форму, и в него были введены дополнительные ограничения для морисков.

Назначение Педро де Десы, члена верховного совета инквизиции, на должность председателя гранадского суда окончательно убедило морисков, что ожидать больше нечего. Капитан-генерал маркиз де Мондехар, человек осторожный и хорошо знавший морисков, возражал против этих мер, по его мнение не было принято во внимание. 1 января 1567 г. эдикт был обнародован. Перед этим была, правда, сделана попытка заручиться поддержкой именитых морисков, с тем чтобы они помогли сохранить порядок среди населения. Возбуждение было настолько велико, что даже сам Деса советовал принять более осторожные меры и смягчить форму применения нового закона. Ряд крупных феодалов, и среди них герцог Альба и командор ордена Алькантары, дон Луис де Авила, высказались за отсрочку введения эдикта в действие. Однако верх одержали сторонники эдикта — королевский секретарь Диего де Эспиноса, Деса и архиепископ Герреро. У родителей насильственно отбирали детей (что еще во времена Сиснероса приводило к сильным волнениям) для помещения их в христианские школы, и хотя Деса и заверял морисков, что речь идет не о порабощении их детей, а только о спасении их душ, тем не менее эта мера вызвала сильное возмущение и ускорила начало восстания.

Восстание морисков таило в себе огромную опасность: с одной стороны, в этом районе, да и вообще на всем полуострове, ощущался сильный недостаток в вооружении и в войсках; с другой — было совершенно ясно, что морискам окажут поддержку берберы, алжирцы и даже турки. Мориски учитывали оба эти обстоятельства, когда решились поднять восстание. Вероятнее всего, что единственной целью их восстания была отмена эдикта. В апреле 1568 г. произошли первые стычки, и мориски обратились за помощью к Фесскому королю. Со своей стороны, Мондехар продолжал настаивать на отмене эдикта в целях избежания еще более серьезных последствий. Но, как и в первый раз, с его мнением не посчитались. В декабре того же года вспыхнуло восстание.

Восставшие мориски избрали своим королем потомка Омейядов, дона Эрнандо де Кордоба и де Валор, который принял арабское имя Абен Гумейя. Однако восставшие, недовольные тем, что он противился всяким эксцессам в отношении испанского населения, убили его и заменили новым королем — Адала Абенабо. Восставшие занимали удобные позиции в горных районах Гранады, обладали большой численностью и уже имели в своих рядах прибывших турок и алжирцев.

Капитан-генералу Мондехару с большим трудом удалось собрать военные силы; в короткой кампании, сочетая некоторые военные успехи с политикой обещаний, привлечения на свою сторону и милостивого обращения, он сумел успокоить восставших. На этом восстание могло бы закончиться. Но Деса (получивший поддержку от правителя Мурсии маркиза де лос Велеса, который без всяких на то указаний вторгся со своей армией на территорию Гранадского капитан-генеральства) воспротивился политике Мондехара и сумел настоять при дворе на своей непримиримой точке зрения. Кроме того, испанские солдаты грабили, жестоко преследовали и убивали даже тех морисков, которым капитан-генерал выдал специальные удостоверения о неприкосновенности. Возмущение и жажда мести вспыхнули с новой силой. Мондехар был смещен, и командование войсками, действовавшими против морисков, перешло к дону Хуану Австрийскому (март 1569 г.), который собрал крупные военные силы, подтянув войска из Неаполя, и установил морскую блокаду побережья.

Восстание разрослось (апрель 1569 г.), охватив район от Альпухарры до гор Альмерии, с одной стороны, и Малагу — с другой. Мондехар подчинился приказу короля и вошел в совет, состоявший при доне Хуане, который своими действиями лишил морисков последней надежды. Жители Аль-Байсина (3500 мужчин и множество женщин) были переселены. Тем не менее кампания против морисков затягивалась, невзирая на приказ короля «вести войну огнем и мечом». Затяжка эта объяснялась теми же причинами» что и медлительность действий королевских правителей в период восстания комунерос. Письма дона Хуана к своему брату и различным придворным за 1569 и 1570 гг. пестрят требованиями о присылке денег на содержание войск.

В середине января 1570 г. дон Хуан активизировал свои действия и, несмотря на частые ошибки своих генералов, сумел одержать ряд побед, обеспечивших конечный успех. До марта 1571 г. Абенабо продолжал удерживаться в горах. В марте он был убит одним бандитом, который выторговал у Десы помилование для себя за это убийство короля морисков. Смерть Абенабо положила конец восстанию. Борьба с восставшими морисками была особенно кровавой из-за зверств испанских солдат.

Оставшиеся в живых участники восстания и те мориски, которые вообще не принимали участия в восстании, были переселены в различные районы Эстремадуры, Леона, Галисии, Кастилии и Севильской провинции.

Восстание в Нидерландах[49]. В тот год, когда, после подтверждения эдикта 1526 г., мориски готовились к восстанию, разразилась другая война, возникшая отчасти также на религиозной основе, но окончившаяся совершенно иначе, чем война в Гранаде.

С некоторого времени как на севере Нидерландов, во Фландрии, так и в южных провинциях правление Филиппа II вызывало большое недовольство. Причины недовольства были самые различные, и некоторые из них сходны с причинами, вызвавшими восстание комунерос в Кастилии. В первую очередь это — назначение иностранца, кардинала Гранвелы, первым министром регентши Маргариты Пармской (побочная дочь Карла I) и затянувшееся пребывание в стране испанских войск. И то, и другое рассматривалось как прямое посягательство на права и свободы фламандского народа.

К этим прибавились и другие причины: реформа местного епископата, состоявшая в том, что Филипп создал четырнадцать епископств (1561 г.), вместо прежних четырех, как для того, чтобы крепче держать духовенство в своих руках, так и для того, чтобы располагать большим числом преданных ему голосов в генеральных штатах (что вызвало недовольство и духовенства и генеральных штатов); известие о соответствующих статьях договора между Филиппом и Генрихом II Французским, заключенного в Като-Камбрези; боязнь возможного установления инквизиции по испанскому образцу, основанная на том, что реформа епископата является лишь подготовкой к этому шагу, и на том, что король систематически настаивал на исполнении отцовских декретов, направленных против протестантов (чему противилась Маргарита Пармская); и, наконец, попытки централизации, которые делал Филипп во время своего пребывания во Фландрии и которые после его отъезда выразились в полном пренебрежении к национальным собраниям (генеральным штатам) и к государственному совету (который он сам создал в качестве совещательного органа при своей сестре).

Все перечисленные серьезнейшие причины усугублялись давно существовавшей антипатией Филиппа к фламандцам (в отличие от Карла), которые отвечали ему тем же. Идеи, вкусы, сам образ жизни — все отличало Филиппа от его подданных. Независимое поведение некоторых местных аристократов (аналогичное поведению адмирала Кастилии по отношению к Карлу I) сильно задевало короля. Филипп стал с подозрением относиться к их лояльности и в особенности к поведению принца Вильгельма Оранского, правителя Голландии и Зеландии, и графа Эгмонта, правителя Фландрии и Артуа. Раздражение Филиппа против Оранского выразилось в сильных упреках, которые он ему адресовал при отбытии в Испанию. Король назвал его единственным виновником тех трудностей, с которыми он столкнулся в генеральных штатах.

Два советника Филиппа, один в Испании (Альба), другой во Фландрии (Гранвела), убеждали короля принять решительные меры, в особенности против протестантов-кальвинистов, которые после вынужденного отвода испанских войск воспрянули духом и стали открыто совершать свои богослужения и слушать своих проповедников. Несмотря на приказ Филиппа о прекращении протестантского богослужения, фламандские власти отказались его выполнить, да и сама правительница сочла очень опасным настаивать на исполнении приказа Филиппа.

Фламандская знать, недовольная действиями Гранвелы (назначение которого архиепископом Малинским с титулом примаса, то есть главы всей местной церкви, еще более усилило недоверие к нему), отправила в Испанию своего представителя, барона де Монтиньи, для принесения жалобы королю. Филипп оставил эту жалобу без внимания. В виде протеста герцог Оранский и граф Эгмонт отказались от своих должностей советников (1563 г.), а фламандская знать направила Филиппу несколько писем, в которых выдвигалось требование об отставке Гранвелы. Некоторое время Филипп никак не реагировал на эти требования, но в конце концов Гранвела получил отставку (1564 г.). Казалось, что эта мера внесет успокоение. Несмотря на сопротивление правительницы, злоупотребления и насилия, чинившиеся приспешниками Гранвелы, продолжались, поддержанные втайне самим королем. Инквизитор Тительман доходил до такой крайности, что осуждал без всякого следствия даже людей, известных своей приверженностью к католической вере. Недовольство всех социальных слоев населения сильно возросло, и религиозная борьба резко обострилась.

Местная знать, убедившись в том, что отставка Гранвелы ничего не изменила, снова отправила к королю своего представителя, на этот раз графа Эгмонта (январь 1565 г.). Король обещал исправить недостатки в управлении страной и смягчить суровость принятых мер. Но на деле он предложил правительнице следить за строгим исполнением ранее отданных приказов, в особенности направленных против протестантов (октябрь 1565 г.), то есть как раз тех приказов, по поводу жестокости которых специальная комиссия из фламандских епископов и теологов сделала королю представление. Но именно по этому пункту король принял уже совершенно твердое решение. Из письма Филиппа к сестре следует, что он готов был сжечь, если понадобится, 60 000 или 70 000 человек для искоренения ереси во Фландрии.

Многие преследуемые эмигрировали в Англию, другие открыто высказывали протест на собраниях или в специальных брошюрах. Одним из самых сильных был протест четырех крупных городов Брабанта, представители которых заявили на заседании верховного трибунала, что установление инквизиции есть посягательство на гражданские свободы. Среднее дворянство, среди которого было множество кальвинистов, образовало в Бреде специальную лигу, или союз (ноябрь 1565 г.), для борьбы с инквизицией. Отмены инквизиции требовали многие чиновники. Наконец, то же советовали сама правительница и Гранвела в своем письме из Рима (январь 1566 г.). Члены лиги представили герцогине Маргарите прошение, в котором просили о смягчении эдикта против еретиков. Участники лиги, устроив ряд празднеств по случаю одержанной победы (на одном из этих празднеств они приняли прозвище гёзов — «нищих», которым в дальнейшем станут называться все восставшие), широко использовали терпимость правительницы и довели до крайности кальвинистские проповеди и манифестации, невзирая на то, что в лиге участвовало много католиков.

Правительница отправила в Испанию двух представителей, маркиза Бергена и барона де Монтиньи, с отчетом о положении в стране и с просьбой утвердить принятые ею решения. Король не дал прямого ответа. Тогда гёзы (с одобрения Оранского, который тайно их подстрекал) стали угрожать восстанием (июль 1566 г.). В этот момент был получен ответ короля. Он соглашался отменить инквизицию, возлагая преследование еретиков на епископов, и амнистировать осужденных (за исключением приговоренных трибуналами и с условием, что фламандская знать полностью покорится). Вопрос об изменении эдикта против протестантов был оставлен королем нерешенным. Недостаточность этих уступок, учитывая возбужденное состояние общества, привела к тому, что гёзы стали готовиться к борьбе. Низшие слои Антверпена, Сент-Омера, Малина, Валансьена и других городов, взбунтовавшись, начали грабить католические церкви и предаваться всякого рода бесчинствам, не обращая внимания на попытки многих вождей гёзов-лютеран умерить их пыл.

События эти привели к разногласиям между лигой и знатными католиками, которые — как Эгмонт, Монтиньи, Горн, Аршот и многие другие — были не только уязвлены в своих религиозных чувствах, но и боялись господства протестантов. В соответствии с этим они оказали правительнице поддержку своими военными силами. В 1567 г. волнения были подавлены с помощью оружия.

Узнав обо всех событиях, король решил отправиться во Фландрию для восстановления там спокойствия и для наказания местной знати, которую он считал главной виновницей беспорядков. За отъезд короля высказывались папа, Гранвела и советник короля князь Эболи Руй Гомес. Правда, все трое считали, что необходимы уступки. Но Филипп решился пойти на самые крутые меры. Когда были подготовлены сильный флот и большая армия, король заявил, что он не может лично ехать во Фландрию и что вместо пего отправится герцог Альба. Назначение Альбы знаменовало переход к политике, военных репрессий. Оранский, которому удалось узнать заблаговременно о намерениях короля, попытался организовать сопротивление, но ему решительно воспротивился Эгмонт. Оставшись в одиночестве, Оранский поспешил укрыться в своих владениях в Германии. Бежали и многие другие протестанты.

Террористическая политика герцога Альбы. Известие о назначении герцога Альбы произвело скверное впечатление, во Фландрии, Англии и других странах, где реформация успела уже пустить корни. Правительница, хорошо осведомленная о настроениях в стране, возражала против его назначения, говоря, что «здесь так ненавидят Альбу, что одного его появления будет совершенно достаточно, чтобы ненависть распространилась на всю испанскую нацию». Но ее. не послушали, и она вынуждена была сложить полномочия, которые, по приказу короля, были полностью переданы герцогу Альбе.

Полученные, им инструкции требовали не только подавления ереси, но и подавления всякого движения, направленного на возрождение традиционной автономии Нидерландов, или всего, что хоть сколько-нибудь походило на оппозицию или протест против централизаторской политики короля. А в этом были повинны многие знатные католики и духовенство, которые протестовали против реформы местного епископата. На них то и обрушился в первую очередь герцог.

Альба прибыл в Брюссель 22 августа 1567 г. С ним была десятитысячная армия, состоявшая из испанцев и итальянцев и лишь частично из местных людей. Таким образом, уже одно это возрождало одну из первых причин недовольства фламандцев. Спустя несколько дней (9 сентября) Альба изменнически захватил Эгмонта, Горна и других знатных фламандцев, приглашенных им на банкет. Альба создал специальный «трибунал по расследованию беспорядков», получивший в народе название «кровавого трибунала» за ту ужасную свирепость, с какой он действовал. Был день, когда этот трибунал приговорил к смерти сразу 500 человек. Шпионы и специальные агенты рыскали по всей стране, собирая донос за доносом. Среди судей особенно выделялся своей жестокостью Хуан де Варгас, испанец, покровительствуемый Альбой. Его жестокость доходила до такой степени, что даже его коллеги, устрашенные ужасающим количеством смертных приговоров, отказались заседать вместе с ним.

Напрасно восставали против такой политики и просили о се смягчении многие католики и приверженцы короля и даже сам германский император. Филипп не смещал герцога, и тот по-прежнему продолжал свою террористскую политику, полагая, что это единственное средство полностью подчинить страну. Вскоре события показали, к каким последствиям вела эта политика.

Оранский с помощью нескольких немецких князей и некоторых городов Голландии сделал попытку поднять страну против герцога Альбы, организовав вооруженное вторжение. Армия под командованием его брата Людовика Нассауского одержала победу над испанскими войсками (май 1568 г.). Альба ответил на это новыми репрессиями; важнейшей из них была казнь графов Эгмонта и Горна (5 июня), к которой Альба прибег невзирая на предупреждения князей и кардиналов, и всеобщее возмущение народа. Король не только утвердил приговор (основанный на чисто политических мотивах), но даже конфисковал все состояние Эгмонта. Только стараниями Альбы была оставлена незначительная пенсия вдове и детям графа.

Берген и Монтиньи, находившиеся в Испании с 1566 г.[50], также были приговорены к смерти. В том же 1568 г. несколько друзей Эгмонта во главе с Хинкертом сделали попытку захватить герцога Альбу, но из-за предательства одного из заговорщиков попытка эта провалилась и привела лишь к усилению репрессий.

Террор совершенно парализовал жителей. Военная экспедиция Людовика Нассауского не имела никакого отклика среди местного населения. Поражение, понесенное им от испанцев, заставило его оставить территорию Голландии. Вторая попытка Оранского также провалилась, и герцог Альба торжественно отпраздновал в Брюсселе успех своей политики. Там он получил от папы Пия V поздравления вместе со священной шпагой и головным убором, украшенным драгоценностями.

Даже после того как были достигнуты такие успехи, Альба не прекратил политические и религиозные преследования, принявшие столь большой размах, что даже фламандский епископат обратился к нему с просьбой о смягчении режима. Однако это обращение, так же, как и другие, не возымело действия. Герцог додумался до введения в Нидерландах совершенно необычной налоговой системы. Она состояла в том, что при продаже движимого и недвижимого имущества взималась 1/20 стоимости первого к 1/10 стоимости второго. Это вызвало протесты по всей стране. Провинции отказались признать эти налоги, означавшие гибель торговли. Тогда герцог согласился отказаться от своего проекта за возмещение в размере 4 млн. золотых флоринов.

Одновременно он объявил амнистию (июль 1570 г.), но с такими исключениями, что на деле она ничего не стоила.


История Испании. Том II

Карта 10


По истечении двух лет герцог захотел вернуться к намеченной им системе налогов, но натолкнулся на решительное сопротивление не только народа, но даже своих приближенных, среди которых были самые преданные сторонники короля и представители католического духовенства во главе с епископами. Но это не остановило герцога, и специальным декретом он все же ввел новую налоговую систему. Обстановка накалилась до чрезвычайности, и уже можно было ожидать, что Альба прибегнет к своей излюбленной системе террора, как вдруг было получено известие о том, что пираты (морские гёзы, кишевшие у голландских берегов и продолжавшие борьбу лиги «нищих», с поощрения Оранского, флот которого они составляли) захватили порт Брилль (1 апреля 1572 г.). Это явилось сигналом к восстанию всех северо-западных провинций (Голландия, Зеландия, Гельдерн, Овериссель, Утрехт).

Восставшие, пользовавшиеся поддержкой Франции и Англии, поклялись в верности королю и выбрали правителем Оранского, в противовес Альбе (Дордрехтский союз). Несколько раньше Людовик Нассауский овладел на юге страны Монсом (май 1572 г.). Напуганный размахом восстания, Альба отменил декрет о налогах, но было уже поздно. Оранский с армией вторгся во Фландрию. Положение испанцев значительно ухудшилось. Но восставшие неожиданно лишились поддержки Франции, где над гугенотами одержала верх католическая партия (Варфоломеевская ночь, 24 августа 1572 г.). Восстание против испанцев потерпело поражение[51]. Восставшие города снова попали в руки испанцев.

Репрессии были страшные; нс учитывались ни пол, ни возраст, ни состояние. Были разграблены даже католические церкви. Своеволия и бесчинства, чинимые солдатами Оранского, также способствовали поражению восстания. Только несколько голландских городов продолжало оказывать сопротивление. Против них отправился сам Альба, который как раз в это время пытался организовать убийство герцога Оранского (прием, очень распространенный в политических делах того времени). В такой обстановке пришел приказ короля о смещении герцога с поста правителя (октябрь 1573 г.).

Крах политики примирения. Король решился на этот шаг, руководствуясь многими соображениями. Главным из них было то, что система Альбы оказалась неэффективной, так как, несмотря на кажущиеся успехи вначале, скоро обнаружилось, что восстание вспыхнуло с новой силой и на его подавление требовалось множество людей и средств. Это дало Филиппу право сказать: «Герцог украл у меня Нидерланды». К этому следует прибавить постоянные жалобы самых преданных королю фламандцев, епископата и всего народа, которые рассматривали политику Альбы как совершенно пагубную. Судя по переписке, такая точка зрения разделялась и бывшей правительницей Маргаритой Пармской и кардиналом Гранвелой. Как и следовало ожидать, смена правителя предполагала изменение политики. И действительно, преемник Альбы, дон Луис де Рекесенс, великий командор Кастилии, вез с собой инструкции, согласно которым он должен был разрядить тяжелую обстановку «мягкими» средствами, которые, как мы увидим, были мягкими лишь весьма относительно.

Однако было уже слишком поздно. Если Рекесенс и не отдавал себе в этом полного отчета, то, во всяком случае, он это предполагал и с самого начала задумался над отчаянным положением вещей. Это явствует из тех четырех писем, которые он послал королю 30 декабря 1573 г. В них говорилось, что нехватка денег сделала невозможными военные операции, порождая дезертирство среди солдат и моряков и служа причиной бунтов среди тех и других; что большинство именитых граждан сочувствовало восставшим, хотя и оставалось верным королю; что, вопреки мнению Альбы и некоторых испанских советников, прощение было необходимо, но теперь уже сильно запоздало (по вине герцога), и поскольку восстание сильно разрослось, без иностранной помощи будет очень трудно его подавить; что причины восстания носили в основном политический характер, ибо недовольство было «всеобщим и свойственным как католикам, так и еретикам, духовенству и мирянам, аристократии и народу»; наконец, что расстройство в управлении страной было огромным, оно поглощало без всякой пользы гигантские средства, не считая тех, которые «разворовывались военачальниками, офицерами, а также казначейством».

Инструкции, полученные Рекесенсом, предусматривали одновременное применение силы и убеждения. Однако решительно запрещалось прощать зачинщиков восстания и еретиков. Рекесенс понимал, что эти ограничения в отношении политических преступников принесут большие осложнения, и напрямик заявил об этом королю, который, однако, не изменил своего решения. Во всяком случае, решение продолжать войну было совершенно непростительной ошибкой нового правителя. Для ведения войны Рекесенс располагал армией в 59 580 человек и двумя эскадрами, причем армия была плохо дисциплинирована и не имела средств, а во флоте недоставало моряков, личный состав был ненадежен не было подходящего командующего.

Первая же попытка снять осаду с Миддельсбурга окончилась, по неопытности командующего, разгромом испанской эскадры, шедшей на помощь осажденным. Миддельсбург вынужден был капитулировать (22 февраля 1574 г.). Опираясь на финансовую помощь французского короля Карла IX, Оранский перешел в наступление, но был разбит в кровавом сражении при Муке генералом Санчо Давила (апрель). Но мятеж, начавшийся среди испанских войск в ночь после одержанной победы, помешал извлечь из нее возможные выгоды. Мятеж был вызван невыплатой жалованья солдатам, и его не удалось сразу прекратить, так как Рекесенс располагал очень скудными средствами.

Мятежники двинулись на Антверпен и ворвались в город, творя всякого рода насилия и угрожая даже самому правителю. Рекесенс не имел мужества решительными мерами подавить мятеж из боязни остаться без части своих войск и в конце концов достиг с ними соглашения ценой позорных условий, навязанных ему мятежниками. Это событие вызвало в стране самые нежелательные последствия, так как те жители, которые оставались еще верными королю, поняли, что он не располагает средствами для обеспечения их безопасности. Мятеж покончил также и с попытками Рекесенса усмирить восставших. Общая амнистия, обнародованная 6 июня 1574 г., никого не привлекла. Не произвели также никакого впечатления и отмена налогов, введенных Альбой, и роспуск его «кровавого трибунала». Впечатление от всех этих действий было парализовано новыми петициями генеральных штатов.

Рекесенс вынужден был завязать переговоры с принцем Оранским, который пошел на них с целью выиграть время. Королевские инструкции, полученные по этому поводу, по-прежнему запрещали уступать в чем бы то ни было, «что, хотя бы в самой малой степени задевает нашу святую католическую веру, так как никто не должен думать, что в этих делах могут быть малейшие колебания, хотя бы для этого пришлось потерять Нидерланды». В этом Филипп был более стойким, чем фламандские католики, готовые пойти на соглашение. Переговоры сорвались из-за неприемлемости главного условия, поставленного Оранским, — вывода испанских войск из страны.

Военные действия продолжались очень неудачно для Рекесенса. Под стенами Лейдена его армия потерпела крупное поражение из-за бездарности полковника Вальдеса и потому, что голландцы открыли плотины и затопили местность. Это поражение настолько перепугало Рекесенса, что он посоветовал королю согласиться на все условия восставших, оставив в стороне религиозные вопросы, поскольку все говорило о невозможности добиться успеха. Он писал: «Никогда не могли существовать государства, в которых бы полностью отсутствовало доброе согласие подданных, а я уже много раз писал, что мне невозможно заручиться им здесь». Рекесенс возобновил переговоры (ноябрь 1574 г.), готовый идти на большие уступки.

Предложения, сделанные от имени короля, были очень широкими, тем не менее в них содержалось запрещение проживать на территории Нидерландов всем, кто не исповедовал католической веры. Эти предложения были отклонены по настоянию принца Оранского. Консультативный совет, созванный Рекесенсом в Антверпене, высказался за немедленный отвод испанских войск из страны и за заключение перемирия. Основным спорным пунктом был религиозный вопрос. Ни король, ни голландцы не желали идти на уступки, не говоря уже о том, что подчинение королю в какой бы то ни было форме никак не входило в политические расчеты Оранского. Переговоры были прерваны 12 июля, а три месяца спустя (октябрь 1875 г.) провинции Голландия и Зеландия торжественно объявили о своем отделении от Испании.

Рекесенсу ничего не оставалось делать, как продолжать военные действия. Он занял голландские земли, и благодаря некоторым удачным мерам ему удалось одержать ряд важных побед. К началу 1576 г. военная обстановка благоприятствовала испанцам. Однако в связи с новыми финансовыми затруднениями и невыплатой жалованья вновь возникли солдатские мятежи. Рекесенс готовился принять решительные меры против мятежников, но внезапно тяжело заболел и спустя несколько дней умер в Брюсселе (5 марта 1576 г.).

Правление дона Хуана Австрийского. Рекесенс умер в самый неблагоприятный момент. Мятеж в войсках быстро распространялся. Государственный совет, взявший на себя управление страной до назначения нового правителя, не нашел ничего лучшего, как вооружить местных жителей, которые немедленно использовали подвернувшийся им случай и арестовали самих членов государственного совета (сентябрь 1576 г.). Эти ничем не оправданные меры государственного совета вызвали опасное двоевластие и, кроме того, оставили полную свободу действий мятежным войскам. В Антверпене произошел новый крупный мятеж, который завершился беспощадным разграблением города; подверглись разгрому мятежных испанских войск и другие города. Результатом было возбуждение всеобщей ненависти к Испании.

Фламандские провинции (за исключением Люксембурга), а также Голландия и Зеландия подписали нечто вроде оборонительного союза, названного «Гентское замирение» (ноябрь 1576 г.) и направленного к объединению сил для изгнания испанцев и восстановления старинной автономии. Договор предусматривал срочный созыв генеральных штатов для выработки политико-религиозных законов, регулирующих взаимоотношения между католиками и протестантами и между Фландрией и Голландией.

Надеясь все же достигнуть соглашения, Филипп назначил преемником Рекесенса, дона Хуана Австрийского, хотя он остановил свой выбор на нем не без больших колебаний. В начале ноября дон Хуан прибыл в Люксембург. Его первым политическим актом было признание «Гентского замирения» и подписание с генеральными штатами договора, названного сначала «Брюссельское объединение», а затем получившего название «Вечного эдикта» (Edicto perpeiuo), в котором оговаривались: вывод испанских войск, восстановление всех свобод, поддержка католической церкви, утверждение Оранского правителем Голландии и Зеландии и прекращение религиозных преследований.

Но дон Хуан принял свое назначение отнюдь не для того, чтобы вызволять испанского монарха из того тяжелого положения, в какое тот попал в Нидерландах. Он рассматривал его лишь как средство к осуществлению лелеемой им мечты о вторжении в Англию. На это предприятие его толкали, с одной стороны, честолюбие и жажда военной славы, а с другой — убеждение (вполне обоснованное) в том, что восставшие именно в Англии находят себе главную поддержку. Узнав об этом проекте, а также о том, что дон Хуан ведет за его спиной переговоры с папой, Филипп наотрез отказался поддержать проект и не дал приказа о немедленном удалении испанских войск. Дон Хуан задумал еще несколько предприятий, из которых самым фантастическим был план его женитьбы на английской королеве, за которую он действительно посватался. Но все его проекты разбивались о сопротивление Филиппа, к тому же «Вечный эдикт» не оправдал возлагавшихся на него надежд. Голландия и Зеландия отказались его признать, а принц Оранский — возбуждал и поддерживал сопротивление. По личным соображениям принц не был заинтересован в мирном соглашении, что он и доказал своей хитрой и неуступчивой политикой во время прямых переговоров, которые завязал с ним дон Хуан (май 1577 г.).

Казалось, что факты должны были отрезвить этого сторонника войны и непримиримости по отношению к протестантам, в чем он доходил до большего усердия, чем даже Филипп. Для того чтобы начать военные действия, дону Хуану: требовались войска и деньги, а ни того, ни другого у него не было. Кроме того, приходилось считаться и с тем, что даже верные провинции отказались воевать с восставшими. Дон Хуан с каждым днем терял все больше приверженцев и, по собственному признанию, боялся за свою жизнь. Он нашел предлог покинуть Брюссель и укрылся в крепости Намюр, в которой укрепился, заявив перед тем окружавшим его людям, что настало время сделать выбор между королем и восставшими, между войной и миром. Когда к этому присоединилась еще победа мятежных солдат над королевскими войсками, то все это вызвало у генеральных штатов такое недовольство доном Хуаном, что немедленно были отправлены королю просьбы о его смещении. Одновременно генеральные штаты вели переговоры с Англией об оказании им помощи и призывали принца Оранского, который 23 сентября 1577 г. с триумфом въехал в Брюссель и сделался хозяином положения.

Учитывая опыт недавнего прошлого, отсутствие средств и ряд других причин, Филипп II не отказывался от попыток достигнуть соглашения с генеральными штатами. Он настойчиво требовал, чтобы дон Хуан продолжал переговоры. В результате соглашение было достигнуто и подписано испанским правителем 23 сентября. Между тем король при посредстве Гранвелы вел переговоры о замене дона Хуана Маргаритой Пармской, популярность которой во Фландрии могла принести пользу. Герцогиня приняла предложение, но болезнь задержала ее отъезд, а во Фландрии в это время события приняли другое направление и привели к неожиданной развязке. Под влиянием Оранского генеральные штаты пересмотрели соглашение и выдвинули новые условия. Король понял, что всякая возможность мирного разрешения конфликта исключена, и резко изменил свое поведение, отдав приказ о возвращении испанских войск во Фландрию, которые были оттуда выведены на основе «Вечного эдикта». Дон Хуан получил этот приказ почти одновременно с ультиматумом генеральных штатов. Воспользовавшись ультиматумом, дон Хуан, к своему большому удовлетворению, объявил о разрыве переговоров и направил свои войска в Люксембург (2 октября).

Это изменение обстановки застало всех врасплох. Елизавета Английская попыталась избежать войны, предложив дону Хуану финансовую помощь, хотя, как полагают, сделала она это лишь с целью выиграть время. Сам Филипп, невзирая на приказ, отданный войскам, попытался с помощью специального посланца заключить новый договор (январь 1578 г.), но все было напрасно. В первых числах декабря дон Хуан уже привел в боевую готовность часть своей армии. Фламандцы заключили с Англией договор о помощи людьми и деньгами, и война началась.

Вначале дону Хуану удалось одержать ряд значительных побед. Однако его остановил вечный недостаток в деньгах, которые король не присылал, в то время как силы Оранского непрерывно увеличивались. Подавленный оборотом событий, а также убийством своего личного секретаря Эскобедо, дон Хуан заболел злокачественной лихорадкой, от которой в скором времени и умер (1 октября 1578 г.). В это время испанское владычество распространялось лишь на юго-восточную часть фламандских провинций — Намюр и Люксембург.

Фарнезе и его преемники. Отделение Нидерландов. Преемником дона Хуана; стал Александр Фарнезе, опытный военачальник, а как политик — более умный и хитрый, чем его предшественник. Использовав непрерывно возраставшие разногласия во вражеском лагере между католиками и протестантами, Фарнезе сумел привлечь на свою сторону первых, которые подписались под официальным признанием прав Филиппа II на Нидерланды (апрель 1579 г.). К этой дипломатической победе следует прибавить еще ряд блестящих военных успехов: взятие Маастрихта, Лувена, Малина, Брюгге и других городов (1579 г.). Эти успехи, которые вновь расширяли территорию испанского господства, были несколько обесценены опрометчивым шагом испанского правительства, объявившего награду за голову Оранского (25 000 золотых и другие выгоды). Фарнезе противился этому ошибочному шагу, но был вынужден уступить требованиям короля и кардинала Гранвелы. В ответ Валлонские провинции объявили себя независимыми от Испании (1581 г.). Положение усложнялось в связи с вторжением во Фландрию французской армии под командованием герцога Анжуйского, который прибыл на помощь восставшим, хотя и в сугубо личных целях. Неправильное поведение герцога (отсутствие такта, нетерпимость и честолюбие) быстро восстановило против него страну. Анжуйский вынужден был вернуться во Францию.

Это было не единственное последствие политической неудачи герцога Анжуйского. Валлонские провинции, возмущенные захватом Камбре французами, прибегли к покровительству Филиппа II. Новые победы Фарнезе значительно улучшили положение испанцев. Убийство Вильгельма Оранского одним бургундским фанатиком (10 июля 1584 г.), вознагражденным Филиппом II, внесло расстройство в ряды восставших. Этим воспользовался Фарнезе, который в результате новых побед овладел Антверпеном (после длительной и упорной осады, проведенной им с удивительным мастерством) и несколькими другими городами, захватив территорию между Гронингеном и рекой Иссель, а также порты Дюнкерк и Ньюпорт и города Нимвеген, Маастрихт и Рурмонд близ немецкой границы.

Так развертывались события в Нидерландах, когда экспедиция Армады (см. дальше) приостановила деятельность Фарнезе на несколько месяцев. Он получил возможность возобновить военные операции (1587–1588 гг.) в провинциях Гельдерн, Брабант, на линии реки Мозель, в графстве Зютфен и в провинциях Ольвер-Ивер и Фриз лишь после поражения Армады.

Но достижения Фарнезе снова были обесценены еще одним предприятием Филиппа, в которое он ввязался, не рассчитав своих возможностей. Филипп отвлек Фарнезе во Францию для оказания помощи католической лиге. В результате ослабления сил в Нидерландах (1590–1592 гг.) испанцами были потеряны Бреда, Зютфен, Девентер, Дельфзил, Степпвик, Нимвеген и другие города, и все успехи Фарнезе, достигнутые в предшествующие годы, были сведены на нет. Его возвращение в Нидерланды уже ничего не смогло изменить. Он умер 2 декабря 1592 г., потрясенный провалом (по вине короля) своей военной политики.

Последний период этой войны — 1592–1597 гг. — уже не представляет интереса. Преемники Фарнезе — его заместитель Мансфельд, эрцгерцог Эрнест, граф де Фуэнтес и эрцгерцог Альберт — были все значительно менее крупными деятелями, хотя некоторые из них и обладали кое-какими военными способностями. За время их правления испанское господство в Нидерландах окончательно пошатнулось. В этом сыграли свою роль и военные победы, одержанные голландскими полководцами (в особенности Морицем Нассауским, сыном Вильгельма), и мятежи среди испанских солдат, не получавших жалования (мятежи эти приняли размах даже более грандиозный, чем во времена Рекесенса; дело доходило до того, что и жизнь военачальников находилась в опасности), и постоянное отсутствие средств и людских ресурсов для нормального ведения кампании. В 1596 г. Англия и Франция признали независимость северных провинций и заключили с ними тройственный союз. В 1597 г. герцог Нассауский окончательно изгнал испанцев С голландской территории.

Уже будучи почти при смерти и потеряв в себе всякую уверенность, Филипп II, не желая оставлять своему сыну такое тяжелое наследство, как Нидерланды, решил передать их под протекторатом Испании (10 августа 1597 г.) австрийскому эрцгерцогу Альберту, которого женил на своей дочери инфанте Изабелле Кларе Евгении. По условиям договора, в случае если брак будет бездетным и эрцгерцогиня умрет, Нидерланды возвращаются обратно Испании, а эрцгерцог (если в живых остается он) становится правителем. Наследник Филиппа II декретом от 1 февраля 1601 г. признал это право и за эрцгерцогиней. Таким способом король думал развязаться с государством, которое в течение тридцати лет поглощало лучшие силы Испании.

Внешне Филипп как будто бы порывал связи между Нидерландами и испанской короной, создав новое, независимое государство, с новыми государями, хотя и не носившими королевского титула. Для осуществления своего замысла Филипп испросил мнение тех провинций Нидерландов, которые оставались верными Испании. После некоторых колебаний и подозрений, вызванных формулировками акта передачи и в особенности сомнениями в искренности Филиппа, эти провинции согласились и полностью одобрили текст договора. Но в действительности новый принципат оставался в зависимости от Испании не только в силу полного взаимопонимания Филиппа II и новых властителей по вопросам политики, которой последние должны были следовать. Они понимали также, что при подавлении недовольных невозможно будет обойтись без испанской помощи. Кроме того, договор о передаче Нидерландов содержал ряд секретных статей, ограничивавших самостоятельность. Альберта и его супруги. Одна из статей, например, оговаривала оставление за испанцами Антверпена, Гента, Камбре, Маастрихта и ряда других крепостей. До тех пор, пока в этих городах оставались испанские гарнизоны, эрцгерцог, его послы и уполномоченные всегда старались быть в согласии с королем и его представителями. И хотя, как мы увидим, сразу после смерти Филиппа были попытки разделаться с этой зависимостью, положение не изменилось и Нидерланды по-прежнему оставались тяжелым бременем для испанского народа, для испанского правительства.

Присоединение Португалии. За продолжительный период войны с Нидерландами Филипп II пытался осуществить различные политические предприятия, однако все они, за исключением одного, кончились провалом. Первое по порядку оказалось, как раз единственным предприятием, увенчавшимся успехом: это аннексия Португалии.

Поводом к аннексии Португалии явилась смерть короля Себастьяна (4 августа 1578 г.). Наследником португальского престола был болезненный старец кардинал Энрике, в скорой кончине которого Филипп был совершенно уверен. Когда португальская знать стала настаивать на женитьбе дона Энрике, то Филипп, зная, что кардинал не может иметь потомства, добился от папы запрещения этой женитьбы под тем предлогом, что Энрике является духовным лицом. Эти происки Филиппа сопровождались искусными интригами с целью привлечь на свою сторону португальскую знать и самого дона Энрике, для того чтобы подготовить объявление испанского короля наследником португальского престола. Вся подготовка велась сначала специальным послом доном Кристобалем де Моурой, к которому затем присоединились другие уполномоченные.

Кроме Филиппа, претендентами на португальский престол были: герцогиня Брагансская — дочь младшего сына короля Мануэля, предшественника короля Себастьяна, и приор де Крату, дон Антониу — законный сын инфанта Луижа (сына короля Мануэля). Филипп утверждал свой приоритет на основании того, что он был сыном младшей дочери Мануэля — императрицы Изабеллы. Против кандидатуры Филиппа говорил закон (известный под названием закона Ламегу), по которому иностранцы исключались из числа претендентов. Филипп возражал, утверждая, что испанский король не может считаться иностранцем в Португалии.

Главным соперником Филиппа был очень популярный в Португалии дон Антониу, пользовавшийся поддержкой населения, духовенства, части знати и, наконец, папы. Сам португальский король дон Энрике склонялся к кандидатуре герцогини Брагансской, пользовавшейся, по свидетельству испанского посла Моуры, поддержкой иезуитов. Однако Филипп не постеснялся обнародовать свою программу, полную обещаний и заявлений об уважении автономии Португалии. С помощью такой программы и интриг своих представителей он добился согласия большей части португальской знати, которая на кортесах, собранных в 1580 г. в Альмейрине, проголосовала за провозглашение Филиппа наследником. Духовенство также подало свой голос за Филиппа. Против него голосовали только представители народа.

Вскоре, 31 января, как и ожидал Филипп, умер дон Энрике, не успев назначить себе преемника. Почва была расчищена. Филиппу, заручившемуся поддержкой иезуитов и самого генерала их ордена Меркурино, оставалось только действовать.

Присоединение Португалии, как и следовало ожидать, прошло не совсем гладко. Сторонники приора провозгласили его в Лиссабоне королем Португалии. Тогда Филипп, подготовлявший уже с 1579 г. войска, отправил против него тридцатитысячную армию под начальством герцога Альбы, который в короткий срок овладел главными крепостями Португалии и вошел в столицу. Попав в очень тяжелое положение, приор бежал сначала в Опорто, а потом, преследуемый генералом Санчо Давилой, в Виллану де Кастельо (в окрестностях которого он чуть было не попал в руки испанских солдат).

Скрываясь от преследований, приор скитался по всей стране в сопровождении небольшой группы людей, оставшихся ему верными. Была сделана попытка заключить с ним соглашение, но переговоры ни к чему не привели, и приор бежал во Францию. С помощью французов его сторонники сумели продержаться на Азорских островах вплоть до июля 1582 г. Только блестящая морская победа, одержанная маркизом де Санта-Крусом у острова Сан Мигель над французским флотом, положила конец их сопротивлению.

Годом раньше, в апреле 1581 г., португальские кортесы, собранные в Томаре, торжественно признали Филиппа II королем Португалии. Значение этого нового приобретения было велико для Испании. С одной стороны, осуществилась мечта об объединении всего полуострова, лелеемая еще со времен католических королей, с другой стороны, испанские владения увеличивались не только на самом полуострове, но и главным образом за счет обширных азиатских и американских (Бразилия) колоний, споры из-за которых порождали столько столкновений в эпоху Карла V.

При вторжении испанских войск в Португалию герцог Альба издал приказ о строжайшем наказании за малейшую недисциплинированность или насилие, допущенное по отношению к местному населению. Приходилось не раз прибегать к этому приказу для наказания солдат и офицеров, бесчинствовавших в Монтеморе, и для наказания виновных за грабежи в Сетубале, Каскаэсе и предместьях Лиссабона, где были разграблены монастыри монахов — приверженцев приора, а также много частных домов. Король дал клятву на кортесах в Томаре, что он не допустит назначения испанцев на государственные должности в Португалии. Надо сказать, что король честно выполнил свою клятву; его поведение в Португалии решительно отличалось оттого, каким оно было в Нидерландах.

Но даже при таком поведении король оказался бессильным против враждебности народа, не желавшего испанского владычества, веками воспитанного на ненависти к своему соседу и к тому же уязвленного в своих чувствах по отношению к приору де Крату. Среднее духовенство, также настроенное против Филиппа, призывало народ к восстанию. Король вынужден был сместить многих духовных лиц, многих наказать, предварительно добившись от папы осуждения деятельности португальских монахов. Враждебное настроение населения страны вынудило Филиппа разместить гарнизоны в португальских городах и укрепить все стратегические пункты. Португальское дворянство, хотя отчасти и довольное уступками короля, вскоре также проявило свою неприязнь и недовольство невыполнением некоторых из обещаний, данных агентами Филиппа в период до его избрания.

Причины войны с Англией. Со смертью королевы Марии, супруги Филиппа II, и восшествием на английский престол Елизаветы I возникли новые причины для разрыва отношений и войны. Одна причина, притом достаточно важная для Филиппа, заключалась в том, что Елизавета поддерживала в стране протестантскую религию. Однако надо сказать, что испанский король отнюдь не всегда подчинял свою внешнюю политику интересам религии и поэтому, несмотря на неоднократные просьбы английского и шотландского католического духовенства, медлил с разрывом в течение многих лет. Осторожность короля имела в своей основе разные причины: боязнь того, что разрыв с Англией будет наруку Франции, врагу Испании, и может ухудшить положение в Нидерландах; потребовались бы огромные расходы на войну с Англией; могли усложниться многие другие дела, занимавшие его на континенте. Значение всех этих причин сказалось особенно явно на той позиции, какой он в течение многих лет придерживался в борьбе Елизаветы I с Марией Стюарт. Однако, в конце концов, именно эта борьба привела Филиппа к потере необходимой осторожности.

Как известно, шотландская королева Мария Стюарт вынуждена была покинуть свои владения в результате восстания 1563 г. Бежав в Англию, она обратилась к французской королеве[52], к католикам и к Филиппу II с призывом оказать ей поддержку для отвоевания своих владений. Но Мария запутала все дело своими планами свержения Елизаветы с английского престола с помощью многочисленных и могущественных английских католиков. Филипп предусмотрительно ничего не обещал, не желая порывать с Англией и тем самым помогать осуществлению планов Гизов, что в конечном счете привело бы к значительному усилению Франции. Таким образом, несмотря на неосторожность своего посла в Лондоне Херау де Сесса (1568–1572 гг.), который по собственному почину вступил в заговор с Марией Стюарт против королевы Елизаветы, Филипп, во-первых, не упустил будущих возможностей и, во-вторых, не впутался преждевременно в это рискованное дело. Правда, в период своего пребывания во Фландрии Филипп II совещался с Альбой по вопросу о посылке войск в Шотландию.

Относясь с подозрением к намерениям Филиппа, Елизавета решила принять предупредительные меры и нанесла Испании чувствительный удар. В 1569 г., когда в английские порты укрылось от пиратов несколько испанских кораблей с деньгами для герцога Альбы, Елизавета приказала их захватить. Требование Испании о возвращении этих денег осталось без ответа. Херау, очень грубо ведший переговоры, приказал в виде ответных мер наложить эмбарго на собственность англичан, проживавших во Фландрии. В свою очередь Елизавета наложила эмбарго на имущество испанцев, проживавших в Англии. Против всеобщего ожидания, эти действия не привели к разрыву.

В 1570 г. имел место новый заговор Марии Стюарт, получивший поддержку Филиппа, которого в Мадриде посетил тайный агент Марии — итальянец Ридольфи. В заговоре был замешан испанский посол в Лондоне. Заговорщики замышляли убийство Елизаветы I и высадку испанских войск в Англии для оказания поддержки Марии Стюарт. Королевский совет одобрил план, но заговор провалился. Херау был выслан из Англии (март 1572 г.), после чего на семь лет были прерваны дипломатические сношения Испании с английским двором. Но и это не привело к войне, несмотря на то, что англичане всемерно поддерживали восставших голландцев, а английский флот систематически перехватывал испанские суда, шедшие из Америки, и совершал нападения на испанские колонии.

В те годы испанским агентом в Англии являлся ученый купец Антонио де Гуарас, проживавший там уже много лет. Антонио де Гуарас был связан с доном Хуаном Австрийским, который как раз тогда разрабатывал планы вторжения в Англию. Но, как уже было сказано, Филипп всегда решительно отвергал проекты своего брата. Зато Филипп, хотя и косвенно, но все же поддержал две экспедиции в Ирландию, целью которых было поднять там восстание. Обе они закончились неудачно. Со своей стороны, Елизавета продолжала оказывать помощь голландцам и фламандцам, возобновила переговоры с Францией, направленные против испанского владычества в Нидерландах, и, кроме того, покровительствовала приору де Крату, укрывавшемуся в Лондоне.

Дипломатические отношения были возобновлены с прибытием в Лондон нового испанского посла дона Бернардино де Мендосы, который в скором времени начал переговоры с Марией Стюарт. Он убеждал ее отказаться от помощи Гизов и всецело довериться Филиппу. В 1580 г. Филипп окончательно склонился на сторону Марии Стюарт. Совместно с шотландскими католиками и иезуитами им был разработан обширный план, который предусматривал религиозную пропаганду в Шотландии, возведение на престол Марии, арест ее сына Якова (подозреваемого в протестантизме) и отправку его в Испанию, высадку испанских войск и организацию восстания в северной Англии, где католическая партия была особенно сильна. По неосторожности иезуитов и вождя католиков в Шотландии план этот стал известен Гизам. Тогда Филипп снова отказался от него. Не получили одобрения Филиппа и новые попытки Марии, согласованные с французами (1583 г.), при этом король опирался на английских католиков, которые стояли за чисто испанскую акцию. Эта позиция, а также мнение маркиза де Санта-Крус (уговаривавшего в 1583 г. начать войну с Англией) явились, по-видимому, основанием к выработке того плана прямого вторжения в Англию, который позже был выдвинут Филиппом и который частично отражен в инструкциях, данных Филиппом своему послу в Париже в том же году. Сама по себе идея вторжения не была новостью. Еще в 1569 г. ее выдвигал герцог Альба. Несколько позже ею увлекался дон Хуан Австрийский, который вернулся к ней вновь в 1570 г. Но, по-видимому, вплоть до 1583 г. она не одобрялась Филиппом.

Вскоре из Англии был выслан испанский посол Мендоса (январь 1584 г.), замешанный в заговоре на жизнь Елизаветы; инициатором заговора были Гизы. Дипломатические отношения были прерваны вновь, и война началась, хотя формально она еще не была объявлена.

Проект вторжения и Непобедимая Армада. Новый план, разработанный Филиппом, с самого начала натолкнулся на значительные трудности. На французскую поддержку нельзя было рассчитывать. Рим, следуя своей, традиционной политике, был против всякого увеличения испанских владений. Это обнаруживалось еще во времена Карла I и снова выявилось, в момент захвата Португалии. Наконец, об этом открыто заявил сам новый папа Сикст V. Для того чтобы склонить его на свою сторону, Филипп прибег ко лжи, стремясь скрыть истинные цели вторжения. Испанский посол в Риме и кардиналы, преданные Филиппу, изображали готовящуюся экспедицию как дело исключительно религиозное и заверяли, что сын Марии Яков, приверженный к протестантской вере, ни в коем случае не будет возведен на трон. Однако умалчивалось имя другого кандидата.

От папы удалось получить крупную денежную сумму и согласие на то, что в случае победы Филипп будет волен определить, кто станет королем Англии. Одновременно шли переговоры с Марией Стюарт о лишении ее сына прав на престол и передаче его прав испанскому королю (июнь 1586 г.). С этим совпал очередной заговор на жизнь Елизаветы и некоторых ее приближенных; в нем участвовало большое количество знатных английских католиков и духовных лиц. Нити заговора вели к Марии Стюарт. О заговоре было сообщено испанскому послу Мендосе, в то время находившемуся в Париже, который, в свою очередь, сообщил о нем Филиппу II (всецело одобрявшему этот заговор). Однако заговор был раскрыт и заговорщики наказаны (сентябрь 1586 г.). Сама Мария Стюарт была казнена.

Теперь Филипп стал уже серьезно помышлять о реализации своего плана. Для предупреждения противодействия со стороны папы и Франции Филипп предложил кандидатом на английский престол свою дочь инфанту Изабеллу Клару Евгению, внучку Карло Медичи. Это было сделано с той целью, чтобы заручиться одобрением папы. Тем временем в Испании усилилась подготовка к вторжению. Шотландские католики и Гизы предложили Филиппу выступить совместно, что дало бы испанцам опорные пункты и порты. Но несмотря на поддержку этого предложения доном Альваро де Басаном, Мендосой и другими опытными моряками, Филипп отверг его.

Со своей стороны, Англия также готовилась к нападению на Испанию с целью поддержать притязания приора де Крату на португальский престол. И хотя проект этот держался в такой строгой тайне, что даже английский посол в Париже не знал о нем вплоть до 9 апреля 1587 г., тем не менее шпионы Филиппа в Лондоне были о нем осведомлены. 18 апреля английская эскадра под командованием Дрейка внезапно подошла к бухте Кадиса и уничтожила все стоявшие там на якоре испанские корабли (правда, этим Дрейк нарушил приказ королевы, предписывавший лишь наблюдение за испанской эскадрой). Действия Дрейка — причем не столько нанесенный англичанами ущерб, сколько проявленные дерзость и наглость — вывели короля из себя. Нападение англичан у Кадиса и нападения на испанские колонии в Америке, совершенные тем же Дрейком, окончательно склонили Филиппа к войне.

Имелись два плана вторжения в Англию. По плану, предложенному маркизом де Санта-Крус (предполагалось, что он будет командовать флотом), в комбинированных операциях должны были участвовать 556 кораблей, 10 тысяч матросов, 63 890 солдат и 1600 кавалеристов. Этими силами Санта Крус думал сразу нанести решающий удар. Король, охваченный нетерпением, отбросил его план подтем предлогом, что подготовка займет слишком много времени, и предложил свой. Первая ошибка короля заключалась в том, что он делил экспедицию на две части: одна — чисто морская, в которой принимал участие только флот, базировавшийся на испанские порты; другая — чисто десантная, которая должна была вестись из Фландрии силами Фарнезе. Для перевозки своих войск через пролив Фарнезе должен был ожидать прибытия флота из Испании.

Санта Крус возражал против королевского плана, доказывая, что прежде всего необходимо обеспечить себя опорными портами на английском побережье Северного моря. Однако король настоял на своем и в сентябре 1587 г. отдал соответствующие распоряжения. В довершение бед маркиз де Санта-Крус вскоре умер (февраль 1588 г.), и на его место был назначен герцог Медина-Сидония, мало сведущий в морском деле. Герцог сам заявил королю о своей непригодности, но король настоял на его кандидатуре из боязни, что любое другое назначение вызовет недовольство и соперничество других военачальников. И, наконец, венцом всех несчастий было то, что Филипп, сидя в Эскуриале, вмешивался во все детали подготовки экспедиции и требовал, чтобы к нему обращались решительно по всем вопросам. А это отнимало много времени, и чаще всего королевские приказы так и оставались невыполненными.

Помимо организационной неразберихи при снаряжении экспедиции, имели место и крупные злоупотребления. Так, например, продовольствие поставлялось такого качества, что его приходилось очень быстро выбрасывать. Личный состав в спешке подбирался плохо, оказалось много неспособных офицеров и неопытных моряков. Корабли нуждались в оснащении, пригодном для предстоящих операций. Все это герцог очень скоро понял, но было уже поздно.

30 мая 1588 г. испанский флот вышел из Лиссабона. За свою огромную численность он был назван Непобедимой Армадой. Плохая погода настолько задержала выполнение операции, что еще 19 июня основная часть флота находилась в Корунье, и многие корабли были разбросаны по разным другим пунктам побережья. Флот, вышедший в море только 22 июня, состоял из 131 корабля; на них находилось 7050 матросов, 17 000 солдат и 1300 офицеров. Когда офицеры были ознакомлены с инструкциями короля, опытные флотоводцы высказались за то, чтобы вместо следования проливом до соединения с Фарнезе, ожидавшим на берегу, захватить порт Плимут, что дало бы опорную базу для операций против оставшегося в тылу английского флота. Но герцог не рискнул ослушаться королевского приказа.

В первый момент в Англии наблюдалось большое волнение, но вскоре общественное мнение успокоилось. По заключениям опытных моряков, атака с моря не представляла серьезной опасности. Англичане считали свой флот достаточно сильным, чтобы противостоять испанскому, который превосходил своего противника по численности, ко уступал в вооружении. По-настоящему англичане боялись только Фарнезе. Но он не располагал достаточным флотом, чтобы рискнуть переправиться через Ламанш без прикрытия Непобедимой Армады.

Около Плимута испанский флот был атакован англичанами. Их эскадра состояла всего из 50 кораблей, но лучше вооруженных и обладавших высокими мореходными качествами. Используя быстроходность своих судов и дальнобойность пушек, англичане действовали в тылу и на флангах испанского флота, не рискуя идти на абордаж, но безнаказанно нанося испанцам значительные потери. Не принимая боя, Армада двигалась по проливу, преследуемая англичанами. Наконец она укрылась в Кале. Герцог отправил Фарнезе несколько писем с просьбой о помощи, которой, как мы знаем, Фарнезе никак не мог оказать. При выходе Армады из Кале морской бой возобновился. Несмотря на то, что испанцы сражались с большим мужеством, бой кончился их разгромом. Примеры героизма показали Окендо, Рекальде, Бертондона и другие знаменитые моряки. Когда же изменившийся ветер поставил испанский флот в благоприятные условия для атаки с хорошими шансами на успех, то герцог, вопреки мнению перечисленных командиров, приказал повернуть назад. Возвращение оказалось фатальным. Разразившаяся буря разбросала Армаду. Большое количество кораблей погибло. В Испанию вернулось только 65 судов и не более 10 000 человек.

С исчезновением опасности вторжения англичане, в свою очередь неудачно, попытались овладеть Коруньей и Лиссабоном. Корунью англичане не смогли взять благодаря мужественной обороне местного населения (среди которого особенно прославилась Мария Пита) и недисциплинированности английских экипажей, осаждавших город. Лиссабон не был взят благодаря умелой обороне, организованной губернатором, и бездарности английских командиров. Из 18 000 англичан, отплывших из Плимута, только 6000 вернулось в Англию (1589 г.). Через два года, в 1591 г., английскому флоту было нанесено несколько поражений в Атлантическом океане, правда, не компенсировавших разгрома Непобедимой Армады.

Несмотря на все эти события, английские католики, мечтавшие о возведении на английский престол инфанты Изабеллы, еще в течение нескольких лет продолжали обращаться к Филиппу II за помощью. Два раза к Филиппу обращались ирландские католики с просьбой оказать поддержку. И хотя король больше ничего не предпринимал против Англии, тем не менее там считали, что он попытается предпринять новую высадку. Для предотвращения воображаемой испанской угрозы англичане послали экспедицию под начальством графа Эссекса, адмирала Говарда и Ралея, которая разграбила и разрушила Кадис и уничтожила все испанские корабли, стоявшие там на якоре (1596 г.). Это был последний эпизод войны с Англией, так как можно не считать того, что в 1597 г. в Ферроле была собрана новая армада, во-первых, для оказания помощи Ирландии, а во-вторых, для предотвращения новых английских нападений. Эта армада, вышедшая из порта 19 октября, была рассеяна бурей, так и не выполнив своей задачи.

Новая религиозная война с Францией. На следующий год после разгрома Непобедимой Армады Испания ввязалась в новую войну с Францией. Выше мы уже говорили, что мир, заключенный в Като-Камбрези, оказался недолговечным. Вопросы, связанные с Нидерландами, Португалией и с религиозными войнами во Франции между католиками и гугенотами, вызывали поочередно вмешательство то французов, то испанцев. Так или иначе, но война, по существу, шла без перерыва. Однако в 1589 г. она приобрела определенную форму прямого военного конфликта. Французский король Генрих III объединился с Генрихом Наваррским для борьбы с католической лигой[53]. Совместными силами они осадили Париж, восставший против Генриха III.

Католики и на этот раз обратились за помощью к Филиппу II, но испанский король, несмотря на энергичные уговоры Мендосы, не очень торопился с выступлением. Однако убийство Генриха III (в августе 1589 г.) монахом-фанатиком заставило Филиппа подумать, о чем-то большем, чем помощь лиге, особенно когда он увидел, что престол убитого короля собирается захватить гугенот Генрих Наваррский. Если бы это произошло, то все усилия испанского короля помешать установлению протестантизма во Франции оказались бы напрасными. Но Генрих IV располагал поддержкой не только гугенотов, но и той части веротерпимых католиков, которые стремились к сохранению национального единства (конечно, при условии полного уважения католической церкви) и не желали установления испанского протектората. Крайние члены лиги, отчасти соглашаясь с намерениями Филиппа, считали, что именно он должен быть провозглашен французским королем. Однако вождь лиги герцог Майеннский (брат герцога Гиза), настоял на провозглашении королем кардинала Бурбонского, что было бесцельно, так как кардинал находился во власти Генриха IV, который не торопился выпустить его на свободу. Напротив, он усилил борьбу с лигой, одержал с помощью англичан ряд крупных побед (1590 г.) и снова осадил Париж.

Тогда Филипп II решил активно вмешаться во французские дела, выдвинув претендентом на французский престол свою дочь Изабеллу, которую он прежде прочил в английские королевы. Филипп отдал приказ Фарнезе о вторжении во Францию и отправил ему денег для найма многочисленного отряда солдат. Фарнезе удалось достигнуть определенных успехов и даже снять с Парижа осаду (18 сентября 1590 г.). Но убедившись, что Майенн и другие члены лиги совсем не хотят видеть у себя на престоле испанцев, он оставил город, покинув лигу на произвол судьбы. Тогда Филипп II выдвинул другой план: разделить Францию между Испанией, герцогом Савойским и другими претендентами. Инфанта имела очевидные права на герцогство Бретань, поэтому Филипп направил туда свои войска. Одновременно другие испанские войска вели осаду Тулузы, а герцог Савойский действовал в Провансе. В войну вмешалась Елизавета Английская, опасавшаяся, что испанцы займут порты Бретани. Она послала на помощь Генриху IV трехтысячный отряд английских солдат. Вскоре во Францию снова был призван Фарнезе. Овладев Парижем, он двинулся на Руан, за который у него завязалась упорная борьба с Генрихом IV. В результате город был взят испанским полководцем (апрель 1592 г.). Однако вслед за тем Фарнезе вынужден был вернуться во Фландрию, где его присутствие было необходимо из-за войны с протестантами. Но отправляясь во Фландрию, Фарнезе оставил сильный гарнизон в Париже. В Бретани испанцы овладели портом Блаве, одержали несколько побед в Краоне и других местах и угрожали Бордо.

Между тем общественное мнение во Франции все более склонялось в пользу Генриха IV, видя в нем единственную надежду на национальное спасение, на окончание междоусобной войны. Среди членов самой лиги группа, не желавшая Филиппа II, помышляла о соглашении с королем — гугенотом. Тем не менее Филипп II настоял на созыве в Париже генеральных штатов для разрешения вопроса о наследовании престола (январь 1593 г.). Герцог Фериа, посол Филиппа, поддерживал права инфанты Изабеллы, которая должна была, по желанию своего отца, выйти замуж за французского принца. В случае несогласия штатов посол должен был предложить передать корону герцогу Гизу с условием, что герцог женится на инфанте. Первое предложение испанского посла генеральные штаты не согласились принять. Однако пока Фериа продолжал настаивать на своем предложении и терял время на переговоры с Филиппом, Генрих IV разрешил все споры своим обращением в католичество, снискав этим расположение католиков и приобретя покорность многих городов[54]. Очень скоро (март 1594 г.) Генрих вошел в Париж, ворота которого ему открыл сам мэр города[55]. Испанскому гарнизону ничего не оставалось делать, как покинуть город. Однако война продолжалась в Бретани, в Бургундии и других районах страны. В 1595–1596 гг. испанцы одержали ряд крупных побед. Но Филипп II, как и Генрих IV, стремился к миру. Первый — из-за вечного отсутствия денег и вместе с тем будучи удовлетворен тем, что французский король обратился в католичество (по мнению Филиппа, это предохраняло Францию от превращения в протестантскую монархию), второй — из-за того, что стремился как можно быстрее перейти к разрешению вопросов внутренней политики. Мирный договор был подписан в Вервене (2 февраля 1598 г.). Но, как мы увидим дальше, мир не был длительным.

Успехи колониальной экспансии. К моменту восшествия на престол Филиппа II перед испанской колониальной политикой в Америке стоял ряд серьезных задач: обследование Калифорнии и территории западном части Северной Америки; закрепление завоеваний в районе Ла Платы и установление оттуда сообщения с Перу; война с арауканцами и разрешение споров с Португалией из-за островов, расположенных поблизости от Молуккского архипелага. Король занялся разрешением последних вопросов, поставив своей целью добиться территориальных приобретений в этих районах в обход ранее заключенных договоров. С этой целью в 1564–1595 гг., из Новой Испании отправилось несколько экспедиций, важнейшими из которых были: экспедиция Легаспи и Урданеты (1564–1565 гг.), положившая начало колонизации острова Себу и открывшая морской путь в Америку в северной части океана; несколько экспедиций Легаспи (1567–1571 гг.), который захватил остров Лусон и основал город Манилу (1570 г.); экспедиции Менданья и Сармьенто (1567–1568 гг.) и Менданья — Фернандеса де Кироса (1595 г.), открывшие Соломоновы и Маркизские острова, остров Санта Крус и другие. Хотя австралийский континент и не был открыт этими экспедициями, тем не менее можно предполагать, что какой-нибудь из них довелось увидеть берега Австралии.

Самым важным следствием этих многочисленных экспедиций было утверждение испанского господства на островах, которые в честь Филиппа II получили название Филиппинских. С этих островов были предприняты военные экспедиции на острова Борнео, Холо и Минданао, ставившие своей целью установление там испанского господства. Некоторые из экспедиций были направлены в помощь португальцам для подавления туземного населения. Две экспедиции были отправлены в Камбоджу и Сиам (1596–1598 гг.), обе они нашли там свой печальный конец[56].

Колонизация Южной Америки приняла широкий размах еще в последние годы царствования Карла I. Испанские колонизаторы, высаживавшиеся на атлантическом побережье, проникали по реке Ла Плата и ее притокам все дальше и дальше в глубь страны. Другие испанские экспедиции двигались им навстречу из Перу — через район Чукисака и из Чили — через Анды. Испанские колонизаторы, продвигаясь по этим трем направлениям в период 1542–1556 гг., основали Сантьяго де Эстеро и другие поселения, а также освоили северные и западные районы нынешней Аргентины.

Во второй половине XVI в. основаны города Мендоса (1559 г.), Сан Хуан (1561 г.), Сан Мигель де Тукуман (1565 г.), Санта Фе (1573 г.), Кордова (1573 г.), Сальта (1582 г.), Корриентес (1588 г.) и Сан Луис (1597 г.). Все эти города существуют до настоящего времени. Основным районом колонизации являлись Ла Плата, Парана, Парагвай и Уругвай. Филипп назначил наместником Ла Платы Ортиса де Сарате (1573–1575 гг.), который сделал весьма немного для дальнейшей колонизации страны. Его преемник Гарай основал город Буэнос-Айрес (1580 г.) и много сделал для развития сельского хозяйства и животноводства. В 1584 г. он был убит туземцами племени минуанов. Новый наместник — дон Хуан де Торрес (1587–1591 гг.) — стремился установить в стране порядок и поднять значение центральной власти, которой не всегда подчинялись отдельные города Его сменил Эрнандо Ариас (Эрнандариас), сумевший за две экспедиции подчинить всю область Чако (на севере) и в южном направлении достигший реки Колорадо.

В Чили Вильяграна сменил Уртадо де Мендоса (1557–1561 гг.), который продолжал войну с арауканцами, возглавляемыми вождем Кауполиканом. Мендоса разбил арауканцев в нескольких битвах и захватил в плен их вождя. Кауполикап был замучен страшными пытками, которые он выдерживал с необыкновенным мужеством (1558 г.). Мендоса возглавил экспедицию в район Чилоэ, где основал города Каньете и Осорна, и отправил несколько экспедиций в Тукуман, Магальянес и Куйо, в ходе которых Педро дель Кастильо заложил город Мендосу (1561 г.), а Хофре основал город Сан-Хуан.

Преемники Мендосы (Вильягран, Кирога, Саравья, Сотомайор и Оньес) продолжали войну с арауканцами, успешную для последних. Арауканцы захватили и казнили Он веса (1593 г.). Тем временем в Чилоэ было отправлено еще несколько экспедиций, основавших ряд фортов в ее южной части. Попытка одного из самых знаменитых мореплавателей той эпохи Сармьенто колонизовать и укрепить Магелланов пролив закончилась полным провалом, причем экспедиция понесла тяжелые потери (1579–1587 гг.). Столь же печальный конец постиг несколько экспедиций по реке Мараньон (1569–1574 гг.).

В Северной Америке Тристан де Луна обследовал реку Миссисипи (1559 г.), а Педро Менендес де Авилес завоевал часть Флориды, в которой и остался в качестве правителя. В Мексике наибольшее значение имело окончание войны с чичимеками, длившейся с 1549 по 1591 г. В Перу в 1580 г. произошло первое чисто политическое восстание[57], названное «восстанием семи вождей» по числу вождей, им руководивших. Восставшие отказались подчиниться королю и его представителям и создали свое собственное правительство. Они приказали покинуть Санта-Фе (где возникло восстание) всем испанцам с их женами и имуществом и провозгласили, что землей имеют право владеть только те, кто на ней родился и кто обработал ее собственным трудом. Революционное правительство просуществовало очень недолго. Оно было свергнуто колонистами, заключившими союз с некоторой частью креолов; подавление было облегчено тем, что силы восставших были подорваны изнутри взаимными подозрениями и завистью вождей.

К этому периоду относится начало английского, голландского и французского морского разбоя у берегов Америки, который в одних случаях был следствием европейских войн, ведшихся Филиппом II, а в других — проявлением торгового и колониального соперничества между Испанией, Голландией и Англией[58]. Наиболее смелые нападения совершались англичанами еще задолго до начала войны между Англией и Испанией. Прежде всего пираты ставили своей целью захват испанских судов, шедших с ценными грузами в Европу, нападение на прибрежные города и контрабанду. На втором плане у пиратов стоял захват новых территорий.

Начало морскому разбою положил Джон Хаукинс, который в 1564–1566 и 1568 гг. совершил три рейса у Антильских островов и в Мексиканском заливе. За первые два рейса Хаукинс захватил крупную добычу и вел успешную торговлю. Во время третьего рейса он был разбит и с большим трудом спасся с двумя небольшими судами. За Хаукинсом последовало множество других пиратов, менее известных. В 1572 г. перед Номбре де Дьос показались первые голландские пираты. Вслед за ними появился один из самых отчаянных и удачливых моряков того времени — Френсис Дрейк.

Дрейк совершил множество нападений на побережье Мексиканского залива и на берега Флориды (1572–1585 гг.), нападал на города Номбре де Дьос и Картахену, затем атаковал Гавану и Матансас. Ряд нападений он совершил на берега Южной Америки (Бразилия, 1577 г.) и крейсировал в Тихом океане. Пройдя через Магелланов пролив, Дрейк напал на берега Чили и Перу, захватив там крупную добычу. Правда, при попытке напасть на порт Серена он был отогнан (1578 г.). Его примеру последовал Ралей. Он отнял у рыболовов Ньюфаундленда северное побережье, которое, желая польстить Елизавете I, назвал Виргиния (что означает непорочная). В 1595 г. Ралей вернулся к берегам Южной Америки. По пути он высадился на острове Тринидад, а затем атаковал и поджег прибрежные города Сантьяго и Каракас.

В 1586–1587 гг. у берегов Чили крейсировал, правда, без большого успеха, Томас Кавендиш. Корсару Ричарду Хаукинсу удалось захватить в порту Вальпараисо несколько испанских судов, но вслед за тем он сам попал в плен к испанским колонистам в Перу (1594 г.). Последняя экспедиция Дрейка и Хаукинса против Номбре де Дьос и других городов Мексиканского залива была разгромлена (1596 г.). Оба ее вождя погибли: Дрейк — от болезни, а Хаукинс — от ран, полученных при нападении на Пуэрто-Рико.

Французы проявили особенный интерес к Флориде, где основали специальную колонию — центр своих разбойничьих предприятий. Эта колония была разорена Менендесом де Авилесом, но французы и после этого продолжали свои налеты. Другую колонию французы основали в Параибо (Бразилия), но были разбиты там соединенными силами испанцев и португальцев (1583 г.).

Для Филиппинских островов угроза возникла, с другой стороны. Помимо борьбы с туземным населением и с жителями соседних островов, испанским колонистам приходилось терпеть нападения китайских и японских пиратов. В 1574 г. Манила была подожжена китайским пиратом Ли Ма-хоу. Овладев

Пангасинаном, он укрепил его и объявил себя королем. Несколько лет спустя такую же попытку сделал один японский пират, который был разбит. К этому времени относятся установление первых торговых связей европейцев с Китаем и первые поездки испанских миссионеров в Японию, Китай, Индию и другие азиатские страны. В Маниле поселилось много китайцев и японцев. Китайцы вели себя очень мирно, но японцы призвали в Манилу особое посольство, которое от имени императора потребовало признания японского господства и уплаты дани (1593 г.). Отклонив это требование, испанцы отправили в Японию миссионеров, которые прожили там спокойно вплоть до 1597 г., когда за выступление против ограбления одного испанского судна они были распяты японцами. Впоследствии японский император принес свои извинения, но, соблюдя эту формальность, вскоре вновь начал угрожать вторжением на остров Лусон.

После присоединения Португалии к испанцам перешли и все ее колонии: острова Мадера, Азорские и Зеленого Мыса, значительная часть Гвинеи, Конго, Ангола и мыс Доброй Надежды в Африке. В Азии Испания получила все юго-западное побережье, и, в частности, побережье залива Оман, часть Красного моря, Индостан, Цейлон, полуостров Малакку, острова Борнео, Суматру, Целебес, Молуккский архипелаг и многочисленные фактории в Китае и Японии. Азиатские владения были разделены на три вицекоролевства.

Наследный принц дон Карлос. Филипп II имел от своей первой жены — принцессы Марии Португальской — сына Карлоса (1545 г.), предполагаемого наследника испанского престола. За свою короткую жизнь (23 года) Карлос причинил Филиппу, пожалуй, больше огорчений, чем все его политические неудачи вместе взятые. Кроме того, судьба Карлоса дала повод к созданию очень распространенных, не благоприятных для Филиппа легенд.

Карлос родился очень слабым и хилым ребенком. С малых лет в нем обнаружились раздражительный и тяжелый характер и полная непригодность к умственным занятиям. Это было настолько заметно, что король еще в 1550 г. стал задумываться над тем, сможет ли Карлос стать достойным наследником престола. Тем не менее в 1560 г. кастильские кортесы признали его права. Европейские дворы начали вести переговоры о будущем браке Карлоса. Во Франции намеревались женить его сначала на принцессе Изабелле (на которой впоследствии женился сам Филипп), затем на принцессе Маргарите или же Марии Стюарт. Германский император Максимилиан II просил его руки для своей дочери Анны. По разным причинам Филипп остановился на кандидатурах Марии Стюарт и эрцгерцогини Анны. Однако впоследствии вариант с Марией Стюарт отпал, а решение вопроса о браке с Анной Филипп оттянул, сославшись на плохое здоровье принца и его душевное недомогание, или, как выразительно пояснил герцог Альба: «Отсутствие здоровья у принца вместе с другими недостатками, как телесными, так и умственными, делали его высочество, менее зрелым, чем это полагалось бы ему по возрасту» (1562 г.). В том-же году Филипп вел переговоры о приезде к испанскому двору двух своих племянников, австрийских эрцгерцогов, чтобы подготовить, их к наследованию испанского престола.

Так шли дела, когда вдруг несчастный случай еще более ухудшил состояние принца. Находясь в Алькала, климат которого был признан для него целебным и где он вел абсолютно беспечную жизнь, Карлос упал с дворцовой лестницы, сильно повредив себе череп. За его жизнь опасались в течение нескольких месяцев. К лету ему стало лучше, но с осени болезнь возобновилась. Нельзя, конечно, утверждать, что именно падение вызвало повреждение мозга. Верно лишь то, что в дальнейшем у принца стали появляться признаки помешательства или, во всяком случае, ярко выраженного умственного расстройства. На этом сходятся все свидетельства современников. Тем не менее Филипп, видимо, не желавший делать это достоянием гласности, велел арагонским кортесам принести Карлосу присягу как наследнику престола (1563 г.), а в 1567 г. Карлос был назначен председателем королевского совета.

Однако признаки помешательства становились все более очевидными. Карлос приходил в бешенство по малейшему поводу, избивал и ругал своих подчиненных. Однажды он пытался поранить кардинала Эспиносу и герцога Альбу. Он позволял себе издеваться даже над собственным отцом и совершал еще ряд не менее безрассудных поступков. Когда Филипп собирался ехать во Фландрию, Карлос решил во что бы то ни стало сопровождать отца. Но планы короля внезапно изменились, и вместо него отправился герцог Альба. Принц был настолько расстроен этим, что стал подумывать о бегстве и сообщил о своих намерениях дону Хуану Австрийскому, в котором надеялся найти сообщника. Дон Хуан немедленно оповестил об этом короля. По свидетельству некоторых советников короля, с которыми этот вопрос обсуждался, Филипп после сильных колебаний решил арестовать сына (в ночь с 18 на 19 января 1568 г.) и заключить его в тщательно охраняемые внутренние апартаменты дворца. С тех пор Карлоса никто больше не видел.

В Испании и за ее пределами об этом ходили самые противоречивые слухи. Одни приписывали арест тому, что Карлос составил заговор на жизнь отца, другие считали, что он находился в сношениях с фламандскими мятежниками, третьи объясняли это заточение принадлежностью Карлоса к еретикам. Однако ни одна из этих версий документально не подтверждается.

Достоверно лишь то, что Карлос не хотел слушаться Филиппа и неоднократно позволял себе над ним смеяться и что принц не был приверженцем католицизма, причем первое, конечно, могло быть следствием ненормальности, а второе находится в противоречии с тем, что в ряде случаев Карлос проявлял себя ревностным католиком (хотя некоторые свидетельства, оставленные Филиппом в различные периоды, приводят к мысли о том, что он подозрительно относился к религиозным убеждениям сына). Абсолютно лишена всяких оснований версия о якобы имевшей место связи Карлоса со своей мачехой Изабеллой Валуа. Политические враги Филиппа поддерживали все эти легенды, которые распространились по Европе главным образом благодаря книге французского писателя Сен-Реаля (1673 г.), переведенной на многие языки, и драме Шиллера «Дон Карлос» Нам кажется, что истина заключается в собственных словах Филиппа, который признавался своей теще: «Это не было наказание, иначе оно имело бы свою цель, но я потерял всякую надежду увидеть моего сына в здравом рассудке. Мне ничего не оставалось, как пожертвовать богу собственной плотью и кровью, ибо я предпочитал служение церкви и всеобщему благу всем мирским помыслам».

Пробыв несколько месяцев в заключении, Карлос скончался. Истинная причина его смерти никому не известна. Обвинение Филиппа в убийстве своего первенца ни на чем не основано. После смерти Карлоса (25 июня) наследницей престола стала инфанта Изабелла, пока в 1571 г. у Филиппа не родился еще один сын.

Антонио Перес и восстание в Сарагосе. Трагедия с доном Карлосом омрачила первые годы царствования Филиппа. Другое происшествие, не менее важное, взбудоражившее страну и вызвавшее большие осложнения, произошло в последние годы его правления. В 1567 г. среди секретарей короля появился молодой арагонец по имени Антонио Перес, человек очень светский, умный, хитрый, даровитый писатель, сумевший быстро завоевать расположение и доверие Филиппа, конечно, настолько, насколько это было вообще возможно при обычной подозрительности этого монарха.

Антонио Перес принадлежал к той придворной группе, которую возглавлял Руй Гомес, князь Эболи, заклятый враг герцога Альбы. Некоторое время эта группа опиралась на могущественную поддержку дона Хуана Австрийского, который, согласно инструкциям короля, должен был продолжать в Нидерландах компромиссную политику Рекесенса. Сама должность Переса при дворе вынуждала его вести активную переписку с доном Хуаном й его секретарем Эскобедо. Через Переса, которому правитель Нидерландов вполне доверял, король узнал о проектах дона Хуана относительно вторжения в Англию и о других его планах, о которых мы уже говорили.

Филипп получал через Переса точную информацию даже о самых доверительных письмах дона Хуана, в которых тот жаловался на растерянность короля и неопределенность его распоряжений. В 1577 г. Эскобедо прибыл в Мадрид с поручением от своего господина просить Филиппа о новой денежной субсидии, необходимой для ведения войны. Спустя 10 месяцев Эскобедо был убит на одной из мадридских улиц (10 марта 1578 г.). Общественное мнение прямо обвиняло Переса в убийстве. Сын Эскобедо обратился с жалобой к королю, который в то время решил не принимать никаких мер против своего секретаря. Семья Эскобедо и враги Переса (в том числе некоторые королевские секретари) продолжали настаивать на наказании виновного в убийстве. Только через 16 месяцев Филипп приказал схватить Переса вместе с княгиней Эболи — его любовницей и самой близкой советчицей. Арест Переса мотивировался ссорой с другим секретарем короля — Васкесом и нежеланием мириться. Четыре месяца Перес находился под арестом в доме алькальда Альваро Гарсиа де Толедо. Затем ему разрешили вернуться домой. Помирившись с Васкесом, Перес приступил к своим обычным обязанностям.

Тем не менее следствие продолжалось, и в ходе его против Переса возникли обвинения в должностных преступлениях, расточительстве, любовной связи с княгиней Эболи и т. д. В январе 1585 г. был вынесен приговор, основанный, по всей видимости, только на фактах должностных преступлений. Перес был приговорен к двум годам тюрьмы, лишению прав занимать должности сроком на три года и крупному штрафу. Следствие по делу об убийстве Эскобедо, наряженное Филиппом в 1582 г., шло своим чередом. Один из убийц написал Филиппу письмо, в котором представлял доказательства того, что Перес был инициатором убийства Эскобедо.

В феврале 1590 г. он был снова арестован и подвергнут пыткам. Два месяца спустя Пересу удалось бежать в Арагон. Здесь он прибег к покровительству «великого судьи» Арагона дона Хуана де Ланусы, который, пользуясь своими привилегиями, предоставил ему убежище, поместив его в тюрьму[59]. Тогда король заочно приговорил Переса к смертной казни — 10 июня. Перес в ответ опубликовал мемориал, в котором утверждал, ссылаясь на письма короля, что приказ об убийстве Эскобедо был отдан самим Филиппом. Этим он еще больше раздражил короля. Перес был дополнительно обвинен в разных преступлениях и, между прочим, в ереси. В дело вмещалась инквизиция, которая перевела его в свою тюрьму. Желая поскорее отделаться от Переса, городские власти этому не препятствовали. Но население Сарагосы усмотрело здесь нарушение своих прав и взбунтовалось (24 мая 1591 г.). Друзья Переса воспользовались восстанием для того, чтобы связать его дело с борьбой за вольности Арагона. Выпущенный на свободу Перес поспешил выбраться из Сарагосы, не веря в свою безопасность в этом городе, тем более, что король отправил войска против Сарагосы. После тяжелых и длительных скитаний Пересу удалось, наконец, переправиться через Пиренеи (ноябрь 1591 г.).


История Испании. Том II

Карта 11


Вскоре при поддержке французов в Испанию прибыло несколько авантюристов с намерением поднять восстание в Арагоне (февраль 1592 г.). Но большая часть местного населения не приняла в нем участия, и потому солдатам Филиппа II не стоило большого труда подавить вспыхнувший мятеж.

За месяц до этого нового мятежа в Сарагосе были казнены участники предыдущего. Еще в середине 1591 г., когда арагонцы узнали о приближении королевских войск, среди них начался раскол. Одни, не веря в успех, склонялись к отказу от борьбы, другие усматривали во вторжении кастильских войск новое нарушение своих привилегий и потому стояли за сопротивление. Среди них были представители знати, духовенства и сельского населения. Сарагосские горожане, раскаивавшиеся в том, что они оказывали покровительство Пересу, склонялись к покорности. Королевские войска без особых усилий заняли Сарагосу. В короткое время им удалось уничтожить отряды повстанцев, рассеянных по стране, а также избавиться от всякого рода авантюристов и бандитов, которые, воспользовавшись беспорядками, в течение нескольких месяцев нарушали общественное спокойствие. С помощью обещаний король сумел добиться от «великого судьи» возвращения тех представителей знати, которые бежали еще до подавления мятежа. Но как только они возвратились, король приказал немедленно схватить их и судить. Лануса был казнен в Сарагосе, многие умерли при загадочных обстоятельствах в тюрьмах, 69 горожан были приговорены инквизицией к сожжению на костре (правда, сожжены были только шестеро, остальные понесли другие тяжелые наказания). Таковы были политические последствия дела Переса. О других делах, касающихся арагонской конституции и функций «великого судьи», мы будем говорить в дальнейшем.

Что касается участия короля в убийстве Эскобедо, то, судя по обстоятельствам дела, обвинение, выдвинутое Пересом, вполне справедливо. Приказ об убийстве Эскобедо действительно исходил от Филиппа (1577 г.) и был вызван политическими мотивами, касавшимися планов дона Хуана Австрийского. Остается выяснить причину, по которой вся ответственность за это убийство возлагалась на Переса, бывшего не более чем исполнителем королевской воли. В одном из своих сочинений Перес утверждает, что поступок короля был продиктован ревностью к своему секретарю, находившемуся в любовной связи с княгиней Эболи. Однако вряд ли одной только склонностью к княгине можно объяснить ту ненависть, с какой, начиная по крайней мере с 1582 г., Филипп преследовал Переса. Возможно, просмотр бумаг Переса открыл королю глаза на то, что Перес в личных целях преувеличивал важность политических интриг дона Хуана и его секретаря, и это послужило главной причиной смерти Эскобедо и породило у Филиппа подозрения против брата. Король еще в 1577 г. приказал убить Эскобедо (и в тот момент это могло быть оправдано с точки зрения существовавших тогда норм и понятий о государственной необходимости), а убийство было совершено в марте 1578 г., когда всякие государственные соображения уже отпали; возможно, что эти обстоятельства стали известны королю. В таком случае можно предположить, что это была сугубо личная месть Переса или его желание избавиться от политического) врага, так как Перес принадлежал к партии мира, а Эскобедо и дон Хуан были решительными сторонниками продолжения войны.

Как бы то ни было, вопрос этот очень трудно решить с абсолютной достоверностью ввиду многочисленности ложных измышлений, распространявшихся Пересом, а также скудости документальных сведений.

Скитаясь по различным европейским дворам, Перес несколько раз делал попытки к примирению с Филиппом II, но все они кончались безрезультатно. Однако, с другой стороны, он не упускал ни малейшей возможности оклеветать своего бывшего повелителя. После смерти Переса его дети добились от Сарагосской инквизиции полного отпущения грехов их отцу, заподозренному в ереси (18 июня 1615 г.).

Политика Филиппа III во Фландрии и Германии. 13 сентября 1598 г. Филипп II скончался от подагры, вызвавшей страшные язвы; боль он переносил с поразительным мужеством. Перед смертью он наказывал своему наследнику принцу Филиппу свято блюсти католическую веру и справедливо управлять своими подданными. Инфанте Изабелле, к которой перешли Нидерланды, он дал аналогичные наставления. К несчастью, наследник испанского престола не обладал качествами, необходимыми для разрешения серьезнейших политических проблем, возникших еще в правление Филиппа II, а передача Нидерландов инфанте Изабелле не освобождала Испанию от того тяжелого военного бремени, которое она вынуждена была нести в результате религиозной и в то же время освободительной борьбы нидерландского населения.

О Филиппе III его собственный отец говорил: «Господь бог, который дал мне столько владений, отказал в сыне, способном управлять ими. Боюсь, что им самим будут управлять другие!» Так и случилось. Новый король, в отличие от двух своих предшественников, всецело предоставил управление страной своему фавориту маркизу де Дениа, герцогу Лерме, который превратился во всесильного временщика, управлявшего государством по собственному усмотрению, не считаясь с королевским советом и с правом короля на последующее утверждение решений, сохранившимся только формально.

Примерно через год после смерти Филиппа II (июнь 1599 г.) во Фландрию отправились новые государи — инфанта Изабелла и эрцгерцог Альберт. Несмотря на то, что, как мы уже говорили, Фламандские провинции, остававшиеся верными Испании, признали права инфанты и Альберта, эти права оставались спорными с точки зрения норм международного права. Голландцы наотрез отказались признать их. Смена государей не привела к окончанию войны и не охладила воинственного пыла восставших. Со смертью Рекесенса их смелость возросла настолько, что они, уже не ограничиваясь пределами своей страны, стали совершать военно-морские экспедиции к берегам самой Испании, производя удачные высадки (как, например, на Канарских островах в 1599 г.) и захватывая испанские корабли даже у Антильских островов. Задачу истребления морских сил голландцев добровольно взял на себя знатный генуэзец Федерико Спинола, который еще в последние годы царствования Филиппа II появился со своей эскадрой у берегов Нидерландов, нанося немалый ущерб сторонникам Морица Нассауского. По договору с новым королем Спинола был поставлен во главе крупных военно-морских сил, действовавших против повстанческого флота (середина 1599 г.). Оп установил морскую блокаду нидерландского побережья и вел успешные операции по захвату торговых и военных судов голландцев и их союзников — англичан.

Успехи на море не соответствовали тому, что происходило на суше. Среди испанских войск постоянно вспыхивали мятежи из-за невыплаты жалования. Мориц Нассауский систематически одерживал победы над эрцгерцогом, не отличавшимся ни военными, ни политическими талантами. В 1603 г., с прибытием в Нидерланды брата Федерико Спинолы — Амброзио, положение изменилось. Он прибыл во главе набранных им самим войск. Амброзио Спидола уже пользовался к тому времени славой опытного военачальника, блестяще оправданной им на нолях сражений в Нидерландах. Он успокоил мятежный дух испанских солдат, выплатив им жалование из собственных средств. В короткий срок Амброзио Спидоле удалось овладеть городом Остенде (22 сентября 1604 г.), который с 1601 г. безрезультатно осаждался эрцгерцогом.

Так как обещанная Испанией финансовая помощь не приходила, а средства Фландрии были весьма скудными, то в дальнейшем Спиноле пришлось вести войну почти исключительно на свои деньги, что сильно отразилось на его собственном состоянии. В ряде последовавших затем кампаний, с 1605 по 1609 г., ему удалось перейти Рейн, обманув принца Нассауского, занять Фризу, овладеть важными пунктами Ольденсель, Линген, Вахтендох, Кроль, Ремперг и др., а также подорвать голландскую торговлю при помощи морской блокады, перехватывая суда (компенсируя тот ущерб, который голландские корабли наносили в испанских водах). Таким образом ему удалось вновь утвердить военное превосходство Испании.

Победы Спинолы заставили Морица Нассауского искать если не мира, то, во всяком случае, длительного перемирия. Сам Спинола также отлично понимал, что, несмотря на все успехи, его собственные ресурсы уже истощились, а испанский двор не в состоянии был оказать какую-либо финансовую помощь. Филипп III поддерживал предложение о перемирии, горячо обсуждавшееся как в Испании, так и во Фландрии. В 1607 г. было заключено перемирие сроком на 8 месяцев. В дальнейшем выжидательные настроения возобладали, и перемирие было продлено еще на 12 лет (9 апреля 1609 г.), хотя против этого возражали папа и многие испанцы, один из которых дал заключенному перемирию название «великого позора».

В обоих документах (1607 и 1609 гг.) объединенные провинции Голландии трактовались как свободные и независимые государства, с той лишь разницей, что в договоре 1609 г. независимость Голландии была признана уже формально, как этого требовали голландские представители. Независимость Голландии была сначала признана эрцгерцогом (16 октября 1608 г.), а потом и мадридским двором (28 января 1609 г.). Таким образом, отделение было оформлено юридически.

Пять лет спустя, в 1614 г., Спинола должен был, по приказу короля, вмешаться в борьбу за наследство герцогств Клеве и Юлих на стороне католического претендента герцога Нейбургского. Борьба между двумя претендентами носила не столько личный, сколько политический и религиозный характер и являлась отражением борьбы католиков с протестантами. Испанский король и эрцгерцог Альберт выступали прежде всего в роли покровителей кандидата католической партии, представлявшего интересы Габсбургского дома. Спинола быстро закончил кампанию, разгромив протестантов и подписав мир.

Вскоре, 18 июля 1616 г., в Брюсселе произошло важное для Испании политическое событие, которое окончательно лишило всякого смысла передачу нидерландских владений, совершенную Филиппом II в 1598 г. Таким событием, явилась присяга на верность, принесенная Филиппу III представителями всех оставшихся верными Испании провинций. Эти представители, предвосхищая исполнение обязательного условия, выдвинутого Филиппом II, поспешили признать испанского короля единственным наследником эрцгерцога и инфанты. Этим актом было предусмотрено возвращение Нидерландов испанской короне. Правда, надо сказать, что эрцгерцогская чета не имела наследников и нельзя было ожидать их и в дальнейшем, учитывая состояние здоровья Альберта. Но тем не менее торопливость представителей покорных провинций объясняется другими причинами.

Филипп III и его двор неодобрительно смотрели на независимость Фландрии (тем более, что это была лишь призрачная независимость) и считали необоснованной передачу этой страны эрцгерцогу, поскольку все равно вся тяжесть продолжавшейся там войны ложилась на Испанию. Альберт, со своей стороны, старался, по крайней мере внешне, поддерживать видимость самостоятельности переданных ему владений. С этой целью он пытался в 1599 г. получить титул короля. В 1609 г. он возобновил свои домогательства, но столь же неудачно. В 1607 г. Альберт, в согласии с Генрихом IV и, по-видимому, с папой, проектировал полное отделение Фландрии от Испании и передачу прав на Фландрию французской принцессе. Эти попытки усилили подозрительность Филиппа III, который не только относился к нему недоверчиво, но и несколько раз пытался аннулировать акт о передаче Фландрии. Так, в 1606 и 1608 гг. он предлагал эрцгерцогу отказаться от суверенитета, но Альберт не дал своего согласия, находясь под влиянием некоторых испанцев, и, в частности, адмирала Арагонского (бывшего в течение некоторого времени командующим испанскими войсками в Нидерландах), против которого в связи с этим было возбуждено судебное преследование (1609 г.).

16 апреля 1608 г. король дал Спиноле инструкции на случай, если инфанта скончается раньше, чем эрцгерцог, а последний откажется от присяги испанскому королю. Инструкции предусматривали арест эрцгерцога и принятие других, соответствующих могущему создаться положению мер. Замыслам испанского короля в сильной мере способствовало то обстоятельство, что эрцгерцог был крайне заинтересован в решении вопроса о Клеве и Юлихе в пользу католической партии, для чего необходима была помощь испанцев. Несомненно, примирению не могло не содействовать и крушение всех планов эрцгерцога, а также уверенность в том, что условия договора 1598 г. непременно будут выполняться. К 1614 г. относится ряд писем и сообщений, свидетельствующих о готовности Альберта примириться с актом 1616 г. Начиная с этого момента эрцгерцог, несмотря на титул владетельного государя, превратился в простого наместника испанского короля.

В 1620 г. в связи с тем, что Филипп III и эрцгерцог сочли нужным оказать помощь германскому императору Фердинанду в его борьбе с протестантским кандидатом в императоры графом Палатинским, Испания оказалась вовлеченной в новую войну (Тридцатилетнюю войну). Принадлежа к Австрийскому дому, Фердинанд, естественно, пользовался поддержкой детей Филиппа II[60]. Кампанией успешно руководил Спинола. Ему удалось завладеть всем Нижним Палатинатом и частью Верхнего. В январе 1621 г. Спинола вынужден был передать командование Гонсало де Кордобе и отправиться во Фландрию, где ввиду приближения сроков окончания перемирия с голландцами царили самые противоречивые настроения. Из-за смерти короля (31 марта 1621 г.) этот вопрос должен был решать его наследник.

Мир с Англией и Францией; французский двойной «брачный союз». Война с Англией не прекращалась, хотя со стороны Испании она была уже несколько лет скорее оборонительной, чем агрессивной. Английские пираты и суда британского военного флота не только оказывали голландцам всевозможную помощь, но и нападали на испанское побережье и на берега испанской Америки. Англичане перехватывали корабли с колониальными товарами и другими ценными грузами. В 1600 и 1601 гг. между испанцами и англичанами произошло несколько морских сражений в Гибралтарском проливе и в Атлантическом океане, часть которых окончилась победой испанцев, часть — победой англичан. В 1601 г. в результате настойчивых просьб ирландских графов Тайрона и О'Донелла, восставших против Англии, в Ирландию был отправлен шеститысячный испанский экспедиционный корпус. В Ирландии он разделился. Одна группа в 4000 человек овладела портом Кинсале и укрепилась в нем, другая, вместе с Тайроном, двигалась от Балтимора на соединение с первой. Но всеобщее народное восстание, обещанное ирландскими графами, так и не началось. Не имея поддержки, вторая испанская группа, оставленная Тайроном, была разгромлена англичанами, а группа, находившаяся в Кинсале, вынуждена была капитулировать, правда, выговорив себе свободное возвращение в Испанию и сохранение оружия (апрель 1602 г.).

Новые призывы английских католиков и личная инициатива Федерико Спинолы возродили в 1601 г. идею вторжения в Англию. План Спинолы предусматривал создание специальной эскадры и экспедиционного корпуса, который должен был набрать и возглавить его брат Амброзио. Эти силы предназначались для захвата одного-двух или нескольких портов на английском побережье, превращения их в опорные пункты для ведения войны и нанесения всяческого ущерба английской королеве и всем еретикам, восставшим против апостолической церкви. В феврале 1602 г. испанский король утвердил этот план, и оба брата соединились во Фландрии, откуда было решено нанести удар англичанам. На пути во Фландрию Федерико потерял несколько своих кораблей. Задуманная экспедиция не состоялась отчасти из-за противодействия эрцгерцога Альберта, но главным образом вследствие гибели Федерико в морском бою с голландцами (май 1603 г.). Войска, набранные Амброзио Спинолой, перешли на службу к эрцгерцогу.

Все эти события почти совпадали со смертью Елизаветы Английской. Ее наследник Яков, сын Марии Стюарт, сразу же проявил себя сторонником мира с Испанией. В результате длительных переговоров в августе 1604 г. был подписан мирный договор, обязывавший английского короля отказаться от помощи голландцам, но не содержавший никаких конкретных статей по вопросу о заокеанской торговле.

Что касается Франции, то, несмотря на мирный договор, заключенный в Като-Камбрези, она была буквально накануне новой войны с Испанией. Генрих IV желал войны по многим причинам, к которым в 1609 г. прибавилась еще одна: эрцгерцог Альберт и Спинола предоставили убежище принцам Конде. Дело в том, что французский король был без памяти влюблен в принцессу Конде. Желая спасти ее от посягательств со стороны Генриха IV, принц Конде бежал с ней во Фландрию. Генрих IV потребовал немедленной выдачи беглецов, но эрцгерцог и Спинола отказали ему. Казалось, что война неизбежна. Спинола стал готовить войска, однако смерть Генриха IV (14 мая 1610 г.) устранила надвигавшуюся угрозу новой войны. Его вдова Мария Медичи изменила политический курс в сторону прочного мира с Испанией.

Выражением и гарантией нового политического курса должен был явиться двойной брачный союз между наследником французского престола Людовиком XIII и испанской инфантой, с одной стороны, и между испанским наследником и французской принцессой — с другой.

Следует, однако, отметить, что идея этого двойного союза была выдвинута еще в 1608 г. Генрихом IV, который затем отказался от нее, желая вызвать новое осложнение отношений.

30 апреля 1611 г. Мария Медичи подписала соглашение об этих браках. Брачные контракты были подписаны 22 августа 1612 г., а обе свадьбы отпразднованы 18 октября 1615 г. с необыкновенной пышностью. Однако эти браки ни в коей мере не устранили возможности нового столкновения между двумя соперничающими державами. Сама Мария Медичи вскоре начала добиваться союза с Англией й Пьемонтом, интересы которого в Италии сталкивались с испанскими интересами; в свою очередь испанский король проводил в Италии политику, шедшую вразрез с французскими планами. И все же это не привело к немедленному конфликту.

Итальянская проблема и война с турками. Расширение испанских владений в Италии и трудности, которые при этом возникали, сильно усложнили взаимоотношения с папой, итальянскими владетельными князьями, французским королем и другими государями сопредельных стран. Сложная обстановка таила в себе постоянную угрозу для мира на Апеннинском полуострове. В сущности, на полуострове и не было полного мира, так как постоянно то в одном, то в другом месте возникали вооруженные конфликты или создавались такие напряженные отношения, которые мало отличались от состояния войны.

Мир между Францией и Испанией вызвал недовольство герцога Савойского, который, стремясь к территориальным приобретениям в Италии, вторгся в миланские владения (1615 г.). Война продолжалась в течение двух лет. Мирное соглашение, заключенное в 1617 г. в Павии, не внесло сколько-нибудь существенных изменений в политическую обстановку. Между Испанией и Венецией существовали трения, вызванные отчасти тем, что Венеция, по-видимому, оказывала поддержку герцогу Савойскому. Но, конечно, главной причиной явилось соглашение между Венецией и Голландией о совместных действиях против Испании. Это соглашение вынудило правительство Филиппа принять меры к тому, чтобы закрыть вход в Средиземное море для голландских судов (1618 г.).

Война не была объявлена, но тем не менее король дал указание вице-королю Неаполя, герцогу Осуне, имевшему хорошо вооруженную флотилию, на собственный страх и риск оказать давление на Венецианскую республику. Адмирал Ривера, командующий флотом герцога Осуны, в течение двух лет совершал нападения на венецианский флот и побережье.

Эта необычная вооруженная борьба, совмещаемая с нормальными дипломатическими отношениями между двумя странами, являлась, по мнению некоторых авторов, заговором герцога Осуны и миланского вицекороля против Венецианской республики. Эти авторы полагают, что Осуна и миланский вице-король ставили своей целью овладеть Венецианской республикой, опираясь на мятеж, подготовлявшийся в ее столице. Этот так называемый «заговор против Венеции» (в котором сенат республики обвинял обоих вице-королей и испанского посла) в настоящее время рассматривается большинством историков как клеветническая выдумка венецианцев, рассчитанная на очернение Испании в глазах других европейских государств.

Так или не так это было в действительности, остается несомненным, что Венеция воспользовалась этой клеветой для наказания многих иностранцев — испанцев и французов, — обвиненных в соучастии в заговоре, а также использовала ее в качестве оружия в борьбе против испанского господства и главным образом против Осуны. Среди замешанных в это дело был писатель дон Франсиско де Кеведо, которому удалось скрыться от расправы генуэзской толпы, переодевшись нищим. Кеведо состоял начальником казначейства Неаполитанского вице-королевства и выполнял в Италии различные дипломатические поручения.

В 1619 г. был обнародован союзный договор между Голландией и Венецией. Испанское правительство стало готовиться к войне, приступив к снаряжению флота и отправив войска в Триест. Но война так и не началась.

Но вскоре война вспыхнула в другом месте. Вице-король Милана занял Пьемонт, несмотря на имевшееся соглашение (подписанное в Асти). Предлогом послужила борьба между католиками Вальтелины (территория, граничащая с Миланским вице-королевством и Тиролем) и протестантами Гризоны. Вице-король занял эту территорию, имевшую важное стратегическое значение для Испании, так как она лежала на стыке испанских владений в Италии и владений Австрийского дома. Этот короткий конфликт закончился подписанием договора в Мадриде (1621 г.).

Вся эта политика была рассчитана на расширение и укрепление испанского владычества в Италии. Одновременно продолжалась борьба с турками, которая велась как в Адриатическом и Эгейском морях и в восточной части Средиземного моря, так и на африканском побережье Туниса и Алжира. Эти операции велись преимущественно силами итальянской эскадры и главным образом флотом герцога Осуны и герцога Лермы. Турки по-прежнему угрожали европейским странам не только своими пиратскими действиями в бассейне Средиземного моря, но и своими захватническими намерениями в отношении Италии, а также со стороны Венгрии. Африканские пираты также представляли определенную опасность для берегов Испании. Необходимость в возрождении карательной политики Карла I и дона Хуана Австрийского становилась тем настоятельнее, что к угрозе испанскому мореходству со стороны турецких, алжирских и марокканских пиратов прибавилась опасность со стороны голландцев и англичан, которые иногда действовали под турецким флагом, а иногда и под собственным; потоку колониальных товаров, золота и серебра из американских владений создавалась, таким образом, реальная угроза.

Состояние испанского флота в первые годы царствования Филиппа III оставляло желать много лучшего. Именно этим была вызвана просьба Каталонии и Валенсии разрешить вооружение судов. Одновременно шла реорганизация полуостровной и итальянской эскадр. Когда проводились эти меры, прибыло посольство персидского шаха, который домогался союза с Испанией для совместных действий против турок. Союз был заключен, и началась подготовка к нападению на некоторые пункты в Алжире (Алжир, Бужиа и т. д.). С этой целью был заключен договор с царьком Куко (Берберия). Но задуманная экспедиция так и не состоялась. В 1604 г. были проведены удачные военные экспедиции на Греческий архипелаг и к берегам Албании; несколько позже (по инициативе Осуны) — в Марокко (где испанцы захватили пиратские гнезда Лараче и Мамора, 1610–1614 гг.), Тунис, Бизерту, Чичери, Навари, Александрию. За время этих экспедиций было одержано много побед над турками и марокканцами, а также были отражены нападения на Мессину (1612 г.) и Мальту.

Однако это не привело к искоренению пиратства в Средиземном море. Турки и алжирцы часто нападали на испанское побережье. Например, ими были совершены высадки в Альмерии (1618 г.), Галисии, Астурии, на Канарских островах и в других пунктах страны. Реальность и серьезность угрозы подобных нападений вызвала ряд предупредительных мер, о которых речь пойдет ниже. Правительства Англии и Франции вынуждены были заключить в 1612 г. специальное соглашение с Испанией о борьбе с пиратством. Но это соглашение не привело к серьезным последствиям, так как ни Англия, ни Франция не проявили особенного энтузиазма в совместных с Испанией действиях.

С войной против турок и берберов частично связан ряд мероприятий против морисков, о которых речь пойдет в своем месте.

Война и новые географические открытия в Америке и Океании. В первые годы царствования Филиппа III нападения англичан на испанские колонии продолжались, хотя их стало и меньше, чем во времена Филиппа II. Единственным действительно крупным событием явилось нападение Уильяма Паркера на Порто-Белло (1601 г.). Гораздо большую опасность представляли нападения на испанские корабли с ценными грузами. Как мы уже говорили, эти нападения совершались как английскими и голландскими военными судами, так и всевозможными пиратами в прямом смысле этого слова.

После подписания мира с Англией атаки на испанские суда со стороны англичан прекратились, но на смену англичанам явились голландцы. По-видимому, они руководствовались двумя основными целями: утвердиться в ряде пунктов Южной Америки (в частности, на чилийском побережье) и завладеть торговлей в Азии. Своей первой цели они не сумели достигнуть, ограничившись несколькими экспедициями с очень сомнительным успехом. Некоторое количество соляных копей на побережье Кумана, которыми голландцы пользовались в течение короткого срока, явно не стоило тех крупных потерь и расходов, которые они понесли в результате испанского нападения в 1605 г. Наоборот, на пути к достижению второй цели они достигли значительных успехов. Воспользовавшись тем, что португальские колонии были слабо защищены после 1581 г. (когда испанцы из уважения к автономии Португалии отказались от укрепления португальских владений и даже от плавания через Магелланов пролив), голландцы мало-помалу стали утверждаться на островах к югу от Азии, стремясь привлечь на свою сторону туземное население и вытеснить португальцев с их рынков. В случае необходимости голландцы не останавливались перед применением силы.

Удачи первых экспедиций окрылили голландцев, и нападения стали учащаться, создавая серьезную угрозу для португальцев. Напуганные португальцы обратились за помощью к испанцам Манильской колонии, которые еще в 1600 г. пострадали от нападения голландцев, а также туземцев — Холоана и Минданао. В 1603 г. испанцы решили выступить на помощь португальцам. В Терренате силы испанцев и португальцев соединились. Однако дальше этого дело не пошло, так как португальцы неожиданно отказались от ведения совместных операций. В это же время вспыхнуло крупное восстание китайцев, проживавших в большом количестве в Маниле. Город оказался под угрозой. Однако вскоре восстание было подавлено.

Тем временем голландцы распространились по Бенгалии, Малабару, Молуккским островам, Яве, Целебесу, Борнео, Холо и другим островам. Заметив опасность, испанцы предприняли из Манилы (1604 г.) военную экспедицию, отбили у голландцев Молуккские острова и установили на них свое господство. Побежденные не смирились, и в 1609 г. в свою очередь снарядили эскадру, которой, несмотря на некоторые успехи, все же не удалось вернуть — потерянные острова. В 1610 г. эта эскадра сделала попытку напасть на Манилу, но была разгромлена испанцами. Война продолжалась, причем голландцы непрерывно получали подкрепления, в то время как испанцам приходилось сражаться без всяких резервов, при пассивном нейтралитете португальцев.

В 1615 г. голландцы возобновили свои атаки на американское побережье. У берегов Чили они сумели благодаря неосторожности командующего испанской эскадрой одержать победу над испанцами. Затем голландская эскадра направилась к Филиппинским островам, сделав по дороге несколько безуспешных попыток овладеть рядом испанских владений, пока, наконец, в 1617 г. она не была разгромлена у Плайя-Онда. Последовавшее затем еще одно нападение голландцев также окончилось безрезультатно. Тогда они решили нарушить испанские морские коммуникации с Мексикой нападениями на отдельные суда. Но, как правило, и эти действия не давали ощутимого эффекта.

Голландцы прибегли тогда к новому средству: они попытались рассорить испанцев с японским императором, с которым испанцы в течение нескольких лет поддерживали хорошие отношения.

Новое событие совершенно неожиданным образом обернулось на пользу Испании. Голландские купцы основали для торговли с Азией так называемую Индийскую компанию. В 1613 г. аналогичную компанию создали англичане. В 1619 г. компании объединились, и можно было ожидать, что деятельность объединенной компании будет направлена в первую очередь против испанской и португальской торговли. Однако соперничество голландцев и англичан, вопреки всяким ожиданиям, не прекратилось, благодаря чему испанцы окончательно утвердились на Молуккских островах.

После голландской экспедиции 1615 г. новых серьезных нападений на испанские владения в Америке уже не было. Зато участились налеты пиратов самых различных национальностей, которые или подкарауливали испанские суда в море или совершали внезапные налеты на испанские порты. В американских водах появлялись даже алжирские пираты. Некоторые из пиратских экипажей обосновались на маленьком островке Антильской группы (о. Сан-Кристобаль) и положили основание знаменитым отрядам флибустьеров или буконьеров.

Пиратский характер носило нападение на территорию Гвианы, совершенное английским моряком Ралеем, вопреки запрещению его собственного правительства и протесту испанского посла. Совершив попутную высадку на Канарских островах, Ралей захватил город Санто Томе (на реке Ориноко). Однако вскоре он был вынужден его оставить, понеся при этом большие потери в людях. По возвращении в Англию он был приговорен к смертной казни.

Все эти вооруженные нападения не помешали испанцам продолжать сухопутные и морские экспедиции с целью открытия новых земель и расширения своих заокеанских владений. О многочисленных экспедициях на американском континенте свидетельствует большое количество договоров или контрактов, а также дошедшие до нас сведения, в особенности за период с 1605 по 1618 г. Наиболее значительными были экспедиции Санчеса

Бискайно (1602–1603 гг.) по западному побережью Калифорнии. Его целью было отыскание подходящей стоянки для испанских кораблей, следовавших на Филиппинские острова и обратно. Участниками экспедиции был основан город. Монтерей. За этой экспедицией последовал ряд новых стой же целью. Важное значение имела экспедиция Педро Фернандеса де Кироса в Океанию. Ею были открыты Новые Гибриде кие острова, часть побережья Новой Гвинеи и Австралии, а также открыт пролив Торреса (по имени открывшего его Байеса де Торреса). Кроме того, имели место экспедиции в Северную Флориду (1605 1609 гг.), к югу от Рио де Ла-Платы; несколько экспедиций в Центральную Америку в поисках пролива, соединяющего два океана; попытки обследования мыса Горн, существование которого испанцы предполагали с 1549 г., но открытого голландцами лишь в 1616; несколько путешествий в Японию (начиная с 1608 г.), в результате которых, как мы уже говорили, были установлены хорошие отношения с японским императором. Одна из этих экспедиций, руководимая Санчесом Бискайно, имела крупное значение для гидрографии.

В Чили продолжалась война с арауканцами. Она велась почти без перерыва; был лишь короткий период мирной политики, которую с согласия короля проводил там иезуит Луис Вальдивия. Война шла с переменным успехом.


История Испании. Том II

Карта 12


В районе Ла-Платы новшеством было разделение испанских владений на две провинции (1617 г.); одна из них получила название Парагвай, а другая — Рио де Ла-Плата. К этому времени относится начало борьбы с португальцами, утвердившимися в Бразилии, и в особенности со всякого рода авантюристами и ссыльными, основавшими на самой границе город Сан-Пауло. Эта борьба имела в дальнейшем важные последствия.

Филипп IV и граф-герцог Оливарес. Наследнику Филиппа III, носившему то же имя, при вступлении на престол было всего 16 лет от роду. Вступление на престол в таком раннем возрасте, несомненно, должно было привести к усилению врожденных недостатков характера нового короля. Филипп IV на первых порах все же пытался вникнуть в государственные дела с искренним желанием в них разобраться. Об этом свидетельствуют его предисловие к переводу трудов итальянского историка Гвиччардини и его политическая переписка с монахиней Марией де Агреда. Подражая своему деду Филиппу II, он пытался бюрократически вмешиваться в вопросы торговли, присутствовал на заседаниях королевского совета и изучал возможности выхода из создавшегося критического положения Испании. Однако все эти попытки решительно ни к чему не приводили.

Интеллектуальные способности короля, неизмеримо более слабые, чем у деда, бесхарактерность в соединении с наклонностью к рассеянной и веселой жизни, никак не подходили для занятий политической деятельностью, требующей сосредоточенного внимания и упорного труда, особенно если учесть сложность международной обстановки в период с конца XVI в. В результате новый король всецело подпал под влияние своих министров, продолжая таким образом в еще более открытой форме политическую систему Филиппа III. Его полная безответственность проявлялась даже в военных вопросах. Невнимание к нуждам армии в значительной мере настроило против него испанское дворянство.

Герцога Лерму, его сына герцога Уседу и дона Родриго Кальдерона сменил граф-герцог Оливарес, ставший всесильным фаворитом и фактическим руководителем испанской политики. Оливарес начал свою деятельность с суровой борьбы с распущенными правами в испанском государственном аппарате. Родриго Кальдерон был приговорен к смертной казни. Однако эти чисто внешние и показные меры по существу не имели никакого значения. Сам Оливарес отнюдь не проявлял щепетильности, когда дело касалось его личных выгод. Документы свидетельствуют, что его собственный годовой доход с различных занимаемых им должностей выражался в сумме 422 тысячи дукатов. Но, конечно, не это было самым существенным и обременительным для Испании.

Перед лицом, тех политических проблем, которые стояли перед испанским государством, достоинства министра определялись в первую очередь способностью разобраться в обстановке и указать правильный выход из затруднений. Оливарес был решительным сторонником завоевательной политики. Хотя он и не был воинственным (как это можно предположить по некоторым данным), во всяком случае, он никогда не только не препятствовал развязыванию войн, а скорее даже стремился к ним (в чем мы убедимся в дальнейшем). Завоевательные устремления — неважно, исходили ли они из его внутренних побуждений или были навязаны обстоятельствами — являются совершенно очевидным стержнем всей его политической деятельности, только ими она и может быть объяснена.

Граф-герцог был достаточно энергичным, ловким, умным и образованным для того, чтобы разглядеть слабые места в испанской государственной системе и, наоборот, то, что составляло силу европейских государств, противников Испании. Но, к несчастью, он был упрямым, заносчивым, нетерпимым и дерзким; эти качества сплошь и рядом заставляли его пренебрегать чужим мнением и преувеличивать значение своего собственного, оскорблять собеседника и грубо угрожать ему даже в тех случаях, когда в действительности он сам не хотел ссоры. Оценивая его политическую деятельность, нельзя не прийти к выводу, что он принадлежал к тем людям, которые многое понимают, предвидят и планируют, но вследствие отсутствия практических способностей, стоящих на уровне требований эпохи, и неумения преодолевать встречающиеся препятствия неспособны выполнить поставленные задачи и очень часто даже усугубляют создавшиеся осложнения.

В дальнейшем мы увидим подтверждение этой общей оценки и поймем, сколь сложной и неповоротливой была испанская политическая машина, из-за которой обычно срывалось выполнение самых лучших проектов, а также постараемся показать полную беспомощность и безответственность Оливареса в тех конфликтах, в которые так или иначе он был втянут политикой французского правительства.

Внешние войны. Фландрия, Италия и французская агрессивная политика до 1648 г. Как мы уже отмечали, буквально накануне смерти Филиппа III обсуждался вопрос, продлевать ли перемирие с голландцами или возобновить военные действия. Во Фландрии и Италии имелось немало сторонников войны. Граф-герцог, который был убежденным сторонником мира (если верить его позднейшему заявлению), стал решительным сторонником войны, потому что не сумел или не смог предотвратить ее. Иначе был настроен эрцгерцог Альберт, который продолжал переговоры с Нидерландами о продлении перемирия (вопреки Оливаресу). Но смерть эрцгерцога (13 июля 1621 г.) прервала переговоры. Он умер бездетным, и в силу акта от 1616 г. Фландрия возвращалась испанской короне. Инфанта становилась правительницей, а ближайшим се советником — Амброзио Спинола. Оливарес решительно выступил за продолжение войны, и Спинола, несмотря на то, что он всячески доказывал опасность и трудность новой кампании против Голландии, вынужден был подчиниться приказу испанского двора.

Приведя армию в боевую готовность, испанцы начали военные действия в Средиземном море (1621 г.) и во Фландрии. В феврале 1622 г. Спинола овладел городом Юлих, столицей одноименного графства. Несмотря на то, что в течение двух лет не было больше одержано ни одной победы, ему удалось в значительной мере подорвать голландскую торговлю и рыболовство. В этих операциях участвовали испанский флот и присоединившиеся к нему корсары. В 1624 г. Амброзио осадил важную крепость Бреда, считавшуюся неприступной. 5 июня 1625 г. крепость капитулировала. Этот успех испанского оружия получил в Европе значительный резонанс. Смерть Морица Саксонского, а также отсутствие денежных средств склонили Спинолу к заключению нового перемирия (хотя и менее чем на 30 лет). Но Оливарес воспротивился, совершенно не считаясь с военным авторитетом опытного вождя. В королевском совете произошла яростная стычка между Спинолой и Оливаресом.

Однако на некоторое время внимание от Фландрии было отвлечено новой войной, на которую Спинола отправился в качестве командующего испанскими войсками. Французская внешняя политика, основанная на вековой вражде к Испании и Австрийскому дому, была направлена на подготовку двойного удара по могуществу австрийских и испанских Габсбургов и к недопущению их союза, который мог оказаться фатальным для Франции.

Французское правительство решило, не объявляя войны, внезапным ударом в Италии отвлечь испанские силы, а главное, нарушить связь между имперскими и испанскими владениями. Оккупация французами Вальтелины послужила поводом для выступления Испании (1624 г.). В результате нескольких побед, одержанных испанцами на суше и на море, эта территория была вновь возвращена под власть Гризонского владетельного дома, бывшего союзником Франции (договор 1626 г.).

В 1627 г. из-за наследства Мантуанского герцогства вспыхнула уже более серьезная война. Стратегическое положение герцогства делало германского императора заинтересованным лицом. Кроме императора, в качестве претендентов выступали герцог Савойский, французский ставленник герцог Карл де Гонзага и несколько итальянских владетельных князей. Оливарес некоторое время колебался, воздерживаясь от того, чтобы ввязаться в этот конфликт, но соблазненный обещаниями легких территориальных приобретений, он, вопреки мнению Спинолы, решил оказать поддержку герцогу Савойскому.

Вице-король Милана напал на Монферрато, входившее в состав Мантуанского герцогства. Тогда в войну вмешалась Франция. Ее войска разбили армию герцога Савойского.

В 1629 г. Оливарес послал Спинолу, заботившегося не столько о ведении военных действий, сколько о заключении почетного мира, который он считал более выгодным, чем продолжение войны. Ему почти удалось достигнуть соглашения с Ришелье, но интриги герцога Савойского и других помешали его плану. К тому же Оливарес лишил Спинолу дипломатических полномочий. Тем не менее мир был подписан (26 октября 1630 г.), но на условиях, гораздо менее выгодных для Испании: Испания признавала Гонзагу Мантуанским герцогом, а Пиньероль переходил к Франции, обеспечивая французам удобный путь в Италию.

Тем временем в Голландии война продолжалась со значительным уроном для испанцев, испытывавших сильные затруднения в средствах. Усилившаяся голландская армия отобрала у испанцев ряд крепостей, захваченных Спинолой, и угрожала другим испанским опорным пунктам во Фландрии. В 1635 г. испанское правительство попыталось заключить с Голландией союз, направленный против Франции. Однако Ришелье сумел расстроить эти переговоры и вскоре сам заключил союз с голландцами, сильно ускоривший окончательную развязку.

Таким образом, Испания ввязалась в Тридцатилетнюю войну, частично побуждаемая династическими интересами (для поддержки австрийских Габсбургов), частично — по религиозным причинам. Франция была сильно заинтересована в этой войне, но прежде чем окончательно решиться на нее, она заручилась союзом со Швецией, окончательно оформленным, в 1631 г. Непосредственно Франция не вмешивалась в борьбу вплоть до 1635 г., когда победа имперских и испанских войск, в особенности важная победа под Нордлингеном (1634 г.) над шведскими войсками (одержанная главным образом благодаря высоким боевым качествам испанской пехоты, находившейся под командованием инфанта Фернандо, брата Филиппа IV), поставила под удар вес дипломатические успехи Франции. Тогда, заручившись оборонительными и наступательными союзами с голландцами, швейцарцами, герцогами Савойским, Пармским и Мантуанским и немецкими протестантами, Франция решительно выступила (1635 г.). Испанские войска были атакованы во Фландрии, Италии и даже на собственных границах.

Из Фландрии, после нескольких побед, испанцы продвинулись до Корби, в 20 лигах от Парижа (1636 г.), но затем испанская армия потерпела ряд крупных поражений, в результате которых французы овладели Артуа. В Италии, где война шла на море и на суше, французы также в конце концов одержали победу. На пиренейской границе слабая испанская армия вторглась с запада на французскую территорию (1636 г.), захватив на короткое время Сен-Жан де Люс и другие пункты. Одновременно испанская эскадра установила блокаду Байонны, захватывая французские корабли (1637–1638 гг.). Со своей стороны, французы заняли Сардинию и Руссильон, установив там свое господство. Однако все попытки французов утвердиться по другую сторону Пиренеев (в Ирунее 1635 г. и в Каталонии в 1639 г.) успеха не имели благодаря героическому сопротивлению испанского гарнизона Фуэнтерабии и уничтожению французских сил в Гуэтарии (1638 г.).

На море французы безрезультатно атаковали Корунью, но зато причинили некоторый ущерб кантабрийскому побережью. В 1639 г. испанский флот был разгромлен голландцами вблизи английского порта Даунс. Испанские моряки в свою очередь наносили значительный урон морским силам противника. В 1641 г. на помощь восставшим в Каталонию вступили французские войска! Однако их успехи были незначительными благодаря стойкой обороне Лер иды (1641 г.) и тому недовольству, которое в конце концов вспыхнуло среди местного населения против французов. После смерти Ришелье (1642 г.) и Людовика XIII (1643 г.) некоторое время возможно было заключение мира. И снова Оливарес не смог его добиться, несмотря на то, что стремился к нему.

Испанская армия во Фландрии под командованием португальца дона Франсиско де Мельо (сменившего инфанта Фернандо, умершего в 1641 г.) напала на французскую крепость Рокруа. Однако посланные на помощь французские войска под командованием принца Конде и маршала Л'Опиталя в кровопролитной битве наголову разгромили армию Мельо (19 мая 1643 г.). Моральное значение этого разгрома было огромно. Поражение наносило смертельный удар военному престижу испанской пехоты, которая в течение почти двух столетий считалась самой лучшей в Европе.

Следствиями победы Конде было взятие Тионвиля и других населенных пунктов, Дюнкерка (с помощью голландского флота), оккупация западной Фландрии и новая победа французов при Лансе (1648 г.). В Италии в течение второго периода войны испанцы потеряли свои позиции в Мантуе, форты в Тоскане и острова в Порто-Ланцоне и Пьомбино. Поражения, понесенные имперскими войсками в Германии, привели к окончанию Тридцатилетней войны; переговоры об условиях мира начались в 1641 г. на Вестфальском конгрессе[61].

Из трех трактатов, составлявших так называемый Вестфальский мирный договор, только один непосредственно затрагивает Испанию, а именно трактат, подписанный в Мюнстере (30 января 1648 г.) между Испанией и Голландией, объявлявший о полной независимости Соединенных провинций, которым передавались: часть Фландрии, Брабант, Лимбург и азиатские колонии, ранее захваченные голландцами. Кроме того, договор предусматривал создание специальной комиссии по проведению границы между независимыми провинциями и провинциями, остававшимися под властью испанской короны. Созданная комиссия работала в течение 13 лет, и только 26 декабря 1661 г. было подписано соответствующее соглашение. Так закончилась вековая борьба, начатая еще во времена Филиппа II.

Оливарес в свое время, еще задолго до этого, стремился к разрешению нидерландской проблемы, что, несомненно, изменило бы ход войны с Францией. Испании были оставлены фламандские земли и Франш-Контэ. Графство Артуа перешло в руки французов.

Окончание войны с Францией. Пиренейский мир. Вестфальский мирный договор обеспечивал мир между Францией и германским императором. Однако война с Испанией продолжалась. Дело в том, что преемник Ришелье — кардинал Мазарини — требовал Руссильон и Каталонию в обмен на признание за Испанией части Нидерландов и Франш-Контэ. Такая комбинация никак не устраивала ни Испанию, ни голландцев. Поэтому голландцы заключили с Филиппом IV сепаратный мир.

После этого война между Францией и Испанией продолжалась еще в течение 11 лет (1648–1659 гг.). Первое время, несмотря на ряд союзов, заключенных Мазарини с некоторыми итальянскими государствами, военные действия развивались успешно для испанцев. Их действия значительно облегчались внутренними беспорядками во Франции, вызванными фрондой[62], которую испанское правительство всячески поддерживало военным и дипломатическим путем (договоры с фрондой 1650 и 1651 гг., военная помощь, оказанная Бордо, нападения на французский флот в 1651–1653 гг.).

В Италии испанцы добились перевеса, во Фландрии они вновь заняли Дюнкерк, Гравелин и Мардик, в Каталонии французы вынуждены были отступить. Принц Конде перешел на испанскую службу. В 1656 г. начались секретные переговоры о мире, которого очень желало французское правительство. Переговоры провалились главным образом из-за глупости и упрямства испанского дипломата Луиса де Аро, который, как ни странно, добивался выгод не столько для своей страны, сколько для принца Конде. Военные действия возобновились. Но, после того как Мазарини подавил фронду, Франция добилась больших успехов. Маршал Тюренн одержал крупную победу в Нидерландах, а заключение англо-французского союза (март 1657 г.) решило исход войны.

Испанское правительство дважды пыталось заключить союз с Англией. Яков I, заключивший мир с Испанией в 1604 г., выдвинул проект женитьбы своего сына Карла на испанской инфанте Марии. Идея этого брака горячо поддерживалась Филиппом IV и Оливаресом. Английский наследный принц прибыл в Мадрид со своим фаворитом герцогом Букингемским; они были приняты с необыкновенной пышностью. Но намерения обоих монархов с самого начала разбились о нежелание инфанты выходить замуж за протестанта. Подобная позиция инфанты была полной неожиданностью для Филиппа IV и его министра, которые в своей политике меньше всего руководствовались морально-религиозными соображениями.

Нерасположение инфанты было, без сомнения, замечено Карлом и расценено как признак возможных затруднений и конфликтов в области религиозной политики, что не могло не охладить его энтузиазма. Кроме того, резкие споры между Букингемом и Оливаресом окончательно расстроили этот матримониальный план. Карл вместе со своим фаворитом решили вернуться в Англию. В Мадриде ему были устроены торжественные проводы и поднесены великолепные дары (1623 г.). Тем не менее, как только Карл вступил на престол, он напал на испанский порт Кадис (1625 г.) и на испанский заокеанский флот (1626 г.). Правда, оба нападения были безуспешными. Увидев, что этот опасный для него союз не состоялся, французское правительство вздохнуло свободнее.

В 1648 г. в Англии была провозглашена республика. Филипп IV, не смущаясь казнью английского короля Карла I, обратился в 1652 г. к Кромвелю с предложением заключить союз. Испания нуждалась в помощи против Франции, и потому ее правительство, преследуя свои интересы, совершенно игнорировало вопросы морального порядка. Кромвель выказал готовность к ведению переговоров, но поставил непременным условием прекращение преследования англичан, испанской инквизицией и свободу английской торговли в испанских колониях. Оба эти условия были отвергнуты. Филипп IV снова остался один на один с Францией, которая не замедлила привлечь Кромвеля на свою сторону. Франция предоставила ему финансовую помощь и подбила на нападение на испанские колонии в Америке и на испанский торговый флот. В 1655 г. англичане напали на несколько прибрежных пунктов в Андалусии. В 1656 г. они захватили группу испанских кораблей, уничтожили несколько испанских судов у Тенерифа (1657 г.) и овладели о. Ямайкой. Но крейсерская война, которую Испания повела против английского флота, нанесла британской торговле еще более значительный ущерб. Тогда Кромвель решил заключить с Францией наступательно — оборонительный союз.

Заключительная кампания (1657–1659 гг.) франко-испанской войны велась уже соединенными силами англичан и французов. Испания вновь потеряла крепости Мардик, Дюнкерк и Гравелин (1657–1658 гг.). Испанская армия под командованием принца Конде была разгромлена в Дюнской битве (1658 г.) и ряде других сражений. В Италии испанцы были разбиты объединенными силами Франции, Савойи и Модены.

Наконец, был заключен мир, которого, кроме Испании, очевидно, желала и регентша французского престола королева Анна (сестра Филиппа IV). То ли под ее давлением, то ли в порядке подготовки к осуществлению будущего плана включения Испании в состав французского королевства, Мазарини начал переговоры с вопроса о браке испанской инфанты Марии Терезы с французским королем Людовиком XIV. В результате трехмесячных переговоров между Мазарини и доном Луисом де Аро, происходивших на острове Файзамес (в Бидасоа), был подписан так называемый Пиренейский мир (1659 г.). Он предусматривал уступку Франции Сердани и Руссильона, или, иначе говоря, признание Пиренеев южной границей Франции. Кроме того, к Франции отходили графства Артуа (за исключением двух пунктов), Люксембург и ряд важных крепостей во Фландрии (Гравелин, Эклгоз, Бурбуг и др.). Договор предусматривал также брак между Людовиком XIV и Марией Терезой с приданым в 500 тысяч золотых эскудо в обмен на отказ инфанты от прав на испанский престол, а также прощение принца Конде. Матримониальные связи, положившие в 1615 г. конец войне с Францией, не дали Испании никаких политических выгод. Брак же 1659 г. имел в дальнейшем серьезнейшие последствия.

Причины восстания в Каталонии. Восстание большей части Каталонии против Филиппа IV теснейшим образом связано с теми войнами, о которых только что шла речь. С давних пор среди многих каталонцев существовало недовольство централизаторскими тенденциями испанских монархов, которые, начиная с Хуана II (еще до объединения с Кастилией), стремились навязать свои абсолютистские идеалы в ущерб местным привилегиям и традициям, унаследованным от прошлого. Частое, иногда и неизбежное для королей, невыполнение обязательств созывать кортесы и лично в них участвовать; стремление увеличить или распространить на Каталонию налоги, существовавшие в Кастилии; серьезные нарушения местной юрисдикции, выразившиеся, в частности, в создании инквизиции в Барселоне и ряде других пунктов; — все это питало недовольство тех, кто, невзирая на значительный упадок гражданского самосознания, оставался приверженцем исконных установлений и не желал поступаться автономией в политических и административных вопросах.

Оставляя в стороне вопросы налогов, к которым все население было весьма чувствительно, каталонцы усматривали нарушение своих привилегий прежде всего в том, что на их территории находились иностранные войска (а под иностранцами подразумевались кастильцы, арагонцы и др.), и в том, что административные должности занимались некаталонцами. С этим связан отказ каталонцев от помощи в людях для ведения внешних войн. Каталонцы ограничивали свою помощь участием в обороне собственной страны; они также считали, что налоги, выплачиваемые Каталонией, не должны расходоваться на ведение внешних, войн. Война с Францией, которая, как мы видели, была вызвана не только Испанией, крайне обострила все эти вопросы.

В 1626 г. на заседание местных кортесов прибыл Филипп IV, безуспешно пытавшийся добиться финансовой помощи. В 1632 г. он вновь прибыл с той лее целью, по снова безрезультатно, несмотря на то, что Оливарес, вопреки всякой осторожности, на кортесах в Корунье и Сантьяго прибег к приемам Карла и обратился к депутатам с угрозами, чем только еще усилил всеобщее недовольство. Вместе с тем опасность французского вторжения в Каталонию вынудила испанское правительство перебросить туда войска из Кастилии и Италии, а также подтянуть к ее берегам военный флот. Наличие войск, рассматриваемых местным населением как иностранные, которые к тому же, по военным обычаям того времени, творили всякие злоупотребления, довело недовольство каталонцев до предела. В 1629 г. в Барселоне произошли кровавые столкновения между солдатами и местным населением. Но даже там, где недовольство не выливалось в такие резкие формы, обычное расквартирование солдат по частным домам вызывало сильнейшие протесты, так как одной из местных привилегий было то, что солдатам на постое предоставлялись только помещение, постель, мебель, печь, соль, уксус и услуги. За все остальное солдаты обязаны были платить. Но при большом скоплении войск и особенно при отсутствии денег это установление, естественно, не соблюдалось. В 1630 г. каталонские власти несколько раз выражали протест против нарушения своей древней привилегия. В 1632 г. протест был представлен самому королю.

В том же 1632 г. король снова покинул Барселону, оставив за себя кардинала-инфанта, военная политика которого вызвала новые трения. В такой обстановке из Мадрида пришел приказ об обложении города налогом — так называемой кинтой (1/5 дохода местного самоуправления). Против него восстали муниципальные советники и городские общины, причем одновременно с этим все более учащались жалобы сельского населения на поведение войск, разбросанных по всей стране. Испанское правительство пыталось пресечь своевольничание солдат, подобно тому как это делалось в Португалии. Сам граф-герцог, не колеблясь, наказывал командиров; например, он сам наказал маркиза де Торрекуза за то, что он избил одного крестьянина, когда тот неодобрительно отозвался о неаполитанцах.

Сложность обстановки усугублялась интригами Франции, стремившейся привлечь на свою сторону пограничное каталонское население и главным образом местное дворянство. Для этого французы использовали извечную борьбу между низшими сословиями и феодалами, светскими и духовными. С самого начала века эта борьба превратилась в настоящую гражданскую войну, охватившую значительную часть Каталонии; в стране появилось множество бандитов и всяких авантюристов. Однако чувство самосохранения взяло верх. Так, при вторжении в 1630 г. французских войск в Руссильон, захвативших город Сальсес, Каталония выставила свою милицию, которая совместно с кастильскими войсками пришла на помощь руссильонцам и отбила город у французов (6 января 1640 г.).

Вопрос о военных постоях продолжал волновать страну. В связи с нуждами войны участились приказы, обязывавшие принимать солдат на постой даже в том случае, если хозяева сами остаются без постели. «Перед лицом врага нечего разводить церемонии», — гласили эти приказы (март 1639 г.). В марте 1640 г. был издан приказ, обязывавший местных жителей содержать войска. Отсутствие денег привело к ряду новых мер, и, в частности, была сделана попытка взять под контроль все доходы местных общин. На заседании королевского совета Оливарес заявил (1640 г.), что настало время заставить каталонцев принять на себя соответствующую часть бремени всего испанского государства.

Наконец, был издан приказ о насильственном призыве каталонцев в испанскую армию, находившуюся в Италии. В нем говорилось, что пора покончить с «местными безделицами», то есть с исконными каталонскими привилегиями.

Все это явилось тем горючим материалом, который неизбежно должен был воспламенить общество и в особенности те слои барселонской администрации, именитых и образованных горожан, которые больше, чем кто — либо, дорожили своими привилегиями. Но факел восстания был зажжен крестьянами, не выдержавшими бесчинств наемных иностранных войск, отступавших в 1640 г. из Руссильона в глубь Каталонии.

Любопытно отметить, что недовольство крестьян было вызвано не столько присутствием иностранных солдат, сколько главным образом мотивами религиозными. Дело в том, что отступавшую разноплеменную армию (состоявшую из неаполитанцев, моденцев, ирландцев и др.) с обычной для наемников той эпохи распущенностью каталонцы рассматривали как скопище «еретиков и врагов церкви». Это отлично понимали и использовали организаторы восстания, распространявшие по всей стране листовки с призывом к восстанию.

Первыми восстали горцы Ампурдана в западной части провинции Херона, напавшие на королевские войска, которые, «разбитые и голодные», приближались к городу Херону. Полагают, что нападению на лагерь королевских войск, расположенный под стенами этой столицы, предшествовал сговор херонского и соседних с ним городских капитулов. Кроме того, совершенно доподлинно известно, что часовые на городских стенах получили ложные известия, будто бы королевские войска поджигают городские ворота (18 мая 1640 г.). В западной части провинции (Амор) и в ее южной части (Санта-Колома де Фарнес, Руидаренас, Палаутордера) участились столкновения между солдатами и крестьянами, причем и те, и другие допускали страшные зверства.

22 мая перед воротами Барселоны появилась хорошо вооруженная трехтысячная толпа крестьян со знаменем, на котором был изображен большой крест; из толпы раздавались крики: «Да здравствуют фуэрос! Да здравствуют фуэрос! Да здравствует церковь! Да здравствует король, смерть тирану-правителю!» От Барселоны крестьяне повернули на Ампурдан; восстание разрасталось. По дороге восставшие убивали офицеров, укрывавшихся в церквах, и преследовали королевские войска, которые на пути к Руссильону в свою очередь чинили зверские расправы в Калонхе, Палафрухелле, Рососе и других поселениях. 11 июня восставшие разграбили город Перпиньян.

Пять дней спустя, в церковный праздник (dia de corpus — праздник, тела господня) тела господня, в Барселоне повторились кровавые события, разыгравшиеся в других местах. Восставшие, главным образом крестьяне; с криками: «Да здравствует родная земля, смерть предателям!» — начали массовый грабеж с убийствами. Среди убитых был и вице-король граф Санта-Колома, который снискал всеобщую ненависть своей чрезвычайной жестокостью. Восстание послужило началом революции и гражданской войны между центральным правительством и каталонцами, которые в массе сочувственно относились, к восстанию.

Война за отделение. Сначала королевское правительство не прибегало к таким мерам, которые могли бы раскрыть план его дальнейших действий. Наоборот, была сделана попытка некоторыми уступками успокоить Каталонию. Вице-королем был назначен герцог Кордона, каталонец по происхождению, человек прямой и откровенный. Одновременно испанское правительство стремилось восстановить общественное спокойствие, а местные власти в свою очередь представили королю целый список претензий под названием «Католическое обращение к его милосерднейшему величеству Филиппу Великому» («Proclamation catolica a la Majeslad piadosa de Felipe el Grande»).

Но не все были согласны с умеренной политикой, направленной на разрешение конфликта мирными средствами. Среди сторонников короля была сильная тенденция примерно наказать восставших. С другой стороны, сами восставшие и сочувствовавшие им отнюдь не были склонны терять свои национальные привилегии, и потому они не только не стремились к соглашению, но, наоборот, решительно готовились к войне. Об этом красноречиво свидетельствуют секретные переговоры между повстанцами и Ришелье, начатые в середине марта, о которых стало известно в последних числах мая (за несколько дней до событий в Барселоне). Причем это не мешало городским советам и собранию представителей делать заверения в своей преданности Филиппу IV. Между прочим, известно, что Оливарес еще в начале своего возвышения писал в докладной записке (1621 г.), «что автономия Каталонии и других пиренейских государств должна быть уничтожена и что по всей стране следует ввести единые с Кастилией законы». Но даже если предположить, что мнение Оливареса и стало известно некоторым каталонцам до марта 1640 г., то и тогда все — таки испанское правительство не давало каталонцам никаких поводов для того, чтобы искать помощи у иностранной державы. В 1641 г. венецианский посол Контарини писал об этих событиях: «Фуэросы были ненавистны кастильским монархам, а фаворит (Оливарес) разражался бранью всякий раз, когда речь заходила о каталонцах». Возможно, что это и преувеличение, но, так или иначе, подобные выражения, подхваченные народной молвой, могли только еще больше разжечь недовольство и неприязнь каталонских патриотов.

Воинственные намерения обеих сторон вскоре стали совершенно очевидны. 15 августа переговоры восставших с Францией окончились подписанием временного соглашения. В то же время в Мадриде королевский совет окончательно склонился к войне. Для усмирения повстанцев была создана специальная армия. Против мнения совета выступил лишь герцог Оньяте, который предлагал вести осторожную политику, во избежание возможности включения Каталонии в состав французского королевства. В городе Тортоса (остававшемся верным королю) с сентября началась концентрация королевских войск. Между тем в Барселоне французский посол вел переговоры с местным собранием представителей (октябрь 1640 г.), в частности с его председателем Кларисом (типичным представителем сепаратистских настроений, господствовавших в Каталонии), о замене августовского временного соглашения постоянным. В результате переговоров было достигнуто предварительное соглашение о том, что Каталония становится независимой республикой под протекторатом Франции. Но затем, когда стало ясным, что Каталония не сможет выдержать всей тяжести войны с Филиппом IV, она признала суверенные права Людовика XIV, провозглашенного графом Барселонским. Договор от 16 декабря 1640 г. и манифест от 23 января 1641 г. юридически оформляли франко-каталонские отношения.

Королевские войска двинулись от Тортосы (7 декабря 1640 г.) по южной Каталонии, захватывая на своем пути населенные пункты. 23 декабря ими был взят город Таррагона. 25 декабря Кларис объявил всеобщую мобилизацию.

26 декабря войска Филиппа IV показались в виду Барселоны. Начался самый ожесточенный период войны.

Французские войска и флот поспешили на помощь барселонцам и установили блокаду Таррагоны. Первый штурм столицы и се крепости (битва при Монтхуиче, 26 января) был неудачен для королевских войск, им пришлось снова отступить к Таррагоне. Победа каталонцев почти совпала со смертью их вождя Клариса. Его сменил Хосе Маргарит, который в 1641 г. был с посольством в Париже, где просил французского короля усилить помощь. В 1642 г. французы осадили Перпиньян и Росас. 8 сентября Перпиньян вынужден был капитулировать. В Вильяфранке французам сдался крупный отряд кастильских войск, другой отряд был разгромлен под Леридой. Одновременно на море происходили многочисленные стычки, преимущественно перед Бадалоной. Смерть Ришелье, а затем Людовика XIII, а также отставка Оливареса (17 января 1643 г.) явились как бы предвестием поворота в ходе войны. К этому прибавилось то, что легко можно было предвидеть: как только французские войска вступили в Каталонию, со стороны чиновников французского короля и его солдат на местное население обрушились те же притеснения, что и со стороны вице-королей и войск Филиппа IV.

Кампания 1644 г. была очень благоприятной для королевской армии. Разбив французского маршала Ламота, испанцы овладели Леридой и крепостями Палау и Росас, которые были сданы гарнизоном. В 1645 г. победы, одержанные графом д'Аркуром, назначенным Людовиком XIV вице-королем Каталонии, вновь склонили успех на сторону Франции. Д'Аркур захватил Росас, Урхель, Балагур и другие пункты. Однако Лерида продолжала оставаться в руках испанцев. Кампании 1646 и 1647 гг. шли с переменным успехом (отметим лишь новое поражение под Леридой, нанесенное принцу Конде). В 1648 г. французы овладели Тортосой, но уже в следующем году испанцы получили перевес. Двигаясь по южной части Каталонии, они достигли Барселоны. Недовольство французами, вызванное их мародерством, усталость от войны и ряд других причин активизировали действия каталонских сторонников Филиппа IV. Их активность проявилась в многочисленных заговорах, в которых приняли участие высокопоставленные лица. Один из таких заговоров был составлен доньей Ипполитой де Арагон, баронессой де Альби, которая предлагала вырезать в Барселоне всех сторонников Франции, включая своего собственного мужа. Заговор был раскрыт, а баронесса выслана.

В 1651 г. королевская армия под командованием сына Филиппа дона Хуана Австрийского осадила Барселону, Восставшим, несмотря на новую французскую помощь, так и не удалось отбросить правительственные войска от стен города. Невероятная жестокость французов, проявленная в ряде случаев, а также их стремление к почетному и выгодному для них миру (что проглядывало с несомненностью во многих их действиях) не могли не вызвать недовольства и подозрений со стороны каталонцев. Вместе с тем примирительная позиция кастильского правительства, обещавшего уважать каталонские вольности и привилегии, также во многом способствовала быстрому окончанию войны.

Пожар складов барселонских повстанцев в Сан-Фелиу де Гишольс, вызванный солдатами Хуана Австрийского, нанес новый тяжелый удар осажденным. Кроме того, французы, как по отмеченным причинам, так и из-за затруднений, созданных фрондой, заметно ослабили свою помощь восставшим. Королевские силы последовательно овладели пунктами Матаро, Канет, Калелья и Бланьес (сентябрь 1652 г.). Вслед за ними сдались Сан Фелиу де Гишольс и Паламос. Генеральная депутация[63], находившаяся в Манресе, признала Филиппа IV. В Барселоне взяли верх сторонники мира. Ярые противники Филиппа, во главе с Маргаритом, бежали во Францию. 11 октября 1652 г. Барселона капитулировала.

3 января 1653 г. Филипп IV подтвердил с некоторыми оговорками все каталонские фуэросы, а 8 февраля приказал собрать все «записи, бумаги и акты, относящиеся к периоду переустройства этого принципата в той форме, какую наш сеньор король дон Хуан II ему придал в 1472 г.», а также все наиболее значительные документы о наградах, милостях или привилегиях, полученных от французского короля «как отдельными лицами, так и общинами». Этот приказ был обнародован в Барселоне 29 марта.

Сдача столицы и подчинение всей территории Каталонии по сю сторону Пиренеев, однако, не означали конца военных действий. Их продолжали, во-первых, французы, а во-вторых, бежавшие каталонцы, которые совместно с войсками Людовика XIV и партизанами несколько раз делали набеги на Херону и даже два раза появлялись под стенами Барселоны. Но ни эти их действия, ни взятие ими Кастельо де Ампуриас (1653 г.), Пуигсерды, Сео де Урхеля, Берги (1654 г.), Остальриха (1655 г.) и других городов не могли уже существенно изменить положение. Вместе с королевскими войсками против французов и сепаратистов дрались теперь и каталонские части. Пиренейский мир положил конец этой борьбе.

Восстание в Португалии. Политика, проводившаяся в Португалии Филиппом И, неукоснительно продолжалась и в царствование его сына, и в первые годы правления Филиппа IV. Иностранцам не разрешалось занимать государственные должности; состав старого португальского двора не менялся; португальские военные и морские силы, а также португальские финансы не использовались для чисто испанских предприятий; испанцы не вмешивались в дела португальских колоний; не предпринималось никаких шагов к лишению прав членов Брагансского дома, несмотря на то, что, как известно, герцогиня Каталина была соперницей Кастильского короля и ее популярность в стране могла стать серьезной угрозой для него. Мало этого, Филипп II уничтожил таможенные барьеры на кастильской границе, улучшил администрацию, провел крупные работы по улучшению судоходства по реке Тахо, уменьшил безработицу и укрепил национальное законодательство. Аннексия не слишком задевала Португалию и внешне проявлялась только в наличии общего с Испанией монарха и представлявшего его вице-короля, в содержании некоторого количества испанских войск и в обложении не слишком обременительными налогами. Знать (подкупленная еще до аннексии различными уступками и окончательно задобренная на кортесах в Томаре, где она проявила себя весьма падкой на подачки) и буржуазия были решительными сторонниками унии с Испанией и нимало не думали о борьбе за независимость.

Иначе обстояло дело с духовенством и служителями духовных орденов, в первую очередь иезуитами. Они были, без всякого сомнения, противниками той политической ситуации, которая сложилась в результате победы Филиппа II. Их оппозиционность отчетливо проявилась в правление Филиппа III. Поводом послужило намерение герцога Лермы отменить ограничительные законы против португальских евреев и даже предоставить им равные права с христианами. Это совпало с некоторым увеличением налогов, чем воспользовались иезуиты, чтобы возбудить страну и внести разлад в ее управление.

Оливарес с самого начала своей деятельности заинтересовался португальской проблемой. В докладной записке, представленной королю, о которой мы уже говорили в связи с каталонскими делами, Оливарес отмечал некоторые неблагоприятные обстоятельства. По его мнению, таковыми являлись: почти постоянное отсутствие короля; дезорганизация финансовой системы; продажность чиновников; недостаточное уважение к королевским, приказам; недоверие к «новым христианам», то есть обращенным евреям. Он предлагал устранить вышеперечисленные недостатки, а также провести постепенную взаимную ассимиляцию кастильцев и португальцев. Таким образом, Оливарес предполагал не только участить наезды короля в Португалию, упорядочить финансовую систему и т. д., но и занять португальцев на кастильской службе (в частности, в посольствах, вицекоролевствах, допустить их к королевскому двору, предоставить им места в советах), а взамен назначать кастильцев на должности в Португалию. Так Оливарес полагал возможным провести ассимиляцию подданных одного короля, «которые почитают друг друга иноземцами».

Этот совет Оливареса рассматривался как стремление ограничить автономию Португалии или по крайней мере сделать унию с Кастилией еще более прочной и тесной. План в Португалии вызвал сильное беспокойство, которым воспользовались сторонники восстания. Недовольство было вызвано также и тем, что герцог Лерма вновь стал покровительствовать евреям. Он снял некоторые ограничения, в частности, разрешил им продажу их имущества в случае эмиграции (1629 г.). Несмотря на то, что евреям все же не были предоставлены равные права с христианами, достаточно было и этой небольшой уступки, чтобы вызвать среди народа и духовенства некоторые волнения. Скоро ко всем этим причинам прибавилась еще одна, всегда действующая на сознание народных масс самым радикальным образом, — увеличение налогов. Кровопролитные войны, которые приходилось вести Испании (часто по вине своих собственных правителей), требовали все новых и новых жертв. Не избежали этих жертв и португальцы.

В 1635 г., с вступлением в вице-королевскую должность герцогини Мантуанской, в Португалии были введены дополнительные налоги, возбудившие недовольство по всей стране. Чтобы спасти положение, Оливарес не нашел ничего лучшего, как заменить все существовавшие до того времени налоги одним-единственным, но зато превышавшим все предыдущие вместе взятые. Этот довольно необычный способ «врачевания» был расценен большинством не просто как неуклюжая маскировка испанской политики в Португалии, но как заранее обдуманная провокация, рассчитанная на то, чтобы возбудить восстание, а затем воспользоваться им для осуществления замыслов графа-герцога об установлении более полного единства.

Мы уже говорили, что наиболее активным противником Испании было португальское духовенство. Уступка римским папой части (впрочем, очень небольшой) церковных доходов в пользу испанской короны еще больше усилила недовольство местного духовенства, которое всячески возбуждало португальское население. В 1637 г. в Эворе вспыхнуло первое возмущение против испанцев, в короткий срок перекинувшееся на всю Португалию, хотя ни дворянство, ни горожане, ни герцог Брагансский его не поддерживали. Ни одна из этих социальных групп не была серьезно заинтересована в восстании, несмотря на то, что местная знать не раз выражала свое неудовольствие по поводу раздачи земельных владений испанцам. Но знать, как и горожане, возлагала больше надежд на свои петиции королю, чем на восстание. Этим объясняется та легкость, с какой было подавлено первое восстание. Однако причины, его породившие, не только не исчезли, но, наоборот, были усилены еще рядом новых. Налоги росли. В Португалии рекрутировались солдаты для ведения войны во Фландрии.

Оливарес, не доверяя герцогу Брагансскому (несмотря на полную пассивность последнего), решил удалить его из Португалии, назначив вице-королем Милана. Но ввиду отказа герцога Оливаресу пришлось изменить, свои планы и назначить его командующим военными силами в Португалии.

Герцог получил задание отремонтировать все имевшиеся на португальской территории крепости. Для этого ему были посланы деньги из Испании. На лояльность герцога можно было бы смело рассчитывать, но его жена (испанка по происхождению, сестра герцога Медина-Сидонии) была женщиной весьма честолюбивой. Зная недовольство португальского населения, она всячески его разжигала. События в Каталонии создавали ситуацию, вполне подходящую для восстания. 24 августа 1640 г. был получен приказ, обязывавший герцога и португальское дворянство присоединиться к королевской армии. Это послужило очень удобным поводом. Дворянство отказалось исполнить королевский приказ, и 1 декабря вспыхнуло восстание. Регентшу арестовали, ее министр Васконсельос был убит. Восстание быстро охватило страну. Повстанцы захватили ряд крепостей, а также корабли, стоявшие на якоре в Лиссабоне. Герцог был провозглашен королем под именем Жуана IV. Манифест, опубликованный спустя некоторое время (1641 г.), оправдывал восстание ссылками на уже частично изложенные причины, но главным образом на то, что объединение Кастилии и Португалии привело последнюю к утрате ее международных позиций и к большим колониальным потерям.

При сложившихся в те годы обстоятельствах испанскому королю очень трудно было справиться с движением в Португалии. Война с Каталонией и Францией поглощала лучшие испанские силы, а полное истощение испанских финансов лишало правительство какой бы то ни было возможности вести эффективную борьбу, но испанские власти не всегда делали даже то, что по существу целиком зависело от них самих. Так, например, командующий королевскими войсками Андалусии герцог Медина-Сидонии сильно затягивал выполнение приказа о выступлении против Португалии во главе армии и флота, собранных в Кадисе и предназначенных к отправке в Бразилию для охраны американских колоний. Поведение герцога может быть объяснено его родственными связями с новой португальской королевой или тем, что уже тогда он имел определенные намерения, которые в скором времени обнаружились. Так или иначе, но герцог под всякими предлогами тянул с выполнением приказа до тех пор, пока восстание не развернулось в полной мере.

Новый португальский король поспешил заручиться союзами с Францией (1 июня 1641 г.), Голландией (12 июня) и несколько позже с Англией (январь 1642 г.). Первые две державы немедленно прислали в распоряжение Португалии свои военно-морские силы. Объединенная голландско-португальская эскадра начала военные действия на море против испанского флота. Первая встреча закончилась без каких-либо серьезных результатов для обеих сторон. Но во второй битве испанский флот разгромил эту объединенную эскадру.

На суше военные действия велись с обеих сторон чрезвычайно вяло, но тем не менее в 1644 г. португальцы выиграли сражение при Монтижо. Вестфальский мир 1648 г. сократил количество союзников Португалии. Несмотря на увеличение армии за счет наемников, набранных в Ирландии, Германии и Италии, сторонники Жуана IV потерпели ряд поражений. Войска Филиппа IV овладели Оливенсой и могли бы продвинуться еще дальше, если бы не непонятная медлительность испанских генералов. Пиренейский мир лишил Португалию открытой французской помощи, хотя Мазарини продолжал помогать ей тайно.

Жуан IV, заключивший в 1654 г. договор с Кромвелем, перезаключил его в 1661 г. с Карлом II. По этому договору Португалия за большие уступки получала полную поддержку со стороны Англии. В год заключения Пиренейского мира португальцы нанесли у Элваша поражение испанским войскам дона Луиса де Аро. В 1661 г. во главе испанских войск был поставлен дон Хуан Австрийский, который повел энергичное наступление, занял Алемтежу и захватил (1663 г.) Эвору и Алкасер де Сал. Однако в том же году — как всегда, из-за полного безденежья он был вынужден сократить свои широкие наступательные действия, тем более, что под Амежалем он был разбит французским маршалом Шомбергом. Воспользовавшись этим, португальцы под командованием способного военачальника графа Кастельмельор не только выиграли несколько сражений, но и освободили Алемтежу и вступили в Эстремадуру.

Победа под Вильявисьоса (1665 г.), одержанная над армией преемника Хуана Австрийского — графа Карасены, окончательно обеспечила независимость Португалии и положила конец войне. В том же году умер Филипп IV. Его наследник в течение некоторого времени вел войну, и даже не без успеха, несмотря на помощь португальцам со стороны Франции. Наконец, 13 февраля 1668 г. испанский король при посредничестве Англии признал фактическое положение дел специальным мирным договором, по которому португальскому королевству возвращались все его старые колонии (за исключением тех, которые были захвачены голландцами, и тех, которые захватили союзники Португалии, воспользовавшись затруднениями последней). Испания получила от Португалии только одну крепость — Сеуту.

Восстания в Италии и Испании. Как и следовало ожидать, восстания в Каталонии и Португалии были не единичными. Причины их коренились в пагубной политике испанских вице-королей в соединении с интригами врагов испанской монархии, не говоря уже о том, что военные неудачи Филиппа IV создавали для них очень благоприятные возможности. В Италии первой восстала Сицилия. Несмотря на то, что как раз в это время в Каталонии полыхало пламя гражданской войны, а в Португалии война начиналась, испанцам очень быстро удалось подавить (1646–1647 гг.) восстание в Сицилии, и оно не вызвало сколько-нибудь серьезных последствий.

Гораздо опаснее было восстание в Неаполе. Поводом к нему послужило возмущение на базаре, вызванное новым налогом на продажу фруктов (апрель 1647 г.). Более глубокой причиной являлась всеобщая ненависть к вице-королю герцогу Аркосу. Вместе с небольшими отрядами испанских войск герцогу пришлось укрыться в замке. Возмущение росло. К восставшим стали примыкать крестьяне. Город был захвачен повстанцами. Во главе восставших стоял рыбак Масапьелло (Томасо Аньелло). Узнав о восстании, французское правительство немедленно отправило в Неаполь свои военные корабли, чтобы оказать поддержку повстанцам, а также с целью уничтожить испанские суда, которые могли оказаться в неаполитанском порту. Но этого сделать не удалось.

В течение трех месяцев повстанцы чувствовали себя полными хозяевами города, пока, наконец, не прибыл с сильным флотом дон Хуан Австрийский. Его эскадра обстреляла город с моря, а солдаты штурмовали баррикады. Но эти меры привели лишь к усилению восстания и к провозглашению Неаполя независимой республикой. Восставшие обратились за покровительством к Франции, которая, как мы видели, ничего другого и не желала. 14 ноября для руководства восстанием прибыл герцог Гиз. В декабре в Неаполь прибыла сильная французская эскадра, но положение не изменилось сколько-нибудь существенно, так как все усилия парализовались ссорами между вождями восстания — Гизом и адмиралом, командовавшим эскадрой. Испанский флот успешно атаковал французские морские суда, которые вынуждены были вернуться во Францию, так и не оказав восставшим какой-либо помощи.

Положение в Неаполе нисколько не улучшилось даже после того, как дон Хуан Австрийский взял все управление в свои руки, отослав герцога Аркоса в Испанию. Все же ему удалось привлечь на свою сторону некоторую часть местной буржуазии. В марте 1648 г. в Неаполь прибыл вместе с подкреплениями новый вице-король — герцог де Оньяте. Его войскам удалось занять траншеи, окружавшие город. К этому времени восстание распространилось на все неаполитанские владения. Поэтому, даже после сдачи столицы, война не прекратилась, но французы вяло поддерживали повстанцев, герцог Гиз попал в плен, а испанцы захватили вскоре те пункты, в которых еще оставались восставшие. Попытки французского флота в июне и в августе 1648 г. поднять боевой дух повстанцев успеха не имели.

На самом Пиренейском полуострове росли сепаратистские настроения, вызванные в некоторой степени примерами Каталонии и Португалии. Основой недовольства служила политика притеснений, проводившаяся в стране уже длительное время, а также всевозможные злоупотребления администрации в области налогов. Дело дошло до того, что в самой столице стали появляться пасквили и сатиры.

В Арагоне, где недовольство было весьма сильным, восстания не произошло, хотя его можно было опасаться, как раз в тот момент, когда в связи с войной в Каталонии испанский король прибыл в Сарагосу. В Арагоне имел место заговор, возглавленный доном Карлосом де Падилья, офицером королевской армии. Падилья намеревался, подняв мятеж, объявить королем Арагона герцога де Ихар, силой выдать замуж инфанту Марию Терезу за сына герцога Брагансского и убить Филиппа IV. Такая программа была скорее фантастичной, чем действительно опасной. Заговорщики не обладали достаточными средствами, были очень малочисленны, а некоторые из главных заговорщиков, вроде самого герцога Ихара, хотя и сочувствовали идее заговора, на деле почти не принимали в нём участия. Заговор раскрыли, Падилья и его ближайший сообщник, какой-то португалец, были приговорены к жестокому наказанию, а герцог — к пожизненному заключению.

В Андалусии и Бискайе дела обстояли значительно сложнее. Душой восстания в Андалусии были командующий королевскими войсками герцог Медина-Сидония (не только полный административный и военный глава Андалусии, но и крупнейший феодал) и маркиз де Айямонте. Герцог намеревался объявить себя королем независимой Андалусии и с этой целью организовал заговор, вернее принял план заговора, предложенный ему маркизом де Айямонте, дальнейшие намерения которого заключались, по-видимому, в том, чтобы независимо от герцога установить в Андалусии республику. Заговорщики рассчитывали на помощь Португалии, Франции и Голландии. В 1641 г. их заговор был раскрыт. Главных участников сурово наказали (после длительного разбора его дела маркиз был публично обезглавлен в 1648 г.). Герцогу была оставлена жизнь только благодаря энергичному заступничеству его дяди — графа-герцога Оливареса.

Заговору в Андалусии предшествовало восстание в Бискайе, носившее совершенно иной характер. Волнения начались из-за намерения центрального правительства установить в этой провинции соляную монополию, что не только противоречило древней привилегии бискайцев, но и обещанию, данному депутатами еще в то время, когда местному населению впервые пришлось нести военную службу в королевских войсках. Открыто недовольство выявилось впервые в сентябре 1631 г. на заседании хунты, собранной в Гернике. Группа крайних, обвиняя депутатов в том, что они не сумели проявить нужную энергию для защиты своих привилегий, перешла к угрозам и заявила, что будет правильней заменить их земледельцами горных районов. Серьезных последствий это заседание хунты не имело.

Вновь волнения вспыхнули только через год, вызванные установлением цен на соль. Провинциальное управление заявило протест и потребовало, чтобы все муниципалитеты, в свою очередь, также выступили с протестами. Власти Бильбао отказались присоединиться к протесту из страха навлечь на себя королевский гнев. Тогда взбунтовавшиеся жители этого города ворвались в городскую управу и угрожали смертью алькальду и рехидорам. Беспорядки продолжались в течение многих дней. Крайние преследовали именитых горожан, не считаясь с тем, что многие из них были испытанными патриотами, как, например, рехидор Эчаварри, автор специального меморандума, направленного королю в защиту бискайских фуэрос. Восстание стало принимать заметный социальный оттенок. Среди восставших все больше проявлялись ненависть к богатым и дух равенства. Но насилия, творимые ими, вскоре превратились в настоящие преступления, причем в таких масштабах, что местные власти стали искать срочного выхода из создавшегося положения.

В Бискайю были посланы королевский прокурор Лопе де Моралес (пожизненный коррехидор) и герцог де Сьюдад Реаль, специально для восстановления общественного спокойствия. Герцог был очень подходящим человеком по своему исключительному благоразумию, сочетавшемуся с необходимой энергией; он был хорошо встречен местным населением, но Моралеса встретили недоброжелательно, особенно вооруженные народные массы Бильбао и окрестных поселений. Тем не менее благодаря стараниям герцога Моралес прибыл в столицу, причем с протестом выступил только священник Армона, глава восстания.

Известие о прибытии нового коррехидора снова возбудило крайние элементы, которые в это время занимались отыскиванием фуэрос, давно вышедших из употребления или даже никогда и не бывших известными, рассчитывая на их восстановление. На угрозы герцога они отвечали, что «монарх не располагает ни силами, ни средствами для завоевания Бискайи, против которой ничего не смогут сделать самые сильные армии и флоты. Все враги Бискайи погибнут. Так было со всеми королями, которые выступали против нее». Кроме того, они дали понять герцогу, что в случае необходимости они обратятся за помощью к Франции, Англии и Фландрии. Герцог собрал общую хунту, которая была использована восставшими (подстрекаемыми духовенством) для выдвижения новых требований. Такое положение могло бы затянуться надолго, если бы из Мадрида не пригрозили строгими мерами, испугавшими мирных бискайцев. Городской совет Бильбао поспешил заверить короля в своей преданности и просил его наказать главных виновников восстания. Король приказал собрать специальную хунту для изучения сложившейся обстановки.

По просьбе хунты решено было в знак королевской милости отменить соляную монополию, восстановить прежнее управление провинцией и наказать главных виновников беспорядков. По решению хунты было объявлено прощение всем участникам восстания, за исключением 10 бискайцев (в их числе священника Армона, портного Чартра и др.) и тех иностранцев, которые приняли участие в беспорядках. Среди прощенных оказались даже те, кто грозился убить герцога. Шестерых вожаков восстания, ранее арестованных, казнили немедленно. Порядок был восстановлен в короткий срок.

Наряду с этими социальными и политическими событиями имел место также заговор на жизнь короля. Маркиз Эличе (сын Луиса де Аро) решил убить короля по личным мотивам. Покушение окончилось неудачей.

Борьба за колонии. Мы уже говорили о том, что голландцы потерпели неудачу в своих попытках утвердиться на американском континенте и что в Азии и в Океании они достигли больших результатов. Но неудачи не остановили голландцев. В первые годы царствования Филиппа IV они предприняли еще ряд экспедиций и, в частности, пытались овладеть соляными копями в Арайе, откуда были выбиты испанцами в 1622–1623 гг. В 1624 г. голландский адмирал Эрмит совершил безуспешное нападение на Кальяо. В том же году голландцы основали Вест-Индскую компанию, целью которой было утвердиться в Бразилии и подорвать испанскую торговлю в Южной Америке. Крупной голландской эскадре действительно удалось захватить порт Сан-Сальвадор, который они укрепили. Другие экспедиции стремились расширить голландские колонии в Бразилии и отобрать у португальцев их африканские владения. Но голландская колония в Сан-Сальвадоре просуществовала недолго. В 1625 г. она была разрушена специально посланной туда испанской эскадрой. Это поражение заставило голландцев отказаться от идеи превращения Бразилии в колонию. Несколько попыток голландцев овладеть Пуэрто-Рико и другими пунктами (1625–1626 гг.) также ни к чему не привели. Только в Матансасе им удалось перехватить один из караванов, груженных серебром. Все эти неудачи толкали голландцев на путь контрабанды и захвата судов.

Не сумев провести операции крупного масштаба, голландцы начали захватывать мелкие или плохо защищенные острова Антильской группы. Англичане и французы занялись тем же. Уже через несколько лет эти три державы (Англия, Франция, Голландия) оказались владельцами таких островов, как Фонсека, Табаго, Кюрасао, Барбада, Сан-Андрес, Сан-Кристобаль, Антигуа, Сан-Бартоломе, Сам-Мартин, Санта-Крус и многие другие. Все эти острова превращались в опорные пункты для действий против испанской торговли. Совершенно бесполезно было отбивать эти мелкие острова, так как у Испании нехватало сил держать там постоянные гарнизоны, и враги через некоторое время вновь туда возвращались. В 1630 г. голландцы захватили Пернамбуко и другие бразильские порты, превратив их в свои базы для операций против Антильских островов и испанского флота. В 1643 г. они захватили колонию Вальдивия (Чили), но уже в 1644 г. вынуждены были ее оставить.

Для обороны всех этих районов испанцы создали специальную эскадру (так называемую эскадру Барловенто), которая в течение нескольких лет держала в страхе морских хищников. Но в дальнейшем ее стали использовать для других заданий, что дало возможность голландцам, англичанам и французам распространить свое господство на всю группу Малых Антильских островов от устья Ориноко до Пуэрто-Рико. Голландцами были захвачены земли, расположенные в устье Ориноко (по которой они поднялись вверх по течению), а также земли в северной Мексике.

Все эти захваты в большинстве случаев совершались скорее с целью создания пиратских гнезд, чем с целью приобретения колоний. В рассматриваемый период появилось огромное количество флибустьеров — авантюристов, занимавшихся морским разбоем, которые начали появляться еще во времена Филиппа III. Различные экспедиции, направленные против них, по большей части удачные, не изменяли положения. Испанские колонии продолжали подвергаться нападениям. В 1665 г. дела испанцев еще более усложнились в связи с экспедицией, посланной Кромвелем на Ямайку. Захватив этот остров, англичане превратили его в центр своих операций против испанского флота и испанских портов в Америке.

В Азии и Океании положение было не лучше. Голландцы, хозяйничавшие на побережье Китая, Японии и на острове Тайвань, несколько раз нападали на Манилу, правда, безрезультатно. В 1626 г. испанцы в свою очередь захватили один порт на острове Тайвань, но уже в 1641 г. вынуждены были его оставить. В 1662 г. испанцы покинули Молуккские острова. В 1662 г. были оставлены также острова Холо и Минданао.

Борьба за колонии с внешними, главным образом европейскими, врагами осложнялась в ряде случаев военными и политическими событиями в самих колониях. В Мексике, где и раньше восставали рабы-негры, в 1624 г. против вице-короля было поднято крупное восстание, в котором приняло участие население столицы. Восстание явилось следствием ссор между вице-королем и местным архиепископом. В 1659 г. была предотвращена попытка поднять восстание, имевшее целью отделение Мексики от Испании. После казни вождя восстания Гильермо Ломбардо де Гусмана брожение прекратилось. В 1660 г. против испанцев восстали туземцы Техуантепека. Это вызвало большое беспокойство, но все было улажено мирным путем с помощью епископа Оахаки. В Чили война с арауканцами продолжалась до 1641 г. По условиям мирного договора народ этот признавался независимым и союзным Испании. Договор возобновлялся несколько раз, но тем не менее еще неоднократно происходили стычки, стоившие многих жертв.

На атлантическом побережье колонизации мешали нападения англичан (о чем мы уже говорили) и неожиданные нападения туземных племен, а также постоянная угроза районам, расположенным к северу от Ла-Платы, со стороны португальцев. Тем не менее испанцы предпринимали экспедиции во внутренние районы страны, а также морские экспедиции с целью открытия новых земель и отыскания удобных путей для колонизации. Два францисканских монаха и шестеро солдат в 1636 г. обследовали на лодке реку Мараньон почти по всему ее течению от провинции Кито до порта Курупа, собрав интересные сведения о туземном населении и его землях. Другая экспедиция поднялась по той же реке вплоть до Авилы (в Кихос, 1637–1638 гг.). Капитан Очагавия (1647 г. и сл.) обследовал равнины Касанаре и реку Апуре вплоть до ее слияния с Ориноко. В Центральной Америке экспедиции были совершены Мартином Лобо и Диего Руисом де Кампосом. Последний выяснял возможность пройти Панамский перешеек водным путем. В Тихом океане предпринималось несколько морских путешествий к островам Хуана Фернандеса и вдоль чилийского побережья. В северной части Тихого океана продолжались безрезультатные экспедиции к берегам Калифорнии. Вполне возможно, что делались попытки открыть морской путь между двумя океанами в северной части американского континента. В Парагвае и в области к западу от него были основаны иезуитские колонии.

Детские годы Карла II. Когда умер Филипп IV, его наследнику было всего 4 года. Он был хилым, болезненным ребенком, не подававшим надежд превратиться со временем в сильного человека, способного преодолеть трудности, неизбежные для испанского монарха в те тяжелые для страны годы.

В период детства нового короля регентшей была вдова Филиппа IV королева Мариана Австрийская. При ней находился совет, состоявший из архиепископа толедского, великого инквизитора, председателя королевского совета, вице-канцлера арагонского, маркиза Айтона и графа Пеньяранды. На должность инквизитора королева назначила немецкого иезуита Нитарда, который благодаря своему влиянию на королеву превратился в фактического руководителя испанской внутренней политики. Будучи иностранцем, Нитард, согласно испанским законам, не имел права принимать участие в работах совета. Таким образом, путь, которым он пользовался для проведения своей политики, а также постоянные столкновения с побочным сыном Филиппа IV Хуаном Хосе Австрийским приводили к бесчисленным дворцовым интригам, которые с легкой руки Филиппа III процветали при испанском дворе и были настоящим бичом для государства.

Дон Хуан пользовался большими симпатиями среди народа, причем многие считали его талантливым государственным деятелем. Он был настроен весьма враждебно по отношению к королеве, которую винил, наряду с Нитардом, в провале португальской кампании из-за того, что испанские войска не получали ни денег, ни подкреплений. Часть вины он перекладывал и на Нитарда. В знак протеста против влияния Нитарда дон Хуан покинул королевский двор. Вокруг него образовалась партия, состоявшая из его приверженцев, также недовольных поведением регентши. Борьба обострилась. Герцог Пастрана, друг дона Хуана, был удален от двора и приговорен к крупному денежному штрафу. Другой его друг, граф де Кастрильо, вынужден был оставить председательствование в совете, и, наконец, арагонский дворянин Хосе Мальяда был без всякого суда схвачен и казнен в тюрьме. Это последнее событие переполнило чашу терпения дона Хуана. Он сделал несколько энергичных заявлений, после которых ему было велено удалиться в свои владения в Коисуэгре. Однако этим дело не ограничилось. Под предлогом якобы имевшего место заговора были схвачены другие друзья дона Хуана, а затем отдан приказ и о его аресте. Но дон Хуан успел бежать в Каталонию, оставив письмо, полное обвинений против Нитарда.

В Барселоне инфант находился в абсолютной безопасности, так как общественное мнение каталонцев было почти единодушно настроено против Нитарда и регентши. Вскоре вокруг дона Хуана объединились все недовольные элементы Каталонии, Кастилии и других областей Пиренейского полуострова. Мятежный дух распространился на всю Испанию. Это отлично сумел использовать дон Хуан. Когда напуганная королева предприняла попытки достигнуть соглашения, дон Хуан потребовал удаления Нитарда. В подкрепление своих требований дон Хуан двинулся на Мадрид во главе небольшой армии. Армия с триумфом прошла через Каталонию и Арагон и появилась под стенами Мадрида. Дон Хуан смело мог рассчитывать на поддержку большей части мадридского населения. Королева вынуждена была уступить, убедившись, что даже кастильский совет настаивает на удалении иезуита. Этим закончился первый этап борьбы. Дон Хуан помирился с королевой, обещавшей провести некоторые реформы в управлении и администрации, но в совет войти отказался, ограничившись должностью вице-короля Арагона (1656 г.).

Однако регентша была не из тех людей, которые легко признают себя побежденными. Она сплотила вокруг себя своих сторонников, напуганных решительностью дона Хуана, и создала для предотвращения возможного восстания в Мадриде нечто вроде королевской гвардии, прозванной в народе чамбергос (прозвище было дано в связи с тем, что гвардейцы носили форму, очень схожую с формой французских войск маршала Шомберга). Королева нашла замену Нитарду в лице андалусского дворянина дона Фернандо де Валенсуэла, который вскоре превратился во всесильного министра. Общественное мнение было оскорблено этим неожиданным возвышением, догадываясь об его истинных причинах, позорящих королеву — вдову. Скандальность этой истории, расстройство управления страной и разбазаривание народных доходов вновь активизировали сторонников дона Хуана, который из Сарагосы плел всяческие интриги против королевы и Валенсуэлы.

Воспользовавшись наступающим совершеннолетием короля (6 ноября 1675 г.), дон Хуан подготовил государственный переворот, который должен был передать власть в его руки. Однако заговор был расстроен Марианой, и дон Хуан вынужден был вернуться в свое вице-королевство. Положение Валенсуэлы укрепилось, год спустя он был назначен первым министром. Интриги продолжались. Поведение нового фаворита увеличивало всеобщее недовольство, тем самым укреплялась партия Хуана Австрийского. Его силы были настолько значительны, что напуганный Валенсуэла покинул двор. Испанской знати удалось высвободить короля из-под влияния матери. Дон Хуан вернулся в Мадрид и стал во главе правительства. Регентша была выслана в Толедо, Валенсуэла арестован, лишен чинов и званий и выслан на Филиппинские острова, а гвардия чамбергос была распущена (1677 г.). Казалось, что в Испании наступил период некоторого государственного оздоровления. Испанское общество верило в дона Хуана, а многие далее считали его естественным наследником престола, в случае если король останется бездетным.

Политические планы Людовика XIV и две первые войны с Францией. Пиренейский мир не положил конца соперничеству между Францией и Австрийским домом — его немецкой и испанской ветвями. Французская политика по отношению к Испании выражалась в поддержке португальцев.

Франция совершенно не считалась при этом с обязательством придерживаться строжайшего нейтралитета, налагаемым мирным договором. Всякое ущемление могущества Австрийского дома укрепляло европейский престиж Бурбонов. А так как в то время наибольшее значение имели именно испанские Габсбурги как по размерам, так и по стратегическому положению их владений, то совершенно понятно, что Людовик XIV стремился в первую очередь подорвать могущество Испании.

Со смертью Филиппа IV политика французского правительства несколько изменилась. Ввиду слабого здоровья Карла II Людовик XIV, так же, как и австрийские Габсбурги, надеялся, что испанские владения будут разделены между возможными наследниками. Спустя некоторое время были предприняты реальные действия, имевшие серьезнейшие последствия. Первоначально казалось, что Людовик XIV не очень стремится к наследованию испанского престола, привлекаемый скорее возможностями отторжения некоторых испанских владений в пользу Франции. В этом духе им была составлена инструкция послу в Мадриде (декабрь 1669 г.); предусматривая близкую смерть Карла II, он указывал на возможность дружеского соглашения с императором, «который, находясь слишком далеко и не будучи особенно могущественным сам по себе, будет нуждаться во французской помощи, тем более, что немцы не пользуются любовью в Испании». В инструкции отмечалась нежелательность оказывать поддержку партии Хуана Австрийского, который рассматривался, тогда как вероятный наследник Карла II. Людовик XIV опасался, что новый монарх «как человек воинственный и смелый, возможно, попытается сохранить монархию в полной неприкосновенности, не соглашаясь ни на какие разделы».

Но еще до этого Людовик XIV предпринял некоторые шаги, показав, что для достижения своих целей он отнюдь не намеревался дожидаться смерти Карла II. Коренные политические интересы, вытекавшие из опыта вековой борьбы с Габсбургами, а также из постоянного стремления укреплять военное могущество Франции, заставляли Людовика XIV рассматривать испанскую Фландрию как наиболее заманчивый кусок. С отторжением Фландрии устранялся опасный плацдарм для нападения на Францию со стороны объединенных имперских и испанских войск. Кроме того, значительно отдалялась граница и обеспечивалась безопасность Парижа, который в предшествующие войны находился в зоне досягаемости противника.

Первые шаги Людовик XIV предпринял на дипломатической почве, заявив права своей супруги Марии Терезы на Фландрию. Их брачный договор предусматривал отказ инфанты от всех испанских владений в обмен за крупное денежное приданое. Но так как оно не было выплачено, то, по мнению французских представителей, отказ инфанты отпадал автоматически.

С другой стороны, говоря конкретно о Фландрии, французские представители указывали на то, что в Брабанте существует обычай, по которому права наследования получают дети от первого брака, а не от второго, а в данном случае, как известно, Мария Тереза являлась именно дочерью от первого брака, а Карл — от второго.

Испания отклонила французские требования, между прочим, основываясь на том, что брабантский обычай (известный под названием «права передачи») имел чисто гражданский характер и не распространялся на порядок престолонаследия.

В течение 18 месяцев французские дипломаты вели переговоры, добиваясь уступки испанских Нидерландов Людовику XIV, но так и не смогли изменить позицию испанского двора. Тогда французский король решился на войну, заручившись с помощью договоров, браков и других средств поддержкой Голландии, Англии, некоторых швейцарских кантонов и Португалии. В мае 1667 г. французские войска вторглись во Фландрию и без особых трудностей полностью оккупировали ее территорию. Но эта быстрая и легкая победа вызвала неудовольствие Голландии и Англии, которые опасались роста французского могущества. В январе 1668 г. Голландия, Англия и Швеция заключили тройственный союз, главной целью которого было принудить Людовика XIV к заключению мира с Испанией. Французский король ответил на этот союз молниеносным захватом Франш-Контэ (1668 г.), но вскоре он все же вынужден был склониться к переговорам.

Испания, хотя и разбитая и почти нищая, напрягла свои силы. В Средиземном море была сформирована крупная эскадра, а другая высадила испанские войска во Фландрии, хотя с ними и не было Хуана Австрийского, назначенного командующим не столько по военным соображениям, сколько из желания удалить его из Испании (1667 г.). Члены тройственного союза совместно с представителями Людовика XIV и Карла II пришли к соглашению, и 2 мая 1668 г. в Экс-ла-Шапеле был подписан мирный договор. По договору Франция получала Франш-Контэ (совершенно бесполезный испанцам в военном отношении) и ряд крепостей во Фландрии, дававших французам опорные пункты в самих испанских владениях. Несколько ранее Людовик XIV подписал с германским императором специальное соглашение (первое среди ряда подобных) на случай смерти Карла II. В 1669 г. он продолжал вести происки в том же направлении.

Мир в Экс-ла-Шапеле являлся скорее перемирием. Людовик XIV по-прежнему претендовал на испанские Нидерланды и даже на Голландию, которая интересовала его по многим политическим причинам, усиленным личным честолюбием. Прежде всего он постарался расстроить тройственный союз. Однако поссорить Голландию с Испанией ему не удалось. И тем не менее Испания не выступила против Франции, напавшей на Голландию в 1672 г. Французские войска решительными действиями добились крупных успехов. В их руках очутились все голландские земли, опоясывавшие с севера испанские Нидерланды. Голландцы, отвергнув чрезмерные требования французского короля, оказали яростное сопротивление и обратились за помощью к другим державам. 30 августа 1674 г. Голландия заключила союзный договор с Германской империей и Испанией. Еще до этого Голландии удалось оторвать Англию от Франции. Испанские и австрийские войска совместно с голландскими остановили победное продвижение французской армии. Тогда французы заняли Франш-Контэ и напали на каталонскую границу.

Испания была вновь вовлечена в войну, распылявшую ее силы и создававшую угрозу ее европейским и американским владениям, а также представлявшую опасность для самой метрополии. Франш-Контэ опять заняли французские войска, и, в то время как герцог де Вильяэрмоса сражался во Фландрии с французскими генералами Конде и Крэки, маршал Шомберг вступил в Каталонию, захватил Фигуэрас и осадил Херону (1675 г.), правда, безрезультатно. Каталонцы оказали упорное сопротивление, но оно не было в достаточной мере поддержано регулярными войсками, отозванными для подавления восстания в Сицилии (конечно, поддерживавшегося Францией).

Восстание началось в Мессине в июне 1674 г. против губернатора и небольшого испанского гарнизона. На острове не оказалось испанских войск, способных подавить восстание в самом начале. Когда необходимые войска были собраны в других местах и испанский флот установил блокаду Мессины, неожиданно в конце сентября сильная французская эскадра заставила испанцев снять осаду. Однако через некоторое время, воспользовавшись уходом французской эскадры и получив подкрепления, испанцы вновь осадили город, но опять безуспешно, так как в январе 1675 г. вернулся французский флот. Несколько морских боев, происшедших у берегов Сицилии, окончились для испанцев неудачно, несмотря на помощь голландской эскадры, которая прибыла в Средиземное море в 1677 г., но в том же году вынуждена была вернуться в свои порты.

Если на море испанцы придерживались чисто оборонительной тактики, то на суше им удалось достигнуть некоторых успехов, в частности сорвать нападение на Сиракузы и парализовать другие предприятия французов. Положение изменилось после того, как в марте 1678 г. (опасаясь нападения со стороны объединенных испанского, голландского и английского флотов) французы удалились, бросив мессинских повстанцев на произвол судьбы. В скором времени столица была взята и восстание ликвидировано. Наиболее видные участники восстания, не успевшие бежать с французами, были наказаны. Основное значение восстания в Сицилии заключалось в отвлечении испанских войск, столь необходимых во Фландрии и Каталонии.

В 1675 г. по инициативе Англии начались мирные переговоры. В Нимвеген съехались дипломаты всех воюющих сторон. Переговоры затягивались, и в 1676 г. военные действия возобновились. Война шла с переменным успехом. Договор между Англией и Голландией (16 января 1678 г.) предусматривал решительные действия против Франции в случае, если Людовик XIV не согласится на мир. Это обстоятельство заставило французского короля серьезно подумать о мирном соглашении. Переговоры в Нимвегене завершились, наконец, подписанием трех трактатов. По мирному трактату между Испанией и Францией (17 сентября 1678 г.) Франция получала Франш-Контэ, Артуа и ряд фламандских населенных пунктов в дополнение к полученным в 1668 г. Каталонская граница оставалась без изменений. Единственным приобретением Испании был Алусемас, захваченный испанцами в 1673 г.

Когда война была еще в самом разгаре, имело место дипломатическое вмешательство Испании в польские дела (1674 г.). Испанцы стремились провести в польские короли герцога Карла Лотарингского, противника Людовика XIV.

Правление дона Хуана Австрийского. Замена Валенсуэлы Хуаном Австрийским (1677 г.) не внесла существенных перемен в испанскую внутреннюю политику. Состояние войны не позволяло провести крупные и радикальные реформы. С другой стороны, на Хуана Австрийского без достаточных оснований возлагались столь большие надежды, что скорое разочарование было неизбежно. Сводный брат Карла II, по-видимому, не обладал большими талантами, но тем не менее беспристрастные свидетельства сходятся на признании за ним административных способностей, честности, интереса к государственным делам (это подтверждается, между прочим, и тем, что он работал по 13 часов в день) и других достоинств. Возможно, что из-за трудностей предшествующей борьбы и постоянного страха потерять расположение короля он привык интриговать и стал мстительным (эта черта очень верно передается на его портретах, написанных венецианскими мастерами). Возможно также, что обстоятельства той эпохи препятствовали осуществлению его самых лучших намерений. Несомненно, во всяком случае, что беспорядок и анархия небыли им устранены и что внутреннее разложение приводило к внешним неудачам, в частности к военным поражениям. Партия врагов Хуана Австрийского непрерывно росла. на него обрушивался град всяких сатир и памфлетов и составлялись заговоры, направленные к тому, чтобы лишить его доверия короля. Ему удалось расстроить эти заговоры, полностью изолировав своего брата от всех подозрительных элементов.

После заключения мира в Нимвегене, который, несмотря на его невыгодность для Испании, был встречен испанцами с энтузиазмом, дон Хуан стал подумывать о браке короля, убедившись, что предсказание о его скорой смерти не оправдывается. В этом вопросе в Испании образовались две партии: австрийская — во главе с бывшей регентшей, — стоявшая за кандидатуру дочери германского императора (в соответствии со старой традицией), имея в виду главным образом будущее наследство, и французская партия во главе с Хуаном Австрийским, стоявшая за брак с французской принцессой Марией Луизой Орлеанской. Надо сказать, что предыдущие французские браки нельзя было признать благоприятным прецедентом. Зная честолюбие Людовика XIV, многие не без основания считали, что проектируемый брак «превратит внешнего врага во врага внутреннего», который бывает опаснее всех. Победа дона Хуана была почти безусловной. Понимая это, сама королева-мать в последнюю минуту стала сторонницей брака с француженкой, втайне надеясь, что новая королева сумеет разрушить влияние Хуана Австрийского на короля. 31 августа 1679 г. в Фонтенбло король, представленный специальным уполномоченным, сочетался браком с Марией Луизой. Спустя несколько дней, 17 сентября, дон Хуан скончался от лихорадки. Отметим, что буквально накануне смерти он лишился доверия короля и непопулярность его достигла крайних пределов. Еще не успели похоронить Хуана Австрийского, как из монастыря в Толедо была вызвана регентша. Мариана Австрийская взяла в свои руки управление страной, и в Испании вновь началась борьба за влияние на короля: между старой королевой и Марией Луизой Орлеанской, которая 3 ноября прибыла в Испанию.

Новые войны с Францией. Рейсвикский мир и развал испанской монархии. Беспредельное честолюбие Людовика XIV делало мир 1678 г. очень непрочным. Основываясь на совершенно произвольном толковании одной фразы мирного договора, которая гласила, что вместе с городами, уступленными Франции, должны быть переданы зависимые от них местности («sus dependencias»), Людовик XIV захватил территории, которые не подлежали передаче Франции. Действия французов вызвали недовольство Испании, Германской империи и Швеции.

Желая обезопасить себя от нападения имперских войск, Людовик XIV занял в 1681 г. свободный город Страсбург под тем предлогом, что в последнюю войну он якобы нарушил нейтралитет. Кроме того, французы намеревались оккупировать графство Алост (во Фландрии), угрожали Люксембургу и захватили крепость Казале (на итальянской границе), очень удобный плацдарм для будущей операции. Возмущение в Испании и в других странах было огромным. По договору, заключенному в Гааге в 1681 г., Голландия и Швеция присоединились к союзу императора, некоторых немецких князей и Испании.

Война началась с захвата Людовиком XIV фламандских городов Куртре и Диксмюнде (ноябрь 1683 г.). Людовик XIV потребовал, чтобы этот захват был признан. Правда, эти города он предлагал заменить по выбору Люксембургом, частью Каталонии или частью Наварры с их лучшими крепостями. Испания отказалась. Тем временем французским дипломатам удалось расстроить коалицию. Испания вновь осталась один на один с Францией. Борьба завязалась одновременно в Наварре, Каталонии, Люксембурге и Италии, где французская эскадра неожиданно бомбардировала союзную Испании Геную. Этот акт французского правительства вызвал большое возмущение в Европе. Однако французам не удалось захватить Геную. Они были отброшены с большими потерями объединенными усилиями генуэзцев и испанцев. В Каталонии французы вынуждены были снять осаду Хероны (май 1684 г.), не выдержав ударов каталонских вооруженных крестьян, хотя несколько раньше французам удалось одержать победу в битве за переправу через реку Тер. В Люксембурге французы также одержали несколько побед над испанцами и валлонцами. В июне 1684 г. в Регенсбурге был подписан мирный договор, по которому Испания передавала Франции на 20 лет Люксембург и другие земли, захваченные французами за пределами Пиренейского полуострова. Таким образом, это было скорее перемирие, чем настоящий мир.

Испания нарушила его не по своей доброй воле. Она была снова вовлечена в войну беззастенчивыми нарушениями договора со стороны Людовика XIV, а также всем ходом европейской политики. Нужно с самого начала признать, что, несмотря на наличие Регенсбургского мирного договора, французский король не стеснялся нарушать испанские интересы как в Европе, так и в Америке, подвергая унижениям испанскую армию и испанскую дипломатию. Примерами могут служить: демонстративная морская блокада испанского порта Кадис в 1684 г. эскадрой де Турвиля с целью поддержать требования своего правительства об уплате 500 тысяч песо за контрабандные грузы, отобранные испанскими властями в Америке; неспровоцированное нападение на испанские галеоны[64] (июнь 1686 г.) французских военных кораблей; аналогичное нападение совершено в водах Аликанте на испанскую эскадру адмирала Паначино. Поводом для нападения был отказ испанцев первыми салютовать французскому флагу.

Политическая атмосфера в Европе сгустилась благодаря преследованиям Людовиком XIV гугенотов (отмена Нантского эдикта), его стремлениям установить свое влияние в Германии и, наконец, из-за грубых действий по отношению к папе (1685–1688 гг.). Это вызвало озлобление всех протестантских князей, ненависть императора и враждебность папского престола. Для противодействия французскому королю в 1686 г. Швеция, Австрия, имперские княжества и Испания создали так называемую Аугсбургскую лигу, к которой в 1688 г. присоединился папа Иннокентий XI. В том же году, несмотря на сопротивление Людовика XIV, Вильгельм Оранский был объявлен английским королем. Позиция Вильгельма Оранского, убежденного врага Людовика XIV, таким образом значительно усиливалась. Голландия и Англия вступили в союз, который дважды еще подтверждался и расширялся (Вена, 1689 и 1690 гг.).

Новая война началась в 1689 г. Испании пришлось сражаться во Фландрии, Каталонии, Средиземном море, Африке и Америке. Во Фландрии союзные войска были разгромлены при Флерюсе (июнь 1690 г.), несмотря на то, что испанцы оказали в этой битве героическое сопротивление. Крепость Шарлеруа была сдана после 27-дневной осады. В 1696–1697 гг. в руки французов попал еще ряд городов. В Каталонии французские войска герцога де Ноай были в 1689 г. разбиты народной милицией и регулярными испанскими войсками. Нетрадиционная вражда между местным населением и королевскими войсками ослабила сопротивление французам, которые в 1691 г. заняли Риполл и другие города, а в 1692 г. — город Урхель. В 1691 г. французы обстреляли испанскую эскадру в Барселоне, воспользовавшись начавшимся там в знак протеста против войны восстанием. В 1693 г. новые победы французов над партизанами и немецкими войсками, действовавшими в Каталонии, а также взятие городов Росас и Паламос значительно ухудшили положение Испании. В 1697 г. французам удалось после 52-дневной осады взять Барселону. Вспомогательная армия, посланная из Мадрида, была разбита.

В Средиземном море, где испанский флот действовал совместно с английским и голландским, дела французов были менее успешны. Они не раз терпели поражения от испанского и союзного флотов в небольших морских сражениях. Французские корабли создавали постоянную угрозу левантийскому побережью и Балеарским островам; однажды они подвергли бомбардировке Аликанте (1691 г.), а в 1693 г. — город Малагу. В 1694 г. французский флот вынужден был уйти от берегов Каталонии. В 1695 г. английская и голландская эскадры попытались вернуть Росас и Паламос, но из этого ничего не вышло. Англичане очень скоро отказали испанцам в поддержке, убедившись в полном развале их армии. Несколько мелких побед, одержанных испанскими моряками в 1695, 1696 и 1697 гг., не смогли сколько-нибудь существенно улучшить обстановку. Таким образом, падение Барселоны было совершенно неизбежным.

Нападения французов на испанские владения в Африке были безуспешными. Наибольший вред Испании принесло подстрекательство французами алжирцев и марокканцев.

Длительная тяжелая война истощила ресурсы всех воюющих сторон. Даже Людовик XIV, державший победу в руках, почти не имел средств на продолжение войны. Все стали серьезно помышлять о мире, который, наконец, был заключен (1697 г.) в Рейсвике (близ Гааги). Было подписано четыре трактата. Испания получила обратно крепости, захваченные французами в Каталонии, Люксембург и города Моне, Ат и Куртре во Фландрии. Причины этой удивительной мягкости Людовика XIV по отношению к разгромленной и слабой в военном и политическом отношении стране следует искать в тех планах касательно испанской монархии, которые разрабатывал в то время французский король. Вместо расчленения Испании (на что соглашался германский император) Людовик XIV вознамерился получить ее в наследство. Для этого ему и потребовалось примирение с испанцами и их союзниками, которые, как и первые, получили столь же неожиданные уступки.

Война с Алжиром и Марокко. Одновременно с борьбой против непрерывных нападений Людовика XIV Испании приходилось защищать свои берега, торговлю и африканские владения от пиратов и нападений соседей. Пираты участили свои налеты, высаживаясь на средиземноморское и атлантическое побережья Испании вплоть до реки Ароса (в Галисии). Кроме того, пираты караулили испанские корабли, идущие из Америки. Против них испанский флот вел никогда не прекращающуюся борьбу, но так и не смог окончательно устранить эту угрозу.

Африканские владения Испании полностью разделяли участь других колоний. Они испытывали те же затруднения в средствах, деньгах и людях. Учитывавший это бербер Сиди-Гайлан, некоторое время находившийся под покровительством испанцев, едва не захватил в мае 1666 г. испанский город и крепость Лараче. В 1667 и 1672 гг. вице-король Алжира нападал на Оран. Было совершено несколько безуспешных попыток атаковать Сеуту и Пеньон де лос Велес. Во время одной из экспедиций испанского галерного флота (1673 г.) был захвачен Алусемас — пиратская база, с которой совершались набеги на испанскую территорию. Новые нападения на Оран и Велес были также отбиты с помощью присланных подкреплений. В 1681 и 1688 гг. вновь возникала угроза Орану и Ла-Маморе. Оран был настолько близок к сдаче, что по этому поводу французский посол в Мадриде писал своему королю в октябре 1688 г.: «Здесь ничего неизвестно про Оран, и среди населения царит беспокойство; если испанцы потеряют эту и еще несколько подобных крепостей, то тогда маврам будет легче вторгнуться в Испанию, чем когда-либо ранее (например, в 711 г.). С южной стороны Испания совершенно оголена (Левант и Андалусия). Там очень мало населения, и никто не желает сражаться». Прибытие испанского флота спасло Оран и другие испанские крепости. Но Лараче уже невозможно было спасти. В 1689 г. он был захвачен марокканцами. Новые попытки овладеть Ораном (1693 г.) и Сеутой (1694 г.) также не имели успеха; от серьезной угрозы нападений на африканские владения Испания не могла избавиться и в дальнейшем.

Америка и Океания. В Америке наибольшую опасность по-прежнему представляли морские разбойники, пользовавшиеся поддержкой Франции, с которой Испания вела войну. Испанцы не располагали в колониях достаточными военными силами, так как основные силы были заняты войной на европейском континенте. Этим воспользовались флибустьеры, которые участили свои, сопровождавшиеся зверствами, набеги на испанские колонии. Нападения совершались главным образом с островов Ямайки и Сан Доминго.

В 1665, 1667 и последующих годах флибустьеры совершили несколько нападений на берега Кубы, в ходе которых было убито большое число колонистов и нанесены крупные материальные убытки. В 1666 г. нападению подверглась Центральная Америка. Ему предшествовал захват острова Санта-Каталина (Провиденс). Однако испанцам удалось вскоре вернуть его. Договор между Англией и Испанией, заключенный 18 июля 1670 г., казалось, должен был положить конец этим нападениям. Он был заключен после нескольких протестов, которые Испания сделала в связи с тем, что английские власти на острове Ямайка поддерживали флибустьеров. Договор предусматривал установление дружеских отношений между обеими странами, прекращение враждебной политики и захватов в американских колониях, а также признавал за Англией все те владения, которые она к тому времени сумела захватить. Но положение все же не изменилось. В том же 1670 г. один из наиболее отважных флибустьеров — Морган — совершил новое нападение на Центральную Америку, захватил остров Санта Каталина, а затем и город Панаму, который был им разграблен. За этим нападением последовал ряд других. Все это вынудило испанское правительство разрешить свободный захват судов. Крейсерство, введенное в 1674 г., произвело желаемый эффект, сильно стеснив действия пиратов и других авантюристов. Одновременно английское правительство, со своей стороны, решило принять меры к ликвидации морского разбоя.

Но это оказалось не так просто. Непосредственным результатом совместных англо-испанских действий было лишь то, что флибустьеры перебазировались с атлантического побережья на тихоокеанское (1679 г.).

Часть из них двинулась по суше через Панамский перешеек, часть — морским путем через Магелланов пролив. Усиленные новыми авантюристами, они совершили в 1683 и 1684 гг. многочисленные нападения на тихоокеанское побережье. В 1685 г. флибустьеры потерпели первое крупное поражение от королевской эскадры, а затем от специального флота, созданного для борьбы с морскими разбойниками. Флибустьеры были рассеяны (хотя полностью угроза и не была снята). В конце концов они (1688 г.) вернулись на свои исходные позиции в Атлантике.

Перемещение основных пиратских сил к берегам Тихого океана (1679 г.) не означало полного прекращения нападений на атлантическое побережье. В 1683 г. флибустьер Ван Горн внезапным ударом овладел испанской колонией Веракрус; в 1685 г. отряды флибустьеров высадились в Кампече, который в течение двух месяцев служил им базой для нападения на другие испанские колонии; в 1690 г. был разграблен Сантьяго (на острове Куба). Испанцы не остались в долгу и в отместку овладели колонией Гуарико (на острове Сан Доминго), разгромив находившихся там французов. В 1695 г. объединенные англо-испанские силы нанесли несколько новых крупных поражений французам, однако полностью овладеть островом не смогли.

Известие о событиях на острове Сан Доминго заставило Людовика XIV отправить на помощь французским колониям на Антильских островах две специальные эскадры, которые в сотрудничестве с флибустьерами должны были атаковать испанские владения и испанские корабли. Кроме того, французский король создал полуправительственную торговую компанию для подрыва испанской заокеанской торговли. В 1697 г. одна из этих эскадр захватила Картахену (в Америке). Город был полностью разграблен. То, что не смогли захватить с собой французы, вывезли затем флибустьеры, которые оставались в городе еще в течение некоторого времени. Англичане и испанцы преследовали французов и флибустьеров и вновь нанесли им большой ущерб на острове Сан Доминго. Если бы не Рейсвикский мир, то французы были бы изгнаны окончательно с этого острова.

Людовиком XIV было послано несколько эскадр также и в Тихий океан (1695 и 1698 гг.), на этот раз по инициативе королевской тихоокеанской компании (аналогичной Антильской компании). Но ни одна из этих экспедиций не была удачной. В том же году французы учредили свои первые колонии на берегах Миссисипи — в районе, позже получившем название Луизианы.

Торговая компания, созданная в Шотландии, организовала колонии в Дариенском заливе. Основанием для учреждения там колоний послужило то, что местное население не было формально подчинено Испании. Английское правительство оставалось в стороне, предоставив разрешение этого конфликта самой компании и испанцам. Испанцы сумели выбить шотландцев из занятых ими районов. Уверившись в полной несостоятельности своих надежд на то, что флибустьеры смогут поколебать испанское колониальное могущество в Америке, европейские государства решили, наконец, отделаться от них (тем более, что от флибустьеров сильно страдала и их собственная заморская торговля) и с этой целью объединили свои усилия. К концу XVII в. с флибустьерами было покончено.

По редкому стечению обстоятельств в Океании на протяжении всего этого периода царило относительное спокойствие. На Филиппинские острова также не было совершено ни одного нападения. В этот период испанскими экспедициями были открыты и захвачены группы Марианских, Каролинских и Палаосских островов и расширены испанские владения на Соломоновых островах.

В Америке, помимо нескольких разведывательных военных экспедиций с целью получения более точной информации о землях и островах Тихого океана, расположенных к югу от Чили и к северу от Мексики, было проведено несколько географических экспедиций с положительными результатами для дальнейшей колониальной экспансии. Среди них заслуживают внимания экспедиция адмирала Атоидо в Калифорнию (1683–1685 гг.) (не давшая, правда, непосредственных территориальных приобретений) и экспедиция иезуитов Сальватьерра и Кунта, или Кино (1697 г. и сл.), которым удалось основать несколько колоний с центром в Лорето (в заливе Сан Доминго).

В районах Ла-Платы в этот период возник вопрос о разграничении владений между Испанией и Португалией, приведший через некоторое время к серьезным последствиям. Португальский правитель Рио-де-Капейро создал на берегах этой реки колонию Сакраменто (1679–1680 гг.). Испанский правитель Парагвая счел это покушением на испанские колониальные владения и заявил протест. Не получив удовлетворения мирным путем, он атаковал португальцев и силой овладел их крепостью (август 1680 г.). Этот вопрос поступил на рассмотрение заинтересованных правительств. Трактатом от 7 мая 1681 г. решено было вернуть Португалии ее новую колонию, причем, на случай если бы уполномоченные не пришли к соглашению, в качестве арбитра был приглашен римский папа. Как и предполагалось, комиссия не смогла достигнуть договоренности, и некоторое время вопрос о разграничении испанских и португальских владений в Америке оставался открытым.

Вопрос об испанском наследстве. Людовик XIV возлагал большие надежды на брак испанского короля Карла II с французской принцессой Марией Луизой Орлеанской. Но новая королева не обладала теми качествами, благодаря которым она могла бы содействовать замыслам французского короля. Вместо того чтобы сблизиться с испанским двором, не нарушая хотя бы временно его нравов и обычаев, она с самого начала дала волю своему природному легкомыслию и оказывала явное предпочтение французам, прибывшим к испанскому двору вместе с ней или ранее проживавшим в Мадриде.

Положение усугублялось тем, что в течение нескольких лет не было никаких признаков появления на свет наследника. Все это вместе взятое подрывало надежды Людовика XIV. Кроме того, королева-мать, женщина осторожная, скрытная и решительная противница французского влияния, употребляла все усилия на то, чтобы склонить короля на сторону австрийской партии (в этом ей оказывал посильную помощь австрийский посол Мансфельд). Для достижения своей цели австрийская партия прибегала ко всевозможным ухищрениям и интригам. Любопытно, что была даже попытка симулировать заговор нескольких французов, якобы пытавшихся отравить короля. Используя его доверчивость, в нем возбудили подозрения против королевы. Эти подозрения разделялись широкими массами мадридского населения.

Отчаявшись вернуть прежнее расположение и доверие мужа, Мария Луиза обратилась к рассеянной и легкомысленной жизни. Людовик XIV тщетно пытался убедить Марию Луизу использовать свою близость к королю для оказания давления на него в целях передачи прав на испанское наследство (в случае бездетности) французским принцам. Преждевременная смерть Марии Луизы (ходили слухи об ее отравлении) в феврале 1689 г. положила конец проискам французов в этом направлении. Хозяином положения сделалась австрийская партия. Ее победа была закреплена новым браком Карла II с австрийской принцессой Марией Анной Нейбургской (1689 г.).

Однако необходимо отметить, что испанское общественное мнение было настроено в пользу французской ориентации и потому предпочитало видеть в качестве наследника кого-нибудь из французских принцев, да и Людовик XIV не отказался от своих замыслов даже после смерти Марии Луизы Орлеанской. В ход были пущены всевозможные интриги, которые в значительной мере облегчались полным безволием испанского монарха. Даже зная о происках обеих враждующих партий, король бессилен был помешать им. Австрийская партия получила мощную поддержку в лице новой испанской королевы, которая опиралась на духовника короля — Матильо. Кроме того, австрийская партия располагала полной поддержкой очень ловкой придворной дамы — графини де Берлипс. Всеобщая нищета и недовольство многочисленными неудачами испанского правительства как нельзя лучше использовались борющимися партиями в политических целях. В Испании не раз вспыхивали восстания, которые в одних случаях использовались, в других непосредственно вызывались то одной, то другой партией. В 1693 г. король разделил Испанию на три королевских наместничества, во главе которых были поставлены герцог де Монтальдо, коннетабль Кастильский и адмирал. Мера эта вызвала большое недовольство среди различных слоев испанского населения. Последовавшие за декретом новые обложения и строгие приказы о новых наборах в солдаты довели недовольство до крайних пределов. Участились случаи эмиграции.

Этим недовольством воспользовалась французская партия, которая сумела усилиться, несмотря на то что шедшая тогда война явно недолжна была способствовать ее успехам. С окончанием войны в 1697 г. вновь возник вопрос об испанском наследстве, так как король оставался бездетным, а по некоторым признакам болезнь прогрессировала и можно было ожидать его близкой кончины. Если не считать некоторых маловероятных претендентов, основными соперниками являлись Людовик XIV, рассчитывавший получить испанскую корону для своего внука — Филиппа Анжуйского, и император Леопольд I, который добивался ее для своего сына — эрцгерцога Карла. Согласно принципам наследственной монархии, ближайшим родственником Карла II являлся не Филипп, а именно его родной племянник эрцгерцог Карл (сын Маргариты, сестры Карла II). Филипп был лишь внуком другой сестры испанского короля — Марии Терезы (супруги Людовика XIV). Эрцгерцог Карл подкреплял свои притязания ссылками на то, что он является наследником Карла I по мужской линии, так как его мать происходит по прямой линии от Фердинанда I, брата этого последнего, который был внуком католических королей. Людовик XIV основывал свои притязания на том, что его супруга отказывалась от испанского престола лишь условно, но, поскольку условие не было выполнено, права ее сохранялись автоматически. Победа Людовика XIV в этом вопросе означала бы полную бесполезность тех войн, которые вели Аугсбургский и Венский союзы с целью предотвращения захвата части испанских владений французами. Кроме того, вступление Филиппа Анжуйского на испанский престол означало бы включение всех испанских владений в орбиту Бурбонского дома и, следовательно, нарушение европейского равновесия. Поэтому совершенно неудивительно, что Англия, опасавшаяся планов Людовика XIV, поспешила стать на сторону Австрии.

Французская партия была представлена в Мадриде кардиналом Портокарреро, пользовавшимся большим влиянием на Марианну Австрийскую, французским послом в Мадриде Аркуром, дипломатом больших способностей, и некоторыми представителями испанской знати. В 1696 г. умерла Мариана, и к управлению страной был вновь призван Оропеса, которому в 1691 г. была дана отставка по требованию бывшей регентши. Австрийская партия располагала такими силами, как сама испанская королева, ее ближайшее окружение, имперский посол Аррас и английский посол Стенхоп. Первоначально эта партия имела, несомненно, более сильное влияние на короля (хотя сама она и не пользовалась поддержкой испанского общественного мнения). Что касается короля, то он постоянно консультировался со своим советом и разными высокопоставленными лицами по поводу наследования испанского престола (несмотря на то, что лично он всегда склонялся на сторону эрцгерцога). Французской партии удалось заручиться поддержкой графа де Бенавенте, королевского камергера, который имел постоянный доступ к королю. С его помощью кардиналу Портокарреро удалось добиться тайного свидания с королем, первым следствием которого было удаление Матильи и замена его новым королевским духовником Фроиланом Диасом. Диасу удалось убедить короля в том, что королева замышляла покушение на его жизнь. Как и в случае с Марией Луизой Орлеанской, эта клевета имела успех.

Положение еще более усложнилось в связи с тем, что Оропеса стал поддерживать третьего претендента на испанский престол баварского принца Иосифа Леопольда, внука Маргариты (сестры Карла II). Испанские правоведы в своей основной массе склонялись на сторону именно этого кандидата. Тогда французский король решил прибегнуть к хитрости. Он предложил разделить испанскую монархию на три части: Испанию, Фландрию и американские колонии отдать принцу Баварскому; Неаполь, Сицилию и порты Тосканы и Гипускоа — Филиппу Анжуйскому; Милан — австрийскому эрцгерцогу. С этой целью он подписал секретный договор с Англией и Голландией. Подобный раздел Испании должен был, по словам Людовика XIV, обеспечить европейское равновесие. Предложение произвело как раз то действие, какого и желал Людовик, — в лагерь противников был внесен раздор.

Чтобы успокоить возмущенного короля, Оропеса поспешил заверить его, что наследником будет только принц Леопольд. Со своей стороны, германский император так решительно выразил свое недовольство, что окончательно восстановил против себя испанцев, которые и без того не симпатизировали австрийской партии. Вскоре (февраль 1699 г.) умер принц Леопольд (возможно, отравленный своими противниками). Таким образом, отпал наиболее вероятный кандидат на испанский престол, и Оропеса примкнул к австрийской партии. Но народное восстание, поднятое сторонниками Филиппа Анжуйского под флагом борьбы с невероятной дороговизной хлеба, заставило Карла II дать своему министру отставку. С отставкой Оропесы сторонники австрийского императора потеряли господствующее положение при испанском дворе и вынуждены были уступить место французской партии.

Лишь одна королева продолжала решительно действовать в пользу австрийского кандидата. Именно от нее исходит обвинение против Диаса (королевского духовника) и главного инквизитора Рокаберти (также принадлежавшего к французской партии) в попытках изгнать из короля дьяволов, которыми, как предполагалось, он был одержим. Обвинение королевы имело под собой реальную почву. Уже давно ходили слухи об одержимости короля. В 1698 г. Карл II лично спросил об этом Рокаберти, человека очень суеверного, который дал утвердительный ответ вопреки мнению некоторых советников инквизиции и епископа Овиедского, с которыми он консультировался. Не менее суеверный Диас всецело присоединился к мнению Рокаберти. Оба они начали лечить короля с помощью самых странных лекарств и средств, пользуясь помощью некоторых столь же суеверных, как они, монахов. В результате подобного лечения здоровье короля стало катастрофически ухудшаться, а религиозно-мистическое настроение его было доведено до крайнего обострения. Королева оповестила обо всем этом инквизицию и настояла на удалении Диаса (1700 г.). Рокаберти умер годом раньше.

Верховный трибунал инквизиции оправдал Диаса, однако королеве удалось добиться нового суда над ним с помощью вновь назначенного главного инквизитора. Процесс тянулся вплоть до 1705 г. и снова закончился оправданием. Народ, до которого доходили различные слухи, не был в состоянии по своей темноте объяснить эпилепсию и прогрессирующий идиотизм короля и потому считал его одержимым. Этот эпитет прочно укрепился за Карлом II и на последующие времена.

Смерть Карла II со дня на день казалась все более неизбежной и близкой. Новый план раздела испанских владений, разработанный в 1700 г. Англией, Францией и Голландией, встретил сопротивление императора и вызвал протест Карла II (хотя некоторые документы той эпохи свидетельствуют о том, что в Мадриде ходили слухи о согласии короля на раздел). Так или иначе, но с этого момента дело оставалось только за формальным завещанием испанского короля в пользу того или иного кандидата. Французская партия заручилась поддержкой папы, и кардинал Портокарреро продолжал осаждать короля уже буквально на смертном одре. Интриги обеих партий отравили последние дни несчастного короля, который пытался еще консультироваться со своими советниками, подсовывавшими ему ответы, заранее изготовленные французскими дипломатами. В конце концов Людовик XIV одержал полную победу. 3 октября Карл II назначил наследником всех испанских владений французского претендента. Декретом от 29 октября был создан регентский совет, на который возлагалось управление страной до прибытия Филиппа Анжуйского. В совет вошли королева, Портокарреро и другие представители испанской знати, придерживавшиеся французской ориентации. Три дня спустя, 1 ноября 1700 г., Карл II умер. С его смертью в Испании прекратилась Австрийская династия.


Социальный строй и внутренняя политика

Классы

Придворная знать и сеньории. Перемены, к которым стремились с политической целью католические короли, полностью осуществились во время царствования Австрийского дома. Дворянство (как в Кастилии, так и в других королевствах) постепенно покидало свои исконные земли и обосновывалось при дворе или поселялось в наиболее значительных городах. Часть дворян оставалась в своих замках и была обречена на постепенное оскудение и забвение.

Для того чтобы добиться успеха, необходимо было либо пользоваться расположением короля, либо получить какую-нибудь высокую и почетную должность. Придворная знать добивалась власти с помощью всевозможных интриг, выпрашивая королевские пожалования или важнейшие посты в аппарате управления государством. Социальные привилегии знати, как мы увидим, оставшиеся в силе, немало способствовали этому. Несмотря на возраставшее влияние законников-правоведов — людей, в большинстве вышедших из среднего сословия, — высшие должности по-прежнему раздавались преимущественно дворянам. Только они, наряду с представителями высшего духовенства, назначались на посты правителей, вице-королей, в королевский совет, а также и на высшие военные посты, ибо основным занятием знати по-прежнему оставалась «служба оружием».

Если говорить о сфере гражданского управления, то достаточно вспомнить, кто были правители Испании в царствование Карла I, кто входил в совет, образованный Филиппом II, кому поручил Карл II три королевских наместничества, созданные в 1693 г., и регентство до воцарения Филиппа Анжуйского, кто были правители Фландрии, вице-короли Италии и Америки и т. д. В области военной иерархический принцип подчинения, согласно которому высшие командные должности замещались только представителями знати, порой являлся причиной величайших ошибок и бедствий, как, например, в случае гибели Непобедимой Армады. Кроме того, как мы вскоре увидим, знать преобладала и в муниципальных советах, первоначальный плебейский состав которых претерпел значительные изменения.

В то же время дворянство стремилось приумножить свои доходы, добиваясь пожалований от короля за малейшие услуги. Во время борьбы с городами просьбы о пожалованиях подавались приверженцами короны в неимоверном количестве и в большинстве случаев не оправдывались заслугами, на которые ссылались просители. Подобные ходатайства стали обычным и частым явлением в XVI и XVII вв. Порой эта настойчивость оправдывалась экономическим упадком знати, который был вызван изменением материальной основы общества и ростом торгового сословия и круга лиц, связанных с ремеслом; по не всегда было так, ибо в руках знатнейших родов по-прежнему были сосредоточены огромные богатства; благодаря системе майората эти богатства сохранялись и умножались, а количество крупных землевладельцев уменьшалось; такое положение еще больше повышало доходы, связанные с участием в управлении, а вместе с тем обусловило расцвет фаворитизма и безудержного административного произвола. Достаточно вспомнить колоссальные богатства герцогского дома Осуна, владевшего собственной эскадрой в Средиземном море, блеск и пышность рода Лерма, дона Родриго Кальдерона, графа-герцога Оливареса, фаворитов Марианы Австрийской — и мы увидим, что если и велики были богатства среднего сословия, то высшее дворянство обладало состояниями поистине колоссальными.

После изгнания морисков стало известно, сколь велики были владения отдельных сеньоров, как, например, герцогов Гандиа, Македа, Лерма и т. д. Герцог Гандиа владел четырьмя поместьями и четырьмя городскими кварталами, населенными морисками; число жителей в этих владениях было свыше 60 000 человек, ежегодный доход герцога достигал 53 153 валенсианских ливров. Изгнание морисков, как увидим, нанесло тяжелый ущерб многим представителям знати, но для некоторых оказалось выгодным, например, для рода Лерма, получившего более 50 000 дукатов от продажи домов морисков.

Однако эти накопления лишь ухудшали положение тех представителей дворянства, которых система майората устраняла от пользования наследственными благами. Таким образом сформировалось сословие сегундонес (segundones) или псевдоблагородных (seudogénitos), представители которого лишены были средств к существованию и были вынуждены избирать военную или духовную карьеру, если хотели выбиться из нужды. С экономической точки зрения — а в известном смысле и с социальной, — сегундонес образуют сословие, низшее по отношению к дворянам, пользующимся правом майората, хотя многие сегундонес и достигли на служебном поприще высоких почестей и важных постов.

Дворяне пользовались привилегиями не только политического характера. Так же, как и встарь, они имели и многие другие льготы. Различные указы Карла I и его преемников подтверждают специальную привилегию, согласно которой благородного человека могли судить как преступника только особо на то уполномоченные суды или специально назначенные судьи коронной судебной палаты (alcaldes de Corte), причем ни те, ни другие не могли вынести обвинительный приговор без санкции королевского совета или короля. Для знатных людей существовала отдельная тюрьма, «не та, где содержались простолюдины»; их не должны были подвергать пыткам, хотя эта привилегия нарушалась неоднократно, что видно из постановлений кортесов 1544 и 1598 гг. и указа Филиппа II, опубликованного в 1604 г.; если дворянин привлекался к ответу в гражданском порядке, его нельзя было посадить в тюрьму за долги (если только долг не относился к королевской казне), а также не могли быть взяты в залог его дома, лошади, мулы и оружие. Кроме того, король, в случае его несовершеннолетия, сам назначал ему опекуна и защитника, если тот должен был предстать перед судом.

Гранды, их жены и дочери имели право на титул «сеньора», принадлежавший послам, графам, командорам военных орденов, виконтам, вице-королям, главнокомандующим и другим лицам, занимавшим высокие посты. Знать нередко присваивала себе не по праву как титулы, так и изображаемые на гербах эмблемы; это подтверждают указы Филиппа III и Филиппа II, в которых запрещалось всем (кроме кардиналов и архиепископа толедского) присваивать себе титул высокопреосвященного и высокопреподобного сеньора, а также запрещалось изображать короны на гербах всем, кто не является герцогом, маркизом или графом. Наибольшим ущербом для дворянства было ограничение права судебной власти сеньоров; исключением являлась арагонская знать, чьи чрезмерные права по-прежнему оставались в силе. В сеньориях Валенсии также продолжали действовать привилегии, данные Альфонсом IV.

В Кастилии те же причины, которые способствовали политическому и экономическому упадку дворянства, вместе с тем улучшили правовое положение плебейских слоев города и деревни, привели к значительному ограничению судебной власти дворян, как известно, одной из важнейших привилегий знати в средние века. Умалению роли дворянства способствовали также рост монархических настроений в стране, укрепление абсолютной власти королей и влияние правоведов, не допускавших ни малейшего ограничения власти суверена над подданными.

Говоря об экономических отношениях между сеньорами и вассалами, необходимо отметить, что старинные наделы в родовых поместьях, начиная с XVI в., превращаются в земли, обрабатываемые на правах аренды, а это само по себе предполагало умаление власти сеньора, превращавшегося в землевладельца с чисто гражданскими правами. Все же в XVII в. существовали еще (в Кастилии) три типа сеньорий, в которых дворяне сохранили остатки своей былой социальной мощи: сеньории, основанные на отношениях с вассалами, как с держателями земли; сеньории, основанные одновременно на этих же отношениях и на праве юрисдикции, и, наконец, сеньории, основанные только на праве юрисдикции. В первом случае сеньор считался собственником всех земель, входивших в его владения и не принадлежавших по праву вассалам или колонам, с которых он взимал определенную ренту. Во втором случае сеньоры не имели столь неограниченных прав на землю, поскольку пустоши рассматривались обычно как общинная собственность. В третьем случае сеньор не считался собственником земли, а получал от короля как привилегию административную власть и собирал подати и налоги, которые держатели королевских земель должны были уплачивать королю.

В силу своей власти (права юрисдикции) или поземельных отношений сеньоры продолжали требовать от вассалов выполнения всех феодальных повинностей, а именно: военной службы, дорожной пошлины, пошлины на товары и на торговые сделки, подношений по случаю рождения и вступления в брак их детей, похоронной пошлины (в некоторых местностях Галисии в XVII в.), на содержание лошадей, за движимое имущество, за стрижку овец и коз, за убой скота, за перевоз через реку, на содержание замка. Сеньор мог взимать подати, не превышавшие известной суммы, и мог даже завладеть имуществом вассала, если ему нужны были средства, чтобы выкупиться из плена или для других целей, служивших для его собственного спасения или спасения короля. В Арагоне подати и повинности были еще более многочисленны. Согласно одному из документов царствования Филиппа III, вассалы Рибагорсы платили военный налог и особо на содержание кавалерии, налог за собрания, налог на наследства, налог за убийство, десятину, налог на денежные сделки, за выпас скота, на снаряжение флота, за право аренды и множество других налогов. В акте от 29 января 1539 г. засвидетельствовано изъятие всего движимого и недвижимого имущества крестьян деревни Фабаро в пользу их сеньора Херана Монсуара за то, что крестьяне покинули деревню, спасаясь от преследований и произвола сеньора; другими словами, экономическое положение этих вассалов ничем не отличалось от положения кастильских крестьян первых веков реконкисты. Во многих местах существовало также монопольное право сеньора на выпечку хлеба, на помол зерна, на постой, хотя общие законы и запрещали это. Если сеньор пользовался правом юрисдикции, то он обычно присваивал себе из общинных угодий часть, равную доле двух сообщинников; пользовался даровым постоем в доме вассала; вступал во владение выморочным имуществом; захватывал в монопольное пользование охотничьи угодья и рыбную ловлю; заставлял поселенцев, живущих в его владениях, охранять и защищать свои замки и крепости; издавал административные распоряжения, утверждал городских судей и назначал высших судей для разбора апелляций по делам, решенным обычным судом (так, в сеньориях Альба и Осуна действовали апелляционные суды, в которых и председатель и члены были назначены герцогом); мог требовать судебные дела для ознакомления; взимать денежные штрафы и пользовался другими привилегиями, связанными со все еще значительной властью сеньориальной знати.

Однако король обычно ограничивал власть сеньора следующими мерами:

1) правом высшего суда, которое король всегда резервировал за собой;

2) запрещением освобождать от тех налогов, которые взимались не в пользу сеньора;

3) запрещением издавать указы, противоречащие общим законам королевства;

4) правом короля проводить расследование и назначать королевского судью в тех случаях, когда сеньор судит несправедливо;

5) ограничениями, налагаемыми в случаях захвата вассалов у менее сильных сеньоров, в случае конфискации их имущества и т. п.;

6) полным запрещением чеканить монету.

О конкретном применении этих принципов в области уголовного права можно судить по королевскому распоряжению от 21 июля 1577 г. и королевской грамоте от 12 декабря 1578 г., в которых Филипп II, желая ограничить злоупотребления сеньориального суда, уполномочивает коррехидора-правителя Астурии преследовать преступников повсеместно.

Форма осуществления частной власти во многом зависела от самого сеньора. Обычно сеньоры злоупотребляли своей властью, дурно обращаясь со своими подданными, преследуя их и лишая имущества; это, по словам одного писателя XVII в. (Кастильо Бобадилья), происходило еще и потому, что «титул сеньора раздавали слишком щедро и неосмотрительно людям низкого происхождения и даже купцам, нажившимся на презренном торгашестве», хотя родовитая знать творила те же несправедливости. Были и другие сеньоры, которые достойным образом пользовались своей властью. Как на пример (очевидно, единичный) указывают на графа де Оропеса, который, отказавшись примкнуть к придворной знати, жил постоянно в своих владениях и каждый год назначал совет, состоявший из ученых людей и правоведов, для того чтобы разбирать жалобы вассалов и требовать отчета у сеньора и его должностных лиц, если они действовали несправедливо. Отчуждение многих королевских и свободных земель, проведенное короной по финансовым соображениям, усилило кастильскую знать, распространив и узаконив ее привилегии на всей национальной территории; а если короли (например, Филипп II) иногда и противодействовали этому процессу, присоединяя к королевским владениям некоторые селения, принадлежавшие сеньорам, то все же отчуждений было больше, чем присоединений.

Власть арагонского дворянства была много больше; арагонские дворяне сохранили право распоряжаться жизнью и смертью вассалов; сажать их в тюрьму без суда и без права обжалования; лишать их имущества как в виде наказания, так и в тех случаях, когда вассал переселялся на другое место; разрешать или запрещать браки и т. д. Ни петиции кортесов, поданные королю в 1626 г. с просьбой уничтожить эту неограниченную власть, ни усилия некоторых служителей церкви, направленные на то, чтобы улучшить положение обитателей сеньорий, ни присоединение некоторых сеньорий к короне (например, Рибагорсы в 1590 г.) не могли искоренить этих пережитков феодального режима в течение всего изучаемого периода[65].

Иерархический порядок внутри знатного сословия. В первые годы царствования Карла I для дворянства был официально установлен иерархический порядок и тем самым была уничтожена неясность, существовавшая в этом вопросе во времена католических королей. Начиная с 1520 г. звание рикос омбрес[66] было окончательно отменено и официально заменено званием гранда Испании. Звание это принадлежало только дворянам высшего ранга, причем количество грандов было ограничено и сведено к двадцати пяти (среди них были маркиз де Вильена, герцоги Вильяэрмоса, Гандиа, Мединачели, Медина-Сидония, Нахера, Инфантадо, Аркос, Альба, Фриас и др.), что соответствовало двадцати наиболее старинным и известным аристократическим родам: Арагон, Барха, Ла-Серда, Гусман, Мендоса, Осарио, Толедо, Веласкес и др. Особой привилегией этого сословия было право не снимать шляпу в присутствии короля и именоваться его «братьями». Число грандов было увеличено во время последующих царствований. Остальные знатные люди назывались просто титулованные (titulos) и, креме четверых, имевших звание братьев короля, именовались только родственниками монарха. Разница между обеими категориями этим и ограничивалась, ибо никогда между ними не существовало разницы ни в знатности, ни в богатстве, ни в общественном положении. С социальной точки зрения гранды и титулованные (гранды впоследствии гоже стали называться титулованными) являлись верхушкой дворянского сословия и представляли собой не что иное, как старинную, средневековую аристократию.

Ниже этих двух групп дворянства стояли, как и встарь, кабальерос и идальго; последнее слово, не потеряв своего первоначального широкого значения, употреблялось отныне специально для обозначения низшей категории дворян, лишенных состояния (или обладавших незначительным состоянием), сеньорий, права юрисдикции и высоких общественных постов. Но по мере того, как сужалось значение слова идальго, расширялся круг лиц, носивших это звание, ибо люди все больше стремились доказать свою принадлежность к благородному сословию, хотя бы только по названию.

Тщеславная страсть к гербам, возникшая к концу средних веков в различных областях, например, в Каталонии, в XVI и XVII вв. превратилась в национальную болезнь. Все стремились стать идальго; те, кто разбогател недавно, считали необходимым приукрасить свое богатство знатным происхождением; другие добивались этого из чистого тщеславия и из желания пользоваться всеми привилегиями знати, дарованными ей королем. Все население Гипускоа целиком претендовало на звание идальго и доказывало свои права, добиваясь признания их со стороны короны. Никто не хотел быть плебеем, принадлежать к простому сословию; таким образом закреплялись средневековые различия, исключительное привилегированное положение дворянства и его превосходство над массами. Подобные стремления в большинстве случаев сочетались с отсутствием материальных средств, а тщеславие идальго не разрешало ему заниматься теми видами труда, которые именно и могли облегчить его положение[67]. Так возник тип голодного и праздного идальго, обивающего пороги министров и фаворитов, тип, изображенный и высмеянный литературой того времени.

Короли и кортесы пытались противодействовать этому вредоносному направлению умов, причем кортесы еще в 1518 и 1523 гг. просили короля поменьше жаловать звание идальго и отменить те пожалования, которые он даровал без достаточных оснований; но лихорадка от этого не утихла, ибо власти сами поддерживали ее, продавая звания идальго (тому есть свидетельства в 1553 г.) с целью пополнить королевскую казну.

Статистический учет, проведенный в 1541 г. по надобностям фиска, установил количество налогоплательщиков в восемнадцати провинциях Кастилии, причем оказалось, что на 781 582 налогоплательщика приходилось 108 358 идальго. Полностью была упразднена категория рыцарей по праву завоевания, возникшая в Андалусии при католических королях, разросшаяся при Филиппе II, ограниченная при Филиппе III, а теперь ставшая бесполезной, ибо исчезли и причины, вызвавшие ее к жизни. В царствование Карла I было отменено также звание кабальерос пардос, введенное кардиналом Сиснеросом для представителей плебейских слоев по соображениям военного характера.

Филипп III запретил существование иностранных военных орденов на территории Испании (за исключением ордена св. Иоанна) и вступление в них подданных испанского короля без особого на то разрешения; а в 1523 г. Карл I окончательно подчинил короне (на основании буллы Адриана VI) четыре военных ордена Испании: Сантьяго, Калатрава, Алькантара и Монтеса. Этот же король ввел в Испании почетный орден Золотого Руна, по происхождению принадлежавший Бургундскому дому; в 1516 г. Карл увеличил количество рыцарей этого ордена до пятидесяти одного человека. В 1519 г. король отпраздновал в Барселоне день Руна, наградив орденом пять знатных кастильцев, одного арагонца и одного неаполитанца. Сословная иерархия, так же как личные привилегии и частная власть сеньоров, была перенесена в Америку, где привились многие социальные институты полуострова, относящиеся к дворянскому сословию (звания титулованных и кабальеро, феоды и т. д.).

Рыцарские банды и мятежная знать. Ни реформы католических королей, ни укрепление королевской власти, ни специальные законы (например, в отношении Бискайских провинций), в которых Карл I и другие короли неоднократно запрещали освященные сеньориальным обычаем соперничество и распри, не могли в течение долгих лет искоренить анархические нравы знати, унаследованные от эпохи средневековья. Примеры тому мы видели во времена католических королей. То же происходило в первые годы царствования Карла I, а отзвуки этих распрей слышны были и при его преемниках.

Почти все населенные пункты, принадлежавшие кастильской и арагонской коронам, и, во всяком случае, те территории, где преобладал сеньориальный режим, после смерти королевы Изабеллы стали ареной битв, схожих с теми, что описал в конце XV в. Эрнандо дель Пульгар. Движение комунерос усугубило междоусобицу. В Толедо род Айяла и род Сильва сражались с оружием в руках, — борьба дошла до такой остроты, что один из Сильва выдержал настоящую осаду в Алькасаре, где заперся с четырьмя сотнями людей, а после сдачи крепости все дома, принадлежавшие членам его семьи, были разграблены. Подобные распри велись с незапамятных времен. В год вступления Карла I на испанский престол дом Педро Портокарреро пытался захватить силой вакантный пост магистра ордена Сантьяго; дон Педро Хирон, старший сын графа Уруэнья, претендовал на герцогство Медина Сидония и осадил город Саплукар; в Севилье герцог Аркос и другие вели непрерывную междоусобную борьбу; во многих местах знать отказывалась присягать Карту I на том основании, что еще жива его мать.

В последующие годы происходил ряд других столкновений, например, между верховным судьей Толедо и его альгвасилами, с одной стороны, и людьми Педро Лопеса де Падильи — с другой; между кабальеросом Асторгой и приверженцами епископа; между сыновьями Мосена Алемана и печальником крепости Перпиньян в Хероне; между семьями Бонедете, Ривера и Фелисе в Моисоне; между графом Рибагорсой и крестьянами Тарасоны; между доном Мигель Гурреа и доном Уго де Уррнесом из-за баронства Айербе; между графами Бенавенте и Арандой, чьи приверженцы вели кровопролитную вооруженную борьбу; между графом Сальватьеррой и его женой и т. д. Мы видели уже, что во время борьбы городов дворянские междоусобицы в значительной мере способствовали развитию восстания, а рыцарские банды не раз задерживали продвижение королевских войск. Но и после 1521 г. существовали разбойничьи шайки, состоявшие из аристократов, как, например, банды Рокафульеса и Рокамораса, Миронеса, Маскефаса и др. в Ориуэле, которые сложились во времена Хуана II, но еще в 1548 г. держали в страхе окрестности Ориуэлы, Аликанте и других городов Валенсии и Мурсии.

Хотя с течением времени и с укреплением власти короля зло это пошло на убыль, но не исчезло вовсе и давало еще о себе знать в царствование последних представителей Австрийского дома, причем в некоторых областях борьба принимала чрезвычайно острый характер. Так, на Майорке в XVI и XVII вв. не прекращалась деятельность банд, что вызывало немало кровопролитий и нарушений общественного порядка. Искоренить бандитизм удалось лишь в последней трети XVII в. В этих смутах наибольшую известность получили две враждующие между собой банды: канамунте и канавалье, в которых принимало участие немало лиц духовного звания.

Как проявление анархических настроений знати следует рассматривать возмущения отдельных магнатов против власти и самой особы короля; многочисленные случаи можно привести из периода борьбы городов; в более ранний период нам известен пример дона Иньиго Манрике из Малаги, чьи приверженцы грубо оскорбили Карла I, а как позднейший отголосок — событие такой важности, как заговор Медина-Сидонии и других во времена Филиппа IV. В общем — как это всегда происходит, когда речь идет о социальных пороках, имеющих глубокие, корни и вековые традиции, — дворянство, несмотря на происшедшие в нем изменения и все возраставшее давление королевской власти, долгое время не хотело отказываться от своих средневековых обычаев и подчиняться единому управлению и общей дисциплине, которой противоречили привилегированное положение знати в государстве и сохранение ее господства над большей частью испанского населения.

В колониях — где за дальностью расстояния от центральной государственной власти знать пользовалась большей свободой — эти обычаи нередко приводили к весьма серьезным событиям; наиболее значительные из них уже рассказаны нами в соответствующем месте.

Плебеи и социальная борьба. Плебеи, или люди простого звания, и печерос (податное сословие) составляли общую группу свободных людей, не принадлежавших ни к одному из привилегированных сословий, будь то гранды Испании или идальго. Однако можно было быть плебеем и не быть печеро; последнее звание относилось только к людям, не освобожденным от податей и налогов, между тем как многие плебеи их не платили.

Кроме того, внутри данного сословия существовали различные группы, известные и в прошлом; это были группы, сложившиеся в традиционной форме среднего и низшего сословий, а также возникшие либо вследствие разделения на почетных граждан и граждан, не входящих в эту категорию (Барселона, Валенсия), либо в силу различий между городским и сельским населением, либо, наконец, вследствие экономического неравенства, которое даже ремесленников разделяло на отдельные категории.

Развитие ремесел и торговли создало, как известно, внутри плебейского сословия богатую крупную буржуазию, которая превратилась в подлинную денежную аристократию и старалась в меру своих сил подражать знати во всем — от системы майоратов до пышности и роскоши. К этой группе принадлежали ремесленники, выдвинувшиеся благодаря замкнутой, основанной на привилегиях цеховой организации; богатые горожане часто притязали на звание идальго (и иногда получали его как королевское пожалование) и стремились походить на сеньоров, хотя бы в мелочах, например, в праве на приставку «дон» перед именем (право, принадлежавшее в старину всему дворянству, а указом 1611 г. присвоенное только некоторым представителям высшей знати или идальгии) или на ношение шпаги и т. д.

В известной степени — в одних областях полуострова больше, а в других меньше — закон санкционировал эти различия, например, в Каталонии, на Майорке и в Валенсии, а также, как известно, в корпорациях ремесленников (мастера и подмастерья). Наметилась также тенденция жаловать привилегии и лицам, имеющим ученые звания, и даже студентам. Однако при этом никогда не нарушались глубокое различие и общественное неравенство, существовавшие между плебеями и дворянами, за исключением тех случаев, когда короли использовали в своих целях людей, вышедших из низшего сословия, например, законников, правоведов. Благодаря этому значение правоведов, адвокатов и судейских так возросло, что они стали в качестве ученых специалистов-юристов участвовать в правлении и администрации наряду со знатью и завоевывали все более почетное положение. В известных кругах это вызывало жалобы и нарекания, а литература того времени создала множество сатир на судейское сословие. Каталонский юрисконсульт начала XVII в. Хильберт видел одно из величайших зол, «терзающих наше королевство», в том, что «оно находится целиком в руках законников», а в фантастическом рассказе 1613 г. некоего несчастного мечтателя, крестьянина из Ампурдана, описывается ад, полный нотариусов и судей, грандов и адвокатов; «одно удовольствие, — говорит автор, — видеть в обители мучений тех, кто последние годы притеснял и позорил своими неправедными делами всю округу». Эта ненависть порой приводила к кровавым вспышкам, а в Барселоне вылилась в мятеж 1640 г. То же произошло на Майорке во время борьбы херманий[68].

В лице этих своих представителей, а также крупной буржуазии больших городов плебеи (соблюдая все дистанции, созданные привилегиями) пытались поравняться со знатью. В экономическом отношении они представляли собой непрерывно растущую социальную силу; и хотя общий упадок нации отразился на этом сословии, может быть, еще больше, чем на знати, нужно согласиться с мнением мыслящих людей того времени, считавших, что если бы государственная власть занялась возрождением страны, то именно в плебейских слоях она должна была искать поддержку.

Низшие слои народа состояли из батраков (jornaleros) и пеонов (peones) — людей, лишенных имущества и определенных занятий, живущих исключительно физическим трудом, который не всегда находил себе применение; этой группой занималось экономическое законодательство; к той же категории принадлежали вассалы сеньорий, чье положение, главным образом в Кастилии, мы обрисовали уже в общих чертах выше, когда говорили о сохранившихся старых социальных отношениях. Во многих областях положение этих рабочих — особенно сельских — по-прежнему оставалось столь же тягостным и подневольным, как в средние века. Мы видели уже, что так обстояло дело в арагонских областях. В 1664 г. юрисконсульт Монтемайор де Куэнка писал, что «есть в нашем королевстве вассалы, которые называются крепостными, но они находятся в худшем положении, чем рабы». Несколько раньше, в 1626 г., депутаты кортесов впервые обратились к королю с ходатайством об обмене неограниченной власти сеньоров.

В 1570 и 1590 гг. архиепископ сарагосский Эрнандо де Арагон и епископ Сегорбийский Мартин де Сальватьерра также просили Филиппа II о том, чтобы он ограничил власть сеньоров, но успеха не добились. В 1616 г. юрисконсульт Педро Калисто Рамирес защищал в своей книге справедливость неограниченной сеньориальной власти, объявляя ее «свободной от всяких запретов и безграничной по отношению к жизни вассала», не оставляя последнему ни одного прибежища против жестокости сеньора, кроме церкви. Все же он признавал, что права сеньора кончаются после смерти вассала и что сеньор не смеет ни надругаться над его трупом, ни запретить хоронить его.

Тирания арагонской знати привела в XVI и XVII вв. к новой волне мятежей, подобных тем, что мы наблюдали во времена Фердинанда Католика; например, восстание вассалов Рибагорсы в конце царствования Филиппа II или вассалов Арисы, которые убили своего сеньора и подняли мятеж (1585 г.), и т. д. Но поскольку арагонским вассалам не удалось объединить свои действия подобно крестьянам Каталонии, результатом их разрозненных выступлений и мятежей были жестокие преследования, еще более усугубившие их тяжелое положение. Частое повторение подобных выступлений в конце концов подействовало на королей и убедило их в необходимости изменить существующие порядки. Одной из мер, хотя и недостаточной, было присоединение к короне поселений, которые особенно страдали от сеньориального гнета. Первый случай присоединения произошел в 1519 г., вскоре после вступления Карла I на испанскую землю.

В Каталонии положение было совсем другим. Сохранение сеньориальных прав, по-прежнему тяготевших над крестьянством, освобожденным от других крепостных повинностей, приводило к отдельным возмущениям. Обычно крестьяне освобождались от повинностей, наложенных на них сеньориальным правом, с помощью денежного выкупа; но иногда сеньоры не соглашались на освобождение и преследовали вассалов, несмотря на поддержку, которую им оказывал коронный суд. Так было, например, в Ла Висбале, где в XVII в. (1620–1621 гг.) разгорелась борьба между общинами крестьян и епископами Херонскими — их сеньорами — именно по этой причине. Крестьяне восстали после отказа сеньоров освободить их от повинности. Последние пытались подавить волнения с помощью вооруженных отрядов, которые преследовали и, карали вассалов за ношение оружия, ночные сборища и т. д. Борьба между сеньорами и народом была повсеместным явлением в Каталонии в XVI и XVII вв. и воспроизводила, хотя и по другим причинам, борьбу, происходившую в XV в.

Низшие сословия не упускали случая досадить и повредить знати, находя в этом поддержку у духовенства, особенно у францисканцев и доминиканцев. Со своей стороны, сеньоры, для того чтобы отразить нападение и для того чтобы ответить ударом на удар, создавали вооруженные банды, державшие в постоянном страхе села, деревни и даже такие крупные города, как Барселона. Эти банды постепенно превратились в простые разбойничьи шайки, а состояние непрерывной войны, в котором находилась страна, способствовало росту бандитизма. Для борьбы с этим злом вице-король Каталонии в 1602 г. приказал созвать ополчение, в тех же целях была создана специальная милиция.

Все эти меры еще более обострили гражданскую войну. Милиция, состоявшая из плебеев, обратила свое оружие против сеньоров, которые в ответ создали настоящие армии, и борьба распространилась на все королевство. Одна из сторон назвала себя Ниеррос, другая — Кадельс, — названия, получившие громкую известность. Вожди в этой борьбе выдвигались главным образом из среды сеньоров, как светских, так и духовных. Рокагинарт (или Рокагинардо) и дон Хуан де Сарральон стали героями народных легенд. Только после того, как в Каталонии кончилась война за отделение, и Филипп IV овладел Барселоной, прекратились распри между сеньорами и плебеями. Победа, естественно, осталась за плебеями, знаменуя упадок значения знати и ее власти в Каталонии и начало постепенного освобождения крестьян от подчинения сеньорам. Однако правовое положение обоих сословий не изменилось.

Положение сословий ремесленников и колонов — крестьян-арендаторов — впервые было регламентировано в 1520 г. кортесами, заседавшими под председательством Карла I; с этого времени начинает расти слой неимущих крестьян-арендаторов, стремящихся превратить арендуемую землю в свою собственность.

В Кастилии та же борьба плебейских элементов против знати отразилась в войне городов. О ней мы уже говорили выше, и это избавляет нас от необходимости повторять уже известные факты.

Социальная борьба в Валенсии и на Майорке. Те же явления в Валенсии и на Майорке нашли свое выражение в войне херманий, на связь которых с движением кастильских городов мы указывали выше. Борьба между плебейскими элементами столицы и вольных городов, с одной стороны, и высшей знатью (которая по своему положению была подобна арагонской) сельских местностей и сеньориальных городов — с другой, как нам известно, была в Валенсии явлением традиционным. Начиная с эпохи католических королей знать постепенно покидала свои земли и собиралась в столице, что давало множество поводов для столкновений между обоими сословиями. Основной причиной была продажность и развращенность административного аппарата, а также произвол и вымогательства судебных органов, которые знать подчинила себе с помощью своей власти и богатства.

Достаточно было малейшего повода, чтобы недовольство народа, разжигаемое постоянными преследованиями, привело к мощному взрыву. Толчком послужило вооружение городской милиции для войны с Алжиром, разрешенное Фердинандом Католиком и одобренное в 1520 г. Карлом I. Валенсийская милиция стала называться херманией и вскоре превратилась в политическую организацию со своей хунтой, состоявшей из тринадцати диктаторов, среди которых были ткач Гильен Соролья, сапожник Онофре Перис, земледелец Висенте Мочоли и два моряка. Душой хунты был чесальщик шерсти Хуан Лоренсо. Хермания немедленно подала королю петицию с обвинениями против дворянства; в ней говорилось о том, что сеньоры обращаются с плебеями, как с рабами, мучают и убивают их, совращают их жен и дочерей. Для защиты от произвола дворян хунта просила назначить двух городских присяжных, избранных из «простого люда». Король не согласился, но члены хермании настояли на своем, добились того, что два их представителя были назначены присяжными. Первый успех воодушевил их; в результате отдельные вспышки, в которых до сих пор выражалась деятельность хермании, вылились в гражданскую войну. Тогда вице-король, который вынужден был покинуть город, стал поспешно собирать силы, чтобы восстановить свою власть. Само собой разумеется, что силы эти состояли из знати и ее вассалов — христиан и морисков, из которых были образованы две армии: одна действовала на юге провинции под командованием вице-короля, другая — на севере под командованием герцога Согорбе. Хермании захватили столицу и все королевские города, кроме Морельи. Первые сражения плебеи вели с переменным успехом. На юге они победили, на севере были дважды; разбиты.

Как это всегда бывает во время войны, страсти разгорались с каждым днем. Плебеи подчеркивали социальный характер восстания, издавая множество распоряжений, направленных к унижению знати. Одно из этих распоряжений требовало, чтобы все окрестные сеньоры предъявили совету тринадцати свои права на сеньории, и если права эти не будут обоснованными или достаточными, сеньориальные владения должны быть присоединены к короне. Острота борьбы, ущерб, который наносила она всем сословиям, и ошибки членов хермании (грешивших теми же пороками, в которых они упрекали знать, в том числе склонностью к непомерной роскоши) вызвали вмешательство некоторых представителей крупной буржуазии, не принимавшей участия в войне. Представители этого сословия обратились к маркизу дель Сенета, влиятельному человеку, пользовавшемуся уважением плебеев, и опытному дипломату.

Действительно, маркизу вскоре удалось успокоить умы и добиться того, чтобы столица капитулировала перед войсками вице-короля, которые подошли к Валенсии после кровавой победы, одержанной над херманией Ориуэлы. Совет тринадцати был распущен, и плебеи сложили оружие. на этом война не закончилась, ибо отряды других херманий продолжали сопротивляться в Альсире, а также в Хативе. Один из вождей хермании, Перис, проник в столицу и поднял новое восстание, вскоре подавленное войсками маркиза. Перис погиб сражаясь, а другие вожди, например, Соролья и так называемый «Безымянный» (он скрывал свое имя и происхождение, выдавая себя за отпрыска королевского рода, что, впрочем, не соответствовало действительности), были казнены или убиты. Дома в Валенсии были сравнены с землей[69]. Хуан Лоренсо к тому времени уже умер.

Так закончилась в 1522 г. валенсийская гражданская война, которая больше двух лет потрясала все королевство, вызвала серьезные отклики в Мурсии и стоила жизни 12 000 человек. Результаты ее были ничтожны для народного дела, ибо знать благодаря победе стала еще сильнее, упрочив и свое влияние в делах правления и свое привилегированное положение по отношению к плебеям; вместе с тем, победа завершила превращение знати из военного и феодального сословия в придворное, связав ее с троном и отделив от сеньорий. Волнения, возникшие через несколько лет среди морисков, закончившиеся их изгнанием, окончательно сломили сеньориальный режим.

На Майорке с конца 1520 г. назревало возмущение ремесленников столицы, вызванное тяжелыми налогами и плохой системой управления. Восстание вспыхнуло в феврале 1521 г. Оно было организовано по примеру валенсийского и вскоре перебросилось в сельские местности, где к нему стали присоединяться крестьяне. Первое время деятельность хермании Майорки не носила такого социального характера, как в Валенсии, вначале она ограничилась выработкой петиции о финансовых реформах, которая будет рассмотрена ниже. Социальный смысл борьбы стал ясен позже, когда хермания выдвинула требование освободить городской совет от уплаты ренты в пользу представителей знати и крупной буржуазии. Не все члены хермании присоединились к этому требованию, но образовалась группа, стремившаяся обострить борьбу, требовавшая полного устранения знати и призывавшая к поголовному избиению богачей и разделу их имущества.

Народная ярость проявилась в штурме Бельверского замка, причем было убито несколько кабальеро; в осаде замка Сантуэри, где укрылся королевский прокуратор; в нападении на городских нотариусов и торговцев, не поддержавших восстания ремесленников; в постоянных оскорблениях богачей вообще, а также священников и монахов, свидетельства чему мы находим в судебных процессах, организованных после поражения хермании, и в других подобных фактах. Хотя некоторые из вождей восстания, вняв голосу благоразумия и желая избежать еще больших эксцессов, согласились подчиниться власти короля (5 сентября), масса повстанцев на это не пошла, и мятеж продолжался, с каждым днем принимая все более острые формы, пока не наступил период подлинного террора, когда убийства и грабежи стали в столице повседневным явлением. Некоторые из наиболее жестоких убийц были в свою очередь истреблены по приказу одного из руководителей восстания, исполнявшего обязанности сбежавших судьи и регента; но столкновения продолжались, и в сентябре дело дошло до ограбления домов, принадлежавших знати; даже хермании, заявлявшие о своей верности королю, посылали к нему своих послов и в то же время продолжали осаду крепости Алькудиа (убежище знати и тех, кто не пожелал присоединиться к хермании) и острова Ибиса.

В августе того же года на остров прибыл коронный комиссар, уполномоченный покончить с создавшимся положением; вскоре стало известно, что король решительно осуждает повстанцев и требует подчинения под страхом сурового наказания. Большинство членов хермании, оставшееся верным своим идеям, решило не сдаваться и отказалось подчиниться приказам короля; мятежники заявляли, что не считают эти приказы подлинными, но и в тех случаях, когда они верили, что приказы действительно исходят от короля, они тоже не исполняли их. И как бы в ответ на эти приказы — а, может быть, как проявление отчаяния, порожденного уверенностью в неминуемом возмездии, — в столице снова вспыхнул террор. Разгром восстания был проведен решительно. После того как в октябре прибыла эскадра с королевскими войсками, и повстанцы отвергли переговоры, которые предложил вице-король, началась война, сопровождавшаяся жесточайшими репрессиями с обеих сторон. Вскоре королевские войска захватили основные города острова, и 1 декабря началась осада Пальмы, где вместе с городскими плебеями укрылось много крестьян. Чума, голод, военные потери вскоре произвели большие опустошения в рядах повстанцев. В январе 1523 г. были уже случаи сдачи на милость вице-короля, а в марте, несмотря на противодействие наиболее упорных руководителей восстания, Пальма сдалась королевским войскам[70].

После того как был установлен порядок и налажена деятельность коронных властей, на сцене появились тюрьмы, судебные процессы и смертные приговоры. Считая тех, кто был казнен в покоренных городах с начала кампании, число приговоренных к смерти достигло: в июле — 150, в октябре — более 190, а годом позже, в декабре 1524 г., — 213 человек. Жажда мщения была так велика, что еще и в этом году присяжные коронного суда посылали в Каталонию специальных уполномоченных на розыски укрывшихся там повстанцев. К чести для каталонских властей, они не согласились их выдать — было арестовано всего пять человек.

Суровые наказания, обрушившиеся на приверженцев херманий, положили конец этому необычному восстанию, но мир не снизошел на остров. Как мы видели, Майорка продолжала оставаться ареной родовых междоусобиц, в которых порой звучали отголоски классовой ненависти, так резко проявившейся в 1521 и 1523 гг.

Рабы и цыгане. Старинное крепостное право — прикрепление крестьян к земле — было уничтожено на всем полуострове (за исключением Арагона) в начале XVI в.; но не так обстояло дело с личной зависимостью. Контингент рабов в Испании по-прежнему пополнялся мусульманами и неграми. Иногда это происходило в результате войн (захваченные в плен мавры, алжирцы, турки и другие африканские и восточные народности, а также пираты), иногда посредством купли. Военнопленные, которым не нашлось другого применения, продавались с торгов; согласно сохранившимся документам, переход от одного сеньора к другому посредством купли-продажи был обычным явлением; еще в конце XVII в. в Кадисе были проданы таким образом 2000 мавров и турок. Лица религиозного звания также могли быть рабовладельцами; рабы имелись в мужских и женских монастырях, странноприимных домах, приютах, храмах и т. д.; однако владеть рабами-неграми можно было только с разрешения короля, как это явствует из законов, изданных Филиппом II, согласно которым морискам запрещалось держать рабов-негров. Рабству сопутствовал старинный принцип, гласящий: зачатый в рабстве — рабом и останется, другими словами, дети рабыни рождались рабами.

Рабы могли быть и христианами, и неверными, как в эпоху реконкисты, несмотря на случаи, имевшие место с мудехарами Гранады. Это следует как из законов Филиппа II (например, указ от 23 ноября 1567 г.) и Филиппа III (указ от 29 мая 1621 г.), так и из жалоб, поданных королю алжирским беем в 1694 г., и из записок путешествовавшего по Испании в 1689 г. африканского принца, по которым видно, что с пленными маврами обращались дурно и силой заставляли их принимать христианство. Действительно, приказ, изданный в 1562 г., требует, чтобы все рабы (по крайней мере в Мадриде) крестились, в противном случае они будут изгнаны из города. Очевидно, хлопоты алжирского бея возымели свое действие.

В тех случаях, когда рабы-мавры убегали из дома или из владений своих сеньоров, местные власти обязаны были преследовать их и задерживать, что было строжайшим образом вменено им в обязанность в 1621 г. Беглецы карались тюрьмой, высылкой, галерами или повешением. «Согласно военным законам 1630 г., наказания налагаются за совершенные преступления, например, если мавр ранил христианина, произвел ограбление, разрушил, для того чтобы бежать, какое-нибудь строение или ограду, пытался вступить в сношения с проходящими судами».

Рабы могли выкупить себя, тогда они получали название гасис или кортадос. Последним, под страхом наказания кнутом и посылки на галеры, запрещалось жить в Гранадском королевстве, особенно вблизи от побережья, дабы они не могли вступать в сношения с алжирскими или марокканскими пиратами; изъятия из этого запрещения оговорены в указе 1567 г. Кроме того, им запрещалось жить в местах, населенных новообращенными христианами (на территории Гранадского королевства) и вступать в цеховые организации, которые также отказывались принимать (правда, с большим основанием) невыкупленных рабов (гранадский, севильский и валенсийский уставы).

В некоторых местностях было сосредоточено большое количество рабов, например, в Кадисе, где в начале XVII в. находилось более 800 мавров и негров, а в 1654 г. — более 1500. Работали они там обычно на погрузке и разгрузке судов, на военных и торговых складах и т. д., причем заработок их получали хозяева. Труд рабов применялся также на общественных работах, а в более поздний период — на галерах. Скопление большого количества рабов в Кадисе вызвало необходимость в специальной полиции, созданной для предупреждения возможных мятежей. В некоторых городах домашняя работа у богачей исполнялась рабами, а перепродажа рабов с целью наживы стала распространенным занятием во многих местах.

Право владения белыми рабами в XVII в. не было обеспечено, принимая во внимание, что корона могла завладеть ими, отняв их у хозяина под предлогом интересов общественной безопасности или нарушения закона, как это видно из приведенных указов.

Цыгане также относились к низшему сословию и юридически были почти бесправны, хотя по своему общественному положению стояли несколько выше рабов. Карл I, Филипп II и другие короли подтвердили указ 1499 г., который предписывал цыганам, под страхом сурового наказания, избрать себе занятие в том случае, если они не живут со своим сеньором; объявлял земледелие единственной разрешенной для них работой; запрещал им проживать в поселениях с числом жителей более тысячи человек; употреблять цыганский язык, одежду и имена; барышничать (при Филиппе III барышничество запрещалось безоговорочно, при Филиппе II и Карле II требовалось участие нотариуса); жить отдельно от остальных цыган, сохранять свои брачные обычаи; все это запрещалось под страхом самых суровых наказаний или изгнания. В царствование Филиппа III нашелся человек (Саласар де Мендоса), который предложил королю изгнать цыган.

Такая строгость была вызвана как причинами религиозного характера, ибо опасались распространения среди христианского населения понятий., обычаев и странных суеверий, свойственных «египтянам», так и соображениями охраны общественного порядка и безопасности, ибо цыгане часто поднимали вооруженные бунты и занимались бандитизмом или всякого рода грабежами, привлекая в свои шайки множество людей, которые «не являются цыганами ни по происхождению, ни по природе, но избрали этот образ жизни единственно по своей склонности к пороку» (указ от 8 мая 1638 г.); а также причинами юридического характера, ибо, занимаясь барышничеством, цыгане стремились обмануть людей, с которыми торговали. Однако ни одна из принятых мер не оказалась достаточно эффективной, чтобы искоренить зло или привести цыган к обычному образу жизни. В XVIII в. положение осталось неизменным.

Мудехары, их обращение в христианство. В результате мер, принятых католическими королями, и сопротивления этим мерам со стороны знати и кортесов Арагонского королевства к началу XVI в. на полуострове имелось два вида мудехаров: обращенные (мориски), которые жили на всей территории Кастильского королевства, в Наварре и Басконии и лишь очень немногие в Арагоне и Валенсии, и собственно мудехары, сохранившие свею религию мавры, в основном проживавшие на территории Арагона, Валенсии и Каталонии. По отношению к первым, так же как во времена католических королей, проводилась политика ограничений и преследований; последних же, несмотря на обещания, данные в 1495, 1503 и 1510 гг. и приказ короля Фердинанда от 1508 г., решено было принудительно обращать в христианство.

Две силы с противоположными интересами и убеждениями вступили на этой почве в борьбу: с одной стороны, инквизиция и большая часть духовенства вместе с народом, с другой — дворянство и отдельные представители духовенства. Во время восстания херманий как в Валенсии, так и на Майорке ясно определилось отношение народа к мудехарам (маврам, как называло их плебейское население); их считали верными слугами и вассалами дворян, доказавшими во время войны свою верность им. Во всех городах, куда только проникали повстанцы, и в самой столице они силой заставляли мудехаров креститься. На Майорке сторонники хермании, желая оскорбить солдат вице-короля, называли их маврами, и в переговорах с королем указывали на безбожие его солдат.

Духовенство, стремясь к полному осуществлению религиозного единства на полуострове, ратовало за обращение мудехаров в христианство, а пока обращение не было проведено — за ограничение их свободы, особенно в делах религии. Для этого добивались подтверждения указов католических королей, относившихся к кастильской территории. С другой стороны, инквизиция преследовала мудехаров как подозрительных, принудительно обращенных в христианство херманиями, считая это обращение действительным, хотя существовало и противное мнение, так как многие мавры, когда миновала опасность вооруженных действий со стороны повстанцев, вернулись к своей прежней религии с ведома своих сеньоров. Как мы уже говорили, среди духовенства также имелись влиятельные лица, которые, как и раньше, возражали против политики принудительного обращения в христианство; можно привести в пример ученого монаха иеремита Хаиме Бенета из монастыря в Мурте (долина неподалеку от Альсиры), который открыто выступал с проповедями против насилия, утверждая, что принудительное крещение равносильно подстрекательству к вероотступничеству. Но ни эти отдельные голоса, ни покровительство феодалов своим вассалам — морискам (особенно в Валенсии, где их было больше, чем в других областях Арагонского королевства) не могли удержать тех, кто так ревностно добивался пол попу религиозного единства.

Кардинал Манрике, архиепископ севильский, испросил у Карла I (1524 г.) назначения следствия по поводу всех обращенных во время восстания херманий и создания комиссии, которая должна была окончательно установить, было ли действительным крещение данных лиц, и указать меры по отношению к отступникам. Комиссия, созванная в Мадриде, заседала 22 дня и, несмотря на возражения отдельных богословов, в том числе упомянутого уже Венета, решила, что крещение является действительным и что поэтому следует рассматривать всех крещеных как обращенных в христианство со всеми вытекающими отсюда последствиями в случае отступничества, недостатка веры и неисполнения религиозных обрядов. Королевский декрет от 4 апреля 1525 г., утвердивший это решение, предписал крестить детей всех крещенных во время восстания херманий мавров, а каждую мечеть, в которой хоть раз отслужили мессу, считать католической церковью. В связи с этим декретом папа Климент VII (до избрания кардинал Адриан) обратился с посланием (16 июня), в котором рекомендовал соблюдать осторожность и милосердие при наказаниях и преследованиях.

Тем не менее эти меры вызвали волнения среди мудехаров; многие из них, с ведома своих сеньоров, бежали в горы; в то же время члены валенсийского суда обратились к следователям с просьбой действовать осмотрительно, ссылаясь на то, что процветание страны во многом зависит от мавров.

Подобные проявления противодействия рассердили короля, решительного сторонника религиозного единства, особенно после того, что произошло в Германии. Король выразил свое порицание сеньорам и, пообещав маврам неприкосновенность (обещание было исполнено), добился, наконец, того, что беглецы вернулись в свои поселения без кровопролития. Но вместе с тем король, решив довести дело до конца, повелел креститься всем мудехарам, даже тем, кто уже был обращен. Для этого нужно было нарушить клятву, данную (по примеру Фердинанда Католика) арагонским кортесам, не применять насилия при обращении мудехаров в христианство. Король обратился к папе с просьбой освободить его от клятвы; вначале папа отказал ему, но в конце концов уступил в том, что касалось религиозной стороны компромисса. Ясно, что политическую сторону вопроса он никак не мог урегулировать, ибо только кортесы могли освободить короля от выполнения данной им клятвы. Это произошло в мае 1524 г., вскоре после подписания приказа о мудехарах, обращенных херманиями. В папском послании выражалось недовольство тем, что сеньоры не способствуют обращению мавров, хотя проживание необращенных мавров на территории Валенсии, Арагона и Каталонии представляет политическую опасность ввиду возможности их сношений с африканскими маврами. Папа приказывал проповедовать маврам христианскую религию, а если по истечении известного срока они не примут ее — изгнать их из страны под угрозой вечного рабства, и поручал проведение этих мер инквизиции.

До 13 сентября 1525 г. король не прибегал к помощи папского послания, но в этот день Карл объявил сеньорам и самим маврам о своем решении обратить последних в христианство, обещая им в этом случае все привилегии, которыми пользовались христиане. Не католиками могли оставаться в Испании только рабы. Вслед за этим заявлением 3 ноября последовало обращение к великому инквизитору, сопровождаемое посланием Климента VII. Через несколько дней, 24 ноября, был опубликован общий эдикт об изгнании всех необращенных мавров, который должен был войти в действие в Валенсии 31 декабря 1525 г., а в Арагоне и Каталонии — в январе 1526 г. Напрасно протестовали арагонские кортесы и сеньоры, ссылаясь на клятву, данную королем, и на тяжелейший ущерб, который в случае исполнения декрета будет нанесен частной собственности и общему экономическому состоянию страны; напрасно в некоторых местностях (например, в Альмонасире, Кастильо де Марии, в сеньориях графа де Луны и графа де Аранды и т. д.) мудехары оказывали вооруженное сопротивление. Сломив это сопротивление, королевская власть не оставила маврам другого выхода, кроме обращения или изгнания, которое окончательно было назначено на 15 мая.

В Валенсии было обращено значительное количество мавров (по недостоверным сведениям, одного из инквизиторов — 27 000 семейств), но обращение это было фиктивным, ибо мавританские священнослужители убеждали обращенных не выполнять того, что им навязано силой. Многие мавры восстали и оказывали вооруженное сопротивление в течение нескольких месяцев, сначала в отдельных городах, как, например, в Бенагуасиле, затем в Сисора де Эспадане, в Сиерра де Бернии, в Гвадалесте и Конформдесе (в настоящее время провинция Аликанте). Пришлось призвать войска и пролить немало крови, чтобы усмирить их. Многие мавры бежали в Африку. Остальным пришлось принять христианство. Их разоружили, мечети были закрыты, а все экземпляры корана сожжены. Тем самым мудехары как будто прекратили свое существование в Испании; здесь остались одни мориски, как в Гранаде. На деле это было не так, поскольку обращение долго еще оставалось фиктивным; по государство и инквизиция рассматривали всех мавров как обращенных. Тем не менее валенсийские мориски добились от короля в январе 1526 г. соглашения, опубликованного в 1528 г., согласно которому они в течение сорока лет не должны были подвергаться преследованиям со стороны инквизиции. Монсонские кортесы 1528 г. (объединенные кортесы трех арагонских государств) также просили короля не преследовать обращенных, пока их как следует не научат христианской религии. Король распространил соглашение на все арагонские территории. Но, как мы увидим, оно не было выполнено должным образом.

Постановления инквизиции и преследования мавров. Мы видели, что король и духовенство относились к морискам подозрительно — и не без оснований. Если бы далее для этого не было действительных причин, то опыт с обращенными в христианство евреями давал повод к недоверию, а здравый смысл подсказывал, как утверждал богослов Бенет, что на обращение, вынужденное силой, полагаться нельзя. Под подозрением оказались все мориски: и те, что были обращены в 1525 и последующих годах, и те, что были обращены в Кастилии много раньше. В действительности большинство морисков оставалось магометанами; этому немало способствовало отсутствие методической и организованной проповеди христианства: в большей части поселений, несмотря на неоднократные приказы, никто не заботился о том, чтобы обучить морисков новой вере. Опасения религиозного порядка, о которых красноречиво свидетельствует папское послание от 11 июня 1533 г., усугублялись опасением политического характера: возможностью сношений испанских морисков с африканскими маврами, хотя это могло касаться (как уже заявляли арагонские кортесы) только живущих на побережье.

Таким образом, для исполнения своих намерений и устранения грозивших опасностей у короля и церкви было три пути: добиться действительного обращения, преследуя тех, кто от пего отказывается и продолжает жить как мудехары; решительно уничтожить все следы прежнего положения обращенных, принимая суровые меры, ограничивающие их общественную свободу; пресекать сношения с африканскими маврами. К этому направлены многочисленные постановления, касающиеся морисков, и вся деятельность папы и инквизиции.

Начало этому законодательству было положено распоряжениями конца 1525 г. и начала 1526 г. (уже упомянутым указом от 7 декабря 1526 г., повторенным в 1528 г.), возобновившими все запреты, наложенные католическими королями, но в более суровой форме: запрещено было носить амулеты, выполнять религиозные обряды, соблюдать свои особые обычаи — общего и правового порядка, — держать рабов, носить оружие и одежды арабского происхождения, сохранять арабские имена, а также выкупать или помогать тем, кто выкупает рабов-мавров, и т. д. Кроме того, было подтверждено (в 1526, 1541, 1545 и 1563 гг.) запрещение вновь обращенным мудехарам (а также мудехарам Кастилии, обращенным значительно раньше) селиться на гранадских землях под страхом смерти и конфискации всего имущества. Другой указ (того же года) толкует смысл исключений, касающихся запрета носить оружие, разъясняя, что они относятся только к обращенным до 1492 г. и к тем, кто получил специальное разрешение католических королей, причем даже им разрешалось только ношение шпаги, кинжала и копья и только в черте населенных мест. Гранадским морискам удалось, как уже было сказано, приостановить действие этого указа при помощи богатых подношений королю сверх установленных налогов; таким образом, власти задерживали до 1540 г. репрессивные меры, намеченные папским престолом.

Соглашение того же года, если бы оно выполнялось, могло бы смягчить также действие декабрьского указа в пункте о религиозных преступлениях. Но, как уже сказано выше, оно не было выполнено; инквизиторы продолжали — то с большей, то с меньшей строгостью — проводить расследования и налагать кары. Со своей стороны, папа в упомянутом послании побуждал короля и кардинала Манрике ускорить обращение неверных в христианство, а всех сопротивляющихся изгонять или обращать в рабство. На процессах, организованных в эти годы инквизицией в Арагоне, Валенсии и на Майорке, фигурировало большое количество морисков. Бывали случаи вооруженного сопротивления; например, когда захваченного в плен Гаспара де Альфрекса везли из Сарагосы в Валенсию, ой был освобожден своими единоверцами (причем было убито несколько конвоиров) и бежал с ними в Африку. В 1537 г. арагонские кортесы обратились к инквизитору с жалобой на то, что мавров предают суду, не укрепив их достаточно в новой вере, и что при конфискациях отнимают имущество, принадлежащее не подсудимым, а их сеньорам (в силу феодального права), либо имущество, честно и законно приобретенное у них третьими лицами.

В Гранаде тоже раздавались жалобы. В 1526 г. король объявил морискам прощение за религиозные преступления, с возвращением всего конфискованного имущества, установив при этом срок действия этой милости; по прошествии установленного срока процессы возобновились, но имущество больше не изымалось. Несмотря на это, маркиз де Мондехар написал в 1532 г. королю, сетуя на беспричинные (как ему казалось) притеснения морисков, чинимые инквизицией[71]. Мориски в свою очередь подали королю ряд петиций, в которых просили о повторении милостивого акта 1526 г. Этому воспротивился совет инквизиции, хотя он и считал, что можно установить новый срок, в течение которого мориски исповедались бы в прошлых своих религиозных преступлениях. Аналогичная петиция, поданная в 1539 г., тоже не была удовлетворена, несмотря на поддержку Мондехара; однако после третьей петиции 1543 г. король, вопреки противодействию кардинала Тавера и инквизиторов, пожаловал, по просьбе Мондехара, «всеобщее прощение за прошлые грехи без исповеди и запрет подвергать имущество морисков конфискации в течение двадцати пяти или тридцати лет». Кроме Мондехара, морискам оказывал содействие еще и граф де Тендилья. Последовали новые петиции — доказательство того, что предшествующие не были полностью удовлетворены, — в одной из них была ссылка на то, что просьбы морисков Вальядолида, Арагона и других местностей были удовлетворены.

В Валенсии дарование двадцати шестилетнего срока, во время которого морисков не должны были преследовать за религиозные проступки, не дало желаемых результатов: будучи уверены в своей безнаказанности, мориски открыто вернулись к старой религии. Хотя инквизиция в 1544 г. возобновила процессы против морисков, льготы все же продолжали действовать до 1561 г. и окончательно были отменены лишь в 1563 г.

Нечто подобное произошло и в Кастилии: обследования, проведенные в 1538 и 1543 гг., установили, что многие мориски вернулись к старым религиозным обрядам, и это вызвало новые жестокие преследования со стороны инквизиции.

В 1560, 1561, 1566 и 1568 гг. последовало множество указов и распоряжений, в которых повторялись запрещения, касавшиеся рабов, арабского языка, мавританской одежды, имен, обрядов, праздников, тюрем и т. д., а также любопытное постановление, изданное в ответ на петицию басков, которые просили о выполнении указов, требовавших, чтобы в Басконии «не было ни евреев, ни мавров, ни выходцев из этих народов, а ежели такие найдутся, то пусть будут изгнаны». В указанном постановлении говорилось, что, «принимая во внимание многие причины, которые надлежит при этом учитывать ни теперь, ни в дальнейшем упомянутые приказы выполняться не будут».

В 1565 г., как мы знаем, был возобновлен старый указ, отменявший право убежища в сеньориальных землях; это вызвало бегство многих морисков в горы и появление новых разбойничьих шаек. Об этом говорится в указе 1567 г. Другой указ этого года обвиняет морисков в укрывательстве турок, мавров и евреев, причем действительно случалось, что беглецы вступали в сношения с африканцами. Кардинал Герреро и архиепископ Толедский Томасо де Вильянуэва с удвоенным рвением стали добиваться от короля (Филиппа II) более суровых мер против тех морисков, которые по-прежнему оставались мудехарами. Король повелел созвать совещание, в котором главную роль играл его фаворит Диего де Эспиноса, епископ Сигуэнсы. Совещание рекомендовало Филиппу крайнюю суровость, вопреки возражениям сеньоров, которые продолжали оказывать поддержку своим вассалам — морискам.

Король, выслушав все советы и опираясь на чужие мнения («говорили мне, что я обязан поступать так, как поступал раньше», — заявил он посланцу морисков), издал указ, возобновивший, как мы знаем, в еще более строгой форме забытые запрещения 1526 г., и поручил выполнение этого указа Педро де Десу, назначенному председателем Гранадского верховного суда (май 1566 г.). Напрасно маркиз де Мондехар указывал, что подобные меры неизбежно вызовут восстание, которое из-за недостатка солдат и снаряжения может превратиться в серьезную опасность. Его не послушались, и указ был опубликован 1 января 1567 г.; последствием были уже описанные нами беспорядки и война 1568–1571 гг. Незадолго до окончания войны, 14 августа 1570 г., дои Хуан Австрийский, подавивший восстание, писал королю, что «общее мнение указывает на Деса, как на основного виновника мятежа, а главным препятствием к усмирению бунтовщиков является их страх перед тем, что судить их будет он». Несмотря на это, Деса остался наместником Гранады, и в 1578 г. по ходатайству короля был возведен в кардинальский сан.

Чтобы упорядочить жизнь морисков, изгнанных из Гранады, и помешать их возвращению туда, изданы были новые законы в 1572, 1576, 1581, 1583, 1585 и 1593 гг. В первом, наиболее важном, заключается 23 распоряжения. Закон этот предписывает: в каждом поселении составить список морисков (свободных и рабов) и вести учет рождений и смертей; запрещает морискам покидать место, где они проживают, и «проводить ночь вне дома» без разрешения властей; менять местожительство без разрешения короля; жить в особых кварталах, так как дома их не должны находиться среди домов старых христиан. Далее, закон предписывает отдавать детей морисков в христианские дома, для того чтобы там «их воспитывали, наставляли и обучали столько времени, сколько следует и подобает», и, во всяком случае, обязательно обучать их в школах; закон требует также, чтобы совершеннолетние не предавались праздности, а занимались своим ремеслом; чтобы никто из них не носил оружия, не держал и не читал арабских книг, не говорил на этом языке, не устраивал «свадеб, танцев, праздников, песнопений, музыки и омовений» по обычаям морисков; и угрожает суровыми наказаниями всем, кто ослушается приказа, особенно тем, кто убежит или отлучится без разрешения.

Для лучшего проведения указа в каждом поселении назначался рехидор-суперинтендант в качестве «покровителя и защитника упомянутых морисков», а в каждом квартале или приходе для той же цели выделялся присяжный. Последним вменялось в обязанность посещать каждую неделю дома морисков, «не только затем, чтобы установить, все ли на месте, а затем, чтобы знать, как они живут, поддерживать их, помогать бедным и лечить больных и особенно печься, и заботиться об упомянутых больных и бедных; сверх того, приказываю, чтобы в каждом приходе при упомянутых выше посещениях присутствовал священник». Но несмотря на все эти предосторожности, многие мориски бежали. Чтобы помешать этому, Филипп II приказал в 1582 г. всех изловленных беглецов — мужчин в возрасте от 15 до 55 лет — отправлять на галеры; и хотя приказ не выполнялся со всей строгостью, все же наказание это постигло многих.

Причины и предпосылки изгнания морисков. Вопрос о мор исках нельзя было ни в малейшей степени считать разрешенным. Чисто внешней церемонии обращения в христианство было недостаточно. Поскольку основной задачей являлось религиозное единство страны, в первую очередь необходимо было организовать религиозное воспитание морисков, с тем чтобы сделать из них, если возможно, истинных христиан и подготовить их слияние с католическим населением. Но несмотря на множество разнообразных проектов, выработанных для этой цели с середины XVI в. до начала XVII в., и несмотря на ассигнование значительных сумм как государством, так и некоторыми епископствами, приходы ничего в этом отношении не сделали, а священники, на которых была возложена проповедь христианства, тоже в большинстве случаев бездействовали; и к тому же они обычно не знали арабского языка.

Действительно, чтобы обратить в христианскую веру массу населения, которого в одной только Валенсии насчитывалось несколько тысяч, необходимо было затратить много средств и создать соответствующий многочисленный персонал. Первому мешали финансовые затруднения короны и нерадивое отношение многих прелатов, не поддержавших усилия своих коллег. Второе тоже нелегко было осуществить. Когда в 1595 г. обратились за советом к епископу Сеговийскому дону Хуану Баутисто Пересу, он перечислил пятнадцать препятствий, стоящих на пути к подлинному обращению морисков, в том числе: их невежество и религиозный фанатизм; изоляция от христианского населения; незнание испанских языков (кастильского, валенсийского и др.); традиция насильственного крещения; страх перед инквизицией и ее карами, вызывающий в них ненависть к католической религии и приводящий к тому, что даже в тех случаях, когда мориски искренне принимали христианскую веру, священники не могли отпустить им грехи, ибо ереси находились в ведении инквизиторов, а к ним мориски не обратились бы ни за что на свете; поддержка, которую оказывали им сеньоры взамен уплачиваемых податей; недостаток пастырей, которые жили бы в поселениях морисков и наставляли их.

Для того чтобы устранить некоторые из этих препятствий, Филипп попросил папу издать послание, в котором мориски освобождались бы от обязанности доносить на своих единоверцев во время исповеди, ибо, в противном случае, невозможно будет добиться добровольных обращений; но папа отказался это сделать. Тогда, преследуя те же цели обращения, Филипп III издал в 1599 г. новый эдикт о помиловании сроком на один год, согласно которому всякий, кто соглашался исповедоваться, получал прощение, но никто не освобождался от обязанности доносить на отступников. Однако несмотря на то, что срок эдикта был продлен до февраля 1601 г., в Валенсии воспользовались им всего 13 морисков. Полная неудача была очевидна. Тогда архиепископ валенсийский Хуан де Рибера (канонизированный в XVIII в.), ревностно боровшийся за обращение морисков и уничтожение всех следов магометанства, направил королю просьбу принять решительные меры и в то же время признал (в наставлениях, разосланных подчиненным), что задача обращения морисков была непосильной не только из-за противодействия самих морисков, но также из-за препятствий, чинимых народом, который их ненавидел, из-за постоянных распрей между морисками и христианами, из-за недостатка милосердия к морискам, утверждавшим, что с ними обращаются, как с рабами.

Действительно, мориски часто жаловались на обиды и оскорбления со стороны старых христиан. В некоторых местах мориски истреблялись поголовно; например, в Кодо (Сарагоса) горцы из долины Саидинес (Пиренеи) единственно из-за того, что один из них был убит в драке мориском, перебили всех морисков. Последние, в свою очередь, мстили при первой возможности, хотя возводимые на них обвинения были, несомненно, преувеличены: морисков обвиняли даже в том, что они вступили в заговор с целью убить всех христиан, что они отравляют продукты питания, пьют кровь своих жертв и т. д.

Материальный ущерб, нанесенный морискам тем, что за их счет сеньорам были дарованы пожалования, вознаграждавшие их за обращение мудехаров; запрещение путешествовать, которое лишало многих морисков возможности зарабатывать на жизнь работой погонщика мулов или возчика; сложности, возникшие в семейной жизни из-за применения закона о канонических запретах, касавшихся брака, — закона более строгого и определенного, чем мусульманский; возмущение, вызванное крещением детей и церковными похоронами; неоднократно проводившееся разоружение, которое оставило их беззащитными, и другие причины усугубляли ожесточение морисков и делали невозможным их объединение с христианами. Последние, со своей стороны, приписывали им, кроме упомянутых уже преступлений, тысячи недостатков и дурных поступков, запрещая им даже заниматься физическим трудом, как подтверждают Педраса и Рибера, хотя, с другой стороны, хулили их за то, что они захватили все богатства и ввергли парод в нищету. Морисков упрекали в том, что никто из них не идет в священники или монахи, а все они женятся и потому непомерно размножаются; что в армии они ведут себя, как шпионы; что они монополизировали ремесла и торговлю; что из-за их воздержанности все налоги на мясо, вино и прочее уплачивают только христиане; что они никогда не приобретают земли; что благодаря своему богатству подкупают всех судей и т. д.

Хотя некоторые из этих обвинений были справедливы, ясно все же, что они не уличали морисков в действиях преступных или хотя бы наносящих вред экономическому благосостоянию страны; тем не менее существовало такое мнение, что мориски заслуживают всяческого осуждения. В одном пункте обвинители были правы, а именно в том, что мориски представляли для Испании политическую опасность. Их ненависть к христианам, основанная, как мы видели, не только на религиозных разногласиях, естественно искала выхода и толкала их на поддержку мусульманских пиратов и корсаров, на заговоры и восстания, проводимые с помощью берберов, турок и французов[72].

Не без основания это вызывало тревогу у короля и властей; правда, не все обвинения подтверждались, например, восстание в Гранаде началось без посторонней помощи. Но и участившиеся в конце XVI в. и начале XVII в. сношения морисков с королем Франции Генрихом IV и с маврами приносили стране достаточно беспокойств, тем более, что военная слабость Испании того времени как на суше, так и на море была очевидна.

Все эти причины — неудача попытки обращения морисков в христианство, политическая опасность, ненависть парода, столкновения между морисками и христианами — побуждали искать нового решения проблемы. Во времена Филиппа II выдвигалось множество проектов, причем не раз предлагалось истребить поголовно всех морисков, посадить их на суда и в указанном месте потопить, или выслать в Америку для работы на рудниках и т. п. Но эти бесчеловечные предложения не были приняты, и победил план массового изгнания. Этому плану противились сеньоры, в чьих поместьях работало много морисков, и некоторые религиозные учреждения, также пользовавшиеся их услугами. Но идея изгнания, зародившаяся еще в 1582 г., восторжествовала при поддержке многих влиятельных и могущественных лиц, в том числе Лермы и архиепископа Риберы, и король решил осуществить ее. Можно считать, что решение об изгнании морисков было принято в начале 1602 г.

Изгнание. Однако осуществление этого решения началось только через семь лет; но уже в середине 1608 г. мориски начали подозревать о нем, ибо, по свидетельству архиепископа сарагосского, многие из них переселились во Францию, другие же подымали мятежи и собирались в шайки, делавшие небезопасным передвижение по дорогам. В мае 1609 г., когда выяснилась реальная опасность сношений морисков с маврами, был дан приказ начать подготовку к изгнанию морисков из Валенсии, перебросив туда войска и корабли из Италии. Узнав об этом, архиепископ Рибера, являвшийся до того времени ярым сторонником изгнания, усомнился в целесообразности этой меры на территории Валенсийского королевства и решил обратиться к королю с просьбой прежде изгнать морисков из Кастилии и Андалусии, полагая, что, оставшись в одиночестве, мориски Арагонского королевства обратятся в христианство.

Прелат предвидел тяжелые экономические последствия, грозившие Валенсии: потеря арендной платы, которую вносили мориски, разорение светских сеньоров и значительное сокращение доходов и податей, получаемых духовенством. Но колебания эти продолжались недолго, и Рибера, вернувшись к прежним взглядам, не стал противиться планам короны. Мориски отдавали себе отчет в том, что над ними нависла серьезная угроза, но выяснить, в чем она заключалась, им не удалось; все же они начали готовиться к защите своих домов, бросили работу и прекратили подвоз продуктов в город. Со своей стороны, сеньоры, тоже предвидевшие опасность, направили королю послание, в котором говорилось о том, какой серьезный материальный урон понесут все те, кто имеет вассалов — морисков, а такие вассалы имелись, как нам известно, у немалого числа монастырей и церквей, а также представителей буржуазии. Но было уже поздно.

22 сентября в Валенсии был опубликован декрет, основные пункты которого гласили: все мориски, как рожденные в Испании, так и чужеземцы, за исключением рабов, по истечении трех дней после сообщения приказа обязаны явиться в порты для посадки на суда; разрешается им взять с собой столько движимого имущества, сколько они сумеют унести, — то, что они взять не смогут, вместе с недвижимым имуществом переходит во владение сеньора; все они будут посажены на правительственные суда, которые должны бесплатно доставить их в Берберию, и хотя во время переезда пища им будет выдаваться, они обязаны захватить с собой возможно большее количество продовольствия. От изгнания освобождались: шесть процентов мужчин-земледельцев вместе с их семьями, дабы они обучили своему делу поселенцев, которые займут место изгнанных; дети моложе четырех лет, которых согласятся оставить их родители или опекуны; дети в возрасте от четырех до шести лет, родившиеся от отца — христианина; матери этих детей, хотя бы они и являлись морисками; дети того же возраста, родившиеся от матери-христианки, причем мать оставалась с ними, отец же мориск должен был уехать; все мориски, жившие в течение двух лет среди старых христиан, не посещая мечети, и те, кто получил причастие из рук священника. Кроме того, приказом, опубликованным в октябре, оставлялись все, кто должен был фигурировать на ближайшем аутодафе.

Но мориски, даже те, кто попал в число шести процентов земледельцев, решили уехать, увидев, что все их просьбы, богатые подношения и хлопоты были напрасны. Они приступили к спешной распродаже своего имущества, как это делали в 1492 г. евреи, и направились в указанные им порты, а именно в Валенсию, Аликанте, Дению, Випарос и Альфакес. Несмотря на строгий приказ о неприкосновенности морисков и их имущества, содержавшийся в эдикте от 22 сентября и специальном указе от 26 сентября, несмотря на то, что их сопровождал многочисленный конвой, дорогой немало морисков было ограблено и убито. Военные отряды, которым были поручены сбор и охрана их, также виновны в эксцессах, вызывавших большое возмущение. С другой стороны, сеньоры запрещали морискам продавать имущество и забирать с собой даже то, что было разрешено эдиктом.

Злоупотребления, чинимые при посадке на суда, и известия о нападении мавров на первых, высадившихся в Африке морисков, в соединении с изложенными выше фактами послужили причиной многочисленных случаев сопротивления, наблюдавшихся в Ломбае, Дос-Агуасе и других местах. В Валь дель Агуаре (или Алагуаре), в Ла-Муэла де Кортесе, на южной границе королевства Валенсии и на территории нынешней провинции Аликанте (Марина) собралось несколько тысяч морисков, решивших защищаться и не покидать Испанию. Как и следовало ожидать, они были разбиты королевскими войсками, по не без труда; победа сопровождалась грабежами, насилиями, убийствами и продажей в рабство детей по 8, 10, 12, 15 дукатов за каждого. Декрет от 17 апреля и послание королевского совета (от 30-го числа того же месяца) гласят, что дети морисков не являются рабами и что обращаться с ними следует, как со свободными людьми; но вместе с тем решено было, что все дети моложе семи лет останутся в Испании и будут отданы на воспитание христианам или распределены между прелатами Кастилии. Этих детей было тысяча восемьсот тридцать два. Несмотря на победу, одержанную королевскими войсками, уцелело немало повстанцев, которые в течение нескольких лет продолжали разбойничать в горах, угрожая общественному спокойствию.

Знатные сеньоры, которым изгнание морисков нанесло огромный экономический ущерб, видя, что решение короля непоколебимо, подчинились, так же как несколько лет назад гранадские дворяне. Эта покорность привела к тому, что сеньоры не только не чинили препятствий к исполнению указа, но в меру сил помогали королевским уполномоченным; однако в ряде случаев они проявляли великодушие по отношению к своим бывшим вассалам. Герцог Гайдна и маркиз Албайда провожали своих вассалов, чтобы защищать их дорогой, до самого порта, а герцог Македа сопровождал своих вассалов до Орана.

Вскоре власти приступили к изгнанию морисков из других областей, хотя не так давно уверяли их, что им ничего не грозит. Декрет, касавшийся Кастилии, Ла-Манчи и Эстремадуры, был издан 28 декабря 1609 г. Условия изгнания были несколько изменены: срок устанавливался в 30 дней; разрешалось продавать движимое имущество, с собой можно было брать только товары и продукты, а деньги только в количестве, необходимом для предстоящего пути по суше и для оплаты проезда по морю. Большинство морисков было посажено на суда в Картахене, якобы для отправки в христианские земли, а в действительности в Африку. Указ, касавшийся Гранады и Андалусии, был опубликован 12 января 1610 г. и мало чем отличался от кастильского, кроме разрешения продавать недвижимое имущество вместе с движимым. Относительно Арагона указ был опубликован 29 мая 1610 г., невзирая на протесты кортесов, которые через своих депутатов доложили королю (по примеру Валенсии), какой серьезный экономический ущерб повлечет за собой это мероприятие. Условия изгнания несколько отличались от принятых в Валенсии: в Испании должны были остаться все дети до семи лет, отцы которых уезжали в мусульманские страны; большинство же направлялось во Францию, а оттуда уже в Берберию; путевые расходы и оплата чиновников, уполномоченных провожать и охранять морисков, возлагались на самих же морисков, что нередко приводило к злоупотреблениям. Так же как в Валенсии, морискам пришлось вынести немало обид со стороны алчных или фанатически настроенных людей. Из Каталонии, где укрывалось много беглецов, мор иски были изгнаны королевским указом от 22 марта 1511 г. И, наконец, лишь в 1614 г. было закопчено изгнание морисков из Мурсии, хотя приказ об этом был дан в октябре 1611 г.

Несмотря на старания властей собрать всех подлежащих изгнанию морисков (которые нигде больше не оказывали такого сопротивления, как в Валенсии), многие из них остались на полуострове, скрываясь, меняя свою внешность или прибегая к покровительству христиан; отыскать их и заставить уехать было делом нелегким. Даже в 1615 г. еще не было закончено изгнание морисков из Мурсии, Таррагоны, с Балеарских и Канарских островов и из Сердани, а дела оставшихся в Испании морисков разбирались до 1623 г. Вопрос усложнялся еще тем, что многие из изгнанных возвращались (несмотря на грозившие им кары), ибо во Франции, Берберии и других местах они встречали те же злоупотребления, преследования и даже отказ принять их. В одном только поселении Альмарго собралось более 800 возвратившихся морисков, и в королевской грамоте 1615 г. был дан приказ севильским властям наказать всех вернувшихся в Испанию. Эдиктом от 29 сентября 1612 г. они были приговорены к отправке на галеры. Некоторые из укрывшихся в Альмарго были посланы в альмаденские рудники, другие отданы в рабство частным лицам. Но даже эти суровые меры не могли остановить иммиграцию, в борьбе с которой правительство, наконец, признало себя бессильным.

В 1609 г. марокканский посол, прибывший в Испанию для переговоров о пленных маврах, нашел в Утрере, Лебрихе, Андухаре и других местах людей, которые принадлежали к роду гранадских Абенсеррахов[73], причем иные скрывали это, иные нет. Однако это не значит, что изгнать морисков не удалось. Большинство морисков в Испанию не вернулось, хотя это и трудно доказать точными цифрами. Статистика в период, предшествующий изгнанию морисков из Испании, была неполной и не всегда заслуживает доверия. Иногда учитывались все мориски, иногда только мужчины или только совершеннолетние, иногда число семейств или домов, как, например, в Валенсии, где в 1563 г. насчитывалось 415 поселений морисков с 16 377 домами. Если соединить отдельные цифры по Кастилии, Андалусии, Ла-Манче и Эстремадуре, получится более 50 000 семей, — итог, несомненно, неточный, к которому, во всяком случае, следовало бы прибавить соответствующие данные по другим областям полуострова. Так же неточны и данные о количестве изгнанных, которые встречаются в документах и у писателей эпохи изгнания.

Упомянутый выше марокканский посол говорит в своих путевых заметках, что «среди изгнанных было такое количество крещеных и обращенных в христианскую веру, что испанцы обвиняли герцога Лерму в еврействе» (в нетерпимости, свойственной евреям). Наиболее осторожные авторы того времени полагают, что количество изгнанных не превышало 500 000, причем из этой цифры нужно исключить тех, кто реиммигрировал. Сравнив эту цифру с количеством мудехаров, живших в Испании до XVII в., можно прийти к заключению, что подавляющее большинство их слилось с христианским населением и обратилось в национальную веру. Цифра погибших в различных мятежах и сожженных инквизицией — хотя и значительная — ничего не меняет в этом основном соотношении.

Скажем в заключение, что в документах XVI и XVII вв., касающихся мудехаров и морисков, не раз упоминается о евреях; так, в указе Филиппа II от ноября 1553 г. говорится о том, что евреи возвращаются на полуостров; в указе 1558 г. — то же самое; в указе от 10 декабря 1567 г. упоминается о том, что жители Гранадского королевства укрывают евреев; а распоряжение от 19 июля 1564 г. издано в ответ на петицию басков об изгнании с их территории всех евреев, мавров и их потомков. Что же касается обращенных евреев, живших в Португалии, то, как мы видели, политика герцога Лермы по отношению к ним контролировалась духовенством. Все это доказывает, что изгнание евреев в 1492 г. (так же, как и позднейшее изгнание морисков) не дало тех результатов, которых ждали от него короли, и что в отношении обращенных португальских евреев Филипп III не придерживался столь строгой политики, как в отношении морисков; кроме того, сумма в 1 800 000 дукатов, врученная евреями королю в 1604 г., помогла им добиться буллы, отпускающей грехи тем, кто в прошлом возвращался к иудейской религии. Нужно заметить к тому же, что евреев было немного и они не представляли такой политической опасности, как мориски.

Законодательство, касавшееся индейцев. Отношение к индейскому вопросу не претерпело никаких изменений в течение XVI и XVII вв. Как и во времена регентства Сиснероса, здесь боролись два направления. С одной стороны, стояли колонисты, владельцы репартимьенто и завоеватели новых земель, по большей части злоупотреблявшие своим положением в отношениях с индейцами, которым должны были бы оказывать покровительство, а на деле иногда прибегавшие даже к политике террора (о жестокостях, неизбежных во всякой войне, мы не говорим, ибо это общее зло для всех времен и народов), чтобы упрочить свое господство. С другой стороны — люди, придерживавшиеся человеколюбивых взглядов, возмущавшиеся злонамеренным искажением законов, неустанно продолжавшие свою обличительную деятельность, а также короли и Совет по делам Индий, которые дополняли, уточняли и расширяли законодательство, направленное на утверждение принципов, установленных в 1500 и следующих годах, хотя и не решались открыто уничтожить все причины, порождавшие злоупотребления.

Если вспомнить многочисленные законы, принятые с 1518 по 1700 г. (в «Сборнике законов, касающихся Индий» — «Recopilaciôn de las leyes de Indtas» помещено только краткое их изложение), то можно заметить, что во всех этих законах повторяется одно и то же: настойчивые указания монахам-иеремитам (посылавшимся для надзора за поведением испанцев) и местным властям, чтобы они следили за строгим выполнением всех распоряжений, касавшихся индейцев; постоянные советы обращаться с ними мягко; приказы наказывать тех, кто заставляет индейцев работать как рабов, требует от них непосильного труда, переселяет с места их жительства и совершает другие злоупотребления; приказы, регламентирующие юрисдикцию «покровителей» и «защитников» индейцев (должность, созданная в некоторых областях по образцу должности, пожалованной Лас-Касасу, временно отмененная, а затем восстановленная в 1589 г.); приказы, требующие уважения к частной собственности туземцев, возвращения им отнятого у них имущества (грамоты 1560 и 1563 гг.), сохранения существовавших у них ранее законов и хороших обычаев (1555 г.) и т. п.

Наиболее значительные нововведения, свидетельствующие о росте доброжелательного отношения к индейцам в изучаемый нами период, сводились к следующему[74]: разрешение индейцам свободно переезжать с места на место (распоряжение от 3 ноября 1536 г. и грамота от 8 ноября 1539 г.); выделение индейцев, не подлежащих энкомьенде, которых следовало рассматривать как свободных людей (распоряжение от 9 декабря 1518 г. и др.), — индейцы эти могли жить самостоятельно и свободно избирать себе занятие; для осуществления этого опыта было организовано несколько специальных поселений на Кубе, в Сан Сальвадоре, Байамо и других местах, которые просуществовали в течение нескольких лет (1532–1535 гг. и сл.), но вскоре пришли в упадок; полное освобождение крещенных индейцев от всех повинностей (30 января 1607 г.); запрещение разлучать индейских женщин с мужьями и детьми и задерживать их в поселках и имениях энкомендеро для печения хлеба и других домашних работ, хотя бы это делалось за плату или с согласия самих женщин; запрещение отдавать индейцев в наем или в залог; различные меры, направленные на воспитание и обучение туземцев, в том числе посылка их для этой цели группами по двадцать человек с острова Эспаньолы в Испанию (9 декабря 1526 г.); советы соблюдать осторожность при наборе индейцев для обработки земли, не перевозить их из отдаленных мест, а также из жарких областей в холодные и наоборот (24 ноября 1601 г.); запрещение поселяться в домах индейцев тем, кто имеет дом или венту в поселке, а тем, кто не имеет, — приказ платить за постой (11 августа 1613 г.); назначение в каждом суде правительственных адвокатов и прокуроров по делам индейцев (9 апреля 1591 г.); позже, впрочем, с туземцев Новой Испании стали взимать по полреала с каждого в пользу суда за ведение их дел и тяжб (1623 г.); отмена сохранявшейся еще в некоторых местностях власти старых касиков[75], угнетавших индейцев повинностями и податями (различные законы 1537, 1552, 1577, 1628 и 1654 гг.), и, наконец, неоднократные распоряжения о том, чтобы индейцев допускали к исполнению административных должностей, «дабы они могли усвоить наш образ жизни и смысл наших действий как в области управления, так и во внутренней политике и в совместном разрешении всех дел» (послание императрицы от 12 июля 1530 г.). Были случаи, когда индейцы назначались на должность альгвасила, причем король выражал недовольство тем, что их не назначали рехидорами (послание от 20 мая 1532 г.). Распоряжения, касавшиеся общих вопросов обращения с индейцами, были в XVII в. весьма многочисленны.

Наряду с этим усугублялось различие — отмеченное уже грамотами 1501 и других годов — между свободными индейцами и теми, которые могли быть, так или иначе, обращены в рабство. На сей счет в законах, изданных с 1528 по 1534 г., имеется много неясностей. Так, устав 4 декабря 1528 г. ставит своей целью исправить все злоупотребления, совершенные при обращении в рабство пленных индейцев, но вместе с тем признает, что в известных случаях индейцы могут стать рабами. То же явствует из главы XXXIII упомянутого послания от 1532 г., касающейся индейцев опильсанго, населявших Мещанку, и других.

Между тем в грамоте 1530 г. и во многих других распоряжениях отрицается право держать индейцев в рабстве. Все сомнения были разрешены предписанием от 20 февраля 1524 г., которое твердо признает существование индейцев — рабов и разрешает сделки по купле и продаже индейцев как между испанцами, так и между испанцами и касиками. В инструкциях, посланных в 1535 г. вице-королю Мексики Антонио де Мендосе, подтверждается то же положение, хотя вице-королю и поручается проверить, каким образом проводилось в этой области обращение индейцев в рабство, «дабы уведомить короля, достаточно ли было его повелений, чтобы исправить все злоупотребления и бесчинства при этом допущенные». Из этого документа ясно видно, что существовавшее положение само по себе порождало величайшие злоупотребления.

С другой стороны, основной базой колонизации по-прежнему являлись редукции — поселения, предназначенные исключительно для индейцев, — энкомьенды и репартимьенто, несмотря на неудовлетворительные результаты такой организации. Сначала редукции, вызывающие возражения с других точек зрения, не являлись средством притеснения индейцев. В этих поселках, где жили одни туземцы, не смешиваясь с испанским населением, где алькальдами были индейцы, а единственными представителями белых являлись священник и коррехидор или королевский чиновник, очевидно, не было места злоупотреблениям, тем более, что там, как мы знаем, уважались старинные обычаи (если они не противоречили христианству). Однако вскоре начали проявляться злоупотребления, иногда вследствие административного произвола, а главным образом в силу того, что представители власти, являясь одновременно и сборщиками податей, и единственными поставщиками продуктов питания (подобно заводчикам, содержащим лавки в современных рабочих поселках), могли притеснять индейцев экономически. Кроме того, от борьбы вокруг вопросов юрисдикции, завязавшейся между священниками и коррехидорами, страдали те же индейцы, которые обычно платились за чужие провинности и недовольство. По этим причинам через некоторое время многие редукции опустели. Законы, касающиеся Индий, разрешали индейцам в известных случаях жить в своих прежних поселениях (например, в Новой Испании) со своими старыми касиками, но этого было недостаточно, чтобы устранить все недостатки редукций, которые, впрочем, как увидим дальше, в других отношениях заслуживали одобрения.

Репартимьенто заключалось в передаче известного числа индейцев какому-нибудь испанскому колонисту, который получал при этом право на взыскание с них определенных повинностей, причем взамен обязан был о них заботиться, обучая их, приобщая к культуре и защищая. Лица, которым были пожалованы репартимьенто, назывались энкомендеро. Солорсано, автор XVII в., так определяет энкомьенду: «Право, пожалованное по милости короля достойным того лицам, проживающим в Индиях, дабы они взымали в свою пользу подати с индейцев, которые поручаются этим лицам пожизненно, а затем переходят к их наследникам, согласно праву наследования, с обязательством, что они будут заботиться о благе индейцев, как духовном, так и телесном, и останутся жителями и защитниками провинций, в которых они назначены на пост энкомендеро; однако индейцы не являются ни рабами, ни вассалами энкомендеро, и последние не могут ни уводить индейцев в другое место, ни приводить новых и не должны требовать от них ничего другого (кроме податей)». Впрочем, существовали и энкомьенды, основанные на рабской зависимости индейцев, несмотря на то, что в 1606 г. они были запрещены по области Ла-Плата королевским инспектором Альфаро. Грамотой от 15 февраля 1528 г., повторившей соответствующую грамоту 1512 г., было ограничено количество индейцев, проживающих в каждой энкомьенде, с целью избежать злоупотреблений; а распоряжение от 10 октября 1618 г. предписало сократить количество самих энкомьенд до определенного числа, причем были уничтожены как мелкие энкомьенды в каждой области (Парагвай, Санта-Фе, Буэнос-Айрес и т. д.), так и слишком обширные.

В изучаемый период королями нередко жаловались новые энкомьенды, например, в Перу — грамота от 8 марта 1533 г.; в Гватемале — распоряжение от 20 февраля 1534 г.; в Мексике, в Ла Плате. Кроме того, приказано было соблюдать условия энкомьенд, дарованных ранее (грамота от 25 октября 1523 г.), запрещалось покидать их без предварительного судебного решения (распоряжение от 30 марта 1536 г.), причем признавалось право передачи их по наследству (приведенный выше документ), но запрещались продажа, отказ, передача в другие руки, обмен и другие действия, из которых проистекало немало зла (различные законы начиная с 1540 г. и до царствования Карла II). Однако в этом вопросе было немало колебаний. В инструкциях 1523 г., относящихся к Мексике, были решительно запрещены новые энкомьенды и отменены пожалованные ранее, что являлось следствием петиции кортесов того же года, направленной против энкомьенд; в общем уставе 1542 г. речь шла об уничтожении или отмене всех репартимьенто; однако грамота 1545 г. восстанавливала старый обычай, санкционированный снова законом от 1 апреля 1580 г., который был вызван серьезными беспорядками в Перу и случаями неповиновения в других областях.

Наконец, к злоупотреблениям привело также разрешение использовать индейцев на работе в рудниках, посылать их на общественные работы и т. д.; на рудниках, принадлежавших королю, эта повинность была обязательна, она называлась мита (mita), откуда прозвище индейцев митайос (mitayos); на других рудниках труд индейцев ограничивался известными условиями или оплачивался.

Несомненно, будь это разрешение правильно истолковано, оно не могло бы нанести ущерб свободе индейцев, но, зная нравы колонистов и местных властей, было весьма неосторожно так облегчать возможность произвола. Не в меньшей мере этому способствовала дарованная коррехидорам привилегия продавать индейцам некоторые продукты первой необходимости (эта привилегия, так же, как и энкомьенда, входила в состав прав репартимьенто), благодаря чему правитель, превратившись в коммерсанта, мог совершать злоупотребления, подобные тем, какие в наши дни имеют место в заводских лавках некоторых промышленных предприятий.

Борьба между сторонниками и противниками рабства. Произвол и злоупотребления были постоянным явлением. О них и о сопровождавшей их иной раз жестокости в первую очередь свидетельствует само законодательство, в котором то признается невыполнение предыдущих распоряжений, благоприятных для индейцев, то упоминается о происходящих в Америке серьезных волнениях. Так, в указе, изданном 4 декабря 1527 г. в Толедо, говорится: «Знайте, что ведомо нам о том, что лица, которым поручались указанные индейцы, а также многие другие испанцы, проживающие в этих землях, весьма дурно с ними обращались и обращаются по сей день, что непосильным трудом и притеснениями многие из них были доведены до смерти»; дальше упоминается о том, что индейцев превратили во вьючных животных под тем предлогом, будто нахватает тягла для перевозки продовольствия, что затевают войны с индейцами для того, чтобы пленников обратить в рабство; что их силой изгоняют из родных мест и т. д.

Грамота от 15 октября 1532 г. признает дурное обращение с индейцами причиной восстаний на Кубе. В королевском распоряжении от 28 сентября 1534 г. перечисляются злоупотребления, совершенные энкомендеро и завоевателями Новой Галисии, которые принуждали индейцев работать в рудниках; злоупотребления эти были разрешены и одобрены губернатором Нуньо де Гусманом, который до этого был смещен с поста председателя Мексиканской аудиенсии[76] именно за жестокость, стоившую жизни многим тысячам туземцев. В другой грамоте, от 1606 г. (о туземцах областей Ла Платы), говорится, что «великие обиды, страдания и притеснения терпят указанные индейцы от своих энкомендеро», а Альфаро, подтверждая это, добавляет, что есть испанцы, «у которых в обычае грабить и обворовывать индейцев, перегонять их с места на место и продавать». Подобные примеры можно без труда умножить.

О том же свидетельствуют записки авторов хроник и писателей того времени, а также отчеты тех представителей власти, которые заботились о выполнении законов. Здесь мы приведем только слова Суриты, падре Бена — венте или Мотолиниа, епископа Сумарраги, падре Бургоа и маркиза Варинаса.

Сурита говорит: «Слышал я от многих испанцев в Новой Гранаде, что когда идешь оттуда в губернаторство Попайан (Popayân), то сбиться с пути невозможно, ибо кости мертвецов указывают дорогу и случалось, что индианки, нагруженные кладью, убивали детей, которых несли на руках, говоря, что не могут нести и детей, и груз и что они не хотят, чтобы их сыновьям пришлось терпеть такой тяжелый труд, какой терпят они». Падре Мотолиниа пишет, что испанцы обращаются с индейцами хуже, чем со скотом.

Епископ Сумаррага сообщает, что в отсутствие Эрнана Кортеса правитель Гонсало де Саласар и его помощник Педро Алумидес «грабили налево и направо все, что могли, сажали местных князьков в тюрьму и держали их там, чтобы получить за них побольше золота и драгоценностей», а в другом месте добавляет, что вследствие произвола Нуньо де Гусмана в провинции Пануко некоторые «старейшины приказали им (индейцам), чтобы они покинули свои поселения и дома и уходили в горы и чтобы никто не касался жены своей, дабы не породить потомства, которое могут на глазах у них превратить в рабов и выгнать из родных мест».

Падре Бургоа, писавший в 1670 г., со своей стороны подтверждает, что обуреваемые жадностью конкистадоры ввергают «в жалкое рабство этих беззащитных бедняг», у которых господство испанцев вызывает такой ужас, что «стоит кому-нибудь из испанцев появиться в их поселении, как все мужчины и женщины покидают хижины и бегут в горы, карабкаясь по кручам, подобно горным козам».

Маркиз де Варинас, дон Габриэль Фернандес де Вильялобос в одном из своих отчетов королю (XVII в.), рассуждая о вымирании населения Индий и нищете жителей, указывал, что это были «самые населенные провинции в мире», и хотя в этом донесении, так же как в любых статистических данных того времени, много неточностей и преувеличений, все же надо признать, что каждое личное впечатление всегда в той или иной мере основывается на живой действительности.

Наконец, важным источником информации о жестокостях и злоупотреблениях, с которыми тщетно боролись законы, являются обличения, исходившие от многих духовных лиц, в том числе некоторых доминиканцев, например, де Ниса, Гарсеса, епископа Тласкальского, Педро Кордуанского, Августина де Коруньи, (так называемого «святого епископа Попайанского») и других. Наиболее упорным и непоколебимым обличителем был Лас-Касас[77], продолжавший свою деятельность и в царствование Карла I.

Увидев собственными глазами, что меры, принятые Сиснеросом, ничего не изменили из-за недобросовестности посылаемых для обследования монахов-иеремитов, Лас-Касас вернулся в Испанию и добился того, что его выслушал недавно прибывший из Фландрии король. Так же, как и раньше, он встретил сильную оппозицию в лице архиепископа Фонсеки, которого поддержали депутаты, присланные испанцами из Америки, иеремиты (один из приоров приехал для этой цели в Испанию), епископ Кеведо, философ Хуан Хинес де Сепульведа, Томас Ортис, доминиканец Грегорио Гарсиа, Хуан де Сапата, Августин де Авила, архиепископ Сан Доминго Селио Калькагино и другие сторонники рабства, считавшие, что при сопротивлении индейцев в них нужно стрелять, как в диких зверей. К счастью, на стороне Лас Касаса стояли такие выдающиеся люди, как Франсиско Витория, Доминго Сото, Мельчор Кано, епископ Сеговийский Рамирес, иезуиты Суарес и Акоста, духовники короля, монахи — доминиканцы и другие известные и влиятельные лица. Борьба пошла по двум путям: с одной стороны — по пути придворных интриг и воздействия на короля и власти, с другой — по пути теоретической дискуссии. В этой дискуссии следует отметить споры и полемику между Лас-Касасом и Сепульведой и сочинения Витория, которые по большей части относятся к позднейшему периоду или же ко времени первого приезда Лас Касаса в Испанию при Карле I.

В первый приезд Лас-Касасу удалось привлечь на свою сторону короля, его секретарей и Совет по делам Индий, после чего в 1518 г. и следующих годах был издан ряд соответствующих грамот и распоряжений. Во второй приезд Лас Касаса, последовавший вскоре за первым, король, по его просьбе, пожаловал ему во владение земли провинции Кумама (где Лас-Касас наблюдал в свое время бесчинства испанцев), с тем чтобы он населил их земледельцами и мирно управлял ими. Лас-Касас отправился в эту страну вместе с 200 или 400 земледельцами (сведения о их числе расходятся), которых поселил там, изгнав предварительно капитана Гонсало де Окампо и его солдат. Однако индейцы., которые сначала вели себя мирно, в соответствии с поведением Лас-Касаса, вскоре проявили свое вероломство и однажды ночью в отсутствие своего патрона подожгли поселок и убили многих беззащитных жителей. Удрученный неудачей Лас-Касас удалился на остров Эспаньолу, где стал монахом доминиканского ордена (до этого он был просто священником); позже он объездил различные местности провинций Никарагуа, Гватемалы и Новой Испании, где проповедовал свое учение об освобождении индейцев. Во время третьего путешествия в Испанию Лас Касас продолжал полемику со сторонниками рабства и переговоры с королем и Советом. Ему опять удалось убедить их, и в результате были приняты меры, имевшие большое значение, например, устав 1542 г., который, как увидим, послужил причиной серьезных беспорядков.

Лас-Касас был назначен епископом Чьяпы (Мексика). В 1544 г. он вступил в управление своей епархией; едва прибыв на место, он опубликовал упомянутый выше устав, согласно которому все обращенные в рабство индейцы должны быть отпущены на свободу. Но возмущение тех, кто опасался за свои личные интересы, и пассивное, а иногда и активное сопротивление властей привели к тому, что горько разочарованный Лас-Касас снова вернулся в Испанию и отказался от епископства. После этого он опубликовал свою знаменитую книгу «Краткий отчет о разорении Индий» («Brevisima relation de la destruction de las Indias», Sevilla, 1552), в которой изложил весь обличительный материал, собранный за долгие годы, и нарисовал картину чинимых испанцами насилий и произвола в такой резкой форме, что хотя эта резкость и оправдывается его благородным негодованием, но все же нередко приводит к искажению истины. Если верить Лас-Касасу, то в Индиях от жестокости конкистадоров и колонистов погибло 12 миллионов; туземцев, а вместе с женщинами и детьми — 15 миллионов.

Эта книга немедленно была использована в ожесточенных религиозных спорах и в страстной политической борьбе, которую возбуждали в Европе непрестанные войны испанского королевства. Она была переведена на многие языки: на французский в 1578 и 1697 гг.; на итальянский — под названием «Муки рабов в Индии» («Il suplice schiavo Indiano»); на латынь — «Жестокости испанцев в Индии» («Crudeliiates Hispanorum in Indis petratae»); приведенные в ней факты были объявлены проявлением присущего испанцам характера, чудовищным примером жестокости, невозможной у какой-либо другой нации. При этом забывали, что сам Лас-Касас и все те, кто помогал ему в его деятельности, тоже были испанцами, так же как испанским было законодательство, неоднократно старавшееся облегчить участь несчастных индейцев.

Как и следовало ожидать, книгу Лас-Касаса встретили враждебно и в самой Испании, причем не только сторонники рабства, но и те, кто, подобно ему, обвинял колонистов и солдат в жестокости и насилиях (например, Торибио де Бенавенте, по прозванию Мотолиниа); последние видели опасность в том, что все преувеличения и баснословные цифры, нередко встречавшиеся у Лас-Касаса, могут быть приняты за достоверные сведения.

Между тем в Америке произошли важные события, вызванные той же борьбой между сторонниками и противниками рабства. Мы уже видели, с какими препятствиями пришлось бороться Лас-Касасу в Чьяпе. Он и другие священники, проповедующие свое учение, а также те, кто исполнял обязанности протекторов индейцев, не раз являлись объектом нападений и грубых выходок (например, случай в Мексике с Хуаном де Сумарагой, или с монахом, которого стащил с кафедры аудитор Барбадильо, или с самим Лас-Касасом). Агрессивная деятельность сторонников рабства достигла своего апогея в 1544 г. в Перу.

После опубликования устава 1542 г., о котором упоминалось выше, было решено применить его в области Перу, откуда поступало множество донесений о злоупотреблениях по отношению к индейцам. Для этой цели в Перу был послан в качестве вице-короля Бласко Нуньес Вела и в помощь ему назначена аудиенсия, все члены которой выехали из Испании вместе с ним. Уже в Номбре де Дьосе, где вице-король начал проводить указ в жизнь, можно было наблюдать сопротивление, которого устав не мог не вызвать в массе колонистов, ибо резко ограничивал их власть над индейцами. Действительно, в нем имелись следующие пункты: снизить взимаемые с туземцев подати; строго наказывать виновных в дурном обращении с ними; не заставлять индейцев ловить жемчуг, «ибо многие остаются бездыханными на дне морском или гибнут в пасти акул и других хищных рыб»; освободить всех рабов; отнять репартимьенто у правителей и королевских чиновников, а также у всех писарристов[78]; вернуть короне репартимьенто, освободившиеся после смерти владельцев, и т. д.

Когда вице-король прибыл в Перу и довел до общего сведения 42 пункта устава, он встретил ожесточенное сопротивление. Одни ссылались на ущерб, грозящий их интересам, другие — на право коронных чиновников приобретать рабов на войне или путем покупки, в силу которого они владели индейцами, третьи — на королевские грамоты, подтверждающие пожалование или репартимьенто на срок жизни трех поколений, — «их самих, их сыновей и жен», — и на другие подобные же доводы. Так как вице-король, несмотря ни на что, продолжал вводить новые законы, к тому же без особой осторожности и такта, то жалобы и недовольство продолжали расти, и вскоре многие влиятельные лица покинули Лиму и отправились на поиски Гонсало Писарро, чтобы предложить ему защищаться вместе с ними и возглавить сопротивление уставу. Самолюбие Писарро было задето; считая себя оскорбленным тем, что не ему было пожаловано управление Перу, на которое, по его мнению, он имел право, Писарро дал согласие на сделанное ему предложение и поднял открытый бунт против вице-короля.

Члены аудиенсии, настроенные враждебно к вице-королю (они с самого начала мешали его деятельности своими постановлениями), признали власть Писарро, который вступил в Лиму и низложил вице-короля. Вспыхнула война, во время которой Бласко Нуньес был убит (1546 г.). Восстание разрасталось; опасаясь, что такая обширная территория объявит себя независимой, король назначил нового вице-короля — лиценциата Ла-Гаску (1546 г.), человека осторожного и решительного, который покончил с восстанием и казнил Гонсало Писарро (1548 г.). Любопытно, что последний, захватив власть, опубликовал указ, запрещавший жестоко обращаться с индейцами, отнимать у них имущество, использовать их на непосильной работе, изгонять их из родных мест и пр., во многом совпадающий с уставом 1542 г.

В других областях тоже наблюдалось ожесточенное сопротивление (хотя и не доходившее до восстания) законам Лас-Касаса. Мы знаем уже, что произошло в Чьяпе. Документы 1543–1553 гг., относящиеся к Кубе, показывают, как противилось освобождению индейцев (в то время еще многочисленных) большинство испанцев. Один из видных противников устава 1542 г., епископ Сармьенто, писал в 1543 г., что если не заставлять индейцев работать на рудниках, то ему и другим духовным лицам нечем будет выплачивать ренту. После отмены этого устава постановления аналогичного характера (как, например, указ 1550 г., предписывавший освободить всех индейцев острова Кубы) вызывали протесты. Из нотариального свидетельства от 8 августа 1553 г. известно, что когда вице-король приказал всем жителям Гаваны и других мест, владевшим рабами-индейцами, предъявить свои права на владение, никто не мог таких прав предъявить, и посему «были объявлены и провозглашены свободными людьми многие индейцы, как мужчины, так и женщины, и были они отпущены на свободу». Там же, где власти были недостаточно энергичны, злоупотребления продолжались, причем виновные прибегали к испытанному способу защиты — скрывали от короля и совета по делам Индий истину (что подтверждается распоряжением 1530 г.) и угрожали расправой капитанам и лоцманам, которых подозревали в доставке донесений в метрополию, тем, кто писал о злоупотреблениях, а особенно тем, кто, подобно Лас-Касасу, намеревался ехать в Испанию.

Несовершенство законов, касавшихся индейцев, вызвало в некоторых местах, например, на Антильских островах, более или менее серьезные восстания индейцев. На Кубе, например, в 1538 и 1540 гг. происходили восстания, вызванные, по свидетельству главного алькальда, «дурным обращением с индейцами со стороны их хозяев» (отчет от 30 марта 1539 г.).

Рабы негры и гуанчи (guanches) Канарских и Филиппинских островов. Нам уже известно, что для замены вымерших индейцев на Антильские острова привозили рабов-негров, которых было в Испании немало, так как испанцы захватывали или покупали их в Африке с давних пор. Даже сам Лас Касас, убежденный защитник индейцев, не был последовательным и рекомендовал ввозить в Америку африканцев (правда, не с тем, чтобы торговать ими); впрочем, он вскоре раскаялся в ошибке и честно об этом заявил.

Нашлись также люди, которые выступили в защиту негров, утверждая, что порабощение любого народа противно духу человеколюбия. Это были иезуит Авенданьо и Бартоломео де Альборнес — первые получившие известность противники рабства. Но их голос был гласом вопиющего в пустыне, и ввоз негров в Индии все усиливался.

Лицам, ввозящим негров, король Карл I (в дальнейшем его преемники придерживались той же системы) пожаловал ряд привилегий, лицензий и асиентос (asientos) (двухсторонние соглашения о поставках негров-рабов со взаимными правами и обязательствами, подобные капитуляциям времен конкисты), с монопольными правами или без них, в зависимости от обстоятельств. Первые лицензии король дал придворным, прибывшим с ним из Фландрии, в их числе Шьевру и многим другим фаворитам, как, например, правителю Бресы Лоренсо де Гувено, которому в 1518 г. была дарована монополия (в дальнейшем проданная им генуэзским купцам из Севильи) на ввоз в Америку 4000 негров. Первое асиенто, в собственном смысле слова, было заключено, очевидно, в 1525 г. с бакалавром Альваро де Кастро, который обязался ввезти 200 негров на остров Эспаньолу. Более значительным было общее асиенто с монопольными правами на ввоз 4000 негров, заключенное с немцами Эйтингером и Сайлером.

В XVII в. асиенто преобладали над лицензиями; но и тех и других было очень много, ибо нужно было удовлетворить непрерывные требования колонистов всей Америки. В 1532 г. на острове Эспаньоле было 500 негров, а в 1537 г. требовалось еще 200 или 300 негров. В асиенто 1601 г. Хуан Родригес Коутиньо дал обязательство ввозить ежегодно 4250 негров. В асиенто 1663 г. эта цифра достигает 24 500.

В законах, касающихся Индий, часто упоминаются негры. Распоряжение от 11 мая 1526 г. санкционирует наследственное рабство негров, даже если дети были рождены в законном браке; другое распоряжение от той же даты запрещает въезд в Америку неграм, знающим испанский язык, а также тем, кто жил ранее (таких было немало) в Португалии и Андалусии, куда негры попали после португальских завоеваний. Им, однако, разрешалось (грамота от 9 декабря 1526 г.) выкупать себя на свободу, уплатив сумму не менее 20 золотых марок. В 1540 г. вышел другой закон, запрещавший варварские наказания негров за участие в мятежах (это запрещалось также и в предшествующих приказах); провинциальный совет Лимы, созванный в XVI в. в селении, которое впоследствии стало называться Сан Торибио, запретил также клеймить негров, подобно скоту, каленым железом; в дальнейшем был издан ряд указов (по образцу законов об индейцах), направленных на защиту негров, но, разумеется, не касавшихся самой системы рабства. Этим, в частности, объясняется, почему цены на негров устанавливались по соотношению с ценой лошадей — явление обычное в средние века и при торговле белыми рабами.

Негритянское население возрастало с такой быстротой, что к началу XIX в. (более ранней статистики не существует) вместе с метисами оно составляло, по подсчету Гумбольдта, 6 104 000 человек. Только в Мексике их было 10 тыс., а в Эквадоре, Повой Гранаде и Венесуэле — 138 тыс. На Антильских островах они издавно составляли большинство населения. Согласно документам, относящимся к Кубе, Центральной Америке и другим колониям, рабы-негры часто и с давних пор поднимали восстания и организовывали разбойничьи банды.

На Канарских островах по отношению к туземцам — гуанчам возникла та же проблема, какая существовала в Америке по отношению к индейцам. Завоевание этой территории во времена католической королевы было наименее кровопролитным из всех завоеваний, отмеченных историей. После того как военное превосходство испанцев привело к победе и наступило замирение, на островах применялась политика мягкого управления, что способствовало установлению дружеских отношений между испанцами и туземцами. Жители Канарских островов были признаны подданными короля Испании на равных правах с кастильцами, и вскоре смешанные браки положили начало слиянию рас. Знатные туземцы сохранили свои права и иерархию, существовавшие до завоевания, и все они получили свою долю при распределении земель и вод.

Тем не менее существовали и рабы-гуанчи, не считая негров и берберов, которых на островах было очень много, ибо королевские грамоты разрешали ввозить их из Африки. Случаи порабощения гуанчей имели место почти исключительно на островах, являвшихся сеньориями, до присоединения их к короне и до окончательного завоевания, осуществленного в царствование католических королей. С момента присоединения к короне восторжествовало учение противников рабства, что отразилось и в законах, и в повседневной жизни; виновные в противодействии этому учению понесли наказание. Таким образом, в изучаемый нами период на Канарских островах рабами были только мавры и негры.

Что касается Филиппин — наиболее важного центра испанского господства в Океании, то и там отношения с туземцами регулировались законами, применявшимися к американским индейцам. На Филиппинах при сохранении власти племенных вождей (кроме тех случаев, когда она шла во вред подданным) и энкомьенды были введены и протекторат над туземцами — который осуществлялся сначала епископами, а потом лицами, специально назначаемыми президентом — правителем, причем протекторы оплачивались «за счет самих индейцев» (указ от 17 января 1593 г.), — и вообще все институты, уже описанные нами выше.

Государство

Абсолютная монархия. Принято думать, что абсолютистский режим ввели в Испании короли Австрийского дома. Ошибочность этого утверждения станет очевидна, если мы вспомним политику католических королей — неустанные стремления средневековых монархов укрепить свою верховную власть и устранить все помехи, стоящие на ее пути, а также деятельность правоведов — последователей римского права, распространявших идею абсолютной монархии среди образованных людей того времени. Карл I и его преемники лишь унаследовали то, что было создано предшественниками, и продолжили их дело с большим размахом, опираясь, с одной стороны, на более усовершенствованные методы управления и на свой авторитет правителей самого обширного и самого могущественного в мире государства, а с другой — на господствовавшую в ту эпоху идею неограниченной королевской власти.

Римский цезаристский принцип, гласящий «слово короля — закон», представляет собой формулу абсолютизма, поскольку он означает, что король царствует и правит и что воля его превыше всего; в соединении с правом наследования короны, которое было введено королевскими династиями еще в середине средних веков, принцип этот выражает всю совокупность прав монарха. Однако, пользуясь этими правами, король обязан был считаться с предшествующими установлениями (Карл I и Филипп II, например, дали клятву кортесам, что будут уважать привилегии и обычаи страны) и с благом подданных (этим определяется разница между властью абсолютной и властью тиранической); кроме того, испанские философы и историки той эпохи оспаривали цезаристский принцип, который без всяких оговорок применялся во Франции и других странах. Но так как вместе с тем подтверждалось и подчеркивалось признанное в указе 1348 г. право самодержца исправлять и изменять законы по своему усмотрению, то практически это означало передачу в руки короля всей политической власти и права самому устанавливать границы действия старых фуэрос и привилегий. К тому же теория божественного происхождения королевской власти, оспариваемая философами, но поддерживаемая монархистами и охотно принятая самими королями, не только содействовала тому, что они поверили в свое превосходство по сравнению с подданными, но и стали вести себя соответствующим образом.

Карл I доказал это, едва ступив на испанскую землю. Его презрение к законам королевства, покровительство прибывшим с ним из Фландрии придворным, высокомерное отношение к кортесам достаточно показывают, какое значение придавал он собственной воле. Если вспомнить, как мало уделял он внимания почтительным советам, с которыми обращались к нему в течение всего периода борьбы с городами некоторые правители; как поступил он по отношению к Сиснеросу; как часто еще в первые годы своего царствования он возбуждал недовольство аристократии своим пренебрежением к ней (в связи с чем аристократия на первых порах сочувствовала движению комунерос, а герцог Альба отказался сопровождать короля в Арагон); как относился он к дворянам во время толедских кортесов 1538 г.; если, наконец, принять во внимание, как враждебно отнеслась немецкая знать к притязаниям своего нового императора и политические (не говоря даже о религиозных) мотивы завязавшейся в Германии борьбы, то станет ясно, что этот король являлся приверженцем законченной концепции — абсолютизма.

Новые тому доказательства Карл I давал своим личным участием в управлении. В первые годы царствования молодость и неопытность сделали его игрушкой в руках фаворитов (Шьевра называли вторым королем) или по крайней мере позволили последним вмешиваться во все дела государства. Но по мере того как он познавал жизнь и формировалось его политическое сознание, король становился все независимее и в конце концов оказался центром всей правительственной деятельности. Эта перемена, начавшаяся еще в 1521 г. и открывшая самый плодотворный и бурный период царствования Карла I, отразилась в его советах и поучениях принцу Филиппу, в воспитании которого король принимал непосредственное участие. Основной принцип монаршего воспитания заключался в том, чтобы не доверять советникам и не позволять никому брать над собой верх. С самой ранней молодости принца, еще в 1543 г., перед тем как первый раз доверить ему управление Испанией, Карл особо советовал сыну не давать власти при дворе герцогу Альбе, который «надеялся править и руководить государством и, потерпев неудачу при мне, попытается добиться этого при новом государе» и, возможно, для достижения своих целей прибегнет к «влиянию женщин на молодого короля»; никоим образом не допускать вмешательства знатных грандов в дела правления; если же придется ему пользоваться познаниями и политической проницательностью таких людей, как Гранвела, Кобос, Суньига и т. п., то пусть рассматривает их как «простое орудие своей верховной воли». Эту же мысль король продолжает, говоря о кардинале Толедском: «А главное, не доверяйтесь только ему одному или кому другому ни сейчас, ни в иное время; обсуждайте дела со многими людьми, и не связывайте себя и не берите обязательств перед кем-нибудь одним, ибо хотя это и очень удобно, но не согласуется с вашими убеждениями и может вызвать толки, что вами правит другой, и, возможно, это будет правдой».

Ту же мысль повторяет он, упоминая о Кобосе, человеке, заслужившем большое доверие с его стороны: «Хорошо, если вы будете пользоваться его услугами, как делаю это я, но только не давайте ему большей власти, чем то указано в моих наставлениях».

Карл предостерегал принца даже относительно духовника; подобные предупреждения повторяются неоднократно в его частной переписке с сыном. То, что некоторые из дошедших до нас инструкций, адресованных Филиппу, были составлены или выправлены политическим писателем того времени Г. Э. Лонейсом (1624 г.), не имеет значения, поскольку в основе их всегда лежат те же требования, на которых всегда особенно настаивал король-император.

Его сын не очень точно выполнял эти инструкции в первые годы своего правления; он успешно сопротивлялся притязаниям герцога Альбы во время пребывания в Англии, но не устоял против личного влияния гранда португальского происхождения Руй Гомеса де Сильвы, который в течение известного времени довольно активно вмешивался в дела управления. Но когда характер Филиппа сформировался, он сумел отгородиться от всякого постороннего влияния до такой степени, что его царствование стало, возможно, самым ярким примером единоличного правления во всей истории. Его секретари (их всегда было несколько) и советники никогда не могли похвалиться тем, что полностью завоевали доверие короля, а он никогда не перелагал на них решение дел; прежде всего он изучал все дела сам, высказывал свое мнение или решение и диктовал или писал собственноручно даже мельчайшие указания своим подчиненным. Подозрительность и стремление решать все вопросы единолично — вот две черты, характеризующие Филиппа как правителя. Доведенные до крайности, эти черты не только привели к величайшему бюрократизму, но и стали причиной огромных неудач и вопиющего беспорядка в делах управления. Король, лишив государственные органы всякой инициативы, обрекал их на бездействие в самые острые моменты, ибо необходимость ждать королевских инструкций в то время, когда сообщение между отдаленными пунктами было делом нелегким и нескорым (в испанском же королевстве особенно из-за обширности его территории), приводила к тому, что инструкции эти приходили не во время и были бесполезны в разрешении того вопроса, для которого они предназначались. Многочисленные примеры тому мы видели в политической истории.

Преемники Филиппа II в корне изменили это положение. Они продолжали быть абсолютными королями, если судить по законодательству и по внешним атрибутам самодержавной власти. В действительности же они царствовали, но не правили; уступая в уме и воле обоим своим предшественникам, они меньше заботились о государственных делах, меньше ценили свои королевские обязанности. Забыв заветы Карла I, они всецело доверялись либо одному секретарю или фавориту, который правил и руководил страной, либо духовнику, который пользовался своей духовной властью для политических интриг. Филипп IV временами осознавал свой долг; иногда он проявлял интерес к правлению; бывали периоды, когда он принимал участие в заседаниях совета и непосредственно занимался изучением дел; выслушивал мнение людей, чуждых придворного честолюбия, как, например, монахини Марии де Агреда и епископа Гальсерана Альбанелы, бывшего своего наставника; но все это бывало не часто, и фавориты, сменяя друг друга и подавляя слабую волю короля, правили Испанией не без выгоды для себя, как это часто бывает в таких случаях.

Вырождение личной власти приняло другой характер при Карле II, который настолько был нерешителен, что подчинялся попеременно различным влияниям, как это было в вопросе о престолонаследии. При нем абсолютная монархия обратилась в фикцию, по крайней мере поскольку это касалось личности монарха. Но режим продолжал существовать и оказывать свое влияние на государство при посредстве тех, кто им действительно правил. Во времена фаворитизма вся внутренняя политическая жизнь Испании свелась к интригам, направленным на то, чтобы сбросить соперника, завоевать доверие короля, а после прихода к власти вознаградить своих сторонников при распределении постов и бенефиций. Таким образом правительство превратилось в олигархию, единственным занятием которой была забота о собственной выгоде.

Политическая централизация. Однако влияние абсолютизма не сказывалось в равной мере на всех сторонах политической жизни. Несмотря на рост личной власти короля или его представителей, сохранялась прежняя обособленность отдельных частей королевства, что объясняется своеобразными условиями формирования испанской монархии. Так, сохранялась автономия в бывших королевствах полуострова и в наследственных владениях Карла I. Что касается Нидерландов, то даже Филипп II, несмотря на свою жестокую и суровую политику, относился с уважением к основным законам страны. Тот же принцип тщательно соблюдался в Португалии, несмотря на захватнические устремления Испании. И хотя не раз выдвигался план приведения к единообразию всех политических и административных учреждений Наварры, Арагона и Валенсии, а также уничтожения специальных привилегий, которые ограничивали или могли ограничить власть короля и повлиять на, его внешнюю и внутреннюю политику, однако и в этих областях не было проведено существенных реформ, по крайней мере в их конституциях.

На основании изучения идей того времени и борьбы политических интересов в Европе следует признать, что, кроме абсолютистских устремлений королевской власти, существовали и другие причины для слияния в однородное целое всех частей монархии, особенно расположенных на территории полуострова. Как понимались тогда эти причины, можно судить по многочисленным посланиям графа-герцога Оливареса, направленным королю как во времена правления этого фаворита, так и после его падения, а также по другим документам эпохи.

Испания вынуждена была (по традиции арагоно-каталонской политики в Средиземном море вследствие завоевательных планов католических королей и осложнений, возникших по вопросу о наследстве Филиппа Красивого) вести постоянные войны, чтобы удержать за собой мировое господство и сохранить свои владения в Европе. По сравнению с таким централизованным и единым государством, как Франция (самый могущественный враг Испании), она представляла собой соединение разрозненных и неоднородных элементов, что затрудняло ее действия и, следовательно, ослабляло военную мощь. Во Фландрии, Голландии или Италии положение осложнялось еще и потому, что они находились вдали от своего политического центра, а также ввиду особенностей исторического развития этих стран и народов.

Таков неизбежный порок всех великих монархий, образованных путем объединения различных народов сверху. Этот порок не должен удивлять людей, знакомых с историей Испании, хотя процесс романизации этой страны мог послужить основанием для объединения ее частей. Оливарес, возможно, питал такие надежды, ибо он настойчиво убеждал короля в необходимости добиться единства народов, относившихся друг к другу, как к иностранцам: арагонцев, фламандцев, испанцев и португальцев. Особенно опасной была разобщенность, существовавшая между подданными двух королевств, объединенных после брака католических королей. Однородное ядро представляли лишь кастильцы, подданные королевы Изабеллы I. Остальные, хотя и признавали общего короля, были далеки от общих национальных стремлений. Наварра, Арагон, Каталония, Валенсия и Майорка не только сохранили свои особые органы управления (кортесы, депутации и т. д.) и собственных представителей королевской власти (вице-королей), но и поддерживали дух средневекового сепаратизма, получивший свое выражение в ряде привилегий и вольностей. Они имели право не пускать паевою территорию иностранные войска (в том числе кастильские); не принимать государственных чиновников из других стран полуострова; смещать тех, кто действовал в интересах других королевств или одного из них. Арагонцы не считали себя обязанными защищать границы Кастилии даже от внешнего врага и поэтому долго отказывались предоставить ей помощь против нападения французов со стороны Фуентеррабии. Правда, эти привилегии уже нарушались вводом кастильских войск во времена Фернандо Антекерского, реформой инквизиции и т. д., но недовольство, вызванное этими нарушениями, осталось и, как мы видели, резко проявилось в Арагоне во время волнений, вызванных Антонио Пересом, в Каталонии — во время войны с Францией и в некоторых других случаях. Свидетельства розни, существовавшей в начале XVI в. между арагонцами и кастильцами, можно найти в письмах секретарей Сиснероса; доказательством партикуляристских стремлений Каталонии служит наставление действовать исключительно в интересах своей страны, данное Гальсерану Альбанелю, когда тот в 1610 г. покидал Барселону, чтобы взять на себя воспитание принца Филиппа (будущего короля Филиппа IV); а показателем антикастильских настроений является завещание последнего графа де Ампуриаса (1522 г.), который потребовал, чтобы его внук воспитывался в Каталонии и «не был в подчинении у кастильцев». Нужно заметить, что большая часть каталонской знати, не разделявшая этих настроений, объединилась с кастильской знатью и заняла свое место при дворе общего повелителя; но среди буржуазии и низших классов враждебное отношение к Кастилии продолжало существовать и бурно проявилось в 1640 г.

Выход, предложенный Оливаресом, состоял не только в том, чтобы уничтожить или изменить привилегии, мешавшие политическому единству, и ввести в королевствах, «из которых состоит Испания, порядки и законы Кастилии», но также и в том, чтобы переместить людей, занимавших высшие государственные должности, посылая каталонцев в Кастилию, а кастильцев — в Каталонию, и тем самым уничтожить подозрения в пристрастии и традиционную вражду, породнить отдельные семьи, познакомить друг с другом представителей знати и пробудить в них чувства национальной солидарности. Нечто подобное было проделано в Португалии, например, в войне за возвращение Пернамбуко (1630 г.) были объединены все войска и командующим был назначен не кастилец, а знатный португалец.

Уже Карл I намеревался отменить арагонские привилегии. В своих инструкциях принцу Филиппу от мая 1545 г. он предупреждает его (разделяя мнение своего деда Фердинанда), что «при этом (при управлении королевствами арагонской короны), вы должны быть все время настороже; управляя этими областями, вы скорее можете впасть в ошибку, чем управляя Кастилией, ибо у них есть свои привилегии и обычаи, а также потому, что у них много притязаний, они смелее ведут себя и имеют для этого больше оснований, а у вас меньше способов проверять и наказывать их».

Сам Карл не принял никаких конкретных мер, чтобы избежать этой опасности, и у него не раз бывали столкновения с арагонскими кортесами, которые часто просили его о том, чтобы он относился с уважением к привилегиям страны и не издавал бы противоречащих им указов; чтобы он не назначал вице-королями и епископами людей иностранного происхождения, и чтобы ввел в свой совет, согласно петиции кортесов от 1533 г., постоянных представителей Арагона (двух кабальеро и двух законоведов). Интересно отметить как показатель сложности политических представлений того времени, что тот же король сомневался в своем праве на управление Наваррой, имея в виду совершенный Фердинандом I несправедливый захват, который Паласиос Рубиос пытался юридически оправдать в своем любопытном трактате (1514 г.) о законности завоевания Наварры.

Филипп II, несмотря на восстание сарагосцев, обычно с уважением относился к старинным арагонским кортесам (так же, как и к наваррским) и к привилегиям этого королевства, хотя в Кастилии существовало сильное течение за их отмену. Едва в стране воцарился мир (1592 г.), в Тарасоне были созваны кортесы, которые постановили отменить решение 1441 г. о несменяемости верховного судьи (великого хустисьи), и с тех пор эта должность снова стала замещаться по воле короля, причем король получил право назначать помощников верховного судьи и половину членов Суда Семнадцати[79].

Единогласие, которое раньше требовалось для принятия решения, было заменено абсолютным большинством внутри каждого сословия, за исключением четырех случаев: решения о применении пытки; о наказании ссылкой на галеры не уголовных преступников; о конфискации имущества и о новых налогах. Был установлен срок рассмотрения жалоб на коронных должностных лиц с целью урегулировать созывы кортесов (30 дней, считая со дня подачи жалобы); было несколько ограничено право сословий вмешиваться в сферу исполнительной власти; местным судьям был облегчен доступ во владения сеньоров для ведения розыска и следствия по поручению прокурора; был заключен договор с Кастилией о выдаче преступников, и король добился временного соглашения с Арагоном, разрешавшего назначение на пост вице-короля лиц иностранного происхождения. В остальном прежние привилегии остались без изменения и продолжали действовать. До 1589 г. сохранялась даже привилегия Суда Двадцати — «право манифестации».

Филипп II поощрял эту средневековую привилегию; однако ввиду протестов народа король приказал своим чиновникам не оказывать поддержки Суду Двадцати, и его власть значительно уменьшилась. Для установления политического равенства Филипп I на собрании монсонских кортесов 1585 г. даровал арагонцам равные права с кастильцами при распределении должностей и бенефиций в Индиях. Однако арагонцы не желали поступиться своими привилегиями; правда, как мы уже сказали, они согласились признать и принять вице-королей иностранцев.

Филипп IV тоже не внес никаких изменений в каталонские привилегии, несмотря на войну за отделение Каталонии. Граф-герцог был, как нам известно, сторонником отмены привилегий, и в докладе, представленном королю в первые годы своего возвышения, настойчиво советовал добиваться их отмены всеми способами, в том числе и переговорами с заинтересованными сторонами (каталонцами, арагонцами, португальцами и т. д.), поскольку дело касалось всех, а в подходящий момент прибегнуть к открытому насилию, которое надежней замаскированного принуждения, и, наконец, предлагал вызвать «какое-нибудь серьезное народное волнение, под этим предлогом ввести людей (войска) и для общего спокойствия в качестве предохранительной меры привести все законы в соответствие с кастильскими»; но мы видели, что Филипп IV не принял этого совета даже по отношению к Португалии, где опасность была особенно велика. Когда Барселона была взята и власть короля восстановлена, последний (хотя и пользовался правом силы, к которому всегда прибегают победители) ограничился тем, что резервировал за собой охрану крепостей и портов, право замещать муниципальные должности и утверждать выборы, а также право замещать должности в Каталонской депутации. В остальном он подтвердил каталонские привилегии и обычаи (3 января 1653 г.).

Разумеется, основной причиной такой умеренности централизаторских стремлений было нежелание раздражать каталонцев — противников Филиппа, осторожность, обусловленная слабостью связей между отдельными областями, и недовольство знатных и даже плебейских сословий, о котором свидетельствовали восстания в Португалии и Бискайе, мятеж герцога Медина-Сидонии, покушение маркиза де Аличе и т. д. Но этих причин не было ни во времена Карла I и Филиппа II (после поражения Лаиусы), ни в царствование Филиппа IV до 1640 г. То, что во время царствования этих королей ничего не было сделано для ограничения автономии бывших королевств, доказывает, что абсолютизм не видел в их автономии никакой опасности. По крайней мере короли не задумывались над этим, несмотря на опыт католических королей и предупреждения Оливареса. Надо сказать, что автономия во многих весьма существенных своих проявлениях носила уже чисто внешний характер. Это явилось результатом, с одной стороны, роста монархических настроений среди знати и народа по всей стране, включая и Каталонию; новая городская и сельская демократия — глубоко католическая и вместе с тем преданная королю — являлась подходящей средой для постепенного проникновения уравнительной власти короля, осуществляемой через вице-королей и правителей. С другой стороны, что было еще важнее, это было результатом внутреннего вырождения органов самоуправления, которым недоставало сил и воодушевления, необходимых для того, чтобы отстаивать или хотя бы использовать остатки политической и административной самостоятельности. Таким образом, все было подготовлено для легкой победы Филиппа V.

Упадок кортесов. Абсолютизм королевской власти в первую очередь сказался на деятельности и организации кортесов. Как мы знаем, кортесы первоначально являлись собранием, созывавшимся для утверждения налогов, и, кроме того, органом, через который городские советы и другие народные представительные учреждения осуществляли принадлежавшее им право петиции, причем результаты петиции целиком зависели от воли короля, тоже не свободной от влияния политических обстоятельств. В Арагоне и Каталонии к этому присоединялось право представлять жалобы на коронных должностных лиц. Таким образом, кортесы могли бороться за соблюдение привилегий, но при этом они не должны были вмешиваться в область законодательства. Карл I вскоре показал, что намерен лишить кастильские кортесы единственного реального права, каким они обладали, вынуждая депутатов с помощью угроз и подкупов утверждать нужные ему налоги. Мы уже видели, к чему это привело в 1520 г. Победа над восставшими городами облегчила победу над кортесами. Подкупы производились в широком масштабе, этому содействовали все возраставшая покорность депутатов (заметная уже на заседании кортесов 1523 г., в отличие от независимой позиции, которую они занимали тремя годами раньше в Сантьяго) и все большее разъединение сословий, особенно усилившееся после поражения комунерос. Карл I содействовал этому разъединению, ибо отпала необходимость добиваться единства всех трех сословий (дворянства, духовенства и буржуазии), которые постоянно встречались в средневековых кортесах, хотя каждое сословие по-разному участвовало в их работе и всегда сохраняло свой особый характер.

Мы уже видели, что в петициях и декларациях комунерос неоднократно повторялись требования (инструкция Генеральной хунте Авилы; решения, посланные императору из Тордесильяса), касавшиеся кортесов из них наиболее важны следующие: установление регулярных сроков созыва кортесов; свобода определения полномочий депутатов; выборы депутатов от городских общин, а не от сословий, за исключением депутатов столицы; введение права обращаться с жалобами на королевских чиновников, по примеру Арагона; расширение обычного состава депутатов кортесов путем добавления к представителям городских советов (народный элемент) представителей низшего дворянства (кабальеро и эскудеро) и сельского духовенства, причем эти три группы названы «тремя сословиями королевства», и, наконец, право всех этих представителей собираться по своей воле, в отсутствие и без разрешения королей. Некоторые из этих требований уже обсуждались на кортесах 1518 и 1520–1521 гг.; интересно отметить, что, предлагая такую реорганизацию старинных собраний, комунерос имели в виду не высшее дворянство, а низшее, стоявшее ближе к плебеям, и не высшее духовенство, а сельское. Это служит не только доказательством разграничения сословий (которое восстание комунерос сделало еще более резким), но и подтверждением теории, гласившей, что знать и духовенство не являются органической частью кортесов и что участие их в работе кортесов необязательно, поскольку у них имелись собственные хунты, связанные с королем.

Из тех же соображений исходил король, когда в 1527 г. созвал кортесы в Вальядолиде и отдельно собрал представителей знати, чтобы просить их о новых налогах. То же самое сделал он в 1538 г., созвав в Толедо кортесы без депутатов сеньоров и духовенства. Тогда гранды попытались объединиться с кортесами и духовенством, чтобы совместно обсудить вопрос еще раз, несомненно, желая опереться на эти две силы в своем отказе утвердить новый налог, требуемый королем. Но король решительно воспротивился этому намерению, заявив, что знать и духовенство не являются сословиями кортесов и что с кортесами грандам говорить не о чем: «Его величество сказал: говорят, будто они (гранды) участвуют в кортесах (так говорили некоторые гранды), но они не входят ни в кортесы, ни в сословия».

Намерение дворянства было продиктовано материальными соображениями; но если бы даже удалось осуществить его, несомненно, совместное собрание все равно не состоялось бы. Сами же сеньоры протестовали против того, чтобы их рассматривали как членов кортесов (это казалось им равносильным уравнению с плебеями при выполнении основной функции кортесов — утверждении налогов). Однажды подобное предложение было высказано в обращении дворян к королю, но пятнадцать человек, не согласившись с ним, покинули зал заседаний. Карл I запретил всякие соглашения между тремя сословиями, даже по частным вопросам; положение осталось неизменным, и хотя на заседания кортесов после 1538 г. (в 1566, 1570 и следующих годах) короля сопровождали некоторые дворяне, подлинными участниками этих кортесов являлись только низшие сословия.

Это не мешало королям очень часто созывать кортесы в XVI и XVII вв. (44 раза в царствование Карла I и Филиппов, ни разу при Карле II); но, хотя петиции кортесов были многочисленны и обоснованы, результат их был ничтожен, ибо основной причиной созыва кортесов всегда было намерение короля получить субсидию. Несмотря на истощение производительных сил страны, эти субсидии всегда утверждались, что доказывает ослабление представительных органов. Политические интересы, воодушевлявшие депутатов в прошлые века, более не существовали. Часто случалось, что депутаты, выбранные голосованием или назначенные по жребию (обе системы продолжали существовать), уступали свои полномочия лицам, которые не входили ни в состав городского совета, ни даже в состав населения данного города, а были «влиятельными особами, добивавшимися депутатского звания ради своих личных целей, а не ради общественного блага всего королевства или пославших их городов». Причем передача звания производилась путем купли-продажи, против чего был направлен указ от 11 июля 1660 г., опубликованный 27 июля. Кроме того, участились случаи назначения депутатов королем, что целиком отдавало кортесы в руки короны, а получаемое депутатами вознаграждение превращали в подлинный подкуп. К тому же королевские чиновники диктовали городам и селениям (как это делалось уже в первые годы царствования Карла I) наказы, которые те должны были дать своим депутатам, и хотя городские советы пытались обойти чиновников, вручая своим представителям тайные наказы, конечным результатом всех этих мер было то, что кортесы полностью утратили свою независимость. В конце концов указом королевы-правительницы Марианы Австрийской, опубликованным во время несовершеннолетия Карла II (27 сентября 1665 г.), право, утверждать налоги было передано городским советам, и таким образом была уничтожена единственная причина, побуждавшая королей созывать кортесы.

Неудивительно поэтому, что с того времени и вплоть до 1700 г. кортесы не созывались ни разу. Высказывалось, правда, мнение о необходимости созвать кортесы, чтобы решить вопрос о наследовании короны, которую оспаривали австрийские Габсбурги и Бурбоны; но эти предложения так и не были осуществлены.

Арагон, Каталония, Валенсия и Наварра были в лучшем положении, потому что указ 1665 г. не касался этих королевств; но кортесы собирались здесь не чаще, чем в Кастилии, главным образом из-за больших трудностей, связанных с их созывом; каждое королевство (особенно Валенсия) требовало, чтобы кортесы созывались на территории их страны и с обязательным участием короля; для него же подобные путешествия не всегда были возможны и, кроме того, вызывали огромные расходы. Однако нужда в субсидиях побуждала королей преодолевать эти препятствия, и в Арагоне кортесы собирались 17 раз, в Каталонии — 13, в Валенсии — 14 и в Наварре — 73 раза. Короли немногого добивались от этих собраний, так как сословия решительно отказывались утверждать налоги, а если и соглашались (под влиянием угроз — и других мер воздействия), то проявляли такую скаредность, что полученные средства почти никогда не могли удовлетворить нужд короны, а иногда не покрывали даже расходов на проезд короля и его придворных. Ненависть, которую Оливарес вызвал в Каталонии, отчасти объясняется поведением его в кортесах, когда он требовал утверждения налогов.

Из-за дарившей в те времена местной обособленности не могла зародиться идея объединения кортесов различных королевств в единый национальный орган, который мог бы лучше противостоять наступлению абсолютизма; впрочем, весьма вероятно, что если бы такая идея и возникла, короли решительно отвергли бы ее.

Упадок городских муниципалитетов. Окончательное утверждение абсолютистского режима отразилось также и на муниципальной жизни. Почва для этого была подготовлена. Католические короли обеспечили себе возможность вмешательства в деятельность городских советов, для того чтобы местная автономия не мешала им осуществлять свою власть и не умаляла их суверенитета. В Каталонии Фернандо II и его отец достигли тех же результатов, опираясь на монархические настроения народа, который противился феодальным устремлениям крупного дворянства и владетельного духовенства. В Арагоне королевская власть особенно укрепилась к концу XV в. после победы над олигархией знати и городов. В Валенсии и на Майорке вспыхнувшее в первые годы царствования Карла I восстание херманий послужило центральной государственной власти поводом для того, чтобы показать свою силу и сломить сопротивление плебейских слоев в крупных городах.

Но основной причиной изменения и упадка муниципальной жизни и распространения уравнительной политики XVI–XVII вв. были внутренние перемены, происшедшие в городских советах, а именно обострение классового неравенства, продажа муниципальных должностей знатным сеньорам и влиятельным лицам, порожденная этим борьба за власть, упразднение общего собрания членов городской общины (assamblea) и собственно совета как политического органа местной власти. Действительно, хотя в то время теоретически еще считалось, что власть принадлежит «сообществу и объединению всего народа, называемому открытым советом», на деле, как говорит писатель XVII в. Бобадилья, установился обычай передавать эту власть в руки «городского совета, который имел такую же власть, как и народ в целом». Другими словами, старинная комиссия чиновников, ранее зависевшая от общего собрания, теперь присвоила всю его политическую силу и постепенно превратилась в олигархию. Массы городского населения потеряли интерес к муниципальной деятельности, ибо не принимали в ней никакого участия. Эта перемена вскоре произошла во всех крупных городах и селениях, за редким исключением (например, Мондоньедо по уставу 1542 г. сохранил общее собрание, хотя оно и созывалось чрезвычайно редко); старинные порядки уцелели в деревнях, где существовали еще средневековые советы, хотя они мало влияли на общее положение городских властей, как в силу преобладания городского населения над сельским, так и из-за противодействия системе советов со стороны законодательных органов. Когда городские советы или капитулы оказались политически оторванными от общины, процесс централизации управления пошел еще быстрее и с советами произошло то же, что с общими собраниями, то есть постепенно все их функции перешли к представителям королевской власти (коррехидорам, алькальдам и т. д.) и аудиенсиям.

Одной из обычных в то время форм подчинения городских самоуправлений центру являлась продажа общественных постов и должностей, к которой корона прибегала, чтобы пополнить королевскую казну. Вследствие этого — должностей нередко оказывалось больше, чем нужно, и больше, чем разрешали местные средства. Убедившись в том, какой вред приносит такое положение, власти пытались с ним бороться, издавая законы, которые предписывали сократить количество муниципальных должностей, но все же система, эта продолжала существовать и приносить свои дурные плоды, как свидетельствует указ от 9 мая 1669 г., признающий «большие неудобства и вред для подданных оттого, что продаются с правом наследования должности рехидора, старшего знаменщика, младшего прокурора, старшего судьи, уполномоченного эрмандады, казначея, попечителя по делам несовершеннолетних и другие должности, дающие право голоса в городском совете, ибо городское население страдает от притеснений имущих, перекладывающих все тяготы на бедноту, что вызывает опустошение селений и упадок королевских доходов». Для исправления зла, говорится в указе, в дальнейшем будет решено, как поступить с этими должностями, которые продавались «в городах, имеющих голос в кортесах, и в больших городах, являющихся центрами областей». Относительно других городов и селений указ предписывает, чтобы «осталось управление каждого города и селения в таком состоянии и виде, в каком пребывало оно до 1630 г., когда началась продажа и передача по наследству указанных должностей», а также запрещает в дальнейшем — «какие бы настоятельные доводы ни приводились, какая бы нужда в том ни появлялась — продавать подобные должности даже если на то будет особое разрешение кортесов королевства». Как это часто случается при борьбе с административными злоупотреблениями, указ дал ничтожные результаты. Нужно сказать, что в коррупции были повинны не только короли. Различные указы времен Карла I и Филиппа II говорят об установившемся во многих городах обычае продавать и сдавать в аренду некоторые общественные должности (в том числе посты судей, прокуроров и писцов) и запрещают эту торговлю, наносящую вред интересам самоуправления.

Влияние централизма сказалось также на уставах городов и на рассмотрении жалоб на местные власти. Еще в 1539 г. Карл I обязал городские советы представлять уставы — через соответствующих лиц — на обсуждение королевского совета, который должен был решить, «что нужно повелеть, сохранить или подтвердить», уточняя тем самым указ католических королей (1500 г.), согласно которому уставы подлежали королевскому утверждению; Филипп III подтвердил это распоряжение Карла в 1610 г. Что касается жалоб, то со времен католических королей они подлежали рассмотрению королевского совета, причем еще в указе 1502 г. требовалось, чтобы он действовал с величайшей осмотрительностью и, прежде чем «приостанавливать или запрещать», справлялся у «наших коррехидоров и других чиновников соответствующих городов и селений».

В других королевствах испанской короны процесс централизации проходил так же, как в Кастилии. Окончательное и полное введение в XVI в. системы назначения должностных лиц по жребию (Каталония, Майорка, Валенсия), вмешательство королевской власти в организацию выборов, которыми она руководила, снимая и выставляя кандидатов по своему усмотрению, и другие причины, общие для всего полуострова, покончили с режимом автономии, хотя внешнее построение и состав городских советов остались такими же, какими они были во времена их расцвета. В Арагоне и Наварре были достигнуты те же результаты, причем следует помнить, что здесь низшие сословия были всегда слабее, чем в других областях.

Однако монархическая централизация не уничтожила одного из мешавших ей пережитков средневековой политической жизни, а именно сеньориальных городов. Мы говорили уже о них в общих чертах и знаем, что сами короли, во вред собственным интересам, продавали многие города, которые переходили к сеньорам вместе с правом сеньориальной власти. В силу этих причин во многих местах продолжалась характерная для предшествующего периода борьба между плебейским населением и сеньорами. Иногда эта борьба велась в целях уравнения в правах сеньориальных городов с королевскими, иногда являлась протестом против отчуждения их от короны и ставила себе целью любыми средствами восстановить прежнее положение.

В Каталонии, Арагоне и Наварре борьба была вызвана первой из указанных причин. В Каталонии (где были также города, принадлежавшие владетельному духовенству) вражда между народом и сеньорами отразилась и на духовенстве: нищенствующие ордена стояли за парод, бенедиктинцы поддерживали знать. Борьба изобиловала кровопролитными стычками и, как мы видели, в конце XVI в. и начале XVII в. привела к развитию бандитизма и междоусобным войнам. Крестьяне стремились освободиться от власти феодалов и подавали жалобы в королевский совет, пуская в ход все средства, чтобы воспрепятствовать проискам сеньоров; а те, стремясь подавить волнения, прибегали к суровым наказаниям, запрещали ношение оружия, ночные — сборища, расклейку памфлетов (частое явление) и любое действие, которое представляло для них опасность или свидетельствовало о тайном сговоре плебеев. Аналогичные события происходили и в других областях.

В Кастилии, как и по всей стране, в королевских городах неоднократно разгоралась борьба за право юрисдикции между представителями короля и знатью или ее представителями, а также из-за незаконного взимания налогов сеньорами, что не раз приводило к столкновениям и отразилось во многих указах того времени.

Муниципальная система. В состав должностных лиц городов Кастильского королевства входили: коррехидор, старшие и младшие алькальды, рехидоры или члены городского совета, присяжные, прокуратор, экзекутор (fiel ejecutor), писцы, казначей, альгвасилы (старший и младший), знаменщик, попечители по делам несовершеннолетних и другие менее значительные лица. Ограничимся рассмотрением тех должностей, которые упоминаются здесь впервые или небыли достаточно подробно рассмотрены раньше. Функции коррехидора аналогичны функциям советника, правителя и судьи-инспектора; как непосредственный представитель центральной власти он следовал полномочиям и инструкциям, полученным от короля, и отчитывался перед ним, когда кончался срок его деятельности. Границы юрисдикции коррехидора зависели от упомянутых инструкций, власть его была неодинакова в различных городах и так же, как власть алькальдов, распространялась на сферу, управления и судопроизводства. У коррехидора были помощники, называвшиеся заместителями, алькальдами и т. д., которые прежде утверждались в должности королевским советом; законом 1632 г. этот порядок был отменен и назначение помощников было поручено самим коррехидорам. В некоторых городах они совмещали свой пост с должностью начальника ополчения.

Алькальды или судьи, которые подчинялись не коррехидору, а совету, имели те же функции, что и при средневековой организации, хотя кое в чем их права были умалены, с одной стороны, аудиенсиями (в области судопроизводства), с другой стороны, советниками и правителями. Алькальды могли быть избраны вновь лишь по истечении трех лет после того, как оставили свою должность, а получить другой общественный пост — по истечении двух лет; но указ от 12 марта 1593 г. сократил первый срок до од