Book: Невеста для Хана



Невеста для Хана

Невеста для Хана

Ульяна Соболева

АННОТАЦИЯ:

Когда в первую брачную ночь вместо любимого ко мне в спальню вошел

жуткий незнакомец с страшным лицом, и заявил, что теперь я принадлежу ему, я

еще долго не могла поверить в шокирующую правду – меня проиграл в карты мой

собственный муж и отдал на 30 дней в рабство ужасному человеку по кличке Хан.

Глава 1

– Сними эти белые тряпки! Мне они не нравятся.

Обернулась и вздрогнула от ужаса. Это был не мой Павлик, а тот жуткий

человек с раскосыми черными глазами. Он стоял возле двери, прислонившись к

ней спиной и сложив руки на мощной груди, покрытой черной порослью вверху и

татуировками, переходящими на плечи. Голый по пояс, в шелковых штанах с

низкой посадкой, открывающих его плоский живот почти до самого паха. Ниже

опустить взгляд я не решилась, стало нечем дышать. Огромный, как скала. Весь

словно отлитый из темной бронзы. Широченные плечи, сильная бычья шея и

рельефные накачанные мышцы, перекатывающиеся под лоснящейся темной

кожей, как бугрящиеся канаты. Казалось, мужчина занял собой все пространство

гостиничного номера. Он может переломать меня пополам одной рукой без

особых усилий или свернуть мне шею. И этот страшный взгляд из-под густых

черных бровей, который пронизывал меня насквозь еще там на церемонии

бракосочетания и потом в зале, полной гостей, заставляя покрыться мурашками.

Лицо, скрытое до половины бородой, внушало суеверный ужас. Мне никогда не

нравились бородатые.

Не знаю, как он проник в комнату. Я ведь закрылась изнутри, а ключи от

номера были только у моего жениха.

– Как вы вошли? Убирайтесь немедленно! Кто вы такой?!

Схватила халатик, лихорадочно пытаясь натянуть на себя и прикрыться.

Жуткий гость осклабился, сверкая белоснежными зубами, и сделал шаг ко мне,

прокручивая между пальцами карточку-ключ. Я все еще думала, это какая-то

шутка или ошибка. Может быть, Паша решил так пошутить в нашу первую

брачную ночь и сейчас выскочит из-за двери, улыбаясь своей умопомрачительной

звездной улыбкой и размахивая смартфоном. Он любил все снимать и тут же

выставлять в соцсеть.

– Кто я? – страшная ухмылочка. – Ты будешь называть меня Хан, Птичка.

Тяжело дыша, осмотрелась по сторонам и попятилась к балкону.

– Я закричу, позову охрану. Сейчас сюда зайдет Паша и…и вышвырнет вас!

Убирайтесь из моего номера! Вон!

Подошел ко мне и выдернул из моих рук халатик, разодрал его у меня на

глазах и отшвырнул в сторону. В нос ударил запах дорогого парфюма и терпкий

аромат мужского тела. Он меня пугал. Никогда раньше я не видела

полуобнаженного мужчину так близко.

– Сюда никто не придет. Твой Паша особенно. Он проиграл в карты и отдал

тебя в уплату долга — МНЕ. Я пришел взять свой выигрыш. Снимай с себя все

эти тряпки по-хорошему, залазь на стол и раздвигай ноги. Я голоден и хочу

трахать тебя сейчас!

Ранее

– Я так счастлива, так счастлива!

Кружилась по комнате, раскинув руки, чувствуя, как пышное свадебное платье

встает колоколом и закручивается вокруг ног, а волосы колышутся и хлещут по

раскрасневшимся щекам. Кровь бурлит, пенится от счастья.

– Сумасшедшая, прическу испортишь.

– Не испорчу, тетя. Не испорчууууу. Я сегодня за Павлика замуж выхожу. О

Божееее! За Павлика Звезду! Аааааа. Я сама в это не верю.

Схватила тетушку за руки и заставила прыгать вместе со мной. Ее полные

щеки раскраснелись, а красно-каштановые, крашеные пряди волос выбились из

закрученной на затылке «гульки».

– За самого красивого мужчину. За звезду эстрады. Заааа само

совершенствоооо. За талантищеее, – я не знала, каким еще титулом наградить

жениха, в которого была беззаветно влюблена. А кто был не влюблен в лунного

мальчика? В Павла Звезду, чья карьера так стремительно взлетела вверх после

«Фабрики Талантов». Я влюбилась, как только увидела его по телевизору, а потом

моталась на концерты, стояла с блокнотом и ждала автографа, если повезет. Мне

не везло. Он ни разу меня даже не заметил. А потом объявили этот отбор и…

свершилось самое невероятное чудо.

О, как же он красив. Его белокурые волосы отливали перламутром, а голубые

глаза походили на клочки весеннего неба. Он был похож на ангела, сошедшего с

небес. Моя комната увешана его портретами, и каждый раз, когда я туда

заходила, то представляла себя рядом с ним. Представляла, как он увидит меня и

полюбит с первого взгляда. Мне исполнилось всего лишь восемнадцать, я ходила

на балет, рисовала акварелью и писала стихи. О нем. Все, что я творила, было

только о нем и для него. Ведь без любви нет вдохновения, а я вся была пропитана

любовью к Павлику.

– Все. Хватит скакать, моя дурочка. У меня давление как подпрыгнет, и вместо

свадьбы будешь скорую вызывать и компрессы мне ко лбу прикладывать.

Тетя Света сжала мои запястья и остановилась, разглядывая меня и

улыбаясь.

– Я вижу, как ты счастлива, девочка моя, и я счастлива за тебя втройне. Не

знаю, каким чудом он выбрал именно тебя среди всех этих фанаток, среди

чокнутых поклонниц и тысяч ярких женщин…

– Это судьба. Просто судьба. Так должно было случиться. Потому что я

предназначена ему самой судьбой. Я его, а он мой.

Никто не верил, что я, Вера Измайлова, попаду на шоу и…и получу в женихи

самого Павлика Звездного. Что он выберет именно меня. Когда прислали

приглашение на первый раунд, тетя даже не сказала мне об этом. Подумала, что

это розыгрыш.

Куда нам до всяких шоу. Живем обе на ее пенсию, я только в университет

поступила и на работу официанткой устроилась. Квартира старенькая бабушкина

и мебель в ней тоже бабушкина. В гости кого-то позвать стыдно, настолько все

ветхое.

Приглашение тетя мне сама отдала, когда я уже отчаялась его получить, когда

поверила, что меня никогда не позвали бы на такое шоу, и тихо плакала у себя в

спальне от отчаяния и обиды.

– Почему? Чем я хуже их всех? Я уродлива? Кривая или косая? А может, проклята? Или там на деньги смотрят? Неужели везде смотрят только на деньги?

Все покупается и продается! И люди тоже!

– Ну что ты, моя девочка, ты самая красивая и ты дашь фору любой из этих

тупых куриц. Они по сравнению с тобой шлюшки дешёвые.

– Какую фору, тетя? Он фото мое увидел в этих… в этих ужасных джинсах и…

даже рассматривать не стал. Куда мне с ними тягаться? Не надо было ничего

отсылать. Дура…дура…дура.

– Глупенькая моя, увидел и обалдел. Приглашение еще неделю назад пришло

– с курьером принесли.

Она гладила меня по голове в этот момент, но едва произнесла слово

«приглашение», я подскочила и схватила ее за мягкие полные плечи, не веря

своим ушам.

– Приглашение?

– Да, приглашение. Ты ведь девочка у меня красивая. Куколка моя. Они не

могли не прислать. Просто не могли.

– И…и где приглашение?

– Ты ведь не собираешься туда ехать, Вера?

Я не верила, что она говорит это на самом деле. Не верила, что тетя скрыла

от меня приглашение на первый раунд отбора и теперь пытается отговорить от

такого шанса.

– Почему?

– Потому что нечего нам там делать. Ты не такая, как они. Ты скромная, хорошая девочка. Сожрут тебя там, не глядя. Куплено все на шоу этом, понимаешь? Нет там чувств и правды. Только бизнес и деньги. Боюсь, что обидят

тебя… птичку мою.

Я смотрела ей в глаза и видела там этот блеск разочарования, жалости и

собственной вины.

– Да и тебе нечего туда надеть, моя хорошая. Мы совсем на мели. Все

продано и проедено.

– А мамино платье? То, из Франции. Зеленое с бархатными вставками. Ты

говорила, она его всего один раз надела перед… перед аварией.

– Оно будет велико на тебя. Да и сколько ему лет? Наверняка, моль побила.

– Помнишь, как Скарлетт О’Хара наряд из штор сшила? Кстати, то платье

тоже было зеленое. Мы его подошьем. Тетя, любименькая моя, ну пожалуйста. Я

так хочу его увидеть… пусть он не выберет меня, но я хотя бы увижу. Это же сам

Павел Звезда! Пусть потом домой и ни с чем… но я хотя бы на жизнь посмотрю, на людей, в столице побываю.

– Вся в мать свою. Ей тоже не сиделось.

Проворчала тетя и пошла в свою комнату, а я за ней.

– Ты говорила, что мама с папой счастливы были.

– Говорила… я много чего говорила. Был бы он нормальным человеком, отец

твой, не сел бы выпившим за руль и не убил бы свою беременную жену, и сам бы

не умер от травм.

Как всегда, при этих словах ее глаза наполнились слезами, и она решительно

открыла шкаф. Достала дрогнувшей рукой платье и показала мне.

– Велико будет. Ростом ты, не знаю, в кого мелкая такая. Ушивать придется.

***

Он был ослепительнее, чем по телевизору, и ярче, чем само солнце.

Красивый, отчеканенный, ровный нос с легкой горбинкой. Высокий, худощавый, стройный, даже чуть нежный, от чего его очарование казалось каким-то

неземным. Утонченность и ухоженные, длинные, соломенные, вьющиеся волосы

сводили с ума всех женщин от мала до велика, как и его тонкий, женственно

высокий голос, а меня, восторженную девчонку, и подавно. Я смотрела на это

совершенство, талант, красоту и хлопала глазами, чувствуя, как сильно и гулко

колотится мое сердце. У Паши был красивый лоб, словно нарисованный

художником, узкий подбородок с маленькой ямочкой, светлая ровная кожа. Он

поглядывал на всех присутствующих девушек самоуверенным взглядом самой

настоящей звезды, как в его клипах, чуть презрительно и обаятельно и так

ослепительно улыбался представленным ему претенденткам. Мне он улыбнулся

точно так же. Но я готова была за эту улыбку продать душу дьяволу.

– Посмотрите на это ужасное платье? Откуда она его достала, с какого сэконд

хэнда? – послышался женский голос позади меня, и я внутренне напряглась.

– Сняла со своей мертвой прабабушки, когда ту хоронили. – хихикнула другая.

– Думаешь?

– Конечно. С морга вещички забрала и в шкаф… нет, в сундук спрятала. Так и

передают от прабабки к прабабке!

– Ага, в нем только милостыню у метро клянчить.

Когда я обернулась, девушки демонстративно замолчали и сжали губы, сдерживая смех. Я постаралась успокоиться и не прислушиваться.

– Посмотрите на ее туфли. Век динозавров. Полный отстой. На рынке за пару

тыщ купила в распродажу.

– И эти волосы. Жесть. Она б еще кокошник надела. Косу заплела – деревня, мля! Почему на шоу нет селекции? Я бы сэлфи сделала, так эта убогая в кадр

лезет стыдно выставить в инсту.

– У прабабки-покойницы волосы взаймы взяла. Коса накладная, девочки. Что

вы понимаете? Писк моды.

Снова расхохотались, и я резко обернулась к ним, они замолчали, отворачиваясь и поглядывая в стороны и на потолок. Я медленно выдохнула, вспоминая, как обещала тете ни во что не вляпаться, и пытаясь сдержать ярость, но не справилась. Одна из высокомерных куриц прошла мимо меня, и я

подставила ногу, а когда она падала, дернула за волосы. Растянувшись на полу, с

задранной юбкой, оторванными накладными трессами, курица уже не выглядела

столь великолепно, а ее подружки теперь весело хохотали над ней самой.

– Анька говорила, ее волосы так великолепны, что еле уложить смогла.

– Они были великолепны до того, как забыли отрасти. – сказала я и поддела

одну из тресс носком туфли. – Кажется, искусственные.

– Ах ты ж… дряяяянь!

Девка бросилась на меня с кулаками, но я всегда умела за себя постоять, и

уже через мгновение под глазом Анны красовался багровый синяк.

– Что здесь происходит?

Начальник охраны павильона появился как из-под земли и грозно посмотрел

на каждую из нас.

– Эта…эта девка вцепилась мне в волосы и ударила меня. Кто допустил ее

сюда? Эту бомжиху в грязных тряпках и стоптанных туфлях? От нее воняет

тройным одеколоном! – она демонстративно зажала нос, а у меня потемнело от

злости перед глазами.

– Я не бомжиха. Меня пригласили.

Ничего не успела сказать, как меня схватили под руки и потащили прочь из

залы.

– Я же показывала приглашение.

– У нас таких с приглашениями знаешь сколько? Давай по-хорошему вали

отсюда, не то все кости пересчитаю. Или пацанам отдам, во все дыры тебя

отымеют. Давай. Пошла отсюда!

Выдернула руку из цепких пальцев охранника, второго пнула по коленке, и

едва они разжали руки, побежала обратно в залу, перецепилась за

многочисленные шнуры и переходники от камер и оборудования и чуть не упала, вылетев в центр павильона.

– Хан вернулся, ты слышал?

– Какого черта? Разве его не пристрелили? Он потребует… – в голосе

Павлика послышались панические нотки, но он не договорил, как раз в этот

момент я на него и налетела со всего разбега.

– Что происходит, Аркадий Иванович? Что это? – взвизгнул Павлик и

шарахнулся от меня в сторону.

«Этим», судя по всему, была я.

Глава 2

– Простите. Каким-то образом эта оборванка пробралась на кастинг. Ее

сейчас выведут. – охранник уже сцапал меня за шиворот и тряхнул, как тряпку.

– Я не оборванка! Я — Вера Измайлова. Меня пригласили. Или это шоу не для

всех?

– Как-как? Измайлова? Не помню такую, – пожав плечами сказал Павлик, а я

на секунду потеряла дар речи от его близости и красоты, но времени на молчание

у меня не было, так как жесткие пальцы охранника-мордоворота сдавили мой

локоть, чтобы дернуть к себе снова.

– На видео… я танцевала и стихи для вас написала.

Сиваков что-то шепнул Павлику, и тот, изменившись в лице, повернулся ко

мне.

– Черт… Да, вы правы. Я забыл… Возьмем ее.

Посмотрел на меня и снова на Сивакова:

– Не хватало еще потом выслушивать, что набирали только из своих. Пусть

разбавит элиту, – шепнул ведущий, – ну и заказ… ты ж знаешь. Она подходит.

– Конечно, подхожу. – в отчаянии взмолилась я. – Я ведь так вас люблю и

буду лучше всех. Они здесь ради денег и славы, а я ради вас самого.

Лицо Павлика расплылось в улыбке и взгляд смягчился. А у меня дух

захватило от ямочки на его щеке и от этой легкой небритости, от его чувственных

губ.

– Если ты получила приглашение — значит останешься здесь. Шоу для всех.

Особенно для талантливых, – тронув мои волосы добавил, – и влюбленных.

Наверное, в этот момент я и понравилась ему. Или позже. Когда он танцевал

со мной. Да, скорее всего, именно тогда. Ведь был этот момент, как в книгах…

что-то щелкнуло, екнуло и захлестнуло безумием, любовью с первого взгляда.

Ведь это точно любовь, когда бабочки порхают в животе и по коже мурашки от

одного его взгляда.

Но тогда Звезда многозначительно взглянул на Сивакова, проходившего мимо

стоящих в ряд претенденток и рассматривающего их, как лошадей в стойле, когда

говорил, что возьмет меня.

– Верное решение, Павлик. Не зря тебя так любят твои поклонницы. Ты сама

доброта, – равнодушно сказал ведущий и тут же призывно улыбнулся одной из

претенденток.

– Жаль…жаль я не главный герой шоу, – щелкнул языком и поладил

обнаженное плечико смуглой девушки.

Разве он не женат, этот Сиваков? Кажется, в одной из газет было написано, что у него трое детей имеется и жена.

Обезумевшая и взволнованная от настоящей встречи с самим Павликом, окрыленная, влюбленная впервые в жизни, как дурочка, очарованная и

покоренная звездой (с разных букв с большой и с маленькой) я мчалась на такси

домой. Всем претенденткам вызвали машину. Кого-то забрали на шикарных

иномарках. Когда-то и мы жили по-другому, и у нас тоже была машина и квартира

в центре города.

Но об этом я слышала лишь из рассказов тети. Как и о своей матери с отцом.

Они погибли в аварии, в которой я чудом выжила. Ехали с какого-то приема, мне

было четыре, и отец не справился с управлением, машину занесло на встречную

под колеса «Камаза». Меня успели выбросить с окна. Отец был инженером-

архитектором, мать была красавицей и мечтала стать актрисой. Тетя говорила

мне, что она была невероятной, но встретила моего отца и… все. И в столицу не

поехала. Мама погибла сразу… а отец долго лежал в коме, перенес множество

операций. Тетя квартиру продала, чтоб его вытянуть с того света, хотя и считала

убийцей своей сестры, но папа не выжил.

Когда бабушка умерла, а следом за ней и дед, моя мама уехала и мало

общалась с сестрой. У них были тяжелые отношения и разногласия. Тетя не

одобряла того, что мама хотела стать актрисой, как и ее любовь к папе.

С личной жизнью у тети не сложилось. Она посвящала себя работе и так и не

вышла замуж, не родила своих детей. Меня она забрала из больницы, где после

аварии умерли мои родители, и сразу удочерила. Ее зарплаты учителя едва

хватало на нас и на коммунальные выплаты. Мы едва сводили концы с концами.

Шоколад я видела на свой день рождения и на новый год. Мы с мамой Светой

экономили каждую копейку.

Спустя неделю после последнего раунда к нам пожаловал Сиваков и

сообщил, что я избрана невестой Звезды, и финальный раунд уже будет просто

красивым спектаклем, в конце которого Павлик сделает мне предложение и

подарит кольцо. Вместо меня в обморок упала тетя, а я онемела и не могла



ответить ни на один вопрос ведущего, который лучезарно улыбался и даже не

присел на предложенный ему стул. Я, может быть, и заметила бы, как брезгливо

он морщит нос, но новость о том, что выбор пал на меня, обескураживала до

такой степени, что я ничего не слышала и не видела. Меня не смутило даже то, что нас не снимали. Как сказал Сиваков: «не надо шокировать зрителей такой

нищетой».

Потом они ушли с тетей на кухню, а я чуть не заверещала на весь дом от

счастья. Мама Света вышла оттуда с какими-то бумагами в руках, а Сиваков

удалился, огласив дату регистрации брака.

– Так быстро все произошло, – пожимала плечами тетя, – а где подарки для

невесты? Где помолвка и приемы в ее честь? Не думала, что этот Звезда такой

скряга. Разве не у него два дома и несколько иномарок?

Но я так привыкла к скромности и экономии, что не думала о подарках и

драгоценностях. Ведь самым драгоценным подарком была эта свадьба и шоу. Но

потом тетя успокоилась, когда мне сшили великолепное платье. За три дня до

торжественной церемонии меня отвезли в самый модный в городе свадебный

салон, сняли с меня мерки, я стояла перед огромным дорогим зеркалом, когда

меня обступили швеи, кололи булавками и иголками, пришивая белые кружева, ленты, цветы и жемчуг к пышному белоснежному платью из тончайшего

воздушного шёлка, с очень низким круглым декольте, открывающим мои плечи, полушария приподнятой груди, спину, с широкой бальной юбкой из великолепной

блестящей ткани, украшенной жемчугом и золотистыми нитями, под ней

скрывался объёмный каркас, удерживающий всю эту ужасающе огромную

конструкцию колоколом, как в исторических фильмах, и высоких перчатках со

шнуровкой и розочками по бокам. Все это снимала съёмочная бригада, мне

тыкали в лицо камерами и то и дело поправляли микрофон. И мне не верилось, что все это волшебство происходит со мной. Я вот-вот стану женой Паши.

Конечно, нам мало удалось пообщаться за это время, только на постановочных

свиданиях, которые снимали в разных ракурсах, но я была уверена, что у нас

любовь. Самая настоящая. Как в кино. И с замиранием сердца ждала той самой

заветной ночи, когда я стану принадлежать ему по-настоящему. Как в тех клипах, где он целовал других девушек, опрокидывая на постель, и они выгибались под

шелковыми простынями, когда он их целовал. Или на капоте машины или… да

какая разница где, ведь вместо них я всегда представляла себя.

***

Я стояла в этом невероятном безумно дорогом, модном платье с кружевной

вуалью, закрывающей мое лицо до половины, и с венком из белых искусственных

роз с камушками в сердцевинах и на листьях перед алтарем рядом с Павлом, пахнущим самым сладким сном, мечтой и сводящим с ума своей неземной

красотой. И не было никого счастливее меня в целом свете. Нас венчал сам

Епископ Иннокентий, знакомый мне лишь из телевизора, в белой тиаре, с

рассыпанными по ней бриллиантами и драгоценными камнями, он возвышался

над чашей со святой водой, и при каждом произнесенным им «аминь» брызгал на

нас ею под щелканье фотоаппаратов и нацеленных на нас огромных видеокамер.

Пока я не произнесла самые важные слова в своей жизни:

– Да! Клянусь! Навсегда! Любить тебя!

Заученной заранее фразой, на которой настоял Сиваков.

– Клянусь! Пока смерть не разлучит! – чуть пафосно заявил, как в кино, Павлик и усмехнулся.

И посмотрела на своего новоиспеченного красавца-мужа, который держал

тонкими аккуратными пальцами мое обручальное кольцо, перед тем как надеть

мне его на палец, а я мечтала, как эти пальцы будут ласкать меня и касаться моих

волос. Как будто видела нас со стороны.

Но вдруг широкие двойные двери торжественной залы распахнулись, и

Епископ замолчал, а гости оглянулись, и я вместе с ними. В торжественную залу

вошли странные гости. Их было человек десять. Одетых во все черное. Не

русские. Они перекинулись парой слов на непонятном мне языке. Впереди всех

вышагивал очень высокий мужчина, широкий плечах настолько, что закрывал

собой стоящих позади него людей. Я бы назвала его огромной черной пантерой, а

не человеком. Он двигался, как смертоносное животное, и его лицо с густой

бородой казалось высеченным из камня. Все черты крупные, грубые. Резко

выделяющиеся надбровные дуги, широченные скулы, выступающие вперед, как и

глубоко посаженные раскосые черные глаза выдавали в нем восточные корни. Он

осмотрел весь зал, словно отсканировал, и перевел взгляд на нас с Пашей, а

потом сел в первом ряду. В руках у него была алая роза. Он крутил ее в цепких

пальцах и посматривал то на меня, то на моего жениха. Когда взгляд его жутких

глаз останавливался на мне, я слегка вздрагивала. В них не отражалось ничего, кроме глубокого мрака и какого-то кровожадного голода, способного умертвить

все живое вокруг.

Он пугал. От него исходил запах опасности, запах смерти. Как будто эта

свадьба легко могла стать похоронами, если только он этого захочет.

– Хан пришел.

– Видели? Он вернулся.

– Говорили, что он мертв, разве нет?

Я повернулась к жениху и, встретившись с ним взглядом, опять ощутила

прилив всепоглощающей радости. Какая разница кто там пришел в гости. Я

сегодня стала женой Павлика Звезды. Я жена знаменитости, таланта, самого

красивого и любимого мною мужчины. Не знаю, что там ждет меня впереди, но

точно нечто прекрасное.

После торжественной церемонии все гости сели за огромный, широкий стол, который ломился от самых разнообразных блюд. Но я от волнения есть не могла, думала только о том, чтобы все эти люди поскорее разъехались, и я осталась

наедине с Пашей. За столом он сидел рядом со мной, но на меня почти ни разу не

взглянул. Только когда позировал перед камерами, обнимал меня за плечи, и у

меня сердце обрывалось от радости видеть его светлые глаза, направленные на

меня, и сладкую улыбку, наконец-то подаренную мне.

А потом снова появился этот страшный человек, его гость, он прошел тяжелой

походкой вдоль стола, и стихли все разговоры, ощутилось внезапно нахлынувшее

волной напряжение, словно воздух стал тяжелым и раскаленным, как перед

грозой. Страх. Он буквально витал в воздухе и как болезнь передавался от одного

к другому. Я тоже его невольно ощутила. Незнакомца усадили неподалёку от нас.

Позади него стали два человека в черном, сложив руки впереди и глядя в никуда, как роботы. Обслуга и организаторы праздника впадали рядом с ним в

прострацию, млели и тряслись. Я видела, как мелко подрагивали руки официанта, когда он ставил перед гостем фужер и заказанное блюдо.

Мужчина вдруг резко повернул голову, и я ощутила, как мощно давит

тяжестью его пронзительный, уничтожающе мрачный взгляд, невыносимо

жесткий, властный и пронзительный, как будто пошло скользил по моему телу, словно просачивался сквозь одежду и касался везде какой-то липкой грязью и

оскорбительной похотью. Я старалась как можно дольше на него не смотреть.

Мне было страшно, как будто передо мной появился сам дьявол.

А сейчас меня словно загипнотизировали, и я не могу отвести от него взгляд, как в кошмарном сне. Незнакомец слегка мне улыбнулся, и эта улыбка была такая

же неприятная, как и его черные непроницаемые глаза, словно оскал зверя. Он

поднес к лицу красную розу, вдохнул ее запах, продолжая смотреть на меня. Я тут

же резко отвернулась, сгребла пальцами салфетку, смяла, стараясь не

нервничать. Он внушал мне какой-то суеверный ужас. И позволял себе смотреть

так откровенно и отвратительно нагло на чужую невесту, как будто имел на это

право. Ощутила, как стало не по себе от этого взгляда. Я невольно склонила

голову Паше на плечо, взяла его под руку, ища у него защиты.

– Что? – раздраженно спросил он.

– Кто этот человек? Почему он так на нас смотрит?

– Какая тебе разница? Это мой гость. Дорогой гость. Улыбайся ему.

И снова отвернулся, высвободив руку и увлеченно беседуя со своим соседом-

свидетелем. Ко мне подошел официант и протянул мне розу.

– Вам передали вместе с поздравлениями.

Судорожно сглотнула, не решаясь взять.

– Что думаешь? Бери! – послышался голос жениха. – И спасибо скажи. Думает

она. – увидел мой растерянный взгляд и направленную на нас камеру. – Я же

сказал, это мой гость. Возьми цветок, ты сделаешь мне этим приятно. И улыбайся.

На нас все смотрят! Передай драгоценному гостю нашу благодарность.

Улыбнулась Паше и взяла розу, и тут же выронила ее, уколов палец до крови.

Официант подал цветок снова, а я положила его на стол и поднесла палец ко рту.

Встретилась взглядом с черными раскосыми глазами незнакомца и вздрогнула

всем телом. Его взгляд был еще более кровожадным, острым, чем раньше.

Пробрал меня до мяса и до костей, как лезвием ножа.

Отвернулась, стараясь выровнять дыхание и успокоиться. На гостя я больше

не смотрела, тем более заиграла музыка и мой муж пригласил меня на первый

танец. Когда я встала из-за стола, то нечаянно смахнула розу на пол и с

удовольствием наступила на нее, ощутив под туфелькой мягкие лепестки и хруст

ломающегося стебля.

Точно так же уже совсем скоро сломают и меня саму…

Глава 3

Мне было страшно, и в то же время по телу проходила дрожь предвкушения.

Сегодня я буду принадлежать Павлику и только ему. Стану по настоящему его

женщиной. И страшно, потому что никогда и ни с кем ничего не было. Берегла

себя. Хотела, чтоб красиво и по любви, хотела, чтоб помнить и не стыдно было.

Тетя старой закалки у меня, она всегда говорила «умри, но не давай поцелуя без

любви»*1.

Со мной все было очень сложно в плане любви и свиданий. Парни меня мало

интересовали. Настоящие. Я Павлика любила. Все песни его слушала, знала

наизусть… и мечтала… мечты, оказывается, сбываются. Я много и хорошо

училась, сидела дома за книгами, балетная школа, потом художественная.

Времени на мальчиков не было. Да и не нравилась я особо тем, кто обычно учит

хороших девочек плохому. У меня была тетя с ее безграничной любовью, мои

книги и учеба. А еще мои мечты и фантазии, в которых я была только с одним

мужчиной – с Павлом.

С тех пор как я побывала на его концерте, меня уже никто и ничто не

интересовало. И сейчас я стояла перед зеркалом в белоснежном нижнем белье, покрытом кружевами, и не верила, что все это происходит на самом деле, и я

действительно стала женой Павлика Звезды. На мне все невероятно дорогое.

Безумно красивый лифчик открывал полушария груди, чуть приподнимая их

вверх, и крест-накрест застегивался на спине. Трусики-шортики обтягивали бедра

и просвечивались, и я стеснялась, что под ними все так видно… а еще больше

кровь приливала к лицу, когда я думала о том, что Павлик их снимет. Белые чулки

с широкой резинкой красиво обтянули ноги, и мне было непривычно видеть себя в

таком виде с кружевным поясом на талии и жемчужными застежками, придерживающими чулки. Я казалась себе красивой… впервые в жизни.

И мечтала, как Павлик войдет в дверь номера, захлопнет ее, схватит меня в

объятия и, уложив на постель, сделает меня своей. Как это происходит, я себе

представляла. В интернете видела, в книгах читала. Но там это было про кого-то, а не про меня. А сейчас все это случится со мной, и я была уверена, что Павлик

будет очень нежным. Как в фильме «Три метра над уровнем неба». Попросит

меня сказать ему, когда остановиться, и его глаза будут светиться от любви ко

мне.

А потом я стану взрослой, стану какой-то особенной для него, и он будет

гордиться тем, что он был у меня первым. Не только в постели, а вообще и во

всем. В нашей спальне не будет видеокамер, и он сможет целовать меня по-

настоящему, а не в подбородок, и я признаюсь, что это первый поцелуй в моей

жизни.

Набросила белый шелковый халатик и открыла дверь. Разочарованно

выглянула в коридор – ну когдааааа? Посмотрела на невысокий стеклянный

столик, где красовалось шампанское, фрукты и два бокала. Потом взглянула на

часы и тяжело вздохнула. Уже одиннадцать вечера. Почему он не оставит их всех

и не придет ко мне? Съёмки ведь уже окончились. Но когда открывала дверь, снизу доносилась музыка, а значит, есть гости.

Наверное, он не может уйти, там все еще эти телевизионщики чертовы. Как же

они надоели. Интересно, отвезли ли тетю домой? Я взяла сотовый и набрала

маму Свету. У меня даже не получилось обнять ее, побыть с ней рядом, сфотографироваться. Сиваков сказал, чтоб перед камерами я этого не делала, а

потом я потеряла тетю из вида.

– Ты уже дома?

– А чего это ты мне звонишь? Разве у тебя сейчас не брачная ночь с твоим

супругом?

– Гости еще не уехали, и он пока с ними.

– А ты одна? Где ты?

– Я уже в номере.

– Не пойму, что может быть дороже прекрасной, любимой новобрачной?

– Тетяяя! Павлик не герой твоих любовных романов. Сейчас все по-другому.

Там телевидение, журналисты. Он ведь Звездаааа. Я вышла замуж не за

обыкновенного мужчину.

– Ну и правильно. Сняли бы, как он уносит свою невесту в номер. Вы когда

уезжаете в путешествие?

– Должны завтра рано утром. – подумала о том, что мы отправимся на яхте

плавать по океану, и радостная дрожь пробежала по всему телу.

– Ясно. Ты мне хоть позванивай… Ох, что-то неспокойно мне совсем.

– Ну что ты, мама Света. Все хорошо будет, вот увидишь. Ты не

представляешь, какая я счастливая.

– Ладно. Не буду себя накручивать. Конечно, все хорошо. Поздравляю тебя

еще раз, моя девочка. Мама была бы в восторге… как жалко, что она не видит, какая ты у меня красивая и умная малышка. – ее голос дрогнул, и я на секунду

представила ее лицо в этот момент. Представила слезы на ее глазах, и сама

расстроилась.

– Не плачь! Ты мне обещала!

– Не буду…не буду. Вот молитву прочту вам в дорогу, валерианки выпью и

попробую уснуть. Неспокойной тебе ночи.

– Тетя! – щеки зарделись, но она уже отключила звонок…. Если бы я тогда

знала, что слышу ее голос в последний раз и что через несколько минут начнется

мой персональный ад.. я, наверное, говорила бы с ней совсем по-другому. Я бы

хотя бы попрощалась.

Походила по номеру туда-сюда и набрала Павлика сама. Он не ответил. А

после третьего раза сбросил звонок. Меня учили никогда так не делать... Стало

неприятно.

Может, его заставили еще гостей развлекать и так надо по программе?

Сиваков этот противный! Тогда почему Паша мне не отвечает? Хорошо… я не

буду расстраиваться, я просто его подожду. Он обязательно скоро придет. Павлик

любит меня. Я это чувствую. Он ведь сам меня выбрал. Так сказал ведущий у нас

дома. И когда мы были на свидании, он сжимал мою руку и гладил мои пальцы. В

горле слегка першило от разочарования. Совсем не так я представляла себе

первую брачную ночь и не о таком мечтала. Обидно до слез. Но я сегодня у

алтаря давала клятву любить его и ждать, быть верной, оставаться рядом в

болезни и старости. Поэтому я просто подожду. Такого мужчину, как Павлик, любая бы ждала.

Я сняла халатик и подошла к зеркалу снова… Потянула шпильки с прически, позволяя волосам рассыпаться по плечам и по спине до самых ягодиц. Тетя

гордилась моей косой, любовно ее расчесывала и заплетала на ночь, и когда я

предлагала ее обрезать, она кричала, что проклянет меня, а я смеялась, но

волосы не трогала. Даже когда было совсем туго и я думала их продать, тетя

отговорила меня.

– Как можно отрезать это золото? У меня рука не поднимается. Твои волосы

ослепительны, Верочка. Они – это и есть ты сама. Никогда не трогай их. Они твоя

гордость. Этот цвет... такого ни у кого нет.

Я провела рукой по волосам и отбросила их назад, тряхнула всей копной, позволяя им струиться по голой спине, и в эту секунду услышала мужской голос

позади себя:

– Сними эти белые тряпки! Мне они не нравятся.

Обернулась и вздрогнула от ужаса. Это был не мой Павлик, а тот жуткий

человек с раскосыми черными глазами.

Он стоял возле двери, прислонившись к ней спиной и сложив руки на мощной

груди, покрытой черной порослью вверху и татуировками, переходящими на

плечи. Голый по пояс, в шелковых штанах с низкой посадкой, открывающих его

плоский живот почти до самого паха. Ниже опустить взгляд я не решилась, стало

нечем дышать. Огромный, как скала. Весь словно отлитый из темной бронзы.

Широченные плечи, сильная бычья шея и рельефные накачанные мышцы, перекатывающиеся под лоснящейся темной кожей, как бугрящиеся канаты.

Казалось, мужчина занял собой все пространство гостиничного номера. Он может

переломать меня пополам одной рукой без особых усилий или свернуть мне шею.

И этот страшный взгляд из-под густых черных бровей, который пронизывал меня

насквозь еще там на церемонии бракосочетания и потом в зале полной гостей, заставляя покрыться мурашками. Лицо, скрытое до половины бородой, внушало

суеверный ужас. Мне никогда не нравились бородатые.

Не знаю, как он проник в комнату. Я ведь закрылась изнутри, а ключи от



номера были только у моего жениха.

– Как вы вошли? Убирайтесь немедленно! Кто вы такой?!

Схватила халатик, лихорадочно пытаясь натянуть на себя и прикрыться.

Жуткий гость осклабился, сверкая белоснежными зубами, и сделал шаг ко мне, прокручивая между пальцами карточку-ключ. Я все еще думала, это какая-то

шутка или ошибка. Может быть, Паша решил так пошутить в нашу первую

брачную ночь и сейчас выскочит из-за двери, улыбаясь своей умопомрачительной

звездной улыбкой и размахивая смартфоном. Он любил все снимать и тут же

выставлять в соцсеть.

– Кто я? – страшная ухмылочка. – Ты будешь называть меня Хан, Птичка.

Тяжело дыша, осмотрелась по сторонам и попятилась к балкону.

– Я закричу, позову охрану. Сейчас сюда зайдет Паша и…и вышвырнет вас!

Убирайтесь из моего номера! Вон!

Подошел ко мне и выдернул из моих рук халатик, разодрал его у меня на

глазах и отшвырнул в сторону. В нос ударил запах дорогого парфюма и терпкий

аромат мужского тела. Он меня пугал. Никогда раньше я не видела

полуобнаженного мужчину так близко.

– Сюда никто не придет. Твой Паша особенно. Он проиграл в карты и отдал

тебя в уплату долга — МНЕ. Я пришел взять свой выигрыш. Снимай с себя все

эти тряпки по-хорошему, залазь на стол и раздвигай ноги. Я голоден и хочу

трахать тебя сейчас!

____________________________________________________________

1* Цитата из романа Н.Г.Чернышевского «Что делать?» (прим. автора) Глава 4

– Вы лжете…, – мой лепет был еле слышен. От ужаса я не могла сказать ни

слова. Хан смотрел на меня исподлобья и сделал тяжелый шаг в мою сторону, отодвигая меня к стеклянному столу с шампанским.

– Я не пришел сюда болтать, я пришел трахаться. Закрой рот и откроешь его

тогда, когда я разрешу.

Приказной тон, полная уверенность в своем превосходстве. Подавляющая, жесткая. Он явно привык, что ему все подчиняются, а кто не подчиняется, он

подчиняет сам. Да так, что кости хрустят. Протянул лапищу и с треском без

усилий порвал кружевной лифчик. Я тут же закрыла грудь руками, но он силой

сдавил запястья и опустил мои руки по швам. Несколько секунд смотрел мне в

глаза своими страшными раскосыми азиатскими глазами, потом опустил взгляд на

мою грудь, и я дернулась всем телом. На меня никто и никогда не смотрел без

одежды, от стыда и от ужаса хотелось кричать, и я дернулась еще раз, пытаясь

освободиться. Хан поднял голову, и у меня дух захватило от этого жуткого

похотливого блеска в его глазах. Там жила тьма. Кромешная и беспросветная

бездна. У человека не может быть такого взгляда.

– Будешь сопротивляться — я тебя разорву, поняла?

Кивнула и застыла, глядя на него, как кролик на удава, понимая, что чуда не

случится, никто не спасет меня. Это все происходит на самом деле. И его слова

не были просто угрозой. Скорее, констатацией факта. Он был огромен и мог

разорвать меня так же легко, как и мой халатик. Этими ручищами с

выступающими жгутами вен и перекатывающимися, вздувающимися мышцами

под черной чешуей татуировки. Чтобы не смотреть ему в глаза, я смотрела на

этот рисунок – черный тигр с оскаленной пастью и обнаженными в ударе когтями.

Страшный, как и его обладатель. Похож, скорее, на машину смерти. А не на

человека. Тело спортсмена и качка, все мышцы как живые двигаются под кожей.

Он или не вылезал из спортзала или… серьезно занимался спортом, жил им. Если

бы я увидела его при других обстоятельствах, я бы восхитилась этой красотой, но

не сейчас… сейчас эта сила говорила только об одном – он меня раздавит, размажет и мокрого места не останется. И страшно представить, скольких он уже

раздавил. Может, это из-за той розы. Какой же дурой я была, что раздавила ее.

Такие люди не терпят обид и оскорблений.

Этот Хан что-то сделал с Павликом… иначе не зашел бы ко мне с этим

ключом. Павлик не мог меня проиграть – этот жуткий человек лжет. Я надеялась, что кто-то узнает обо всем и в номер ворвется охрана отеля. Я все еще верила, что меня кто-то спасет.

Тяжело дыша, смотрела на татуировку, не двигаясь, замерев, сжавшись всем

телом. Мускусный запах от его близости усилился, как и жар, исходящий от

смуглой кожи. Услышала треск собственных трусиков и тихо всхлипнула. Едва он

оставил мои руки, как я молниеносно закрыла грудь и пах.

– Убрала! Ты делаешь только то, что я скажу! Поняла?

Нет, я не понимала. Я ничего совершенно не понимала. Я впала в состояние

шока и до безумия боялась насилия и боли. Настолько боялась, что от

отвращения, страха и унижения меня тошнило и лихорадило. Взял меня за

подбородок и заставил посмотреть себе в глаза, но лучше бы я смотрела куда

угодно, но только не в них. Они были для меня самым страшным в нем:

– Сегодня ночью я буду тебя иметь, Птичка. Хочешь ты этого или нет. У тебя

есть выбор: или делать, как я скажу, и все будет хорошо, или злить меня, и все

будет плохо и очень больно. С последствиями. Понимаешь меня? Я, кажется, по-

русски говорю.

Он говорил вкрадчиво и с акцентом. Слова звучат правильно, но гласные

более растянутые и твердые. Кивнула и снова опустила взгляд на татуировку.

Лучше смотреть на тигра. Тогда страх становится абстрактней.

– Я люблю, когда мне в глаза смотрят.

Посмотрела в глаза, изо всех сил стараясь сдержаться и не расплакаться. Его

лапа легла мне на грудь, и у меня от стыда подогнулись колени. Я смотрела ему в

глаза с мольбой и уже зарождающейся ненавистью от понимания, что все это не

шутка и этот человек собирается сделать то, что сказал. Ущипнул за сосок, подержал грудь в ладони. Не ласково, не нежно, а как-то потребительски, словно

ощупывая товар, на который совершенно наплевать.

– Я… я нечаянно уронила ту розу.

– Я редко делаю подарки, Птичка, и очень не люблю, когда их не ценят. И

хватит ломаться. Мне начинает надоедать.

Скользнул грубой шершавой ладонью по животу вниз к моим скрещенным

ногам, заставив сжать их и судорожно всхлипнуть.

– Ноги раздвинь.

А я не могла этого сделать, физически не могла. Слышала его, понимала, но

тело меня не слушалось. Вклинился бедром между моими коленями, и я начала

задыхаться, продолжая смотреть в черные дыры его блестящего кровожадного

взгляда. Погладил мой лобок, чисто выбритый перед свадьбой, накрыл

промежность ладонью, и вдруг я ощутила, как в меня что-то больно врезалось, растянув сухое отверстие. От неожиданности глаза широко распахнулись и

наполнились слезами. Это было больно, жутко и мерзко. Хан засунул в меня

палец глубже и пошевелил им, а я ощущала, как плотно охватываю его и сжимаю, от чего боль становится еще сильнее. Задыхаясь, застывшим взглядом

продолжаю смотреть на татуировку.

– Маленькая, – послышался его хриплый от возбуждения голос, – ты очень

маленькая. Девственница. Не наврал слизняк.

Как будто говорит сам с собой. А мне от дискомфорта, стыда и шока хочется

умереть, рыдать, биться в истерике, и все тело дрожит, ноги дрожат и

подгибаются. Хочется выть и орать, но я его настолько боюсь, что не смею даже

слово сказать. Вытащил палец, прекратив пытку, оставив неприятное ощущение

жжения и, схватив меня за руку, потянул к своим штанам:

– Развяжи.

– Н..не надо… – стало еще страшнее.

– Развяжи, я сказал!

– Пожалуйстаааа, – очень-очень тихо.

Ладонью ощущаю выпуклую твердость под шароварами, и мне уже не просто

жутко, я на грани истерики. И в этом животном нет ни капли жалости, ни капли

сочувствия. Он вообще не похож на человека. Даже запах его звериный и дыхание

горячее, как у зверя. Дрожащие пальцы потянули тесемки, и шелковые черные

штаны, скользнув по сильным бедрам, упали к его ногам. Он переступил через

них. Каждое движение грациозно, несмотря на его габариты. Не знаю, зачем я

туда посмотрела. Вниз. Ниже живота, с дорожкой черных волос чуть ниже пупка.

Не надо было… Надо было закрыть глаза, зажмуриться, не думать ни о чем и не

смотреть. Он был огромен везде. У меня перехватило дыхание – ЭТО не могло

поместиться в нормальную женщину… а меня он разорвет на части… Из густой

черной поросли чуть покачивался, приподнимаясь и доставая до пупка, толстый, полностью обнаженный от крайней плоти, член. Теперь я понимала, почему это

животное так сказало. Что разорвет меня… От истерики закрыла глаза, глотая

слезы. Инстинктивно дернулась назад, пытаясь освободиться.

– Зачем…зачем я вам? Я еще никогда… не надо, прошу вас. Я боюсь… вы

сделаете мне больно.

– Сделаю. – согласился он и подтянул меня обратно к себе, положил мою

ладонь на свой орган.

Меня подбросило, как ужаленную, и я попыталась одернуть руку, но он

удержал. Пальцы до конца не смогли обхватить его член, от ощущения

вздувшихся, переплетающихся вен под ладонью рука задрожала так, что я

ощущала эту дрожь всем телом.

– Зачем? Я захотел. Тебя.

Коротко. Безэмоционально. Как окончательный приговор. И после этого моя

жизнь прежней никогда не станет. Мне даже страшно подумать, что будет после.

И будет ли.

– Вы меня убьете?

Короткий, сухой смешок, и от него становится еще страшнее, потому что ему

плевать на мои мольбы, на мой страх и на то, что я маленькая, как он

выразился… а он настолько огромный.

– Если продолжишь скулить, вполне может быть. Двигай рукой. Вверх-вниз.

Неосознанно сделала, как он говорит, содрогаясь от гадливости, от презрения

и ненависти. Но сильнее всего был страх и чувство обреченности, граничащее с

паникой. Он глухо застонал, а я почувствовала, как по щекам потекли слезы.

– Что? Не нравлюсь?

Отрицательно качнула головой, чувствуя, как дрожит нижняя губа.

– Пожалуйстаааа….

– Сучка, да, я не Звезда, – отбросил мою руку, развернул спиной к себе, удерживая за затылок, наклонил и силой уложил на стол, заставив стать на

колени и распластаться грудью на холодном стекле, – тебе же заплатят за этот

спектакль, так какая, бл*дь, разница с кем?

Закусила губы, чувствуя, как дрожат ноги, впилась скрюченными пальцами в

стол, зажмурилась. Ощутила, как что-то мокрое размазали там внизу, а потом в

меня уткнулось твердое, горячее и огромное. Сделал попытку протолкнуться, и я

инстинктивно вся сжалась, закусив губы до крови. Так сжалась, что вытолкнула

член обратно.

– Разожми мышцы, – прохрипел у моего уха, – слышишь меня?

Я слышала, но расслабиться не могла, совершенно. Я дико боялась боли, боялась, что меня это вторжение просто убьет. Никогда не думала, что это будет

все так ужасно… с таким ублюдком, с самым настоящим зверем, а не с любимым

мужчиной.

– Не могу, – срывающимся голосом.

Он попытался еще несколько раз протолкнуться, причиняя мне трением пока

только дискомфорт и внушая ужас.

– Нет, бл*дь… не так.

Приподнял за талию и, как тряпичную куклу, перевернул на спину. Я так и не

открыла глаза. Только не смотреть на него, иначе с ума сойду. Раздвинул мне

ноги в стороны, надавливая на разведенные колени, поднимая их к груди.

Ощутила, как снова прижимается своим огромным членом к моим нижним губам.

Что-то рычит сквозь стиснутые зубы, проталкиваясь внутрь, а я голову

запрокинула и вижу всю комнату вверх тормашками, и слезы не по щекам катятся, а по вискам вверх к волосам. Кричать сил нет. Только кажется, что меня медленно

разрывают, и сейчас все мое тело пойдет трещинами. Наклонился ко мне ниже, поддерживает мои ноги руками.

– Впусти, и не будет так больно. Прими меня.

Но как я не пыталась расслабиться – больно было все равно. Больно и

страшно. До меня доносится хриплое, сжатое рычание, и его дыхание-кипяток

обжигает мне грудь и шею. Внезапно боль стала невыносимой настолько, что я

вскрикнула и заплакала, широко раскрыв глаза, не веря, что это происходит на

самом деле. Неужели эту пытку можно вытерпеть долго? Мне кажется, я после

него умру.

Зверь остановился, давая мне почувствовать всего себя во мне. Такое

впечатление, как будто меня раскрыли до предела, до треска, и внутри все

наполнено, вот-вот порвется.

– Маленькая, такая маленькая девочка…. Бл*******дь, какая же ты маленькая.

– голос срывается, и акцент слышен уже очень сильно.

И я сама теперь знала, насколько я маленькая. Только пусть больше ничего не

делает. Иначе я не выдержу. Но ему было плевать. Я ощутила, как поршень

внутри двинулся взад-вперед, натянутость стала еще невыносимей. Никакой

ласки или нежности. Не касается меня, не гладит. Ничего из того, что я могла себе

представить в сексе. Ни одного поцелуя или слов утешения. Только грудь мою

иногда сжимает ладонями. Он думает только о себе. Двинулся еще раз, сдавливая мои ноги. Это ведь закончится когда-нибудь. Не может длиться вечно…

Тетя говорила, что рано или поздно все имеет свой конец и боль тоже. Но моя

казалась мне бесконечной. Каждая секунда – столетие.

Каждый толчок, как раскалённым железом по внутренностям. Не могу

привыкнуть, не могу подстроиться, не могу ничего. Дышать не могу. Только

хватаю ртом воздух, а он не поступает в легкие, и мне кажется, я задыхаюсь.

Приподнял за затылок, привлекая к себе.

– Я тебя трахаю, а не убиваю, поняла? Дыши и на меня смотри.

Приоткрыла глаза и вздрогнула от того, что его две черные бездны настолько

близко и в них мое отражение мечется от ужаса и боли. Трахает… он меня

разрывает, имеет, как последнюю подстилку, хотя и знает, что я не такая. Уже

знает. Его лицо вблизи очень гладкое и матово-бледное. Кожа обтянула

выступающие скулы, и черная борода приоткрывает красиво очерченный рот. Он

сжимает челюсти при каждом толчке, выдыхая со свистом.

– Да. Вот так. Уже лучше.

Кому лучше? Только не мне… Мне уже никогда лучше не станет. Тело все еще

дрожало от напряжения. Пока не перестала думать об этом, не обмякла в его

руках, и страдание начало отступать, ослабевать, как будто мое лоно уже

привыкло к этому поршню внутри. Он начал двигаться сильнее, быстрее, а я

запрокинула голову и так и смотрела на перевёрнутое окно номера, чувствуя, как

колышутся мои волосы и стонет под нами стеклянный стол, подпрыгивает моя

грудь и как жжет там внизу, где его член входит в меня, и у меня все огнем горит

от каждого толчка, а ноги свело судорогой от того, что он так сильно развел их в

стороны.

Рано или поздно все прекратится и… он уйдет. Услышала, как Хан что-то

прохрипел на незнакомом мне языке, как сильно врезался в меня, замер и тут же

вышел, на живот потекла липкая горячая жидкость под его протяжный низкий

гортанный стон, он уткнулся лицом мне в грудь, содрогаясь в конвульсиях

оргазма. Какое-то время так и стоял, вздрагивая и тяжело дыша. Поднял голову и

посмотрел на меня, усмехнулся уголком рта.

– Красивая Птичка. Не зря заплатил.

Потом встал с пола, послышались шаги, хлопок двери и звук открываемой

воды. А я не могу даже пошевелиться. Ноги свести вместе не могу. Мне стыдно, больно и хочется исчезнуть. Сдохнуть хочется прямо здесь.

Глава 5

Приподнялась с трудом, скрещивая дрожащие колени. Волосы на лицо упали.

Я не уверена, что смогу дойти потом до душа. У меня болят ноги и там… там как

будто клеймо поставили, а бедра изнутри мокрые, и я знаю, что это моя кровь. Что

теперь будет? Он ведь уйдет? Как я Паше в глаза посмотрю после всего? Я ведь

могла кричать и сопротивляться? Могла… а я струсила и позволила. Надо встать, вымыться и уехать отсюда. Забыть, как страшный сон.

Хан вышел из душа. Остановился. Я голову подняла и сквозь слезы на него

посмотрела. Стоит возле ванной, обмотанный полотенцем, расставив сильные, длинные, покрытые черными волосами ноги. На икрах тоже татуировки. Издалека

не видно, что там набито. Какая мне разница… пусть просто оденется и уйдет.

– Чего сидишь? В душ иди.

На него не смотреть, только на пол. На ковер. Попробовала встать, но ноги

подогнулись, и я чуть не упала. Не успела ничего сделать, как он на руки

подхватил и отнес в ванну, поставил под душ и воду открутил.

– И грим весь смой. Мне без косметики нравится. Мыла поменьше, чтоб собой

пахла.

Я долго смывала с себя кровь и его семя, глядя, как розовая вода, закручиваясь, убегает в сток. Потом с ужасом потрогала себя там в поисках чего-

то ужасного, ран или разрывов, но ничего не нашла кроме саднящего, болезненного ощущения, что его член все еще во мне и ужасно чувствительной, растертой плоти. Вот и все. Вот он, мой первый раз. Ничего ужасней я

представить себе не могла.

Села на край ванной и тут же встала – промежность сильно болела. В саму

ванну упали белые розы, которыми были обложены углы. Какая насмешка.

Черными надо было обложить. Я надеялась, что пока буду мыться, это животное

уйдет. Он уже получил, что хотел. Я ему не нужна. Глупая и наивная идиотка, я

надеялась, что все кончилось. В дверь сильно постучали.

– Давай быстрее. Ты утонула?

О Боже. Он здесь? Что ему еще надо? Пусть убирается.

Но я все же вытерлась, выбралась из ванной на дрожащих ногах и вышла.

Остановилась в дверях, судорожно сглотнув слюну, увидев, как Хан развалился

на постели, обмотанный полотенцем, и бросает в рот виноградины. Занял собой

почти всю постель, резко контрастируя с белыми простынями темной, смуглой

кожей. На его груди поблескивают капли воды. Особенно ярко смотрится мокрый

черный тигр. Такое тело обычно ставят на обложки журналов. Но мне оно внушает

ужас, а не восхищение, особенно его орган под полотенцем.

– Сюда иди, – похлопал по покрывалу, и мне стало плохо, я ощутила, как

побледнела и закружилась от страха голова. Если он меня сейчас еще раз тронет, я точно умру.

– Ты слушаешься и у тебя все хорошо, помнишь, Птичка?

Кивнула и, придерживая полотенце, подошла к постели. Легла возле самого

края, отвернувшись от него, поджав ноги.

– Ко мне повернись. – перевернул меня, и я легла на другой бок, глаза

закрыла. Не хочу смотреть на него.

– Как тебя зовут?

– Вера.

– Глупое имя.

Наверное, да… глупое. Вера. Я верила, что моя первая брачная ночь и мой

первый раз будет самым прекрасным… и вместо этого получила адский кошмар.

Протянул руку и содрал с меня полотенце.

– Я люблю, когда женщина голая и всегда доступная.

Снова перехватило дух от ужаса, что он возьмет меня опять.

– Хватит трястись. Трахать тебя сейчас еще раз не буду. Я спать хочу.

Уже через минуту до меня донеслось его спокойное дыхание. Но облегчения

не наступило. Стало мерзко и страшно. Что будет завтра? Как же шоу? И где

Паша? Почему он так и не пришел за мной?

Утром меня наконец-то отпустят, и все закончится. Скорей бы наступил

рассвет. Но я и понятия не имела, что все только началось.

Я смотрела на него, как он спит, и не решалась пошевелиться. Мне казалось, этот

зверь тут же уловит любое колебание воздуха и сцапает меня своими огромными лапами, одна из которых лежала у него на груди, а вторая рядом со мной, расслабленная, большая, с выделяющимися загрубевшими костяшками. Слабый свет ночника освещал его мощные

пальцы с белыми полосками шрамов на фалангах и ладонях, с татуировками в виде колец

из шипов и гвоздей. На среднем – толстый перстень без единого украшения. Перевела

взгляд на спокойно вздымающуюся грудь, настолько рельефную, словно ее прорисовали

масляными кистями. Вблизи, под лапами тигра и чуть ниже видно точки, полосы, выпуклые линии. Его тело покрыто шрамами. Они хаотично разбросаны по всей

поверхности. Одни светлые, одни темные или яркие.

Я как будто увидела, как его могучие руки сворачивают головы и ломают кости.

Стало опять невыносимо страшно. Я должна попытаться сбежать. Обратиться в полицию

или к охране отеля. Но вначале найти Пашу. Убедиться, что он жив.

Медленно привстала, стараясь не издать даже шороха. Осторожно опустила ноги на

ковер. Прошла на носочках к ванной, взяла махровый халат и натянула на голое тело.

Подобрала на полу ключ-карточку, случайно задела его штаны, звякнув мелочью в

кармане, тут же посмотрела на Хана, но он спал, даже не шевелился. Я прикусила

пораненную мною же губу и очень тихо открыла дверь. Выдохнула от облегчения, и тут

же помчалась по коридору. Этажом ниже комната нашего свидетеля, кажется, его зовут

Гоша, и он друг Паши. Может, он знает, где мой жених. Что этот подонок с ним сделал? Я

уже представляла себе, как найду Пашу, лежащим навзничь на постели с разбитым лицом

и сломанными костями. А может, он вообще в больнице. Какой же у него был номер, у

этого Гоши? Кажется, двести сорок первый.

Перед глазами возникла карточка в руке Павлика, он с усмешкой прокручивает ее

перед тем, как пригласил меня танцевать, и отдает Гоше, а там цифры «241». Нашла

нужный номер, хотела постучать, но перед этим тронула ручку, и та легко повернулась.

На пороге споткнулась о лакированный туфель своего мужа, чуть не упала. Господи! Его

раздели, избили и бросили… может, он вообще мертвый. Услышала гортанный стон, похожий на стон боли, и тут же бросилась на звук, путаясь в разбросанных на полу вещах, и замерла, увидев на огромной круглой постели два сплетенных тела. Мужских. Один из

мужчин лежит на спине, а второй оседлал его бедра и извивается, выгибаясь назад. Его

светлые волосы колышутся, скользят по узкой спине.

А у меня глаза распахнулись широко, и я не могу пошевелиться. Сердце не бьется, и, кажется, совершенно отнялся голос. Мне не просто больно, меня от нее парализовало.

Потому что я узнала их обоих. Это Гоша и… мой муж. Они дико, по-животному

совокупляются, и…и Паша… он медленно поворачивает голову, красивое лицо с

распахнутым ртом и пьяными глазами искажает гримаса ненависти. Он визжит мерзким

голосом:

– Ты что здесь делаешь? Пошлаааа вооон! Дурааа!

Нет, я еще ни о чем не думала, я еще не могла думать. Я была в шоке и отступала, споткнулась, упала и поползла в сторону двери, поднялась и бросилась бежать. Я вдруг

поняла, что весь этот кошмар – самая настоящая правда, и я должна выбираться из этого

отеля, я должна попытаться выбраться… и сказать на ресепшене, что меня… меня

изнасиловали.

Выбежала в холл, пробежала по белому ворсистому ковру к милой девушке, сидящей

за высокой стойкой перед компьютером. На ней белая форма, шарфик, и она что-то

набирает на своем таком же белом ноутбуке.

– Девушка… пожалуйста. Мне надо позвонить.

Лучезарная улыбка до ушей. Натянутая, кукольная, ненастоящая.

– Куда вам нужно позвонить.

– В полицию.

Улыбка тут же пропала.

– Что случилось?

– Меня…меня… О, Боже! – беспомощно осмотрелась по сторонам, чувствуя, как

наворачиваются слезы. Начало снова всю трясти, и мои пальцы, лежащие на стойке, подпрыгивали от лихорадки.

– Я сейчас позову начальника охраны, хорошо?

Кивнула, закрывая руками глаза, а перед ними скачущий на мужике Паша, и в ушах

его гортанные стоны, как и голос Хана, когда он говорит, что Павлик меня проиграл… в

карты. Девушка куда-то позвонила, протянула мне стакан воды.

– Попейте. Вам надо успокоиться. Все будет хорошо.

Я сделала несколько глотков, прикрывая глаза, наполненные слезами. Мне надо

действительно успокоиться и уезжать отсюда. Я потом поплачу, потом буду сходить с

ума. Сначала обезопасить себя от Хана.

– Что произошло? – обернулась – позади меня стоит мужчина в костюме с рацией и с

наушником в ухе. Пожилой, с седыми волосами, но в отличной спортивной форме.

– Дмитрий Алексеевич, девушка говорит, что ее обидели у нас в гостинице. Просит

вызвать полицию.

Дмитрий Алексеевич перевел взгляд на меня.

– Ну это наша невеста, вы разве не узнали. Не надо полицию. Мы сами полиция.

Идемте, вы мне все расскажете.

Он повел меня по коридору в какие-то подсобные помещения, открыл одно из них с

тремя компьютерами и узким топчаном.

– Посидите здесь. Я улажу несколько дел и вернусь. Мы все решим. Я вас закрою

снаружи. Так безопаснее.

– Я домой хочу. Вызовите мне такси.

– Непременно. Но сначала надо разобраться, что произошло, верно?

Я кивнула, сжимая стакан с водой и чувствуя, как меня трясет еще сильнее. К маме

Свете хочу, голову у нее на коленях спрятать и плакать, рыдать, выть. Чтоб она своими

ручками боль мою забрала. Чтоб утешила меня. Какая же я дураааа… какая я идиотка

тупоголовая. Двери закрылись, и снаружи повернулся ключ. Я прилегла на топчан и

закрыла воспаленные глаза. Между ног все еще саднило и ощущалось жжение, напоминая

о том, что все происходящее – правда.

Сил почти не осталось и ужасно хотелось спать после ужасной ночи и моря пролитых

слез. Ненадолго закрыла глаза и вздрогнула, когда ключ опять повернули, подскочила в

надежде, что сейчас все закончится. Вернулся Дмитрий Алексеевич, ободряюще мне

улыбнулся.

– Вас отвезет в полицию наш водитель, а потом уже мы во всем разберемся. Нам бы

не хотелось, чтобы сюда пришли полицейские. Репутация отеля, вы же понимаете?

– А… а как же заявление? Вы даже не выслушали, что произошло. Вся эта свадьба…

это шоу…

– Выслушаем обязательно. – прервал меня и взял под руку, выводя из подсобки. –

Сначала поезжайте в участок. Там все расскажете. Идемте.

Он повел меня коридорами не к главному выходу, а куда-то вглубь здания.

– Куда мы идем?

– Ну вы же в халате и босиком. Вас увидят люди. Зачем огласка? Выйдем с черного

хода. Машина вас уже ждет.

Но едва мы вышли на улицу, я увидела черный джип с тонированными до черноты

стеклами. Появилось странное ощущение в груди, попятилась назад, но Дмитрий

Алексеевич вдруг схватил мою руку, выкрутил назад и, закрыв мне рот ладонью, потащил

к машине, дверь распахнулась, и меня буквально зашвырнули на заднее сиденье, упав на

живот, я уткнулась лицом в чье-то колено, тут же резко поднялась на руках и задохнулась

от ужаса – на меня смотрели узкие черные глаза Хана.

– Ты принадлежишь мне, Птичка. Ты забыла? – и, повернувшись к водителю, скомандовал. – Поехали!

ГЛАВА 6

Три широкие, белоснежные, мраморные ступени, словно сделанные из льда, отражали потолок и

стены, и меня саму, пока я поднималась в офис холдинговой компании «Сириус. Рэд. Альянс», выйдя из лифта. Я впервые оказалась в таком огромном и шикарном здании, впервые меня

пригласили на собеседование в такую огромную и серьезную фирму. Сжимая в руках папку с

эскизами для рекламы, я нервно кусала губы. На диванчиках в холле расположилось пять человек.

Скорее всего, конкуренция здесь бешеная, и передо мной сюда пришли на собеседование куча

народа. Включая вот этих. Выберут какого-то молодого, очкастого айтишника, вроде парня с

косичкой на бороде и татушкой на шее, а не меня – блондинку со «смазливой физиономией» и с

отсутствием «глубины», как мне сказали на прошлом собеседовании. Но самым главным

аргументом был цвет моих волос.

«А почему вы удивлены, что вас не взяли. Вы девушка, да еще и блондинка».

В просторном, таком же белоснежном холле со светло-серыми диванами меня встретила

миловидная девушка с очень длинными ногами, в брендовой шикарной одежде и лицом с

обложки журнала. Она походила на робота — идеальная, красивая и неживая.

– Добрый день. Добро пожаловать в «Сириус. Рэд. Альянс». Вам назначена встреча?

– Да. У меня собеседование с Виктором Георгиевичем. Я от Людмилы Павловны.

– Эммм… мне это ни о чем не говорит, – ее обложечное лицо растянулось в улыбке, и припухшие

губы обнажили совершенно белые зубы. Подведенные черным глаза в данном процессе не

участвовали и оставались холодными и равнодушными, как у робота, – но вы садитесь и

обождите. Виктор Георгиевич скоро освободится и пригласит вас в порядке очереди.

Я села на широкий, мягкий диван, посмотрела на телевизор, висящий под потолком, и взяла

журнал с полочки стеллажа. Сидела я там очень долго, начала болеть спина и ягодицы. Я

прошлась несколько раз по холлу, поглядывая на «робота», но та была занята какими-то звонками

и металлическим голосом сообщала кому-то время встречи.

Неожиданно в холл ворвался мужчина низенького роста с блестящей лысиной и круглым

брюшком. Его клиновидная борода подрагивала, когда он бросился к стойке, за которой

восседала девушка-робот, и нервно рявкнул так, что та подпрыгнула на месте.

– Лера! Иван Данилович поднимается. Убери всех из холла. Быстро! Он не в духе! Все

собеседования переноси. Возьми номера телефонов, эскизы, и пусть едут домой. Сейчас не до

этого. В темпе, Лера, в темпееее!

– Да-да, Виктор Георгиевич, я все сделаю.

В эту секунду я поняла, что собеседования мне ждать придется еще сотню лет. Робот с

миловидной улыбкой сказала, что меня наберут, и встреча состоится в другой день. Что я могу

оставить свои эскизы, она передаст их Виктору Георгиевичу. Где-то слева открылись двери лифта, лицо Лерочки тут же оживилось и даже глаза заблестели. Она вся вдруг затрепетала, обратилась в

слух и зрение, у нее дрогнул острый подбородок и нижняя губа. Я тоже обернулась и… мне стало

не по себе. В холл вошел высокий худощавый мужчина, в черном элегантном костюме, со

светлыми волосами, зачесанными назад. Его хищный профиль четко выделился на фоне белых

стен. Уверенной походкой он прошел через холл, а за ним целая свита пронеслась шлейфом. И

вместе они скрылись за двустворчатыми серыми дверьми кабинета. А мне показалось, что мое

сердце колотится где-то в горле… и я еще не поняла почему, не осознала окончательно. Только

руки похолодели и ноги. Как будто я его уже где-то видела…

– О. Мой. Бог! Что же это такое делается!

Я перевела взгляд на Лерочку, а та, прикрыв рот руками, смотрела на экран телевизора, в этот

момент она окончательно выглядела живым человеком:

– Дом горит… взорвался из-за утечки газа… какой ужас!

Я перестала дышать и чувствовать себя живой. Это был мой дом. И в нем осталась моя

шестилетняя дочь.

***

– Ксения Романовна, – я резко приоткрыла глаза и тут же подскочила на кушетке, увидев Дмитрия

Сергеевича — врача Вари. Сон пропал мгновенно, испарился. Осталось только ощущение

насыпанного в глаза песка и дикое волнение внутри.

– Операция прошла успешно – ваша дочь будет жить.

От облегчения чуть не закричала, но встретившись взглядом с доктором, поняла, что радоваться

рано.

– Идемте ко мне в кабинет, поговорим.

На ватных ногах пошла следом за хирургом, оперировавшим Варю. Из ниоткуда появилась

медсестра.

– Ксения Романовна, может, обезболивающего?

Я отрицательно качнула головой.

– Нет, я потерплю. Все нормально.

– Давайте хотя бы сменим повязку, – медсестра бросила взгляд на мою обожжённую руку.

– Я потом сама сменю. Спасибо за беспокойство.

Мне еще предстояло оплатить саму операцию, пребывание в больнице и расходы по лекарствам.

Конечно, цены никто не озвучивал, и все условно бесплатно, но я знала, что надо искать деньги

даже несмотря на то, что Дмитрий Сергеевич хороший знакомый брата лучшего друга моего

покойного отца.

И я не знала, чем заплачу… все сгорело. Абсолютно все. Мои сбережения, вещи, электротовары.

На счету пару тысяч и золотые сережки, и колечко с маленькими бриллиантами – подарок отца

матери на свадьбу. Они стали моими, когда мне исполнилось шестнадцать. Наверное, мне

придется их продать. О том, что буду делать дальше, я еще не думала. Никто не думал, что так

выйдет и что из-за утечки газа взорвется здание жилого дома, пострадает столько людей.

Нам пытались говорить о помощи государства и местных властей, но мне было не до этого. Я

думала только о дочери. Молилась, чтоб она выжила, а все остальное не имело никакого

значения.

Мы вошли в кабинет врача, и я присела на стул, и Дмитрий Сергеевич сел напротив меня, устало

снял шапочку и положил на стол. Опустил маску с лица.

– Ожоги очень серьезные, но жизненно важные органы не пострадали. Малышка сейчас введена в

искусственную кому и набирается сил. Ей предстоит еще не одна операция по пересадке кожи и

не один месяц на восстановление. Вам потребуются силы и…и финансы.

Я вскинула голову и стиснула пальцы в кулаки.

– Знаю, что все очень сложно, что сейчас у вас нет возможности платить. Я вас торопить не стану, Василий просил, чтоб я сделал все возможное, и я обязательно сделаю. А вы пока, – он не знал, что именно добавить, что я пока... а я пока еще не осознала до конца, что у меня нет дома и нет

абсолютно ничего, кроме сумочки, с которой я ушла устраиваться на работу, документов и

проездного, – вы пока поезжайте до… поезжайте отдохните и наберитесь сил. Примите

успокоительное, посоветуйтесь с адвокатом, возможно, вам положена компенсация… хотя эти

сволочи не выплатят ее в ближайшее время.

Меньше всего меня сейчас волновал именно этот вопрос.

– Когда Варя откроет глаза? Когда я смогу ее увидеть?

– Думаю, завтра вас ненадолго впустят в реанимацию. Я проведу вас. Сегодня ей нужен полный

покой.

Он замялся, не зная, что еще сказать. А я почувствовала себя бедной родственницей, которая

навязала своего ребенка незнакомому человеку, да еще и не может оплатить его услуги. Когда я

ехала в скорой вместе с дочерью в неотложку, врачи говорили, что она не выживет, что с такими

ожогами ее не спасут и что мне надо молиться. Я набрала Андрея Васильевича… последний раз

мы говорили с ним, когда умер папа. Еще несколько раз он звонил мне на домашний, но я никому

не отвечала. Когда сказала, что случилось, он тут же попросил обождать его звонка.

За Варенькой приехала частная скорая и увезла ее в ожоговый центр, где работал хороший

знакомый семьи Шороховых. На сотовом было около десяти пропущенных звонков от Андрея

Васильевича.

– Какая у вас группа крови?

– Вторая положительная.

– Плохо… Нам нужно делать малышке переливание, и нужна четвертая отрицательная. Что насчет

отца ребенка? Скорей всего, такая кровь у него.

– Но… у Вари нет отца.

– Я понимаю… У многих на сегодняшний день нет отца, но биологические отцы есть всегда, и к

ним можно обратиться за помощью. Ей понадобится донор и, возможно, не только крови. Если

покупать, то… сами понимаете, какие нужны будут деньги. Лучше попытаться найти отца девочки

и …

– У Вари нет отца. Я зачала ее методом искусственного оплодотворения от неизвестного донора.

Густые брови доктора слегка приподнялись. Он в недоумении посмотрел на меня. Да, я знаю, что

молодая, симпатичная и могла найти себе парня… я все знаю. Это вы ни черта обо мне не знаете!

Не знаете, что от одной мысли о мужских руках на моем теле меня начинает лихорадить и бросать

в холодный пот.

– Ясно… что ж, тогда это лишние расходы и поиски нужного донора. Мы подумаем об этом чуть

позже. Будем решать проблемы по мере их возникновения.

– Позвольте мне остаться с ней… я посплю на скамейке, я готова на что угодно – мыть бесплатно

полы, выносить судно, пожалуйста…

– Только давайте без истерики, Ксения, – врач строго на меня посмотрел, – от кого, но от вас я ее

не ожидал. Возьмите себя в руки. С ребёнком все будет хорошо. Да, надо время, да, нужны

операции, средства, но никто не опускает руки, и вы не опускайте. Мне жаль, что вы попали в

такую ситуацию. Но здесь свои правила, и позволить вам остаться я не могу, даже ради Андрея

Васильевича.

– Но она такая маленькая… ей всего шесть. Она придет в себя, испугается…

– До «придёт в себя» еще есть время. Поезжайте отдохните.

Сказал, как отрезал, и подал мне стакан с водой. Я судорожно сделала несколько глотков, и мне

показалось, что в горло набилась зола и пепел. Вспомнила, как пыталась ворваться в горящее

здание, как чуть не сошла с ума от отчаяния, как молила Бога, чтоб он сжег меня, а не Варю, и

заорала от облегчения, когда ее вынесли из здания, и врачи сказали, что она жива.

***

Когда я вышла из кабинета, мне хотелось закричать, заорать от бессилия, от ощущения полной

безнадежности и понимания, что я, как загнанное в угол животное, не знаю, что мне теперь

делать и куда бежать.

Зазвонил мой сотовый, и я нажала на кнопку, даже не глядя кто это.

– Ксюхааа, черт! Наконец-то! Боже! Где ты! Я увидела в новостях! Где Варя?

– Женькаааа, Женяяяя. Ты приехала?

– Нет. Не приехала. Ты плачешь? О Господи… скажи, что у вас все хорошо. Скажи, я прошу тебя.

– Не хорошо. Варя пострадала в пожаре. Светлана Аркадьевна сгорела, трое соседей с этажа

мертвы. Варя чудом осталась жива… но она в тяжелом состоянии. Только что сделали первую

операцию… Женяяя, там все сгорело. Все. Ничего не осталось. Даже ниточки.

– О Боже! Что я могу для вас сделать? Я переведу денег. Сама приеду скоро. Постараюсь все

закончить побыстрее. Ты поезжай ко мне, у соседки возьми ключи от квартиры — она там мои

фиалки поливает, я позвоню, предупрежу, чтоб она дала тебе. Не стесняйся, пользуйся там всем, вещи, деньги в тумбочке в письменном столе. Там немного, но на пару дней хватит.

Она быстро тараторила мне в ухо, а я, как отходила от онемения, я начинала понимать масштабы

произошедшего, и меня начинало трясти, как в лихорадке. У нас с Варей ничего нет. Мы остались

ни с чем… Но самое страшное – я могла потерять саму Варю. Смысл моей жизни, единственное, что у меня осталось на этом свете.

– Донор нужен для Вари. С четвертой отрицательной… Ума не приложу, за что браться и где

искать. Голова не работает.

– Ксень… а может, отца ее поискать? Я бы могла свою Соньку попросить. Она ж знает все, и

картотека у нее под рукой.

– Не надо… Не хочу знать, кто это.

– Не в данной ситуации! Не важно кто он, его всегда можно заставить или уломать помочь твоей

дочери. Она сейчас самое важное.

– А если он алкаш какой-то или наркоман?

– Ну наркоманы донорами не становятся.

– Прошло почти семь лет. Все могло измениться.

– Ты ищешь причины не искать. Почему?

– Потому что ВАРЯ – МОЯ! Потому что так задумано изначально, что я ей и отец, и мать. Не хочу, чтоб какой-то… чтоб знал о ней.

– Ладно… ладно, ты успокойся, поезжай ко мне, отдохни. Я постараюсь побыстрее приехать, и мы

подумаем, что делать дальше. Насчет работы ты съездила?

– Да… но не доехала. Светлана Аркадьевна…, – я вспомнила, что пожилая соседка, сидевшая с

Варей, сгорела, и мне стало не по себе, слова застряли в горле, – а ведь ее больше нет. Она сидела

с Варей… и Вари могло больше не быть! Женяяя, Вари могло не быть, понимаешь?

– Тшшш…тшшш, моя хорошая, понимаю. Возьми такси и поезжай. Тебе надо поспать, хотя бы час.

Давай. Мы поговорим обо все утром.

ГЛАВА 7

Он снова напился… Обещал, что не будет, обещал, что мы все начнем сначала, и обманул меня. Я

ждала его до одиннадцати вечера, пока не поняла, что отец не придет. Точнее, не хотела

понимать, отказывалась, хотела верить, что он сможет начать другую жизнь после смерти мамы.

Что вот сейчас все изменится… или, нет, вот сегодня, когда он так искренне плакал и клялся перед

портретом мамы, что это последний глоток водки. Врал ей, себе и мне.

И ничего не менялось. Точнее, менялось, но ненадолго, до очередного запоя. А ведь он был

совсем другим, когда не пил. У него была искренняя широкая улыбка, не было мешков под

глазами и одутловатости на лице. Я бы дала ему меньше лет, даже невзирая на седину в волосах.

Иногда мне снилось, что мама еще живая, и они вдвоем такие молодые и красивые держатся за

руки. Смеются, оборачиваясь ко мне, счастливые. Потом я вспоминала их именно такими. Потом, когда не стало и папы…

Смерть мамы его сломала, просто убила… Ей ведь не было еще и сорока, столько планов, идей, фантазий. Мы мечтали, что поедем в Европу после ее дня рождения… Они деньги собрали. Но не

поехали. Все эти сбережения на похороны пошли и на памятник. Маму сбила машина. Вот так

просто, она стояла на остановке, а какая-то пьяная двадцатилетняя тварь на полной скорости

вылетела с дороги на своем джипе и уничтожила десять человек. Мама оказалась среди них. У

нее не было никаких шансов выжить, она скончалась на месте. Папа запил после суда, после того, как мрази, которая напилась или нанюхалась наркотиков, дали всего четыре года из-за якобы

смягчающих обстоятельств и принятия антидепрессантов. А на самом деле отсидит пару лет и

выйдет условно-досрочно. Ее отчим, крутой олигарх, купил ей такую роскошь – не сидеть

пятнадцать лет за убийство десяти человек, а отделаться легким испугом. И все молчали… точнее, многие молчали, деньги затыкают рты даже скорбящим, а большие деньги затыкают рты всем.

Отцу только не смогли заткнуть. Он не взял. Ни копейки. Но что его голос против всех остальных.

Он траекторию машины высчитал до мельчайших подробностей, скорость, тормозной путь, восстановил аварию по секундам, видел вину молодой гадины, а доказать не мог. Его это убило. У

меня не стало не только матери, но и отца. Фактически он существовал, но его не стало.

Мне исполнилось восемнадцать. Я все еще верила в чудеса, занималась музыкой, рисовала

эскизы одежды. Мечтала стать модельером. В университет поступить не смогла. Хотела на

художника-архитектора. Всего лишь один экзамен. Рисунок. Я, когда увидела, что там кувшин с

яблоком – обрадовалась. Ведь умела рисовать портреты, картины, пусть и самоучка, и в

художественную не ходила. Когда пришла списки смотреть, кто поступил – меня там не оказалось.

Не поступила я. Проревела весь день, стыдно было домой идти к отцу с матерью. Такой простой

экзамен провалить… Они все были уверены, что я поступлю. Мама испекла пирог, ждала меня с

хорошими новостями. А потом оказалось, что за поступление надо было сто долларов отдать. У

нас таких денег не было. Тем более долларов.

С учебой не сложилось. Пришлось искать, где подработать, а я умела только петь, играть на

фортепиано и рисовать. Милка, моя бывшая одноклассница, которая всегда была пронырливой, как ее папа, имеющий свой бизнес, накануне моего дня рождения сказала, что найдем мне

работу, с моей смазливой физиономией, голосом и светлыми волосами я себе найду кучу работы.

Она имела в виду одно, а я – совсем другое. Но на провокационную съемку она меня таки

притащила. У Милки всегда были какие-то гламурные знакомые из богемы. На этот раз знакомому

фотографу была нужна модель. Сама она, естественно, фотографироваться не стала. Я позировала

в трусиках и в лифчике, получила небольшую сумму денег, а через неделю мои фотки украсили

обложку местной газетенки. Отец надавал мне пощечин и напился вдрызг.

– Шлюхой решила стать? Продавать себя решила? В следующий раз в порно снимешься? Мать

бы… мать перевернётся в гробу… Да ну тебя… ты.. ты…

Он ничего больше не сказал, пошел на кухню, достал бутылку, стакан, соленый огурец и напился

так, что упал под стол и пролежал там до самого утра, а я плакала у себя в комнате и рвала на

клочки проклятую газету.

ЕГО я встретила у нее дома. Милка жила в центре города в новостройке. У них была шикарная

трехкомнатная квартира с двумя балконами, с окнами прямо в городской парк. Весной там цвели

деревья, и от красоты и запахов захватывало дух. Не сравнить с нашей облезлой хрущевкой, где я

вечно боролась с тараканами, заклеивала дырки в линолеуме и таскала пьяного отца на себе из

коридора в комнату, подтирая после него вонючие лужицы на полу.

– Сдай его в богадельню, или в вытрезвитель пусть скорая отвезет.

Милка, сморщив нос, стояла у меня однажды в коридоре и всем своим видом показывала, насколько ей мерзко находиться в моей квартире. Наверное, в тот момент я ее возненавидела за

это брезгливое выражение лица. Друзьям можно многое простить, пока они принимают нас

такими, какие мы есть, пока нам при них нечего стыдиться, но едва стоит появиться стыду –

дружбе приходит конец. Она не терпит лицемерия. И если откровенность заставляет краснеть и

стыдиться себя, то дружба давно завонялась, как гнилое мясо, а может, ее никогда и не было.

– Он мой отец! Ясно? Никакой богадельни и вытрезвителя! Ты б своих отдала?

– Конечно. За границей везде так делают или берут им няньку. Фу! Как ты это терпишь?!

– ОН! МОЙ! ОТЕЦ!

С тех пор Милочка ко мне домой не ходила. Обычно звала меня к себе.

Ее отец был каким-то начальником. Я особо никогда не вникала, кто и чем занимается. Мне это

было неинтересно. Он обычно вежливо с нами здоровался и закрывался в своем кабинете. Мать

Милки вечно была занята масками и массажами, йогой, диетами и к нам почти не выходила. А в

тот день Милка притащила меня к ним на обед. Я не отказывалась, так как была вечно голодной.

Дома у нас в холодильнике валялся только лук и черный хлеб. Иногда стояла бутылка самой

дешевой водки и мешочек солёных огурцов. От голода меня шатало, и пару раз я почти теряла

сознание.

Мы ели на кухне, а ее отец и его гость обедали в просторной зале.

ЕГО я увидела на балконе. Он курил и, чуть сощурившись, смотрел куда-то вдаль с балкона Милки.

А меня потрясла его внешность. Нет, в нем не было ничего особенного, ничего такого, что можно

назвать красотой в привычном смысле этого слова… Он не был похож на актера или певца. Но тем

не менее привлекал взгляд, и оторваться было невозможно. Светловолосый, очень высокий, худощавый, с прямым островатым носом, широкими скулами, великоватым ртом с тонкими

губами. На его смуглом лице сильно выделялись яркие бирюзовые глаза… Они словно жили своей

жизнью. Он посмотрел на меня, и все… Этого было достаточно, чтоб к моим щекам прилила

краска, чтобы они стали пунцового цвета, и мне захотелось одновременно и сбежать, и никогда не

двигаться с места, чтобы он смотрел на меня вечно. Я никогда не была обделена вниманием

мальчиков… но еще никогда сама ни на кого не засматривалась. Это случилось впервые в тот

день. Меня ударило током и трясло потом весь вечер от простреливающих разрядов бешеного

притяжения. Да, многие не верят в любовь с первого взгляда… и я не верила. Пока не увидела его.

Когда вышел с балкона и прошел мимо меня, я замерла, как вкопанная, с тарелкой в руках.

– Как странно, а почему вы не ужинаете с нами? – гость вдруг обернулся и взглянул мне в глаза, –

Алексей Владимирович, отчего ваша дочь и ее подружка не сидят с нами за одним столом?

Подмигнул мне, и я ощутила, как дух захватило.

– Ну дык зачем им с нами сидеть, у нас свои разговоры, а у них свои.

Показалось круглое, трехподбородочное лицо Алексея Владимировича. Он зыркнул то на меня, то

на Милку.

– Ну как скажете. Хотя женское общество всегда украшает любую беседу и любой стол.

Они удалились в залу, Милку позвала мать, а я долго смотрела вслед светловолосому идеалу, а

потом взгляд упал на рояль. Как странно – Милка никогда не занималась музыкой, и у нее есть

рояль, а я играю только в музыкальной школе и иногда у Милки, но у меня никогда не было

фортепиано.

Подняла крышку и тронула пальцем подставку для нот. Пальцы сами нашли клавиши, и тихо

заиграла музыка, вступление к «Евгению Онегину». Только в голове стоял образ не Евгения, а

незнакомца с пронзительными бирюзовыми глазами.

– Потрясающе играешь, малышка, – голос зазвучал у самого уха, и я вздрогнула, но не обернулась, увидела отражение в крышке рояля и задержала дыхание.

– Играй, я посмотрю, как твои пальчики двигаются по клавишам. Мила, ты не рассказывала, что у

тебя есть такая талантливая подруга.

От волнения я сбивалась, но продолжала играть. От него пахло умопомрачительным парфюмом, сигаретами, выпивкой и… и чем-то недостижимым. Роскошью, другой жизнью, деньгами и

властью. От него пахло мужчиной и… любовью. Я считала, что если у нее есть запах, то он именно

такой.

– Ооо, она очень талантливая.

– И красивая.

Снова задержала дыхание и посмотрела на него в отражение. Какой же он… какой же он

необыкновенный. Таких не бывает на самом деле. Таких только в рекламе показывают или в

журналах, которые лежат в комнате матери Милки.

– Да. Она даже снялась на обложку газеты.

– Серьезно?

– Милааа! Нет! Не смей!

Но подружка уже несла номер газеты с моей полуголой фигурой на обложке. Она сунула журнал в

руки гостю отца, и тот тихо присвистнул.

– Само совершенство. Вы рождены стать королевой красоты.

Накрыл мою руку своей, и от этого прикосновения я полетела в пропасть так быстро, что в ушах

засвистело.

– Кто? Ксенька? Та куда ей. Матери нет, а отец алкаш. Модели образованными быть должны, а

она даже в универ не поступила.

Я ее даже не слышала… я только на него смотрела, открыв рот. Каждое слово от него, как

феерическая инъекция самого сумасшедшего наркотика, меня вело от комплиментов, внимания, мужской близости. Весь вечер гость провел с нами, а я впервые не хотела сбежать от Милки

домой. Я не учла только одного – он так же нравился и ей. Когда я пошла в туалет, Милка ждала

меня снаружи и с шипением втащила обратно.

– Не заигрывай! Он мой, ясно?

– Я… я и не думала.

– Думала. Еще как думала. Я вижу, как глаза горят. Так вот запомни – таким, как он, такие, как ты, не нужны. Лучше домой иди, Ксеня. Пора тебе уже за папочкой лужи подтереть!

Я оттолкнула ее, впечатав в стену. Бросилась к двери, но в коридоре меня поймал гость.

– Куда?

– Домой!

Пробормотала я и стянула лёгкое пальто с вешалки.

– Я отвезу, – глаза блестят в темноте, как у хищника, а мне нравится этот блеск, я ощущаю эту

волну сумасшествия, ворох бабочек в животе, дрожь во всем теле. Наверное, вот так влюбляются

с первого взгляда.

В машину Гостя я садилась под взглядом Милки, полным ненависти, презрения и зависти. А ведь

завидовать должна была я…Тому, что она осталась, а я… я не должна была вообще выжить после

этой прогулки с чудищем… Потому что люди на такое зверство не способны. То, что он со мной

сделал… человек сделать не мог.

ГЛАВА 8

Земля забилась мне в рот, в уши, за пазуху и мешала дышать. Хрустящая, безвкусная и

вызывающая позывы тошноты. Не знаю, как я оттуда выбралась и теперь пыталась откашляться, выплюнуть комья грязи. Мне не было страшно, мне не было больно. Я ничего не ощущала. Только

понимала, что надо куда-то ползти, чтобы выбраться, а потом бежать. Ведь чудовище может быть

где-то рядом.

Я все вспомню потом, позже, уже в больнице. Потом мне будет страшно, больно и холодно. А

сейчас я встала на подкашивающиеся ноги и босиком, шатаясь, шла к дороге. Я помнила, что она

была где-то недалеко и слышала звуки проезжающих машин. В голове шумело. Я много выпила.

Вкус алкоголя и чего-то соленого оставался на языке и во рту вместе с хрустом песка или земли. Я

отчего-то плохо видела. Все расплывалось, и казалось, что я смотрю на мир сквозь узкие щелочки.

Упала уже у самой дороги и… перед глазами вспыхнул яркий свет. Это была проезжающая мимо

машина, которая не остановилась. Я так и не знаю, кто подобрал меня на той автостраде, где

нечеловек выбросил меня после того, как поразвлекался. Пришла в себя уже в больнице. Встать

не смогла, было очень больно. Я покрутила головой и увидела медсестру.

– Ооо, спящая красавица пришла в себя. Борис Маркович, прынцесса с дороги очнулась. Давайте я

ей обезболивающее уколю.

– Подожди.

Передо мной появился врач, склонился ко мне и посмотрел в глаза, оттягивая нижние веки.

– Да, пришла в себя. Тебя родители не учили, что смешивать наркоту и алкоголь – это чревато?

Я хотела ему ответить, что не пью и не принимаю наркотики, но не смогла.

– И кончать с собой таким способом тоже чревато. Можно выжить, например. Ты б вЕнки

порезала или повесилась. Че уж там.

Я не понимала, о чем он говорит. Смотрела ему в лицо, слышала, но ничего не понимала. Кто

хотел покончить с собой? Я? Да я трусиха ужасная, я бы никогда не причинила себе вред… Тогда.

Он отошел от моей постели, и я услышала женский голос.

– Думаешь, она сама это сделала?

– Меньше думать надо. Нож там и нашли, девка пьяная, наркотой накачанная, трахалась, видать, потом ее хахаль бросил, а она решила с собой покончить.

– А синяки? А разорванная одежда? Ты ж дежурил ночью и все видел. Он же ее…

– МОЛЧАТЬ! Никто и ничего не видел. Я принял пациентку с ножевым ранением в живот, без

следов насилия на теле, с алкоголем и наркотиками в крови. Это все, о чем тебе надо думать, Света!

– Какой же ты…

– Человек. Я че-ло-ве-к! Жить хочу, есть хочу, телек смотреть, разговаривать. И ты хочешь. Так вот

запомни все, что я тебе сказал, и повторишь потом, когда надо будет.

– Тебе угр…

– Просто скажи правду. Ту, что я тебе озвучил.

Когда он ушел, Света подошла к постели и, склонившись ко мне, тихо сказала.

– Бедная малышка… не дадут они нам правду сказать, и ублюдок не получит по заслугам. Мразь…

выйдет сухим из воды. Давай хоть обезболю тебя.

Она вколола мне что-то, и я уснула. А когда проснулась, очень громко кричала. Мой собственный

крик меня разбудил. Только я не помнила, что именно мне снилось.

***

– Меня изнасиловал мужчина, потом ударил ножом в живот.

Следователь оставался совершенно безучастным и что-то записывал в блокнот.

– Какой мужчина? Как его зовут?

– Я не помню, как его зовут. Он был в гостях у Авчинниковой Милы. Мы с ней учились вместе.

– Вы это уже говорили в прошлый раз. А мы, в свою очередь, опросили и Милу, и ее мать, и ее

отца – никаких гостей, кроме вас, у них в тот день не было. Но они сказали, что вы пили

шампанское, а потом поехали куда-то праздновать, где тоже намеревались выпить.

– Поехала я не праздновать, а домой! С их гостем! Он предложил меня подвезти. Мы поссорились

из-за него с Милой, и я поехала. Он высокий такой, светловолосый. На вид очень серьезный, очень властный, такой… чистый, аккуратный… Красивый. Глаза у него бирюзовые.

В отчаянии смотрела на следователя, а он на меня взглядом полным жалости и какого-то

презрения.

Я еще не понимала, что нет никакой справедливости, что никто не станет мне помогать, что Милка

будет врать мне в глаза, и что ее отец запретит ей со мной общаться, а мать назовет шалавой, получившей по заслугам. Все они скажут, что я больная на голову идиотка, и никакого гостя у них в

тот вечер не было.

– Лучше расскажите, зачем вы ударили себя ножом, Ксения.

– Я? Себя?

– Да. Вы. Себя. Мы были на том месте, о котором вы говорите, и нашли там нож. На нем только

ваши отпечатки пальцев. Там нет никаких следов борьбы….

– Он сделал это в своей машине. Не там.

– Что сделал?

– Изнасиловал меня.

Краска прилила к щекам, когда на лице следователя появилось насмешливое выражение.

– В заключении из больницы не указано, что вы подверглись сексуальному насилию.

– А синяки? Я, по-вашему, сама себе их поставила? И руку сама себе сломала? Он убить меня

хотел! В землю закопал! В яму! Вы это понимаете?

Следователь пожал плечами и вздернул одну бровь.

– Там не было никакой ямы, вы упали в небольшой ров, и вас, видать, припорошило землей, когда

вы поскользнулись. Ваш отец алкоголик, может, он вас ударил?

– При чем здесь мой отец? Вы ведь полицейский, вы должны найти того ублюдка, который это

сделал со мной. Почему вы делаете из меня идиотку?

От обиды мне хотелось кричать, слезы пекли в горле, но я не плакала. Не хотела при нем. При

этом циничном ублюдке, который пытался убедить меня в том, что я психопатка.

– Ксения, когда погибла ваша мама, какие антидепрессанты вы принимали? И как давно вы

начали употреблять наркотики? Кто вам их поставлял? У вас в крови обнаружены следы кокаина.

Это ведь недешевое развлечение… У вас появился богатый любовник-барыга? Вы понимаете, что, если начнется расследование, вас могут посадить за распространение наркотиков.

Я резко встала с кресла, чувствуя, как натянулся шов и как потемнело в глазах от слабости.

– Да пошел ты! Продажная тварь! Они тебе заплатили! Тебе и врачам и…. я все понимаю. Как там

сказал Борис Маркович – жить и кушать все хотят. Только знаешь…, – я оперлась на стол и

склонилась вперед, – у тебя есть дети или будут, когда-нибудь вспомни обо мне… вспомни, как

выгораживал здесь чудовище, и бойся, чтоб твои дети не встретились с таким однажды.

– Покажитесь психиатру. Я вам искренне рекомендую записаться на прием и возобновить

принятие препаратов. В следующий раз, если надумаете мне угрожать, я вас посажу в

следственный изолятор… а возможно, найду у вас пакетик белого порошка. Пошла вон отсюда!

Я хлопнула дверью кабинета, в котором он меня допрашивал, и закрыла лицо руками, меня

трясло и подкидывало от понимания, что ничего и никому я не докажу. Я не знаю ни как зовут

моего палача, не знаю сколько ему лет. Ничего о нем не знаю. Даже лицо его размазано

возникает перед глазами.

Помню только, что я это лицо сильно расцарапала, до мяса, тогда он и ударил меня, а потом

выкрутил мне руку… Одного только не знаю – зачем и за что? Я бы ему и так. Может, не сразу, не в

этот день. Но ему не надо было… он совсем иного хотел. Моей боли, крови, страданий и смерти.

Вспомнилось, как медсестра Света ко мне пришла в палату, позвала с ней на лестнице покурить.

– Я мазки взяла и на всякий случай проверила тебя… на беременность. Чисто все. Ни болезней, ни

беременности.

Я ничего ей не сказала тогда. К окну отошла.

– На УЗИ тебя отведу, чтоб посмотрели – нет ли каких повреждений внутри.

– А если есть, что напишете в заключении?

– Ничего не напишем. Так просто, чтоб ты знала, и помочь, если что…

Я к ней обернулась и зло спросила:

– Совесть мучит, да? Стыдно? Не надо мне ваших УЗИ, помощи, бесед этих. Идите купите себе

шмотки или губы силиконом накачайте. Вам же заплатили, чтоб вы молчали!

***

Иду совершенно без денег по тротуару, дождь моросит, а я полусогнутая, потому что шов еще не

дает разогнуться. И внутри совершенно ничего нет. Пусто там. Как будто все удалили на

операционном столе.

– Ксень…

Навстречу из ниоткуда Милка появилась. Вид, как у побитой собаки, глаза припухшие, бледная.

– Ксень. Я поговорить пришла.

– Иди к черту. Ты уже поговорила.

– Я сегодня за границу уезжаю.

– Скатертью дорога.

– Родители тоже скоро уедут.

– И им того же.

– Ксень. Просто забудь и живи дальше. Не ищи его… он страшный человек. Он монстр, он

чудовище. Он на все способен. Ты ничего не докажешь. Просто смирись и забудь, если сможешь.

И меня прости… не могла я сказать. Никто не мог. Прости, Ксень… прости меня.

Я ее не простила. Никого из них. И отца не простила. Я в тот день стала другим человеком. Когда

дверь ключом своим открыла, крикнула:

– Па… ты дома?

Прошла на кухню и застыла на пороге, холодея от ужаса и невыносимой боли во всем теле

особенно там, где ребра. Я так и не смогла поднять голову… я только смотрела на его ноги. Как

они раскачиваются то ли от сквозняка, то ли… не знаю почему.

На столе записка.

«Прости, это я во всем виноват».

***

И снова проснулась от собственного крика.

На стене тикают Женькины часы, в комнате мягко разливается свет от ночника. Я протянула руку и

посмотрела время на своем сотовом. Как всегда, ровно три часа ночи. Легла обратно на подушку и

закрыла глаза. А потом так же резко открыла. Я вдруг поняла, на кого был похож тот мужчина в

белом офисе…

Меня впустили к Варе, как и обещали, уже на следующий день. И я поняла, что никогда в своей

жизни не испытывала большей боли, чем в ту секунду, когда увидела ее всю в трубках, бинтах, повязках. Такую маленькую, хрупкую под голубой больничной простыней.

Я бросилась к ней, наклоняясь и целуя тонкие пальчики, выглядывающие из-под бинтов, посмотрела на белое личико, чувствуя, как сжимается все внутри. Врач шел следом за мной, вместе с двумя медсестрами.

– Больше всего пострадала нижняя часть тела. Правая рука и плечо. Как только будет возможно, будет проведена еще одна операция. Мама уже в ближайшее время внесет первую оплату по

медикаментам. Верно, Ксения?

Он протянул мне бумагу.

– А эти деньги вы должны найти в ближайшую неделю.

О боже! Триста тысяч рублей. Где я возьму их за неделю?

– Да-да, конечно. В самое ближайшее время. – ответила я едва слышно.

– Что слышно с вашим донором? Есть продвижения?

– Пока нет.

– Очень плохо! Надо делать переливание уже сегодня. Ее состояние может ухудшиться.

Поторопитесь либо с деньгами, либо с донором.

Надо было утром зайти в ломбард и продать серьги с кольцом. А я вскочила и понеслась в

больницу. Совсем забыла.

– Пока все без изменений. И пусть вас это радует. Ее состояние стабильно тяжелое. Кровь

возьмите и мочу на анализ, Ирина. Показатели мне записать и принести перед пересменкой. Глаз

не спускать. Симонюшина, головой отвечаешь за пациентку! И чтоб без фокусов!

Доктор вышел из палаты, а я склонилась над дочкой, всматриваясь в прозрачное белое личико.

Спит моя зайка. Даже представить страшно, какую боль она бы терпела, если бы не этот сон. Боль, которую я сама терпеть не могла, и меня трясло от невыплаканных слез, от ощущения, что это мое

тело обгорело и моя кожа слазит струпьями до мяса.

– Ну вот еще одну притащил. Да уж. Я вчера всю ночь с девчонкой ее дежурила, глаз не сомкнула, а он «без фокусов». Никаких фокусов, всего лишь благодарность. И ту выпрашивать надо. –

пробубнила одна из медсестер.

Я мельком глянула на ее худое лицо с длинным острым носом, не совсем понимая, что она имеет

ввиду.

– Ирааа! – шикнула на нее вторая.

– А что Ира? Мне никто за это доплачивать не станет. У меня в реанимации по шесть-восемь

человек на палату. В пятой мальчишка при смерти, сопли его мамаше подтираю, пока она молится

без толку у его постели и работать мешает. Мне при ней катетеры менять, горшки выносить, простынею всех накрывать. Сидит там вторые сутки.

– Ира! Иди в четвертую. Я сама тут. Давай. Иди.

Вторая медсестра подтолкнула остроносую к двери, тыкая ей пачку сигарет в руку.

– На вот. Покури. Расслабься. Кофе попей. Скоро пересменка.

– Вот именно. Даже на сигареты никто не дает. Спекулируют тут больными своими… а у других

людей тоже проблемы есть и кушать хочется.

– Иди уже!

Я обернулась к остроносой.

– Мне вам трусы свои отдать? Или грязный лифчик? Хотите, я вам свою сгоревшую квартиру

отпишу? Или шкафы с золой? А долги? Хотите немножко долгов?

Та губы поджала и зло на меня посмотрела.

– Хамка. Мы тут для нее стараемся, а она хамит. Учить таких надо уму разуму! А не подтирать за их

де…

Наверное, я так на нее посмотрела, что она осеклась, не договорила. Хлопнула дверью, а я к

лобику Вари губами прижалась. Прости меня, маленькая, это я виновата, если б не уехала в тот

день, может, все бы обошлось. Ничего, мама что-то придумает. Обязательно придумает.

– Вы на нее внимание не обращайте. Она… ну вот такой характер.

– Врачи вроде милосердные должны быть… или это не про наше государство?

Я поправила простыню, прикрывая ручки Вари, стараясь не смотреть на пропитанные сукровицей

повязки. Но от одного взгляда на них в горле заклокотало рыдание. Сердце не просто сжалось, а

словно разорвалось на кусочки. Я бы отдала ей свою кожу, свои кости, мясо, что угодно.

– На одном милосердии далеко не уедешь, к сожалению.

– Я понимаю.

– Но вы не думайте об этом… я слышала, что у вас случилось. Это ужасно… я вам очень сочувствую.

Несколько суток будет мое дежурство, и я присмотрю за Варей. Просто так. Не волнуйтесь. У меня

дочке столько же лет. Викой зовут. Такая же светленькая, как ваша.

Да, я их понимала и при других условиях непременно заплатила бы, дала б на шоколадку, как

говорится, но сегодня у меня не было не то что шоколадки, у меня и двух копеек не было. За эти

годы я много смогла добиться. Я отучилась на дизайнера во многих направлениях, освоила видео

и графические редакторы. Выполняла заказы, как частных лиц, так и компаний. Создавала сайты, рекламу, логотипы. Я и моя дочь ни в чем не нуждались. Я купила квартиру, я накопила денег на

донора… И в итоге… в итоге осталась ни с чем. Но это не имеет никакого значения в сравнении с

тем, что я могла потерять свою дочь. Когда-то… когда мама была жива, а отец не пил и работал, он

говорил, что не в деньгах счастье и совершенно не в их количестве. Счастье только в людях, что

тебя окружают, счастье в их жизни и в их благополучии, а остальное все наживное. Помню, у

мамы украли кошелек со всей зарплатой, и она пришла домой в слезах… Вечером, они думали, что я сплю, а я стояла за стеклянной дверью кухни и видела, как отец усадил маму себе на колени, поглаживая по светлым волосам, и тихо сказал:

– София, скажи Богу спасибо за то, что взял деньгами. Представь… а ведь тебя могли убить, а не

просто отобрать сумку.

– Да…да, ты прав.

Я снова нежно поцеловала Варины щечки. Какие они прохладные и… словно неживые. НЕТ! Я не

буду так думать. Она будет жить!

О Боже, спасибо, что взял все остальное, а мне ее оставил. Я буду бороться за тебя, Варя, слышишь? Доченька, я буду бороться за твою жизнь.

Я вышла из реанимации и остановилась в холле, выдохнула, чувствуя, как глаза наполняются

слезами, а сердце то замирает, то бьется с новой силой. Потом решительно достала сотовый.

Набрала номер и затаила дыхание:

– Здравствуйте, вы попали в центральный офис компании «Сириус. Рэд. Альянс», чем могу

помочь?

– Здравствуйте. Меня зовут Ксения Филатова. Я была у вас вчера на собеседовании, вы обещали

перезвонить.

– Да, вам перезвонят, как только появится свободная вакансия.

– Как появится? У вас ведь была вакансия!

– Уже неактуально!

Только не это. Господи, пожалуйста, только не это.

– Мне надо поговорить с вашим начальником!

– С каким начальником? – она хохотнула.

– С…Иваном Даниловичем.

– К нему только по записи.

– Тогда запишите меня.

Несколько секунд тишины.

– Через неделю двенадцатого числа вас устроит?

– Почему так долго?

– Вас записать на встречу?

– Да! Запишите…

– Лерочка, Иван Данилович спрашивает, что там насчет мест в «Рояле Блэк»?

Ее кто-то отвлек, и последних моих слов она, кажется, не слышала, мило говорила с каким-то

парнем, а я отключила звонок. Через неделю слишком поздно. Мне деньги нужны немедленно. И

я их получу!

***

Я распахнула шкафы Женьки и шумно выдохнула – вот это гардероб. У меня отродясь такого не

было. Точнее, не так, я бы в жизни такое не надела. Потому что… потому что я никогда не

пыталась соблазнить мужчину. Я носила волосы чуть ниже плеч и собирала их в хвост на затылке, не красилась, не покупала юбки и платья. Только штаны, бесформенные кофты, куртки, футболки.

На ногах кроссовки или мокасины, зимние ботинки. Все неброское, не цветное. Больше всего

меня пугал блеск в мужских глазах. Мне не нужно было, чтоб меня хотели, со мной флиртовали

или заигрывали. Я долгое время носила брекеты, хотя они мне особо не были нужны, намеренно

уродуя свою внешность.

Но сегодня я должна впервые одеться иначе… впервые привлекать, а не отталкивать. И я

совершенно не умела этого делать. Спасало лишь то, что я дизайнер, я умела подбирать цвета, стили, одежду, мебель, да что угодно. Это был мой природный талант. И вещи в шкафу Женьки

восхищали красотой и шиком, отвращая одновременно своей броскостью.

На экране ноутбука Иван Данилович Волин давал интервью на независимом канале насчет

обвинений холдинговой компании в неправомерных действиях и махинациях. Владельцу Альянса

грозил судебный иск. Уже неделю в новостях обсуждали этот громкий скандал после того, как

«Сириус. Рэд. Альянс» поглотил несколько предприятий, по слухам принадлежавших мэру города.

Я туда не смотрела, только слышала его голос. Такой низкий, уверенный, с нотками с нажимом, очень властный, заставляющий собеседника глотать слова и путаться в вопросах.

Я выбрала черное платье с кружевными вставками на животе и по бокам пышной юбки, которая

переливалась и взмывала воланами над ногами при каждом шаге, обнажая колени. Распустила

волосы, как тогда… в ту проклятую самую жуткую ночь в моей жизни.

– Потрясающе играешь, малышка.

Тронула губы алой помадой, мазнула слегка тушью по ресницам. Мама говорила мне, что я не

должна ярко краситься, с моими чертами лица это лишь все испортит. И мои очень большие

серые «блюдца» не нуждаются в косметике. Посмотрела через зеркало на ноутбук – камера взяла

лицо Волина крупным планом и встретилась взглядом с кристальными светло-бирюзовыми

глазами. Слегка вздрогнула.

– Играй, я посмотрю, как твои пальчики двигаются по клавишам.

Взбила волосы руками, чувствуя, как бешено бьется мое сердце.

– Само совершенство. Вы рождены стать королевой красоты.

Надела туфли на высоком каблуке, чуть пошатнулась, но ноги помнили, как в них ходить. Такое не

забывается. Я долго носила мамины туфли на шпильке… до…

Открыла ящик стола, взяла Женькины деньги и вызвала такси.

– В ночной клуб «Роял Блэк».

Пока ехала в машине, руки судорожно сжимали черную лаковую сумочку. Нет, я не нервничала, я

смертельно боялась того, что затеяла. Но… это был мой шанс спасти мою дочь, и я не собиралась

его упускать.

Машина остановилась у высокого блестящего здания с круглой плоской крышей в форме рояля. Я

вышла из такси и в нерешительности выдохнула, а потом все же шагнула по ступенькам вверх.

– Вы по приглашению?

– Да! Я забыла пригласительный, но господин Волин может подтвердить, что я его гость.

Меня пропустили, не требуя подтверждения, и я, с дико бьющимся сердцем, прошла в

полутёмную залу, посредине которой стоял огромный рояль, который и был сценой, на крышке

«музыкального инструмента» танцевали полуголые стриптизерши в черно-белых лаковых

костюмах, и играла музыка из знаменитого фильма Тарантино «От заката до рассвета». Я обвела

залу взглядом и стиснула челюсти, когда увидала Волина, сидевшего на верхнем ярусе за

прозрачным стеклянным столом. Он был один. Смотрел на сцену отсутствующим взглядом своих

невероятных глаз, от которых по всему телу шли мурашки… Я решительно направилась наверх, собираясь нарушить его одиночество. И сама была близка к обмороку, мои ноги и руки

заледенели, особенно кончики пальцев. Поднялась и прошла к его столику.

Иван не сразу меня заметил, а когда все же обратил внимание, отмахнулся и презрительно

скривился. А мне захотелось закричать от страха и от ощущения, что я только что шагнула в

бездну.

– Я не заказывал приват. Уходи.

– Я хочу, чтоб вы взяли меня на работу.

Повернулся ко мне, подперев подбородок длинными аристократическими пальцами с

массивными кольцами на безымянном и мизинце. Я его не просто заинтересовала, а даже

развеселила, на тонких и в то же время чувственных губах появилась ухмылка, а в глазах блеснула

заинтересованность.

– Как вы нашли меня здесь, и кто вас впустил?

– Я хочу работать в вашей компании, и мне нужен аванс в размере трехсот тысяч рублей. Для

начала.

Его брови поползли вверх, и он закинул ногу за ногу. Я тяжело дышала, и мне каждую секунду

хотелось сбежать, сорваться прочь и нестись с закрытыми глазами подальше от него, подальше от

этого места.

– Да вы что? Взять ВАС на работу и дать аванс? – засмеялся, запрокинув голову, отхлебнул воду из

прозрачного бокала и поставил его обратно на стол. – И по какой причине я должен это сделать?

Сердце уже не просто билось в горле, оно колотилось со всей силы о ребра, и казалось, я слышу, как они трещат и как рвутся натянутые до предела нервные окончания.

– Одиннадцать лет назад вы меня изнасиловали, порезали и закопали в яму… Как вы думаете, данный факт принесет славу вашей компании? А может, заинтересует власти, готовые вас сожрать

за махинации? Как вам такая причина? Подходит?

Чудовище перестало улыбаться, и теперь от его тяжелого взгляда мне захотелось громко и

пронзительно закричать. Бездна разверзлась, и языки пламени лизнули мои ноги.

ГЛАВА 9

Это был блеф… Я понимала, что ничем и никак не докажу сказанное мной только что. И риск

равносилен самоубийству, но у меня не было никаких других вариантов. Смотрю ему в глаза, кусая губы и ожидая ответа, а он не торопится отвечать. Склонил голову набок и внимательно

меня рассматривает, подперев подбородок. Так рассматривают диковинное животное или

насекомое.

Сногсшибательный подонок в идеальном костюме без единого пятнышка и белой рубашке, которая из-за флуоресцентного освещения отливала сверкающей голубизной, как и его глаза.

Удивительные, прозрачные глаза, холодные, цинично спокойные и в то же время

поблескивающие издевательским интересом. Я плохо помню его лицо, но хорошо помню глаза и

эту высокомерную манеру общения. Все это тогда вскружило мне голову… А сейчас вызывало

ужас и дрожь во всем теле. Я, как мотылек, кружащий у огня, прекрасно знала, что прилетела

сюда умереть.

– Не напомнишь мне имя? – спросил так обыденно просто, словно я сказала ему не об

изнасиловании, а о свидании, после которого он забыл очередную назойливую любовницу.

– Вы не спрашивали у меня имя.

– Странно, обычно спрашиваю и даже запоминаю. Имя – это своего рода трофей.

Я не понимала, что он имеет в виду, а точнее, я поняла, и мой разум отказывался это принять –

ублюдок только что признался, что я не единственная его жертва. Он вдруг встал с дивана, и я

внутренне подобралась, напряглась, лихорадочно выискивая на столе что-то, чем я могла бы

обороняться. Но кроме графина с водой и бокала ничего там не увидела.

Он был высоким, выше меня где-то на полторы головы. Этого я тоже не помнила. И сейчас, тяжело

дыша, смотрела, как грациозно он двигается, приближаясь ко мне. Гибкий, спортивный, подтянутый и очень худощавый. Хищник на охоте. Притом жертва сама пришла к нему в лапы.

Подошел ко мне очень близко, остановился напротив.

– Кто-то собирает отрезанные пальцы, кто-то уши, а я имена. У меня дома есть маленькие

надгробия, я подписываю их и любуюсь каждый день своей коллекцией могил.

От страха меня начало тошнить, и вся кровь отхлынула от лица. А он вдруг расхохотался и обошел

меня сзади.

– Шуткааа. Какой маньяк станет хранить дома надгробия? Тем более такой известный человек, как

я. – провел пальцем по моей щеке, и я вся сжалась, превращаясь в напряженный комок нервов. –

Я храню их в другом месте. Ха-ха-ха. И это тоже шутка.

Обвел овал моего лица и тронул кончик носа.

– Какой интересный и забавный шантаж. Я встречал многие его разновидности, но этот впервые.

Какой идиоткой надо быть, чтоб прийти к зверю, который чуть тебя не сожрал, и предложить

окончить трапезу, при этом угрожая навести на его след охотников. После ужина, разумеется… Вы

сделали мой вечер.

Я хотела что-то сказать, но он приложил палец к моим губам.

– Тссс. Я разве разрешал разговаривать? Мое логово – мои правила. Ведь малышка не хочет, чтоб

ее съели прямо сейчас?

Обошёл меня со всех сторон, не торопясь, словно танцуя. Он так красиво двигался, что это

одновременно пугало и восхищало.

– Одиннадцать лет назад, – остановился сзади, – надо же, и только сейчас соизволила прийти? И

какими доказательствами располагает малышка? Чем таким ты можешь напугать зверя, чтобы он

решил не обглодать твои косточки прямо здесь?

Я ждала этот вопрос. Не про кости, а про доказательства. У меня их не было. Ни одного, кроме

Милки. И я знала, где можно ее найти. Правда, совершенно не была уверена, что она согласится

мне помогать.

– Свидетель, – едва дыша ответила я.

– Как ты боишься. Это отчаянная смелость или поразительная глупость, да, решиться на такое

безумие?

Тронул мои волосы, и я вздрогнула.

– Лунный цвет, – задумчиво произнес он, – это краска или свои?

Я не ответила, меня колотило мелкой дрожью от того, что он был так близко.

– Я спросил, это краска?

– Свои.

Ухмыльнулся, опустил взгляд к моей шее, к декольте, ниже к животу. Господи! Только не это.

Пусть я ему не понравлюсь. Я не красивая, мне уже почти тридцать, у меня так и не выросла грудь.

Пусть не смотрит на меня так! Пожалуйстаааа!

– Готов поспорить, что одиннадцать лет назад ты была лишь жалким подобием себя самой сейчас.

Я, кажется, понимаю, почему так ужасно с тобой поступил. Так что насчет свидетеля?

Снова посмотрел на меня. Красивые глаза. Они украшали его лицо настолько, что, пожалуй, он

мог сам казаться красивым. Если бы не этот прожжённый цинизм, если бы не это жутковатое

выражение лица с чуть безумным взглядом. Он напоминал мне гестаповца из фильмов про войну.

Холодная красота, ледяная жестокость и способность к изощренному зверству. Я мысленно

представила его в форме, она бы смотрелась на нем идеально.

– Я могу его купить. Я всех могу купить, и ты останешься ни с чем. Если вообще останешься.

Стало страшно от этого спокойного голоса, спокойного тона. Он совершенно не нервничал, не

боялся, тогда как мне было не просто страшно, а до дикости страшно. Иван вдруг взял меня за

руку. Я попыталась ее высвободить, но он сплел свои пальцы с моими.

– Что такое? Я вроде трогал тебя не только за руки, а и за все остальные места. Сильно и больно

трогал? Скорей всего – дааа, – усмехнулся и сдавил мои пальцы. – Сейчас больно не будет. Пока.

И отодвинулся назад, рассматривая меня с разных ракурсов, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому. Делая это оскорбительно демонстративно.

– Кем ты хотела у меня работать? Секретаршей?

– Ди…дизайнером.

– Да уж. Для секретаря ты слишком заикаешься от страха. Наверное, все же не такая ты и дура.

Понимаешь, что если я тебе откажу, то живой ты отсюда не выйдешь.

Он вдруг освободил мою руку и вернулся в свое кресло, заставляя меня выдохнуть от облегчения.

Моя спина так взмокла, что кружево прилипло к ней. Казалось, что чем больше между нами

расстояние, тем ровнее бьется мое сердце, хотя оно продолжало разрываться на части от паники.

Но уже поздно идти на попятную.

Пришла официантка в короткой пышной балетной пачке и черной жилетке, прикрывающей только

грудь. Она поставила перед Волиным оливки, мелко нарезанный лимон и бокал с темно-

коричневым напитком.

Чудовище отправил оливу в рот и откинулся на спинку дивана.

– Я возьму тебя на работу и дам денег.

Но я не ощутила триумфа, я знала, что сейчас последует пресловутое «но», которое мне не

понравится… а возможно, повергнет меня в шок.

– С одним условием, – положил оливу на кончик языка, повертел им и отправил в рот. – Я буду

иметь право насиловать тебя, когда захочу, как захочу и где захочу.

Обернулся ко мне, отсалютовал бокалом и сделал глоток. Как обычно в его манере – медленно.

Дернулся кадык, и на крепкой шее выделилась вена.

У меня потемнело перед глазами, и мне захотелось схватиться за воздух.

– В свою очередь я пообещаю, что не стану тебя закапывать… если ты сама меня об этом не

попросишь. – он говорил со мной, как с больным ребенком, и это пугало еще больше, чем если бы

он хамил или кричал на меня.

– Мне…мне надо..

БЕЖАТЬ ОТСЮДА!

– Подумать? Нет, малышка, думать надо было, когда ты решила шантажировать Ивана Волина. А

сейчас у тебя есть только один вариант – соглашаться. Так как второго я тебе не давал. И… как тебя

зовут?

Я двинулась назад, натыкаясь спиной на перегородку между вип-кабинками. Надо уходить, бежать отсюда. Это была ужасная затея, я сошла с ума, если подумала, что смогу чего-то добиться

от этого жуткого человека.

– Куда это ты собралась?

Его спокойствие заставляло меня паниковать. Я почему-то вспоминала статьи о маньяках и психах.

Они непременно кажутся вам нормальными и даже спокойными. Волин напоминал мне

Ганнибала Лектера из Молчания ягнят. И я даже не ягненок, я некто проще и намного безобиднее.

Меня так легко разделать на кусочки.

– Я…я хочу уйти. – и это самое правильное, что можно сделать. Уйти. Сбежать и потом подумать, как выбраться из всего этого… Но потом приходит осознание, что не выберусь – Варюша намертво

держит меня в этом городе.

– Неужели? То есть пришла, заявила мне, что я насильник, убийца и должен тебе денег за

молчание, и вдруг решила просто уйти?

Да, я хотела уйти, потому что от страха перестала соображать. Мне стало душно в этой стеклянной

кабинке, в его присутствии, которое давило мне на мозги.

– Поздно, малышка. Ты наступила на мою паутину и уже не распутаешься, пока я тебя не съем. И я

спросил твое имя. Обычно я дважды не спрашиваю. ОТВЕЧАЙ!

Нет, не закричал, а сказал с нажимом, но так, что мне это надавило на виски.

– Ксения.

– Ксенияяяя, Ксеня, Ксюша, – это звучало издевательски, то, как он перекручивал мое имя по-

разному. Нет, не ласково, а именно издевательски, мне не хотелось, чтоб он меня так называл, –

думаю, как лучше написать на надгробии. Как бы тебе понравилось?

– Я хочу уйти. Моя подруга знает, куда я пошла. Если я не вернусь…

Жалкая попытка, но я должна была попробовать.

– Если ты не вернешься, то никто это не свяжет со мной. – он взял свой смартфон и набрал чей-то

номер, – Герман, ты видел, ко мне поднялась девушка? Отлично. Позаботься о том, чтоб ты был

единственный, кто ее запомнил. Камеры, официантка… водитель такси, или на чем она приехала?

И еще… я хочу знать о ней все. У тебя десять минут.

У меня похолодело внутри, я не верила, что это происходит на самом деле, что я не вижу

очередной кошмар, а это чудовище закрывает меня в своей ловушке.

– Вот и все. Я решил за тебя проблему выбора. Так что? Неужели несправедливая сделка? Триста

тысяч, работа, а взамен всего лишь то, что я уже юзал однажды. Кстати, ты была девственницей

или до меня там уже побывали? Чтоб понимать степень морального и физического ущерба.

Может, я могу заплатить тебе двести девяносто, – он засмеялся собственной шутке, а мне

захотелось вцепиться ему в лицо ногтями.

– Вы меня порезали… степень ущерба намного выше.

– Порезал… как интересно. Обычно я не порчу своих жертв. Может, ты меня сильно разозлила?

Сними платье, я хочу посмотреть шрамы. Мне ж надо знать, за что платить. Кто знает, если

проникнусь и накину десятку.

– Идите к черту! – процедила сквозь зубы, понимая, что подонок просто издевается надо мной. Он

снова встал с кресла… и я дернулась назад, к выходу и тут же натолкнулась на кого-то, обернулась

и в ужасе распахнула широко глаза – позади меня стоял огромный, словно скала, мужчина, сложив руки замком внизу под животом. Я невольно шагнула обратно внутрь кабинки.

Волин подошел ко мне не спеша, поигрывая оливой во рту, то зажимая ее зубами, то играя с ней

языком. Он улыбался, но не глазами. И изучал меня. Улыбка украшала его лицо. Сексуальная, порочная и… даже притягательная. Если бы я не знала, чем это может закончиться, я бы клюнула

на нее снова. Расслаблен, небрежен. Иван уверен, что жертва никуда не денется. Съел маслину, и

я замечаю, что наблюдаю за движением сильных, квадратных челюстей и дерганием кадыка при

глотке. Даже это меня пугало. Он приблизился вплотную, обошел меня и остановился сзади.

Откинул мои волосы на плечо, и я зажмурилась, готовая заорать так пронзительно, что здесь все

оглохнут.

– Кричать бесполезно, малышка. Это же вип. Сюда приходят к богатым дядям девочки, чтобы их

трахали. Иногда трахали очень громко.

И словно в ответ на его слова музыка заиграла в самой кабинке так громко, что я перестала

слышать что-либо кроме аккордов и собственного сердцебиения. Ощутила, как его пальцы

прошлись по линии змейки на боку. От страха меня колотило и лихорадило, я закрыла глаза.

Слезы обожгли веки.

– Не надо, пожалуйста. Мне просто очень нужны деньги. Я не хотела вам угрожать…

– Нееет, ты хотела. Именно за этим ты сюда и пришла. Угрожать мне и вымогать. Но за каждый

поступок нужно отвечать. У всего есть свои последствия.

Шепчет сзади, и я боюсь этого шепота намного больше громкого крика. Тогда… одиннадцать лет

назад он не вызывал таких эмоций. И не только потому что я знаю, на что это чудище способно, а

потому что каждое его слово, движение было наполнено каким-то магнетизмом, парализующим

жертву. Надо успокоиться, я должна вспомнить, как меня учили на психотерапевтических

занятиях, вспомнить, как надо вести себя с потенциальным насильником и агрессором, как

успокоить саму себя и не выглядеть жертвой. Но ни один урок я сейчас не помнила, все вылетело

из головы кроме паники. Он дернул змейку у меня на боку, и я закричала, в ту же секунду Волин

развернул меня лицом к себе.

– Что такое? Страшно? А идти ко мне страшно не было? Что ты там себе думала, когда ехала в

«Рояль»? Или все эти одиннадцать лет? Ждала удобного момента? Или тебя кто-то ко мне послал?

Именно сейчас?

– Ничего не думала… забыть пыталась весь кошмар, лицо ваше, запах, глаза, руки липкие, жуткие.

Его глаза сузились, и взгляд, казалось, режет меня лезвиями.

– Но забыть не получилось? Вместо моих рук, глаз, волос начали мелькать доллары, а запах

мутировал в аромат банкнот, не так ли?

– Нееет…нет! Не так!

– А как?

Я чуть ли не рыдала от страха и от того, что его руки сжимали мои плечи так сильно, что там точно

останутся отпечатки его пальцев… синяки на моей коже. Как раньше. Божеее! Я хочу отсюда

выйти! У него зазвонил сотовый, и я увидела, как злобно сверкнули его глаза. Потому что

помешали. Потому что вошел в раж и получал удовольствие от моего страха. Он его заводил, я это

видела.

– Да!

Собеседник что-то ему говорил, а Иван смотрел на меня. Взгляд менялся, сухой и страшный блеск

потух, и появилось какое-то странное выражение, которое я не могла понять. Светлые брови

нахмурились, и он поджал губы, словно сильно задумавшись, но не прекращая прожигать меня

своими ужасного цвета глазами.

И я вдруг поняла, что этот человек может одним взглядом заставить другого человека встать на

колени.

– Ясно. – отключил звонок, и пальцы разжались. Я всхлипнула и обхватила себя руками. Волин

поправил пиджак, одернув вниз, потянул галстук, ослабив узел.

– Значит так. Сейчас тебя отвезет домой мой водитель. Завтра ты выйдешь на работу к десяти

утра. Все остальные условия я озвучу тебе позже.

Кивнул Скале.

– Уведи ее и проследи, чтоб ее доставили домой. Доложишь мне.

Потом снова посмотрел на меня.

– Не вздумай прятаться и играть со мной в какие-то свои игры. Потому что я очень их люблю и

всегда выигрываю. Не надо бежать, не заставляй хищника пуститься по твоему следу, потому что

найду и… бууу, – я вздрогнула и судорожно сглотнула, а он рассмеялся своим страшным

маньячным смехом. – Мы ведь уже играем ты разве не поняла?

Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Кажется, я только что побывала в

аду, и мне удалось выйти оттуда целой и невредимой. На этот раз. Только что теперь? Сбежать не

выйдет. И не потому что я его испугалась, хотя боялась смертельно, а потому что Варю я не смогу

увезти в таком состоянии.

И чего я добилась? Обессиленно сползла по стенке и села на ковер, закрыла лицо руками, ладони

холодные и пальцы мелко подрагивают. Денег я не получила, а оживший кошмар — да. Словно

сама спрыгнула в кипящее жерло вулкана и лечу, глядя широко распахнутыми глазами на

беснующуюся стихию, на то, как она бурлит, пузырится, и из нее выскакивают языки пламени, чтобы облизать мое тело до костей.

Мне надо отказаться от работы, придумать что-то. Вырваться из этой ловушки, в которую сама же

себя и засунула. Если переехать? Попросить Женьку помочь… Но вместо этого я просто

разрыдалась ей в трубку после того, как рассказала о своем визите к Волину.

– Ты ненормальная, да? Ты что наделала? Зачееем? Ты хоть понимаешь, кто это? Понимаешь, к

кому полезла? Почему мне ничего не сказала… Ты уверена, что узнала его, уверена, что это он?

– Да…нет…точнее, я уверена. Я помню черты лица, помню глаза. Понимаешь, цвет этот помню. Его

не спутать. Ты видела его глаза?

Встала и пошатываясь пошла на кухню. В горле так пересохло, что было трудно разговаривать.

– Да! Я, черт возьми, видела его глаза. Глаза одного из самых желанных и крутых мужиков в

городе, да и, пожалуй, в стране тоже. Видела и потом трусы выжимала. Черт! Я поверить не могу, что он тебя…

– Думаешь, я лгу? – голос сорвался, и я дрожащей рукой схватила стакан, налила себе воды.

– Нет. Я не думаю, что ты лжешь. Я просто не могу поверить, что мужчина, которому готова

отдаться любая, именно любая женщина, станет насиловать восемнадцатилетнюю девочку. Бабы

от него без ума. Он их как перчатки меняет. Ты бы хоть почитала о нем. Волин… Я в шоке! Иван

Волин! В Форбсе он входит в десятку самых богатых людей. И не только… этот подонок влиятелен, как сам сатана! Я не удивлюсь, если последний ему денег должен.

– И тем не менее он это сделал! Понимаешь? Он сделал это со мной одиннадцать лет назад! И

деньги помогли ему выкрутиться и выставить меня дурой! Лгуньей и сумасшедшей! – хрипло

сказала я и сделала глоток воды. – И… сегодня он даже не отрицал. Понимаешь? Он ничего не

отрицал… Он…он предложил мне заплатить за то, чтоб делать это со мной снова. О, Господи!

Сказал, что если сбегу, найдет и…

– Кошмар. Как? Как ты могла к нему поехать и ничего мне не сказать? Ты понимаешь, сколько

власти у этого человека? Понимаешь, что он вне закона? И тут не только деньги. Это связи, это

такие знакомые, которых боятся даже спецслужбы. Он же тебя размажет и не заметит.

– Я… я думала попросить у тебя денег и снять другую квартиру.

Женька нервно расхохоталась.

– Ты дура. Боже, Ксенька, ты такая дура. Это ж надо было так вляпаться. Наехать на Волина!

Шантажировать его! Так, – она закурила, я услышала, как щелкнула зажигалкой, – давай без

паники. Во-первых, попробуй с ним спокойно поговорить. Скажи, что могла ошибиться, что

говорила все в состоянии аффекта и берешь свои слова обратно. Просто тебе сказали об операции

дочери и… В общем, дави на жалость. Мужики, они такие. Они готовы принять женские выходки…

– Женя! Стоп! Ты себя слышишь? Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Он не просто мужик

— он маньяк! Он убить меня хотел одиннадцать лет назад. Он меня ножом резал и в яму закопал!

На том конце провода стало тихо. Наверное, только сейчас она поняла меня. Или осознала, что

именно я ей говорю.

– Ксень… я не знаю, что с этим делать. Дай мне подумать. Ты пока ничего не предпринимай. Я

поговорю с Сонькой, она пробьет для тебя, кто был донором тогда. Думаю, она нам откроет имя.

Она мне кое-что должна. Давай пока о Варе подумаем. Ааа… а деньги он дал?

– Кто?

– Волин.

– Нет. Сказал утром на работу выйти. А мне днем к Варе надо… Деньги надо привезти. Что мне

делать, Жень? Где взять?

– У меня тысяч сто есть в банке. Черт, говорила я тебе, что деньги надо на счету хранить, а не дома

в шкатулке.

– Тогда надо было налог платить. Ты ж знаешь почему… Если б я сама могла предположить… Мы

ж собирали на поездку в Дисней Лэнд и на машину.

– Знаю. Знал бы где упадешь, соломки постелил бы. Тебе не звонили насчет помощи какой-то? Ты

никуда не обращалась? Может, фонды какие-то?

– Женяяя, времени нет по фондам ходить. Нет его у Вари. И ждать чего-то тоже нет времени. И…

никто не звонил.

– Твари! Какие же твари! Даже в новостях больше ничего о жертвах не показывают. Виноватых

ищут якобы.

– Да мне все равно, кто там виноват. Мне о дочери думать надо и… я боюсь. Я теперь так боюсь.

Он…он сказал, что поиграет со мной, что уже играет… Он ненормальный, Жень. Ты бы видела его.

Он… такой жуткий.

– Да уж… Но это не помешало тебе прийти в лапы к зверю. Навертела ты. Давай так, может, тебе

лучше съехать от меня. Перебраться куда-то, где искать не станет. Подожди, я перезвоню тебе.

Она отключилась. А я налила себе еще воды и подошла к ноутбуку, стоящему на журнальном

столике. Подняла крышку и придвинула стул. Пальцы сами открыли поисковик и вбили имя «Иван

Волин».

Стало тесно в комнате, едва только увидела его на экране. Лицо крупным планом. Его глаза, которые так тянули к себе и в тоже время так пугали. Очень светлые, яркие и ближе к зрачку

намного темнее, от чего эти самые зрачки казались расширенными и большими, напоминающими

глаза хищника в момент возбуждения и охоты. Его нельзя назвать красивым, но на лице эта печать

порока. Чего-то до сумасшествия страшного и греховного, чего-то жуткого и в тоже время

завораживающего. Внушающего ужас и трепет. Я могла поверить, что женщины сходят от него с

ума… рядом с ним так легко почувствовать себя убогой, незаметной и ничего из себя не

представляющей молью. Молью, которую можно насиловать, убить и закопать.

Один его взгляд заставлял застыть и внутренне подобраться. Он словно обещал все муки ада и в

тоже время какое-то дикое и страшное удовольствие, после которого непременно наступит

мучительная смерть. Самоуверенный, ироничный, пронизывающий насквозь. Глаза чуть

прищурены, и в уголках спряталась та самая пошлая усмешка, как и в уголках его губ. Их можно

было бы назвать некрасивыми, но это было невозможно, так как они манили изгибом, пугали чем-

то жутковато притягательным. Я попыталась вспомнить его лицо наяву, но видела лишь глаза. И…

я помнила фамилию. Отец Милки ее назвал несколько раз. Так что никакой ошибки быть не

могло. Это он. Только моложе на одиннадцать лет. Может, сейчас он научился заметать следы…

Вспомнились его слова о надгробиях, и стало не по себе. Передернуло все тело.

«Ну что ты ломаешься, маленькая. Давай, я сказал! Раздвинь ноги, сука! Не корчь из себя целку!»

Голос словно сквозь вату. Безликий. Страшный. Как в микрофон.

Я закрыла страницу с его лицом. Бегло прочла несколько светских сплетен о его романах с

известными актрисами, телеведущими, моделями. И везде эти горящие женские взгляды, полуоткрытые рты, румянец. Не надо быть психологом, чтобы заметить, насколько они увлечены

им. Женя права. Женщины без ума от этого психопата. Видно, что они с Волиным не ради денег.

Расставания, новые романы, покончившая с собой любовница. Грязные расставания с

истерическими постами брошенных пассий в соцсетях. И новые снимки Волина уже с другой. На

яхте, в клубе, на природе.

Все это могло быть лишь прикрытием. Много лет назад он совершил преступление сам, а сейчас

такому, как он, не составит труда покупать себе девочек и издеваться над ними.

Зазвонил сотовый, и я взяла трубку.

– Ксень, я нашла для тебя квартиру. Там не так уютно, как у меня, но вряд ли он тебя там найдет.

Это квартира одной моей знакомой. Она уехала в Эмираты к очередному арабскому шейху в

кавычках, а квартиру так и не смогла сдать. Много хочет для этого района. В общем, я с ней

договорилась. Я сброшу адрес, и дуй туда прямо сейчас.

– Спасибооо, Женя, как же я благодарна тебе. Чтоб я делала без тебя?

– Не знаю. Может, не научилась бы у меня искать на свою задницу неприятности. Так, все.

Меньше слов. Вызывай такси и бегом туда. А я подумаю, как избавить тебя от Волина, и поищем

отца Вари. Кто знает, а вдруг он миллионер.

Она хихикнула, разряжая обстановку.

– Все. Давай. Мы разберемся. Я уже через день приехать должна.

– Можно я ноут твой возьму?

– Бери. Это мой запасной. Папки по работе только не трогай.

Через час я уже располагалась в уютной однокомнатной квартире на окраине города и надеялась, что мы, и правда, что-то придумаем. Я буквально провалилась в сон. Отключилась, как будто из

меня выпотрошили все батарейки. Мне даже сны не снились.

Проснулась от настойчивого звонка в дверь. Он был монотонным и очень пронзительным и

заливался соловьиной мерзкой трелью. Я не сразу поняла, где нахожусь, потом встала и, завернувшись в плед, поплелась открывать. Когда посмотрела в глазок, меня прошибло ледяным

потом, и я закрыла рот руками, чтобы не заорать. Там стоял тот самый лысый Скала с зонтом в

руках. Он снова позвонил, а потом громко начал стучать в дверь. Так громко, что сотрясалась вся

квартира.

– Я вызову полицию! – как-то неуверенно сказала и почувствовала, как начинаю задыхаться.

– Я сейчас вынесу дверь! – спокойно ответил ублюдок.

– Убирайтесь!

Где-то в комнате зудел мой мобильный. Я пошла на звук, переступая босыми ватными ногами по

холодному полу. Нашла сотовый в сумочке и, увидев незнакомый номер, закусила губу. Потом все

же нажала на кнопку вызова.

– Первый уровень я прошел, а ты проиграла, и я придумаю, как ты будешь расплачиваться за

проигрыш.

Голос прозвучал где-то совсем рядом, словно он находился со мной в одной комнате. Я

отключила звонок и начала набирать номер полиции, но у меня не выходило. Автоответчик

сообщил, что моя сим-карта заблокирована на любой исходящий звонок, даже на экстренные. Я

не знаю, как такое могло быть. Снова и снова набирала полицию, как заведенная, пока не увидела

на экране входящий звонок. Ответила и сдавила сотовый в обеих руках.

– Она заблокирована. Ты никуда не позвонишь и никуда не выйдешь. У тебя есть всего два хода.

Первый – это сделать так, как мы договаривались, и выйти на работу, которую ты так хотела

получить, а второй – сидеть там, пока не надумаешь выполнить первый. Разве тебе не надо

поехать к дочери, Ксенияяя? Или к ней могу наведаться я.

Сдавила сотовый еще сильнее, чувствуя, как становится тяжело дышать и пульсирует кровь в

висках, как сдавливает затылок болью.

– Я выйду.

– Умница. Это правильное решение. И не говори, что я не дал тебе право выбора.

ГЛАВА 10

Я швырнула сотовый на тумбу и закрыла глаза, медленно выдыхая, чтобы успокоиться. В дверь

продолжали стучать.

– Перестаньте шуметь. Я одеваюсь!

Процедила и сама ударила кулаком с другой стороны. Надо не думать о страхе, не зацикливаться

на нем. Иначе я сойду с ума, так и не доехав туда. Ведь никто не сможет причинить мне зло прямо

там… в высотке, где находится столько людей. Он не посмеет! В дверь снова постучали.

– Хватит! Я сказала, хватит! Иначе полицию вызовут соседи!

– Вам передали одежду, – спокойно ответили за дверью, и в эту секунду я поняла, что на мне

вчерашнее вечернее платье и ничего больше у меня нет.

И не только потому что я бежала сломя голову от чудовища, а потому что все мои вещи сгорели. У

меня даже трусов с лифчиком нет, носков и, черт возьми, прокладок. На глаза навернулись слезы

бессильной ярости.

– Убирайтесь! Просто убирайтесь отсюда!

– Вам велено переодеться, иначе вас не впустят в здание, и Иван Данилович расстроится.

Почему-то слово «расстроится» прозвучало намного устрашающе, чем если бы он сказал

«разозлится» или «придет в ярость». Стало еще холоднее, и даже зубы застучали – они не просто

знали, где я, а следили за мной до самого дома. Я даже представила себе, что вся квартира

утыкана уже камерами и жучками. И пусть не впускают. Пусть он катится к черту! Пусть сгорит

вместе со своим зданием, пусть взорвется и разлетится на ошметки. Как взорвался мой дом. Я

ничего не хочу. Я просто хочу спасти свою девочку, хочу унять ее боль, хочу, чтобы она вернулась

ко мне здоровой. Это все, чего я хочу.

– Вам не стоит опаздывать. Иван Данилович очень не любит, когда опаздывают.

– И что он сделает? Убьет меня?

Мне зловеще не ответили. Щелкнула замком и приоткрыла дверь через цепочку. Скала подал мне

пакет, я протащила его через щель и тут же шваркнула дверью перед его носом. Вытряхнула

содержимое на пол. Ожидала, что увижу там какое-то пошлое одеяние… даже не знаю, что

именно ожидала, да что угодно, но не аккуратный деловой костюм светло-голубого цвета из

немнущейся ткани, следом за которым на пол выпали картонная упаковка и еще один бумажный

пакет.

В дверь опять постучали.

– ЧТО?

– Обувь. Вам придется открыть – это в дырку не пролезет.

***

Одевалась я перед зеркалом, и меня по-прежнему трясло от понимания, что чудовище знает и

мой размер одежды, размер обуви и даже любимый цвет. За сутки. Всего лишь. В картонной

упаковке я увидела чулки. И отдельно в бумажном пакете набор нижнего белья. Черное кружево.

Скорее строго и элегантно, чем пошло и вычурно. И размер в точку.

Я смотрела на себя в этом костюме и злилась. Красивый. Дорогой. И как влитой сидит на мне…

даже идет мне. Меньше всего я хотела нравиться подонку. Меньше всего хотела возбудить его

пошлую фантазию. Чтобы у него и мысли не возникло, что я хочу его соблазнить. А я ощущала, что

нравлюсь ему… как и тогда, много лет назад. Ощущала каждой клеткой своего тела. Женщины это

знают безошибочно.

Только Волину наверняка нравятся все особи женского пола, невзирая на цвет волос, глаз, фигуру.

Мы все для него добыча или жертвы. Он открывает сезон охоты и начинает идти по следу, расставляя ловушки. Я была уверена, что он всегда побеждает. И от этой уверенности становилось

еще страшнее.

Затянула волосы в хвост на затылке, пригладила челку за уши и пошла к двери… Потом вспомнила

про туфли и чулки. Тихо выругалась. Я никогда не носила чулки. Они были олицетворением чего-

то грязного, пошлого и сексуального. Меньше всего в своей жизни я хотела думать о сексе или

вызывать эти мысли в ком-то. Особенно в этом недочеловеке.

Обула туфли на босую ногу… Наверняка, я натру мозоли, и черт с ними. Эти чулки не надену. Я

вышла из квартиры и прошла мимо Скалы, он двинулся следом, передвигаясь, как платяной шкаф

на маленьких ножках, не вписываясь в повороты. Скорее всего, я могла бы от него сбежать… Но

последние слова чудовища о моей дочери отбивали охоту даже пробовать. И он знал об этом. Я

была уверена, что подонок все просчитал.

Ехать в офис страшно не было. Там много людей. Он не сможет. А потом вихрь мыслей, что я не

знаю, что он сможет, а что нет. Я ни черта о нем не знаю, кроме того, что этот человек способен на

насилие и убийство. И шрам на моем животе прекрасное напоминание… на всю жизнь.

В здание я вошла в сопровождении Скалы, и проклятые замшевые туфли уже успели натереть мне

пятки. Но я старалась об этом не думать. Поднялась в лифте наверх, снова прошлась по

белоснежным ступеням, запоминая сколько их там и какой они высоты, потому что боль в ногах

начинала затмевать все остальные эмоции, и не думать не получилось.

– Вы к кому? Вам назначено? – громко провизжала Лера или Вера. У меня плохая память на

имена.

– Назначено, – грубо ответила я и подумала о том, что она бы не хотела знать, как именно ее босс

назначает свидания.

– Подождите! Я должна спросить!

Она выскочила мне навстречу. Цокая высоченными каблуками и преграждая дорогу. Из-за двери

показалось лицо Виктора Георгиевича.

– Никого не впускать!

Лерочка сжала силиконовые губы и уставилась на меня.

– Ожидайте.

– А можно, я вообще уйду?

– В смысле?

Она не поняла, ее разум, не отягощенный интеллектом, не смог переварить мое заявление.

– Спросите у вашего босса – можно ли мне уйти. Я к нему в гости не напрашивалась.

Теперь ее глаза округлились еще больше. Она явно не могла понять, что именно я от нее хочу, в

ее жесткий диск информацию о том, что кто-то может не хотеть встречи с их прекрасным

чудовищем, не внесли. И кажется, у нее начался сбой системы.

– Я… я спрошу. Как ваше имя?

– Ксения Филатова. Спросите сейчас, пожалуйста, я тороплюсь.

Лерочка вернулась за стойку и набрала на коммутаторе какой-то номер.

– Иван Данилович, здесь какая-то Ксения Филатова просит отменить ее встречу. Что мне делать? В

журнале ее нет. Как… отме… что? Да! Да, конечно! Я сейчас проведу.

Секретарша с нескрываемым презрительным интересом осмотрела меня с ног до головы, и я в

ответ смерила ее таким же пристальным взглядом. За дверью оказался не кабинет, а еще один

коридор. Такой же белоснежный, как и сама лестница, в навесных потолках отражался пол, а в

мраморном полу — потолок. Словно два молочных зеркала. На стенах висят не картины, а рамы с

выложенными узорами из морских ракушек на бирюзовом фоне. Она открыла пластиковой

картой стеклянные двери и впустила меня внутрь просторного помещения.

Белая кожаная мебель, квадратные вставки черного цвета в полу, в виде шахматной доски.

Черный письменный стол и белые стулья. На огромных окнах от пола до потолка черные

вертикальные жалюзи, открывающие вид на город с высоты птичьего полета. Прошлась по

кабинету, рассматривая абстрактные картины такие же черно-белые, как и весь интерьер, постояла у окна, чувствуя, как мурашки ужаса бегут по коже – я всегда очень сильно боялась

высоты. А окна во всю величину стен создавали иллюзию, что я стою на краю пропасти.

Странный кабинет. Вполне в стиле этого психопата.

Интересно, люди, которые его окружают понимают, что работают у маньяка?

Внезапно раздался стук, и я, подпрыгнув на месте, резко обернулась и тут же с облегчением

выдохнула – огромные старинные настенные часы монотонно отсчитывали десять часов утра.

Странный контраст с ультрасовременным интерьером, но они только украшали и не портили

общей картины. Мне, как дизайнеру, это понравилось. Впрочем, как и мелкие фигурки, в виде

шахмат, расставленные на полках. У чудовища прекрасный вкус.

Я подошла к столу, на котором стоял открытый ноутбук, и шумно втянула в себя воздух. Один из

ящиков был открыт, и внутри лежал пистолет. Вот так просто. Бери и стреляй. Как завороженная, я

протянула руку и коснулась холодного металла.

Если я возьму его… и убью подонка здесь и сейчас, моей дочери никто и ничто не будет угрожать.

Это были совершенно неконтролируемые мысли и обжигающее желание причинить ему боль. Я

ведь мечтала об этом… убить того, кто со мной это сделал. Выстрелить ему в лицо и смотреть, как

его мозги расползутся по стенке. Я взяла пистолет и приподняла руку, целясь в кого-то

невидимого перед собой и представляя лицо Волина…

– Для начала его нужно снять с предохранителя…

Голос прозвучал сзади у самого уха, и я чуть не закричала, когда мужская рука обхватила меня за

талию и сильно сжала.

Я отчаянно пыталась вспомнить технику самозащиты, слова, да что угодно, лишь бы вырываться

из этих жутких объятий, но вместо этого моя рука дрогнула, и я хотела опустить ее вниз, но Волин

подхватил меня под локоть, продолжая удерживать пистолет направленным в стену.

– Ну зачем так рано заканчивать такую интересную игру? – кончиками пальцев прошелся от локтя

к запястью, вкрадчиво, даже нежно. – Если взяла оружие, давай найдем ему применение. Ты

разбираешься в оружии?

– Нет.

– Это револьвер. Раритетный. Но он в великолепном состоянии и превосходно стреляет.

Я ощутила едкий выброс адреналина в кровь. Страх сковал все тело, мешая думать и двигаться.

– Я не пришла играть.

– Неужели?

Шепчет над моим ухом сзади, все так же сжимает меня под ребрами и заставляет застыть, как

закутанная в паутине, как будто меня опутало прозрачно-белесыми нитями его жуткого обаяния, которое пугало намного сильнее, чем если бы он бил меня или кричал.

– А мне кажется, мы начали играть уже очень давно. Намного раньше, чем ты рискнула заявиться

ко мне с обвинениями. Это ментальная связь. Ты ведь столько лет думала обо мне, вспоминала.

Мммм… тебе говорили, что твоя кожа пахнет ванильным молоком? Так пахнут маленькие

девочки, а не взрослые лицемерные сучки, – я поняла, что ощущение щекотки вызывает кончик

его носа и скула, которой он едва касается моего затылка, я дернулась, но он сдавил меня сильнее

горячими руками. Не больно, но весьма ощутимо. – А ты думала, револьверы нарочно валяются

где попало, чтоб их взяли и пристрелили их хозяина? – его голос был вкрадчивым и на удивление

мягким, он продолжал плести паутину, и я даже не могла в ней барахтаться, только слушать и

отсчитывать удары собственного сердца. – Смогла бы убить меня, Ксения? Отвечай! Смогла бы?

– Да, – выдавила едва слышно, и он вдруг резко развернул меня к себе лицом. Он был одет

совсем иначе, чем в оба прошлых раза, когда я его видела. Сейчас на нем была тонкая бирюзовая

спортивная рубашка с расстегнутым воротом и джинсовые штаны. На сильной шее змеился

тонкий кожаный шнурок с подвеской в виде паука. Мерзкое насекомое из белой стали касается

лапами его загорелой груди и словно ползет вверх. Рукава рубашки закатаны до локтей, и мне

видно, какие сильные у него руки, видно, как выступают вены паутиной жгутов под золотистой

кожей, а пальцы вблизи уже не кажутся ровными и музыкальными. Они неровные, со сбитыми

когда-то костяшками, нервные, длинные. Он сто процентов занимается спортом или занимался

раньше очень серьезно. Наконец-то я решилась посмотреть в лицо Ивана и занервничала еще

сильнее. Его внешность обескураживала. Заставляла зацепиться взглядом, приковывала

внимание. Светлые волосы Волина, зачесанные назад, блестели и казались очень мягкими на

ощупь. Гладко выбритые широкие скулы и тяжелый подбородок, острый ровный нос, сжатые губы

и… глаза. Сумасшедший цвет, выбивающий из равновесия, заставляющий забыться. Бирюза

океана, обманчиво спокойного и плескающегося под солнцем. Стихия, которая в миг поглотит

свою жертву и закрутит в смертельном водовороте. Изучает меня, ловит каждую эмоцию, считывает их с каким-то маниакальным наслаждением. Бирюзовая рубашка, контрастировала с

загорелым телом и этими невероятными глазами… психопата, который мог в любую секунду

слететь с катушек.

Но он, как самый настоящий паук, завораживал, фиксируя жертву в каком-то жутком оцепенении.

Я улавливала запах парфюма свежий и пронзительный, смешанный с запахом кофе. Мне казалось, что он должен пахнуть иначе, должен пахнуть кровью и смертью. Но Волин пах мужчиной… И я не

понимала – нравится ли мне этот запах или вызывает такой же ужас, как и все, что с ним связано.

Словно заставляя на какие-то доли секунд забывать, что я имею дело с жестоким и очень опасным

человеком. Он усмехался легкой улыбкой, приподняв уголок губ и светлую бровь. Тень от жалюзи

падала на его лицо, и меня трясло мелкой дрожью от этой ужасной близости и от осознания, что

это все происходит наяву. Я не могла контролировать свое дыхание, и оно стало прерывистым и

хаотичным.

– Значит, могла бы?

Перехватил мои руки обеими руками и направил дуло пистолета себе в грудь.

– Куда бы ты выстрелила, Ксеня? В грудь? В живот? – опустил мои руки ниже. – Или в голову? А

может, в спину? В спину интереснее всего… и главное, безопаснее. Хочешь, я повернусь к тебе

спиной?

Вдавил пистолет в свое тело, и я от страха вся сжалась, превращаясь в оголенный комок нервов.

Мне хотелось сбежать, и мои бедра непроизвольно напряглись. Если бы я могла сейчас рвануть к

двери, я бы так и сделала. Но я не смогла бы даже вырваться, он сжимал мои руки с такой силой, что я понимала, Волин скорее сломает их, чем разожмет пальцы. Нечеловеческий магнетизм и

невидимая мощь, которую ощущаешь на ментальном уровне. Мрачная и холодная сила.

Страшный и опасный зверь, способный вытворить что угодно.

– Не надо… пожалуйста. Отпустите меня…

– Зачем?

Дьявольская улыбка кривила его губы и отражалась в глазах.

– Отнять у нас обоих такую прекрасную возможность поиграть?

– Я не хочу играть.

– А я хочу. Давай. Сними его с предохранителя.

Но сделал это сам, и я услышала щелчок.

– Это старая игра, и ты, наверное, о ней слышала много раз. Русская рулетка. В барабане всего

лишь один патрон. И у тебя есть прекрасная возможность меня убить прямо здесь и сейчас.

Я сдавила челюсти так, что мне показалось, мои зубы раскрошатся. Он действительно

ненормальный.

– И нет, тебе за это ничего не будет. Мой человек обставит все как самоубийство, и на твой счет

капнет триста тысяч. Я уже распорядился. Давай. Это твой шанс избежать иных условий сделки.

Отпустил мои руки и расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. Я увидела, что на его коже остался

след от дула револьвера.

Тяжело дыша, я смотрела в его сумасшедшие глаза и понимала, что этот маньяк не шутит. Он и в

самом деле предлагает мне играть в его идиотскую игру. Его самого трясет от удовольствия и

азарта.

– Ну. Давай. Всего лишь нажми на курок.

Отблеск вожделения сверкнул в его взгляде, и губы приоткрылись в предвкушении или вот-вот

сорвущемся стоне. Красивый, почти божественно красивый в этот момент и настолько же

страшный. Как чокнутый фанатик. Я стояла, не двигаясь, ощущая напряжение во всем теле.

– Не выстрелишь – выстрелю я. Это ведь игра, и у нее есть правила. А я честный игрок и дал тебе

право первого выстрела. Ты ведь хотела бы отомстить?

Хотела бы. Самая дикая мечта – это сделать то, о чем он говорит – застрелить ублюдка.

– О даааа, я вижу этот блеск, появившийся в твоих глазах. Представила себе… что? Дырку у меня в

голове? Деньги на счету? Что возбудило тебя больше? Или и то, и другое? Твои трусики мокрые?

Ты пульсируешь? Готова кончить от мысли о моей смерти?

Протянул руку и убрал прядь волос с моего лица.

– Хватит тянуть… Стреляй… Ну же… Жми на этот проклятый курок!

Шепчет, срываясь на последнем слове на рычание и наклоняется ко мне, снова упираясь грудью в

дуло. И я начинаю дрожать от желания сделать то, что он говорит. Надавить на спусковой крючок

и разорвать подонку грудь.

– Дааааа, маленькая. Да. Оно живет в каждом. Это первобытное желание причинить боль, ощутить свою власть над более слабым, особенно когда у тебя есть преимущество. Ощутить себя

всесильным и смертоносным. Теперь ты понимаешь… в каждом из нас… Мы все способны

убивать.

Он шептал страстно и увлечённо, заставляя меня чуть ли не рыдать от всплеска желания

выстрелить и ужаса от этого желания.

– Нет! Я не убийца, как вы! – вскрикнула я и опустила револьвер, а он тут же выхватил его из моих

рук и, схватив меня за хвост на затылке, потянул назад.

– Дура… какая же ты дура, Ксения! – и я тут же пожалела, что не выстрелила, потому что Волин

приставил револьвер к моему подбородку. – Ааа, уже пожалела? Поздно! Теперь мой ход!

Металл обжег кожу, когда дуло поползло вниз по моей шее, между ключицами, и он поддел

первую пуговицу жакета, дернув так, что та расстегнулась. Я всхлипнула, а он усмехнулся и

посмотрел мне в глаза.

– У тебя был шанс, но ты им не воспользовалась. Моя очерееедь… ммм…играть.

Поддел еще одну пуговицу, умело заставляя ее выскользнуть из широкой петли, пока не

расстегнул их все. Мои нервы, натянутые до предела, болели так, словно их трогали лезвием.

Стало страшно, и зубы стукнули друг о друга, а тело свело судорогой.

– Какая нежная. Ваниль и молоко.

Дуло пистолета ласкало мою кожу, заставляя меня сжиматься от холода и в то же время от жара, разливающегося по телу, и от страха, заставляющего мурашки разбегаться в разные стороны.

Смертельно медленно Волин поддел лифчик, нажимом сдернул вниз, обнажая мою грудь и

продолжая удерживать мои волосы в кулаке. Я хотела закричать, но он отрицательно качнул

головой и тронул дулом напряженный от холода и страха сосок.

– Не стоит… только навредишь себе.

– Пожалуйстаааа… не надо…

– Что? – облизал губы и посмотрел застывшим взглядом на мою грудь. – Что не надо?

ГЛАВА 11

– Насиловать меня…, – прохрипела я, не смея даже пошевелиться.

– Насиловать? – спросил словно в недоумении и погладил сосок холодным металлом, заставляя

меня задрожать еще сильнее и закусить губу. – Думаешь, я сейчас тебя изнасилую?

Я не хотела отвечать на вопросы, которые явно заводили этого психа, но дуло пистолета

ненавязчиво намекало мне, что лучше ответить, и в затылке пульсировало от страха, напряжения

и осознания, что ему действительно можно все, и если захочет, то пристрелит меня прямо в своем

кабинете, а потом что помешает ему выдать и мою смерть за самоубийство?

– Да, – выдохнула и почувствовала, как моя спина коснулась стены. Все это время я пятилась от

него назад, а Волин наступал на меня, гипнотизируя взглядом.

– Думаешь, это будет насилием? – дуло пистолета опустилось вниз. Он так и не расстегнул жакет

до конца. Обвел полушарие груди и снова вернулся к соску, не отводя взгляда от моего лица. –

Женское тело – удивительный инструмент, Ксения, оно всегда покорно музыканту, который на

нем играет. А играть можно по-разному. – повел рукой с пистолетом по моему бедру, поднимая

тонкую материю юбки все выше и выше, – можно заставить его разрываться от боли на куски, а

можно заставить дрожать и вибрировать от наслаждения.

Он почти придавил меня к стене и теперь шептал у самого моего уха.

– Вы мне… противны, о каком наслаждении вы говорите? – прошептала и взмолилась, чтоб его это

остановило. – Я вас боюсь.

– Ооо, страх это сильнейшее стимулирующее средство…, – сталь скользила между моих ног все

выше, и меня било крупной дрожью, а над губой выступили капельки пота. – Иногда перед самой

смертью человек испытывает оргазм. Ты знала об этом, маленькая лгунья?

– Я никогда не лгу, – сказала и посмотрела ему прямо в глаза.

– Лжешь, и лжешь прямо сейчас.

Я почувствовала, как его ладонь обхватила мою грудь, и от паники испуганно вскрикнула, стараясь

изо всех сил не впасть в истерику.

– Тшшшш, – подушечка пальца гладила сосок медленно и осторожно, а пистолет замер у меня

между бедер и выше пока не поднимался, – твои соски острые и твердые. И здесь не холодно. Ты

знаешь, что это означает?

Отрицательно качнула головой. Откуда мне знать, если ты, подонок, лишил меня всего, что

испытывает нормальная женщина. Лишил меня испытывать влечение, возбуждение и…и оргазм. У

меня его никогда не было.

– Твое тело отвечает на мои прикосновения. А значит, ты лжешь. Смотри на меня… ты видишь

свое отражение в моих глазах? Как я вижу свое в твоих. Ты мне нравишься, Ксения. Я хочу тебя

трахать. По-разному трахать. Насиловать, ласкать, лизать, сосать, царапать и гладить. Хочу. И я

всегда получаю то, что я хочу.

Я была до дикости испугана тем, что ощущала на самом деле… жар его адского влечения. Оно

чувствовалось необыкновенно горячим воздухом, раскалившимся между нами, и эта близость.

Она обескураживала. Я, как пойманная в сети бабочка, всего лишь трепыхаюсь и ничего не могу

сделать. И эта реакция на его прикосновения… как будто он не противен мне, а я хочу эти пальцы.

Вспомнились курсы с психотерапевтом «реакция тела ничего не значит, основное «нет» живет в

твоей голове. И если твой разум не хочет близости, то это все равно насилие».

– Я не хочу! Вы мне отвратительны!

– Какое великолепное и, главное, умное признание, – тонкие губы расплылись в

настораживающей усмешке, – особенно умно это сказать тому, от кого зависит твоя жизнь во всех

ее смыслах. А как же триста тысяч и работа?

Каждое его слово заставляло меня тихонько вздрагивать, как от уколов булавки в самое сердце.

Напоминанием, зачем я все это затеяла.

– Давай заключим сделку, Ксения. – все это время пока говорил, он продолжал гладить мою грудь

и обводить сосок пальцем, отвлекая на свои действия и в то же время заставляя принимать их и

не содрогаться. – На каждое твое «нет» я установлю свою цену. Поторгуемся? Я считаю, что «нет»

стоит десять тысяч, и каждое последующее – еще на тысячу дороже. Тогда как «да» заставит

платить уже меня те же самые десять тысяч.

– Вы отвратительны! – процедила ему в лицо. – У вас все измеряется деньгами!

– Серьёзно? – улыбка исчезла с его губ, и он поднял дуло выше по моему бедру. – Разве это я

оценил жизнь своей дочери в триста тысяч и пришел с шантажом к тебе?

Несмотря на резкий тон, сталь касалась внутренней стороны бедра довольно нежно. Как будто

меня там трогал сам мрак неизвестности и ужаса — это он ласкал меня и заставлял трепетать, а не

этот мужчина со страшными глазами и вкрадчиво тягучим, как паутина, голосом.

– Десять тысяч за каждое «нет».

Обхватил сосок двумя пальцами, и сталь коснулась моего лона сквозь трусики. Я всхлипнула и

закрыла глаза.

– Не надо…

– Ц-ц-ц, это ведь тоже своеобразное «нет», но я не стану его засчитывать… Я хочу, чтоб ты кончила

для меня здесь и сейчас.

– Нееет…

– Минус десять тысяч, – и провел языком по моей шее, а я вся дернулась и отклонилась назад, стараясь избежать прикосновений, – я их верну, если ты расслабишься и испытаешь оргазм.

На глаза навернулись слезы от бессилия и страха. Я никогда его не испытывала… и я не знаю, какой он, не знаю, как его испытать, и даже не знаю, как его изобразить и что для этого нужно

сделать.

– Играем? Скажи «да», и я верну твои десять тысяч! Так, как? Играем? – глаза горят надеждой, как

у ребенка, который вот-вот получит свою игрушку и тянет к ней руки.

– Да, – прорыдала и кивнула.

– Умничка…, – он взял меня за лицо, запрокидывая мою голову назад, – ты очень красивая, Ксения. Не знаю, говорили ли тебе это…, наверное, говорили сотни тысяч раз. У тебя нежная кожа

и кристально чистые глаза. Я хочу увидеть, как вместо лжи с твоего рта срываются стоны. Они

намного прекраснее, – холодная сталь скользила вверх-вниз у меня между ног. И от этих касаний

все тело пронизывало пугающими разрядами электричества. Я не хотела их чувствовать. Ужасно

хотелось закричать, завопить «нееет», и я не могла. Теперь в голове щелкал счетчик. Проклятый

сумасшедший подонок наклонил голову и провел по соску языком.

– Ты и на вкус молочная, – обхватил губами, заставляя меня зажмуриться и умолять саму себя что-

то испытать, то, что он хочет. Испытать быстро и прямо сейчас, чтоб все это прекратилось. Теперь

поглаживания стали начали ощущаться намного сильнее, и они вызвали тяжесть внизу живота.

Ощущения так похожи на боль. Но она иная. И мне хочется оттолкнуть его, оттащить от себя за

волосы. Это ведь хуже, чем насилие, он хочет меня убить, хочет, чтоб я умерла. Люди умирают от

такого издевательства? Мне казалось, что да.

– Продолжить лизать твой сосок, Ксеняя? Тебе нравится, когда я беру его в рот? – втянул сильно в

рот, и я вскрикнула от неожиданности, покалывания там внизу усилились, и стало невыносимо

страшно и нечем дышать. Надо кричать «нет», а я кусаю губы и всхлипываю.

– Отвечай мне! Нравится?

– Да, – почти рыданием.

– Тебя когда-нибудь трахали пистолетом, Ксеня? Как я сейчас? Трахали сквозь трусики… мокрые

трусики. Я бы хотел пальцами… честно, ужасно хотел бы пальцами. Но я хочу выстрел, понимаешь? Я хочу, чтобы ты выстрелила с этого долбаного пистолета. Мне никогда не

отказывают… – и снова втягивает мой сосок в рот с хриплым стоном, от которого там между ног

все раскаляется и напрягается. И мне кажется, что трение вызывает боль, вызывает резкие и

невыносимые ощущения, как что-то цепляют, задевают и это что-то начинает сильно дрожать, дергаться, как будто нарывает и вот-вот взорвется. И я начинаю задыхаться, непроизвольно

цепляясь за его плечи, впиваясь в них ногтями.

– Дааа… ты скоро выстрелишь…, – не вижу ничего, кроме его проклятых глаз и кончика языка, скользящего по губам. И я вся взмокшая, дрожащая смотрю на его лицо. Мне так страшно.

– Я не хочу…

– Чего ты не хочешь? – шепчет, и сталь движется быстрее, нагретая моим телом. Одно сильное

движение, и меня оглушило. Я, наверное, умерла в эту самую секунду от того, как содрогнулось

все тело, как ослепительно вспыхнуло перед глазами блаженство, и там внизу опалило жаром, кипятком. Я забилась в болезненно приятных конвульсиях, с громким стоном, запрокидывая

голову и чувствуя, как слезы градом покатились по щекам. Услышала его рык, ощутила, как вдавил

в стену всем телом, и уже зарыдала от ужаса, отталкивая, отбиваясь и содрогаясь теперь уже в

истерике. Пока дралась, жакет распахнулся полностью, а я царапалась и извивалась в его руках, пока вдруг не почувствовала, как он сильно прижал меня к себе.

– Все хорошо… все хорошо, малышка. Тихо… тихо. Все хорошо.

– Отпустите меня… отпуститеее…

Волин отстранился, отпуская меня, и я вжалась в стену, закрывая лицо руками. Услышала, как он

отошел от меня куда-то к столу. Щелкнула зажигалка, и запахло сигаретным дымом. А я все еще

вздрагивала и не могла унять дрожь во всем теле, особенно там, внизу, под мокрыми трусиками.

Если вот это ощущение было оргазмом, то я его ненавижу… ненавижу… ненавижу и не хочу

испытывать больше никогда, как и видеть это чудовище.

– Я добавляю еще двадцать тысяч за это представление. Мне было вкусно. Не знаю, где тебя

всему этому учили, но это сильно, черт возьми. Ты принята на работу. Так со мной еще никто не

кончал. Настолько искренне и красиво.

Открыла глаза, глядя на чудовище, стоящее у стола и разряжающее свой револьвер. Он мне

солгал. Там была вся обойма. А не один патрон. И в эту секунду я пожалела, что не выстрелила в

него.

ГЛАВА 12

Она бежала между деревьями, придерживая живот обеими руками, чувствуя, как беспокойно

бьется там ребенок. Нет, это был не просто страх, это был ужас, который сковывал все ее тело от

понимания, что она собралась сделать. Но решение уже принято, и никто не сможет ее

переубедить в его правильности или неправильности. В босые ноги впивались острые иглы-

колючки, а ветки хлестали ее по лицу, по глазам, по шее, оставляя глубокие царапины, путаясь в

светлых, волнистых волосах. Она не сумасшедшая… нееет, это они все сумасшедшие, если

решили, что она позволит этому случиться, позволит ЕМУ победить.

Сердце бьется где-то в висках, резонансом отдает в горло. Ее бедное и маленькое сердце, никому

не нужное и не любимое никем. Да, так бывает. Что человек никому не нужен и никем не любим, хотя и не был одинок… Но лучше бы она была одинокой. Они хватятся ее утром, не раньше.

Сегодня ночью все будут спать после вчерашнего праздника… Она готовилась к этому дню

несколько месяцев, несколько долгих, ужасных, тягучих месяцев, когда в нее вставляли иголки, привязывали к кровати и держали в комнате без окон, как взбесившееся животное… Но ведь

животное совсем не она. Животное тот, кто с ней это сделал. Тот, кто ее чуть не убил и хотел

убить, пока не узнал о ребенке. О своем отродье… о своем продолжении, насильно взращённом в

ее теле. Плод, порожденный унижением и болью. И нет ничего более ненавистного, чем эта дрянь

внутри нее, чем это напоминание о ее ничтожности, о том, что она всего лишь кукла… всего лишь

вещь, которую использовали самым мерзким способом и продолжают пользовать. Ведь он

приезжает в гости… приезжает и привозит ей кукол, как и раньше.

Возможно, все было бы не так… Все не должно было бы закончиться так, как она решила сегодня.

Если бы у нее было, где спрятаться, было к кому обратиться, но от нее отреклась даже родная

мать… Женщина, которая ее родила и должна была любить всем своим существом, предпочла ей

ЕГО. Проклятого насильника и садиста. Тварь, которая превращала ее жизнь в ад. Зло, породившее внутри нее такое же зло, как и он сам.

Вначале ОН дарил ей подарки. Много кукол. Разных, красивых в картонных коробках, перевязанных лентами, приносил ей платья, кофточки и юбочки, завязывал сам банты на хвостах и

даже умел заплетать косы. Она изо всех сил старалась его полюбить, чтоб у них с мамой была

семья. С мамой, которую Дина обожала и считала самой красивой и самой умной. Ведь ее

фотографировали для журналов и газет… Блондинку с ясными глазами, полными губами и

обворожительным телом богини. И вдруг перестали фотографировать. Это был крах… с этого

момента их жизнь начала рушиться, они переехали в другой район, в маленькую квартирку, и

Дина все чаще слышала в свой адрес:

– Ты, как гиря на ногах, ты, как проклятие. Это из-за тебя мое тело перестало быть красивым. Из-за

тебя меня больше никуда не зовут. Ты испортила мне жизнь! Зачем ты родилась? Почему я не

сделала аборт?

Дина не совсем понимала, что это означает, но ей казалось, что это, и правда, она во всем

виновата, и тут же обнимала мать, целовала, просила прощение, а потом гладила ее ноги, засыпая

в конце кровати, куда сгоняла ее разбушевавшаяся родительница.

Через какое-то время мама начала приносить домой порошок в пакетиках и становилась очень

злой, когда этого порошка не было, и очень милой, когда он у нее появлялся. Дина даже начала

любить этот порошок за то, что он возвращает ей хорошую маму. Как же плохо, что раньше этого

волшебного порошка у них не было.

– Дааа, мама сейчас немножко подлечится… оооо, вот так, – свернув бумажку в трубочку, мать

втягивала ноздрей белую дорожку со стола, прикрыв пальцем вторую и закатывая глаза от

удовольствия, – мама красавица, мама самая лучшая. Мама найдет папу, и все у нас станет

хорошо. Да, маленькая? Ты ведь будешь любить нашего нового папу? Не станешь меня огорчать?

И тогда появился ОН. Высокий, чистый, шикарный. Мать светилась от счастья, когда ОН начал к

ним приезжать в середине недели и оставаться на ночь, а Дине он не нравился. Не нравились его

глаза, которые постоянно следили за ней, не нравился его рот с тонкими губами. Она боялась, хотя он не сделал ей ничего плохого… Пока. Он сделает это потом. Чуть позже. Сделает, когда

мать будет в отключке после очередной дозы, и порошок станет таким же злом, как и этот

благодетель, показавший Дине, что такое настоящая боль.

А утром мать изобьет Дину ремнем. Изобьет собственную дочь, только потому что не захочет

потерять деньги, свое положение при нем и… этого ублюдка с глазами паука. Она будет верить

ему… он царь и бог. У него порошок. Ему надо верить.

Они издевались над ней оба. Одна изводила ненавистью и презрением, а второй… второй ждал

удобного момента, чтобы делать ей еще больнее. Так больно, что она потом не могла ходить и

сидеть. Нет, Дина больше не жаловалась матери. Она не плакала. Зачем? Если всем наплевать, что

ей больно, и никто не замечает кровоподтеки у нее на теле. Ей оставалось только тихо

всхлипывать, когда ей в очередной раз делали больно. Так она называла ЭТО. Слово БОЛЬ стало

для нее основным в жизни. Любовь причиняет боль. Все они причиняют ей боль.

Когда Дина в очередной раз пришла в комнату матери, та вышвырнула ее за шиворот и назвала

сумасшедшей.

– Ты нарочно, да? Нарочно все выдумываешь, маленькая дрянь? Хочешь, чтоб я была несчастной

и жила с тобой как раньше в нищете? Хочешь, чтоб я продавалась?

– Мамааааа… он меня обижает. Мамаааа.

– Тебя обидишь. Ты сама кого хочешь обидишь. Лгунья! Дрянь лицемерная! Мало он тебе

подарков дарит? Мало шмоток покупает? Обижает он ее!

– Я не хочу… не надо мне подарки, мама. Пожалуйста, пусть не дарит ничего, только не трогает

меня. Никогда не трогает больше!

– Ты сама к нему лезешь, сучка! Я знаю, что сама! Убирайся отсюда! Вон пошла! Хочешь украсть

его у меня?!

В нее словно дьявол вселился. Она била дочь всем, что попадалось под руку, швыряла о стену и

хватала за волосы. Дина закрылась в комнате и раскачивалась из стороны в сторону на кровати, глядя остекленевшим взглядом на кукол, сидящих на полке. Новые, не тронутые, как будто только

из магазина. Она их всех ненавидела. Потому что они так похожи на нее саму… С ними можно

делать все что угодно, и никто не заступится за них.

***

– Диночка, девочка моя маленькая, я же люблю тебя. Крошечка. Иди ко мне.

Говорил он и расстегивал свою отутюженную рубашку. Делал шаг и расстегивал… еще шаг и

дергал свой ремень.

– Не подходите ко мне! Не приближайтесь! Я… я в полицию пойду! Я всем расскажу, кто вы…

расскажу, что вы чудище!

Добрая улыбка пропала с его лица, и глаза сверкнули так, что Дина в ужасе закрыла лицо

ладонями.

– Пойди. Расскажи. Никто тебе не поверит. Ты просто дрянная девчонка. Ты грязная. Ты сделала

так, чтоб с тобой это случилось. Ты виновата. Я всего лишь наказываю тебя. Скажи мне спасибо…

это ведь приятно! Тебе приятно мое наказание!

И снова причинял ей боль. Долго. Очень долго. Так долго, что она засыпала и потом не открывала

глаза до самого вечера. В такие дни она пропускала школу, а мать даже не заходила к ней. Дина

лишь слышала ее голос где-то вдалеке.

– Что такое? Она снова больна? Ясно. Пусть сидит сегодня без еды. Заприте ее в комнате. –

приказывала прислуге.

Ее взгляд снова остановился на куклах… И ей захотелось сделать им так же больно, как делали

больно ей.

Вечером, когда ОН приехал к ним снова и зашел к Дине в комнату, то тут же позвал мать. Они

вдвоем стояли в дверях и смотрели на нее, как на гадкое насекомое. Он, в своей белой рубашке, галстуке и темном пиджаке, и она, в черной кружевной комбинации, просвечивающей подвисшую

грудь, со спущенными бретельками, с бокалом мартини в руках.

– Я же говорил тебе – она не в себе! Ты должна показать свою дочь психиатру! То, что она творит, ненормально! Она выпотрошила всех кукол, что я ей подарил. Она изрезала их ножницами! И

после такого ты ей веришь?

– Отвезу ее, куда скажешь…, хоть на помойку… ты принееес? – и повисла у него на руке, глядя в

глаза преданным взглядом голодной собачонки.

– Конечно, я принес моей девочке, – и покрутил пакетиком перед лицом женщины.

Около трех часов утра Дина вползла в комнату матери, придерживая живот руками, по задранной

ночнушке сочилась кровь. А следом вбежал ОН с широко распахнутыми испуганными глазами и

окровавленными ладонями.

– Она сама… она сама себя… Она ненормальная! Это не яяяяяя….!

***

Дина притаилась в кустах возле остановки, как раз в тот момент, когда на дорогу выскочила

служебная машина, остановилась возле двух женщин, ожидающих маршрутку в город, и из нее

вышли двое мужчин в форме охранников. Один из них обратился к дачницам, возвращающимся

рано утром в понедельник с участков домой.

– Вы не видели здесь беременную девушку в белой ночнушке и серой кофте?

– Нет не видели. А что случилось?

Низ живота потянуло болью, и Дина снова обхватила его дрожащими руками.

– Она сбежала из психиатрической лечебницы.

– О Господи помилуй! Не видели. Господь с вами. Сейчас всего-то семь утра.

По ногам побежала вода, и девушка растерянно посмотрела вниз, а потом в отчаянии закрыла

глаза.

– Если увидите, сразу в полицию обращайтесь. Она опасная и невменяемая. Убить может!

– О Боже!

Охранники уже собрались уезжать, один даже сел в машину. Но дикая боль заставила Дину

вскрикнуть так громко, что ОНИ ее заметили. И она опять побежала… К дороге… Так надо. Это все, что она может сделать, чтобы предотвратить... Раздался резкий звук, и она обернулась… Удар был

сильным настолько, что ее отшвырнуло вперед на спину, и глаза закатились, а по телу прошла

судорога, и руки взметнулись к животу.

Простите меня… так лучше… лучше для нас, если мы умрем. Такие… такие, как он, не должны

иметь детей… так лучше.

*****

Повёрнутыми психопатами не рождаются? Черта с два. Ими становятся еще в утробе матери. На

генетическом уровне. Молекулы складываются в какой-то определенный узор, который делает из

вас того, кем вы будете впоследствии еще в момент зачатия. Мои сложились так, что иногда сам

себя боялся. Но лучше страх перед самим собой, чем перед другими. Спасибо моей матери, она

вначале научила меня дикому ужасу, а затем научила внушать его другим. Когда ты ощущаешь

запах испуга, когда он забивается впервые в ноздри и пьянит вспенившимся адреналином в венах, эйфория растекается по всему телу, наполняя его немыслимой силой. Истинная власть далеко не в

деньгах и не в золоте. Она в умении заставить бояться.

Меня ненавидели. Может, кому-то это странно слышать, но меня по-настоящему презирали в

этом доме. Конечно, я не знал за что и узнал только спустя много лет… но это уже и не важно. По

большому счету я рад, что все сложилось именно так, иначе я бы был другим… Хотя зачем лгать

самому себе – я очень часто мечтал быть совсем другим и совсем в другом месте. Иногда, в

редкие проблески жалости к самому себе, я представлял, что было бы, родись я у другой

женщины. Как все эти люди, окружавшие меня. Нормальные люди. Люди, познавшие любовь.

Мать никогда не рассказывала мне об отце. Эта тема была не просто табу – ее как будто

запретили законом. В доме не было его фотографий, не было ничего, что могло бы о нем

напомнить, и на вопросы она не отвечала, словно ей их не задавали. И я боялся спросить снова.

Да, единственным человеком, которого я боялся, была моя мать… Тогда я еще не умел ее

ненавидеть, но она меня научит. А тогда я все еще мочился в штаны от одного ее взгляда, полного

ненависти, и звона ключей от подвала.

Мои первые воспоминания не имеют ничего общего с воспоминаниями обычного ребенка. Самое

первое из них – это боль. Боль, которую мне причиняет та, кого я еще очень долгое время

боготворил и готов был прощать ей все что угодно, лишь бы она меня любила. Закрыв глаза, я

снова и снова прокручиваю этот момент, когда произошел первый щелчок. Я сижу за столом, она

рядом во всем черном. Мать любила носить черные вещи, как будто у нее всегда был траур, и она

примеряла все его оттенки. Передо мной тарелка супа или бульона, я вожу по ней ложкой, моя

нянька Люся говорила, что на дне каждый день прячется волшебный рисунок, и если я быстро

поем, то увижу, как он перетекает совсем в другое изображение, как переливная картинка. Я

слишком усердно колотил ложкой, она выпала у меня из пальцев, суп расплескался по столу и

забрызгал мамину блузку. Она не ударила меня… нет. Зачем оставлять на мне следы? Она

схватила меня за волосы и ткнула в этот суп лицом еще и еще раз, приговаривая:

– Я сказала – есть, а не играть! Есть, а не играть! Мерзкий, гадкий ребенок! Как же ты мне надоел!

Я захлебывался этим супом, я в нем тонул, он лился у меня из носа, и кусочки еды застряли в

гортани, я рыдал и сходил с ума от боли и обиды. Потом она разжала пальцы, отпустив мои

волосы, грубо промокнула мне лицо салфетками и велела служанке принести новую тарелку. Пока

я кашлял и плакал, моя мать вытерла воротник своей блузки и продолжила обедать как ни в чем

не бывало.

– Ты сам виноват. Если бы ты был послушным мальчиком, этого бы с тобой не произошло. Ты

должен извиниться! Извиняйся, я сказала!

– Из-из-из-вини, ма-ма-ма-мама!

Да, я заикался. И сейчас иногда проскакивает, но тогда со мной еще не работали психологи, логопеды и другие специалисты. Тогда моим врачом была моя мать, а ей нравилось меня

калечить, а не лечить. Нравилось закрывать в туалете голым, босиком на холодном кафеле, нравилось бить палкой по ступням и пяткам, чтобы не оставалось следов, нравилось оставлять

одного в подвале без света, не обращая внимание на то, что я кричу от ужаса. Я лишь видел ее

поджатые тонкие губы и совершенно равнодушные черные глаза. Чаще всего она смотрела куда

угодно, только не на меня, словно ненавидела даже мое лицо.

– Мальчики не должны бояться и реветь. А ты не мальчик. Ты ничтожество. Когда ты вырастешь, ты будешь никем. Такие, как ты, тряпки обычно становятся чернорабочими или в лучшем случае

простыми клерками.

И каждый раз, когда она это говорила, я повторял про себя, что, когда вырасту, буду управлять

всем миром, чтобы она поняла, какой у нее сын, чтобы гордилась мной. Именно поэтому я был

лучшим во всем. Без лишней скромности. Лучшим в учебе, лучшим в спорте, лучшим в драке, лучшим в драмкружке, лучшим в рисовании, лучшим в музыке и лучшим в жестокости.

Ооо, это была моя стихия. Ничто не доставляло столько удовольствия, сколько чьи-то страдания.

Заслуженные. Я очень любил справедливость. Я, можно сказать, был ее фанатом. И если она по

какой-либо причине не торжествовала, я вершил ее сам. Когда мне было семь, я выдрал глаз

мальчику, своему другу, в городском парке, в котором моя няня гуляла со мной. Выдрал за то, что

тот сказал, что моя мать не любит меня, потому что она никогда не гуляет со мной и не приходит

за мной в сад.

– От-от-откуда т-т-ты знаешь?

– Я вижу. Ты ей не нужен. Моя мама всегда гуляет со мной. А твоя тебя стыдится, потому что ты

заика! Тебя никто и никогда не будет любить! Я это вижу, понял? Все это видят!

Я ничего не ответил, и когда тот поднял голову, я впился ему в лицо скрюченными пальцами и не

отпустил до тех пор, пока у него по щекам не потекла кровь. Мне было плевать, что он кричит, что

он дергается от боли и ужаса. К тому моменту я познал все грани и того, и другого. Зато он больше

не мог заорать мне свое «вижууу».

Меня за это закрыли в подвале с завязанными глазами на всю ночь. А мне было плевать. Я уже

ничего не боялся… а точнее, боялся, что с моей матерью может что-то случиться, и она не узнает, чего я добился ради нее. Кто сказал, что человек достигает вершин благодаря чьей-то любви?

Ерунда. Ничто так не стимулирует, как ее отсутствие.

Когда мне было двенадцать, я заставил одноклассника выпрыгнуть в окно…Точнее, не заставил, я

никогда и никого не заставлял, а вынуждал делать то, что хочу я, по доброй воле. Он проиграл мне

спор при всех, и чтоб не лишиться яиц, сломал обе ноги. Мать вызвали к директору, но… что они

могли вменить мне в вину? Я его не толкал и не заставлял. Просто у него был выбор: или опустить

свои яйца в кипяток, или шагнуть с подоконника в случае, если он ошибается. Яйца оказались

дороже. А не выполнить условия означало прослыть лохом и ничтожеством.

– Спор был нечестным! – кричала мать «поломанного». – Он исчадие ада! Вы должны его

отчислить! Смотрите, он смеется! Моего сына увезли в реанимацию, и возможно, он останется без

ног, а он… а этот заика смеется!

Я перестал смеяться, едва она произнесла это слово. Заика. Нечто, с чем я не мог справиться и не

мог контролировать. Как клеймо. Как признак ужасной слабости и внутреннего уродства.

– В-в-все от-от-ответы есть в-в-в у-у-учебниках! А-а-а за-за-за-икой м-м-может с-с-стать кто угодно!

Например, она сама, когда нашла в своей постели живого тарантула. Со мной никогда не

связывались, меня не трогали одноклассники. Я для них был кем-то вроде опасного и злого

насекомого, способного очень больно ужалить, иногда смертельно. Нет, они, конечно, попробовали. И это было вполне закономерно, когда я пришел в школу, я был худым, как скелет, с

брекетами на зубах, в очках и ужасно заикался. Я выглядел прекрасной мишенью для насмешек.

Эдакий задрот из богатой семейки, умоляющий над ним поглумиться. Но первое впечатление

оказалось обманчивым. Для заводилы Димона оно оказалось фатальным. Я улыбался, когда

закрыл на его пальцы дверь кабинета, предварительно подсунув в проем портмоне, которым он

размахивал на перемене, покупая самой красивой девочке в классе шоколадное мороженое. Той

самой, что в мой первый день пренебрежительно назвала меня заикой и уродом, демонстративно

вытерев руку, прикоснувшись нечаянно к моей руке. Пальцы Димки хрустели, а я, прикрыв глаза, слушал как он «поет».

– Он — псих! К нему лучше не подходить!

Да, Заикой они меня больше не называли. К слову, эта самая девочка отсасывала у меня в туалете

через пару лет с особым усердием и ползала передо мной на коленях, умоляя трахать ее хотя бы

иногда… хотя бы раз в месяц.

Позже, спустя несколько лет я начал им нравиться. Не знаю почему. То ли их влекло к моей тьме, засасывало в мое болото, то ли они были просто глупыми мотыльками, летящими на сверкающее

пламя денег и власти. Но это потом… деньги и власть. Вначале был страх и похоть, и мне

нравилось манипулировать ими, побуждая по очередности то и другое.

Как в ней… в этой маленькой сучке с лунными волосами и нежными, голубыми глазами. Едва

увидел ее, как ощутил это дикое желание играть. Играть на каждой грани, разломать и

посмотреть, что у нее внутри. Как любил смотреть в каждую из них… моих маленьких мотыльков.

ГЛАВА 13

– Когда…, – я не узнавала свой голос, – когда вы дадите мне деньги?

Глядя в глаза чудовищу и стараясь подавить жгучий стыд, от которого мои щеки залило краской.

Усмехается как-то небрежно, снисходительно, хотя в глазах все еще виден блеск. Тот самый, с

которым он смотрел на меня, когда я… Боже! Я даже не хочу произносить эту мерзость про себя.

Все тело все еще было ослабленным, как будто не принадлежало полностью мне, как будто все

еще барахталось в его паутине, и это она отдавалась в моем теле отголосками ненавистного

наслаждения.

– Кончила ты, а не я… а ты уже просишь вознаграждение, – покрутил в руках шариковую ручку и

коснулся тупым концом моего подбородка, – но я обещал. Я помню.

– Когда? – спросила в нетерпении и бросила взгляд на часы.

– Дашь мне номер карты, и я в течение пары дней сделаю перевод.

Ответил невозмутимо и подошел к окну, распахнул его настежь, потом вернулся к столу, отодвинул стул и сел в кресло. Какие пару дней? Нееет! Только не это.

– Мне не надо через пару дней, мне надо сегодня.

Я не сдержалась и подошла быстрым шагом к столу, облокотилась на него ладонями.

– Пожалуйста. Сегодня, понимаете? Сейчас даже…

Склонил голову к плечу и поджал губы.

– Наглость недаром называют вторым счастьем. А с виду сама скромность. Хотя, когда ты

испытала оргазм, от твоей скромности не осталось и следа.

Постучал ручкой по столешнице, словно что-то обдумывая, а у меня зазвонил сотовый, и я тут же

выхватила его из сумочки. Мне ужасно хотелось отойти в сторону, выйти за дверь, но Волин и не

думал предоставить мне такую возможность. Он вовсю упивался своей властью. Ему доставляло

удовольствие вынудить меня говорить при нем.

– Я…я могу отойти?

– Нет. Говори при мне.

– Это личная беседа.

– Выйдешь из кабинета – будешь уволена.

Будь ты проклят, ублюдок. Если когда-нибудь я возьму в руки твой пистолет, я точно вышибу твои

мозги и ни капли не пожалею об этом.

– Да, доброе утро, Дмитрий Сергеевич. Как Варя?

– Варя все так же, Ксения Романовна, мы ожидаем перевода от вас. Я уже назначил некоторые

процедуры, и процесс запущен. У вас все в силе?

– Ддда, конечно, все в силе. Деньги будут переведены сегодня.

Посмотрела на Волина, тот чуть вздернул одну бровь и покрутил ручку в пальцах.

– Ксения Романовна, но это лишь первый взнос, а в конце недели надо будет перевести еще

триста тысяч на второй этап.

– Как? Еще триста? Мы же говорили с вами, и вы…вы ничего не упоминали об этом.

– И это не окончательные суммы. Ребенку требуется несколько тяжелых операций. А вы так и не

нашли донора. Время идет. Я понимаю, что вам тяжело, но эффективные препараты стоят денег, как и уход, как и процедуры. Мы, конечно, можем перевести Вареньку в другое ожоговое

отделение, там все на государственной основе, можно обратиться в фонды, стать в очередь, и там

как повезет и…

– Я найду. Я уже ищу, – крикнула в отчаянии, совершенно забывая о Волине, забывая обо всем, –

не переводите Варю. Я все сделаю. Пожалуйста. Не лишайте ее шанса.

– Хорошо. Я жду от вас взнос. Постарайтесь сделать это как можно быстрее.

– Да, я постараюсь. Я сегодня прие…ду

Но врач отключился, а я отвернулась к окну, не в силах совладать с эмоциями и не желая, чтоб он

видел, как на глаза навернулись слезы.

– Мы заключим с тобой контракт. – внезапно сказал Волин. – Подпишем договор. В двух

экземплярах.

– Какой договор? – глотая слезы спросила я.

– Я оплачиваю лечение твоей дочери и взамен целиком и полностью распоряжаюсь тобой, как

своей собственностью.

От неожиданности я со свистом втянула воздух и перевела взгляд на его пальцы, сжимающие

шариковую ручку и поглаживающие ее вверх-вниз. Мне показалось это до ужаса пошлым, омерзительно и грязно-пошлым, и внутри все скрутилось в узел, как будто эти пальцы снова

касались моего тела…

– И… и что это означает?

– Это означает, что ты будешь принадлежать мне на весь срок, указанный в контракте.

Принадлежать во всех смыслах этого слова. Ты делаешь все, что бы я не сказал.

– Это…это ужасно. Вы настоящее чудовище. Вы понимаете, что предлагаете мне? Как же это

отвратительно!

– Не более ужасно, чем прийти ко мне и требовать у меня денег. Я могу просто вышвырнуть тебя

на улицу, и никто в этом городе не возьмет тебя не то что уборщицей, а даже не даст тебе

отсосать за полтинник. – и тут же ухмыльнулся. – Никто, кроме меня, разумеется.

Порочный, развращённый подонок, который понимает, что у меня нет выхода. Он ведь все

слышал и знает, насколько мне нужны эти деньги.

– Это низко!

– А я похож на благотворительный фонд? Или на лоха, которого можно шантажом заставить дать

денег такой сучке, как ты? Или ты считаешь, что если твоя дочь пострадала, весь мир должен тебе

денег? Так я огорчу — в этом мире есть много нуждающихся, например, дети в Африке голодают…

Чем твоя дочь лучше их? Почему мне не отправить туда несколько сотен, а отдать их тебе?

– Потому что вы… психопат, который напал на меня и чуть не убил.

– Все слова! Пустые, сотрясающие воздух слова! Докажи! Где хоть одно доказательство? Если ты

решила, что я тут вожусь с тобой только потому, что испугался твоих угроз — ты идиотка.

Он поднял на меня тяжелый взгляд и щелкнул ручкой так, что грифель спрятался, и конец

царапнул по полироли, издавая отвратительный звук.

– Я предлагаю тебе контракт, а ты можешь согласиться или отказаться.

– Зачем вам это? Зачееем? Почему просто не занять мне деньги и не взять на работу. Я хороший

работник. Я отработаю и все верну.

– Потому что мне вкусно с тобой играть, потому что, да, отработаешь, но так, как хочу я.

Я опять посмотрела на часы, и мне захотелось заорать, наброситься на него, ударить.

– Ну так как, Ксения? Время идет, как я понимаю… Щелк-щелк-щелк. Слышишь? Это секунды и

минуты, которые ты теряешь.

– Переведите на счет клиники триста тысяч.

И будьте прокляты! Но вслух не сказала, только сильно сжала ладони.

– Как же тебе хочется вцепиться мне в волосы, разодрать мне лицо. – провел кончиками пальцев

по моей щеке. – Я научу тебя покорности. Я научу тебя получать от нее удовольствие. Ты будешь

приносить мне тапочки в зубах и кончать от одного моего взгляда.

Тяжело дыша, смотрю ему в глаза, и пальцы то сжимаются, то разжимаются.

– Я подготовлю договор. Сегодня вечером ты его подпишешь. А сейчас поезжай к дочери. В

течение десяти минут деньги будут на счету.

Я тут же дернулась в сторону, но он схватил меня за локоть.

– А «спасибо»?

Шумно выдыхая воздух и дрожа всем телом, с трудом сдерживаясь, чтобы не послать его или не

разразиться истерикой.

– Спасибо.

– Спасибо, любимый.

Сжала губы, ощущая, как это слово застряло в горле и начало там мгновенно гнить.

– Скажи – лю-би-мы-й.

– Спасибо недостаточно?

– За каждое пререкание будет штраф… ты будешь лишаться своих денег, Ксения, и лишать шансов

на выздоровление свою дочь.

Подонок! Мразь! Какой же ты все же подонок! И эти глаза, пожирающие все мои эмоции, считывающие, снимающие их с моего лица, как сумасшедший живой сканер. Сам похож на робота

с застывшей ухмылкой, приклеенной к его губам.

– Спасибо, любимый.

Процедила ему в лицо и выдернула руку, но он снова ее перехватил.

– Попробуй еще раз. У тебя плохо получилось.

– Спасибо, любимый. – проворковала я.

– Вот и прекрасно. Иди.

Выскочила в коридор, выхватила сотовый и набрала Женю.

– Жень, привет. Прошу тебя, пожалуйста, позвони той своей подруге, пусть найдет донора. Да.

Пусть найдет его как можно быстрее, я тебя умоляю. Я… я готова просить его о помощи.

К Варе меня впустили только после того, как Дмитрий Сергеевич спустился и распорядился об

этом. Он же мне сообщил, что деньги поступили. Весь расплывался в улыбках и был чрезвычайно

любезен. А я ощущала тихую ненависть вперемешку с пониманием, что он действительно один из

лучших докторов, но, если бы у меня не было денег, он бы палец о палец не ударил для спасения

моей дочери. Клятва Гиппократа обесценилась настолько, что при одном взгляде на лощенного и

прилизанного Дмитрия Сергеевича в белоснежной и накрахмаленной шапочке начинало тошнить, особенно, когда вспомнила его слова о переводе Вари в другое отделение, а попросту он

отправлял ее там умирать… Как, возможно, отправил многих других, кто не мог заплатить.

Человеческая жизнь в эквиваленте зеленых бумажек. Нет бумажек – подыхай. И страшно, когда

вот так умирают маленькие дети. Наверное, в моих глазах что-то такое промелькнуло, и доктор

отвел взгляд, заторопился куда-то.

– Увидимся с вами через неделю. Я надеюсь, к тому времени что-то у вас разрешится с донором.

– Разрешится, конечно.

– Вот и ладненько. У Вари есть заметные улучшения. Я думаю, через несколько дней начнем

выводить ее из сна. Оля, проведи Ксению Романовну к дочери.

Я надела халат, бахилы, спрятала волосы под шапочку и последовала в реанимационное

отделение вслед за медсестрой.

– Подождите! Почему ей можно войти, а мне нет?

Пожилая женщина в скромной одежде с дешевой сумочкой в дрожащих руках вскочила со

скамейки и подбежала к медсестре.

– Пожалуйста, я уже сутки здесь сижу. Мне толком ничего не говорят. Там мой внучек. У него

кроме меня нет никого… родители в этой аварии погибли… а он уцелел.... Пустите! Я хоть

посмотрю на него. Умоляю!

– Не положено. Звоните, вам расскажут о его самочувствии, – раздраженно ответила медсестра.

Но женщина бросилась к ней и схватила за руку.

– Вы человек? Вы же женщина! Он маленький, ему всего пять лет! Дайте войти! Дайтеее мне хоть

его увидеть! Убедиться, что он жив… что вы за изверги? Я дочь и зятя хоронить буду…. дайте мне

повод жить дальше. Дайте на внука посмотреть!

– Прекратите истерику, женщина! Нам не положено!

– А ей? – женщина со слезами на глазах ткнула в меня пальцем. – Ей положено?

– Она наш сотрудник.

– Лжете вы! – крикнула несчастная, и у меня сердце сжалось, стало так не по себе, так горько во

рту и стыдно, что я могу, что за меня заплатили, а она… у нее точно таких денег нет. – Или он умер, да? Умер? И вы скрываете? Вы специально не говорите мне?

Женщина разрыдалась, а я повернулась к медсестре.

– Пустите ее. На пару минут пустите! Ничего не случится, если она войдет!

Медсестра сузила раскосые глаза и посмотрела на меня исподлобья.

– Мало того, что вас впускают в виде огромного исключения, вы мне еще бардак здесь

устраиваете?

– Никакого бардака не будет. Она на внука посмотрит, убедится, что он жив. Вы, что, не видите, в

каком она состоянии? Не гневите Бога, пусть вы, врачи, в него и не верите, но мы все там будем, и

вы тоже! Она сейчас решит, что мальчик умер, и руки на себя наложит, а вы виноваты будете и

знаете, что? Я подтвержу, что вы виноваты! Интервью дам везде, где только можно! Впустите ее, прошу!

Я порылась в сумочке и нашла деньги, которые у Жени взяла. Ткнула в руку медсестре. Ольга

поджала губы.

– Ладно. Пусть войдет. Но не больше десяти минут. И если скажете кому, не впущу больше!

Женщина вдруг схватила меня за руку и поднесла ее к губам.

– Ооо, пусть Господь хранит вас. Я молиться буду за вас. Спасибооо. Спасибо вам!

– Главное, чтоб внук ваш выздоровел. Вы о нем молитесь и о Вареньке моей. Пусть детки здоровы

будут. Нет ничего важнее этого.

Прошла по коридору к уже знакомой палате, и сердце болезненно сжалось, едва девочку свою

увидела. Бросилась к ней, забывая обо всем. Чувствуя, как душат слезы и как безумно хочется

забрать всю ее боль себе.

Подошла к кроватке и накрыла маленькую ручку с прозрачными пальчиками своей рукой.

– Мама пришла. Ты меня чувствуешь, маленькая? Я здесь, с тобой. Все хорошо будет. Врачи тебя

вылечат. Я все сделаю, чтоб ты выздоровела. Все сделаю.

И я поняла в этот момент, что готова Волину приносить его тапочки, как он сказал. Готова быть его

игрушкой, тряпкой, вещью, лишь бы Варя жила. Ничего не имеет большего значения. Сотовый

тихо пиликнул, и я посмотрела на дисплей – Женька.

– Да. Привет, Жень.

– Привет. Ты где? Тихо так и пищит что-то.

– Я у Вари.

– Как она? Моя бусинка маленькая!

– Волин заплатил первый взнос, и Варя идет на поправку, так говорит врач.

– У меня есть новости по твоей просьбе. Записывай имя донора – Савельев Николай Евгеньевич.

Дата рождения 12.02.1985 г. Проживает в городе К***. По профессии IT специалист. Адрес ***

номер телефона ****. Но! Имей в виду, что никаких правовых претензий ты предъявить ему не

можешь. Он имеет полное право отказать тебе в любой помощи.

– Да, я знаю. Я ж заключала договор с медучреждением. Там все это сказано.

Я закрыла блокнот и положила обратно в сумочку.

– Спасибо, Жень. Ты когда приедешь?

– Да не выходит вырваться пораньше. Даже не знаю, когда получится. Но я на телефоне, и, если

деньги нужны, ты говори, не стесняйся.

– Нет, все нормально. Есть деньги… Будут, точнее.

– Откуда?

Я тяжело вздохнула и посмотрела на Варю, тронула легонько ее лобик и проглотила горький ком в

горле.

– Что? Волин, да?

– Не спрашивай… Он чудовище, но у меня нет другого выхода. Он сейчас спасение для Вари.

– Аааа… как же ты сама?

– Я? Я все выдержу. Я сильная. Пусть Варя выздоровеет, а потом… потом я засажу эту мразь в

тюрьму. Он получит у меня по заслугам!

– Все еще считаешь, что это он?

– ОН! Я уверена в этом. Волин – это сама мерзость! И он за все ответит!

– Ты поосторожней с ним, Ксюш, пожалуйста, не геройствуй. Волин опасный человек.

Ольга заглянула в палату и кивком показала, что мне пора уходить. Я наклонилась к Варе.

Поцеловала ее в щечки, едва касаясь губами. Ощутила, как опять сдавило тисками грудную клетку

– а ведь у меня кроме нее тоже никого нет и, если с ней что-то случится, я, наверное, тоже

способна наложить на себя руки.

– Я скоро приду, моя маленькая. Мама очень любит тебя. Держись. Ты обязательно

выздоровеешь. Я тебе обещаю. Мы вспомним все это, как дурной сон.

Когда шла по коридору, увидела опять эту женщину. Она сидела у постели внука, опустив голову и

прислонившись лбом к руке мальчика, обмотанного бинтами.

– Что с ним? – тихо спросила у Ольги.

– Ожоги. Переломы. Травма головы. Попал в аварию вместе с родителями. Отец погиб на месте, а

его мать успела выкинуть из окна до того, как машина взорвалась. Тяжелый случай… да и у них нет

денег на лечение. Его скоро переведут от нас. Ох, сделали вы нам проблему. Выставить ее теперь

не можем.

Я какое-то время смотрела на женщину, которая вся дрожала – наверное, плакала, понимая, что

не может спасти внука.

– Сколько ему надо на лечение?

– Ой… вы это у Дмитрия Сергеевича спросите. Я не в курсе.

Конечно. Ты не в курсе, ведь официально лечение ничего не стоит — это вы превратили

отделение в коммерческое и вышвыриваете пациентов, у которых нет возможности заплатить, а

кто-то вас в этом покрывает.

Я почувствовала, как задыхаюсь, как сильно мне хочется хлебнуть кислорода и отдышаться.

Выскочила на улицу и закрыла глаза, стараясь успокоиться и ни о чем не думать.

Пиликнула смска.

«Вечером за тобой приедет машина. Оденешь то, что я передам. Отказ – 50 тысяч».

Сволочь! Торгует мной, как вещью! И знает… это чудовище знает, что мне дорога каждая копейка!

ГЛАВА 14

Я действительно мечтала, чтобы он сел. Мечтала увидеть его за решёткой, видела его лицо на

обложках газет и в новостях, предвкушала его крах так, как ребенок предвкушал бы поездку в

парк развлечений. Никого в этой жизни я не ненавидела так сильно, как Волина. Я искренне

желала ему смерти и всего самого ужасного, что может произойти с человеком. НО! Вначале пусть

поможет мне спасти мою дочь. Это единственное хорошее, что он может для меня сделать, и, нет, я не буду ему благодарна, так как плачу за каждое его лишнее телодвижение собой. И не только

телом. Этот дьявол тянет к себе и мою душу, окунает ее в свою тьму, как в болото, и заставляет

потакать его извращенным фантазиям… а еще страшнее, что он заставляет меня испытывать от

этого наслаждение, которое вызывает во мне диссонанс и депрессию. Да, я научилась не винить

себя в том, что осквернили мое тело, но как не винить себя, если оскверняют душу, и при этом…

при этом какая-то часть тебя испытывает от этого удовольствие.

Но для того, чтоб Волин сел, мне нужны доказательства, а их у меня нет. Ни единого. Кроме

собственных воспоминаний. И дай Бог, чтоб донор оказался порядочным человеком и согласился

мне помочь, тогда я смогу как можно меньше быть рядом с Чудовищем. Тогда я смогу послать его

контракт к дьяволу. Теперь я не называла его иначе. Для меня он был тварью. И я его сильно

боялась. Боялась, что жизнь моего ребенка зависит от этого паука, который в любую секунду

может передумать мне помогать. Например, ему станет скучно играть со мной, или он снова

решит меня прирезать, как много лет назад.

Посмотрела в окно на мелькающий за стеклом город – все серое. Непогода разбушевалась.

Дождливое и серое лето, практически без солнца. Таксист остановился у пятиэтажного дома с

выцветшими лавками и обшарпанными дверьми подъездов. Женя сказала, что мой донор

айтишник, разве они не «сшибают миллионы», как она привыкла говорить. Расплатившись с

таксистом, я остановилась у подъезда, сжимая сумочку дрожащими руками. Потом осмотрелась

по сторонам в надежде, что отвязалась от хвоста, который мне навязал Волин. Поднимаясь на

второй этаж, я услышала вибрацию сотового в кармане, посмотрела на дисплей и, стиснув зубы, сунула мобильник обратно.

Номер уже был мне знаком, и я нарочно его не сохраняла, потому что не знала, как лучше

подписать этот контакт: Маньяк? Чудище? Псих? Тварь? Пусть звонит. Я имею право на свое

личное пространство, и контракт я с ним еще не подписала. Если мне повезет сегодня, то, может

быть, я его и не подпишу. Больше всего я боялась, чтоб Волин не пронюхал о том, куда я еду, чтоб

не узнал мою тайну, чтоб не навредил Варе и не получил еще один повод меня шантажировать… и

не уничтожил донора. Он ведь способен на что угодно.

Остановилась у двери и, подняв руку, помедлила… потом решительно вдавила прожжённую

кнопку звонка. Держала ее несколько минут, пока дверь не приоткрыли, и я не увидела через

цепочку крупное мужское лицо, с падающими на потный лоб кудряшками.

– Николай Евгеньевич?

– Чего надо? – смотрит исподлобья, из комнаты сигаретный дым валит, и слышно, как играет где-

то рок.

– Я… я… мне надо поговорить с вами.

– О чем? – он явно не испытывал желания меня впустить. А я смотрела на его лицо жадно, алчно

всматриваясь в каждую черту, размазанную «жиром», на заплывший подбородок, на маленькие

глазки и не находила ни малейшего сходства с Варей. Карие глаза, темно-каштановые волосы, нос

картошкой, ямка на подбородке. Но ведь дети необязательно похожи на своих родителей.

– О вашей работе… или подработке донором.

Он отпил пиво из стеклянной бутылки и чуть отодвинулся от щели, а я рассмотрела оранжевую

футболку, длинные шорты на толстых ногах и босые ступни.

– Это было давно и неправда. – потом ухмыльнулся. – А те донор нужен? Могу бесплатно.

Нет, эта свинья не могла быть отцом моей дочери. Нет и еще раз нет. Он и «рядом не валялся», как говорит Женька. Но ведь записано его имя… и он не отрицает, что был донором.

– Я… не просто так пришла, и мне не нужен донор. Точнее, нужен, но не мне.

Он открыл цепочку и распахнул дверь пошире.

– А кому нужен? Подружке? Тебе кто меня слил? Ларка, сучка? Опять в обход заведения бабла

захотела? Давно не появлялась. Че вспомнила? Когда меня турнули с ее медцентра, даже не

заступилась. А потом им я, видите ли, уже не подошел. Вес лишний, возраст не тот. Хотя… если

подружка такая симпатичная, как и ты, я б расстарался и скидочку сделал.

– Моя дочь получила множественные ожоги при пожаре, ей нужен донор… я знаю, что моим

донором были вы.

Улыбка пропала с его лица, и маленькие глазки округлились.

– Твою ж… Когда был?

Я протянула ему квадратный листик из блокнота, показывая дату сдачи им материала.

Он тут же отпрянул назад и отрицательно затряс головой.

– Я никому и ничего не должен. Ты, как и я, бумажки всякие подписывала. Я никто твоему ребенку

и сдавать ничего не стану. Ясно? Давай иди. Мне некогда. Я работаю.

Черт! Чего он так испугался? Хотел захлопнуть дверь, но я уперлась в нее обеими руками.

– Я знаю…знаю, что вы ничего не должны. Я и не буду настаивать… но вы поймите, она еще

маленькая, такая крошечная и вся в бинтах этих. А донор огромных денег стоит... ей моя группа

крови не подходит, а ваша может подойти. Я не прошу вас дать мне денег, не прошу вас платить

алименты и признавать ее своей. Просто помогите нам… умоляю.

Опять отрицательно головой качнул и потянул дверь на себя, а я с такой же силой вцепилась в

ручку.

– Хотите, я на колени стану? Хотите? Я, может, и смогу заплатить вам, но позже. У меня все

сгорело в том пожаре. Я заклинаю вас… помогите ей. Не мне. Пусть…пусть она вам никто, и вы не

хотели иметь детей вот так, но ведь в ней ваша кровь и плоть. Просто сдайте кровь. Я прошу вас.

Он дернул дверь сильнее, но я просунула руку и схватила его за запястье.

– Ну вы же человек. Пожалейте ребенка. Просто сдайте кровь. Я заклинаю вас. Мне больше

некого просить. Я на колени встану, хотите? Ночевать буду у вашей двери…

– Не могу я. Понятно? Не могу! Все! Уходи!

– Почемууууу? Ну почему?

– Потому!

Я смотрела на него глазами, полными слез. Если я сейчас уйду отсюда, мне придется просить у

Волина еще и еще… и конца и края не будет этим просьбам. Опустилась на колени, и в этот

момент щелкнул замок. Открылась дверь у соседей.

– О, Господи! Это что за цирк еще? – воскликнула старуха, увидев меня, стоящую на грязном

коврике. Ее собака тут же меня обнюхала, а Николай распахнул дверь и, подхватив под руку, заставил встать, и втянул к себе в квартиру.

– Ты что вытворяешь? Не могу я помочь, понимаешь? Не могу! Не потому что не хочу, а потому что

не отец я ей, ясно?

– Как… но ведь вы сдавали и…

– Я сдавал, да. А материал не мой был.

Я судорожно глотнула воздух, а Николай хлебнул пива и мне протянул бутылку. Отрицательно

качнула головой.

– А чей?

– Не знаю.

– Как это – не знаете?

– А вот так. Он на меня вышел на одном из сайтов знакомств, где я предлагал услуги донора

одиноким женщинам за тридцать. Мы списались. Он предложил хорошую сумму, и я согласился.

Вся надежда лопнула, как мыльный пузырь, даже голова от разочарования закружилась.

– Прости. Я б, может, и согласился. Жаль твою дочь.

Какое-то время смотрела на это круглое и приплюснутое, как луна, лицо и понимала, что он

только что раскрошил все мои планы. И, да, я была права – не мог он быть отцом Вареньки… Мне

придется соглашаться на любое мерзкое и унизительное предложение Волина… так долго, как

потребуется моей дочери.

– Н-на каком сайте? – хрипло спросила и почувствовала, как пересохло в горле.

– Да, на этом самом большом портале. «История любви» по-английски написано, такое все сине-

розовое там. Его в каждой соцсети рекламируют.

– Я не сижу в соцсетях. – отвечала, как сомнамбула, глотая слезы и ком разочарования.

– Ну загугли, что я могу сказать.

Он снова пожал плечами. Потряс бутылкой, оценивая остаток содержимого, и поднес горлышко к

мясистому рту.

– А… а как его звали?

– Никак. Но Нейм. И авка такая анонима с дурацкой белой маской. Как в фильме.

– Их может быть там тысячи. – всхлипнула я.

Он кивнул и снова пиво свое глотнул.

– Их там и так тысячи, но у него на странице картинки с совами. Много-много сов. И слоган: «Вы

говорите – время идет. Безумцы – это вы проходите»*1.

Снова завибрировал мой сотовый, и я сжала его холодными пальцами.

– Так ты не айтишник?

– Айтишник-двоечник. Знаешь, в каждой профессии есть свои неудачники. Зато у меня большой

член.

«Который, как и ты, уже жиром заплыл».

– Спасибо.

– Удачи и…прости. – развел руками, а я, как во сне, спустилась вниз и вышла на улицу. Потом все

же ответила на звонок и услышала вкрадчивый голос Волина:

– Минус пятьдесят тысяч за то, что не мог тебя найти и не отвечала… Но ты можешь отыграться.

– Как? – спросила обреченно и подставила ладонь каплям дождя.

_________________________________________________________

*1 – Талмуд. Прим. автора

ГЛАВА 15

Я отшвырнула в сторону вещи, которые ожидали меня дома в свертке. Черта с два я надену ВОТ

ЭТО. И черта с два я накрашу губы ярко-красной помадой. Как какая-то… Посмотрела на тонкое

блестящее черное платье, пронизанное серебристыми нитями, на ажурные чулки и лаковые туфли

на высоченной шпильке, и на маску, украшенную перьями и стразами. Он действительно считает, что я надену всю эту мишуру? Это издевательство?

А потом словно ударом хлыста по нервам его голос в голове «минус пятьдесят тысяч». Если не

сделаю, как он хочет, могу потерять еще… А мне нельзя. Мне скоро платить снова, и проклятого

донора НЕТ. Он просочился сквозь пальцы. Меня словно затягивает в этот омут, увлекает в

опасную игру, где все правила написаны самим Сатаной с бирюзовыми глазами.

Подошла к вещам и приподняла кончиками пальцев тонкую ткань, покрутила перед собой.

Перевела взгляд на нижнее белье… точнее, только на трусики, так как бюстгальтер отсутствовал.

Подцепила то, что ими называлось, и стало жарко от прилившей к щекам крови. Тонкие ниточки, переплетенные между собой и украшенные мелкими камушками на бедрах, а спереди

прозрачный треугольник. Представила, что он их выбирал для меня и трогал своими паучьими

пальцами, представляя на моем теле, и всю передёрнуло. Но когда надела, невольно

залюбовалась, осматривая себя и словно видя со стороны… У меня никогда не было таких вещей.

Я никогда не ощущала себя красивой и даже привлекательной… но понимание о красоте имелось, и именно благодаря ему я – дизайнер. И эти трусики смотрелись на мне красиво. Черное

контрастировало с белой кожей, и камушки поблескивали, украшая тесемки.

Когда я натягивала на себя само платье, казалось, я облачаюсь в паутину, проникаю в нее изнутри, чтоб она затянула меня словно в кокон, сплетенный из черного трикотажа и люрекса. Приоткрыла

глаза, глядя в зеркало, и медленно выдохнула. Слишком обтягивает, слишком тонкое… но сидит

идеально. Глубокое декольте открывает приподнятую чашечками грудь, а ткань облепила тело, повторяя каждый изгиб.

За эти дни я словно растаяла, и ключицы выпирают, подчеркивая эту худобу. Плевать. Пусть

смотрит. Я буду счастлива, если ему не понравится. Разрезы впереди слишком высокие и видны

краешки чулок, а спина обнажена чуть ниже поясницы. Я ведь сильная, я буду играть с ним до

конца. Буду ради Вари. У меня нет другого выхода. Пока нет.

Поправила волосы, заправляя непослушные пряди за уши. Если бы я была кем-то другим, какой

бы я увидела себя со стороны? Вульгарной шлюхой. Вот какой. И к щенкам прилила кровь. Ничего, я справлюсь. Вечеринка – это не пустырь, не лес и не дорога. Там много людей. Боже! Я ведь все

сильнее и сильнее запутываюсь. И как потом выбираться из этого? Зачем я пришла к нему? Зачем

вообще затеяла все это? Надо было идти в банк и просить кредит, надо было обзвонить всех

знакомых… что-то придумать и…. «У тебя не было на это времени» сказал внутренний голос.

Нанесла на лицо вечерний макияж так, как будто это была не я сама, а какая-то кукла или

манекен, которые я украшала когда-то. Красная помада сделала мой рот сильно ярким и

вызывающим. Губы казались полнее и больше. Никогда в жизни не красилась столь вульгарно.

Сунула ноги в туфли и чуть не упала от непривычки. Слишком высокие… как бы не опозориться и

не упасть. Посмотрела на часы и, решительно выдохнув, взяла сумочку.

На улице меня ужен ждал Скала, он вежливо распахнул передо мной дверцу машины, впуская

внутрь в запах кондиционера и кожаных кресел, вперемешку с легким ароматом сандала.

Казалось, мои нервы натянуты до самого предела. Я сжала ручку сумочки и прикусила губы.

Дверцу опять приоткрыли, и передо мной возник швейцар, или как это правильно назвать?

Мужчина в форме, белой фуражке и перчатках. Он сделал пригласительный жест и предложил

опереться на его руку, чтобы выйти.

– Я проведу вас.

Вложила руку в ладонь и вздрогнула. Наверное, прямо сейчас надо бежать отсюда. Уносить ноги.

Просто мчаться прочь и ловить такси. Но перед глазами возникло лицо Вари, и в ушах зазвенел

писк приборов.

Я последовала за ним внутрь черного здания, скорее похожего на загородный дом, окруженный

высоким забором.

– Наденьте маску.

Шепнул мне швейцар и улыбнулся. Ободряюще, я бы сказала. Только в глазах едва заметный

блеск презрения.

– Это обязательно?

– Вас без нее не впустят.

Все так же любезно и все с такой же улыбочкой. Я приложила к лицу маску и завязала на затылке

тесемки.

– Протяните вашу руку.

– Зачем?

– Так надо.

Протянула и с удивлением смотрела, как мне завязали чуть выше локтя красную ленточку.

Зашла внутрь и ошалела… Здесь ощущался запах роскоши и денег. Запах миллионов, вложенных в

каждую бархатную портьеру, в каждый зеркально блестящий стол, в каждое кожаное кресло и

крутящиеся под потолком прожекторы, меняющие цвет. Все гости в масках, с бокалами в руках. И

я ощущаю, как этот запах исходит и от них. Как будто я пребываю среди богемы, среди элиты, вход к которой запрещен простым смертным.

Их одежда, платья, корсеты, маски, украшения, сверкающие драгоценными камнями – все это

ослепляет своей невыносимой роскошью.

И я вдруг понимаю, как ничтожны мои несчастные триста тысяч, которые я у него попросила… у

таких людей столько стоит зажигалка или портсигар, или пуговица на рубашке у Волина.

Вначале меня ничего не настораживало. Все казалось великолепным и роскошным, даже начало

нравиться ощущать себя частью этого. Я даже взяла с подноса бокал с шампанским и сделала пару

глотков. Внимание привлекла девушка в точно таком же платье, как у меня, и в такой же маске.

Она стояла у барной стойки. Чуть позже я заметила еще одну, беседующую с мужчиной, и еще

одну, танцующую возле сцены. Стало не по себе, я растерянно смотрела на них и не понимала, что

происходит. У двоих я видела ленты на руках, разных цветов, а у остальных нет. Это что-то значит, или у меня паранойя?

Вдруг одну из них взял под локоть мужчина. Она не сопротивлялась, позволяя увлечь себя куда-то

за бархатные портьеры, которые напоминали собой лабиринт, смещающийся и двигающийся по

краям залы. Обернулась на другую девушку — ее уже прижимал к себе гость в фиолетовой маске, сдавливал, как хищник, схвативший добычу. Он облизывал ее шею, лаская грудь, выпростав ее из

низкого декольте, и она этому не сопротивлялась. Чувствуя, как пересыхает в горле, увидела еще

одну девушку, прижатую спиной к мужчине, удерживающему ее за горло, а его спутница с

бокалом кроваво-красного вина в изящной руке выливала его тонкой струйкой на грудь жертвы и

слизывала кончиком языка жидкость с ее напряженных сосков.

Я в панике попятилась с бокалом к барной стойке, ощущая, как постепенно возрастает чувство

тревоги и ощущение, что девушки в одинаковых платьях — это игрушки проклятой элиты, начинает обжигать своей очевидностью.

И я игрушка. Меня банально пометили этой ленточкой. Пометили, чтоб все остальные не тронули

ЕГО добычу.

Нервно, оглядываясь по сторонам, я искала «свое» Чудовище, рассматривала мужчин в толпе и

понимала, что его среди них нет. Слишком просто, да и они слишком мелкие пешки. Но Волин мог

появиться откуда угодно. Я более чем уверена, что он следит за мной. Притаился где-то за

портьерами и охотится на меня, выжидая, чтобы напасть. Он явно наслаждается моим отчаянием

и пониманием, куда я попала. В ловушку. Пришла сама и позволила себя пометить. Для него. В

этот раз он поймает меня и сдавит в своей паутине так, что я не смогу вырваться. Стало трудно

дышать. Кажется, весь кислород испарился из легких. Я слышу собственное дыхание, как будто

только что от кого-то убегала. Музыка давит на сознание, обволакивая его тягучей и пугающей

эротичностью, алкоголь течет по венам, и я готова себя проклясть за то, что отпила из бокала… там

не шампанское. Там что-то совсем другое. Именно поэтому я ощущаю легкую невесомость во

всем теле. Если хищник нападет на меня, я ведь ничего не смогу сделать… я не смогу постоять за

себя, а если и начну кричать, мои крики потеряются во всеобщем веселье и в музыке.

И словно почувствовав… резко обернулась. Он стоял между двумя разъехавшимися портьерами и

смотрел прямо на меня. Без маски. Без пиджака и галстука, к которым я так привыкла. В темно-

алой рубашке с высоко закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Светлые

волосы зачесаны назад, гладко выбрит, кожа отливает бронзой, и глаза кажутся еще ярче из-за

красного цвета рубашки. У него броские черты лица, крупные и, скорее, неправильные, с

проступающей жесткостью, даже жестокостью. Но от него исходит такая бешеная энергия, что

кажется, я ощущаю эти электрические волны каждой порой кожи. И я скольжу взглядом вниз к его

сильной шее и к виднеющейся в вороте рубашки смуглой груди. По всему телу рассыпаются

горячие мурашки, как будто я в лихорадке, и меня обдало легким ветерком, заставляя все тело

задрожать. И мне незнакома эта дрожь. Она пугает и заставляет начать задыхаться. Это что-то

ужасно неправильное со мной… ужасно дикое.

Взгляд Волина гипнотизировал, как всегда захлёстывая меня в паутину и пронизывая насквозь.

Мне кажется, он читает все мои мысли, знает, о чем я думаю, и видит каждую мурашку на моей

коже. И за это я его тоже ненавижу. Ощущение, что я поскользнулась на краю пропасти, и мои

ноги перебирают и мнут грязь, и я беспомощно размахиваю руками, чтобы не упасть… но где-то в

глубине души я точно знаю, что упаду.

Волин смотрел мне в глаза, и светлые брови слегка сошлись на переносице… Он не торопится… а

меня захлестнуло паникой, и я, развернувшись на каблуках, бросилась к выходу, но вместо этого

меня отстранило выехавшей бархатной портьерой и увлекло куда-то вглубь темных коридоров-

лабиринтов.

Я искала выход среди всех этих портьер, которые выезжали неизвестно откуда. Металась между

ними, отбрасывая в сторону, путаясь и начиная паниковать, пока не наткнулась на лестницу и не

взлетела по ней наверх. А там сплошные коридоры, полумрак и неоново-красное освещение. От

быстрого бега заболело под ребрами, и дыхание застряло в горле. Сорвала маску и прислонилась

к стене, пытаясь отдышаться и собраться с мыслями, начать соображать, как отсюда выбраться, уже не слушая доводов рассудка о деньгах.

И в ту же секунду меня впечатали в стену горячие руки… распахнула глаза, и взгляд скрестился с

бирюзовой адской бездной, мгновенно поглотившей меня под волной обостренного психоза. От

него пахнет сигарами и коньяком, пахнет чем-то жёстким, мужским. Прихватил за затылок и

привлек к себе, ближе к своему лицу, а потом накрыл мой рот своими губами. Нет, не впился, не

вгрызся, а просто накрыл. Глотая мой судорожный выдох ужаса. Проглотил его и повел языком по

моим губам, скользнув в рот, оплетая мой собственный язык, лаская губы изнутри, небо, щеки. И я

дрожу от каждого движения его умелого языка, словно пойманная в сети, словно

загипнотизированная этим порабощающим поцелуем. Глубоким, жадным, выпивающим мое

срывающееся дыхание… Не поняла, почему чувствую под пальцами шелковистость, перебираю

ее, она трется о мою ладонь, и я впиваюсь в нее, тяну к себе, сминаю, чтобы эта вязкая патока

удовольствия, растекающаяся по всему телу, не исчезла, подставляя губы, прикрывая глаза

тяжелыми веками… пока все тело не пронизывает осознанием, что мои руки вцепились в его

волосы и я отвечаю на поцелуй. На поцелуй Чудовища!

И меня накрыло безрассудной волной страха. Первобытного ужаса, сковавшего все мое тело, вызвавшего болезненную панику. Изо всех сил укусила за губу, отталкивая от себя. Он зарычал от

ярости и боли, а я вырвалась и бросилась бежать. Куда угодно. Лишь бы подальше от него.

Подальше от этих ненормальных эмоций, которые не просто пугают, а выворачивают наизнанку.

Страх и паника овладели мной настолько, что вся моя решимость и хладнокровие разбились о его

ледяные зубья. Я не переживу еще одного насилия. Я сойду с ума. Я рассыплюсь в тлен, и от меня

ничего не останется. Бросилась снова по коридору, снимая на ходу туфли, чтобы не сломать ноги, но перецепилась через ковер и растянулась на нем, проехавшись щекой по жесткому ворсу, от

собственной беспомощности хотелось разрыдаться. Поднялась на ноги, потеряв в темноте одну

туфлю. Наощупь попыталась найти, но где-то внизу послышались мужские голоса, шаги, и я

ринулась прочь, пока не уткнулась в тупик и не застонала от отчаяния, и тут же с облегчением

выдохнула, нащупав дверную ручку, и, повернув ее, вошла в комнату, закрыла дверь, с

облегчением повернула замок.

Обернулась и замерла, осматривая помещение. Легкое красноватое освещение, мягкие диваны, бильярдный стол и эта чертовая обволакивающая музыка, вызывающая под кожей легкие

пузырьки, как от шампанского на языке, только прямо в венах. Если затаиться, то, может, меня

здесь не найдут. И словно в ответ моим мыслям дверная ручка повернулась, раздался

характерный звук проворачиваемого в замочной скважине ключа.

Тяжело дыша, отступила назад и затаила дыхание, когда увидела на пороге Волина. Он прикрыл

за собой дверь и шагнул ко мне, отрицательно качая головой, когда я попятилась назад, а потом

поманил пальцем к себе. Но я бы скорее умерла на месте, чем подошла к нему. Меня

парализовало от ощущения надвигающейся необратимости. Иван сам подошел ко мне, и я

невольно вздрогнула, увидев на его губе кровь. Ладонь легла мне на скулы и слегка сдавила их.

– Я мог бы наказать тебя за сопротивление… Но мне слишком вкусно сейчас. Так вкусно, что я

готов на все закрыть глаза. Ты, – ткнул пальцем мне в грудь, – прокусила мне губу. Прибери за

собой кровь.

И повернулся ко мне так, что я теперь отчетливо видела припухлость на нижней губе, ранку от

зубов и размазанную вниз к подбородку кровь. Судорожно сглотнула и промямлила, едва слыша

собственный голос.

– У меня нет платка.

– Языком.

От одной мысли, что он заставляет меня слизать его кровь, к горлу подступила тошнота.

– Нет…

– Что? Я не расслышал.

«Пятьдесят тысяч»

Его же голос взорвался в голове. Я потянулась вверх и, сильно зажмурившись, коснулась губами

его подбородка, потом тронула языком и содрогнулась, ощутив солоноватый привкус. Горячее

дыхание Волина опалило кожу, и он тут же завладел моим ртом, ныряя в него мягким языком, заставляя задохнуться от неожиданности. Он не торопился, углубляя поцелуй, настойчивей, сильнее… и я боюсь…боюсь, потому что мне нравится то, что он делает с моим ртом. Не знаю, что

со мной происходит, не знаю, что подсыпали мне в бокал, но те пузырьки под кожей взрываются

мелкими вспышками… а между ног стало вдруг очень горячо и напряженно. От одного

воспоминания, как там скользил пистолет, стало душно и захотелось заорать, но мой рот занят, мое дыхание поглощается так алчно, а легкие наполняются терпким дыханием Волина, что я не в

силах бежать и не в силах сопротивляться.

Продолжая целовать и удерживая за талию второй рукой, сделал со мной несколько шагов к

столу, пока я не наткнулась на него спиной, чуть приподнял меня и усадил на самый край.

– Не надо…, – жалобно всхлипнула, но меня проигнорировали и, удерживая за шею, отклонили

назад, и я ощутила, как мужская ладонь скользит по моей ноге вверх, под разрез платья к тем

самым тоненьким трусикам. Пальцы отодвинули ткань и прошлись по моей плоти, заставляя мое

лицо исказиться, как от боли, и с мольбой посмотреть в бирюзовую тьму. От ожидания боли все

тело натянулось, как струна… но ее не последовало. Пальцы раздвинули складки, поглаживая, продвигаясь вглубь, пока не погрузились в мое тело, вызывая такой трепет, что кажется, у меня

все тело сводит от него судорогой. Медленно протолкнул их внутрь, слегка двигая, заставляя меня

всхлипывать, не разрывая зрительный контакт, не прекращая молить одним взглядом, чтоб

отпустил, прекратил. И в то же время ощущая, как напряжение становится невыносимым, как там, где его пальцы двигаются, натирают, бьются, толкаются, словно что-то стягивается, пульсирует, дрожит в ожидании. А они проникают все быстрее, выскальзывая наружу и медленно

проталкиваясь обратно, перебирая меня, как клавиши на фортепиано, только внутри, какую-то

адски невыносимую мелодию, от которой меня трясет, как в лихорадке, сохнут губы широко

открытого рта, с которого срываются хриплые выдохи.

И вдруг выскользнул наружу, и сдавил самое средоточие напряжения, там, где набухло и

превратилось в каменную точку сумасшествия, сдавил клитор и сорвал в безумие. Меня мощно

разорвало на осколки. Так мощно, что мне показалось, я сейчас упаду, и я падала, назад, на стол, изогнувшись, с громким криком, а пальцы не останавливались, они вошли в меня снова уже

сильными толчками, резкими… влажный рот впился в мой задыхающийся, не давая стонать, сжирая эти стоны. Казалось, пальцы продлевают агонию, извлекают из меня адскую музыку, до

самого последнего аккорда, пока тело не начинает покалывать расслаблением.

И я не могла ни о чем думать, ничего осознавать…. Я все еще смотрела в бирюзовый ад и

понимала, что только что дьявол насиловал мое тело настолько изощренно, что оно ответило ему

ненавистным оргазмом. Снова. И вместе с расслаблением вернулась ненависть. С новой силой.

Захлестывая с головой. Заставляя трястись от этой ненависти.

Волин поднес пальцы к лицу, покрутил ими на свету, показывая мне скользкую влагу, а потом

прошелся по ним языком.

– Отыгралась. – сказал хрипло и склонил голову к плечу – Ты так невероятно кончаешь, что я готов

за это приплачивать. Не находишь это несправедливым? Ты испытываешь удовольствие, и я тебе

за это плачу?

– Вы вынуждаете меня его испытывать. А это насилие.

Ухмыльнулся, продолжая лизать свои пальцы, между ними, как будто смакуя мое унижение.

Подлая сволочь.

– Мне нужно еще пятьсот тысяч.

Он расхохотался так, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Аппетит растет во время еды?

Прошелся по комнате и достал из кармана сотовый:

– Принеси мне бумаги из моего кабинета. Да. Договор. Все верно.

Кабинета? Резко вскинула голову – так вот почему он без маски. Зачем она самому черту в своей

преисподней, где он хозяин и правит балом?

ГЛАВА 16

– Я не стану это подписывать!

Отшвырнула от себя бумагу, и она проехалась по столу в сторону Волина, который расположился в

кресле и потягивал мелкими глотками черный кофе из маленькой чашечки. А я не могла смотреть

на его руки. Едва только взгляд натыкался на длинные нервные пальцы, как у меня в ушах

раздавались собственные стоны, а между ног саднило воспоминанием о том, как эти пальцы

входили в мое тело… и меня корчило от наслаждения, которое они умели выдирать насильно.

Ненавистные пальцы. С проклятыми аккуратными, чистыми пластинами ногтей и чуть

выпирающими косточками на фалангах. Пальцы музыканта. И он играл внутри моей плоти

зверскую и беспощадную мелодию моего унижения.

– Сделаем вид, что я не услышал, – отпил еще глоток и покачал ногой в отполированной до

зеркального блеска туфле, – прочти еще раз.

Пододвинул мне листок и щелчком золотую ручку «паркер» с именной гравировкой на корпусе.

Мы сидели в той же комнате за маленьким стеклянным столиком.

– Мне не надо читать ЭТО еще раз. Потому что ЭТО невозможно применить к человеку, у которого

есть права. Людей невозможно купить! Эта сделка… как… не знаю, как сделка о купле машины или

квартиры!

– Почему это людей невозможно купить? Ведь я покупаю тебя и более чем уверен, что ты мне

продашься буквально через... – он посмотрел на часы на своем запястье, вскинув руку к лицу, –

минут через пять максимум. Потому что через шесть минут я планирую послать своих людей за

твоими вещами, так как согласно договору, ты будешь жить в этом доме.

– Я еще ничего не подписала!

– Время идет, – ухмыльнулся и поставил чашечку на стол, провел пальцами по столу, смахивая

несуществующую пылинку, а я зацепилась взглядом за эти пальцы и… от неожиданности чуть не

вскрикнула, потому что буквально ощутила, как они мягко входят в меня, раздвигая складки

плоти… картинка вызвала томление во всем теле, и я стиснула колени, чтобы прогнать

наваждение.

– Что не так с моими руками? – вдруг спросил он, и я ощутила, как вся краска прилила к щекам, ошпарила кипятком. – Ты постоянно на них смотришь.

А мне казалось, что я вообще на них не смотрю.

– У вас уродливые пальцы, – выпалила я, и улыбка исчезла с его лица, как будто ее стерли, и губы

сжались в тонкую линию. Я обрадовалась, что мне удалось его задеть.

– Согласен. – совершенно спокойно ответил он. – Уродливые. Они были несколько раз сломаны, и

это точно не способствовало их красоте.

Нет, это не было сказано так, чтоб вызвать жалость. О, если бы. Он констатировал это совершенно

спокойно с ледяным равнодушием. Как будто этому человеку плевать на боль или на страдания.

Как будто сломанные пальцы — это легкая царапина.

– Во мне много чего уродливого, да, Ксения? Но есть и прекрасное… – он подался вперед и вдруг

выложил на стол бумажник. – Например, мои деньги. Вместе с ними я становлюсь невероятно

привлекательным и сексуальным. Настолько сексуальным, что ты лично ради их красоты будешь

делать все, что я пожелаю. Моя личная вещь – Ксения. Ксю. Ксюшаааа. Мммм… Ксения нравится

пока больше всего.

Я вскочила с кресла и, задохнувшись, сгребла документ со стола, чтобы скомкать его и швырнуть

ему в лицо, но Волин ловко увернулся, и смятый комок покатился по ковру.

– Как быстро мои пятьдесят тысяч постоянно возвращаются ко мне. Я вот думаю, тебя надо

выводить почаще из себя, и я не только верну свои деньги, но еще и заработаю. А пока что

отменю проведенный платеж. Как думаешь, насколько быстро отреагируют на отсутствие денег в

больнице?

Достал сотовый и быстро набрал чей-то номер.

– Владислав Олегович, отмените финансовую операцию суммой в триста тысяч, проведенную

мною. Да, не страшно, пусть будут проценты… и…

– Не надо! – я схватила его за руку. – Пожалуйста, не надо. Я… я сожалею. Я не то хотела сказать, я… у вас нормальные пальцы и… я просто от злости.

Смеется. Ровные зубы сверкают белизной, возле глаз морщинки, и прядь светлых волос упала ему

на лоб.

– Секундочку, Владислав…

Нажал что-то на сотовом — скорее всего, убрал слышимость.

– Оближи их.

Я не сразу поняла, что он имеет ввиду.

Протянул руку ко мне и коснулся пальцами моего рта. Надавил на подбородок.

– Оближи их, я сказал.

Покорно открыла рот и взяла губами его палец, коснулась языком подушечки и увидела, как глаза

Волина вспыхнули, а ноздри затрепетали. Он мне напомнил в эту секунду вампира Листата из

фильма «Интервью с вампиром», как будто наслаждается предвкушением перед тем, как

обнажить клыки и вонзиться в меня ими, чтобы сожрать. Противно от ощущения его солоноватой

кожи не стало… хоть и сжалась внутренне от того, что заставил и получает удовольствие, унижая

меня.

– Соси, – хриплым шепотом, чуть прикрывая глаза и все еще удерживая сотовый у уха, – соси их.

Погружает глубже, и я невольно втягиваю его пальцы, обхватывая ртом, а он приоткрывает рот, и

его глаза чуть закатываются. Он делает ими характерные толчки… и у меня тянет низ живота и

стало больно в груди, покалывает кожу и как будто распирает самые кончики. Они очень твердые.

Болезненно и неприятно. И там внизу все сжимается и разжимается, когда пальцы Волина делают

поступательные движения у меня во рту, скользя по языку от кончика до самого горла, но не

сильно глубоко… не вызывая рефлекса вытолкать их. Он шумно дышит и стискивает сотовый до

треска.

– Соси сильнее, – так же хрипло. Закрыв глаза, и я сильно обхватываю губами фаланги, всасывая

их, до терпкой боли во рту. Преодолевая вакуум, Иван продолжает двигать ими, пока вдруг резко

не распахнул глаза – темные и дикие настолько, что я вздрогнула всем телом.

Медленно вытащил пальцы и провел мокрую дорожку у меня по подбородку, ниже к ключицам, и

снова усмехнулся, ударив указательным по напряженному соску. Вызвав прилив крови к груди и

лёгкую дрожь.

– А ведь эта игра нравится нам обоим.

Вернулся к разговору по смартфону, продолжая поглаживать мой сосок. Сдавил и, глядя мне в

глаза, сказал:

– Отмены не будет. Я передумал.

Закусив губу, стерпела боль и в тоже время что-то неизведанное, пронизавшее все тело насквозь.

Волин отпустил мой сосок и убрал сотовый обратно в карман. Вернулся к столу, сел в кресло и

открыл бордовую папку, положил передо мной новые листы с договором.

– Подписывай, Ксения.

Пока я раскладывала бумаги перед собой, он приблизил к лицу свои пальцы и словно

принюхался. Как животное. Больной на всю голову ублюдок. Я поднесла ручку к бумаге, стараясь

не думать о пунктах, которые прочла, стараясь вообще ни о чем не думать. Это все ради Вари.

Потом я ему отомщу… я докажу, что он подонок и мразь. Потом. Обязательно докажу.

Поставила подпись на первом листе, и Волин с довольной улыбкой триумфально сказал:

– И сосать придется не только пальцы, Ксения.

Вскинула голову и сдавила ручку.

– Тебе понравится, я обещаю.

Будь ты трижды проклят, гад. Мне понравится, когда я посажу тебя за решетку. Когда люди

узнают, что ты за грязное чудовище.

– Жалеешь, что не спустила тогда курок, да?

Я поставила последнюю подпись и процедила сквозь зубы:

– Да! Жалею!

И он демонстративно захлопал в ладоши.

– Браво! Обожаю честность! Ты мне все больше нравишься, малышка. Мне наконец-то перестало

быть скучно.

– Так почему вы не купили себе клоуна, если место было вакантно?

Швырнула ручку и с ненавистью подвинула ему бумаги. Волин приподнялся и, подхватив меня

под руку, куда-то легко потянул. Покорно пошла следом… Выбора больше нет. Только что я отняла

его у себя совершенно.

Иван подвел меня к зеркалу. Так, чтоб видела и его, и себя. Я дернулась, когда увидела свое

отражение с размазанной красной помадой. Волин расхохотался, а я сдавила пальцы в кулаки…

потому что знала, с чего он смеется – с меня. Помада размазалась таким образом, что напоминала

улыбку клоуна.

– Когда мы доиграем и ты мне надоешь, обещаю, я дам тебе еще одну возможность разнести мне

мозги. – серьезно сказало чудовище, внезапно перестав смеяться, и он вытер помаду с моего

подбородка и щек большим пальцем. – А пока что ты будешь меня развлекать. Как я захочу и

когда захочу.

Я выпросила для себя несколько дней. Именно выпросила. Совершенно не ожидая, что он

согласится мне их дать. В проклятом договоре говорилось об этом. Говорилось о моих отказах, о

штрафах, прописанных за каждое слово «нет». Ничего более ужасного, чем этот документ, я в

своей жизни не видела. Сумасшедшее чудовище расписало мою жизнь по пунктам, включая

прейскурант цен и перечисление наказаний за каждый проступок. Несколько листов, заключающих в себе долговую яму и принадлежность этому ублюдку до тех пор, пока я ему не

надоем.

– Ваш договор не имеет никакой юридической силы!

– Этот договор составлен не для суда… Хотя в этом случае я и судья, и обвинитель, и палач в

одном флаконе. Он составлен для тебя. Чтобы ты знала, за что я буду давать и за что жестоко

отнимать… Но, если ты останешься мне должна, я найду метод взыскать, возможно, это будет

метод очень болезненный для тебя. До момента подписания я был очень добр к тебе… Игра

только начиналась, и ты учила ее правила.

– Жизнь моей дочери не игра для меня.

– Это твоя дочь. Наверное, естественно любить собственного ребенка. А для меня она не имеет

никакого значения. Почему меня должна волновать ее жизнь? Меня волнуешь ты и наша игра.

Если ты проиграешь – это твои проблемы.

– Вы бездушное чудовище!

– Ооо, я слыхал комплименты поинтереснее, чем этот. Меня не волнуют чужие дети. Так

сложилось, что я совершенно к ним равнодушен. Впрочем, как и к животным.

– А свои?! Если бы это были ваши дети?! Вы когда-нибудь себе это представляли?

– Нет, не представлял. Я не планирую иметь детей.

Откинулся на спинку кресла и сделал еще один глоток своего кофе. А потом спокойно и

равнодушно добавил:

– Никогда.

Человек, который не любит детей и животных, внушает подозрения… Если во мне и жила капля

сомнения, что он опасный психопат и садист, то теперь она испарилась.

– Мне нужно время. Несколько дней. Я перееду к вам, сделаю все, что написано в этой бумажке, но дайте мне еще несколько дней. Пожалуйста, я прошу.

– Зачем?

– Подруга сдаст эту квартиру, и я пока поживу в ней.

– Ложь. Подруга здесь ни при чем. Просто иллюзия свободы… я дам тебе насладиться ею, как ты

просишь. Но она ничего не даст тебе. В пунктах изменений не случится.

Мне было плевать. Любая отсрочка, любое выигранное время. Что угодно, лишь бы я

использовала свой шанс получить помощь не от него. Мне почему-то казалось, что, если я найду

отца Вари, он непременно мне поможет. И я навсегда избавлюсь от этого морального урода.

Забуду, как страшный сон, и разорву проклятый контракт прямо у него на глазах. Кажется, у меня

впервые в жизни появилась настоящая мечта. Нет, их появилось множество, и все они касались

подонка Ивана Волина.

Обратно меня вез все тот же водитель, и мне казалось, я уже привыкла к его квадратной роже, мелькающей передо мной намного чаще, чем мое собственное отражение. Больше всего на свете

мне хотелось стянуть с себя эти тряпки и смыть следы пальцев Волина с тела. В голове вспыхнуло

мерзкое воспоминание о том, как тогда… как я часами стояла в ванной, глядя в кафель, и не могла

открутить кран. Меня заклинило. Мне было страшно ощутить даже прикосновение капель воды.

Еще долго я боялась любых касаний. Вот так голая, когда ничего не нарушает мои границы, я

ощущала себя целостно.

И сейчас, сидя на переднем сиденье джипа, я смотрела в лобовое стекло и думала о том, что этот

подонок, которого я ненавижу всеми фибрами своей души, который вогнал меня в черное болото

на всю оставшуюся жизнь… он прикасался ко мне, и я не впала в дикую истерику, я не билась в

конвульсиях ужаса. А должна была. Я даже думать не могла о мужских руках, о губах, об их

членах, которые раздерут все внутри и не оставят живого места. Достанут до самой души и

осквернят ее точно так же, как и тело.

Скала остановился на светофоре, и я увидела, как перед машиной пробежала женщина в

дождевике, удерживая что-то на вытянутой руке, швырнула «это» в кусты и побежала обратно.

Когда машина тронулась и поехала, я увидела светло-рыжую мордашку и приоткрытый в

жалобном писке розовый рот. Котенок, перебирая лапками, спускался к дороге, прямо под

машины.

– Остановитесь! – закричала я.

– Что?

– ТОРМОЗИ, СКАЗАЛА!

Скала резко затормозил, и я выскочила из машины под дождь, угодила ногами в лужу и бросилась

к кустам. Дрожащее, шатающееся существо выкатилось на дорогу, и я подхватила его перед

самым капотом проскочившего мимо грузовика, который посигналил так, что у меня уши

заложило, и тут же ощутила, как Скала схватил меня и оттащил от дороги.

– С ума сошли?! Вы что творите?

Дождь усилился и стекал за шиворот платья, а я прижимала к себе трясущийся комочек, не

понимая, как успела его схватить, и мы вдвоем не угодили под колеса.

– Волин из меня фарш сделает! А вы простудитесь и заболеете. Господи! Вас же задавить могли!

Я его не слушала, потом посмотрела на гориллу, оживленного и размахивающего руками, и

перебила поток его сокрушений.

– Хватит кудахтать. Дай мне твою куртку.

Скала без возражений стянул огромной лапищей кожанку и надел мне на плечи, а я в нее

завернулась и спрятала на груди мокрого котенка.

– Что стал? Поехали.

– Вы что ЕГО в мою куртку спрятали?

Я забралась на сиденье и откинулась на спинку, чувствуя, как согреваюсь.

– Он же блохастый. Эти блохи на меня полезут!

– Сам ты блохастый! Никуда они не полезут. Попросишь у Волина, он тебе новую купит.

– Вам все равно его выкинуть придется. Волин терпеть не может животных. Он запрещает

заводить даже рыбок. Я хотел хомяка — он не разрешил.

Я думала, он издевается, но Скала смотрел на дорогу и надул нижнюю мясистую губу.

– Хомяка?

– Ну да. Я их люблю. У меня с детства хомяки жили. А Волин сказал, что увидит в доме хотя бы

домашнего таракана, засунет его мне в задницу или заставит сожрать.

– Таракана или хомяка?

Скала бросил на меня несчастный взгляд, его второй подбородок дрогнул, и огромная ладонь

утёрла капли дождя со лба.

– Не знаю, и того, и другого.

Когда мы приехали, и я протянула куртку Скале, он отрицательно покачал головой, потом

посмотрел на котенка, и его совершенно невыразительное лицо расплылось от умиления. И

именно в этот момент он перестал меня так раздражать.

– Потом отдадите. – махнул рукой и пошел за мной в подъезд, провел до дверей и, наверняка, подождал, пока я запру ее изнутри.

Когда я вымыла котенка, он оказался девочкой, светло-рыжего цвета с голубыми глазами. Я

высушила ее феном, завернула в полотенце, напоила на свой страх и риск молоком, но ничего

другого в доме не оказалось. И пока малышка сопела у меня на коленях, залезла в ноутбук

посмотреть, чем кормить таких малюток, а заодно написать объявление, может, кто-то заберет ее

к себе, и на глаза попался баннер сайта знакомств. Того самого, о котором говорил Николай.

Машинально поглаживая котенка пальцем между ушками, я кликнула по баннеру. Прошла

регистрацию, назвала себя Луной. Не знаю почему. Точнее, знаю… вспомнила, как Волин назвал

мои волосы лунными. Мне показалось, что это красиво. Он умел говорить красиво, этот мерзавец.

Он все делал красиво, даже свои уродские поступки виртуозно и красиво исполнял на все сто

баллов.

Когда дошло до фото, я нашла в интернете мультяшную Рапунцель, Варя ее обожает, и установила

на аватарку. Может, надо было фото другое? Какую-то соблазнительную блондинку-фотомодель?

Нееееет. Нет не надо. Отбоя от идиотов не будет. И в тот же момент запиликали входящие

сообщения.

– Легки на помине. То есть кидаемся даже на Рапунцель? Извращенцы!

Может, и имя сменить? Стерла Луну и вбила Рапунцель. Так, может, меньше лезть будут.

Вбила в поиск «Но Нейм» и тихо выругалась, увидев сотни аккаунтов. Я заходила в каждый из них

в поисках сов, но так и не могла их найти. Он ведь мог сменить имя. Мог вообще уйти с сайта.

Прошло столько лет. Конечно, я его не найду. Даже надеяться не стоило. Сходила на кухню вместе

с котенком, поставила чайник, сделала себе чашку кофе с молоком и вернулась к ноутбуку.

Пролистала еще несколько страниц пользователей. Запиликал мой сотовый. Пришла какая-то

дурацкая смска с рекламой. Котенок высвободилась из полотенца и попыталась забраться на стол.

Я машинально усадила ее рядом с клавиатурой. Перебирая лапками с белыми тапочками, котенок

залезла на клавиатуру, быстро по ней пробежалась и сунула мордочку в чашку с кофе. Не знаю, каким образом, но она чуть не свалилась на пол вместе с чашкой и пролила весь кофе мне на

шорты. Пока я вытирала полотенцем колени, стол и ноутбук взгляд зацепился за аватарку с

совой… я замедлила движения и прижала к себе котенка.

«У него все завалено совами». Так, кажется, сказал мне айтишник-неудачник? Я опустила котенка

на пол и прокрутила страницу вниз. Все статьи реально о совах. Как будто это единственное, что

его вообще интересует в жизни. Я несколько секунд подумала и нажала на кнопку «добавить в

друзья», а потом на личные сообщения.

– Привет. Почему-то, глядя на твою страницу, вспомнила фразу из фильма «совы не те, кем

кажутся».

И нажала «отправить». Я впервые написала кому-то в соцсети. Ощущение такое, будто прыгнула с

парашютом. Но в то же время остается какое-то ощущение свободы. Словно прячешься под

маской и можешь быть кем угодно.

В дверь постучали, и я вздрогнула, подхватила котенка с пола и тихо подошла к ней. Посмотрела в

глазок – Скала стоит. Переминается с ноги на ногу. Открыла и выглянула из-за цепочки.

– Мы вроде попрощались? Или ты за курткой?

– Я это… я слышал, им нельзя простое молоко. У моей мамы всегда коты были… она умерла, и

котов пришлось раздать, – поморщился так, будто зуб заболел, – но она вот таких мелких смесью

кормила для котят. Вот этой.

Протянул мне белую коробочку.

– Спасибо! – я улыбнулась, и он в ответ.

– Ну вот. Покормите его.

И ушел, а я так и стояла с банкой в руке. Да уж, совы, и правда, не те, кем кажутся. Я испытывала

искреннюю неприязнь к здоровяку, считала его тупым куском мяса, способным за деньги убить

даже ребенка… а он… он котенку в дождь ездил корм покупать. Я развела малышке смесь, поставила блюдце на пол и вернулась к ноутбуку, и тут же все тело словно током прострелило. В

уголке мигало сообщение от Но Нейма.

Нажала на конвертик и, затаив дыхание, прочла:

– Любишь фильмы про маньяков? А может, привлекает вселенское зло? Рапунцель не та, кем

кажется?

ГЛАВА 17

Вряд ли есть кто-то, кто любит музыку так же, как и я. Звучание и мощь аккордов, плавная

переливчатость тональностей, рокот басов, беснование пальцев на клавишах фортепиано. Звучит

романтично, красиво и завораживающе.

Для кого-то. Но не для меня. Я люблю музыку иначе. Я люблю ее по-темному мрачно с кровавым

оттенком ненависти. С побаливанием в фалангах пальцев с фантомным хрустом суставов. Как

будто их раздавило…

Услышав музыку, я всегда представляю, что я играю ее, и ощущаю нервное подергивание в

кончиках пальцев. Потому что могу сыграть абсолютно все. У меня музыкальный слух. Подобрать

любую мелодию. Музыка сопровождает меня двадцать четыре часа в сутки. Я слышу ее звучание

в голове. Когда общаюсь с человеком, у меня играет в голове ЕГО мелодия. Я знаю, как ее сыграть.

Я ненавижу и боготворю музыку. Раболепно, унизительно, навязчиво. Когда я перевозбужден, зол, расстроен, то должен сесть за фортепиано, должен поднять крышку, закрыть глаза и опустить

руки на прохладную поверхность, оттолкнуться от нее и услышать звук. Исторгнуть его из недр

жадного и голодного до эмоций зверя, как стон или плач. Он может рыдать, а я нет. Громко, с

надрывом, захлебываясь стонами, содрогаясь от боли. Ему можно все. Этот зверь и есть сам Бог.

Но я уже давно ему не молюсь и не приношу жертв. Я его запер… внизу, в кромешной тьме.

– Играй.

Голос матери врезается в мозги и заставляет вздрогнуть, а пальцы продолжают касаться клавиш, черное-белое, черное-белое, черно-белое. Пока не сливается в черное. Если играть быстрее и без

ошибок, она останется довольна, и, возможно, я получу шоколадку, которые кушать в нашем

доме запрещено даже по праздникам. Но у нее есть с собой маленький квадратик, который она

положит мне на язык, если сыграю увертюру без единой помарки. Без заминки, с нужным

акцентом и артистизмом. Я буквально ощущаю вибрацию ее эмоций в воздухе… Ее музыку. Она

ассоциируется у меня с Реквиемом. Набирает аккорды по мере ее реакции на мою игру.

– Ты ошибся. Начни сначала! – спокойно, но очень холодно.

Пальцы замирают, и, открывая глаза, я вижу в зеркальной черной поверхности лицо мальчика. Его

светлые волосы заглажены назад, глаза смотрят на ноты, прямая спина, вздернутый подбородок.

Он поднимает обе кисти рук и снова опускает раздвинутые пальцы на клавиши. Звук нарастает

издалека, как рокот, усиливаясь, набирая обороты. У мальчика болят кисти рук, сводит

судорогами пальцы. Он играет уже больше часа. Одну и туже мелодию. Ее любимую. Листа

«Sueño de amor no 3– en la bemol». Он ненавидит их обеих. Эту мелодию и ЕЕ. Но ему нужно

притворяться, что он их любит. Ему нельзя жаловаться и нельзя плакать. Если заплачет, она

закапает ему в глаза соленую воду, и их будет жечь целую ночь. Она не позволит их промыть

водой. «Чтоб была причина реветь. Я сто раз говорила, что ты не мальчик. Ты – девчонка! Слабая, хлипкая девчонка».

– Плохо! Сначала!

– Плохо!

– Ужасно!

– Отвратительно!

– Бездарь!

Когда она повторила это в неизвестно какой по счету раз, то изо всех сил опустила крышку

фортепиано мне на пальцы. От удара у меня побелело перед глазами, я прокусил губу, но не

закричал. К вечеру два пальца распухли, и она повезла меня в больницу. Было велено сказать, что

я прибил их захлопнувшейся дверью. Наложили гипс. Играл я теперь левой рукой.

Я ломал пальцы несколько раз… точнее, на них падала крышка фортепиано с такой силой, что я

слышал треск собственных костей. Последний раз она упала на них, когда мне исполнилось

тринадцать и я «плохо» сыграл «Полет шмеля». Не так, как тридцатилетний пианист на концерте, который мы посетили в Оперном театре. В травмпункте сказали, что теперь как пианист я не

состоюсь, так как пальцы срастутся неправильно. Желательно дать им отдохнуть и прекратить

нагрузки.

Корчась от боли, с гипсом, без обезболивающих, я провел неделю в подвале, ел из миски овсянку

и лакал воду, стоя на четвереньках, так как не мог взять кружку в руки, мочился себе на штаны, так

как не мог держать свой собственный член.

А потом снова сел за фортепиано и сыграл проклятого Шмеля без единой ошибки. Она была

довольна. Она положила мне на язык шоколад. А я сыграл не ради нее и не для нее. Я хотел, чтобы у меня получилось, я хотел победить эту тварь-боль. Я хотел быть сильнее ее. Пианистом я

не стал. Не потому что не смог. Я бы смог что угодно. Я не хотел осуществить ее мечту. Я не хотел

ей что-то доказывать. Я хотел, чтоб она сдохла, и в то же время не мог ее убить сам. Я был

слишком мал и слишком изуродован морально, чтоб понимать, кто в этом уродстве виноват. Я все

равно любил ее. Мне было больше некого любить. Она самый главный человек в моей жизни, и, наверное, я слишком ужасен и заслуживаю то, что она со мной делает. Как и другие заслуживают

то, что я делаю с ними. Или сделаю.

Мне исполнилось двадцать пять, и я дал волю своей ненависти… я перестал любить эту суку, зовущуюся моей матерью, я понял, что это не любовь. Это нечто иное. Уродливое и страшное.

Такое же омерзительное, как я сам.

«Ты омерзителен. Ты чудовище. Никто и никогда не будет любить тебя, кроме меня. Запомни это!

Никто! Ни одной женщине ты не будешь нужен! Учись зарабатывать деньги, иначе этот мир

поставит тебя на колени!».

Она считала ЭТО любовью. И я возненавидел любовь. Потому что она приносит боль. Она и есть

самое жуткое и мерзкое. При слове «любовь» я видел бледное лицо, сжатые в тонкую полоску

губы и холодные глаза, в которых отражалось лицо маленького мальчика. Она считала ЭТО

заботой. И я предпочел ни о ком не заботиться.

А потом музыка пропала. Она исчезла из моей головы. Настала замогильная тишина. Я прекратил

играть. Словно что-то мешало мне это делать, словно пальцы стали железными, несгибающимися

палками, неспособными извлечь ни звука. Я пытался, но музыка исчезла, аккорды сбивались, я

фальшивил, попадал невпопад, там, где быстро – медленно, и наоборот. Злился, яростно

обрушивал крышку вниз и сам же корчился от фантомной боли, зажимал сведенными судорогой

пальцами голову и ждал, пока приступ пройдет. И слышал ее хохот «Ничтожество!». Потом я

приказал, чтобы фортепиано отнесли в подвал, ноты сжег сам. Устроил настоящее пепелище.

Бросал по листку в костер и чувствовал, как горит все внутри вместе с ними.

– Доиграааался, – шипел я и швырял в огонь очередное бессмертное творение. Больше я не

слышал и не слушал музыку. Она исчезла из моей жизни. Иногда я выл от тоски по ней, а иногда

бесновался от злобной радости, что она истлела, как и та сука, которая вшивала мне ее в вены без

наркоза.

В тот день, когда увидел впервые Ксению, она снова зазвучала…. Лунная соната. Мягким

аккордом издалека. Медленно, завораживающе вкрадчиво, заставляя меня задрожать всем

телом от предвкушения, разрывая многолетнюю гробовую тишину.

Я словно видел, как развеваются светлые волосы на фоне ночного неба, а сверху светит луна.

Видел снова под музыку. Серебристые блики сверкают в мягких прядях волос, и я не чувствую

боль… мои пальцы хотят касаться, они хотят играть. Они уверены, что смогут. Пока я смотрю на

нее, мои пальцы смогут играть.

Но она заговорила, и нестройный аккорд все испортил, разрушил, разнес иллюзию, как цунами, а

луна окрасилась в кроваво-красный. Только мозг запомнил, как впрыснулся наркотик в вены, как

при виде нее в голове взорвался феерический столп из брызг и аккорды обрушились на мой мозг, а пальцы свело от желания метаться по черно-белому.

Утром я нашел себя в подвале, полуголого, босого. Я снова играл. Лунную сонату. До самого утра.

Без единой помарки. До судорожной боли в кривых фалангах. Думал, это случайность.

Обессиленный уснул прямо там на холодном полу.

Случайность повторилась, когда она ворвалась в клуб и стояла напротив меня, обвиняя в

изнасиловании. У меня в голове гремела музыка, и все тело дрожало, как от полученной дозы

героина, введенной иссохшему от ломки наркоману. Я вернулся к игре. Безупречной игре.

Я хотел получить мой кусочек шоколада… Точнее, я собирался взять его сам. И я никогда и ни в

чем себе не отказывал. Она должна находиться рядом, иначе опять наступит тишина.

***

– Рапунцель, просто Рапунцель. А что ты знаешь о Вселенском зле?

Пишет и останавливается. И снова пишет.

– Давай установим правила.

– Правила?

– Да.

– Какие и зачем?

– Ты мне написала, верно?

– Верно. Ты забыл сделать ударение на «ТЫ»?

– Если я и так понят, зачем делать ударение? Ведь Рапунцель умная девочка. Или нет?

– Я могу быть необъективной.

– Значит, умная. Так вот насчет правил. Я всегда спрашиваю первый и, если мне нравится твой

ответ, я разрешу задать вопрос себе.

– Хм. А почему ты решил, что я приму эти правила?

– Хотя бы потому что это ТЫ мне написала, а значит, у тебя есть определенная

заинтересованность.

– Почему ты так решил? Я просто написала первому встречному.

– Рапунцель обманщица?

– С чего бы это?

– Так как в моем профиле нет голого торса, нет фоток со смазливой физиономией, я не звезда, то

напрашивается вывод, что ты лжешь. Тебе стало скучно, и ты написала первому встречному? Я

совсем не в ТОПе. Выдающихся тегов я не оставлял. Чем обязан?

– Может быть, я люблю сов?

– Может быть. Ты любишь сов?

– Они мне нравятся.

– Хочешь поговорить о совах?

– О вселенском зле было бы интереснее.

– А Рапунцель имеет представление о зле? Маленькая девочка с золотыми волосами, спрятавшаяся в высоченной башне без дверей, хоть раз в своей скучной жизни столкнулась с ним?

Или читала о нем в книжках с розовыми обложками?

Я отпрянула от монитора и ощутила, как внутри все сжалось, как я приняла вызов… А что мне

терять? Может быть, он даже не отец Вари. Может, он просто безликий аккаунт в интернете. Он

не знает меня, а я его… Впервые в жизни мне не было страшно говорить правду. Я действительно

чувствовала себя девочкой с длинными волосами, запертой в башне и смотрящей на мир через

маленькое окошко. Но даже его всегда можно захлопнуть.

– Столкнулась. Оно оставило на мне свои отметины. Может, поэтому Рапунцель спряталась так

высоко и закрылась в комнате без дверей.

– И что она ищет в интернете? На сайте знакомств? Рапунцель хочет замуж? Или секса? А может, вирта?

Смутилась, ощутила, как кровь прилила к щекам. И только один человек вгонял меня в краску и

заставлял замереть в ступоре. Но он сейчас далеко от меня, и я взяла от него отсрочку. И он

никогда не вызывал во мне интереса, ничего, кроме ненависти… а вот Но Нейм вызвал. И его

аватарка с белой совой. И я не могла найти этому объяснения. Наверное, всему виной эта

непосредственность, с которой он мне писал.

– Рапунцель плевать на секс.

– Отметины от зла были слишком глубоки?

– До костей.

– Тогда что ты здесь делаешь? Что ищет в клубе озаботов и извращенцев девочка, отмеченная

злом?

– Не знаю… собеседника. А ты? Если ты зарегистрировался на этом сайте, что искал ты? Секс и

извращения?

– Хахаха. Нет. Секса и извращений мне хватает в реале. Я уже давно не заходил в этот аккаунт.

– Зачем зашел сегодня?

– Я зашел его удалить.

– И что тебя остановило?

– Твое сообщение. Мне стало интересно, что общего есть у Рапунцель с совами.

– Она не знает. А что есть общего у тебя со злом?

– Оно оставило отметины и на мне. У зла длинные руки. Не боишься, что оно тебя сцапает и

здесь?

– Нет. Я ведь в башне.

– Хахаха. Логично. А если у меня есть крылья – я же сова?

– Ты не знаешь – где моя башня, да и я могу всегда закрыть окно.

– Рапунцель… а я все же оставлю свой аккаунт и попробую поискать твою башню.

– Попробуй. Я оставлю окно открытым, когда ты вылетишь на поиски.

Это было так легко написать… Так легко быть девочкой Рапунцель и не бояться мужчин.

– Сейчас мне надо улетать по всяким совьим делам, но я вернусь. А ты жди меня. И закрой

поплотнее окна, пока меня нет.

– Они всегда закрыты.

– Сидишь в темноте?

– Да.

– А я в темноте летаю. И… совет – иногда надо посмотреть злу в глаза, чтобы перестать прятаться и

бояться.

Точка возле его аватарки исчезла, и я медленно закрыла сайт. Сердце тревожно билось. Как будто

я сделала что-то запрещенное, что-то совершенно непохожее на меня. И именно так и было – я

только что флиртовала с мужчиной впервые в своей жизни. И не потому что, возможно, он отец

Вари… Я даже не знаю почему. Что-то в его словах. Какая-то горькая обречённость. Я поверила, что зло оставило свои отметины и на нем. И может быть, поэтому он стал донором…

«Посмотреть злу в глаза»… Я и так смотрела. У зла они бирюзовые, яркие и жуткие, глаза, в

которых можно утонуть и никогда не всплыть на поверхность, так и валяться на дне с камнем на

шее, глотая отравленную воду и понимая, что смерть уже близко. Подняла голову и посмотрела в

монитор.

Отметины зла… И они могли остаться не только на мне. Если Волин и есть тот псих, который

изнасиловал меня и пытался убить, то я не единственная жертва. Слишком все слажено у него

тогда было. Должны быть еще жертвы.

Я открыла поисковик и начала искать по годам в криминальной хронике похожие преступления с

изнасилованиями и, возможно, с убийствами.

Вот он полет в самую бездну, когда все тело цепенеет при взгляде на снимки, при прочтении

заголовков и свидетельств жертв, а иногда при описании тел несчастных девушек. Я читала и

чувствовала, как слезы катятся по щекам, а все тело дрожит и покрывается мурашками от озноба.

Я выписывала имена и фамилии девушек, которых изнасиловали и убили при похожих

обстоятельствах примерно в те же года, что и меня. С разбросом плюс-минус пару лет. Если я

найду хоть что-то, что поможет мне упрятать Волина за решетку и доказать, что это был он, то зло

будет побеждено. И не останется безнаказанным.

Наверное, ради того, чтобы стереть с лица Волина его извечную усмешку и увидеть его за

решёткой, я готова на что угодно.

Опустила взгляд на Котенка – она спала у меня на коленях и урчала, как маленький трактор. Я

взяла ее на руки и перебралась вместе с ней на диван. Утром поеду говорить с матерью одной из

жертв.

Останется только убедить Скалу, чтоб не рассказывал своему хозяину или не следил за мной… а

это проблематично… Хотя… Я придумала, каким образом заставить громилу не следить за мной

завтра. И Котенок мне в этом поможет.

– Котенок не может оставаться одна. Она взбирается на стол и на шкафы и может упасть. А еще

она не приучена к лотку, и мне надо следить, чтоб она не оставила свои… ну ты понимаешь…

квартира ведь не моя. Если подруга узнает, она заставит меня ее выкинуть.

Скала не совсем понимал, к чему я клоню. Он стоял на лестничной площадке с идиотским видом.

– Посиди с ней, пока я поеду к дочери.

– Исключено. Я должен следить за тобой.

И тут же осекся, видимо, это не то, что ему было велено сказать.

– А кто узнает, что ты не следил? Я туда и обратно. Мне надо подписать там несколько бумаг, и я

сразу прибегу домой.

– Угу. А потом Волин оторвет мне яйца! Нет!

– Хорошо. Я возьму ее с собой.

Мы заехали в больницу, и я подписала разрешение на следующую операцию. Врач

поинтересовался вторым переводом, и я его заверила, что деньги зайдут в ближайшие пару дней.

Написала смс Волину:

«Деньги нужно перевести завтра или послезавтра. День операции уже назначен».

Ответ пришел мгновенно:

«Чтобы деньги зашли через несколько дней, ты должна уже завтра переехать ко мне. За все надо

платить».

Сволочь, которая хочет все контролировать. И давит своими проклятыми деньгами. Знает, что у

меня нет выбора, что я сделаю ради дочки что угодно. Ничего, когда-нибудь и в моих руках будут

козыри. И я тоже смогу играть. Открыла «заметки» в смартфоне, где был адрес одной из жертв.

Точнее, не адрес. Его я бы нигде не достала. Но в одном из интервью с матерью девушки, убитой

маньяком в том же году, в котором этот ублюдок искалечил и меня, на фото показали улицу и

дом, где жила убитая, имя, и я записала. А бабушки на лавочках часто разговорчивы. Очень

надеюсь, что несчастная женщина никуда не уехала и мне удастся с ней поговорить.

– Мне надо еще в одно место. Не домой.

– А куда?

– Эээ, проведать подругу мамы. Я давно к ней не ездила. Ты посидишь с ней, пока я быстро

сбегаю? А то она тебе машину загадит.

Я совсем не ожидала, но он согласился, особенно после того, как я посадила ему в руки Котенка, и

та заурчала и уставилась на него своими голубыми глазёнками, а потом зевнула розовым ртом.

Вышла из машины и увидела, как пришло уведомление о новом сообщении от Но Нейма. Не

выдержала и открыла его на ходу.

«Привет, Рапунцель. Ждала меня?».

ГЛАВА 18

– Алена… мы дружили. – соврала я, глядя в бледное лицо пожилой женщины с седоватыми

волосами, заколотыми на затылке в небольшой хвост. Я бы скорее приняла ее за бабушку

девушки, а не мать. Горе творит самые разные метаморфозы с людьми. За эти годы она

совершено изменилась и теперь стояла в дверях с двумя палочками. Ее ноги были забинтованы

широкими бинтами и выглядели отекшими. Я видела этот загнанный взгляд, когда на этом свете

удерживает лишь какая-то тоненькая ниточка, когда еще не до конца пришел к мысли, что жить

дальше не имеет смысла. Такой же взгляд был у моего отца в те короткие моменты, когда он был

трезвым. Я никогда раньше его не понимала и считала предателем… Возможно, надо прощать. Но

я не простила ему того, что он выбрал не меня, не простила того, что оставил одну карабкаться с

самого дна наружу и не протянул мне руку. Скорее, наступил на голову и попытался столкнуть еще

ниже. Я часто видела себя тем самым табуретом, на который он встал и который оттолкнул, чтоб

дергаться в петле и убегать от проблем туда, где вряд ли он смог бы встретиться с мамой.

Но я поняла его, когда вошла в палату Вари и увидела ее, обмотанную бинтами, с трубками в

тонких ручках и катетером, прикреплённым к головке. На ее запястьях пропали венки, и это было

единственное место, куда смогли установить капельницу… Я помню страшную и тоскливую мысль, которая промелькнула в моей отяжелевшей голове «Если она умрет — я уйду за ней. Я не

справлюсь с этой болью… она меня раскрошит». Возможно, отец чувствовал тоже самое после

смерти мамы. Невыносимую дикую боль. И я, увы, не смогла ее заглушить. Или была слишком

маленькой для этого.

Как и у этой несчастной женщины, стоящей напротив меня и выглядевшей лет на десять старше, чем на том идиотском интервью, которое выдрали у нее беспардонные к чужому горю

журналисты, прямо на кладбище.

– Да? Я не помню, чтоб она рассказывала мне о вас… Хотя я уже поняла, что многого не знала о

ней. А должна была…

Зазвонил сотовый, и на дисплее я увидела номер Волина. Сбросила и сунула аппарат в карман.

– Не должны. Мы многого не знаем о любимых людях, и это не наша вина… а как бы больно это

не звучало – это их вина. Они не сочли нужным нам раскрыться до конца.

Она резко подняла голову и посмотрела мне в глаза. Не знаю… мне кажется, ей не понравилось

то, что я сказала. Видимо, она предпочитала считать виноватой именно себя.

– Зачем вы пришли?

– Поговорить о ней… Можно мне поговорить о ней с вами? Больше не с кем.

Когда-то я сходила с ума от того, что мне было не с кем поговорить о смерти отца и о насилии. Не

было ни единой души, готовой слушать мой мрак, погружаться в мою боль. Люди не любят чужое

горе. Они шарахаются от него, как от проказы. Им кажется, оно заразное. А кому-то мы не можем

плакать, так как чувствуем, что они не готовы вытирать наши слезы.

У меня была Женя. Она меня слушала. Но я знала, что ей тяжело видеть меня несчастной, и она не

готова, да и не должна тонуть в моем горе. И мне пришлось сдавить его в кулак и засунуть так

глубоко, чтоб не слышал и не видел никто. Сотовый настойчиво вибрировал звонками. Ничего.

Обождет. Для него я в больнице.

– Заходите.

Посторонилась, пропуская меня внутрь бедной двухкомнатной квартиры с выкрашенным

бордовой краской линолеумом, выцветшими обоями, обветшалой мебелью. Под ноги выскочил

полосатый кот, каких пруд пруди на улице.

– Аленка принесла его незадолго до смерти. Полудохлого в ящике. Его и других котят заклеили в

нем скотчем… бросили умирать, – она подняла на меня усталый взгляд, – я тогда удивлялась, откуда на свете столько тварей и извергов… У меня в мыслях не было, что с моей дочерью

сделают…. что ее хуже, чем котят этих…

Голос сорвался, и она закрыла глаза, давая себе передышку. А я молча склонилась к коту и

почесала его за ушком. Тот обнюхал мои руки, явно учуяв Котенка, и недовольно фыркнул.

– Идемте на кухню. Чай поставлю.

Пока она грела чайник, я осмотрелась по сторонам. На холодильнике магнит с портретом Алены, сидящей среди подсолнухов. Красивая девушка, блондинка. Чем-то похожа на меня.

– Алена на музыку ходила. Я тогда на рынке работала — вещи из Китая продавала, и она

приезжала ко мне помочь. Мы хотели ремонт сделать. Деньги откладывали… Кума моя на работу

меня взяла после увольнения. – поставила передо мной белую чашку в оранжевый горох и налила

заварку. – Простите, не пью с пакетов – дорого. Не работаю я теперь. После смерти ее ноги

отказали… А когда ходить начала, все равно долго стоять не могу. На пособие живу — деньги с

ремонта на памятник Аленки ушли.

Я кивнула и сделала глоток кипятка. Уловила легкий запах спиртного, когда та наклонилась и

налила горячую воду мне в чашку. Дежавю… От отца пахло так же.

– Она пропала, когда от меня ушла и на музыку поехала. Я спохватилась только в девять вечера, когда она не пришла домой. Звонила ей часов до одиннадцати. В полицию не шла…, – закрыла

лицо трясущимися руками, – время теряла, дура такая. А ведь она была еще жива… он все эти

часы издевался над ней… паскуда проклятая!

Я накрыла ее руку своей и сильно сжала.

– В полицию я обратилась только утром. Обзванивала ее подружек, на остановку ходила, звонила

ее учительнице. Заявление принимать не хотели. Сказали, что она подросток и могла сама уйти…

что так часто бывает. Приняли уже к вечеру…. Искали мою Аленку шесть дней… А потом нашли

тело в лесу… Он его даже не спрятал, понимаете? Бросил мою девочку под дождем, бросил

мертвую, и она лежала… а никто не мог найти. Никто….

Она зарыдала, а я сжала руку сильнее, продолжая молчать. Вопросы задавать пока рано. Она все

равно на них сейчас не ответит. Завибрировал сотовый. Плевать. Пусть Чудовище хоть раз не

получит то, что хочет, немедленно. Но любопытство взяло верх, и я достала сотовый — сообщение

пришло от Но Нейма, и у меня сердце отчего-то радостно забилось.

«– А говорила, ждать будешь. Впрочем, ложь и женщина — это синонимы».

– Убийцу нашли?

– Нет. Никого они не нашли… Предполагали даже, что Алена с собой покончила.

Я невольно усмехнулась – со мной они сделали тоже самое.

– А вы сами. Вы кого-то подозревали? Ваша дочь с кем-то общалась до… до...

– Нет. Никого нового не было. Никого, кого бы я не знала. Алена скромная была. По клубам не

ходила… не курила. А они у нее в крови наркотики нашли. Огромную дозу. Сказали, наркоманка…

А еще сказали, что она… Что она с мужиками за деньги... через интернет знакомилась и…

– Они могут говорить что угодно. Вы ведь знали ее лучше.

«– Знаешь… я сегодня услышал песню и решил, что она могла бы быть о тебе. Она на английском.

Ты говоришь по-английски, Рапунцель? Послушай ее…»

– Был один парень. Но я не могу назвать его даже знакомым. На рынке один раз его видела. Не

знаю, что он там делал. Одет так… одет так, как те, что по рынкам никогда не ходят. Взрослый, солидный. В костюме.

Я оторвалась от переписки и подняла голову на женщину… ей было все равно, слушаю я ее или

нет. Она как сама с собой говорила, и я снова опустила голову к сотовому.

«– Слушал ее и представлял себе девочку с длинными светлыми волосами и голубыми глазами.

Ты ведь похожа на Рапунцель? Хотя… в интернете каждый похож на того, кем чувствует себя

внутри. И, наверное, именно там мы и есть настоящие. За масками.

– Да…. ты прав.

– О. Ты здесь. Слушала меня молча? Хорошая девочка.»

Я послала ему улыбающийся смайлик.

Посмотрела на трек, который он мне прислал, и в голове заиграла такая знакомая и известная

мелодия и знаменитый голос « Ah, girl, girl, girl». От неожиданности даже вздрогнула. Я обожала

Битлз. Слушала часами и даже подбирала мелодию на фортепиано.

– Я бы особо не запомнила его… Светлые волосы и лицо. Не симпатичное, но взгляд притягивало.

Я чуть не выронила сотовый и толкнула свою чашку локтем.

– Он купил у нее шарф. Тонкий, шифоновый шарфик. Тогда модно было. Сказал, что для матери.

Странный такой. Сам улыбался, а глаза нет. На Аленку смотрел так жадно, дико. Как будто сожрать

хотел. А я дура… мне понравилось. Я даже размечталась, что, если бы она с ним… ведь он

богатый. А теперь вот думаю, может, он ее клиентом был! Ужас… это я во всем виновата. Надо

было больше работать, надо было, чтоб ей всего хватало… а я… мать-одиночка.

Я посмотрела на женщину и тихо спросила:

– А вы милиции о нем рассказывали?

– Зачем? Мимолетом его видела. Больше он и не приходил. Они и так намекали мне, что моя дочь

проституткой была и наркоманкой.

– А больше ничего не запомнили в нем?

– Нет.

Я судорожно вздохнула, глотнула остывший чай. Неужели это был Волин?... Описание похоже. Но

мужчин со светлыми волосами миллионы.

– Вы как с Аленкой моей познакомились?

А теперь пора уходить, так как ничего внятного про знакомство я рассказать не могла.

– Спасибо вам, что рассказали. Мне пора уже. Дочка в больнице лежит.

– Дда… конечно. Но вы заходите еще… С вами поговорила, как будто снова с ней рядом побывала.

Руки мне жмет, а я к двери пячусь и понимаю, что жутко мне здесь оставаться. Только сейчас

вижу, что все игрушками заставлено и портретами девушки на стенах. Невольно остановилась

перед одним из них, где у нее волосы распущены и платье плечи открывает. Она сидит за

фортепиано и на груди кулон висит с переливающимся круглым камушком.

– Это с выпускного… с музыкальной школы. На школьный выпускной она так и не пошла… ее в мае

убили. Кулон так и не нашли. Дешевенький такой. Она сама себе купила в переходе в метро, и

сережки такие же у нее были. Вряд ли кто-то украл. Потеряла, наверное.

Я невольно руку подняла и шею потрогала… на мне тогда тоже была цепочка с кулончиком в виде

лилии. Мамина. И пропала. Я думала, что оборвалась и потерялась в том лесу.

– Меня Тамара Сергеевна зовут. Вы приходите, пожалуйста… Приходите. Вы похожи на нее. На

Аленку мою…

Вышла на улицу и снова в сотовый посмотрела, отвлекаясь от ощущения навалившейся тоски.

«– Ты все время опаздываешь с ответами. Занята? Работаешь? А я тебе на работе пишу. Вокруг

меня с десяток людей, они сидят с серьезными рожами, рисуют схемы, а я какой-то Рапунцель

написываю.

– Нет. Не работаю. Женщину одну проведывала.

– Какую?

– Так, знакомую. У нее дочь убили.

– Печально. Сочувствую. Освободилась?

– Почти. Тот трек… Я ужасно любила Битлз. Даже на пианино играла их песни.

– Да? Разве они для тебя не динозавры? Или за маской Рапунцель прячется пятидесятилетняя

респектабельная мадам?

– А это имеет значение? Если мы здесь не для флирта и не для вирта?

– И не для извращений? Хотя я как раз ужасный извращенец, и это, правда, не имеет значения.

Можешь быть хоть семидесятилетней бабушкой.

Он прислал смайлик с кривой ухмылочкой. И меня не напрягло. Он мне нравился. И я не знаю ни

одной причины почему.

– Договорились.

– Не особо ты разговорчивая. А сказала, ищешь собеседника.

– А ты опытный, я смотрю.

– С чего так решила? Назойливый?

– Нет… Откровенный.

– Правда? Кажется, я ничего о себе не рассказывал.

– А ты расскажи.

– Что?

– Ответишь на мои вопросы?

– Отвечу. Задавай.

– Твой любимый цвет?

– Красный.

– Твоя любимая музыка?

– Я меломан. Не выберу что-то одно. Но скорее, классика и рок.

– Ты любишь животных?

Повисла короткая пауза.

– Да.

– Ты задумался? Почему?

– Наверное, потому что у меня давно их не было. Только в детстве. Котенок.

– И что с ним случилось?

– Я пришел со школы домой и нашел его мертвым. Ему кто-то свернул голову.

– Кто? О Боже!

– К Господу это не имеет никакого отношения.

– Кто? Кто это сделал? Братья или сестры? Твои родители?

– На сегодня игра в вопросы и ответы окончена.»

Зеленый кружочек исчез. Стало не по себе. Наверное, я спросила что-то лишнее. Сунула сотовый в

карман. Пошла к машине. Навстречу мне выскочил злющий Скала, он держал Котенка за пазухой и

от ярости вращал глазами.

– Вы почему не отвечали ЕМУ? Вы не представляете, что он со мной и с вами сделает?

– Он же уехал на конференцию!

– Уехал, но это не помешает ему меня линчевать!

– Ты сказал ему, что мы в больнице?

– Нет. Он знает, где мы. В машине датчик отслеживает все мои телодвижения.

Сотовый зазвонил снова, и я ответила. Чувствуя, как накрывает раздражением.

– Я передумал, и ты переезжаешь ко мне сегодня! Собирай вещи! Через час я хочу видеть тебя в

своей спальне.

– Но… вы обещали мне несколько дней.

– Ты тоже обещала мне не лгать! Не говори, что была в больнице. Где ты была, Ксения?

– Я не обязана отчитываться.

– Обязана! Это указано в договоре. Ты помнишь, какое тебя ждет наказание?

Помню! Будь ты проклят! Я все помню!

– Или деньги, или исполняешь мое желание. Выбирай!

Как будто он реально дает мне право выбора. Гад. Какой же он мерзкий гад.

– Желание.

– Через час ты будешь у меня дома. Зайдешь в мой кабинет. Разденешься наголо, наберешь меня

и включишь видеотрансляцию.

– Что?

От неожиданности я остановилась, и сердце прыгнуло в самое горло.

– Я расскажу, что дальше, когда ты это сделаешь. Час. Через час я отберу половину обещанной

суммы!

– Как же я вас…

– Что? Ненавидишь? Если бы это было иначе, игра бы не была настолько вкусной.

Глава 18

Чуть прищурился, и этот взгляд… я не могу понять, что он означает, и мне страшно

до такой степени, что в горле не просто пересохло – глоток слюны сделать больно.

– Я не могу, – сказал как-то сухо и совершенно отрешенно, только голос очень

севший, как будто ему надо прокашляться. Но эти слова… они не сочетались с ним, как

будто их произнес какой-то совершенно другой человек, незнакомый мне ранее. Потом он

вдруг потянул в себя воздух, схватил меня за талию и попытался перевернуть на живот, но

я вцепилась в его руку.

– Пожалуйстааа, Тамерлан, пожалуйста.

– Повернись сама и раздвинь ноги.

– Нет…нет..нет… пожалуйста. Я не хочу тебя бояться, прошу…не хочу тебя больше

бояться!

Пока я говорила, он пытался перевернуть меня и уже схватил за волосы, чтобы ткнуть

лицом в кровать.

– Не хочу боятьсяяяя, – всхлипывая, хватаясь за его руки. Откуда только силы

взялись.

Все же сжал мои волосы и рванул к себе.

– А чего ты, бл*дь, от меня хочешь? Я не понимаю!

И снова это выражение в глазах, как будто действительно не понимает, что мне надо, как будто сам растерян и злится до дьявольской дрожи во всем теле.

– Хочу…хочу, чтоб мне было хорошо с тобой. Хочу…хочу хотеть тебя. Хочу нежно…

хочу не больно. Пожалуйста. Попробовать. Один раз.

Удерживая за волосы, смотрит в мои глаза, и хватка постепенно ослабевает, а я все

еще держусь за его широкое запястье сжимающей мои волосы руки. Стиснул челюсти до

боли, и мне видно, как ему больно, мне даже слышно, как эти челюсти хрустят. Потянула

его ладонь к своему лицу, не прекращая смотреть ему в глаза, в этот страшный черный

взгляд.

Поднесла руку ко рту и медленно взяла в рот сначала один палец, потом другой, наблюдая, как в звере идет адская внутренняя борьба, как искажается его лицо. И вблизи

оно красивое, четкое, резкое, настолько мужское, насколько вообще внешность может

быть мужской. Медленно опустила его руку к своей груди и повела его влажными

пальцами по своему соску. Хан ничего не делает, просто позволяет мне делать это самой.

И я трусь соском о подушку его пальца. Он настолько большой, что накрывает вершинку

полностью. От шершавости по коже бегут мурашки, и сосок напрягается. Но в этот раз не

от боли и не от страха. Судорожно сглотнув, смотрю в глаза Хана, как будто, если отведу

взгляд и момент будет утерян, очарование разобьется о его привычную жестокость. Повел

пальцем сам. Вверх-вниз и остановился, еще раз посылая по моему телу разряды

электричества, а я облизала пересохшие губы и слегка кивнула, накрывая его руку своей, поглаживая грубую кожу.

– Еще…так…, – тихо и осторожно, приоткрыв рот, чтобы дышать было легче. А он

перевел взгляд на мои губы, и взгляд стал тяжелее, чернее.

Потянула его руку вниз, кусая губу, поглаживая мужской ладонью свой живот, ужасно боясь, что он сейчас разозлится, отшвырнет меня и все сделает быстро и грубо, но

Хан смотрел на меня застывшим взглядом, не отрываясь от моего лица, как будто жадно

сжирал на нем что-то известное только ему. Иногда он быстро моргал, а потом снова

жадно смотрел.

Горячая шершавая ладонь приятно щекотала кожу, посылая импульсы по всему телу, заставляя кончики груди сжиматься сильнее, а низ живота дрожать. Положила его руку на

свою промежность, и он дернулся всем телом, а я сильнее сжала его запястье и подалась

вперед, касаясь горящей плотью его пальцев, потираясь о них напряжённым бугорком.

Впервые напряженным с ним.

Хан вдруг хрипло выдохнул, а я вскинула другую руку и обняла его за шею, привлекая к себе очень осторожно, чтобы не спугнуть зверя, не заставить разъяриться и

разодрать меня. Иду по раскаленным углям, и мне…мне нравится это ощущение

опасности и… в тоже время хрупкого контроля.

Провел пальцами сам между нижними губами, а я положила его вторую руку к себе на

грудь, ткнулась в ладонь острым соском и в ту же секунду ощутила, как его большой

палец надавил на клитор едва ощутимо, потом погладил его еле касаясь, заставляя меня

вздрогнуть от остроты ощущений, тихо застонала, не в силах вытерпеть это изнеможение

и предвкушение…. видя, как приоткрылся его рот и как он нервно облизал губы, не

прекращая наблюдать за мной.

– Хорошо? – спросил хрипло и сглотнул сильно так, что его кадык дернулся и

вернулся на место.

– Да, – едва слышно прошептала и потерлась о его палец сильнее, все тело

содрогнулось от сладкой истомы, и я, удерживая его руку, скользнула ею вверх-вниз и

вокруг напряженного узелка, как делала это сама, он тут же уловил ритм и повторил за

мной, заставляя резко запрокинуть голову от режущего удовольствия.

– Нежно? – шепотом… а я и не думала, что он умеет шептать. Это так волнительно –

слышать его голос так…так тихо. – Это нежно?

– Да…это…нежно, – и закатила глаза, когда ощущения стали невыносимо

сладостными. Его стон был низким и гортанным, а выражение лица, как при запредельном

страдании… и этот сжирающий взгляд, он жадно что-то ищет в моем лице, а я то

открываю глаза, то закрываю, уже не удерживая его руку, моля только об одном про себя, чтоб это не прекращалось, чтобы не останавливался. Чтобы зверь не вернулся. Чтобы со

мной был этот Хан. Переводя взгляд на его губы… представляя, как они вопьются в мой

рот, как жадно на него набросятся, как накроют мой сосок и втянут в себя сильными

сосущими движениями и… вдруг меня словно пронизало чем-то огненно-острым, выгнуло дугой, парализовало на доли секунд и ослепило, вскинуло вверх, обожгло таким

невыносимым удовольствием, что я невольно тихо закричала, содрогаясь всем телом…

перепуганная сильными спазмами, сотрясающими все мое существо под какой-то

оглушающий рокот, как раскат грома… пока не поняла, что это он ревет, сжимая меня

одной рукой, впившись в меня озверевшим взглядом, и стонет, выдыхая мне в лицо, сотрясаясь вместе со мной, не прекращая двигать пальцами… уже внутри меня и… это не

больно, это настолько приятно, что я невольно сжимаюсь вокруг них и не понимаю, почему там настолько мокро, что слышны неприличные хлюпающие звуки.

– Хорошо? – почти беззвучно спросил, замедляя толчки и снова всматриваясь в

меня… его взгляд пьяный, отрешенный… и не страшный. Он как будто болен и у него

лихорадка. Весь дрожит.

– Хорошо…, – ответила так же беззвучно и коснулась ладонью его щеки. Провела по

бороде, но он отпрянул назад, а я убрала руку.

Напряглась в ожидании, что сейчас он навалится сверху и войдет в меня, но этого не

случилось. Хан встал в полный рост, выругавшись на своем языке, и я увидела темное

мокрое пятно на его штанах. Он кончил… кончил от того, что мне было хорошо?

Проглотила вязкую слюну и, все еще быстро дыша, перевела взгляд на его лицо. Мужчина

дышал так же тяжело, как и я. Его кожа покрылась мелкими бусинками пота. Он

развернулся и направился к двери, потом остановился несколько секунд постоял, обернулся ко мне… посмотрел долгим взглядом и вышел, впервые не хлопнув дверью.

А я откинулась на подушку и закрыла глаза. Тело все еще подрагивало и было

наполнено горячей истомой… Это ведь и есть оргазм? То, что я испытала только что? Это

ведь оно? И я точно знала ответ – оно.

Приоткрыла веки… А ведь Хан не причинил мне сегодня боли. Ни разу… мне

действительно было хорошо. И от собственного бесстыдства к щекам прилила вся краска.

Перевернулась на живот и спрятала лицо в подушку. Перед глазами его образ… его

пьяный взгляд и приоткрытый рот. Его гортанный стон, от которого меня снова бросило в

дрожь. И нет, это не была дрожь ужаса. Мне хотелось услышать его снова…

Глава 19

Я вышла к ужину, и меня не сковывало чувство непреодолимого ужаса, как раньше.

Мне даже захотелось есть. Впервые. Настоящий аппетит. Не просто, чтоб не сдохнуть, а

именно сесть за стол и поднести вилку ко рту, даже втянуть запах блюда. Вошла в

столовую и остановилась в дверях – Хан уже сидел за столом, но он не ел, как обычно, когда я опаздывала. И едва я вошла, тут же поднял голову и посмотрел на меня. И если

раньше мне всегда казалось, что вместе с его взглядом меня придавило каменными

глыбами, то сегодня я всего лишь смутилась тому, как нагло себя повела, и ощутила

прилив краски к щекам. Опустила взгляд и села за стол рядом с ним.

Слуги поднесли блюда на подносах и расставили рядом со мной и рядом с Ханом.

Обычно меня не интересовало, что подали к столу, но сегодня я заглянула под крышку.

– Утка с яблоками и рис. – сказал мой муж, и я удивленно на него посмотрела, –

Каждый день готовят разные блюда. Еще ни разу не повторились.

– Почему?

– Потому что ты почти ничего не ешь. Я приказал готовить, пока не съешь.

Застыла с вилкой над тарелкой и встретилась с ним взглядом. Непроницаемый. Но

уже не черный, а шоколадный. И я различаю зрачки, чуть расширенные, в них отражаюсь

я сама и стол. Они готовят каждый день разную еду, пытаясь угодить мне? Или я что-то не

так поняла?

Отрезала кусочек мяса и съела. Хан по-прежнему смотрел на меня, не отводя взгляда.

Потом вдруг положил на стол футляр и подвинул ко мне.

– Открой.

Посмотрела сначала на футляр, потом на него.

– Что это?

– Открой.

Взяла футляр и распахнула его. На бархатке лежал браслет из белого золота с

голубыми камнями. Я тут же его захлопнула и подвинула обратно Хану.

– Я не возьму это.

Он тут же подался вперед и посмотрел на меня исподлобья.

– Чего это?

– Мне не надо платить за секс. Я не хочу подарки.

И решительно толкнула футляр к нему, а он вдруг усмехнулся в тот момент, когда я

ожидала адского взрыва. Но рано расслабилась, Хан вдруг поманил меня рукой.

– Иди сюда.

По телу прошла привычная волна страха. Когда он звал меня к себе, обычно это

заканчивалось тем, что он распластывал меня на столе и имел сзади. Растолкав в разные

стороны тарелки или сметя их на пол. А я впивалась пальцами в скатерть и, глядя в одну

точку, ждала, когда он кончит. И мне больше так не хотелось. Не хотелось возвращаться

туда, где боль и страх. Я попробовала, что значит по-другому.

– Подойди ко мне, Ангаахай.

Я встала со своего места и, превозмогая страх, подошла к нему. Стала перед столом, глядя на мужчину сверху вниз. А он взял меня за руку и открыл футляр, достал браслет и

надел мне на запястье. Приподнял мою руку, какое-то время рассматривая свой подарок.

Потом поднял тяжелый взгляд на меня.

– У тебя нет драгоценностей. Так неправильно. Жена Тамерлана Дугур-Намаева

должна быть вся в золоте. Или ты не любишь золото?

– Не в нем счастье, – ответила тихо, продолжая смотреть в его раскосые глаза. Он

впервые разговаривал со мной… впервые, как с человеком.

– Счастье? – как будто это слово ему незнакомо.

– Да, когда человека что-то радует, заставляет улыбаться, ощущать… как будто он

летит высоко в небе.

– Глупое ощущение.

– Нет. Это самое прекрасное ощущение из всех, что даны человеку. Как и любовь.

Все это время он держал меня за руку, а я не вырывалась.

– Ты была счастлива?

– Да. Была. Когда мама Света пекла мне малиновый пирог, или когда летом после

жаркого дня начинался проливной дождь, или когда у меня появилась кошка.

– Или когда недоносок сделал тебе предложение?

И пальцы сдавили мое запястье с силой. А я судорожно сглотнула, понимая, что

очарование разрушено и зверь возвращается. Это было неожиданно, и я не была к этому

готова.

– Когда он сделал мне предложение, я не знала, что он подонок. И да, тогда я была

счастлива. Это было лживое счастье.

– А сейчас ты бы ему отказала?

– Он мертв.

– Если бы был жив. Сейчас ты бы отказала? Отвечай!

Глаза снова стали черными и страшными.

– Я бы сама лично его убила!

Черные брови в удивлении приподнялись. А я медленно выдохнула и накрыла его

руку, сжимающую мое запястье, своей рукой.

– Мне нравится браслет. Он очень красивый. Я буду его носить. Мне никогда никто

ничего не дарил. Спасибо тебе.

Брови приподнялись еще выше, и складка между ними разгладилась, и он вдруг резко

привлек меня к себе.

– Нравится?

– Да, очень.

Уголок губ приподнялся, а я вдруг заметила, что на его лбу отклеился пластырь, и на

коже засохла капля крови.

– Твоя рана. – потянулась и убрала волосы со лба, всматриваясь в раскрывшийся край

рубца. – Болит?

– Нет.

И вдруг ощутила, как его ладони легли мне на талию, опустились сбоку по ногам

вниз, приподнимая платье, скользя по ногам, задирая подол вверх. Сердце замерло и

тревожно забилось. Но ладони Хана двигались медленно вверх к моим бедрам. Он поднял

голову и посмотрел мне в глаза.

– Боишься меня?

– Нет, – отрицательно качнула головой.

И стало жарко от этого взгляда, наполненного жаром, горящего и голодного до такой

степени, что у меня мгновенно пересохло в горле. Я осмелела и села к нему на колено, продолжая перебирать его жесткие волосы и смотреть в глаза, чувствуя, как мужская

ладонь гладит внутреннюю поверхность бедра.

– У тебя красивые волосы и… губы, – тронула его рот указательным пальцем, а он

снова напрягся, нахмурился, но не отбросил мою руку, и я провела пальцем по его

верхней губе и по нижней.

Ладонь легла сверху на кружево трусиков, и он, горячо выдохнув, хрипло спросил:

– Тебе нравится?

Кивнула, затаив дыхание, и, нагло взяв его за вторую руку, положила ее к себе на

грудь. Его рот приоткрылся, и Хан опустил взгляд на мое декольте, сдернул пуговицы

одну за другой, обнажая кожу. И под его взглядом соски сильно сжались, увеличиваясь, твердея и болезненно заныв. Обхватил полушарие всей пятерней, а я потянула его за

голову к себе, когда ощутила горячие мягкие губы у себя на соске, вскрикнула и, запрокинув голову, изогнулась, подставляя грудь под его ласки, а когда приоткрытый рот

Хана жадно сомкнулся на соске, громко застонала и впилась пальцами в его волосы, тут

же услышав его низкий стон в ответ.

– Мне нравится, – тяжело дыша и чувствуя, как сильно всасывает сосок и проникает

под трусики пальцами, – мне очень нравится.

Поднял голову и посмотрел на меня пьяными глазами.

– Хочу, чтоб кричала для меня. Будешь кричать.

Не спросил, скорее, утверждал, и я опять кивнула, сжала его запястье.

– Буду… поцелуй меня, пожалуйста… Когда я буду кричать…

Настороженная, каждую секунду ожидающая, что он сорвется, дрожащая, как листья

на ветру, в объятиях самого жуткого смертоносного урагана. Но движения пальцев

осторожные, как будто продолжает изучать и ловить голодным взглядом реакцию. А я, как завороженная, сжираю его реакцию, и оказывается – нет ничего более сводящего с

ума, чем эти эмоции на грубом лице, в глазах, засасывающих меня своей глубиной и

бездонным мраком.

– Ты горячая, – снова шепчет, – очень горячая.

От его шепота по коже рассыпаются мурашки, ее как будто тоненько режут

осколками острого возбуждения, неведомого мне никогда раньше. Этот тембр до

неузнаваемости меняет его голос, делает низким, бархатным, завораживающим.

– Мне горячо, – очень тихо, протягивая руку и касаясь его губ снова, скользя по щеке, к сильной шее. Подо мной сама смерть, сам черт, которого боится каждая тварь, живущая

в этом доме и вне его. И этот черт… ласкает меня.

Провел пальцами вдоль складок, и я тихо застонала, когда он задел клитор, его лицо

тут же исказилось в ответ на мой стон, а у меня по телу вспыхнули мелкие горящие

искры, они обожгли нижние губы, кончики груди, заставив их сжаться намного сильнее.

Хан накрыл ладонью мою грудь и сдавил сосок. В этот раз даже легкая боль отозвалась

острым покалыванием внизу, между разбухших складок и даже у входа внутрь.

Его пальцы уже безошибочно нашли ритм, от которого меня начало трясти, как в

лихорадке, и мои руки сжали его шею, а тело выгнулось назад. Осторожно спустился

ниже, потрогал тут же сжавшееся отверстие, не пытаясь проникнуть, вернулся назад, надавливая на бугорок, выдыхая сквозь стиснутые зубы, не спуская с меня горящего

взгляда, а я держусь за этот взгляд, и от какого-то странного нетерпения дрожит

подбородок.

– Я… я тебе нравлюсь? – наклоняясь к его лицу, встречаясь своим поплывшим

взглядом с его обжигающим и диким от страсти. – Скажи мне, пожалуйста, что я тебе

нравлюсь.

– Нравишься, – тихим рычанием, – Ты мне нравишься… Ангаахай.

Сжал затвердевший от возбуждения узелок двумя пальцами, наслаждение словно

плетью протянулось горящим следом между ног. Закатила глаза и вздрогнула всем телом, сжимая бедрами его руку. Похоже на пытку, но она настолько сладкая, что хочется

плакать, и я изнемогаю, растекаюсь патокой, превращаюсь в пластилин. Провел по

чувствительному клитору еще раз, и я громко застонала, а он в унисон со мной, прижимая

сильнее к себе, удерживая одной рукой за талию. Непреодолимо чувствую приближение

той мощи, того огненного и сумасшедшего состояния, от которого, кажется, можно

умереть, накрывшего меня утром. Оно покалывает, как тонкими иголками, там, где

хаотично двигается его палец, и моя плоть такая твердая под ним, такая напряженная.

Меня вот-вот взорвет. И чувствительность становится ярче, сильнее, обжигающей. И Хан

не останавливается, вдавливая меня в себя, не сводя взгляда с моего лица. Сильнее.

Быстрее. Я неожиданно для себя действительно закричала, когда меня пронизало

невыносимо острым удовольствием. В этот раз оно было ярче, ослепительней. Низ живота

свело судорогой оргазма, и мое тело словно разлетелось на кусочки. Чувствую

сокращения мышц влагалища и его пальцы уже внутри, как и в прошлый раз, и мне не

хочется их вытолкнуть, не хочется, чтоб он останавливался. Они творят нечто

немыслимое, они сводят меня с ума. Впилась ногтями в его шею, выгнувшись дугой, запрокинув голову назад. Не прекращая вздрагивать от наслаждения, сокращаясь вокруг

его пальцев, не дающих передышки, продлевающих экстаз.

Замерла… а он жадно прижался губами к моей шее, спускаясь вниз к ключицам, к

груди, покусывая, вжимаясь в меня лицом. Резко поднял и хотел развернуть лицом к

столу, вместо дыхания – громкие вылетающие со свистом рычащие звуки. Он на пределе.

Его терпение лопнуло. Но я удержала его за руки, своими дрожащими руками и села к

нему на колени лицом к лицу. Пауза в несколько секунд, и я, чувствуя, как дрожащий от

напряжения зверь сдается, позволяет оседлать себя. Огромные горячие ладони

лихорадочно задирают мое платье, но я снова их перехватила и склонилась к его лицу, не

отпуская одичалый, голодный и безумный взгляд.

– Я сама… пожалуйста. Я сама.

Смотрит исподлобья, но не мешает, и когда я сама расстегнула ремень, его глаза

расширились, а зрачки увеличились. Мои руки осторожно сжали его горячий член и

сквозь стиснутые зубы раздался рык нетерпения.

– Я сейчас…, – прошептала, приподнимаясь, удерживая его плоть, стараясь не думать

о боли, не думать ни о чем. Отключить любые мысли о том, что это принесет мне

страдания, – сейчас.

Направила в себя головку члена и медленно опустилась сверху, наблюдая, как

открывается его рот, как закатываются уже его глаза, и слыша, как что-то трещит под его

пальцами, и на пол летят крошки стекла. И… мне не больно. Там внутри все

чувствительно, очень скользко и горячо. Ощущение наполненности запредельное, но не

болезненное. Опустилась до конца, ощутив, как его плоть полностью вошла в меня, мой

лобок коснулся его жестких волосков, и я замерла.

– Бл********дь, – он запрокинул голову, со свистом выдыхая и дрожа от нетерпения.

– Можно…можно я тебя поцелую?

Молчит, тяжело дыша, так тяжело, что его грудь ходит ходуном. Наклонилась и

накрыла его губы своими, приподнимаясь и насаживаясь на каменную плоть, настолько

напряженную, что мне кажется, она сейчас взорвется. И в эту секунду он вдруг сдавил

меня обеими руками, заорал мне в губы, жадно набрасываясь на них, проникая языком

внутрь, сплетаясь с моим. И рывком насадил на себя еще и еще. Не давая вздохнуть, сминая мои губы своими, выдыхая в меня огненным дыханием. Но мне не больно, несмотря на то что толчки резкие, сильные… где-то внизу появляется сильное ощущение

трения. Внутри. Не глубоко, спереди. Оно нарастает, и я сама подставляю губы под дикие

поцелуи Хана. Пока он вдруг не заорал, запрокинув назад мою голову, впиваясь губами

уже мне в шею, толкаясь быстро, мощно и очень глубоко, и я ощущаю, как внутри бьет

его горячее семя, а мои руки обвивают его голову, прижимая к себе. Я даже двинулась

вверх-вниз инстинктивно… в каком-то первобытном стремлении усилить его

удовольствие.

Мы так и застыли, сдавливая друг друга в объятиях, и мои пальцы запутались в его

волосах, а его срывающееся дыхание обжигало мне шею. Я гладила его волосы, какая-то

ошеломленная, растерянная и впервые не ощущающая себя оскверненной, разорванной…

скорее, какой-то целой, ожившей. И очень-очень повзрослевшей.

Хан отстранился, приподнял голову, заглядывая мне в лицо, его глаза, чуть

прикрытые тяжелыми веками, изучают мое лицо, и губы сжаты, напряжены. Он

всматривается в меня, словно с большой настороженностью. Его плоть все еще внутри

меня, и я чувствую, как она подрагивает, и эти легкие судороги проходят по его

огромному телу. Перевела взгляд на смуглые пальцы, сжимающие мои бедра, и тихо

выдохнула – на платье остались кровавые следы. Хан раздавил бокал, стоявший на

столе… По всему полу были рассыпаны осколки.

– Хорошо? – спросил хрипло и повернул мое лицо к себе, пачкая мою щеку кровью.

Перевела взгляд на его красные, сочные губы, влажные и такие манящие и

неожиданно наклонилась к ним, в миллиметре остановилась, чтобы прошептать…

– Дааа… мне хорошо с тобой, Тамерлан, – и сама прижалась губами к его губам.

Глава 20

Темнота похожа на жесткую вату, испачканную в черную краску, и продираться

сквозь нее все равно, что идти наощупь через болтающиеся, обмазанные клеем марлевые

лохмотья. Я словно брала жесткую темень руками и раздвигала в стороны, а за ними еще

один слой темноты. Лабиринт из мрака.

– Вераааа, Верочка, доченька… иди сюда. – голос чужой, но мне кажется, что я его

давно знаю, и он очень родной.

«Иду, мамочка, я же иду». Эхо доносится через расстояние где-то очень далеко, и я до

безумия хочу туда попасть. Увидеть маму. Мне кажется, меня там ждет нечто прекрасное

и светлое, меня там ждет рай. Но я никак не могла продраться сквозь густоту ночи и в

отчаянии пробиралась вперед, пока вдруг не оступилась и не упала. Мое тело полетело в

пропасть, набирая скорость, пока я не упала лицом в липкую грязь и не услышала тихое

шипение. Вокруг по-прежнему тьма. Приподнялась на руках, утопая в вязкой жиже, посмотрела наверх – там кусок голубого неба, а я в каком-то колодце, и мне невыносимо

страшно. Мне кажется, что вокруг меня вселенское зло.

Шипение раздалось снова, и когда я рассмотрела в полумраке, что это за звук, то от

ужаса заорала. Меня окружали змеи. Их было так много, что они опутали мои голые ноги, руки, вылезали из грязи и ползли ко мне кишащим отвратительным, склизким клубком, пока чьи-то руки не вырвали меня из этого клубка, подняв вверх, и я с диким воплем не

распахнула глаза, чтобы встретиться с черными глазами Хана.

– Ты кричишь, – сказал тихо, удерживая меня за голые руки, приподняв над

подушкой. Одетый, от него пахнет улицей, свежестью и его особым мускусным запахом.

Я точно помню, что уснула без него… Как он оказался в комнате? Как пришел, что я не

услышала?

– Страшный сон, – все еще дрожа и пытаясь прийти в себя после отвратительного

ощущения скользких тел под руками и под ногами. По щекам текут слезы ужаса. Какое-то

время смотрел мне в глаза, потом аккуратно уложил обратно на подушки и встал в полный

рост, чтобы уйти, и я не знаю, зачем горячо и отчаянно попросила:

– Не уходи. Пожалуйста!

Резко обернулся, с неверием глядя на меня, как будто ослышался.

– Побудь со мной немного. Мне очень страшно.

Ощущение реальности сна все еще не отпускало, и казалось, что в темноте из-под

кровати покажутся змеи, заползут на постель и задавят меня насмерть или начнут жалить.

Ожидание затянулось. Я была уверена, что он сейчас отвернется и уйдет. Как обычно. Но

Хан вдруг вернулся и лег рядом поверх атласного покрывала, закинув руки назад за

подушку, и я какое-то время в полумраке смотрела на его лицо, а потом подползла ближе, улеглась под самым боком и нагло склонила голову ему на грудь. Дернулся всем телом и

напрягся, как каменный, а я устроилась поудобней на выемке между рукой и мощной

грудью, положила ладонь ему на живот… скользнула выше. Горячий, сильный, огромный, как скала, и страх начал рассеиваться, отступать. Рядом с ним можно бояться только его

самого. Смотрела на его профиль, на четкую линию скул, покрытую густою порослью, на

губы, на прикрытые веки и волосы, упавшие на высокий лоб. Он больше не казался мне

страшным, отвратительным. И не верилось, как я раньше до обморока его боялась. Мне

вдруг подумалось, что он ужасно одинокий, настолько одичавший, что стал злым и

агрессивным. Но ведь на самом деле Хан совсем не жуткий… и, возможно, кто-то когда-

то причинил ему много боли, и теперь он никого к себе не подпускает.

Меня снова начало обволакивать сном, и веки сами собой закрылись и тут же резко

открылись, когда я почувствовала, как его ладонь легла на мое плечо. Смотрела в темноту, чувствуя, как большой палец поглаживает мою кожу медленно и как-то неуверенно, и

глаза снова закрылись, я погрузилась в сон.

На этот раз мне ничего не снилось. И проснулась я поздним утром. Потянулась на

постели, укутанная в одеяло. Вставать не хотелось. Мне нравилось валяться на его

подушке, от нее пахло этой самой защищённостью, как и ночью.

Я не спеша встала, не стесняясь своего голого тела, не кутаясь в простыни и стремясь

броситься в ванну, чтобы быстро умыться и натянуть на себя одежду. Накинула

полупрозрачный халат, лениво прошлась по комнате, подошла к окну, глядя через штору

во двор. И тут же чуть настороженно замерла, увидев, как Эрдэнэ в своем кресле едет по

тропинке. Издалека ее длинные черные волосы развеваются на ветру с вплетенными в них

алыми лентами.

Странно. Разве она не говорила мне, что ей запрещено выходить из дома… Или

малышка решила, что здесь никого нет, и нарушила запреты отца. Я какое-то время

наблюдала за ней, пока вдруг не поняла, куда она едет, и какой-то неприятный холодок не

прополз по моей спине. Эрдэнэ направлялась к вольеру Киары. Другие дороги туда не

вели. Девочка ехала прямо к клетке. Ведь ничего страшного в этом нет… клетка закрыта, и тигрица не может причинить вреда девочке. Пока не ощутила, как сердце сдавило

стальными клещами — в маленькой ручке что-то блеснуло. КЛЮЧ! О Боже! У нее ключ, и она открывает вольер!

Я сбросила халат, натянула на себя платье и босиком побежала в коридор, а потом

вниз по ступенькам, сломя голову, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как от страха

за девочку немеет затылок и отнимаются ноги, но бегу, быстро, как только можно. И мне

кажется, что расстояние от дома до вольера настолько огромное, что я не успею

остановить Эрдэнэ, и случится самое ужасное.

Вижу издалека, как та открывает клетку. Поворачивает ключ в замке, снимает его, бросает в траву. Все это время ветер треплет ленточки, и те развеваются вокруг головы

девочки, как кровавый нимб.

– Нееет! – кричу изо всех сил. – Эрдэнэ, нет! Нельзя! Закроооой!

Повернула ко мне треугольное личико и потянула на себя дверцу, открывая настежь.

И я смотрю расширенными от ужаса глазами на тигрицу, которая тут же встала на четыре

лапы и пригнула голову. Прошла один круг по вольеру и начала приближаться к девочке.

А я бегу, и расстояние между мной и клеткой не уменьшается. Как же она далеко, и все

происходит, как в замедленном кадре фильма ужасов. Подскочила к вольеру и встала

между девочкой и кошкой, глядя в суженые желтые глаза жуткой твари, видя, как она

ускорила шаг, как быстро приближается к нам… и плотоядно облизывает морду. Какие-то

доли секунд, и она стоит уже перед нами.

– Киара! – громовой голос Хана доносится за спиной… лапа тигрицы приподнялась с

выпущенными когтями и взметнулась вверх, а я обернулась и увидела в руках бегущего к

нам монгола ружье. Но ведь тигрица не виновата, что Эрдэнэ открыла вольер… она всего

лишь хищник.

– Не стреляй – я закрою! Я ее закрою!

Тут же повернулась обратно и изо всех сил налегла на дверь клетки... вдруг ощутила, как в плече вспыхнула адская боль, настолько сильная, что в глазах потемнело, но я не

выпустила прутья, налегая на них всем телом… ощущая, как на меня наваливается

темнота из-за боли и страха.

– Она не виновата…. не стреляй… не стреляй в нее.

Глава 21

Тигрица шарахнулась в угол клетки, а он с громким воплем отшвырнул ружье.

Подхватил на руки легкую, как пушинку, девчонку и, задыхаясь, повернулся к дочери, которая смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Он еще не понял, что именно

чувствует… но это было похоже на нечто огромное, огненно-красное и болезненное, как

ожог кипятком до мяса.

– Я ннне хотела, – и на глаза слезы навернулись, а он заскрипел зубами и рявкнул на

своих людей, дрожащих от ужаса, на их лицах читался суеверный страх, и по вискам

стекали капли пота.

– Врача везите немедленно! – просипел и быстрым шагом понес свою ношу в сторону

дома. Он испытывал адское желание взвыть, взреветь так, чтоб треснула земля и

содрогнулось небо. Он думал, что никогда не почувствует эту боль. Она осталась в

прошлой жизни, и он забыл ее навсегда.

Занес Ангаахай в спальню и осторожно положил на постель, и плевать, что атласные

простыни окрасились в алый цвет. Это кровь сочилась из трех глубоких царапин на

хрупком, худеньком плечике. Он смотрел на них и весь трясся от бессильной злобы, от

ощущения, что он потерял контроль. Над всем. Над ней, над собой, над кошкой, над

дочерью. Особенно над собой… и когда точно это произошло – и сам не понял.

Склонился над ней, всматриваясь в бледное лицо… перевел взгляд на раны и

заскрежетал зубами.

– Больно?

– Немножко, – едва слышным шепотом.

Немножко, бл*дь? Там кожа висит лохмотьями, а она говорит немножко? Когда-то

его резали кривым турецким кинжалом, вспарывали ему бочину возле ребра. Болело так, что темнело перед глазами. Эти раны практически не отличались. Когти Киары

смертельно опасны. Она могла выдрать своей жертве сердце и, судя по всему, туда и

метила.

– Зачем? – а сам невольно убрал волосы с ее лба, золотые пряди обмотались вокруг

пальца и свернулись в блестящую пружину. Шелковистые, гладкие. – Она тебе никто!

– Она твоя дочь…

– И что? – продолжая убирать волосы огромными дрожащими пальцами. Он не мог

смотреть на ее раны, что-то в груди скручивалось, сжималось и пульсировало адской

болью. Как будто это его разодрало, но только изнутри.

– Если ей будет больно, ты будешь страдать… Я не хочу, чтоб ты страдал.

А он смотрел на бледное, почти голубое лицо и не верил, что слышит это. Разве

можно настолько притворяться? Или… что здесь не так? Почему от ее слов ему

становится больно… почему хочется заорать? Она ломает его мир, она крошит изнутри

отлаженную годами идеальную систему, она потрошит его машинное сознание, всегда

подчиняющееся разуму.

– Дура ты!

Кивает, и на глазах слезы, он понимает, что ей больно, и уже вслух громыхает матами, хватая сотовый и оглушая начальника безопасности:

– Где, сука, мать твою, врач, или ты хочешь, чтоб я скормил твои яйца кошке?

Снова склоняется над ней, всматриваясь в затуманенные болью светлые глаза.

Каждый, кто виновен в ее боли, понесет наказание. Самое страшное. Настолько жуткое, что этот дом содрогнется и захлебнется кровью.

– Сейчас врач придет, потерпи… Ангаахай.

– Терплю. – кивает, и тонкие пальцы ищут его руку, находят и сплетаются с его

пальцами. – Ты ведь не убьешь ее?

Всматривается задумчивым взглядом в ее глаза, отыскивая в них намек на хитрость, намек на скрытую манипуляцию… но их нет, или он настолько ослеп и оглох, что просто

не видит. Она ведь не может быть такой… таких не бывает. Такие, как он, таких не

заслужили.

Врач вошел в спальню вместе с Тимуром, и Хан тут же повернулся к невысокому

человеку с густой седой шевелюрой и чисто выбритым миловидным лицом.

– Сделаешь ей больно – я сделаю больно тебе.

Врач никак не прокомментировал эту угрозу и обошел Хана, чтобы склониться над

девушкой, осмотрел раны.

– Промыть и зашить. Нужна вакцина от столбняка, антибиотики.

Повернулся к Хану.

– Животное привито?

Тот кивнул, глядя на врача исподлобья.

– Вы можете выйти.

– Нет! – вскрикнула и умоляюще посмотрела на Хана. – Не уходи. Я… я уколов

боюсь… и иголок. Вы будете меня зашивать, да?

Он бы засмеялся, если бы внутри все не содрогалось и его не пожирало неизведанное

ощущение зарождающегося апокалипсиса. Эта маленькая птичка спасла его дочь от

смертоносной тигрицы… и спасла эту тигрицу от пули. Девочка Киара… слишком

дорогая, чтобы выстрелить и размозжить ей голову… после всего, что она пережила. Но

он собирался это сделать… Она посмела тронуть ЕГО женщину.

– Я уколю обезболивающее, прежде чем зашивать.

– У меня аллергия на анестезию.

– Значит, придется терпеть.

Оказывается, он тоже их боялся… уколов, порезов. Всего что угодно, что могло

причинить ей страдания. Это было болезненное и совершенно неожиданное открытие.

Лебедь смотрела на него и сжимала его руку, пока врач проводил манипуляции с ее

плечом, и когда она вздрагивала, он вздрагивал вместе с ней.

– Больно?

– Нет, – а сама губы кусает до крови, и ему хочется свернуть врачу башку прямо здесь

и сейчас.

– Расскажи мне… расскажи про Киару. Откуда она у тебя?

– Я ее прирежу, – шипит, и от напряжения болит каждый нерв. Он не может смотреть, как врач тыкает в тонкую ручку иглой, его швыряет в холодный пот. Его. Того, кто сам

лично умел причинять своим врагам самую адскую и невыносимую боль, тот, кто мог

придумать самую изощренную пытку. И… причинял боль ЕЙ сам.

– Нет…нет, нет. Не надо. Она не виновата… не она дала ключ Эрдэнэ…. расскажи

мне о ней, пожалуйста, прошу.

Он никогда и никому ничего не рассказывал. Ни о себе, ни о ком-либо еще. Ангаахай

тихо застонала, и в глазах появились слезы… и он заговорил.

– Это был цирк. Бродячий. Они разбивали шатры в городах, неделю давали

представление и шли дальше. Их хитом был номер с тигрятами и с маленькой акробаткой

монголкой. Тигрята должны были возить на себе своих укротителей и прыгать с ними

через препятствия.

Киара сорвала представление и бросилась на своего укротителя, когда тот ублюдок

еб***ый приказал ей прыгать через огненное кольцо… Ее били на сцене железными

палками по голове. Она кричала и плакала, забивалась в угол. Люди смотрели на это и

скандировали «сдохни тварь». Я выкупил ее полумертвую у хозяина цирка, у этого

ушлепка… ее и ту маленькую женщину – акробатку. Игрушку хозяина. Он избивал ее

после каждого выступления за то, что за нее мало платили, морил голодом и не давал ни

копейки. Когда я зашел за кулисы… он тушил об нее сигареты и расставлял на ее спине

еду… как на столе.

Пока говорил, по щекам Ангаахай текли слезы, а расширенные глаза не отрываясь

смотрели на него.

– Ты…ты такой хороший.

– Я сжег этот цирк вместе с хозяином.

– Я горжусь тобой…

И он рассмеялся, сжимая ее тонкие пальцы. Его называли каким угодно, но только не

хорошим. Он мог бы высмеять эти наивные слова, мог бы их исковеркать, опошлить, испоганить… но не стал. Потому что… потому что, бл*дь, ему захотелось, чтоб она так

считала. Зачем? Он и сам не знал. И… им никогда и никто не гордился. Восхищались, завидовали, ненавидели, лебезили, но никогда не гордились. Когда Хан побеждал на

рингах… он представлял себе, как бы его мама им гордилась. Только она была способна

сказать ему «я горжусь тобой», потому что только она любила его…

Потом, когда врач ушел, а она спала под действием транквилизаторов, Хан не

отрываясь смотрел на ее лицо и трогал кончиками пальцев ее скулу, изгиб длинной шеи, плечо, руку, тонкую кисть… и думал о том, что внутри него поселилось зверское чувство.

Страшное по своей силе, слишком сильное, чтоб с ним справляться. Она дала ему то, что

никто и никогда не давал… ощущение нужности. Ему нужно было обладать ею целиком.

Этот наркотик оказался губительно ядовитым. Стоило лишь лизнуть кончиком

звериного языка капельку, и все. Долбаный, изломанный наркоман. Ее удовольствие от

его ласк. Неподдельное, настоящее…. Видеть, как трепещут тонкие веки, испещрённые

нитками-венами, как закатываются глаза и приоткрывается рот… как твердеют соски, как

они наливаются и становятся алого цвета, а у него яйца разрываются. И этот запах

возбуждения. Он вынюхал ее тело, как животное, как взбесившийся от похоти кобель

изучил запах своей самки, так и он различал любую интонацию ее запаха, и когда впервые

уловил эти умопомрачительные мускусные оттенки, сдурел окончательно.

Она его хотела. По-настоящему. Так, как никто никогда не хотел. Этим невозможно

обмануть. Он ощущал ее желание пальцами, языком, губами, всем своим существом. Эти

спазмы оргазма на своем члене, и ее крики, от которых его вскидывало в самую высокую

адскую бездну неба и швыряло обратно к ней в объятия. Она хотела в нем мужчину.

Хотела его самого. Ни денег, ни подарков, ни золота. Она хотела того забитого, изломанного пацана, сидящего в углу и покрытого кровоподтеками… Он еще не смел

показаться из своей вонючей дыры. Но поднял голову и всматривался пустыми

глазницами в тоненький луч света и медленно тянул к нему скрюченные сломанные

пальцы. Хану впервые не хотелось раздробить этому осмелевшему ублюдку все кости.

Когда рано утром вышел из спальни, чтобы принести ей поесть, отворил дверь и

остановился, как вкопанный. За дверью оказалась его дочь. Сидит и смотрит, не моргая, сквозь него.

– Я пришла к Вере.

– Ее зовут Ангаахай.

– Ей больше нравится Вера.

Глава 22

– Возвращайся к себе. Кто тебе разрешил сюда приходить?

Почему мне раньше казалось, что голос Тамерлана жуткий и очень низкий? Сейчас я

прислушивалась к тембру, и мне нравилось его гортанное звучание. То, как он произносит

буквы, как тянет их с характерным акцентом.

– Я принесла ей подарок. Хочу отдать.

Не смотрит на него… как и обычно. А он… я вижу лишь его голую спину и чуть

склоненную вперёд голову.

– Иди к себе.

– Отдам подарок и пойду.

Алые ленты все еще вплетены в косы, только теперь падают ей на плечи.

– Уходи. Ты должна быть наказана.

– Отдам подарок и наказывай.

Я слышала их голоса за приоткрытой дверью и вся внутренне сжалась в ожидании

взрыва, в ожидании, что он сейчас вышвырнет малышку.

– Накажу, не сомневайся.

– Дай мне увидеть Веру.

Она стойко перечила ему, и я лишь устало выдохнула, когда дверь открылась настежь, и Хан позволил девочке въехать в спальню. Я приподнялась на одном локте, глядя, как

маленькое кресло подъехало к моей постели, и малышка подняла на меня треугольное

личико, а потом протянула рисунок.

– Я принесла тебе подарок.

Взяла лист бумаги, устраиваясь на подушке, примащиваясь так, чтоб не болело плечо, и посмотрела на рисунок. На нем изображена девушка с крыльями, как у ангела, и

длинными распущенными волосами. От ее крыльев вниз падают красные цветы. Она

закрыла лицо руками и словно парит в воздухе. Рисунок нарисован акварельными

красками. Эрдэнэ очень талантливая девочка. Я бы не сказала, что этот рисунок

нарисовала девятилетняя малышка.

– Красиво. Кто это?

– Это ты.

Я присмотрелась к рисунку внимательней и, улыбаясь, положила рядом с собой.

– Я – ангел?

– Нет. Ты — лебедь.

Склонила голову к плечу и смотрит на меня пытливо, с интересом. У нее такой вид, будто ничего не произошло, и она не открывала клетку, не подвергла свою жизнь

опасности.

– Почему лебедь?

– Не знаю. Ты похожа на птицу. Нежную, красивую.

– Спасибо.

Я улыбнулась ей и чуть прикрыла глаза, но тут же широко их распахнула, потому что

она вдруг спокойно сказала:

– Все равно он сломает тебе крылья, и твои перья рассыплются вокруг… я там

нарисовала их.

Взяла рисунок и присмотрелась – действительно, на земле валялись выдранные перья

красного цвета. Я вначале приняла их за цветы. Медленно отложила рисунок, стараясь

справиться с сильным сердцебиением.

– Зачем ты это сделала? Зачем открыла клетку?

Девочка пожала худенькими плечами.

– Он любит ее больше, чем меня. Гуляет с ней, заходит в клетку, разговаривает с ней, кормит…. Я хотела, чтоб она умерла… или я. Всегда должен оставаться кто-то один. Кого

любят больше.

Я невольно подалась вперед и почувствовала, как что-то саднит под ребрами и сохнет

в горле так, будто я наглоталась песка. Как же ужасно звучит все, что она говорит. Такая

маленькая и столько боли внутри. Как же мне тебя отогреть?

– Отец и тебя любит. Намного сильнее Киары. Ты видела, как он схватил ружье? Он

выбрал тебя!

– Или тебя! – упрямо и пронзительно на меня посмотрела. Карие глаза настолько

темные, что ее взгляд кажется неподъемно тяжелым.

– Тебя! Кто я? Никто… а ты его дочь! – поправила ее я и села на постели, чувствуя

легкое головокружение, опустила ноги вниз и взяла девочку за руки. Она хотела их

одернуть, но я сильно сжала маленькие ладошки.

– Неправда. Тебя. – закричала Эрдэнэ и неожиданно сильно сжала и мои пальцы. – Он

всегда выбирает кого угодно, но не меня. Я вечно заперта в этом доме, как в тюрьме. У

меня нет друзей, нет животных, нет никого.

– А я?

– Ты? – девочка попыталась еще раз высвободить руки, но я не дала. – Ты можешь

исчезнуть в любой момент.

– Все мы можем исчезнуть в любой момент. Я бы отдала все на свете, чтобы мои

родители в один день вдруг не исчезли, но они попали в аварию, и я никогда не знала их.

А у тебя есть отец… Если бы у меня был отец…

– У меня его нет.

Все же вырвала ручки и, развернув кресло, отъехала к окну, а я встала с постели и

подошла к ней сзади, любуясь длинными, блестящими волосами, так ярко

контрастирующими с алыми лентами.

– Есть. У тебя он есть. И если ты рядом с ним в этом доме, накормлена, одета, обучена, то ты ему дорога. Если родители не любят своих детей, они отказываются от них, убивают…

– Нет! Он меня ненавидит! Стесняется! Я уродина! Выродок! Безногое мясо! Лучше

бы он меня убил, когда я родилась!

Я развернула кресло к себе и посмотрела в бездонные глаза малышки, наполненные

слезами, опустилась на колени и провела ладонью по ее щеке.

– Но ведь он этого не сделал… он тебя вырастил. Смотри, какая ты красивая. Разве

красота только в ногах? А глаза – твои похожи на расплавленный шоколад. А волосы?

Блестящие, длинные, густые. Может быть, твой папа любит тебя и просто не знает, как

сказать об этом или показать свою любовь. Твое имя…. ты ведь знаешь, как оно

переводится? Драгоценность. Это папа тебя так назвал.

Она смотрела на меня, и по ее смуглым щекам катились слезы, а меня разрывало от

жалости.

– Ты ведь тоже его любишь…

Она кивнула, а я подалась вперед и обняла ее одной рукой, привлекая к себе, чувствуя

ладонью выпирающие косточки позвоночника.

– Ты говорила ему об этом? Говорила, что любишь его?

Отрицательно качает головой.

– Хочешь, мы придумаем, как ему об этом сказать?

Отстранила малышку от себя.

– Или подарим ему подарок… Не знаю. На какой-нибудь праздник.

– У…у… не-го, – Эрдэнэ тихо всхлипывала, – не-го день ро-ж-де-ни-я… ссскоро.

Так трогательно. Я бы в жизни не подумала о дне рождения такого человека, как

Хан… наверное, потому что тогда надо было представить его ребенком, а мне было

сложно это сделать.

– Вот… мы сделаем для него подарок.

Эрдэнэ отрицательно качнула головой.

– Он не разрешит нам общаться.

– Разрешит, – не знаю, почему я это сказала с такой уверенностью, но я собиралась

выдрать это право с мясом. Или наперекор всем запретам приходить к девочке.

– Я знаю…знаю, почему ты все еще здесь.

Вдруг сказала она и тронула мои волосы, пропустила между темными пальчиками.

– Ты красивая.

Я улыбнулась… хотела сказать спасибо, но девочка вдруг ткнула пальчиком мне в

грудь.

– Вот здесь красивая. И он видит твои крылья… как и я. А у меня нет крыльев.

– Есть. Просто их видят другие, а не ты.

– Я злая. Так все говорят. Я – исчадие ада!

Я улыбнулась и убрала ее волосы назад на спину.

– Нет. Ты очень добрая и милая девочка. Мы найдем твои крылья и покажем их всем.

Особенно твоему папе.

Глава 23

Эта поездка в три дня заставила его ощутить себя самым настоящим идиотом. Он

набирал охрану по тысяче раз в день. Он постоянно смотрел в камеры и считал время, дни, часы. Договора о поставках золота лежат перед носом, а он тычет пальцем в

смартфон, чтобы посмотреть, где она сейчас и что делает. До этого у Хана был обычный

кнопочный телефон… пока он вдруг не понял, что ему необходимо видеть ее двадцать

четыре часа в сутки. Он наблюдал за ней постоянно. Это стало каким-то наваждением, ритуалом.

Влетел в дом, сбросив на ходу куртку на пол, переступая через одну ступеньку.

Прошел быстрым шагом мимо залы, к ней в комнату, где Ангаахай часто читала книги из

его библиотеки, в которой он ни разу не был.

И замер как вкопанный, как будто его сзади ударили по голове и его выбило из

реальности. Ничего более красивого и нежного он в своей жизни не видел никогда. Его в

свое время никто не приобщал к великому искусству, и единственные танцы, которые

лицезрел Тигр, у которого еще не было гордого имени Хан – это стриптизерш у шеста с

прыгающими сиськами, мясистыми задницами и оголенными гениталиями. Их можно

было лапать, если сунуть в трусы лишнюю двадцатку, а еще за двадцать они могли

подрочить ему член, и уж совершенной роскошью был минет. На него у Тигра денег

обычно не бывало. Но бабы его боялись, и если он давал команду «на колени и открыть

рот», то обычно так и поступали, безропотно отсасывая и не смея пожаловаться.

Танцы ассоциировались у Хана с грязью, шлюхами и сексом… Ровно до этого

момента. На ней было короткое белое просторное платье, воздушное и легкое, как облако, под ним просвечивали тонкие белые трусики. Волосы собрала в высокую прическу, но

несколько непослушных прядей выбились ей на лоб и легко касались нежной кожи, когда

Ангаахай поворачивала голову.

У него отнялся голос, и все тело парализовало. Она не танцевала. Нет. Она летала по

залу. Ее тонкие длинные руки плавно и нежно порхали то вверх, то вниз, длинная шея

изгибалась вместе с тонким станом, а ноги… они ведь не касались пола. Ему казалось, она

танцует на самых кончиках больших пальцев или в воздухе. Самый настоящий лебедь, нежный, легкий, светлый. Настолько ослепительно чистый, что невольно хочется

зажмуриться, и он почему-то потирает свои грубые большие руки о штаны. Они

показались ему грязными.

Танцует без музыки…. а он ее слышит. Музыку. Какую-то особенную, незнакомую, неожиданно нежную. Да, он узнал значение слова «нежность». Оно ассоциировалось

только с ней. С ее золотыми волосами, с ее белой кожей, с мурашками на теле… они

появлялись, когда он касался его кончиками своих темных пальцев. Она научила его

касаться. Не мять, не сжимать, а ласкать. И это оказалось в миллион раз ох*ительней, чем

оставлять синяки под стоны боли. Потому что это были хоть какие-то звуки… Но ни один

стон боли не сравнится с ее стонами наслаждения. Когда его пальцы медленно входят в ее

влагалище, погружаются глубоко осторожными толчками, а ее глаза в ответ

закатываются, и она так жалобно и тихонько умоляет его не останавливаться. Бл****дь, ничто не сравнится с этим ощущением, что он Бог, мать вашу.

Ему больше не хотелось сдавливать хрупкие бедра, заламывать руки, тыкать лицом в

подушку, чтобы грубо оттрахать и кончить. Нееет, он хотел смотреть на ее лицо, хотел

пожирать каждую эмоцию, подаренную ему. Хотел услышать ее «мне хорошо». Нежным

тонким голосом, полным истомы. И ему становилось хорошо. Так хорошо, что казалось, он от этого «хорошо» сдохнет. Рухнет мешком на пол и просто задохнется от

распирающего его «хорошо», оно проломит ему грудину, и оттуда выкатится его сердце…

прямо к ее ногам. Вот этим тонким, стройным ногам, выплясывающим что-то

невообразимое, легко отталкивающимся от пола, чтобы взлететь в шпагате так высоко, что он вздрагивает от неожиданности.

Она творила с ним что-то сумасшедшее, что-то неподдающееся описанию… И не

только с ним. Со всеми, кто приближался, кто с ней соприкасался. Его расперло от

досады, от той настойчивости, с которой Эрдэнэ требовала встречи с девчонкой. Дочь

осмелилась настаивать и перечить ради... ради никого. По сути. Тогда он все еще называл

ее никем… В последний раз. Хан уступил… чтобы стоять за дверью и жадно слушать, о

чем они говорят.

Хотел узнать, какое он чудовище. От них обеих. Услыхать привычное мнение и

злорадно запретить им общаться, разодрать эту идиотскую дружбу против него. Но…

ничего подобного не услышал, только облокотился спиной о дверь и закрыл глаза, чувствуя, как глубоко внутри разливается жгучая боль. Та самая, которую он

почувствовал, когда впервые увидел маленькую Эрдэнэ и взял на руки.

«У меня его нет». Кривым ножом в грудь. У нее его действительно нет. Отца. Как и у

него все это время нет дочери. Больно ранят слова… раны открываются снова…

– Есть. У тебя он есть. И если ты рядом с ним в этом доме, накормлена, одета, обучена, то ты ему дорога. Если родители не любят своих детей, они отказываются от

них, убивают…

– Нет! Он меня ненавидит! Стесняется! Я уродина! Выродок! Безногое мясо! Лучше

бы он меня убил, когда я родилась!

– Но ведь он этого не сделал… он тебя вырастил. Смотри, какая ты красивая. Разве

красота только в ногах? А глаза – твои похожи на расплавленный шоколад. А волосы?

Блестящие, длинные, густые. Может быть, твой папа любит тебя и просто не знает, как сказать об этом или показать свою любовь. Твое имя…. ты ведь знаешь, как оно

переводится? Драгоценность. Это папа тебя так назвал.

– Ты ведь тоже его любишь…

И он бежит прочь. Быстро, сломя голову, удирает, чтобы не услышать ответ, чтобы не

разочароваться настолько, что захочется биться головой о стены, как когда-то давно…

когда ему говорили, что этот кусок мяса не выживет.

«Что ты возишься с ней? Ты знаешь, как поступают в нашей семье с

несостоятельным потомством? Тебе дадут справку о естественной смерти, и всем

будет хорошо. Родишь потом себе сына»

Голос деда прозвучал в голове, и его передернуло, а кулак врезался в дерево. Это был

их последний разговор. Хан больше не общался с дедом… до тех пор, пока тот сам не

позвал его спустя много лет. Первые ночи оказались самыми тяжелыми. Он не давал ей

имя… ждал, что она умрет, боялся, что привяжется, боялся, что она уйдет, а он

окончательно сдвинется мозгами. Он даже не подходил к кроватке, спал в дальней

комнате. За младенцем ухаживала нянька. Это были ночи полные детского крика. Он

доносился нескончаемо долго. Хан затыкал уши, пил, прятал голову под подушку. Пока

не выдержал и не пошел быстрым шагом в спальню малышки, и не выдрал из рук

перепуганной сиделки.

Она кричала, она выгибалась и плакала у него на руках. Он плакал вместе с ней.

Огромная туша с младенцем-инвалидом на руках, металась по комнате и сходила с ума от

детского плача. Но ему удалось ее укачать и уснуть вместе с ней на своей постели.

Да, он назвал свою дочь драгоценность… после жуткой ночи, когда чуть не потерял

ее. Пожар случился под утро. Пристройка полыхала адским огнем, когда он спал мертвым

сном после очередного боя и развлечения с тремя потаскушками, найденными для него

импресарио.

Хан мог только метаться вокруг пылающих стен, только пытаться заскочить в дом, но

огонь и дым не давали ему этого сделать. Он орал от отчаяния и рвал на себе волосы…

пока вдруг не увидел, как огромная тень выпрыгнула из-под падающих досок. Киара

тащила в зубах сверток, перепачканный золой, ее бока были обожжены, а кое-где еще

дымилась шерсть. Она положила попискивающий комок на траву и тяжело завалилась на

бок рядом. Она спасла его единственную драгоценность. С тех пор за малышкой

присматривала Зимбага и три няньки… а он…он решил, что ему не место рядом с

младенцем.

И, нет, он не боялся, что кошка поранит Эрдэнэ…. он испугался, что она убьет его

лебедя… испугался настолько, что был готов пристрелить свою любимую и верную

девочку. Но Лебедь не дала…

Шагнул решительно в залу, и Ангаахай резко замерла, обернувшись к нему. Момент, когда он окаменел, считывая эмоции на ее лице, ожидая привычную ненависть, ужас, неприязнь… но вместо них она вдруг улыбнулась и пошла к нему навстречу, а потом

вскинула свои руки-крылья и обняла его за шею, уткнулась лбом ему в подбородок, привстав на носочки.

– Как долго тебя не было, – и склонив голову ему на плечо тихо добавила, – я скучала.

Растерянно сомкнул одну ладонь на ее талии, а второй накрыл золотистую голову и

закатил глаза от удовольствия. Он тоже скучал. Да… именно так это называется. Он по

ней скучал. Она перестала быть никем….

Эпилог

Пока я шла к озеру, качели продолжали скрипеть. Хотелось обернуться, чтобы

убедиться, что после меня на них никто не раскачивается. Обернулась – лучше б этого не

делала. Пустые и раскачивающиеся качели выглядели еще страшнее, чем я думала.

Взошла на небольшой мостик и склонилась над водой, где плавал красивый черный

лебедь по зеркальной глади, на которую опали красные лепестки роз. Как будто кровавые

пятнышки. Я подняла палку, отломала кусок и бросила в воду. Лебедь тут же отплыл в

сторону и спрятался под нависшими кустарниками.

– Когда-то здесь было два лебедя. Он и она.

От неожиданности я чуть не закричала. Это был детский голос. Он заставил меня

содрогнуться всем телом и резко обернуться, схватившись за перила моста. Передо мной

появилась девочка с длинными ровными черными волосами, заплетенными в толстую

косу. Она сидела в инвалидном кресле, которым сама и управляла. Ее большие раскосые

глаза смотрели на меня с грустным любопытством, личико в форме сердечка выделялось

светлым пятном в полумраке. Я судорожно втянула воздух и опустила взгляд ниже, в

горле тут же застрял ком – там, где заканчивалась юбка, обшитая кружевами, было пусто.

У девочки не было ног.

«Да и чудище его безногое никому не сдалось».

И все похолодело внутри, сердце сжалось. Понятно теперь, о ком они говорили…

Жестокие мрази! Кто эта девочка? Что она здесь делает? Так вот чей это был рисунок…

рисунок, о котором запрещено говорить.

– Меня зовут Эрдэнэ. А тебя?

– Красивое имя, – выдавила я, стараясь не смотреть на ее ноги… точнее, туда, где их

нет.

– А тебя как зовут?

– В…Вера.

Я не стану называться тем жутким именем, которое невозможно выговорить. Оно не

мое и никогда моим не будет. Как и все в этом доме, где я совершенно чужая.

– Вера. – перекатывая на языке каждую букву. – Мне не нравится.

Сказала она и подъехала к бортику, посмотрела на лебедя долгим взглядом. Ветер

трепал ее ровную челку и ленту в красивой косе.

– Лучше бы отец открутил и ему голову. Как его лебедке.

Я посмотрела на нее, и мне стало не по себе. Девочка говорила совершенно серьезно.

И это звучало страшно из уст ребенка. Желать смерти несчастной птице, глядя прямо на

нее.

– Почему? Разве тебе не жалко его?

– Нет. Жалость унижает. Он хочет свободы, но не может улететь, так как ему

подрезали крылья. У него была любимая, но ее убили. Он несчастен. Жалость –

губительна. Было бы гуманнее его убить еще в детстве, а не запирать в неволе.

Я слышала в ее голосе нотку горечи. Как будто она говорила сейчас не только о

лебеде.

– Кто твой отец?

– Я думала, ты знаешь. Говорят, я на него похожа. Мой отец – Хан.

Я постаралась дышать спокойнее и не сжимать так сильно поручень моста.

– Ты его боишься. – констатировала она, даже не оборачиваясь ко мне. – Странно.

Обычно он их сюда не привозит.

– Кого их?

Тихо спросила, разглядывая ее аккуратный профиль с маленьким курносым носом и

крошечным аккуратным ротиком, прикидывая, сколько ей лет. Примерно девять. Кажется

слишком умной для своего возраста и прекрасно говорит по-русски.

– Своих женщин. Но думаю, и ты ненадолго. Открутит тебе голову или просто

вышвырнет.

Ответила спокойно, жестоко по-взрослому. И я в очередной раз содрогнулась.

Почему-то в ее устах это прозвучало зловеще. Намного страшнее, чем когда об этом

говорили тетки Хана.

– Сколько тебе лет?

– Девять.

– Ты уже большая.

Хотелось завязать разговор, но не получалось. Она как будто говорила только то, что

хотелось ей. Это был разговор-монолог. Ей не особо интересны мои вопросы и ответы.

– Ты удивилась. Он не рассказывал обо мне, да?

– Нет.

Усмехнулась. Тоже по-взрослому, и на щеке появилась ямочка. Красивая девочка…

похожа на Мулан из мультика. Как жаль, что у нее нет ног… почему? Вряд ли мне кто-то

ответит на этот вопрос.

– Он никогда обо мне не рассказывает. Мне нельзя сюда выходить. Я думала, вас нет

дома. Когда никого нет, я могу гулять… и смотреть на те качели. Они красивые. Их

сделали еще до моего рождения. Для меня.

– Почему нельзя выходить?

Я присела на корточки, всматриваясь ей в глаза, и в ту же секунду они вдруг

почернели, как у ее отца, губы сжались в тонкую полоску.

– Не смей меня жалеть и смотреть вот так! Никогда!

Развернула коляску и быстро поехала прочь от меня.

– Я не скажу ему, что ты сюда приезжала! Хочешь, я завтра тоже приду? У нас будет

свой секрет? Эрдэнэ!

Но девочка не ответила, она быстро удалялась в коляске, а я смотрела ей вслед и

чувствовала какое-то досадное бессилие. Словно только что что-то испортила. Но сердце

так и не отошло. Оно продолжало быть сжатым в комок и саднить. Да, от жалости. Но не

потому, что девочка без ног… это не приговор, это не конец жизни, а потому что…

потому что она бесконечно несчастна и одинока. Как и я.

КОНЕЦ 1 КНИГИ

28.10.2019г.

Харьков

В виде тизера на 2 книгу «Жена для Хана», которая выйдет в ближайшее

время.

У нее было пергаментное лицо с ярко подведенными раскосыми глазами, короткими ресницами и красными, как кровь губами. Она сидела на роскошном

ковре в позе лотоса и не шевелилась. Перед ней на коленях стоял темнокожий

мужчина с покорно опущенной головой и сильно сжатыми кулаками.

– Они все взорваны, моя госпожа. Вместе с рабочими и со сторожевыми

псами. Товар надежно спрятан.

Женщина подняла голову и протянула руки вверх, потягиваясь и глядя

перед собой в пустое пространство.

– Они будут пущены по миру. Все Дугур-Намаевы. Каждый, кто к ним был

приближен… но больше всех будет страдать эта вонючая мразь, этот

ублюдок, этот проклятый подонок, именующий себя Ханом. Я превращу его в

раба! Он потеряет все, что ему дорого. Но прежде всего он потеряет себя

самого. НАВСЕГДА ПОТЕРЯЕТ! БУДЬ ОН ПРОКЛЯТ!

Document Outline

АННОТАЦИЯ:

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 18

Глава 20

Глава 22



home | my bookshelf | | Невеста для Хана |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 2.6 из 5



Оцените эту книгу