Book: Ельцин как наваждение



Ельцин как наваждение

Павел Вощанов

Ельцин как наваждение. Записки политического проходимца

Борис Николаевич, в силу известных причин, нетребователен к своему окружению, поэтому часто становится жертвой разного рода политических проходимцев. Один из таких – Павел Вощанов. Человек, несомненно, талантливый, но вы не представляете, что он вытворяет за спиной президента!

Из интервью Анатолия Собчака ТРК «Петербург»

Несколько историй в качестве предисловия

Есть ереси поколения

от Ельцина до Вощанова.

Я прекращаю прения.

Заверещаю.

Из поэмы Андрея Вознесенского «Большое заверещание»

Так уж случилось, что свои зрелые годы (а у мужчины «зрелые годы» – это такой период жизни, когда для смешливых тургеневских барышень он уже стареющий дядя, а для степенных бальзаковских дам все еще молодой человек) я посвятил российской политике. Все началось со спонтанно возникшего желания что-то круто переменить в собственной жизни. Вопреки советам коллег спрятал в сундук написанную, но еще не защищенную докторскую диссертацию, распрощался с Институтом экономики, где чувствовал себя эдаким мадагаскарским тараканом в домашнем террариуме, от которого хозяевам ни пользы, ни удовольствия, и поступил на работу в «Комсомольскую правду». В ту пору это была самая многотиражная советская газета, подспудно, иной раз сама того не ведая, насаждавшая в стране политическое инакомыслие.

Никогда не забуду свою первую заметку, посвященную тому, что вроде бы знал не понаслышке – интеллектуальному убожеству отечественной экономической науки, которая вместо поиска эффективных путей развития страны занималась обслуживанием правящей партийной верхушки, придавая наукообразие ее абсурдным и бесплодным идеям. Прочитав мое творение, Владимир Сунгоркин, в ту пору редактор Рабочего отдела КП и мой непосредственный начальник, произнес не вдохновляющее, но обнадеживающее «Сойдет» и поручил молодому журналисту Борису Утехину слегка «причесать» текст. Через несколько дней, развернув свежий номер своей газеты, я увидел свою фамилию на второй полосе, и сердце радостно ёкнуло: напечатали! Но каково же было огорчение, когда, начав читать, понял, что Утехин переписал все, как говорится, от «А» и до «Я», и его текст оказался намного лучше моего. Настолько лучше, что и сравнивать нечего.

Как же мне тогда было стыдно! Хотелось уволиться и навсегда забыть дорогу на улицу Правды. Но как-то сумел себя пересилить, сделал вид, что ничего страшного не случилось, и даже получил гонорар за заметку Бори Утехина, подписанную моим именем, который, правда, в тот же день был пропит с коллегами по Рабочему отделу. Мне очень хотелось остаться в «Комсомолке». Очень! Здесь мне все было по душе. Особенно новые товарищи, молодые, азартные и бесшабашные. Да меня, в общем-то, никто из редакции и не гнал. Все, от Главного до стажеров, понимали, что первый газетный блин еще ни о чем не говорит. Время покажет, на что я способен. Но для себя вывод я все-таки сделал – надо учиться газетному ремеслу. И, наверное, у меня это получилось, потому как спустя полтора года я уже был лауреатом высшей премии Союза журналистов СССР «Золотое перо», а моя почта в «Комсомолке» стала одной из самых многочисленных.

Это были годы, насыщенные переменами и свободомыслием. Какую бы критику сегодня ни наводили на Горбачева, но только при нем и только благодаря нему мы научились говорить и писать то, что думаем. Разумеется, в чем-то ошибались, частенько перегибали палку, но после стольких лет жизни в атмосфере полуправды и тщательно продуманного обмана эти издержки были практически неизбежны.

До прихода в газету я много лет кряду писал отчеты о результатах научной работы, которые фактически не требовали от меня никаких умственных усилий. Заказчик (а им могло быть любое госучреждение, от союзного министерства до планового отдела какого-нибудь строительного треста в северном Нарьян-Маре) заранее формулировал то, к чему должна прийти моя высоконаучная мысль, и это непременно увязывалось с задачами, вытекающими из последних решений Коммунистической партии. Как правило, я садился за работу не ранее, чем за месяц-два до установленного срока сдачи, потому как наверняка знал, что кроме моего институтского руководства этот труд прочитает лишь один человек на Земле – какой-нибудь никому не нужный чиновник какого-нибудь никому не нужного управленческого подразделения. А, может быть, даже и тот не станет попусту утруждаться – подмахнет отчет, ритуально пригрозив, что делает это в последний раз и что больше подобных послаблений не будет. Но на следующий год все повторится. По сути, жизнь тратилась на то, что никому, и в первую очередь мне самому, не было нужно.

Теперь же я получал несказанное удовольствие от творчества, которого прежде не испытывал и даже не представлял, что такое возможно. Сначала писал о прелестях мне самому неведомой рыночной экономики и о полной бесперспективности централизованного планового руководства, а после, с не меньшей страстью, принялся сокрушать устои советской тоталитарной системы, погубившей миллионы человеческих жизней и, в конечном счете, не давшей людям ничего, кроме скромного достатка и гражданского бесправия. И всякий раз получал в ответ неподдельное кипение страстей. Меня восхваляли и ругали десятки, если не сотни тысяч прочитавших очередную мою заметку.

А потом я повстречался и сдружился с Борисом Николаевичем Ельциным, и с этого момента моя жизнь сделала еще один крутой вираж. Некто Геннадий Алференко, в свое время возглавлявший Фонд социальных инициатив и организовавший скандально известную поездку опального политика в США, в своих интервью не раз утверждал, что это-де он нас познакомил и только благодаря его стараниям Вощанов оказался в команде будущего президента России. На самом деле впервые мы встретились еще в Екатеринбурге, где Ельцин отвечал за строительство, а я был прислан из столичного НИИ в помощь тамошним экономистам для решения того, что не имело разумного решения – требовалось сбалансировать объемы строительных работ с мощностями дислоцированных в регионе подрядных организаций. Однако по-настоящему сблизились и стали сотрудничать мы уже в Москве, и произошло это благодаря Льву Суханову, помощнику Ельцина по Госстрою СССР, куда тот был сослан на аппаратное перевоспитание.

Я наблюдал Ельцина в разных его ипостасях – как опального чиновника, как депутата-оппозиционера, как главу парламента, как руководителя исполнительной власти одной из республик в составе СССР и, наконец, как президента Российской Федерации, провозгласившей себя суверенным субъектом международного права. По сути, это были разные люди, и каждый последующий импонировал мне меньше предыдущего. С последним, с Ельциным-президентом, я вообще проработал недолго, чуть более года. Когда стало совсем невмоготу, не попрощавшись, не сдав дела и даже не получив расчета, ушел из Кремля на вольные хлеба (правда, оказалось, что они не такие уж и вольные) и со страниц разных газет принялся обличать политический курс своего бывшего босса. Но о нем самом не написал ни слова, хотя было что вспомнить и о чем рассказать. Откровения позволял себе разве что в общении с самыми близкими мне людьми, да и то в обстановке дружеского застолья, когда сдерживающие центры головного мозга расторможены горячительными напитками.

Мне казалось, в своих рассказах я объективен, а то, что в них Борис Николаевич иной раз не блещет эрудицией и мудростью, так в том нет моей вины. Как говорится, что наблюдал, о том и пою. Но однажды мне довелось несколько дней провести в обществе корифея мировой офтальмологии Святослава Федорова, после чего я переменил мнение о собственной беспристрастности. Было это в ту пору, когда всемирно известный ученый задумал создать Партию самоуправления трудящихся. Идея благородная по своей сути, но абсолютно иллюзорная по возможностям реализации.

Днем мы встречались с его многочисленными сторонниками, а вечера коротали вдвоем или в компании его особо приближенных однопартийцев. Обстановка была дружеской и весьма доверительной, что, видимо, и сыграло со мной злую шутку – я нарушил данное самому себе слово никогда при посторонних ничего не рассказывать о своем кремлевском житье-бытье. Федоров слушал мои байки без комментариев и ограничивался междометиями, выражающими то удивление, то досаду. Но спустя несколько дней, когда мы уже вернулись в Москву и прощались в аэропорту, он вдруг заметил как бы невзначай:

– Я не слишком большой поклонник Ельцина, но мне кажется, он все же не совсем такой, каким ты его рисуешь.

– Есть сомнения в моей правдивости?

– Ни в коем случае! – доктор обнял меня за плечи, давая понять, что не хотел обидеть. – Но заметь, во всех твоих рассказах о Ельцине есть два главных героя – он и ты, и ты всегда мудрее и дальновиднее.

Боже ж ты мой! Оказывается, все эти дни в глазах академика я выглядел мстительным хвастуном! Мне стало так неловко, так стыдно за себя, что, не зная, чем оправдаться, промямлил: но ведь я же рассказывал только то, чему сам был свидетелем.

– Я в этом и не сомневаюсь. Но пойми, так устроена человеческая память. В ней есть стержень, на котором держатся все воспоминания, и этот стержень – наше «Я». Оно и превращает достоверность в субъективную оценку.

– Это что же выходит, в свидетельствах очевидцев не может быть исторической правды?

– Очевидцы, если они порядочные люди, всегда говорят правду. Но то, что они говорят, нельзя считать исторической достоверностью. Из каждого такого свидетельства нужно обязательно отсеять все личное: «Я подумал… я увидел… я понял… я почувствовал… я удивился». И если без всех этих «Я» что-то от воспоминаний останется, о том и можно будет сказать: все так и было!

То, что он говорил, было понятно по сути. Непонятным было другое – как такое возможно практически применить, к примеру, в работе над книгой о Ельцине, если задумаю ее написать? Будут в ней эти хвастливые «Я» или их не будет вовсе – это же ничего не изменит. Как бы я ни старался скрыть свое присутствие в тех или иных исторических эпизодах, оно все равно вылезет. Явно или неявно.

– Пиши так, будто это какой-нибудь flashback, – и почувствовав мое удивление, спросил: – Не знаешь, что это такое? А ты почитай книгу двух канадских нейрохирургов «Эпилепсия и функциональная анатомия мозга». Уверен, после этого у тебя не возникнет вопроса, как писать книгу о Ельцине.

Знакомый врач-психиатр, услышав мой вопрос о том, есть ли у него книга Пэнфилда (Penfield W.) и Джаспера (Jasper H.), обеспокоенно поинтересовался: у тебя какие-то проблемы? Пришлось сказать, что книгу советовал почитать Святослав Николаевич Федоров. Обеспокоенность сменилась ехидной усмешкой: слава Богу, что совет дал офтальмолог, а не проктолог.

– Это еще почему?

– Ну, глаза все же ближе к мозгу, чем ж***а!

Несмотря на насмешки, я буквально силой заставил себя прочитать сей высоконаучный труд от корки до корки. Но, как и следовало ожидать, ровным счетом ничего в нем не понял, кроме одного тезиса, который ученые сформулировали не как предмет своего исследования, а как сопутствующий ему постулат. Видимо, к его восприятию мой интеллект оказался более или менее пригоден. Он, этот самый постулат, поразил меня до глубины души: оказывается, в своих воспоминаниях о прожитом и пережитом человек бывает безукоризненно объективен лишь какую-то долю секунды! За пределами ее он уже несвободен в суждениях, ибо не может полностью отвлечься от своих самооценок и самооправданий, от гордыни и обид, от субъективности людей, к мнению которых привык или обязан прислушиваться. Как ни старайся, все это в той или иной мере искажает рисуемую памятью картину прошлого. И неважно, в лучшую или в худшую сторону. Главное, что в действительности все было не совсем так или даже вовсе не так.

Признаюсь, до того, как я прочел ту книгу, никогда не задумывался, что память по природе своей не может быть беспристрастной. А это значит, что в любых воспоминаниях о прожитом неизбежно присутствует толика субъективности. У одних она бросается в глаза, у других едва заметна. Но она неизбежна. Но тогда что же это за «секунды безукоризненной объективности»? Это и есть тот самый flashback, о котором говорил мне Святослав Федоров – «феномен внезапного и неконтролируемого воспроизведения в сознании человека ярких зрительных и слуховых образов, которые переживаются им как образы воспоминаний». Науке он хорошо известен, а я, наверное, раз сто прочитал это определение, напряг интеллект до критических перегрузок, но не мог понять, что стоит за его мудреностью. Наверное, так бы и не понял, если б не применил к самому себе.

Думаю, такое хоть однажды испытывал каждый из нас.

Представьте себе: вроде все как обычно, ничего неожиданного, и вдруг какая-то мелочь, сопутствовавшая конкретному эпизоду прожитой тобою жизни (легкое дуновение ветерка, запах духов, скрип трамвая, карканье вороны – да что угодно!), на какую-то долю секунды возвращает тебя в ситуацию давно и навсегда ушедшего времени. И это никакое не дежавю, не осознание того, что происходящее с тобой в данный момент уже когда-то происходило и вот удивительным образом повторилось. Про такое состояние плюсквамперфекта вообще нельзя сказать: «Вдруг вспомнилось», потому что ничего не вспоминалось. Именно ОЩУТИЛОСЬ. Причем настолько явственно, что кажется, будто ты и на самом деле переместился в то время и в те обстоятельства.

Оно, это ощущение былого, возникает неожиданно и независимо от твоих эмоций. Совсем как обморок или эпилептический припадок. Все длится какое-то мгновение, а потому не дает возможности разобраться в происходящем. Закрываешь глаза, замираешь, стараешься носом уловить ускользающий аромат былого, но ничего не выходит – пришел и сразу ушел, растворился, оставив после себя удивление: что же такое со мной только что было? Чудно! И как-то неспокойно: часом не тронулся ли я умом?! Но ты здоров и умом и телом, а то, что с тобой случилось, это и есть flashback – неуправляемая вспышка памяти. Не воспоминание о том, что когда-то происходило с тобой, а ощущение некогда происходившего. В нем, в этом ощущении, нет ничего личного, а, стало быть, нет ни малейшей фальши. Оно лишено какой бы то ни было предвзятости. Секундная беспристрастность.

Спустя год академик Федоров напомнил мне про тот разговор о памяти и воспоминаниях. В ту пору я вел на Радио-1 политическую программу, и он пришел ко мне на эфир.

– Ну что, еще не написал свои исторические мемуары?

– Нет.

– Что так? Ленишься?

– Жду, когда на меня снизойдет flashback.

– А-а, так ты все-таки прочитал?! Молодец! Жаль только, что не понял в ней главного.

– А что главное?

– Память сосредотачивается на общей картине, flashback – на деталях. Подумай над этим.

И я подумал.

«Вспомнить прошлое» и «ощутить прошлое» – в чем разница? В деталях. Она примерно такая же, как между тщательно выписанной акварелькой и фотоснимком. Взгляд живописца выхватывает из увиденного только важные для его замысла детали – поле, речку, мостик, солнышко на небе, птичек на деревьях, пейзанок с косами. Его творение – продукт творческого воображения, иллюзорное воспроизведение действительности. Фотоснимок же фиксирует все, «как оно есть», и в этом смысле он много ближе к реальности. Человек, если это не лжец и не фальсификатор, рассказывая о каких-то событиях, свидетелем которых он был, крайне редко искажает общую картину. Он осознанно или неосознанно искажает детали, порой несущественные и сопутствующие чему-то главному. Но вот ведь в чем парадокс – для его читателя или слушателя они, эти самые детали, как правило, оказываются важнее важного и именно из них он складывает собственное представление о прошлом.

И какой же из всех этих рассуждений следует вывод? Чтобы приблизить пристрастные воспоминания о прошлом к беспристрастному ощущению прошлого, нужно по возможности исключить из них собственное «Я» и сосредоточиться на деталях. Конечно, это еще не гарантия объективности, но все же шанс не скатиться к самолюбованию и не уверовать в собственную непогрешимость.

…Детство мое прошло в Карлсхорсте, пригороде еще не оправившейся от войны германской столицы. Одни говорили, что я – дитя освободителей, другие – что оккупантов. А я мечтал вернуться в Россию и считал дни, остающиеся до отцовского очередного отпуска. Время тянулось медленно, и мне казалось, мы никогда не уедем домой. И тогда я начинал думать о том, как было бы здорово, если б в Берлине случилось землетрясение и разрушило наш здешний дом (почему именно землетрясение, а не что-то еще, до сих пор не могу понять). Тогда нам стало бы негде жить, и мы наконец уехали туда, где все говорят по-русски, где зимой выпадает белый-пребелый снег и не тает до самой весны, где летом можно посидеть с мальчишками на берегу неторопливой речки и полюбоваться, как поплавок задиристо подрагивает от поклевок хитрых ершей.



Я очень хотел домой, и поэтому все вокруг было немило. Даже немногочисленные немецкие дружки-приятели, с которыми облазил все в округе, включая разрушенные бомбежками дома и сохранившиеся блиндажи да окопы. Рассорившись из-за чего-нибудь – в какой мальчишеской компании не бывает ссор? – я плевал в них самым страшным ругательством того времени: у-у, фашисты! Бить озлобившегося «освободителя» друзья не решались, но жаловались своим родителям, а те, соответственно, моему отцу. Отец брал в руки ремень и охаживал по тому месту, коим, по его разумению, я думал вместо предназначенной для этой цели головы.

Но однажды мои мечты стали явью – мы сели в поезд и поехали на восток. И не в отпуск, а навсегда. Сначала за окном мелькала ухоженная бюргерская Германия, за ней – очаровательная крестьянской простотой Польша, а за пограничным Бугом… Спустя год я уже видел во снах, будто гуляю по мощеным брусчаткой улочкам Карлсхорста, вдыхаю осенний запах горящих в топках угольных брикетов и чувствую вкус хрустящей белоснежной булочки за пять пфеннигов. Все, что было в прошлом, стало «у нас в Берлине». Одноклассники, подметив это, обзывали меня то Фрицем, то Гансом, то фюрером. Я бросался на них с кулаками и почти всегда был бит, потому как не имел должных навыков кулачного боя. А не имел потому, что вырос среди карлсхорстских хулиганов, коих в сравнении с нашими дворовыми башибузуками вполне можно было считать образцовыми пай-мальчиками. Я тосковал по своим берлинским приятелям и даже написал им несколько писем, но ответа ни от одного так и не получил. А когда подрос и присмотрелся к советским реалиям, то понял, почему не приходили ответы, – я был по другую сторону «железного занавеса».

Много лет я мечтал побывать там, где прошло мое детство. И если б не Горбачев с его Перестройкой, эти мечты так и остались бы мечтами. Но страна стала свободнее, и гражданам милостиво дозволили выезжать за рубеж. Правда, поглядеть на мир отправились немногие, а лишь те, кто мог раздобыть хоть немного не «деревянной» валюты. У меня таких возможностей не было. Зато они были у известного оппозиционера Бориса Николаевича Ельцина. Он и предложил мне вместе с ним и Львом Сухановым съездить в Германию на презентацию его недавно изданной там книги, обличающей пороки советской действительности.

…Самолет в Берлин вылетает из Шереметьево рано утром. Суханов определенно не выспался – дремлет в кресле, даже отказался от завтрака. Ельцину это явно не нравится. Он не любит хотя бы ненадолго оставаться без внимания подчиненных. Поэтому как могу развлекаю его рассказами про свой берлинский дом, про свою улицу, про школу, в которой учился до пятого класса, про парк, что за старым немецким госпиталем, где, не знаю почему, мы находили в земле много значков с фашистской символикой. И, конечно, про гаштет с умопомрачительным айсбаном и ароматными жареными сардельками.

– Я покажу вам такую Германию, какой вы нигде больше не увидите!

Ельцин недовольно морщится: «Мы на экскурсию едем или по делу?», но по его добродушному тону чувствую – если позволит время, может, и согласится.

И вот мы в Карлсхорсте. Удивительно, но он ничем не напоминает мне мое детство! Ельцин не желает даже смотреть в мою сторону. Если начинаю что-то объяснять, демонстративно отворачивается и раздраженно спрашивает верного оруженосца Суханова: «Ну и чего мы тут делаем?!». Тот сокрушенно разводит руками и бросает в мою сторону полный мольбы взгляд: скажи же что-нибудь! В конце концов я не выдерживаю и решаюсь на отчаянное заявление:

– Не понимаю, Борис Николаевич, за что вы на меня так сердитесь. Я же не мог знать, что за те годы, что меня здесь не было, Германия так изменится.

То, что мы увидели, лишь архитектурой напоминало улицу моего детства. Восточного вида мужчины, сидящие кружочком на низких стульчиках со стаканчиками чая в руках. Громкая гортанная речь. Окурки сигарет, брошенные на тротуар. Ароматы баранины, пережаренного лука и пряностей, несущиеся из раскрытых настежь окон. Гремящая на всю округу музыка, по стилистике весьма далекая от немецкой. Пригнувшиеся, будто от врожденного испуга, женщины в черных одеяниях. Но, пожалуй, самая разительная перемена – лавка с истекающей жиром шаурмой на месте гаштета с айсбаном и сардельками. Другие люди и другая эстетика жизни. Не лучше и не хуже – просто другая, не имеющая ничего общего с той, что я помнил. Германия стала другой Германией.

Вечером за ужином Ельцин уже не выглядел раздраженным и даже позволил себе благодушно пошутить по поводу моего фиаско:

– Что ж, давайте выпьем за Павла! Он сегодня показал нам такую Германию, какой мы нигде, кроме как в Турции, не увидели бы!

Но на следующий день шеф меня удивил. Можно сказать, поразил. Мы ехали в машине с какой-то встречи. Сидящий на заднем сидении Ельцин всю дорогу молчал, и вдруг тронул меня за плечо. Я обернулся.

– То, что мы вчера видели, – почему немцы оттуда уехали?

Признаться, я слегка опешил, поскольку не ожидал услышать от него вопрос о неудавшейся экскурсии.

– Так их там с 45-го года не было. Это же был охраняемый район, где жили семьи советских офицеров. А когда наши войска вывели, давно не ремонтировавшиеся дома и квартиры опустели. Вот их иммигранты по дешевке и раскупили.

– Понятно.

Казалось, Ельцин для себя все прояснил, и продолжения разговора не будет. Но я ошибся. Мы уже подъезжали к гостинице, когда он вдруг произнес, скорее для себя самого, нежели для нас с Сухановым:

– Освобождаться от коммунизма тоже надо было с умом.

Мне очень захотелось, чтобы он развил свою мысль, и я, сделав вид, что не расслышал, повернулся и переспросил: что надо было делать с умом? Ельцин сидел с закрытыми глазами, будто спал. Суханов приложил палец к губам: тише, не трогай его!

…С того дня прошло почти четверть века. Не скажу, что я напрочь забыл его, но все же вспоминал крайне редко. Не такой уж он и значимый в моей жизни. И вдруг однажды, не знаю почему, всем своим нутром ощутил то дождливое осеннее утро, тот запах горящих в топках угольных брикетов, тот шелест опавшей листвы под ногами. А главное – ощутил присутствие моих тогдашних спутников, и вновь испытал внутренний дискомфорт из-за того, что поездка в район моего детства не задалась, хотя, поддавшись моим уговорам, ради нее отказались от завтрака с каким-то очень важным депутатом германского Бундестага.

Этот мимолетный экскурс в прошлое заставил меня сесть за стол и положить на бумагу все, что вспомнилось о том дне. И сразу мое собственное «Я» стало в этой истории самым главным, самым мудрым, самым дальновидным, и вообще самым-самым. Вот тут я с чем-то не согласился, вот присоветовал что-то умное, вот кого-то резко осадил, а после кого-то высмеял. Воспоминание о времени стало воспоминанием о самом себе. А кому оно интересно? Никому. Написанное отправилось в корзину, а на идее сотворить «хорошую книгу про Ельцина» был поставлен крест. Раз и навсегда.

…С того дня минуло четверть века. Многое во мне за эти годы переменилось. Стали мучить воспоминания и появился труднопреодолимый соблазн ими с кем-нибудь поделиться. Конечно же, это старость. Любой из нас может заметить подобное по своим родственникам, из которых в их относительно молодые годы слова о прожитой жизни невозможно было вытянуть, зато с возрастом не знаешь, как увильнуть от задумчивых вступительных аккордов: «Помню, однажды… Вот был у нас случай… Прихожу как-то раз…» Успокаиваю себя тем, что я еще не столь зануден в своем желании покопаться в прошлом, и что мои рассказы для кого-то могут представлять интерес. Главное – не позволить себе оценки вселенского масштаба. Не мой уровень. Нужно сосредоточиться на деталях. Неважно каких – значимых или малозначительных, привлекательных или отталкивающих. Какие запали в память, пускай такие и будут. И ни в коем случае не ставить перед собой цель кого-то шокировать. А еще, по возможности, исключить из повествования свое «Я». Не личное местоимение как таковое, от него никуда не деться, а собственное мнение, собственную позицию, собственные оценки происходившего. Кто знает, вдруг да удастся хоть на йоту приблизиться к беспристрастности?

Хотелось бы, чтоб прочитавший написанное смог хоть немного ПОЧУВСТВОВАТЬ суть того сумбурного, но поворотного для миллионов людских судеб времени, которое придворные летописцы помпезно именуют «эпохой Ельцина». А если не сможет, какой тогда прок от всей этой писанины? Только один – автор освободил душу от переполнявших ее воспоминаний. Как сказано древним мудрецом: «И да возрадуется всяк изведавший вкус воли своей душевной!».

Глава 1

Америка нам голову вскружила (запоздалое откровение)

Этот апрель 1989-го останется в памяти навсегда. Геннадий Алференко и его «Фонд социальных изобретений» подарили нам незабываемые 20 дней – мы, авторы и журналисты «Комсомольской правды», объездили Америку от Атлантики до Тихого океана! Наш тур назван организаторами не без оригинальности – «Мое открытие Америки». Нас разбили на группы по четыре человека и каждой предложили свой маршрут. Для нас ничего специально не придумывали. Показывали все, как оно есть. Мы жили в обычных, ничем не примечательных семьях, общались на любые темы и без оглядки на кого бы то ни было, устраивали презентации блюд национальной кухни и веселые пикники на природе, ходили по магазинам и барам, а однажды даже побывали на молодежной вечеринке и поучаствовали в настоящей морской рыбалке. Для нас это действительно стало открытием страны, необычной и во многом привлекательной.

Но все в этом подлунном мире имеет свое начало и свой конец. Мы возвращаемся домой. Самолет разбежался и взмыл в небо: прощай, солнечная Америка! Впереди заснеженная, а может, уже и слякотная Москва. В кресле рядом со мной расположился Виктор Ярошенко, месяц назад победивший на первых альтернативных выборах и ставший народным депутатом СССР. Он, как и я, как и все мы, переполнен впечатлениями, которыми спешит поделиться:

– Знаешь, я, кажется, понял, в чем сила Америки.

– И в чем же?

– В ее притягательности. Сюда хочется приехать еще раз.

– Думаю, в следующую поездку нас с тобой Алференко уже не позовет. У него наверняка очередь стоит из тех, кто еще ни разу не ездил.

– А я знаю, что надо сделать, чтоб позвал, – Ярошенко наклоняется ко мне и, понизив голос до полушепота, торжественно объявляет: – С нашей помощью Америку для себя откроет Борис Николаевич Ельцин!

– Не думаю, что ему нужен такой туризм.

– Нужен! Потому что ему важно, чтобы Америка открыла для себя Ельцина!

Идея не кажется мне осуществимой по двум соображениям. Во-первых, сомнительно, что Ельцин согласится ехать за океан по линии алференковского фонда. У него, наверняка, масса своих возможностей. А во-вторых, не факт, что он, если все же и согласится, то захочет нас с Виктором взять с собой. У него, поди, уйма помощников, которые спят и видят, как бы составить ему компанию в какой-нибудь поездке. Не то что в Америка, а хоть бы в подмосковную Коломну. Но Ярошенко настроен решительно:

– Помощников, у него, может, и уйма, но только ни одному из них пока эта идея в голову не пришла. А нам с тобой пришла! Почему бы не попробовать? Мы же ничем не рискуем! – депутат Ярошенко настроен решительно: – На днях поговорю об этом с Ельциным.

Впереди многочасовой перелет, да еще с промежуточной посадкой в Ирландии. Утомительно, зато есть время обо всем подумать. И о том, что было, и о том, что может быть. Виктор прав – в Америке хочется побывать еще раз. Но сила ее не в этом – она рождает желание действовать!

Да, все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. Закончился и наш тур. Мы покидаем вполне благополучную страну и возвращаемся домой, где все расползается, как в истлевшем от времени лоскутном одеяле.


Спустя три года, уже работая в Кремле, мне довелось ознакомиться с хранившимися в аппарате М.С. Горбачева донесениями резидентуры советской разведки в Америке, в которых сообщалось о специальных программах, подготовленных ЦРУ, совместно с Госдепартаментом, цель которых – «организовать визиты в США как можно большего числа граждан СССР, способных оценить исторические преимущества американской модели развития, с тем, чтобы в последующем внедрять эту идею в массовое сознание». Под эти программы якобы Белый дом выделил немалые средства, а их практическая реализация была поручена специально подобранным неправительственным организациям.

Не могу и не имею возможности ни опровергать, ни подтверждать эту информацию. Все может быть. Но факт остается фактом – «Фонд социальных изобретений» Геннадия Алференко, чуть ли не ежемесячно возивший в США группы по нескольку десятков человек, финансировал свою заокеанскую программу «Мое открытие Америки» за счет пожертвований из-за океана. Иначе в ту пору и быть не могло, поскольку в Советском Союзе таких денег взять было не у кого. Даже у кооператоров, богатевших на шашлыке, самопальных джинсах-варенках и платных туалетах. Страна погрязла в болоте всеобщего безденежья. Организовать зарубежную поездку – не то что в Штаты, в соседнюю Польшу! – хотя бы одного-двух «социальных изобретателей» было серьезной проблемой. А тут – сотни человек! Да не куда-нибудь, а за океан. И не на пару дней, а почти на месяц. Но, признаться, в ту пору я меньше всего думал о том, кто и с какой целью финансирует мой вояж. Убедил себя, что это наверняка какие-то меценаты. Они, вероятно, как и я, устали от взаимного недоверия и мечтают с помощью гражданских инициатив сделать мир более комфортным для совместного проживания.

Не могу сказать, что не разглядел изъянов тамошней обыденности. Первое же утро в Нью-Йорке дало возможность убедиться, что не все тут так благостно, как кажется на первый взгляд. Организм мой еще жил по московскому времени, а потому ночь прошла без сна. Едва рассвело, спустился в холл гостиницы (это был первый и последний случай, когда нас разместили не в семьях, а в меблированных комнатах, принадлежавших какой-то ассоциации молодых христиан) и вышел на улицу. И что же увидел? Горы сваленных на тротуар коробок и мешков с мусором, в которых рылись какие-то люди, преимущественно чернокожие. Одни были явно бездомными, другие выглядели вполне благополучно.

Тогда Москва еще не знала, что такое бедность, роющаяся в помойках. Поэтому увиденное должно было произвести сильное впечатление, но не произвело. Я был буквально ошарашен парадными атрибутами здешнего благоденствия – сверкающими в лучах восходящего солнца небоскребами, припаркованными машинами, невиданного многообразия и невиданной красоты, зеркальными витринами магазинов с разложенными в них товарами. Такие не то что купить, увидеть на советском прилавке – мечта несбыточная. После нашей донельзя разоренной, погрязшей в тотальных дефицитах страны Америка произвела ошеломляющее впечатление. Совсем как в стихах поэта-эмигранта, книжку которого мне сунули в руки на одной из встреч:

Америка нам голову вскружила,

Америка нам душу веселит…


Виктор Ярошенко – человек, ценящий дружеские отношения. Поэтому время от времени звонит и рассказывает про то, как продвигаются его переговоры с Ельциным, Сухановым и Алференко. Но его «отчеты о проделанной работе» воспринимаю без особого интереса. Чувствую, мне в этой заокеанской поездке, если она, конечно, вообще состоится, едва ли доведется участвовать. Все происходит не так, как предполагалось по пути из Нью-Йорка. Тогда говорилось: «Мы встретимся… Мы предложим… Мы убедим…», сегодня слышу то же самое, но уже с местоимением «Я». А это далеко не одно и то же.

В канун Первомая в редакции «Комсомолки» оживленнее обычного. Может, это оттого, что номер сдается шестиполосным – заметок больше, а потому и дежурящих по ним авторов больше. А, может, в отделах уже начали отмечать День печати, а это предполагает дружеское застолье со 100-процентной явкой. В приемной главного редактора сталкиваюсь с социальным новатором Геннадием Алференко. Тот хватает меня за локоть и тащит в коридор, подальше от секретарских ушей.

– Слушай, я хочу, чтобы ты еще раз съездил в Америку. Правда, Ельцин с Сухановым и Ярошенко уперлись, и ни в какую! Но я делаю все возможное…

Геннадия знаю плохо и отчего-то не слишком верю в его искренность. Похоже, ему не очень хочется, чтобы от газеты, при которой существует его Фонд, в этой поездке участвовал еще кто-то, кроме него. Понять его можно, но меня заедает гордыня. Долго не решаюсь звонить Ярошенко, но все же снимаю трубку и набираю номер:

– Ну, как дела? Алференко сказал, вы уже согласовываете с Ельциным состав делегации.

– Знаешь, я ему сразу назвал твое имя…

– И что же?

– Мне кажется, Алференко с Сухановым его настраивают против тебя. Но я еще раз буду с ним говорить.

Поздно вечером мне домой звонит помощник Ельцина Лев Евгеньевич Суханов, поздравляет с наступающими праздниками, интересуется самочувствием, настроением и, как бы мимоходом, сообщает информацию, касающуюся будущей поездки в Америку:



– Я сказал шефу: Павла надо взять!

– И что же он ответил?

– Пока ничего, но после праздников я с ним еще раз поговорю, – Суханов огорченно вздыхает и произносит то, ради чего, возможно, и звонит: – Мне кажется, его против тебя твои дружки настроили.

Мне уже никуда не хочется ехать. Но мучает вопрос: отчего такая неискренность? Сразу после праздников звоню и задаю вопрос Ельцину: Борис Николаевич, мы не могли бы встретиться? Если судить по его голосу, я объявился как нельзя кстати:

– Тут ко мне Ярошенко приходил, с этим… как его?

– С Алференко?

– Да! Так вот, я им сказал: Павла надо брать! В общем, готовьтесь.

С трудом сдерживаю себя, чтобы не рассказать историю про то, как Алференко, Ярошенко и Суханов, все вместе и каждый в отдельности, «отстаивают» мою кандидатуру. Но сдерживаюсь. Она, эта история, хоть и забавная, но в моем пересказе будет выглядеть заурядной кляузой, а кляуз в своем окружении Ельцин не любит, это я уже почувствовал. Так что лучше промолчать.

…Нью-Йорк встречает несвойственным для середины сентября монотонным дождем. Кажется, огромная туча зацепилась за макушку Empire State Building и повисла над городом. Мы собрались в номере у Ельцина, чтобы обсудить предложенную институтом Esalen программу предстоящего визита. Атмосфера довольно нервозная. Ельцин крайне недоволен обилием выступлений и интервью. Но еще больше недоволен сегодняшней встречей в аэропорту:

– Почему не было никого из официальных лиц?! Для них что, понимаешь, Ельцин – не та фигура?!

Алференко пытается объяснить, что поскольку визит неофициальный, то, согласно протоколу, участие во встрече представителей Белого дома или Госдепартамента не предусмотрено. Но это вызывает еще большее раздражение:

– А что вы тут мне напланировали?! – Ельцин трясет программой. – Сплошные выступления и интервью! По десять в день!

Алференко воспринимает сказанное с беззаботной улыбкой. Вероятно, ею хочет слегка умиротворить разбушевавшегося политика. Присутствующий при разговоре и непонимающий ни слова по-русски представитель Esalen Джим Гаррисон напряженно вслушивается в интонации и ничего не может уловить, кроме того, что гость чем-то очень недоволен. Но чем?

– Что это такое?! Нашли себе, понимаешь, Аллу Пугачеву! – Ельцин швыряет программу на журнальный столик и поворачивается к скромно сидящему в сторонке Суханову: – В общем, Лев Евгеньевич, половину мероприятий исключить! Вы меня поняли?

– Конечно, Борис Николаевич. Это никуда не годится. Я еще в Москве об этом говорил, и мне было обещано…

– Ис-клю-чить!

Алференко переводит сказанное Гаррисону. Тот краснеет то ли возмущения, то ли от испуга, понять трудно, и произносит текст, который в переводе Алференко звучит, видимо, более примирительно:

– Борис Николаевич, он говорит, что ничего уже отменить нельзя, что будет очень плохой резонанс и в прессе, и в политических кругах. Люди приобрели билеты на мероприятия с вашим участием…

Ельцин не дает завершить фразу и взрывается не терпящим возражений негодованием:

– Чта-а! Вы, понимаешь, зарабатывать на Ельцине вздумали?! – он стучит ребром ладони по столику, давая понять, что дискуссия окончена. – Лев Евгеньевич, вы вместе, – шеф кивает на нас с Ярошенко, – посмотрите программу внимательно еще раз и оставьте только самое важное. Вы меня поняли?!

Ельцин встает и, не прощаясь, уходит к себе в спальню. Аудиенция окончена. Поднимаемся и идем к двери. Однако Суханов останавливает нас:

– Борис Николаевич предлагает выпить по рюмке за приезд и за начало визита. Как говорится, за успех предприятия. Нет возражений?

Возражений нет. Суханов уходит к себе в номер и через пару минут возвращается с бутылкой виски, видимо, купленной в шереметьевском фри-шопе, и с палкой советской сырокопченой колбасы, ввоз которой на территорию США категорически запрещен. Ждем Ельцина. Тот возвращается в гостиную уже во вполне благостном расположении духа, и мы рассаживаемся на диване и в креслах вокруг большого журнального столика. Вдруг оказывается, что у него в номере только два стакана для виски, пара водочных рюмок и по паре фужеров под вино и шампанское. Шеф произносит тоном знатока и ценителя:

– Виски положено пить из стаканов.

Идея позвонить на reception и попросить принести нам четыре стакана для виски отвергается: нам такая реклама ни к чему! Суханов готов еще раз сходить к себе в номер, но и у него в мини-баре, вероятно, тоже только два стакана, а нас шестеро. Значит, придется идти еще кому-то. У Виктора с утра болят ноги, и ему тяжеловато бегать туда-сюда. Алференко после столь жаркого диспута как-то неловко просить о такой услуге. Выходит, моя очередь послужить общему питейному делу. Но номер, где я живу, несколькими этажами выше, да еще и в самом дальнем от лифта конце коридора. Ельцину все это не по душе:

– Что вы, понимаешь, проблему устраиваете на пустом месте?! Два стакана Лев Евгеньевич принесет из соседнего номера, а еще два возьмите у меня в ванной комнате на полке.

Американизированный Алференко робко протестует: но они же не для того, чтобы из них пить!

– Стакан, понимаешь, он и есть стакан!

…В Америке наступило воскресенье, 10 сентября. Раннее утро, 6:30, но мы уже на ногах, потому как в 8:00 Ельцин должен быть на CBS News, в студии телепрограммы «Лицом к стране». Уже собираемся спускаться на завтрак, когда появляется Гаррисон с пачкой утренних американских газет. По его лицу можно понять, что далеко не все напечатанное в них нас порадует. Алференко бегло просматривает заметки, заранее отмеченные красным фломастером: да-а, ребята…

Можно сказать, Гаррисон подал к утреннему столу большую бочку дегтя, в которую добавили маленькую ложечку меда. Мед – несколько крупных американских изданий сообщили о приезде в США г-на Ельцина, главного оппонента советского президента Михаила Горбачева. Деготь – обилие едких заметок (правда, по большей части в газетах бульварного толка) о госте из Москвы, демагоге и популисте, а главное – человеке, склонном к регулярному и непомерному питию. В некоторых из них, в подтверждение сказанного, приводится свидетельство безымянного работника нашего отеля, поведавшего журналистам, как остановившийся у них Ельцин с помощниками пропьянствовали всю минувшую ночь – выпили несколько бутылок виски, разливая благородный напиток в туалетные пластиковые стаканчики, предназначенные для полоскания зубов.

Суханов смотрит на Алференко так, будто это они с Гаррисоном все подстроили:

– Как про стаканы стало известно, если в номер к шефу никто из обслуги не заходил?!

Алференко пожимает плечами: мол, откуда мне знать? Опытный Виктор высказывает догадку: в дорогих отелях обслуга всегда готовит номер ко сну, так что, может, кто и заходил, когда Борис Николаевич уже спал. Это предположение кажется уместным, и Лев Евгеньевич слегка успокаивается:

– Шефу ни о чем не рассказывать!

Алференко с этим согласен, но оговаривает условие: давайте из этой скверной истории сделаем правильные выводы! Возражений нет, впредь будем благоразумнее.


С этой ничего не значащей оплошности, с разливания виски в пластиковые стаканчики для полоскания зубов, началось наше заокеанское фиаско. Самое простое – все списать на пристрастие Ельцина к алкоголю. Оно, несомненно, сыграло свою роль. Но только ли оно? Было и другое – по какой-то неведомой причине выпивка всегда и всюду оказывалась у него под рукой. У кого бы мы ни гостили, там уже были осведомлены о склонности Большого Бориса к возлияниям, и общение неизменно начиналось с вопроса: мистер Ельцин, не желаете ли чего-нибудь выпить? Если это и гостеприимство, то не без коварства. Случившееся в первый вечер в нью-йоркском отеле повторилось не единожды. Всюду моделировалась ситуация порока – где-то оказывалось море спиртного, а где-то всего одна бутылка, но взять которую было равнозначно краже. Словно кто-то намерено хотел продемонстрировать Америке и миру единственное качество Ельцина – любит выпить и не в силах побороть свою порочную страсть.

Кто-то, прочитав эти строки, презрительно скривит рот: «А куда вы-то, горе-помощники, смотрели? Небось еще и пили вместе!». Пили. Но тому есть свое оправдание: он бы и без нас пил, ибо удержать было невозможно, а такое во сто крат хуже. Другой вопрос: стоило ли делать ставку на такого лидера, да еще возить его по белу свету? Задавать его – все равно что страждущему в пустыне советовать не пить воду из непроверенного источника. Другого-то более или менее общепризнанного лидера в ту пору у нас не было, вот в чем наша русская беда! В пыль вытоптанная политическая поляна! Вот и ухватились за худосочный росток. Хоть какая-то надежда на возрождение.

Как бы сегодня ни судили происходившие в ту пору перемены, а модернизировать страну было необходимо. Конечно, не так и не с такими страшными гайдарово— чубайсовыми потерям, но необходимо! А кто мог возглавить этот тяжкий и политически опасный труд? Только тот, кого поддерживало большинство населения. Сегодня противников Ельцина пруд пруди, а в конце 80— х их было не так уж и много. Что в Москве, что в провинции он собирал на площадях десятки, сотни тысяч своих сторонников, и они внимали каждому его слову. Кто, кроме него, был способен на подобное? Никто. Это удивительный исторический феномен отрицания опостылевшей веры: чего бы Ельцин ни сотворил в те дни, его авторитет, невзирая ни на что, не снизился бы ни на йоту.

Но безоглядная привязанность рано или поздно оборачивается безоглядной неприязнью. И происходит это тогда, когда кумир, которому легковерный народ сам проложил дорогу во власть, становится не зависящей ни от кого и не отвечающей ни за что Властью. Плохо не то, что на Олимп взобрался не тот человек, плохо, что там он не тем стал.

В интервью на CBS Ельцин пространно рассуждает о нерешительности Горбачева и о своей приверженности обновленной модели социализма. Трудно сказать, как на все это реагируют телезрители, но ведущий, кажется, не понял и не оценил. На его лице читается раздраженное удивление: чем все-таки вам нехорош Горбачев и зачем обновлять социализм, если от него вообще следует отказаться?! Шеф тоже почувствовал этот адресованный ему негатив, а потому выходит из студии крайне недовольным.

– Ну как?

– Нам кажется, неплохо.

– Неплохо?! А то, что он на меня из-за Горбачева ополчился, это тоже неплохо?! – Борис Николаевич смотрит на нас с Ярошенко так, будто это мы подговорили ведущего расхваливать и защищать Михаила Сергеевича. – Нравится ему Горбачев, пускай с ним и встречается!

Оправдываться некогда – из студии CBS очертя голову несемся на интервью с Грегори Гуровым, известным американским культурологом и советологом, представляющим Информационное агентство США, пристанище дипломатов и разведчиков. Оно, это интервью, тоже будет недолгим, потому как ровно через час Ельцина уже ждут, как нам было сказано, выдающиеся американские экономисты. Один из них мне знаком по научной литературе – Лестер Туроу, светило Оксфорда, Гарварда и Массачусетса, задолго до горбачевской перестройки прогнозировавший распад коммунистической системы и радикальные социально-экономические перемены в странах социалистического блока. В общем, не так уж Ельцин был и неправ, когда назвал подготовленную для него программу потогонной. Но все наши предложения как-то ее подсократить, сделать менее насыщенной Алференко реагировал с усмешкой:

– Он хочет заработать на миллион одноразовых шприцов? Тогда пусть не ропщет, а работает! Здесь, ребята капитализм, никто просто так деньги не дает.

Думаю, может и неплохо, что на интервью с экономистами выделен всего час. На все их вопросы Борис Николаевич отвечает уже не раз озвученными декларациями общеполитического порядка – о нерешительности Горбачева, об его зависимости от партийной номенклатуры и о необходимости «сузить и ускорить» экономические реформы. Правда, родилась и новинка:

– Меня столько лет били по голове «Кратким курсом истории ВКП(б), что теперь не так просто отказаться от старого мышления!

Экономисты – люди конкретные, а потому не понимают, для чего он им обо всем этом рассказывает, и это лишь усиливает их представление о собеседнике как о популисте и верхогляде. Если бы с нами был свой переводчик, он догадался бы хоть как-то сгладить этот щекотливый момент, но Харрис Култер переводит сказанное дословно, и тем приводит аудиторию в состояние безразличия. Присутствующие явно теряют интерес к гостю, и это замечают все, кроме него самого. Ситуацию спасает известный американский бизнесмен Боб Шварц. Он, похоже, деловой партнер Гаррисона и Алференко, но они рекомендуют его как мецената, симпатизирующего России.

– Дамы и господа! Нашего гостя ждет вертолет, на котором он облетит Нью-Йорк и с высоты сможет убедиться в величии и силе американского образа жизни!

Экономисты реагируют на сказанное дружным смехом. То ли от того, что шутка показалась донельзя смешной, то ли от того, что бессодержательная встреча, оторвавшая у бизнес-светил час драгоценного времени, подошла к концу.

Из всех местных журналистов Алференко пускает в вертолет только Энн Купер из The New York Times, да и то, похоже, лишь потому, что знаком с ее русским мужем Володей Лебедевым. Она фотографирует Ельцина в разных ракурсах и пытается прокричать ему в ухо какие-то вопросы, но тот сидит, прижавшись лбом к иллюминатору, и не обращает на нее никакого внимания. Это ухо у него почти не слышит, но мне кажется, сейчас он не отвечает ей по другой причине – им разыгрывается сценка под названием: «Борис Ельцин не может оторвать восхищенный взгляд от Нью-Йорка». Только после того, как вертолет, сделав пару кругов вокруг стоящего посреди залива монумента, Борис Николаевич поворачивается к Энн и произносит со значением:

– Я два раза облетел вокруг Статуи Свободы и стал в два раза свободнее!

Журналистка смеется, ей нравится этот каламбур. Он звучат вполне по-американски, а потому произведет неплохое впечатление на читателей. Ельцин чувствует, что попал в точку, и повторяет сказанное так, чтоб на этот раз услышал еще и переводчик.

…Итак, к ритуальным заклинаниям о нерешительности Горбачева, о необходимости сузить и интенсифицировать экономические реформы, об обновленном социализме, которые произносятся в любой аудитории, сегодняшний день добавил еще два – о догмах, вбитых в голову Бориса Николаевича учебником истории ВКП(б), и о том, как он, дважды облетев вокруг Статуи Свободы, стал в два раза свободнее. После приземления все это было озвучено уже трижды. Сначала на пресс-конференции, которую Боб Шварц устроил отчего-то не в офисе, а в своей городской квартире. После, там же, в квартире Шварца, в разговоре с сенатором Клейберном Пэллом. И, наконец, опять все там же, перед десятью гостями, которых супруги Шварцы специально позвали на ужин в обществе мистера Ельцина.

Кроме переводчика, нам, сопровождающим Ельцина лицам, за общим столом места не находится. И это понятно – все же не ресторан, а городская квартира, хотя и очень просторная (из окон роскошный вид на Центральный парк, что говорит об ее многомиллионной стоимости). Нам накрывают в соседней комнате, похожей на кабинет хозяина. Но поскольку между ней и гостиной нет дверей, то мы в курсе всего происходящего. Суханову такая рассадка не по душе: как бы они там шефа не напоили!

– Да что вы, Лев Евгеньевич, волнуетесь? Все будет нормально!

– Знаю я это «нормально»! – Суханов кривится и горестно качает головой. – Ему не напомнишь, так он и не закусит! А потом решаем проблемы.

Лев Евгеньевич как в воду глядит – голос Ельцина (а слышно главным образом только его) становится все игривее и игривее:

– Русский мужик, он такой, покуда хорошенько не выпьет, к еде не притронется!

За столом как-то странно смеются. Словно студенты-первогодки театрального училища – педагог велел изобразить общую веселость, аудитория изображает. Не понимаю, откуда у американцев такая наигранная манера смеха? Веселятся не от того, что и впрямь весело, а потому, что таким образом надо выказать гостю расположение.

Ужин заканчивается звоном бьющегося стекла, визгливым вскриком хозяйки и застольным назиданием Ельцина: где пьется, там и льется! Суханов, да и не только он, весь в напряжении. По лицам покидающих дом гостей трудно понять, довольны они или раздосадованы. Но провожающий их до лифта Боб Шварц явно не считает вечер неудавшимся. И это понятно – столько влиятельных особ у него в доме! Один Пэлл чего стоит. Ни много ни мало – председатель сенатского Комитета по внешним сношениям! Последним из гостиной выходит Ельцин в сопровождении переводчика Харриса Култера и хозяйки дома. Она держит шефа под руку и расхваливает на все лады. Харрис добросовестно переводит, но кислое выражение его лица никак не свидетельствует о благостных чувствах.

– Ну, как все прошло?

Суханов смотрит на переводчика с надеждой услышать хоть что-нибудь позитивное, но тот в ответ лишь тяжело вздыхает:

– Ребята, вы позволите мне дать вам дружеский совет? – Суханов с Ярошенко кивают в ответ. – Никогда не оставляйте его за столом одного. И еще (если, конечно, такое возможно): скажите ему, чтоб не допивал виски до конца. Пусть хоть немного оставляет в стакане.

– Это еще зачем?

– Затем, что стакан у гостя не должен быть пустым. Пуст, значит, еще не финиш, значит, надо налить, – Харрис молчит пару секунд и добавляет, как мне кажется, полупрезрительно: – А после посуда на столе бьется, и у хозяйки костюм залит вином.

Ночь. За окном гудит неугомонный Нью-Йорк. Ельцин, вернувшись в отель, сразу пошел к себе в номер и лег спать, а мы с Ярошенко сидим у Суханова и обсуждаем прожитой день. Не знаю почему, но Лев Евгеньевич разговаривает с нами так, будто это мы все организовываем и за все отвечаем:

– Ребята, я не понимаю, почему день должен заканчиваться ужином с выпивкой?!

– Лев Евгеньевич, вы же видели, американцы все были трезвые, никто не напился.

– Они его специально подпоили, это же очевидно!

– Господи, зачем им это надо?

– Да они тут все за Горбачева! И ваш Алференко с ними заодно! Еще тот провокатор!

В итоге бурных дебатов договариваемся, что завтра же, втайне от шефа, потребуем от «провокатора» и его дружка Гаррисона, чтоб впредь на обедах и ужинах спиртное не подавалось. Ну, не то чтоб совсем, такое едва ли возможно, в количестве, как говорится, «для настроения».

– Лев Евгеньевич, а не погулять ли нам по ночному Нью-Йорку?

– Нет, ребята, – Суханов смотрит на нас с искренним сожалением, – вы идите, а я должен остаться. Вдруг шефу что-то понадобится.

Ночью ему понадобилась пара стограммовых бутылочек виски из сухановского мини-бара. В его собственном ничего не осталось.

…Программа сегодняшнего дня еще более напряженная, нежели вчерашняя, и от этого у Ельцина с утра скверное настроение. Первое интервью в 7:15, в популярнейшей новостной программе ABC «Доброе утро, Америка!». Суханов уже подготовил шефа к выходу в люди, когда у того в номере появляется радостно улыбающийся и обильно политый заморским парфюмом Геннадий Алференко:

– Борис Николаевич, вы какой иностранный язык в школе учили?

– Немецкий.

– Помните, как будет «С добрым утром!»?

– Хутен морхен. А вам зачем?

– Там, в холле, собралось много журналистов. Будет очень неплохо, если вы выйдете к ним и поздороваетесь по-английски. Это вызовет хорошую прессу.

– Я же сказал, немецкий учил.

– Так это почти то же самое, только немного мягче: good morning!

Из лифта шеф выходит с вполне доброжелательным выражением лица, буркает свое незабытое со школьной поры «Хутен морхен» и останавливается на ступеньках, освещенный яркими вспышкам фотокамер. Толпа репортеров, действительно, немалая, человек двадцать. Ответы на вопросы не предусмотрены, но весьма затрапезного вида парень, не иначе как представляющий какое-нибудь бульварное издание, размахивает над головой свернутой в трубочку газетой и что-то выкрикивает. Харрис хмурится и не переводит:

– Пойдемте, Борис Николаевич, нас ждут на телевидении, нельзя опаздывать.

Тот хмурится:

– Что он сейчас сказал?

– Не обращайте внимания.

– Я спрашиваю, что он сказал?

Харрис, хоть и работает с Ельциным всего второй день, но, судя по всему, уже почувствовал его натуру и понял, что если тот чего-то требует, от этого уже никак не отвертеться.

– Он поинтересовался: этой ночью вы снова пили виски из пластикового стаканчика?

Ельцин резко поворачивается и быстрым шагом идет через холл к выходу. Мы едва поспеваем следом. За спиной автоматными очередями щелкают фотокамеры. Наверное, со стороны наш демарш выглядит как бегство. Но это еще полбеды. Гораздо хуже, что настроение у шефа окончательно испорчено. Боюсь, что на весь день.

Потогонная система Алференко – Гаррисона в действии: с 7 утра и до полудня Ельцин поучаствовал в двух телепрограммах, побеседовал с каким-то странного вида субъектом, прогулялся пешком по Уолл-стриту и посетил Нью-Йоркскую фондовую биржу. По бирже он уже ходил до крайности недовольный всем и вся. Но Гаррисон сказал, что с ним хочет встретиться президент биржи, и это его немного успокоило. Правда, Джим так и не назвал имени президента. Суханов недовольно бурчит мне в ухо:

– Ты заметил, у него в каждом мероприятии какой-то свой интерес!

Шеф постоял на балконе для почетных гостей. Увидел, как открывают дневную сессию. Прошелся по засыпанному бумажками залу с истерично кричащими брокерами. И, наконец, поздоровался с солидного вида господином, поприветствовавшим его от имени руководства Нью-Йоркской биржи. И все. Сразу после этого Алференко сообщил, что через 45 минут нас ждут в Совете по внешним сношениям. Ельцин в очередной раз вспылил:

– Лев Евгеньевич, я же просил!

– Борис Николаевич…

– Довольно, понимаешь! Какой-то еще Совет! Что им от меня надо?!

В разговор вступает Гаррисон, слова которого Харрис (так он поступает уже не впервой) переводит в весьма деликатной интерпретации:

– Программой предусмотрен обед, на который соберутся люди, связанные с внешней политикой США. Они заплатили за то, чтобы послушать вашу лекцию…

– Лекцию?! Значит, я, понимаешь, буду говорить, а они в это время жевать?! Отменяйте!

– Среди гостей будет присутствовать Сайрус Вэнс, бывший госсекретарь США. А приглашает вас на эту встречу Дэвид Рокфеллер. Он выступит с приветственным словом, следом выступите вы, а после вместе отобедаете.

– Рокфеллер? – легендарное в политэкономических кругах имя заинтересовывает. – Что, тот самый?

– Младший. Рокфеллер-младший.

Борис Николаевич удовлетворенно кивает. Однако Суханова информация об обеде настораживает. Он, видимо, хочет узнать насчет алкоголя, но не решается делать это при шефе. Поэтому отзывает Алференко в сторону и, понизив голос, интересуется: алкоголь предусмотрен?

– Может, вам относительно всего меню доложить? – по лицу Геннадия видно, что тому не по душе, что кто-то, кроме Ельцина, задает вопросы, касающиеся подготовленной им с Гаррисоном программы визита. – Вам обязательно предложат салаты и два-три горячих блюда на выбор. Из алкоголя, думаю, будет шампанское, вино, коньяк и виски. А после – десерт, чай и кофе. Какой именно будет десерт, этого не скажу, не знаю.

Лев Евгеньевич не обращает внимание на язвительный тон и задает новый вопрос: какова будет наша рассадка?

– Рассадка будет сообразно статусу: Борис Николаевич за одним столом с Рокфеллером, все остальные – за двумя или тремя отдельными столиками.

– Я должен сидеть вместе с Борисом Николаевичем.

– Это невозможно.

– Геннадий, это не обсуждается!

– С ним будет наш переводчик, и все! Все другие места за столом Рокфеллера уже забронированы. Куда вы там сядете?!

– Пусть поставят дополнительный стул.

Члены Совета по внешним сношениям встречают Ельцина вполне дружелюбно, хотя и без бурных восторгов. Похоже, Горбачев им все же понятнее, а потому предпочтительней. Дэвид Рокфеллер произносит разочаровывающе короткое приветствие и предоставляет слово гостю из СССР.

– Демократические силы, к которым я принадлежу, выступают за широкое сотрудничество с Соединенными Штатами на основе доверительности, взаимной выгоды и взаимного уважения! Мы закончили холодную войну! Мы стремимся к преобразованию социализма в русле демократии и рыночной экономики! Горбачев должен ускорить реформы, проводить их решительнее и без оглядки на старую партийную номенклатуру! Иначе…

Ельцин замирает на пару секунд. Мне уже знаком этот его прием, с помощью которого он приводит аудиторию в состояние напряженного ожидания – многозначительно вскинутые брови, полупрезрительная усмешка, колючий взгляд факира, уверенного, что сейчас зал ахнет…

– Я надеюсь, демократически избранный президент Америки найдет время для встречи со мной. Нам есть что сказать друг другу! Это в интересах наших стран и народов.

Но, похоже, на сей раз факир ошибся в зрителе – зал безмолвствует. Это единственный ельцинский тезис, который он не встречает вообще никакими аплодисментами. Ни редкими, ни бурными.

Речь окончена. Рокфеллер пожимает оратору руку и жестом приглашает к трапезе. Разумеется, Суханову не находится места за тем же столом. Но никто из нас по этому поводу не печалится. Все равно это ничего бы не изменило. Ну, заметит Лев Евгеньевич, что шеф слишком часто берет в руки рюмку и игнорирует вилку с ножом, – и что с того?! Он что, сделает ему по этому поводу замечание? Вот так, наклонится и шепнет на ухо: «Борис Николаевич, надо бы поменьше пить да побольше закусывать». Не было еще такого, и никогда не будет! Это вообще нечто из области невероятного. Кроме того, как мы уже успели заметить, когда Ельцин общается с теми, кого считает равными себе по влиянию на Мир и на Историю, его ничем, тем более какими-то подсказками да советами, лучше не отвлекать, иначе пожнешь бурю. Он не посмотрит, что вокруг посторонние люди. Так что Суханову ничего не остается, как самому закусывать и бросать обеспокоенные взгляды в сторону соседнего столика.

К счастью, на сей раз Борис Николаевич увлечен Рокфеллером. Хоть и не закусывает, но и почти не выпивает. А банкир-миллиардер и бывший госсекретарь, похоже, тоже останутся голодными – они не позволяют себе ни есть, ни пить, покуда собеседник им что-то говорит. А тот, можно сказать, исполняет сольную партию, продолжительностью во всю пьесу. По сути, на этом обеде Ельцин произнес две речи: короткую – для всех присутствующих, и долгую, обстоятельную – для соседей по столику.

…Застолье с членами Совета по внешним сношениям занимает чуть менее двух часов. Ельцин доволен, но чувствуется, ждет большего:

– Рокфеллер, Вэнс, это хорошо! – он говорит медленно, с расстановкой, и при этом поглядывает то на Алференко, то на Гаррисона. – Но почему до сих пор нет никакой информации о моей встрече с Бушем?

– Работаем, Борис Николаевич!

– Медленно работаете, – Ельцин недовольно морщится. – Надо, понимаешь, поднимать уровень визита!

Согласно «потогонному» плану Алференко – Гаррисона, после обеда с членами Совета по внешним сношениям нам следует поторопиться на интервью для телепрограммы «Час новостей», а сразу после него – на встречу с президентом Колумбийского университета и директором Института Гарримана. Но главное мероприятие уже под занавес дня – деловой ужин в каком-то «Речном клубе». Суханов беспокоится, как бы шеф не взбрыкнул и не отказался туда ехать. Во-первых, он с шести утра на ногах, и всему есть предел. Во-вторых, он до сих пор не получил информацию о встрече с американским президентом, а для него это главный вопрос всей поездки.

Но, я думаю, беспокоится Лев Евгеньевич напрасно. Шеф непременно поедет в этот клуб. Мы все слышали, как, прощаясь, Рокфеллер, дружески похлопав его по плечу, сказал: «Встретимся за ужином!», а Ельцин в ответ согласно кивнул. И выглядел при этом весьма довольным.

…Нам было сказано, что «Речной клуб» – одно из самых элитарных заведений Америки. Но меня, признаться, оно не поразило. Все тут, начиная с покрытых довольно затертым ковролином полов до столовского вида белых скатертей, более чем скромно. Даже не верится, что в зале присутствуют люди, контролирующие миллиардные состояния. Организатор всего действа – уже знакомый нам Дэвид Рокфеллер. Правда, здесь он выступает уже не как глава Совета по внешней политике, а как член семейного клана Рокфеллеров. Гости под стать ему и по положению, и по богатству – руководители крупнейших благотворительных фондов. Как многозначительно сказал нам наш переводчик, эти люди во многом определяют исход президентских выборов в США, да и не только в США.

Кто здесь только не представлен! И Фонд братьев Рокфеллеров, и Фонд Форда, и Фонд Карнеги, и Фонд МакАртуров, и еще с десяток мало знакомых мне, но, похоже, весьма влиятельных лоббистских организаций. Чувствуется, что на встречу с Ельциным все эти люди пришли с желанием из первых рук получить информацию о происходящем в СССР. Но самый активный из них – Джордж Сорос, возглавляющий фонд собственного имени. Кажется, если б Рокфеллер дал ему волю, он вообще оттащил бы шефа в сторонку и не отпускал от себя до самого окончания мероприятия. По этому поводу Суханов высказался хоть и недипломатично, зато весьма точно: человек-пиявка!

Все рассаживаются согласно табличкам с именами на огромных круглых столах. На этот раз Суханов сидит по правую руку от Ельцина (по левую – наш переводчик). Это радует его по двум причинам – так надежней и так почетней. Рокфеллер, опять же очень коротко, приветствует Ельцина и предоставляет ему слово. Речь один в один повторяет ту, что была произнесена несколькими часами ранее. И слушают его так же сдержанно. Дружный смех и бурные аплодисменты вызывает лишь каламбур про «Краткий курс истории ВКП(б)», которым много лет кряду Борису Николаевичу вколачивали в голову всякую политическую дребедень. А вот и финал, эдакий заключительный аккорд выступления:

– Надеюсь, демократически избранный президент Америки найдет в своем графике время для встречи со мной, – Ельцин делает паузу и обводит зал многозначительным взглядом, – с представителем демократических сил Советского Союза. Нам есть что сказать друг другу!

Сбываются худшие опасения Суханова – шеф выпивает, но ничем не закусывает. А как закусывать, если он почти не сидит на своем стуле, а все больше стоит возле него? К нему то и дело подходят улыбающиеся буржуины, трясут руку, дружески похлопывая по спине, произносят какие-то комплементы и пожелания, а после, чокнувшись и пригубив из своего бокала, отходят, уступая место другому желающему поприветствовать первого советского коммуниста-оппозиционера. Зато наш Борис Николаевич, по стародавней уральской привычке, чокнувшись, выпивает до дна. Черт бы их всех подрал! И в первую очередь – этого хитромудрого Сороса, который буквально не отходит от Ельцина ни на шаг. Прилип, что банный лист к заднице.

Алференко обеспокоен не меньше Суханова – уже половина десятого, через полчаса мы должны вылететь в Балтимор, а Ельцин, похоже, только вошел во вкус неформального общения с капитанами американского бизнеса.

– Надо ему сказать, что пора прощаться.

Суханов смотрит на Алференко с жалостью. Как пациент на зубного врача, поставившего ему неутешительный диагноз – зуб не спасти, надо удалять.

– Может, Рокфеллер ему об этом скажет? Рокфеллера он послушается.

К счастью, банкира-миллиардера не приходится просить о столь деликатном одолжении. Поскольку самолет, которым мы должны лететь в Балтимор, принадлежит ему, то он, по всей видимости, на связи с пилотом и в курсе того, что нам уже пора выдвигаться на аэродром.

– Мистер Ельцин! Я благодарен, что вы нашли время встретиться с нами. Это был прекрасный вечер! Но, к сожалению, мы вынуждены отпустить вас в Балтиморе. Мой самолет к вашим услугам, пилот ждет.

У богатства есть немало жизненных преимуществ, и сейчас мы ощутили одно из них – Рокфеллер избавил нас от необходимости приноравливаться к правилам и расписанию перелета. Нам не надо торопиться на аэродром – когда приедем, тогда и взлетим. Не надо регистрироваться, сдавать багаж и проходить спецконтроль – нас доставили прямо к трапу, возле которого поджидает улыбающийся пилот:

– Господа, рад вас приветствовать! Самолет готов к взлету. Ваш багаж на борту, – и, пожав нам руки, заканчивает сугубо по-американски, невзирая на чины и звания пассажиров: – Как только наберем высоту, я предложу вам, парни, выпивку и закуски. Приятного полета!

Верный оруженосец Суханов недовольно ворчит: «Какая еще выпивка, какие закуски? Он разве не знает, что мы с ужина?». Ярошенко успокаивает: это традиционная американская шутка…

Лучше бы пилот и впрямь пошутил. Может, не было бы тогда того, что случилось часом позже. А случилось такое, что хочется забыть, но, увы, не забывается.

Бывают ситуации, когда презрение толпы менее трагично, нежели отвращение в глазах единственного свидетеля твоего позора. Прошло много лет, больше четверти века, но я до их пор с содроганием вспоминаю ту ночь и не могу забыть глаза уже немолодой, но привлекательной женщины с большим букетом цветов в руках, что встречала нас на слабо освещенном поле аэродрома американского города Балтимор…


Стюард, он же второй пилот, ставит на стол два больших подноса: на одном – ветчинно-колбасное ассорти, на другом – овощи, коих у себя дома мы отродясь не едали, а к ним всевозможные соусы. От сырых шампиньонов Ельцин приходит в восторг: «Никогда не думал, что грибы можно есть сырыми!». Маленькие початки кукурузы размером с палец напоминают ему хрущевские времена, когда на Урале тоже пытались выращивать полюбившуюся Никите Сергеевичу культуру, и она была такая же недоразвитая: оказывается, их люди даже сырыми могли есть, а мы зачем-то скотине скармливали!

– Что господа желают выпить?

Ельцин смотрит на стюарда, как учитель на двоечника, не ко времени и не по делу задавшего вопрос про каникулы:

– Мы что у Рокфеллера пили? Виски. Вот и продолжим висками. Градус нельзя понижать!

Стюард кивает в ответ и приносит внушительных габаритов штоф «Джека Дэниэлса». Суханов тяжко вздыхает, и этот вздох больше похож на стон. Однако ловит на себе недовольный взгляд шефа и капитулирует перед порочной притягательностью Черного Джека.

– Что я хочу сказать, – Ельцин берет стакан, наполненный ячменным снадобьем, давая понять, что наступило время подвести итоги прошедшего дня. – В общем, пока у нас все идет неплохо. Но! – и бросает на Алференко пристальный взгляд, – надо поднимать уровень визита!

Социальный изобретатель выдавливает из себя нечто отдаленно напоминающее алаверды: «Работаем, Борис Николаевич». Суханов, опасаясь неконтролируемой вспышки хозяйского гнева из-за столь расплывчатого ответа, предпринимает отвлекающий манер – предлагает выпить по второму заходу:

– За то, чтобы наш визит был успешным и чтоб все цели были достигнуты!

Шеф грозит ему пальцем: «Ельцин и сам всегда добивается поставленных целей, и от других этого требует! Так было, и так будет!».

От Нью-Йорка до Балтимора лету не более часа, поэтому бутылка опорожняется наспех, без долгих пауз на тосты и разговоры. Последние граммы выпиваются уже при заходе на посадку. Самолет бросает из стороны в сторону и он так отчаянно машет крыльями, что руки, помимо твоей воли, судорожно сжимают подлокотники кресла. И в этот самый неподходящий для любых перемещений по салону момент у нашего VIP-пассажира возникает непреодолимое желание посетить туалет.

– Борис Николаевич, сядьте, пожалуйста, нельзя вставать.

– Мне надо!

– Мы сейчас приземлимся.

– Что вы мне, понимаешь, указываете?!

Но в этом самолете нет туалета. Он для очень коротких перелетов.

Шасси ударяются о посадочную полосу, включается реверс и самолет, надрывно взревев, тормозит. В иллюминатор видно, что маленький аэропорт погружен во тьму, и только возле небольшого здания горит несколько фонарей. Туда мы и подкатываем. Пилот выходит из своей кабины и выпускает трап. В нашу сторону направляется довольно большая, человек десять, группа встречающих. Они подходят к самолету и выстраиваются полукругом в нескольких метрах от него. На полшага впереди всех улыбающаяся женщина с большим букетом в руках.

Первыми на поле спускаемся мы с Сухановым и Ярошенко, следом выходит Ельцин, за ним – переводчик и все остальные. То, что происходит далее, за гранью разумного…

Сойдя с трапа и оглядевшись, Ельцин отчего-то вдруг резко разворачивается и шагает в сторону, противоположную от стоящих на поле американцев, куда-то за самолет. Встречающие недоуменно переглядываются: что случилось? Кажется, я догадываюсь – что, и от этой догадки по спине бегут леденящие кожу мурашки: только не это! Вероятно, ему кажется, что в тени его не видно, и стоящие на поле не разглядят, как он, пристроившись за шасси, справляет малую нужду. Но на нашу беду, не только видно, но даже слышно. К тому же его выдает ручеек, побежавший из-под самолета в сторону встречающих.

Мы в ужасе. Суханова, похоже, разбил паралич – стоит у трапа с широко открытым ртом и не в силах пошевелиться. Ярошенко шепотом причитает: конец, это конец! Алференко отвернулся, чтоб не видели американцы, и в сердцах плюнул на землю. На лицах степенных янки выражение брезгливого ужаса. Немолодая, но весьма миловидная дама с букетом в руках выглядит так, словно ей на голову посадили отвратительно пахнущего лесного клопа.

А далее происходит еще более невероятное – Ельцин, на ходу застегивая ширинку, выходит из-за самолета и, протянув для приветствия руку, как ни в чем ни бывало направляется к встречающим. Уже ночь, но он почему-то произносит свое неизменное: «Хутен морхен!», чем окончательно добивает даму с цветами. Та издает какой-то хрип, который надо понимать, как приветственное «Welcome!”, и, уклонившись от рукопожатия, сует гостю ставший бессмысленным атрибутом букет цветов.

…Президент Университета имени Хопкинса с супругой и еще несколько профессоров (шокированный происшедшим мэр Балтимора ретировался еще в аэропорту) торопливо прощаются с нами на крыльце резиденции, предназначенной для размещения важных университетских гостей. Алференко с Гаррисоном и переводчиками отправляются спать в комнаты на втором этаже. Мы с Ярошенко селимся на первом. Ельцин с Сухановым занимают большие апартаменты во флигеле.

Очень хочется спать…

В час ночи просыпаемся от полушепота Суханова: ребята, проснитесь! На Льва Евгеньевича невозможно смотреть без жалости: Ельцин требует от него принести чего-нибудь выпить. Идем на помощь – надо постараться убедить шефа этого не делать. Но никакие уговоры – что поздно, что день был тяжелым, что выпито за сегодня и без того уж немало – не действуют. Сидит в костюме на кровати и, обхватив голову руками, покачивается взад-вперед:

– Чта-а! Вы мне, понимаешь, будете указывать?! Я говорю, у меня сейчас голова расколется! Надо снять напряжение!

Он буквально вынуждает Суханова оправиться на поиски спиртного. К несчастью, под лестницей, ведущей на второй этаж, обнаруживается большая кладовка с обилием всевозможных бутылок. Лев Евгеньевич берет с полки красное сухое вино, но шеф требует уже знакомый и полюбившийся ему «Джек Дэниэлс». Садимся за стол – пусть напьемся, но хотя бы ему меньше достанется! – с надеждой, что застолье будет недолгим.

…Где-то около трех часов ночи Ельцин будит Суханова. Зовет таким слабым, умирающим голосом, что у того сердце обрывается от испуга: «Что случилось?! Что с вами?!».

– Плохо мне, – шеф лежит бледный, как полотно, и едва шевелит губами. – Принесите что-нибудь… выпить… виски… мне совсем плохо…

Насмерть перепуганный Суханов снова будит нас с Ярошенко: ребята, что делать? У Виктора припасен пузырек валерьянки.

– А если не согласится?

– Скажите, что спиртного в доме больше нет.

– А валерьянка, думаешь, поможет?

– Да не волнуйтесь вы так! Ему просто надо проспаться, и все будет в порядке.

Тот в ответ подносит палец к губам:

– Тише! Главное, чтоб эти, там наверху, ни о чем не узнали!

Без четверти четыре в чулане под лестницей раздается страшный грохот и звон. Все, кто ни есть в доме, выскакивают из своих спален. Мысль одна: с Ельциным случилась какая-то беда! Вот сейчас откроем дверь, а он лежит на полу, бездыханный и весь в крови. Не приведи Господь!

Дверь чулана открывается, и мы вздыхаем с облегчением – обошлось, жив! На пороге стоит Борис Николаевич с недопитой нами бутылкой Черного Джека в руке. Целехонек, но чем-то весьма недоволен:

– Вот, – взглядом указывает на бутылку, – доставал, понимаешь, с полки, а там какая-то коробка с пустыми бутылками. Зачем ее туда поставили?!

Гаррисон, стоя на лестнице, сверху смотрит на него с нескрываемым ужасом. Суханов как-то странно улыбается. Наверное, это у него на нервной почве.


Как ни стараюсь, а дальнейшее не вспоминается. Города, в которых побывали, слились в один огромный безликий город. Пытаюсь припомнить, что мы делали в Чикаго, или в Миннеаполисе, или в Далласе, и не могу. Какие-то выступления, какие-то пресс-конференции, какие-то обеды и ужины. Но какие, где, что за люди присутствовали, как они встретили Ельцина и как его проводили – не вспоминается! Обо всем этом память не сохранила ровным счетом ничего.

Но так не может быть! Что-то ведь должно было запомниться? Пожалуй. Правда, это не событие, а, скорее, ощущение – ощущение тоски и разочарования. Безысходной тоски и опустошающего душу разочарования. И только два, в общем-то, малозначительных эпизода, один – в Хьюстоне, другой – в Майами, запали в память более или менее отчетливо.

Глава 2

Свобода у мясного прилавка

Хьюстон, штат Техас. Нестерпимая духота. Даже не верится, что сейчас середина сентября. Пожалуй, намного круче нашего знойного июля в каком-нибудь Саратове. Зато в супермаркете Randall’s, куда нас привезли на экскурсию, причем по нашей настоятельной просьбе, живительная прохлада. Просто курорт. Но сходу поражает не мощная система кондиционирования, а отсутствие привычных для нас затхлых запахов советского гастронома. Но это впечатление «первых шагов». Дальше – больше. Господи, таких прилавков у себя дома мы отродясь не видели! Для нас, жителей погрязшей в продуктовых дефицитах Москвы, это нечто из области нереального. Голова кругом идет от разнообразия всевозможных продуктов. И почему-то мучает единственный вопрос: неужели у них каждый день такое изобилие? Невероятно!

Ходим с Ельциным меж рядами с товарами. Он потрясен: чего тут только нет, и все можно купить без всякой очереди. Выбрал, встал в кассу (если перед тобой три человека, это уже много), заплатил – и шагай домой! Такого капиталистического достатка бывший партайгеноссе Москвы явно не ожидал увидеть.

– Борис Николаевич, а давайте посчитаем, сколько тут разновидностей колбасы?

Шеф реагирует на предложенное мною резко и впервые употребив «ты», абсолютно несвойственное его манере общения:

– Ты мне сейчас ничего не говори! Не надо ничего говорить! – и с минуту, а то и больше, в какой-то ожесточенной задумчивости стоит у мясного прилавка. – А этот, наш, понимаешь, какую-то там Продовольственную программу придумал. Вот она, продовольственная программа, на прилавке!


Что это было – искреннее потрясение или игра на публику? Гадать не берусь, а наверняка не знаю. Иногда кажется, что он на самом деле был поражен доселе невиданным изобилием. А иногда – что эта была экспромтом сыгранная сценка, рассчитанная на снующих вокруг нас нескольких журналистов с фото- и телекамерами. Последняя версия кажется более вероятной, потому как нечто подобное случилось в самом начале нашей поездки, еще в Нью-Йорке, во время посещения музея искусств «Метрополитен».


…Дождавшись, когда Борис Николаевич выйдет из вертолета, на котором он дважды облетел Статую Свободы и стал «вдвое свободнее», Алференко объявляет следующий пункт сегодняшней нью-йоркской программы – пешая прогулка по Центральному парку с последующим посещением всемирно известного художественного музея. Весть об этом воспринимается без малейшего удовольствия. Если бы рядом с нами не было сейчас Энн Купер, известной журналистки The New York Times, а чуть поодаль не маячила группка ушлых газетных репортеров, Ельцин наверняка бы устроил Геннадию очередной скандал и отказался участвовать в этих мероприятиях. И, в общем-то, был бы прав, потому как за два часа (а ровно через два часа должна состояться пресс-конференция в доме у Боба Шварца) физически невозможно сделать и то, и другое – и по парку погулять, и музейную экспозицию осмотреть.

– И чего мы не видели в этом парке?! – Ельцин выплескивает раздражение на шагающего рядом Суханова. – Чем он интереснее наших Сокольников? Тем, что, понимаешь, в Нью-Йорке, а не в Москве?!

Суханов берет шефа под руку и шепчет на ухо:

– Вы посмотрите, сколько за нами идет журналистов! Завтра об этом будет написано во всех газетах!

Ельцин бросает на репортеров беглый взгляд и, видимо, решает, что сейчас самый подходящий момент развеять слухи об его немощах и пороках. Пусть убедятся: Ельцин – энергичный, спортивный, неутомимый! Еще многим молодым фору даст! С этого момента он «гуляет» по Центральному парку, как царь Петр на картине Серова – размашистым шагом и полубегом. И мы семеним следом так же, как та самая царская свита. Что касается репортеров, то они едва поспевают за нашей группой, странной манерой гуляния дивящей отдыхающих ньюйоркцев.

На ступенях музея все повторяется: «Зачем мы сюда пришли?! Мы в Америку приехали картинки рассматривать?! У нас, конечно, своего Эрмитажа нет!». В ответ Суханов произносит умоляюще: «Борис Николаевич!», и взглядом вновь указывает на репортеров, чуть поодаль с трудом переводящих дыхание.

В музее российский лидер демонстрирует пишуще-снимающей публике уже другие свои достоинства: Ельцин – тонкий, вдумчивый ценитель прекрасного, хорошо ориентирующийся в изобразительном искусстве и мгновенно распознающий различные художественные школы. Мы бежим по залам музея почти с той же скоростью, что и по парку. Но в некоторых из них шеф задерживается возле какой-нибудь картины. Стоит, сложив на груди руки, и несколько секунд задумчиво любуется. Насладившись, он, ни слова не говоря, срывается с места и стремительно преодолевает пару-тройку следующих залов, после которых все повторяется. Очевидно, это должно отразить некий принцип его жизнедеятельности: Ельцин не тратит время на все без разбору, а лишь на то, что по-настоящему ценно и достойно его внимания.

Один из особо отмеченных Ельциным авторов – Ян Вермеер. У портретов его работы он задерживается дольше, чем у всех прочих. Наверное, с полминуты. Гаррисон заинтригован: вам это нравится? Шеф, не глядя на него, произносит многозначительное «Нда-а…»:

– Знаю эту картину. Прекрасный художник, – и, сорвавшись с места, уже стоя на пороге следующего зала, поясняет: – Один из моих любимых.

Всю дорогу от музея до дома Боба Шварца меня мучает мысль: чем ему так полюбился Вермеер? Не выдерживаю и спрашиваю об этом. Ельцин смотрит на меня так, будто я поинтересовался его отношением к известной исключительно среди ученых-лингвистов Вере Цинциус, специалисту в области этимологии урало-алтайских языков:

– Какого еще Веремеева?!


То было в Нью-Йорке, а это Хьюстон, и уже другая сценка – у мясного прилавка. Но очень похоже…


Выходим из супермаркета и, можно сказать, попадаем в баню, душную и влажную. В другое время шеф сразу направился бы к лимузину с его живительной кондиционированной прохладой, а тут не торопится – стоит и ритмично, будто отбивает такт, постукивает кулаком о ладонь. Понятно, что хочет сказать нечто для него важное, но почему-то не говорит. Наверное, подбирает подходящие слова.

– Борис Николаевич, что-то случилось?

Тот смотрит вроде бы на меня, но отвечает определенно кому-то другому, скорее всего, самому себе:

– Не надо было мне говорить про «обновленный социализм». Непонятно это американцам. После таких-то вот прилавков…

Следующий и последний пункт нашего назначения – Майами. Здесь нам предстоит прожить пару дней в отеле, принадлежащем «кукурузному королю» Америки Дуэйну Андреасу. И что самое приятное, на самом берегу океана. Может, удастся окунуться в воды Атлантики? Хорошо бы. Хоть какие-то положительные эмоции.

«Король» присылает за нами свой самолет, и через два с половиной часа мы уже в жаркой и душной бане, именуемой Флоридой. Андреас встречает нас в холле, как долгожданных гостей. Судя по развешанным повсюду фотографиям нашего хозяина в обществе всевозможных знаменитостей, от президента Буша до какого-то шоумена в индейских одеждах, его жизненные интересы кукурузой не ограничиваются. В отеле, кроме нас, нет других постояльцев. На этажах тишина и безлюдье. И это удивляет. Можно, конечно, предположить, что сентябрь в этих краях – не сезон, и никто не едет. Но чем тогда объяснить, что на тянущейся вдоль океана авеню мы видели так много людей в пляжном облачении? Трудно представить, что Андреас распорядился освободить от постояльцев огромный отель только ради мистера Ельцина и его свиты. И еще одна странность: почему-то нас селят не в гостиничных номерах, коих на любой вкус, а в личных апартаментах хозяина и его семьи. Непонятно. Хотя одно объяснение все-таки есть: портье в холе обмолвился, что сразу после нашего отъезда отель закроется на реконструкцию.

Мы с Ярошенко занимаем квартиру дочери Андреаса. У нас разные спальни, но гостиная, кухня и прочие бытовые прелести общие, что создает некоторый дискомфорт. Оказывается, от советского аскетизма можно отвыкнуть буквально за несколько дней. Не прошло и недели, как мы приехали в Штаты и пожили в отелях категории «5 звезд», а нам это уже кажется нормой, тогда как отечественная практика расселения в номера по двое, трое и более командировочных – издевательством над человеческой природой.

На сегодняшний день Андреас запланировал для Бориса Николаевича всего одно мероприятие – коктейль и ужин с участием нескольких представителей городской элиты. Причем для этого не надо никуда ехать. Все будет происходить здесь же, на последнем этаже отеля. При этом произнесение речей не предполагается ни со стороны хозяев, ни со стороны гостей. Сначала фуршет (по-нашему – общение с бокалом в руке), после – ненавязчивая беседа за ужином. Хозяин обещает богатый выбор блюд из морепродуктов и всевозможные напитки. Последнее очень беспокоит Суханова:

– Ох, ребята, как бы не повторился Балтимор!

Ярошенко предлагает рискованное, но весьма изобретательное решение:

– Надо предложить шефу такой вариант: за ужином выпивкой не увлекаемся, а после, когда все разойдутся, выйдем на берег и посидим на песочке у океана своей компанией.

– А где возьмем спиртное? При всех со стола как-то неудобно…

– Павел, ты видел – у нас в квартире на столе в гостиной стоит ваза с фруктами, а в холодильнике бутылка виски?

– Видел. Но это, наверное, хозяйское.

Суханову с Ярошенко мое возражение не кажется разумным:

– Хозяева знали, что мы будем у них жить? Знали. Значит, для кого они все это оставили? Для нас, для кого же еще?

Предложение устроить прощальные посиделки на берегу океана, а, может, и искупаться, Ельцину нравится. Видимо, все-таки устал за время поездки, и мысль, что это ее финал, что завтра домой, его радует. Мы давно не видели шефа в столь добром расположении духа. Но, увы, приходят Алференко с Гаррисоном, и благостный Ельцин вновь становится раздраженно-недовольным. Ему предлагается подписать напечатанный на бланке Института Эсален «Меморандум о намерениях», в котором его настораживает первый пункт: «В соответствии с американской бизнес-практикой мистер Ельцин имеет право на чистые доходы. Мистер Ельцин полностью отказывается от этих доходов».

Он вопросительно смотрит на нас с Сухановым и Ярошенко: подписывать, что ли? Нам троим тоже не нравится такая формулировка – «полностью отказывается». Как ее прикажите понимать? Между нами и Алференко по этому поводу возникает дискуссия. Сначала он объясняет свои резоны достаточно дружелюбно, но постепенно теряет над собой контроль и сгоряча произносит фразу о каких-то непредвиденных расходах, которые якобы из-за нас понес Гаррисон. Она еще более настораживает Ельцина:

– Если я полностью откажусь от этих денег, то и вы после откажитесь покупать одноразовые шприцы. Скажите, что денег нет, что все съели эти самые непредвиденные расходы.

– Во втором пункте «Меморандума» черным по белому сказано: все доходы должны быть посвящены исключительно и специально для борьбы со СПИДом в СССР, в соответствии с указаниями господина Ельцина. Как же мы после этого откажемся?!

– Ну и зачем же тогда мне «полностью отказываться»? Чтоб после упрашивать: «Купите, привезите!», так что ли?

– Чтоб мы могли приобрести шприцы без вашей доверенности. Гаррисон же не будет всякий раз летать за ней к вам в Москву.

Ельцин снова поворачивается в нашу сторону: подписывать? Пояснения Геннадия не кажутся убедительными, есть в них какая-то хитринка, но, вполне возможно, это какая-то американская бизнес-хрень, которую мы не знаем и не понимаем.

– Подписывайте, Борис Николаевич!


Я и сейчас, верни меня то время, сказал бы: подписывайте! Почему нет? Все равно вы никогда и ни от кого не узнаете, где и сколько денег получили за свои лекции про нерешительность Горбачева, про необходимость сузить фронт экономических реформ и про то, как вам в голову вбивали коммунистические догмы «Кратким курсом истории ВКП(б)». Да и к чему задумываться о суммах, если не прояснен главный вопрос – откуда взялись все эти деньги, из какого кошелька?

То, что с нашей стороны в качестве партнера выступил столь экстравагантный персонаж, как Геннадий Алференко со своим «Фондом социальных изобретений», – это еще как-то можно понять и объяснить. Но почему в Америке деньги на визит и доходы от него шли через Институт Эсален? Какая связь между идеей политической модернизации СССР и основной целью деятельности этой американской организации, которая формулируется весьма оригинально: «Движение за развитие человеческого потенциала»?

Понятное дело, я – журналист, и у меня в ту пору не было других возможностей посетить Америку. А хотелось. Отсюда и всеядность. Но Ельцин?! Советский политик первой величины! Как он мог не обратить внимание на то, что путешествует на средства и при организационной поддержке коммуны-поселения (а Институт Эсален, согласно его уставу, есть не что иное как коммуна-поселение), которую многие в США считают прибежищем наркоманов и бездельников? Более того, которая, по сведениям из разных американских источников, отчасти финансируется Госдепартаментом США и ЦРУ, и, по целому ряду направлений, сотрудничает с этими правительственными учреждениями. Кстати сказать, сей печальный факт несколькими годами позже подтвердил мне один из тогдашний руководителей Службы внешней разведки России.

…Так что подписывайте, подписывайте, Борис Николаевич, и ни о чем таком не думайте. Станете президентом, ничего не вспомнится.


Ужин у Андреаса похож на все предыдущие ужины, хотя и чуть менее чопорный. Вопросы за столом тоже не умнее и не глупее тех, что задавались за другими столами. Разве что здесь, на курорте, это делается с менее постными лицами. Зато отвечает на них Борис Николаевич так, словно в голове у него магнитофон. Он, как выяснилось в ходе этой поездки, вообще не любитель политических импровизаций. Если что-то раз посчитал удачным, повторяет это всюду, невзирая на характер и настрой аудитории. Так что мы уже выучили его «американские тезисы» назубок, и любой из них можем повторить без запинки и в нужной последовательности.

Вечер окончен. Гости откланялись, не забыв выразить Ельцину свое восхищение и благодарность за антикоммунистическую позицию. Прощаемся с хозяевами и тоже расходимся по своим квартирам. Шеф выполнил-таки обещанное – он лишь слегка навеселе.

– Пойду сниму костюм, – к Борису Николаевичу вернулось благодушие, утраченное из-за дебатов по «Меморандуму», – и через полчаса встречаемся на берегу.

Чтобы портье в холе не заметил похищенную мною бутылку виски, заворачиваю ее в полотенце (вроде как иду окунуться в ночной океан). Ярошенко складывает в полиэтиленовый пакет стаканы, фрукты из вазы и кое-какую закуску, обнаруженную нами в холодильнике. Перед самым выходом вспоминаю об Алференко: его-то зовем? Виктор пожимает плечами: мол, пусть Суханов сам решит или у шефа спросит.

Какая темная ночь! И какие невероятно яркие, крупные звезды! Здесь они совсем не такие, как в России. А такого песчаного пляжа никто из нас вообще отродясь не видывал. Фантастика! Кажется, все это происходит не наяву и не с нами!

Впереди что-то нашептывает укрытый ночной мглой океан. Позади легкомысленно сверкает огнями незасыпающий Майами-Бич. Наверное, впервые за эти семь дней мы общаемся без напряга. Всем легко и беззаботно, даже Геннадий Алференко, смертельно уставший (это надо признать) от оправданий перед прессой за необдуманные слова и поступки нашего шефа.

– Ну, давайте вот за что выпьем…

Мне кажется, Борис Николаевич вознамерился прямо здесь, на пляже, подвести итоги нашего турне. Но ошибаюсь. Он о другом.

– Все эти дни я наблюдал за вами. Я же вас плохо знал. Мы, понимаешь, первый раз вместе в таком серьезном деле. Так вот, – Ельцин делает многозначительную паузу и окидывает взглядом внимающую его речам компанию, – давайте пообещаем… поклянемся!… что никогда не предадим друг друга. Никогда!

– Обещаю! Клянусь!

– И я клянусь!

– Конечно. Я тоже!

То ли мы устали за эту шальную поездку, то ли виски в сочетании с океанским воздухом пьянит сильнее, но в отель возвращаемся в легком подпитии и даже слегка покачиваясь. Ельцин обнимает меня за плечо, и не от избытка отеческих чувств, а потому что ему так устойчивее. Уже у лифта он вдруг притягивает меня к себе и шепчет в самое ухо:

– Вы с Виктором будете работать со мной! В ближнем круге!


Как все-таки странно устроена человеческая память! В жизни почти каждого человека есть такие сюжеты из прожитого, которые ему не хотелось бы вспоминать, но именно они отчего-то и вспоминаются чаще прочих. Для меня это поездка с Ельциным в Америку. И даже не сама поездка, а то, как я – именно я, а не он! – повел себя после нее.


Мы с Ярошенко вылетаем домой тремя днями позже Ельцина c Сухановым, и не из Майями, а из Нью-Йорка. Наплели им, будто хотим удостовериться, что обещанный миллион одноразовых шприцов закуплен и отправлен в Союз. На самом деле, нас пригласил погостить у себя в Вашингтоне Харрис Култер, оказавшийся не только отличным переводчиком, но и удивительным собеседником. И к тому же на редкость скромным человеком. Мы лишь в последние дни, когда наша поездка по Америке подошла к концу, узнали, причем случайно, что, оказывается, он известный в США специалист по истории медицины, доктор философии и профессор Колумбийского университета. Потрясающе!

Но все хорошее и приятное по обыкновению скоротечно. Если с Ельциным у нас каждый день тянулся словно три, то эти три дня пролетели будто один. Но все равно, хоть в Америке и комфортно (тем более, когда тебе не надо думать ни о крыше над головой, ни о хлебе насущном), а домой все же тянет. Так что настроение у нас с Виктором, можно сказать, приподнятое.

Самолет разбегается, отрывается от бетонной дорожки и взмывает в небо. Над головами гаснет табличка «Пристегните ремни». Сейчас приветливая стюардесса предложит нам что-нибудь выпить, и мы непременно выпьем. За окончание наших мытарств. Ярошенко улыбается с прищуром и топорщит боцманские усы. Это значит, хочет меня удивить чем-то неожиданным.

– Давай выпьем за наш новый проект!

– Какой еще проект?!

– Мне тут пришла в голову одна мысль…

– Виктор Николаевич, я тебя умоляю! Давай хотя бы месяц поживем без великих целей!

Возле наших кресел останавливается пилот, судя по нашивкам на рукавах кителя – командир корабля:

– Простите, вы ведь в Америке были вместе с Борисом Николаевичем?

Виктор бросает на меня многозначительный взгляд: молва о наших подвигах добралась до Родины раньше нас! Но мне отчего-то не по себе:

– Да. А что именно вас интересует?

– Скажите, так пил он все-таки в Америке или не пил?

Мы с Ярошенко, не сговариваясь, возмущенно реагируем на такую постановку вопроса, причем делаем это почти рефлекторно и, можно сказать, в один голос:

– Да вы что?! С чего вы взяли?!

Наш напор смущает пилота, и тот произносит извиняющимся тоном:

– Я вот тоже думаю, что такого не могло быть. Но «Правда» об этом на днях большую статью опубликовала.

Виктор смеется, но смех у него какой-то наигранный: не то читаете, дорогой товарищ!

– Вы следите за «Комсомолкой». Павел, – и он кивает на меня, – в ней скоро обо всем расскажет.

Пилот уходит к себе в кабину, обнадеженный нашими уверениями: наврала «Правда», не пил Борис Николаевич! Зато у нас настроение испорчено на весь полет. Жизнеутверждающего оптимизма уже нет и в помине.

– Что делать-то будем?

Виктор смотрит на меня с удивлением:

– Как что? Будем бороться за Ельцина! Я выступлю перед избирателями, ты напишешь большую статью в «Комсомолку»…

– И о чем же я напишу?

– Про то, как ездили в Америку.

– Написать все, как оно было на самом деле, ничего не замалчивая? И про вечеринку у Боба Шварца, и про ужин с Рокфеллером, и про Балтимор с Майами?

– Ты же понимаешь, что это подло, что это предательство?! В этой поездке мы с тобой не были сторонними наблюдателями. Мы – члены команды. Значит, соучастники и удач, и проколов. Поэтому ни у тебя, ни у меня нет права на критику и разоблачения.

…Такой встречи у нас с ней еще не случалось – увидев меня на пороге, мать, вместо радостного приветствия, горестно всплеснула руками: «Что ты натворил со своим Ельциным?! Тебя же теперь с работы выгонят!». А спустя час или два раздался звонок из редакции, и секретарь Главного сообщила, что завтра поутру меня ждут на редколлегии с объяснениями.

Иду от метро к улице Правды и ловлю на себе насмешливые, а то и полупрезрительные взгляды попадающихся по пути знакомых мне коллег-журналистов. Я уже знаю, что заокеанские «гастроли» Ельцина, в которых принял самое деятельное участие, наделали много шума, но, видимо, еще не догадываюсь о масштабах постигшего нас политического и морального фиаско. Мы с Виктором еще были в Америке, а вся Москва (да что там Москва – вся страна!) уже обсуждала перепечатанную из итальянской газеты «La Repubblica» статью Витторио Дзукконе о визите Ельцина в США. Ее главный посыл – заокеанский вояж лидера российских демократов «пахнет виски и долларами». В ней рассказывается о том, как непотребно он себя вел в этой поездке – пьянствовал, куражился, выступая под хмельком, нес несусветную чушь, требовал баснословные гонорары за свои, с позволения сказать, лекции и активно «удовлетворял ненасытные потребительские аппетиты».

Еще и еще раз перечитываю статью Дзукконе, рисующую образ малокультурного, необразованного, примитивно мыслящего популиста-алкоголика. Общее впечатление – смесь правды, полуправды и правдоподобного обмана. Но абсолютно все свои разоблачения итальянец ловко пристегнул к факту, который проще всего доказать – к пьянству. Признай я его, и будут считаться доказанными все прочие. А в них-то как раз и нет истины. Получается, нужно или все отрицать, или со всем согласиться, третьего не дано. Но и в том и в другом случае, конечно же, моя позиция едва ли будет считаться образцом высокой морали. Скажу: «Пил, и много пил!» – предстану, как предатель доверившегося мне Ельцина. Скажу: «Не выпил ни грамма!» – и я предатель поверившего мне Читателя.

Успокаиваю себя тем, что Дзукконе тоже поступил не шибко нравственно. Он явно выполнял чей-то заказ. На это указывает хотя бы то, как он оперативно сработал. Мы еще колесили по Америке, а работающему в США итальянскому репортеру уже было известно, и сколько пил наш герой, и что пил, и с кем, и как себя вел после выпитого. Будто был рядом и следил за каждым его шагом. Настораживающая журналистская осведомленность!

Подозрения мои усиливаются после того, как один из аккредитованных в Москве американских коллег принес пачку нью-йоркских газет недельной давности. В двух из них (обе датированы 18 сентября 1989 года, то есть выпущены на следующий день после отъезда Ельцина из Майами) рассказывается про нашу прощальную вечеринку на пляже. Причем с весьма деликатными подробностями – как взяли виски у дочери миллиардера Андреаса, что это был полюбившийся Ельцину «Джек Дэниэлс», что распили его прямо на берегу, что строжайше запрещено законом, а пустую бутылку бросили в бак для пляжного мусора. Кто мог обо всем этом знать, кроме тех, кто был рядом? Из-за кустика такое не подглядишь. Тогда кто?!

Мучаюсь вопросом: как же мне все-таки поступить? Может, отмолчаться? Невозможно. На людях хоть не показывайся – все и всюду хотят знать про Ельцина в Америке. Ничто другое не интересует, кроме одного – пил или не пил? Все призывают к правдивости и откровенности, только одни хотят от меня услышать лишь «да», другие – лишь «нет». Мне это так опротивело, что любопытствующим коллегам-журналистам отвечаю на их расспросы хохмой: «Не знаю, пил ли Ельцин, а я пил!».

Единственный человек, с кем могу обсудить происходящее, – Виктор Ярошенко. Но тот оказался в не менее сложной ситуации. В Верховном Совете СССР, членом которого он является, от него требуют подробного отчета о поездке в Соединенные Штаты. При этом коммунистическое руководство парламента не желает слышать ни о чем, кроме как о беспробудном пьянстве депутата Ельцина. Члены созданной два месяца назад оппозиционной Межрегиональной группы, напротив, настойчиво рекомендуют Ярошенко обнародовать известные ему факты, которые бы доказали обратное и уличили КГБ и партийную верхушку в грязной провокации против их лидера. Похоже, что и для тех, и для других поведение Ельцина в Америке стало инструментом борьбы за политическое будущее.

…Возле редакции «Сельской жизни» встречаю народного депутата СССР, академика-агрария Владимира Александровича Тихонова. Он давний приятель моего покойного отца (когда-то они вместе ходили в байдарочные походы), а потому, не будучи особенно близки, мы иной раз ведем достаточно откровенные разговоры.

– Да, брат, попал ты в передрягу!

– Вы так думаете?

– А тут и думать нечего – чего бы ты сейчас ни сказал, и сторонники, и противники Ельцина будут тебя считать непорядочным человеком.

– Не понял…

– А что тут непонятного? Представь себе: ты публикуешь статью, в которой опровергаешь факт пьянства. Как отреагируют на нее противники Ельцина? Объявят тебя лгуном и лицемером. А что скажут сторонники? То же самое! Только те это сделают во всеуслышание, а эти – шепотом и в своем кругу. Никто из тех, кто хоть мало-мальски знает нашего Бориса Николаевича, не поверят в то, что в Америке он к рюмке даже не притронулся. Никто! Так что твое «Пил» или «Не пил» для тебя лично ничего не изменит. Последствия будут одинаковыми – к тебе надолго прилипнет клеймо непорядочности, – Тихонов смотрит на часы, видимо, опаздывает на встречу, но на прощание хочет меня слегка утешить: – Поверь, я тебе очень сочувствую.

Вечером мне домой звонит Лев Суханов:

– Как дела? Видишь, какую шумиху подняли коммуняки в прессе, сколько грязи на нас вылили. Ты сам-то собираешься писать о нашей поездке?

– Еще не знаю.

Трубка молчит, и мне кажется, что Суханова обидела расплывчатость моего ответа, и продолжения разговора не будет. Но вдруг…

– Павел, – узнаю голос Ельцина.

– Здравствуйте, Борис Николаевич!

– Я хочу, чтобы вы поступили так, чтоб не навредить России. Вы меня понимаете? Чтоб не навредить России!

Кажется, я его понимаю…

И все-таки не понимаю…

Спустя день в «Комсомолке» выходит моя большая заметка под не самым оригинальным заголовком: «Ельцин в Америке». В ней опровергаются все постулаты Дзукконе, включая неопровержимый факт пьянства. А еще через день «Правда» приносит Ельцину официальные извинения. В этой ситуации мне если кого и жалко по-настоящему, то это главного редактора этой газеты – ему пришлось покинуть свой пост.

С той поры минуло больше четверти века. Иной раз кажется, все это было в какой-то другой жизни. И в другой стране. В памяти почти стерлись связанные с той поездкой светлые сюжеты, зато четко отпечатался негатив. Наверное, потому, что связан с болезненными ощущениями и переживаниями, а они ранят душу и оставляют на ней незаживающие раны, шрамы на всю оставшуюся жизнь.

Стыжусь ли я той своей заметки, с которой, по большому счету, началась моя известность, причем не только журналистская? И нет, и да. Нет – потому что в ней почти все было правдой. Да – потому что почти.

Часто думаю, что было бы, если б осенью 1989 года я все же «сдал» Ельцина? В нашей политической и околополитической тусовке немало людей, почитающих себя как великих аналитиков и провидцев. От таких я не раз слышал, а после выхода в свет этой книги, может, еще и услышу: «Что он о себе возомнил?! Мелкая сошка! Признался, не признался – ничего бы от этого не изменилось!». Возможно. Только почему в те осенние дни 89-го года, когда страна была беременна переменами и мучилась в предродовых схватках, очень влиятельные в Кремле люди сулили мне немалые жизненные блага и феерический карьерный успех, если расскажу народу «всю правду про Ельцина»? И тоже призывали не навредить России?

А я, признаться, и по сей день не знаю, навредил я ей или не навредил. Посмотрю на то, с какими великими болями страна залечивает раны, нанесенные своим первым президентом и его командой, и каюсь – навредил! Вспомню коммунистическое прошлое с его нищетой, репрессиями и гражданским бесправием, и успокаиваю себя – не навредил! Но и в том, и в другом случае, гордиться особо нечем. Увы. У смутного времени не бывает героев.

Глава 3

Незлопамятный и умеет прощать

За окном унылое межсезонье. Осень уже догорела, а зима замешкалась где-то на дальних подступах к Москве и не подоспела к положенному сроку. Наступила самая неуютная и бесцветная пора. На что ни бросишь взгляд, порадоваться нечему. Серое небо, осыпающее город то холодным полусонным дождем, то пропитанными влагой снежными хлопьями. Чахлые деревья, растопырившие во все стороны голые ветки. Автомобили, щедро окатывающие друг друга потоками дорожной грязи. И, конечно же, прохожие, уткнувшие красные носы в шарфы и напоминающие тоскливо нахохлившихся птиц. Вероятно, все они каждое утро мучаются одним и тем же вопросом – во что сегодня одеться. Но, похоже, угадывают немногие.

У нас тоже межсезонье. Правда, свое, политическое. На общесоюзных выборах Ельцин добился депутатского мандата, а после, хоть и не без проблем, вошел в Верховный Совет СССР и даже стал главой его Комитета по строительству. Но это уже взятый им рубеж. А есть еще и не взятый – надо победить на выборах в российский парламент. И не просто победить, а впечатляюще, что называется, с разгромным счетом. Тогда у Бориса Николаевича не будет конкурентов в борьбе за пост спикера. Должность, конечно, не Бог весть что, но с нее до заветного президентства уже рукой подать.

…Сидим у Ельцина на Лесной, пьем чай (в такое трудно поверить, но в ту пору это, хоть и редко, но все же случалось) и обсуждаем намеченную на январь 90-го поездку в Японию. Мы Виктором Ярошенко отвечаем за ее подготовку. Уже несколько раз встречались с представителями принимающей стороны и вместе с ними начерно составили программу визита. Теперь ее надо согласовать с шефом, и можно отправлять в Токио. Вопрос, в общем-то, нешуточный. Основательные японцы задергали нас своим вопросом: когда? И понять их можно. Им надо начинать готовиться, а мы никак не можем определиться с тем, на какие мероприятия и встречи соглашаемся, а на какие нет.

Шеф читает документ бегло и без эмоций, явно по диагонали. Чувствуется, его сейчас заботит что-то другое, более для него важное. И нам это, прямо скажем, не на руку. Поэтому ожидаем с нетерпением, каков будет его вердикт. И в целом по программе, и по самому больному вопросу двусторонних отношений – по проблеме «северных территорий». Обсуждение этой темы японская сторона ставит во главу угла всего визита. И в этом они также несговорчивы, как окруженные неприятелем камикадзе. Так что нам едва ли удастся склонить их к какому-то компромиссу. Но и шеф наш тоже крепкий орешек. Если скажет «Нет!», его и бульдозером не сдвинуть.

Наконец, программа худо-бедно, но дочитана. Ельцин захлопывает папку, на которой педант Ярошенко вывел каллиграфическим почерком: «Визит в Японию», и бросает ее на середину стола:

– Да-а, понимаешь… – и замолкает в задумчивости.

Как говорится, продолжение следует. И мы его ждем. Но шеф неожиданно круто меняет тему разговора:

– Партия и КГБ, вот кто страшится, что народ на выборах поддержит Ельцина. На все пойдут, чтобы этого не допустить! На любую провокацию! На любую, понимаешь, подлость! Но вы, – Ельцин многозначительно вскидывает брови и указывает на меня пальцем, – вы должны это упредить.

Такого поворота, признаться, не ожидал. Вроде речь промеж нас до сих пор шла об Японии, а тут вдруг на тебе – я должен в чем-то и как-то упредить всемогущую партию и еще более всемогущий КГБ. Или я что-то не так понял?

– Борис Николаевич, это вы сейчас обо мне или о ком-то другом?

Ельцин огорченно качает головой и смотрит на меня с сожалением. Примерно так, как учитель на нерадивого ученика, который не догадался, что «остолоп», это вовсе не наречие, а существительное. У Суханова взгляд не жалостливый, а осуждающий, и понятно почему – он не любит, когда кто-нибудь, неважно кто, огорчает его шефа. Для него это почти личный враг. Он при Борисе Николаевиче уже не первый год, а потому уверовал в то, что научился предугадывать его даже самые потаенные желания. Вот и сейчас для него, похоже, в словах шефа нет никакой неясности, все очевидно. И его удивляет, даже слегка раздражает моя упертость. Видимо, не разглядев во мне ни малейшего проблеска понимания, он дает собственное толкование высказанной Ельциным мысли:

– Если против Бориса Николаевича еще и не совершена провокация, народ все равно должен знать, что ее замышляют, – Ельцин одобрительно кивает, и это придает Суханову еще большую напористость. – Вот о чем надо писать в «Комсомолке»!

Похоже, на сей раз «верный оруженосец», как мы его меж собой называем, и впрямь попал в самую точку – Ельцин доволен сказанным, а значит, оно полностью соответствует его представлениям о приоритетах газетной политики на современном этапе.

– Если вы хотите, чтобы я написал о провокациях, мне нужны хоть какие-то факты. Без них мою заметку просто выбросят в корзину.

– Так и ищите! Не нам же с Львом Евгеньевичем их искать. Не мы, понимаешь, в газете работаем. Ищите!

Уходим от шефа с нерадостным чувством – он так ничего и не сказал нам с Ярошенко насчет программы. Что завтра будем врать нашим японцам? Ума не приложу. Хоть харакири делай! А тут еще эта нелепая идея насчет заметки про якобы готовящиеся против Ельцина провокации. Даже думать о ней не стану! Меня с такой заметкой в «Комсомолке» просто на смех подымут. Или за порог взашей вытолкают.


В ту пору едва ли не каждодневно в прессе появлялась информация о том, что в недрах КГБ, этого, как его тогда называли новоявленные демократы, «цепного пса агонизирующей партократии», вынашиваются коварные планы по дискредитации Бориса Николаевича Ельцина. Может, так оно и было на самом деле, но вот что удивительно – ни один из этих планов не был реализован!

Зададим себе вопрос: почему Лубянка вовремя не развенчала миф о «последовательном борце с номенклатурными привилегиями, за демократию, социальную справедливость и высокую мораль в политике»? В конце 80-х она имела неограниченные возможности добывать любую, даже более чем конфиденциальную информацию о людях самого высокого ранга (в принципе, думаю, она и сейчас их имеет). А о Ельцине и добывать-то ничего не требовалось. Чтоб заложить под него убийственной силы компромат-бомбу, достаточно было какое-то время (полагаю, двух-трех месяцев вполне хватило бы) фиксировать скандальные фиаско, которые оппозиционер терпел с пугающей регулярностью. То он оказывался в грязном болоте возле подмосковной дачи своего давнего знакомца Сергея Башилова. То поражал Америку экстравагантностью поведения. То, впав в депрессию, предпринимал нешуточные попытки наложить на себя руки, причем не где-нибудь, а в рабочем кабинете и на глазах насмерть перепуганных подчиненных. То появлялся на публике в состоянии, близком к непотребному. Какие там «спецоперации по дискредитации»?! Любая из этих историй, если придать ей нужную огласку, могла разнести в клочья репутацию народного кумира. Не спасла бы никакая популярность у митингующих на площадях толп.

Так почему же этого не было сделано? Для меня ответ очевиден: Лубянке был выгоден Ельцин, причем выгоден именно на вершине власти. К закату горбачевской перестройки она уже переродилась из сугубо репрессивного в репрессивно-коммерческий аппарат. Причем полугосударственный-получастный. Для него смещение Горбачева и воцарение Ельцина – это несколько лет бюрократического хаоса, в течение которого возможно было прибрать к рукам самые лакомые куски подлежащей приватизации общенародной собственности.

У кого-то есть возражения на сей счет?

Если есть, тогда объясните мне тот факт, что среди крупнейших капиталистов (олигархов и полуолигархов), за минувшие четверть века появившихся на постсоветском пространстве, бывшие сотрудники «тайной канцелярии», их родственники и личные друзья занимают ключевые позиции. Это что – случайность? Поголовная сверходаренность? Поголовный сверхпрофессионализм? И ведь так всюду – с севера на юг и с юга на север. Что же касается матушки-России, то здесь легальные и нелегальные выходцы из КГБ вообще контролируют едва ли не всю экономику. Какую коммерческую компанию ни возьми, в ней если не первый, то второй руководитель – отставной чекист. А что наблюдаем во власти, причем на всех ее ветвях? Сплошь и рядом! Немалая толика федеральных и региональных СМИ ныне тоже в руках этих ребят. Может, оно и неплохо. Может быть. Уж лучше они, чем плюгавые экс-фарцовщики и экс-цеховики с уголовными замашками. Но речь сейчас не о другом – «операции» КГБ по дискредитации Ельцина конца 80-х – начала 90-х годов – не более чем мистификация, причем не самая хитроумная.


Несколько дней мы с Ярошенко упорно прячемся от неугомонных японцев. На всякий случай пришлось и дома, и в редакции предупредить: если по телефону будут спрашивать Восянова-сан, то его нет и неизвестно, когда будет. Но, слава богу, вчера Суханов наконец сообщил нам, что Борис Николаевич программу еще раз посмотрел, замечания у него есть, но они несущественные, так что можем уведомить (он так и сказал: уведомить!) Токио о его принципиальном согласии, пусть готовятся. В общем, гора с плеч.

По этому поводу…

Нет! Лучше сказать не так: в целях снятия накопившегося за последние дни стресса…

В общем, отправляюсь на ужин со своим хорошим приятелем Алексеем Жарковым, великолепнейшим актером и чертовски заводным парнем. Ужин, как это часто бывает, оканчивается далеко за полночь. Так что наутро встаю с трудом, намного позже обычного, и в редакции появляюсь уже после полудня.

Возле лифта меня ловит секретарь Главного:

– Где ты ходишь?! Тебя тут все обыскались!

– А что случилось?

– Уже несколько раз звонили из Верховного Совета, от депутата Ярошенко, по какому-то архиважному делу! Просят с ним срочно связаться. Срочно!

Такое для меня не в новинку. Политическому обозревателю газеты, и к тому же ее парламентскому корреспонденту, нередко звонят депутаты, и почти всегда по не терпящему отлагательства делу. Других у них попросту не бывает. Но Виктор Ярошенко – особый случай. Для меня это не столько депутат, сколько партнер, единомышленник и просто добрый приятель. И уж если он передает, что я ему срочно понадобился, стало быть, и впрямь случилось нечто экстраординарное.

– Здравствуйте, товарищ народный депутат!

– Слава богу! – по голосу чувствую, Виктор чем-то взволнован. – Ты уже слышал, что с Ельциным стряслось?

Сердце ёкает и, обрывая сосуды с капиллярами, летит если не в самые пятки, то куда-то в область большого или малого таза: господи, что он еще учудил?!

– В аварию наш шеф сегодня утром попал!

– Как в аварию?! Жив?

– Жив, но подробностей не знаю. Сейчас еду к Суханову на Охотный. Ты приедешь?

– Выезжаю!

В офисе председателя парламентского Комитета по строительству, что в гостинице «Москва» на Охотном ряду, немноголюдно. Кроме Суханова и какого-то неизвестного мне парня, старательно играющего роль крутого охранника, только трое депутатов из Межрегиональной группы – Полторанин, Собчак и Попов. Очевидно, прослышали о происшествии и поспешили засвидетельствовать обеспокоенность. Ельцин у себя в кабинете, но пока Лев Евгеньевич к нему никого не пускает. Там над шефом колдует врач, Толя Григорьев, и, похоже, пробудет у него еще долго. Так что мы вполне можем попить чайку у Суханова, в его маленьком кабинете возле приемной, и расспросить о злоключениях сегодняшнего утра.

– Ох, ребята, не поверите, до сих пор руки трясутся!

Лев Евгеньевич подает знак, чтоб мы подсели к нему поближе, и, видимо, на всякий случай, понижает голос. Надо полагать, то, что он нам сейчас поведает, это не для посторонних ушей.

– Я с утра к нему поехал. Нужно было завезти кое-какие документы. Он еще с вечера мне сказал, что хочет с ними поработать дома. А тут, не знаю, что на него вдруг нашло: едем на Охотный, и все тут! Когда садились в машину, вроде был спокоен и даже весел, а едва подъехали к Горького, так в него словно бес вселился: поворачивайте налево! Водитель говорит: «Борис Николаевич, нет здесь левого поворота. Доеду до Белорусского и там развернусь», а тот аж покраснел от гнева: налево, я сказал! Ну, что тут можно поделать? Вы же знаете… В общем, дождались мы, когда в потоке машин появился небольшой разрыв, – и по газам! Проскочили бы, если б не троллейбус. Он как раз от остановки отъехал и всем, кто за ним был, обзор закрыл. Вот из-за него эти самые «Жигули», будь они неладны, и вынырнули. Водитель нас заметил, но уже поздно – машину его юзом несет, а мы у нее поперек дороги. И он нам прямо в заднюю дверцу! А возле нее, как на грех, шеф сидит. У меня аж сердце оборвалось.

Мы все трое автомобилисты, и не раз ездили тем маршрутом. А потому хорошо знаем, что из переулка Александра Невского на улицу Горького можно повернуть только направо, и никак иначе. Все прочие маневры исключены. Налево, в сторону центра, не только нельзя – невозможно, такой там сумасшедший поток в обе стороны. А светофора в том месте отродясь не было.

– Да-а, – Ярошенко сочувственно вздыхает, – хорошо, что все закончилось без увечий…

– Так самое обидное, что мы не первый раз там поворачиваем. Только раньше перед нами ехала наша машина сопровождения. А сегодня она отвозила на работу Толю Григорьева. Он рано утром приезжал Борю-маленького осмотреть (у того то ли температура, то ли кашель, не знаю точно). Все же думали, что до обеда шеф будет работать дома. Значит, эта машина нам не понадобится.

– И все-таки не понимаю, зачем было так рисковать?

Суханов вдруг преображается – наклоняется в нашу сторону и смотрит исподлобья с прищуром, словно хочет поведать великую тайну:

– А ведь это провокация!

Заявление производит сильный эффект – такого мы с Ярошенко никак не ожидали. Я вначале даже подумал, что ослышался:

– Провокация? Какая провокация?

Суханов и вовсе переходит на полушепот:

– Вчера шефу звонил Бакатин, приглашал его к себе в МВД. Шеф, конечно, отказался и уже хотел повесить трубку, но тот вдруг ему говорит: я распорядился, чтоб с завтрашнего дня рядом с вашим домом выставили пост ГАИ. Шеф спрашивает: это еще зачем? А тот: мол, в целях вашей безопасности.

Суханов умолкает. Мы ждем кульминации и развязки сюжета, но, похоже, Лев Евгеньевич рассчитывает на нашу природную сообразительность. И напрасно.

– И что из этого? В чем провокация-то?

– А вы не догадываетесь? – кажется, наши вопросы заставили Суханова усомниться в аналитических способностях собеседников. – Рассказываю еще раз: Бакатин сказал, что с сегодняшнего дня в том месте, где мы выезжаем на Горького, будет постоянно дежурить сотрудник ГАИ. Так? Так. Когда шеф приказал нашему водителю поворачивать, он в чем был уверен? В том, что там уже стоит гаишник и он, увидев нас, остановит движение. Ну, теперь улавливаете?

– Что-то не очень…

– Так гаишника же не поставили специально! – так, как сейчас выглядит Суханов, вполне вероятно, выглядел старина Ньютон, когда пытался втолковать непонятливым учениками историю с яблоком. – Провокация! А что же еще?!

Вот уже второй день Москва судачит об аварии на улице Горького. Версии самые разные – от «спецоперация КГБ» до «напился и сел за руль». Понятное дело, шефу больше нравится первая, поэтому он многозначительно отмалчивается. Но сегодня ГАИ Москвы распространила официальную информацию о происшедшем. Так что шефу пришлось высказаться по этому поводу. Правда, сделал он это как-то невыразительно – Валя Ланцева, выполняющая обязанности пресс-секретаря, подвела к нему двух затрапезного вида журналистов (кто такие? кого представляют?), и он проговорил текст, никак не стыкующийся с версией о провокации, которую за эти дни Лев Евгеньевич «по секрету» успел озвучить неоднократно.

– Напротив моего дома всегда ставили сотрудника ГАИ. Когда мы подъезжаем к перекрестку, он поднимает жезл, останавливает движение, и мы спокойно поворачиваем. В тот день он тоже поднял жезл. Я это видел. Поэтому и сказал своему водителю: давай, вперед! Но я не думал, что другие водители не заметят поднятого жезла. Мы уже объехали какой-то грузовик, и вдруг страшный удар в бок! Ничего больше не помню. Только дикая, понимаешь, боль в голове.

…Разговоры об аварии пошли на спад. Все последние дни я частенько ловил на себе насмешливые взгляды редакционной братии – они ждали, что накропаю очередную заметку «про Ельцина», в которой поведаю читателю о том, как коварный КГБ пытался устранить лидера и надёжу российского демократического движения. Но мне в этой истории не видятся ни злодей, ни жертва. Самое обычное ДТП, коих по Москве каждодневно случается великое множество. Да и Суханов, похоже, это воспринял как очевидное, а потому перестал изводить меня вопросами, насчет новой заметки, которую я писать и вовсе не думал.

Сегодня хочу сходить на пленарное заседание Верховного Совета СССР. Давненько не посещал, хочу послушать, о чем сейчас тревожатся наши избранники. Возле подъезда меня окликает какой-то мужчина. У меня на таких глаз наметан – по всему чувствуется, не штатский.

– Вы не очень торопитесь? Мне надо с вами поговорить.

– Тороплюсь, но не очень. Только вы для начала представьтесь.

Мужчина достает из внутреннего кармана куртки и, не раскрывая, как бы из-под полы показывает мне темно-вишневого цвета удостоверение с золотым тиснением: «Комитет Государственной Безопасности СССР». Выглядит это довольно забавно – так во времена моего студенчества спекулянты демонстрировали клиенту малогабаритный дефицит, от заграничной жвачки до сырокопченой колбасы.

– О чем вы хотите поговорить?

– Об аварии с Ельциным.

Вон оно что! Сейчас примется взывать к моей гражданской совести и убеждать, что я должен (просто-таки обязан!) написать «объективную статью» о том, что Ельцин в тот день сам был за рулем, и к тому же выпивши, и без прав, и что он своим безрассудством поставил под удар безопасность и жизнь граждан, рядовых москвичей. Такое я переживал уже не раз.

– Я хочу рассказать, как все было.

– А откуда вы знаете, как все было? Вы разве там присутствовали?

– Присутствовал. Практически с того момента, как машины столкнулись.

– Что вы там делали?!

– Павел, вы же опытный человек…

– Понял. Вопрос снят. Рассказывайте.


– Не так был страшен удар, как скрип тормозов и скрежет покореженных «Жигулей». Сидевший за рулем старик выскочил и давай возмущаться. То на свою машину руками показывает, то на вашу. Но когда Ельцин, наконец, сумел открыть помятую дверь и вылез наружу, тут он и вовсе онемел – стоит как вкопанный, глаза выпучил и рот беззвучно открывает, словно рыба, которую из воды вынули.

А Ельцину хоть бы что! Даже не взглянул на разбитые машины – махнул рукой то ли охраннику, то ли помощнику: «Пошли, без нас разберутся!», и зашагал назад в сторону своего дома. Я, понятное дело, остался на месте – надо было посмотреть, чем все кончится. Такой порядок.

А улицу паралич разбил. Из трех дорожных полос в сторону области две перегорожены столкнувшимися машинами, а крайнюю правую наглухо закупорил троллейбус. Дергается взад-вперед и никак не может протиснуться между машинами и фонарным столбом на краю тротуара. Те водители, что были недалеко и видели, как Ельцин вылезал из машины, смотрели на происшествие с терпеливым участием. Зато те, что не были очевидцами, выкрикивали всякие ругательства и время от времени жали на клаксоны.

Милиция приехала, когда дело уже шло чуть ли не к самосуду. Расположение машин относительно осевой линии не оставляло сомнений в том, кто виновник дорожного происшествия. Но документы вашего водителя и упоминание имени Ельцина, видимо, возымели успокаивающее действие – молоденький лейтенант заговорил с вашим водилой участливо и без агрессии:

– Ну, что ж вы так, а? Видели же, какое тут движение? Разве ж развернуться?

Его напарник занялся водителем «Жигулей»:

– А вы, товарищ, почему перестраиваетесь перед самым светофором? Разве не видели, что пересекаете сплошную линию?

Старик непонимающе пожал плечами:

– Так по этой полосе никто и не ехал, а троллейбус стоял и не двигался, вот я и решил, что…

– Вы сами на дороге ничего не должны решать, за вас решают правила дорожного движения, а вы их сейчас грубо нарушили.

– Это я грубо нарушил?! – казалось, от возмущения старик сейчас снова потеряет дар речи. – Конечно, это я стою поперек дороги!

– А чему вы так удивляетесь? – милиционер перелистал документы и, что-то в них высмотрев, вдруг сменил гнев на милость. – Нет, конечно, ваша вина ни в какое сравнение не идет с ихней, я вообще не стал бы о вашей вине говорить, но вы же понимаете, – сплошная линия!

Милиционеры составили протокол и забрали права у обоих водителей. Правда, вашему парню их часа через три-четыре вернули, доставили с нарочным…


Интересная история. И, похоже, близкая к правде. Но вот вопрос: зачем он мне ее рассказал? Ведь специально узнал, где живу, выяснил, дома ли я, поджидал на улице. А вдруг бы я весь день просидел дома? Странно.

– Почему вы мне решили это рассказать? Вам начальство поручило?

– Нет, меня попросили двое моих коллег.

– А им это зачем?

– Тот старик, что был в «Жигулях», – их бывший начальник.

Сидим вдвоем с Сухановым у него в кабинете, пьем чай с ванильными сухарями (большой дефицит по нынешним временам), я и рассказываю ему то, о чем завтра будет гудеть вся столичная пресса: старик с «Жигулей» – военный пенсионер, в прошлом сотрудник КГБ, не то подполковник, не то полковник. Лев Евгеньевич радуется как дитя:

– Ну, я же говорил – провокация!

– Да нет, просто случайность.

– Какая случайность! Таких случайностей не бывает. Чистой воды провокация. Пойдем к шефу, расскажешь ему об этом.

– Сейчас, только допью.

– Пойдем, а то он скоро уедет на теннис, а после сразу домой.

Ельцин слушает меня с таким выражением лица, будто я рассказываю ему анекдот, глупый, но забавный.

– И тут КГБ наследило! Хорошо бы об этом написали все завтрашние газеты. Мол, в машину, в которой Ельцин ехал на встречу с избирателями, врезался автомобиль, которым управлял сотрудник КГБ.

– Так он же не сотрудник. Давно в отставке.

– Все равно. Никто, понимаешь, не поверит в такую случайность, – Ельцин задумался, – поэтому надо написать так: мол, был совершен наезд, за рулем сидел кто-то из КГБ. А что это значит? То, что готовилась серьезная провокация, возможно, даже физическое устранение.

Нет, пожалуй, в этом вопросе наши с шефом интересы расходятся. Ничего такого писать я, конечно, не буду. Меня с такой писаниной в «Комсомолке» на смех поднимут. Да и без меня отыщется немало желающих раздуть этот мыльный пузырь.

…На следующий день московские газеты пестрели броскими заголовками: «КГБ планировал устранение Ельцина», «Сотрудник КГБ совершил наезд на автомобиль Ельцина», «Ельцин должен был погибнуть в автокатастрофе», «КГБ заметает следы. Машина оперативного наблюдения была замечена на месте аварии». И почти в каждой – имя старика, рассказ об его службе в органах и догадки относительно того, почему именно ему была поручена операция. Суханов ходит с видом начинающего фокусника, который после долгих и безуспешных попыток наконец-то вытащил из колоды нужную карту. Он почему-то решил, что шум в прессе – это моих рук дело, и в благодарность угостил стаканчиком дорогого виски (презент шефу от британского посла).

По шестому этажу, где издревле квартирует «Комсомолка», бродит неприкаянный Федор Сизый, генеральный директор газеты «Деловой вторник». Как всегда, подшофе. Отношения у нас более чем товарищеские, а потому мой юный коллега (он лет на пятнадцать моложе меня) не особо стесняется в выражениях:

– Ну что, Пашуня, затравили вы со своим Борисом Николаевичем бедного старичка, ухайдакали ветерана!

– Ты чего несешь, Федор?!

– Что несу, что несу! Вот, сам почитай, – и сует мне распечатку с сегодняшней новостной ленты Интерфакса.

Сообщение небольшое, всего несколько строк: водитель, наехавший на улице Горького на автомобиль Б.Н. Ельцина, госпитализирован с острым сердечным приступом. Да, история и без того скверная, а теперь она может приобрести совсем дрянной аромат. Не приведи господь, со старичком случится что-то фатальное. Представляю, что тогда об этом напишут все наши газеты. Примерно то же, что сейчас изрек захмеленный Сизый: затравили, ухайдакали! Надо звонить Суханову…

– Лев Евгеньевич, ваш старик с «Жигулей» попал в больницу. Я звонил в приемный покой, мне сказали, состояние тяжелое.

– Сочувствую. А мы тут при чем?

– Мне кажется, шефу стоит навестить его, и как можно скорее.

– Это еще зачем? – Суханову явно не импонирует такая перспектива, поскольку все хлопоты по организации показательного визита в больницу наверняка лягут на его плечи. – Не вижу в этом никакой надобности!

– А надобность, Лев Евгеньевич, вот в чем: этим шагом мы продемонстрируем избирателю, что если Ельцин вдруг оказывается в чем-то неправ, он признает свою неправоту и этого не стыдится. Представляете, как будет воспринят такой поступок? На ура!

Суханов задумывается. Похоже, в конечном счете, мое предложение не показалось ему лишенным здравого (точнее – имиджевого) смысла. Но он не уверен, что шеф воспримет его с пониманием. Поэтому хочет переложить тяготы переговоров на меня, человека «вне системы», на которого бесполезно топать ногами.

– Что ж, приезжай. Шеф на месте. Предложи ему сам.

…Вопреки моим ожиданиям, моя идея Ельцину понравилась. Но он развил ее по-своему, придав черты благородного всепрощения:

– Правильно. Надо навестить. И чтоб после в газетах коротенькая информация: дескать, по поручению Ельцина навестили, передали, пожелали, ну, и всякое такое. Это покажет людям, что Ельцин не злопамятен и что умеет прощать!

Суханов, увидев, что шеф от предложенного не впал во гнев, решает высказать свое мнений:

– Борис Николаевич, может, вам стоит самому его навестить? Это произвело бы хорошее впечатление.

Ельцин на секунду задумывается. Видимо, взвешивает все «за» и «против» своего похода в больницу. Последние перевешивают первые, и он принимает решение:

– В больницу пойдет Павел, – и решительно хлопает ладонью по столу, что обычно означает завершение всяких дискуссий. – Он свой, и в то же время со стороны, из «Комсомолки». Политически так будет правильнее. Нет возражений?

Возражений нет.


Детали того похода в больницу – как старик воспринял мое появление, что я ему сказал, что он мне ответил, на какой ноте мы распрощались – в памяти не сохранились. Запомнилось только то, что наше великодушие он отчего-то не оценил.

Глава 4

Здесь вам не там

Главное уже решено – визит Ельцина в Японию состоится в январе 1990 года, то есть уже менее чем через месяц. Он будет носить неофициальный характер: шеф прилетит в Токио как частное лицо по приглашению частной телекомпании Tokyo Broadcasting System (TBS). Все его выступления в ходе этой поездки будут отражать сугубо личную точку зрения, и японские власти не должны связывать ее ни с позицией Верховного Совета СССР, ни с позицией каких— либо политических сил России. По этому поводу у нас были долгие споры с японской стороной, но в итоге удалось прийти к согласию. Так же, как и по другим вопросам – по срокам, по программе пребывания, и даже по сумме гонораров за публичные выступления, которые, по настоянию Бориса Николаевича, должны быть потрачены на одноразовые шприцы для нескольких российских больниц.

До сих пор все детали предстоящей поездки мы с Ярошенко выясняли через аккредитованного в Москве корреспондента TBS, но вчера телекомпания прислала на переговоры двух своих директоров, которые должны рассказать нам о программе визита в целом. Наверное, наши японские коллеги притомились с дороги, потому как полдня не выходили на связь, а потом позвонили и назначили встречу на восемь вечера. Для нас с Ярошенко время выбрано не очень удобно, но Суханов доволен – он раньше и не освободился бы.

– А где мы с ними встречаемся?

– В офисе TBS на Кутузовском проспекте.

Суханов и этим вполне доволен:

– Хорошо хоть не в каком-нибудь ресторане. А то они это дело любят.

Еще вчера, узнав о приезде гостей, мы решили не звать Ельцина на переговоры. Не царское это дело, встречаться с менеджерами закордонных телекомпаний. Прежде сами все выясним и обсудим, а уж после доложим ему о том, что и как. Японские друзья даже не догадываются, как мы сейчас рискуем. Борис Николаевич, в общем и целом, человек не особо капризный, но если ему вдруг что-то не понравится, не задумываясь, перечеркнет все одним махом. Может, даже вообще откажется куда— либо ехать, с него станется.

Но о таком варианте, признаться, даже и думать не хочется. Не потому, что мы с Ярошенко на организацию этой поездки потратили много сил и времени, а принимающая сторона еще и немало денег. Главная причина не в этом. Она чисто репутационного свойства. Дело в том, что после нашего, в общем— то, провального визита в Америку (а с тех пор прошло всего ничего – менее трех месяцев) политические лидеры Запада переменили свое отношение к Ельцину в худшую сторону. Они и прежде были настроены к нему довольно скептически, но теперь его вообще мало кто рассматривает как желательную альтернативу Михаилу Горбачеву.

Недели две назад именно на эту тему у меня был долгий и откровенный разговор с известным французским социалистом Жаном Эленштейном. Тот, буквально, накануне нашей встречи, побывал у Франсуа Миттерана. Не как у президента республики, а как у товарища по социалистической партии. От него и узнал, что после нашего американского фиаско многие западные политики в приватных беседах отзываются о Ельцине весьма нелицеприятно – как о невоспитанном, малообразованном популисте, к тому же еще и отчаянном пьянице. И, естественно, задаются вопросом: может ли такой человек быть надежным партнером? Поэтому нам сейчас так важен эффектный зарубежный вояж, который реабилитировал бы Ельцина в глазах западной политической элиты. Нужно отыграть потерянные в Америке очки и, по возможности, набрать новые. Что же касается нас, его внештатных (мы с Ярошенко) и штатных (Суханов) помощников, то мы учтем все прошлые огрехи и недочеты. Мы установим строжайший режим труда и отдыха. Мы продумаем каждый тезис, каждый посыл, каждую реплику. Мы подготовимся так, что японцы, прощаясь с Борисом Николаевичем, будут обливаться слезами: «Иттэ ирасяй! – Возвращайся скорее!».

Конечно, мы могли бы задуматься о стране попроще, у которой, как минимум, нет к СССР территориальных претензий. Например, об Италии или Франции. Но там обласкан Горбачев, и он в тех краях уже успел, что называется, обобрать самые спелые политические ягоды. А в Японию советский лидер не ездил, и в ближайшее время едва ли поедет. И все знают почему – по причине двух «невозможно»: невозможно приехать и отказаться обсуждать проблему «северных территорий», и невозможно согласиться на ее обсуждение, не имея в загашнике ничего, что могло бы поколебать японскую непримиримость. Поэтому визит в Японию – это эффектный ход, который продемонстрирует миру то, что мы хотели, но так и не смогли продемонстрировать в Америке: Ельцин не уклоняется ни от каких проблем, Ельцин решает любые проблемы! А потому, при всех его недостатках и слабостях, при всем незнании дипломатического политеса и слабой осведомленности в World Politics, он может рассматриваться как желательная перспектива для России и как альтернатива политически угасающему Горбачеву.

…Въезд во двор респектабельной сталинской многоэтажки на Кутузовском проспекте перекрыт шлагбаумом. Из стоящей возле него будки выглядывает милиционер, явно служащий не по милицейской части. На него достаточно взглянуть, чтобы догадаться – наша машина на охраняемую территорию не проедет ни при каких условиях. Он жестом просит нас подойти и через приоткрытую дверь задает интересующие его вопросы: «К кому? Подъезд, этаж, номер квартиры?», после чего берет в руки наши служебные удостоверения и заносит их данные в лежащий перед ним толстый гроссбух. Суханов недовольно морщится: и зачем это надо?

– Затем, что такой порядок. Вот когда они, – «девятошный» мент трясет депутатским удостоверением Виктора Ярошенко, – этот порядок отменят, мы ничего записывать не будем. А, может, даже вообще отсюда уйдем.

– Думаете, станет хуже?

– Эти, – он кивает на стоящие в ряд машины с дипломатическими номерами, – умолять будут, чтоб мы вернулись! С нами, и то тут чуть ли не каждый день что-то случается – то дворники снимут, то зеркало оторвут. А уж без нас такое начнется, мало никому не покажется.

Бдительный охранник с пистолетом на боку и иномарки на любой вкус и цвет – не единственное, что отличает этот ареал комфортного обитания иностранцев. Гораздо более сильное впечатление на нас производит подъезд c лестницами, устланными ковровыми дорожками, и с бесшумным лифтом, благоухающим ароматами ненашенского парфюма. Ничего из того, к чему мы привыкли – ни весящих на одном гвозде почтовых ящиков с вывороченными дверцами, ни разбросанных по полу грязных рекламных листовок, ни стойкого аромата человечьих и кошачьих испражнений. Другой мир, в котором хочется жить. Но, увы, это не наш мир. Глядя на него, Суханов произносит с какой-то неприязненной завистью:

– Да-а, у нас так живет только высшая номенклатура!

Похоже, наш коллега не может разобраться в своих чувствах: осуждает он подобный стандарт элитарного бытия или завидует тем, для кого он – обыденность? Но мы с Ярошенко воспринимаем его слова, как продолжение нашего дневного диспута, непосредственно касающегося предстоящей поездки в Японию. Мы битый час ломали голову над тем, какой авиакомпанией лететь, какого класса брать билеты и как регистрироваться в Шереметьево – на общих основаниях или через же Депутатский зал. Для кого— то, вероятно, это и не самые важные вопросы, но только не в нашем случае.

После возвращения из Америки лейтмотивом всех выступлений и интервью нашего шефа стала борьба с необоснованными номенклатурными привилегиями. Предложенный им лозунг текущего политического момента будоражит воображение истомившихся в бесправии граждан: «Сам живу, как все, и ни одному чиновнику не позволю жить иначе!». Едва ли не каждодневно он обличает зажравшихся партократов, возомнивших себя людьми высшего сорта, особой кастой, и рассказывает про то, как не гнушается посещать районную поликлинику, как нередко пользуется общественным транспортом, как питается тем, что супруга покупает в обычном московском гастрономе. Ей, как Раисе Максимовне Горбачевой, не доставляют на дом продукты из кремлевской «кормушки». Постоит вместе со всеми в очереди – что сумеет достать, тому и рада, тем и кормит семью.

– Вы представляете, какой в прессе поднимется шум, если журналисты вдруг прознают, что мы в Шереметьево воспользовались Депутатским залом? А если полетим не Аэрофлотом, а какой-нибудь западной авиакомпанией, да еще в первом классе?

Не знаю, как Суханова, а меня убеждать не надо. Уверен, на сей раз мы не должны прокалываться даже в таких мелочах. Мне хорошо известно, насколько скептически настроено наше журналистское сообщество к обещаниям шефа поставить на место самодовольную и всевластную номенклатуру. У себя в редакции уже доводилось читать в гранках подготовленные к публикации заметки про, якобы, царившее в Свердловской области сословное византийство, в пору княжения там Бориса Ельцина. От их появления на полосе «Комсомольской правды» спасала только удивительная осторожность ее главного редактора Владислава Фронина, в условиях политической неопределенности предпочитающего не вмешиваться в разборки между «нашими» и «вашими».

В отличии от меня и Ярошенко, у Суханова нет уверенности, что технические детали нашего полета в Японию имеют какое-то касательство к лозунгам шефа о борьбе с необоснованными номенклатурными привилегиями. Во всяком случае, днем мы не смогли убедить его в обратном. Но сомнения, похоже, посеяли.

– Давайте сделаем так, – лифт останавливается на нужном нам этаже, но Суханов не торопится выходить, – сейчас послушаем, что нам предложат японцы, а после будем решать.

Кроме уже знакомого нам корреспондента, в офисе TBS нас встречают два улыбчивых японца – Аоки-сан и Йосида-сан, директора телекомпании, отвечающие за визит Ельцина. А поскольку они не говорят ни по-русски, ни по-английски, вместе с ними приехала еще и переводчица, Мари-сан, по лицу которой трудно понять – то ли она симпатизирует нашей затее, то ли относится к ней до крайности неприязненно. Глядя на «стол переговоров», начинаю сомневаться, что встречаться в офисе лучше, нежели в ресторане – он, буквально, уставлен огромными контейнерами с суши, сашими и прочими японскими яствами. Напитки тоже на любой вкус – от баночного пива до малокалиберных бутылочек экзотического сакэ.

На обсуждение программы визита уходит не более получаса, после чего приступаем к неформальному общению за едой. При этом сразу же обнаруживается, что японские коллеги отдают предпочтение не национальному слабоалкогольному напитку, а забористому шотландскому виски, и при этом во время еды помногу курят. В нашем некурящем коллективе (Борис Николаевич вообще не переносит запах табачного дыма) такое исключено. Хмелеют они тоже быстрее нашего, а захмелев, забывают о том, ради чего мы встретились. В какой-то момент кажется, что застолье организовано вовсе не для гостей, а скорее для самих себя. Правда, есть одна тема, о которой эти ребята, похоже, не забывают в любом состоянии – «северные территории».

– Ельцин— сан готов заявить о признании суверенитета Японии над островами? – Аоки— сан вопросительно смотрит то на Суханова, то на Ярошенко. – Это было бы мировой сенсацией! Этот визит вошел бы в историю!

Мои коллеги не склонны поддаваться эйфорическим мечтаниям японца и отвечают уклончиво: господин Ельцин в свое время изложит позицию по этой проблеме. На лице Аоки— сан отражается чувство глубокого удовлетворения услышанным. Покачиваясь всем корпусом взад— вперед, он повторяет, словно заклинание: «Вакаримас! Вакаримас! – Понимаю! Понимаю!», и, видимо, в благодарность, как откровенность за откровенность, сообщает нечто такое, что мы непременно должны будем иметь в виду, когда приедем к ним в Японию:

– Ельцин— сан должен быть очень осторожен. Очень! Желтая пресса будет охотиться за ним. И за вами тоже.

Америка меня многому научила. В том числе и тому, как следует себя вести под круглосуточным надзором бульварной прессы. Но вдруг у Японии в этом вопросе есть свои национальные особенности, о которых мы даже не догадываемся? Полагаю, наш друг Аоки— сан (а мы уже успели выпить за дружбу между нами, лучшими представителями двух великих народов) не откажется поделиться с нами информацией на сей счет, тем более что и в его интересах сделать все, чтоб визит Ельцина прошел, что называется, без сучка и без задоринки.

– Чего в Японии нам следует более всего остерегаться?

Японец не торопится с ответом – распечатывает не то вторую, не то третью пачку Mild Seven, закуривает и только после этого начинает говорить. Говорит долго, и без каких бы то ни было эмоций в голосе, будто читает свою японскую молитву. Переводчица согласно кивает головой, а когда Аоки— сан умолкает, переводит сказанное, буквально, одной фразой:

– В Японии вам не следует делать то, против чего господин Ельцин выступает у себя дома.

– Что вы имеете в виду?

Мари— сан улыбается, кажется, первый раз за весь сегодняшний вечер, но отчего-то ее улыбка настораживает:

– На нас очень большое впечатление произвела его борьба с привилегиями. Очень бы не хотелось разочаровываться в искренности таких благородных намерений.

О чем это она? Догадка обжигает сознание – беру красиво сброшюрованную программу предстоящего визита и открываю на странице «Смета расходов». Так и есть – борьба Бориса Николаевича с привилегиями нашла в ней свое воплощение! В Японию мы полетим экономическим классом (правда, японской авиакомпанией), а жить будем в отелях категории «четыре звезды». И никаких ресторанных излишеств.

…Послезавтра уже будем в Токио. А сегодня шеф хочет в последний раз обсудить, с чем мы туда летим. Понятное дело, главный вопрос, который ему будет задаваться везде и всюду – о позиции по проблеме «северных территорий». Месяц назад он поставил перед нами задачу: сформулировать поэтапный план ее окончательного урегулирования. И набросал основные вехи – демилитаризация островов, создание зоны свободной торговли, переход к совместному управлению, введение безвизового режима для постоянного населения, создание компенсационного фонда для всех желающих переселиться на материк. Но венцом всего, по его мнению, должна была стать передача островов под юрисдикцию Японии.

По этому поводу мы встречались несколько раз. Но только сегодня, за день до отъезда, у Ельцина появились сомнения. Не в том, что острова следует возвращать японцам, а в том, что стоит ли говорить об их возврате не здесь, у себя дома, а там, в Японии, да еще в преддверии общероссийских парламентских выборов.

– Давайте последний пункт сформулируем так: мы этот вопрос оставляем будущим поколениям политиков. У руля наших государств встанут новые, незашоренные люди, со свежими взглядами, и они найдут единственно верное решение.

Слава Богу! Просто гора с плеч! Пообещай он японцам вернуть острова, они бы его до Москвы на руках несли. Только сомневаюсь, что здесь его ждал бы теплый прием. Конечно, времена сейчас смутные, кругом сплошной разор, советский народ измучан безденежьем и тотальными дефицитами, а потому патриотизм близок к точке замерзания. «Надо объявить войну Америке, – и сдаться!» – среди простолюдинов это сейчас одна из самых популярных хохм. Но даже для таких людей «сдаться» и «отдать» – это совсем не одно и тоже. С «отдать» наш человек никогда не согласиться, даже если он понятия не имеет, где они, эти самые Курилы, и зачем они нам нужны.

– Борис Николаевич, есть один технический вопрос, который нам надо решить, – Ельцин настораживается: «Чта-а?» – Вы как хотите регистрироваться на рейс – на общих основаниях или через Депутатский зал?

Похоже, он об этом вообще не думал:

– А вы сами как считаете?

Никто их коллег— журналистов мне об этом ничего не рассказывал, но я уверен, что появление Ельцина в зале регистрации аэропорта – хороший ход, и мне очень хочется, чтобы шеф его сделал:

– Дело в том, что редактора некоторых наших газет специально посылают своих корреспондентов в Шереметьево.

– Зачем?

– Чтобы разведать, воспользуется ли Ельцин залом для депутатов.

– Вот как? – Ельцин усмехается. – Тогда через общий зал! В очередь, как все!

…У стойки регистрации японской авиакомпании JAL непривычное скопление пассажиров неяпонского происхождения. Появление Ельцина не остается незамеченным, и люди с других рейсов подходят ближе – кто просто посмотреть на знаменитость, кто поздороваться, а кто и пожать руку и даже сказать слова поддержки. Шеф доволен, и, наверное, поэтому спрашивает: журналисты приехали? Не хочу перед полетом портить ему настроение, а потому в очередной раз вру: да, заметил тут нескольких. Борис Николаевич удовлетворенно кивает, и мы движемся в сторону стоек паспортного контроля, где он производит неизгладимое впечатление на молоденькую пограничницу.

Появление Ельцина в салоне пассажиры встречают аплодисментами. Оказывается, с нами одним рейсом летит женская волейбольная команда «Уралочка», с тренером которой шеф хорошо знаком еще по Свердловску. Не думаю, что наши японские коллеги из TBS будут этому рады, но он сходу договаривается, что приедет к ним в какой-то маленький городок под Хиросимой, где у девушек будут проходить тренировки, морально поддержит их перед соревнованиями, а если получится, то выйдет с ними на площадку «постукать по мячу».

Настроение Ельцина портится, как только подходим к его креслу:

– Чта-а! – таким разгневанным я его, пожалуй, вижу впервые. – Вы чем думали?! Я что, с поджатыми ногами десять часов должен лететь?!

Суханов, делает вид, что впервые слышит про то, что у нас билеты не в первом классе, и осуждающе качает головой: ну, что ж вы так, а? Мы с Ярошенко не знаем, что сказать, и это злит Ельцина еще больше: никуда не поеду! Спасение приходит оттуда, откуда мы его и не ждем – к нам подходит стюардесса и обращается к стоящему в проходе шефу:

– Господин Ельцин— сан, капитан корабля просит вас вместе с помощником пересесть в салон первого класса, – и, улыбнувшись нам с Ярошенко, приносит свои извинения: – Сожалею, господа, но у нас в том салоне только два свободных места.

Самолет уже набрал высоту, пассажиры отстегнули привязные ремни и пребывают в радостном ожидании вкусного японского завтрака. По проходу уже катится тележка с напитками. За спиной у стюардессы замечаем нашего Льва Евгеньевича: идите к нам, шеф зовет! Ярошенко горестно вздыхает: сейчас устроит Варфоломеевскую ночку! Но опасения не оправдываются. На столике перед Борисом Николаевичем стоят четыре стаканчика с виски, и сам он выглядит вполне миролюбиво:

– Ну, давайте, что ли, за удачную поездку?

Не знаю почему, но Ельцин решил, что вся ответственность за неподходящие билеты лежит исключительно на мне:

– Павел, что ж вы так, а?! Надо же было подумать…

Объяснять и оправдываться не хочется, тем более, что теперь-то я понимаю – Ельцина, при его габаритах, нельзя было сажать в тесный салон эконом-класса. Тогда, на Кутузовском проспекте, надо было сразу сказать Аоки— сан, что шеф полетит только первым классом, и не соглашаться ни на какие уговоры.

– Каюсь, Борис Николаевич! Переклинило меня с этими чертовыми привилегиями! Решил, что люди неплохо воспримут, если узнают, что Ельцин летает «как все».

Шеф взглядом указывает Суханову на пустые стаканчики: мол, скажите, чтоб наполнила, и в раздражении отворачивается к иллюминатору:

– Привилегиями его, понимаешь, переклинило!

По голосу чувствую, мои слова ему неприятны, будто я только что в чем-то его уличил. А я и не думал уличать. Просто хотел, чтоб этой поездке все соответствовало его политическим декларациям, и не более того.

– Борис Николаевич, я руководствовался вашими же лозунгами о привилегиях…

Шеф не дает договорит:

– Руководствовался он, понимаешь! Привилегии тут не причем!

– Согласен. Не подумал, что вам с вашим ростом…

– О том, что там, в зале, за нами будут следить журналисты, об этом вы подумали, и это правильно. Но о том, что здесь, в самолете, их не будет, тоже надо было догадаться, как вы считаете? – и пару раз стукнув ребром ладони по подлокотнику, произнес назидательно: – Здесь вам не там!

…Не знаю почему так получилось, но в Японии все наши бытовые проблемы (гостиницы, транспорт, обеды и ужины, даже поход в национальную японскую баню) приходится решать не с директорами телекомпании, а с переводчицей Мари— сан. И всякий раз она, о чем бы ни была наша просьба, напоминает о борьбе Ельцина с номенклатурными привилегиями. Твердит об этом и к месту, и не к месту. Мы терпели, в дебаты не вступали, но сегодня она просто превзошла самое себя.

У нас совершенно свободный день. Не запланировано никаких официальных мероприятий, потому что завтра улетаем домой. Поездка получилась трудная, напряженная, но, слава Богу, обошлась без серьезных проколов. Неприятности случались, но они не чета американским.

Настроение с утра прекрасное, но появляется Мари— сан и портит его самым безобразным образом – в ультимативной форме отказывается ехать с нами в торговый центр за покупками (это же нонсенс – вернуться из командировки в Японию в задушенный дефицитами Союз без подарков!). При этом намекает на то, что мы— де приехали в ее страну заниматься политикой, а не покупками. Это уже переходит границы разумного, и я не выдерживаю:

– Мари— сан вы должны помогать нам с переводом, а не указывать, что и как делать.

Переполненная неприязнью японка презрительно кривит губы:

– А еще называете себя демократами! Говорите, что с привилегиями боретесь!

В ответ хочется сказать ей что-то резкое, но не слишком обидное. Во-первых, потому что женщина, а во-вторых, она, хоть и не без капризов, но добросовестно отработала весь визит. И переводчица отличная. В голову приходит убийственный, как мне кажется, контр— аргумент нашего шефа:

– Знаете что, Мари-сан, здесь вам не там!

Кажется, у нее впервые возникла проблема с переводом…

Глава 5

Вам и не снилось

В прошлом 1989-м году Ельцина буквально преследовали неприятности. Как летом началось с прославившейся экстравагантными выходками поездки в Америку, так оно и пошло-поехало. В сентябре случилась нелепейшая история – поздней ночью он падает то ли в реку, то ли в болото возле подмосковной дачи своего давнего приятеля Башилова. Как он там оказался и что с ним произошло – никакой ясности. Сплошные догадки, от «на него напали» до «напился до чертиков». Дело получило такой общественный резонанс, что стало предметом специального разбирательства на заседании Верховного Совета СССР. Вроде бы только Москва и половина Союза перестали судачить об этом возбуждающем воображение инциденте, как подоспел еще один, давший новый повод для пересудов – служебный автомобиль Ельцина, нарушив все правила движения, столкнулся с «Жигулями» на улице Горького.

Но с завершением «года неприятностей» эти самые неприятности, увы, не закончились. Нынешний 90-й вроде бы только начался, а мы уже с «прибытком» – в январе, когда были в Японии, Ельцин поскользнулся, упал в ванной и набил на лбу шишку, да такую огромную, что ее невозможно было скрыть. Понятное дело, сразу же поползли слухи об его пьянстве. Сначала в Японии, а после и у нас дома. Конечно, не такие свирепые, как после американского вояжа, но и их вполне хватило, чтобы понервничать. Особенно после того, как мне из спонсировавшей визит японской телекомпании сообщили, что в токийский Prince Hotel несколько раз приезжали русскоговорящие люди и выспрашивали у персонала про то, в каких номерах жили Ельцин и его люди, бывали ли они в ресторане и в баре, что ели и что пили, и не нарушали ли какие правила, включая правила приличия.

Людей, не особо отягощенных политическим воображением (а таких, на наше счастье, у нас в стране большинство), нетрудно было убедить, что подозрительно часто случающиеся с Ельциным казусы – результат тщательно спланированных козней его оппонентов. Но политически подкованное меньшинство (а оно активнее и напористей большинства, которое еще не так давно на шумных митингах жадно внимало каждому его слову) засомневалось и стало все чаще прислушиваться и цитировать тех, кто обычно стоит у Ельцина за спиной, – Попова, Афанасьева, Собчака и даже болезненно-амбициозного Станкевича. Но более всего разочарование охватило политизированных представителей науки и культуры, особенно в Москве и Ленинграде. Они и прежде были скупы на восторги в адрес нашего шефа, а тут едва ли не от каждого слышишь горестный вопрос: а на того ли делается ставка?

…Сумеречный мартовский вечер. Зал Дом кино, где через час с небольшим должна состояться встреча Ельцина с творческой интеллигенцией столицы, практически полупуст. Мы с Сухановым объясняем для себя сей прискорбный факт тем, во что и сами не верим – скверной погодой. Хотя она и впрямь скверная – с утра дует пронизывающий северо-восточный ветер и моросит просто-таки по-осеннему монотонный дождь, время от времени сменяющийся мокрым снегом. Именно про такую погоду и говорят: хороший хозяин собаку из дома не выгонит. Тем не менее, морально готовимся к тому, что выслушаем от Ельцина гневную тираду по поводу из рук вон никудышной подготовки мероприятия. С меня, конечно, спрос невелик. Я – политический обозреватель «Комсомольской правды» и помогаю по мере сил и возможностей. А вот Суханов у него в штате. Значит, получит сполна. Потому и ломает сейчас голову: может, позвонить шефу, и пока он еще дома, все отменить?

– Лев Евгеньевич, давайте не будем торопиться. Мало ли, вдруг народ потянется. Шеф живет отсюда в двух шагах, так что успеем дать отбой.

– Хорошо. Я еще минут десять тут, в холле, понаблюдаю: может, действительно, еще подойдут. А ты ступай в зал и послушай, о чем там люди говорят.

Среди присутствующих замечаю Виктора Югина, главного редактора ленинградской газеты «Смена». Говорят, весной следующего года он собирается участвовать в российских выборах и, наверное, поэтому специально приехал послушать Ельцина, а, может быть, и заручиться его поддержкой. Сейчас многие так делают. Это у них, у соискателей депутатских мандатов, называется «прицепиться вагончиком к паровозу».

– Не знаю, как у вас в Москве, а у нас позиции Бори пошатнулись, – на эти слова откликаюсь наигранным удивлением: «Чего это вдруг?», но Югин реагирует на него встречным вопросом: – А ты думал, после вашей американской гульбы да после ночных купаний его репутация не подмочится?

В ответ практически дословно привожу контрдовод, на днях услышанный от Михаила Бочарова, народного депутата и президента концерна «Бутэк»: наш избиратель видит в Ельцине не то, что есть на самом деле, а то, что он хочет видеть в своем новом лидере, поэтому пойдет за ним, чего бы тот ни учудил. Пусть хоть помочится средь бела дня у Лобного места!

Югину услышанное не кажется бесспорным:

– Не знаю, о каком избирателе ты сейчас говоришь, но у нашей питерской интеллигенции в последнее время возникли серьезные сомнения насчет Ельцина.

– Нашей замечательной интеллигенции свойственно очаровываться и разочаровываться практически одномоментно.

Я отшутился, но, по большому счету, Югин, конечно же, прав. У меня и у самого на днях, когда ужинал с бывшими коллегами по Академии наук, возникло ощущение, что симпатии нашей научно-творческой элиты заметно сместились в сторону неприятия Бориса Николаевича. Какой-нибудь год назад они смотрели на меня с завистью и с уважением: это надо же, знаком и сотрудничает с самим Ельциным! Сейчас же у многих в глазах, а кое у кого и на устах недоуменный вопрос: и что ты в нем нашел?! И все мои попытки что-то оправдать и объяснить встречаются с недоверчивым безразличием, а то и просто с иронией.

Вот и у сидящих в этом зале наверняка настроения не такие благостные, как нам с Сухановым хотелось бы. И если в ходе выступления, и особенно при ответах на вопросы, шеф почувствует это, его гнев после будет обращен на наши бедные головы: «Вы зачем меня сюда притащили?! Вы что, не знали, что тут собрались одни почитатели Горбачева?!». Он ненавидит выступать в критически настроенных аудиториях. Ельцинское представление о «хорошо подготовленной и проведенной встрече» – это когда его речь многократно прерывается бурными аплодисментами и благодарственными выкриками собравшихся.

Замечаю сидящего в проходе пожилого мужчину, читающего книгу, писанную арабской вязью. Вероятно, какой-нибудь ученый. Или дипломат. Но определенно не слесарь местного ЖЭКа. Делаю вид, будто случайно зашел в Дом кино и не в курсе того, что здесь происходит:

– Простите, вы не скажете, здесь собрались сторонники Бориса Николаевича Ельцина?

Арабист закрывает книгу и смотрит на меня поверх очков. То ли с насмешкой, то ли с удивлением:

– Я бы этого не сказал.

Сидящая перед ним пожилая женщина в мохнатой мохеровой шапке оборачивается и более определенно выражает причину своего присутствия в Доме кино:

– А вот я, например, хочу задать ему вопрос: не стыдно так позориться перед народом?!

Мнение одного-двух присутствующих – это еще не мнение всего зала. Судя по лицам, по одежде и по манере держаться, здесь собрались преимущественно представители нерабочих профессий и, наверное, даже наверняка, они относятся к Борису Николаевичу по-разному. Кто-то хорошо, кто-то плохо, а кто-то, может, и вообще никак. Новизна ситуации вовсе не в том, что на встречу с ним пришли не только его убежденные сторонники, хотя еще совсем недавно было именно так. Можно почти безошибочно угадать, что сегодня в Доме кино голоса тех, кто хочет покритиковать и даже поругать Ельцина, будут звучать и громче, и напористей, чем голоса тех, кто хочет его восславить и поддержать. Вот в этом, действительно, новизна.

Сей печальный факт довожу до сведения все еще терзающегося сомнениями Суханова. По обыкновению, тот склонен в любом негативе видеть злонамеренно— коварные происки политических оппонентов своего шефа. Но, в целом, проблему не отрицает. Да ее и невозможно отрицать – еще не так давно Ельцин собрал бы здесь полный зал, а сегодня он наполовину пуст, и настрой у людей уже не тот, что прежде.

– Да, надо что-то делать.

– Лев Евгеньевич, «что-то» – вы это про сейчас или про вообще?

– Про вообще. Про сейчас все ясно – надо отменять встречу.

Вспоминаю разговор с Югиным и повторяю высказанную им мысль: с интеллигенцией плохо работаем, вот наше слабое место. Суханов смотрит на меня с нескрываемым удивлением:

– А что у нас с интеллигенцией не так? Она вся за Бориса Николаевича! У него прекрасные отношения и с Поповым, и с Афанасьевым, и с Фильшиным, и с Сахаровым, и с Рыжовым…

Похоже, он готов и дальше перечислять имена прославившихся на всю страну ораторов из Межрегиональной депутатской группы, поэтому вынужден его оборвать:

– Многие из тех, с кем мне доводится общаться в последнее время, полагают, что Ельцин стал терять поддержку интеллигенции, особенно в провинции.

Если бы я высказал ту же саму мысль, но употребил при этом конструкции типа: «Мне кажется…» или «Мы считаем…», она не была бы воспринята Сухановым с должным пониманием. Я уже много раз убеждался, что персонифицированные точки зрения, тем более, если они принадлежат знакомым ему людям, убеждают Льва Евгеньевича много меньше, нежели безадресные, вроде «Многие полагают…» или «Есть мнение…».

– Хорошо. Попробую об этом поговорить с шефом. А ты подумай, что можно в этом плане ему предложить.

Засим прощаемся. Сторонники и противники Ельцина, одинаково недовольные потраченным понапрасну временем, малочисленными группами выходят в весеннюю непогоду. Возможно, кто-то из них и впрямь верит, что он, как нами было объявлено, простудился, но, как мне кажется, большинство все же догадывается, что это лишь отговорка. Знакомый профессор из Университета Патриса Лумумбы подходит ко мне, вроде как попрощаться, а на самом деле выплеснуть раздражение, накопившееся за час бесполезного сидения в плохо отапливаемом зале:

– Мне-то ты можешь сказать, почему он не явился? Квасит, да? Или опять во что-нибудь вляпался?

– Да что вы, ей-богу! Сказано же вам – затемпературил человек!

– Ну, да, да, конечно! Кто бы сомневался! Утром, понимаешь, вылезал из служебного авто, промочил ноги и к вечеру затемпературил!

Стоящий рядом Югин смотрит на меня со значением: мол, что я тебе говорил?! Теряет интеллигенция веру в Ельцина, ох, теряет!

На часах четверть первого. Сижу у себя на кухне, пью чай – четвертую или даже пятую чашку – и размышляю над тем, что могло бы восстановить доверие к Ельцину со стороны переменчивых в своих привязанностях и настроениях просвещенных кругов нашего общества. В голову не приходит ничего путного. Да и что в нее может прийти? Борису Николаевичу чего ни предложи, все будет с гневом отвергнуто, потому как он убежден, что вся страна, от погруженных в глубокое похмелье колхозников-землепашцев до одухотворенных деятелей науки и культуры, только о том и мечтает, чтоб именно он, Ельцин, и никто другой, встал во главе советского государства. Все, что идет вразрез с его убежденностью в этой истине, воспринимается как малодушие или того паче – как предательство. Немало его сподвижников именно из-за сомнений в реальности безоглядной поддержки потеряло право таковыми считаться. Поэтому не представляю, как Суханов отважится на такой разговор. Просто не представляю!

Неожиданно просыпается и заходится хриплым визгом перебинтованный изолентой ветеран столичной телефонии. Трезвонит, поганец, на весь дом, и будет так трезвонить, покуда всех не лишит сна. Так что хочешь – не хочешь, а придется ответить. И кто это не может дождаться утра?! Снимаю трубку и слышу голос Виктора Ярошенко. Мы должны были сегодня встретиться в Доме кино, но не встретились из-за какого-то мероприятия в Верховном Совете, которое он никак не мог пропустить. Неужели ему невтерпеж узнать, как у нас все прошло? Однако он о другом:

– Я сегодня в Кремле встретил Олега Басилашвили…

Депутата Басилашвили я тоже встречаю в Верховном Совете довольно часто. Если после жесточайших сталинских и постсталинских репрессий, подавивших свободу человеческого духа, кого-то у нас еще и можно назвать рафинированным интеллигентом, то Олег Валерьянович именно такой реликт. И не потому, что по учебникам его матери учились русской грамоте едва ли не все советские педагоги. И не потому, что по проектам его русского деда еще до революции строились небольшие православные храмы под Питером и Москвой, а его грузинский дед получил от русского царя полковничьи погоны. В нем чувствуются некая интеллигентская чистопородность, особое мироощущение, которое невозможно описать словами, так же, как невозможно рассказать про утреннюю свежесть или про шепот ночного прибоя. Все это можно только почувствовать.

Конечно же, Басилашвили в нынешней политике – чужеродное тело. Он хоть и тянется к громкоголосым демократам, но, как мне кажется, его коробит их диковатая необузданность. К тому же в последнее время, когда стали рваться истлевшие нити лоскутного одеяла, именуемого Советским Союзом, и на исторической родине его предков по отцовской линии запахло порохом, Олег Валерьянович не счел возможным резко обозначить свое неприятие насилию. Депутат Собчак едва ли не каждый день произносит обличительные речи по трагическим событиям в Тбилиси, а Басилашвили ни разу не поднялся на трибуну. Кое-кто из моих коллег-журналистов обвинил его в политической индифферентности и даже в боязни испортить отношения с Кремлем. Но я не считаю такие утверждения справедливыми. Его позиция, как я ее представляю, достаточно принципиальна: русско-грузинский интеллигент, улаживающий русско-грузинскую ссору, не умиротворит «ястребов» ни той, ни другой стороны. Он лишь даст им дополнительный повод для взаимных нападок.

– Знаешь что мне Басилашвили рассказал?

– Знаю. Что он, со своей грузинской фамилией, не станет выступать в прениях по событиям в Тбилиси. Он мне тоже на днях это говорил.

– Да нет, вовсе не то! Он рассказал про Никиту Михайловского. Знаешь такого киноактера? Ну, ты же смотрел фильм «Вам и не снилось»? Так вот, тот тяжело болен, у него лейкемия. А еще лейкемией больны маленькие дочки двух питерских театральных актеров.

– И чем же мы можем этому горю помочь?

– Басилашвили сказал, что театральный союз, который они недавно создали, собирает валюту на их лечение за границей, но никак не может набрать нужную сумму. Так вот я о чем подумал: а давай-ка Ельцина на это дело подобьем, а? Валюта у него наверняка имеется. Мы же не все на шприцы потратили.

– Надо с Сухановым поговорить. Думаю, и доллары есть, и марки найдутся. От книги, от лекций, да и вообще.

– Вот видишь! Надо только придумать, как Суханову все преподнести.

– А тут и придумывать нечего. Если б ты сегодня приехал в Дом кино, сам бы эту придумку в зале разглядел.

…Вечереет. Погода – хуже некуда: пронизывающий до костей порывистый ветер с мелким дождем. Жду Ярошенко возле метро на Арбатской площади. Точнее, на том самом месте, которое некогда и впрямь было площадью, а ныне являет собой безобразный клубок объездных дорожек, путепроводов и подземных переходов, облицованных осыпающимся со стен туалетным кафелем. В общем, любоваться нечем. Разве что рестораном «Прага», который в стародавние времена был обыкновенным трактиром с тем же названием, но, правда, с отменной кухней и невысокими ценами, за что и полюбился московским извозчикам, прозвавшими его «Брагой». Но и с ним сейчас не все ладно – вычурное здание, считавшееся архитектурной изюминкой Арбата, после прокладки Калининского проспекта, буквально, провалилось под землю, и теперь окна его второго этажа стали едва ли не вровень с новоарбатским тротуаром.

Настроение мое под стать погоде – недоволен всем и вся. Собой – за то, что, выходя из дома, не взглянул за окно и оделся не по погоде. Теткой, залезшей в переполненный вагон метро с мокрым от дождя зонтом, по милости которой теперь стою на ветру с мокрой брючиной. Милиционером в серой плащ-накидке, упорно не замечающим того, что мчащиеся по правой полосе машины на полном ходу врезаются в огромную лужу и обдают пешеходов потоками грязи. Городскими властями, которым недосуг следить за тем, чтобы ливневые стоки по весне не были забиты накопившимся за зиму мусором. И, конечно, народным избранником Виктором Ярошенко, по вине которого я сейчас недоволен всем и вся. Им, депутатам, очень легко оправдывать свои опоздания. У них на этот случай всегда заготовлена ссылка на что-нибудь срочное и архиважное, а иногда даже судьбоносное.

– Давно ждешь? – Виктор выглядит так, будто бежал от самого Кремля. – Извини, Бога ради, затянулось заседание Межрегиональной группы. Ты же знаешь, какие там говоруны. Никак не мог раньше вырваться!

– Я уже тут продрог как собака!

– Хочешь, зайдем в «Прагу», выпьем для согреву по рюмке?

– Суханов ждет. Мы с ним договорились ровно на полседьмого.

– Успеем. Сейчас только шесть, а нам отсюда до него ходу не больше четверти часа.

Ярошенко ошибается – от метро «Арбатская» до нового офиса Ельцина на Калининском проспекте ходьбы втрое меньше, минут пять. Сюда он переселился перед самой нашей поездкой в Японию. А до того занимал в общем-то неплохие апартаменты во флигеле гостиницы «Москва», обращенном главным фасадом к «Метрополю». Не понимаю, почему его и других руководителей комитетов Верховного Совета оттуда переселили. Наверное, кремлевские хозяйственники никак не могут решить бюрократическую головоломку: с одной стороны, требуется рассадить руководителей депутатского корпуса так, чтоб те были довольны и не роптали, а с другой – чтоб, упаси Бог, не возомнили себя ровней членам Политбюро, секретарям ЦК и руководящим работникам центрального партаппарата.

У варианта с размещением в гостинице «Москва» был несомненный плюс – абсолютная близость к Кремлю. Хотя был и минус – уж слишком гламурный интерьер. Не случайно злые языки стали называть этот корпус, наспех приспособленный под парламентские нужды, «депутатским борделем». По этой ли причине, или по какой иной, но народных избранников в итоге пересилили в здание-книжку на Калининском проспекте, где до недавнего времени размещался упраздненный по причине ненадобности Госагропром СССР.

В сравнении со старым, у нового кабинета Ельцина лишь одно преимущество – вид из окон на старую Москву такой, что дух захватывает! Но респектабельность, конечно, уже не та, хотя совсем недавно здесь квартировал со своим аппаратом какой-то большой агропромовский начальник. Но, вероятно, он и сам не был особо аккуратен и от подчиненных не требовал аккуратности – за три с лишним года существования своего бесславного ведомства они привели рабочие помещения и места общего пользования в безобразно замызганное состояние. Теперь здесь все выглядит как в студенческой общаге в начале каникулярного лета, когда ее обитателей в принудительном порядке выставляют на улицу.

…Сидим в маленьком, но каком-то необжитом кабинете Суханова. Сейчас он напоминает комнату, в которой следователи проводят очные ставки обвиняемых с потерпевшими – убогое кресло, исцарапанный однотумбовый стол и два расшатанных стула перед ним. Не хватает разве что железной решетки на окне, но оно уж здесь больно большое – от стены до стены, и почти от самого пола до потолка. Зато дверь, как ей и положено, обита железом и снабжена массивным замком с засовом-защелкой. Правда, ведет не в коридор, как это обычно устроено у правоохранителей, а в приемную, в которой сейчас нет никого, кроме распивающих чаи волонтеров – охранников Ельцина.

Излагаем Суханову суть нашей идеи: если Борис Николаевич поможет с лечением за границей Никиты Михайловского и еще двух девочек, Кристины Пащенко и Наташи Бажан, дочек питерских театральных актеров, то это, несомненно, будет воспринято с благодарностью в театрально-киношных кругах. Мало того, это нивелирует тот негатив в оценках Ельцина, который проскальзывает в последнее время в речах некоторых видных представителей прокоммунистической творческой интеллигенции.

– Да-а, это был бы сильный ход, – чувствуется, Суханову идея пришлась по душе. – Думаю, после этого все питерские актеры будут на нашей стороне.

– И не только питерские. Вообще все! – Ярошенко, что называется, берет быка за рога: – Ну что, Лев Евгеньевич, идем к шефу?

– Нет, сначала я его должен подготовить. А то, понимаешь, есть у нас такие, – Суханов кивает на закрытую дверь, ведущую в приемную, – что примутся стращать шефа: мол, раз у вас просят не рубли, а валюту, значит, это какая-то подстава! Кстати, о какой сумме мы ведем речь?

Вчера Виктор называл мне некий минимум – пятнадцать тысяч долларов, из расчета по пять на каждого. Но вдруг не хватит? Поэтому сходу утраиваю сумму: сорок пять тысяч! Суханов горестно вздыхает (видимо, она кажется ему чрезмерной и даже неподъемной) и уходит в кабинет шефа, а мы с Ярошенко, настраиваясь на долгое ожидание, включаем кипятильник. Но попить чайку не удается. К нашему удивлению, ждать приходится недолго, не более пяти минут.

Вернувшийся в кабинет Суханов выглядит озабоченным, и это настраивает на неудачу:

– Не согласился?

– Согласился.

– И не пришлось уговаривать?

– Я же говорю, согласился. Но больше тридцати тысяч дать не может. И еще: даст наличные доллары, – Ярошенко пытается что-то сказать про три банковских счета, которые ему сообщил Басилашвили, но Суханов повторяет тоном, не терпящим возражений: – Только наличные! Так что, наверное, тебе, Павел, придется съездить в Ленинград. Никто из наших сотрудников не поедет. Ты готов?

– А когда будут деньги?

– Приходи завтра часам к двенадцати. Выдадим тебе всю сумму. Постарайся достать билет на самолет, но если поедешь поездом, то лучше не одному. Не рискуй. Возьми с собой кого-нибудь.


Кто помнит, какую бездну всего в 1989 году можно было приобрести в Москве на тридцать тысяч долларов, тот оценит беспокойство Суханова. Это были огромные, просто бешеные деньги! Мой однокурсник, вернувшийся на Родину после нескольких лет жизни в Израиле, за сорок тысяч приобрел трехкомнатную квартиру в тихом переулке неподалеку от Покровских ворот. Думаю, сейчас он не купил бы ее и за полмиллиона. А в ту пору валюта (неважно какая, лишь бы конвертируемая – доллары, фунты, марки, франки и даже экзотические йены) имела немыслимую покупательную способность. Тот, у кого она водилась, катался как сыр в масле. Для него не было проблемы что-то купить. Он мог позволить себе все, и даже больше, чем все.

Зато была другая проблема, тоже вполне реальная, – за валюту легко могли убить, и убивали, к чему общество привыкло как к печальной обыденности, как к неизбежному злу рыночных новаций. С водителем моего давнего приятеля Яхьи Акиева случилась именно такая беда. В конце 80-х он был задушен в своей машине лишь из-за того, что случайный пассажир разглядел у него в бумажнике несколько сотенных зеленых купюр. Конечно, и сейчас из-за долларов могут лишить жизни. Но цена подобного преступления уже много выше. Если злодей – не какой-нибудь трясущийся в похмелье алкаш и не измученный ломкой наркоман, то за сотню и даже тысячу «баксов» мало кто отважится рисковать свободой и головой.

Достать билет до Ленинграда сейчас не так просто. Это в доперестроечные времена самолеты летали туда чуть ли не каждый час, а ныне всего два рейса в день. Говорят, это потому, что у Аэрофлота нет керосина, а у пассажиров – денег. Так что придется ехать скорым поездом, а они, как назло, почти все ночные. Самое раздольное для дорожных лиходеев время! Вот потому сижу и гадаю: кого бы из друзей-приятелей позвать с собой в Ленинград? Чтобы не одному. Единственный, чье имя приходит на ум, – коллега по «Комсомолке» и сосед по дому Юра Филинов. По возрасту он мой ровесник, даже чуточку старше, но по врожденной бесшабашности – пацан пацаном.

– Юраня, у тебя есть желание прокатиться до Питера и обратно?

– Когда?

– Сегодня ночью, «Красной стрелой».

Ответ его достоин незабвенного Пятачка:

– До пятницы я совершенно свободен!

Ярошенко уже позвонил в Питер Басилашвили и сообщил о моем приезде. Теперь тот ждет информацию о номере поезда и вагона. Будет встречать на перроне. Там же передам и деньги. Так что наша с Филиновым поездка по времени и трудозатратам не будет слишком накладной – утренним поездом приехали, вечерним уехали, день на прогулку по городу и дегустацию питерского пива (последнее было включено в программу визита исключительно по настоянию моего спутника).

…Фирменная «Красная стрела» отравляется около полуночи, но мы приезжаем на Ленинградский вокзал намного раньше, часам к десяти. Не без труда, но все же находим кассу продажи билетов на текущие сутки, и встаем в очередь. Перед нами человек двадцать. Сидящая за окошком кассирша выслушивает каждого с выражением глубочайшего недовольства на лице, словно тот заявился к ней в дом и просится на ночлег. Она будто играет словами в пинг-понг, при этом всегда оказывается в победителях. С нами у нее тот же разговор, что и со всеми: «Говорите!.. Пожалуйста, нам два билета на “Красную стрелу”… На сегодня ничего нет… Тогда не на “Красную”, на ближайший скорый до Ленинграда… На скорые билетов нет… Что же нам делать?.. А мне откуда знать, что вам делать?! Есть билеты на утренний пассажирский. Будете брать?.. Не будем… Следующий!».

Признаться, никак не ожидал, что с билетами будет такая лажа. В газетах пишут, что из-за обнищания населения спрос на пассажирские перевозки упал, а тут не наблюдается ничего похожего – толпы людей с чемоданами и тюками, многометровые очереди за билетами и самодовольные кассирши, презирающие все, что шевелится по ту сторону окошка. Какай-то необъяснимый экономический парадокс.

– Может, попробуем договориться с кем-нибудь из проводников? Или все-таки возьмем на утренний, а сейчас поедем домой спать-почивать?

– Минутку! – Филинов решительным шагом направляется к двум прохаживающимся по залу милицейским сержантам.

Юра – человек-фейерверк. Что сейчас говорит служивым, о том можно только догадываться, но я уже ни на секунду не сомневаюсь – билеты у нас будут. Так оно и выходит:

– Я ребятам все рассказал, они помогут.

– И что же ты им такого наговорил?

– Рассказал все, как есть. Что мы из «Комсомолки», что ты – друг Ельцина, что везем деньги на лечение за границей артиста Михайловского…

– Юра! Ты что ж творишь?!

Высказать все, что думаю по этому поводу, не успеваю – милиционеры подходят и весьма учтиво здороваются со мной за руку: пойдемте!

– Куда?

– Сначала в кассу, а после к нам в дежурку. Посидите у нас до отхода поезда. Не ходить же вам по вокзалу с такими деньжищами.

Милиционеры решительно шагают впереди, мы едва поспеваем сзади. Наверное, со стороны это выглядит задержанием – забрали у двух подозрительных типов документы и ведут их в отделение. Синюшно-припухшие вокзальные завсегдатаи, сидящие на корточках возле туалета, уже ставшего платным, но еще не утратившего ароматы бесплатного, провожают нас презрительными взглядами: мол, так вам и надо, цуцики, не лезьте на чужую поляну!

– Зинок, – сержант, тот, что постарше, просовывает голову в окошко, за которым сидит давешняя хмурая кассирша, удивительным образом преобразившаяся в обходительную веселушку, – выдай-ка нашим ребятам два билетика на «Красную».

– На верхнюю или на нижнюю полку?

– Да нам бы хоть на какую.

Милиционер смотрит на меня неодобрительно, будто я своей покладистостью бросил тень на его деловую репутацию:

– На нижнюю, конечно. На нижнюю им дай. И чтоб не возле туалета.

Итак, билеты у меня в кармане. Теперь к таксофону, и звонок Ярошенко: едем таким-то поездом, вагон такой-то. До отправления чуть меньше двух часов. Что теперь? Сержанты ведут нас к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен». Тот, что постарше, уже взявшись за ручку, мечтательно произносит:

– Эх, я б сейчас водочки грамм сто маханул! Устал, понимаешь, как собака, а еще вся ночь впереди.

– А что нам мешает махануть?!

От Юриного вопроса, источающего жизнерадостный оптимизм, у меня на душе становится неспокойно: ох, и попадем же мы в историю! Не так за себя боязно, как за чужие деньги. Но противиться питейному настрою спутников не позволяет совесть. Все-таки два билета до Питера у меня в кармане, а их там не было бы, не приди на помощь мечтающий остограмиться мент. К тому же он не считает нужным стыдиться своего безденежья:

– А мешает махануть, ребята, то, что зарплату нам уже третий месяц не платят.

– Ну, эту проблему мы вмиг решим! – Юра вынимает из кармана бумажник, сержант берет у него две десятирублевки и отдает напарнику: сгоняй!

– А что взять-то?

– Ты что, в первый раз дежуришь?

Сгонял он быстро. Можно сказать, одна нога здесь, другая там. В руках завернутая в газету «Одесская» колбаса, а в оттопыренном кармане поллитровка. Видно, у милицейских на вокзале свои источники оперативного снабжения.

Старшой открывает массивную дверь с запретительной надписью, и мы выходим на площадку узкой металлической лестницы, ведущей куда-то вниз, явно не в отделение милиции. Сказать, что она плохо освещена – ничего не сказать. Кое-где лампочки горят, но они такие тусклые, что приходится передвигаться почти наощупь. Один пролет, другой, третий. Никогда не думал, что под Ленинградским вокзалом такой многоярусный подвал. И нам, похоже, на самый последний, на тот, что дальше всего от тверди земной. Всю дорогу, покуда спускаемся в подвал, думаю, что назад подниматься уже не доведется. Большие деньги иной раз толкают людей на такой тяжкий грех, что после и сами диву даются. Лихое, безжалостное время, и ничего с этим не поделаешь.

Эх, Юра, Юра…

Заранее подозревать в дурных помыслах незнакомых людей, которые к тому же пришли тебе на помощь, причем совершенно бескорыстно, – большой грех, и я его только что взял на душу. Сержанты оказываются хоть и незатейливыми, но приятными в общении мужиками. Причем не особо охочими до пития – махнули по четверть стаканчика за знакомство, и завели разговор про милицейское житье-бытье. Про то, как непросто быть в Москве лимитчиком, как тянет домой (один – из Оренбургской, другой – из Белгородской области), как противно почти в тридцать лет жить в общаге на краю города, как ждешь эту чертову зарплату, чтоб хоть немного отослать жене, а ее все не выдают и не выдают, а спросить нельзя, потому как за такой вопрос можно вмиг вылететь с вокзала куда-нибудь на зачуханную окраину.

Исчерпав тему милицейской обездоленности, сержанты принимают еще по пятьдесят, и переключаются на политику: ругают все развалившего, но ничего не создавшего Горбачева, и высказывают надежду, что при Ельцине должно стать лучше. А то как же иначе-то?! Иначе и быть не может!

– Ну почему же не может-то?

Сержант смотрит на меня так, будто я только что сморозил несусветную чушь. Похоже, не понимает, о чем я его спросил. На всякий случай, задаю вопрос еще раз: почему не может-то? В ответ тот произносит такое, на что не знаю, как и реагировать – или расхохотаться, или предложить стоя и до дна выпить за сказанное: потому что Россия нам этого не простит! Мне доводилось слышать нечто подобное, но в основном от политиков самых разных мастей. А вот так, чтоб от простого мента, да еще под рюмку, да в столь экстравагантной обстановке – такое впервые!


«Россия нам этого не простит!» – признаться, никогда не мог понять смысл этого восклицания, завершающего многие воззвания к бессловесной толпе. Оно нечто вроде «Аминь!», которым попы с амвона прощаются со своей паствой. У них это слово тоже не несет никакой смысловой нагрузки, кроме призыва к безоговорочной вере: мол, да будет так, я все сказал, можете расходиться. Но тут хотя бы понятно, на чью кару битый час намекал проповедник, расхаживая по храму и изображая из себя чрезвычайного и полномочного посла Господа. А что имеют в виду государственные мужи, поминая карающую Россию? Кто она такая и как станет судить-рядить мирские поступки? Стращать людей карой Господней – это еще куда ни шло: кто верит, тот и устрашится. Но пугать Россией, которая якобы способна на непрощение – либо свидетельство безумия, либо мошенничества.

…В связи с этим не могу не вспомнить одну забавную историю, случившуюся со мной много позже нашего застолья в подвале Ленинградского вокзала, в небольшом городке, затерянном на тихоокеанском побережье Колумбии, еще не освоенном не то что туристическим, а вообще никаким бизнесом. Глухомань глухоманью. Не знаю почему, но здешний мэр обрадовался появлению на вверенной его заботам территории российского журналиста и пригласил меня в бар, отведать настойки, изготовленной по его собственному рецепту. Местные жители почему-то называли ее «Мама Хуана».

– Ты, главное, не нюхай! – мэр двумя пальцами одной руки взял бокал на длинной тоненькой ножке, а двумя пальцами другой зажал себе нос. – Вот так: выдохни, зажмурься и выпей одним большим глотком. Давай, попробуй!

Я исполнил трюк, точь-в-точь, как было сказано. Он внимательно следил за выражением моего лица, видимо, рассчитывая на бурный восторг.

– Ну, как?! Чистейший тростниковый ром, настоянный на корнях целебных растений! Согласись, ничего подобного ты не пробовал! – я согласно кивнул и вытер навернувшиеся на глаза слезы. – Да, вкус, конечно, своеобразный, но в данном случае дело не во вкусе. Он вообще ничего не значит.

– Какой же тогда смысл пить?

– Смысл в том, что после этого напитка такие сны снятся, будто в кино сходил! И знаешь, что всякий раз показывают? Не комедию, не боевик, не триллер какой-нибудь американский, а фильм про самую, что ни на есть, настоящую любовь, причем с тобой самим в главной роли. Что ты на это скажешь? – в ответ я безнадежно махнул рукой: мол, к подобным сновидениям уже давно потерял интерес. – Как это потерял интерес?! Начнешь смотреть, друг мой, сразу заинтересуешься, просыпаться не захочешь!

Входившие в бар посетители, заметив сидящего за столом градоначальника, срывали с головы шляпы и, испуганно пробормотав «Добрый вечер, сеньор!», выскакивали за дверь.

– Мой чудодейственный напиток преобразит эти места, поверь мне! Надо только, чтоб о нем узнали иностранные туристы. А узнают, испробуют, так их потом отсюда не выгонишь! Дни будут считать до следующего приезда!

Мэр махнул бармену рукой, и тот принес нам еще по бокалу «Мамы Хуаны». Правда, на сей раз со льдом и с зеленым листиком коки на дне. А когда подоспела третья порция, он в каждый стаканчик бросил еще и лайм, что сделало «Маму Хуану» чуть менее отвратительной.

Никаких снов я в ту ночь не видел. В ту ночь я вообще не спал. Похоже, мы переборщили с «Мамой Хуаной», а мэр забыл предупредить меня еще об одном ее свойстве, причем весьма коварном – напиток этот, кроме ярких сновидений, имел побочный физиологический эффект, создающий серьезные неудобства для лишенных женского общества одиноко странствующих сеньоров.

А года через два мы с ним встретились снова. Правда, уже не у него в городке, а в столице, в зале суда, где слушалось громкое дело о наркоторговле. Я сидел в ложе для прессы, он – на скамейке в клетке для подсудимых, причем в первом ряду. В какой-то момент наши глаза встретились, и он узнал меня. Когда председательствующий на процессе объявил перерыв, и судьи вышли из зала, он махнул мне рукой и что-то сказал стоящему возле клетки охраннику.

– Вон тот сеньор, – охранник глазами указал мне на моего знакомца, – спрашивает вас про какую-то маму Хуану. Он хочет знать: вы ее еще помните?

Я молча кивнул. Мэр вскочил и крикнул в зал, указывая рукой на стол, за которым сидели ушедшие на перерыв судьи:

– Они придумали свои глупые законы, чтобы лишить нас надежды на процветание!

По залу прокатился одобрительный гул. С задних рядов донеслось визгливое: «Жирные задницы!». Кто-то рассмеялся в ответ, кто-то зааплодировал. Сторонников правосудия оказалось совсем немного, буквально несколько человек. Причем все они сидели, уткнувшись в газеты, и делали вид, будто не замечают происходящего. Мэр, почувствовав поддержку подавляющего большинства присутствующих, сплюнул на пол клетки, и выкрикнул свой суровый вердикт:

– С такими ублюдками мы Колумбию не возродим!

А еще через насколько лет я вновь побывал в том городке. Зашел в бар, некогда принадлежавший мэру-наркобарону, и попросил бокал его чудодейственной настойки. Бармен – тот же самый бармен, я хорошо запомнил его лицо! – смотрел на меня с искренним удивлением. Оказывается, он и слыхать не слыхивал о таком напитке. Похоже, мама Хуана отправилась за решетку следом за своим создателем, лишив эти забытые Богом края последней надежды на процветание.


За разговорами под водочку с колбаской (от ее резкого чесночного духа, думаю, покончили с собой несколько самых оголодавших подвальных крыс) время бежит незаметно. Но вот до отхода поезда остается каких-нибудь двадцать минут. Это значит, пора прощаться. Но наши сержанты и слышать об этом не хотят: проводим до вагона, и все тут! Мол, так будет надежнее. Но вагоном их благородный порыв не ограничивается, провожают до самого купе. А уходя, строго-настрого наказывают молоденькой проводнице «обеспечить хорошее обслуживание и спокойный отдых товарищей офицеров».

…Страна погрязла в безответственности и разгильдяйстве, но «Красная стрела» прибывает в Ленинград по старинке – строго по расписанию, минута в минуту, и, как всегда, под «Гимн великому городу». Поезд останавливается, и мы видим стоящего на перроне Олега Басилашвили, а рядом с ним какую-то женщину, думаю, маму одной из больных девочек. Проводница открывает дверь и, не выходя из вагона, принимается вытирать грязным вафельным полотенцем вагонные поручни. Заметив великого актера, поворачивается к нам с Филиновым, стоящим наготове в тамбуре, и восклицает: кого же это из моих он тут встречает?! Но уже через мгновение радостное изумление на ее лице сменяется полным непониманием происходящего: оказывается, милицейские начальники, которых вчера в Москве провожали двое сержантов, зачем-то приехали к любовнику Гурченко из «Вокзала для двоих». Кошмар! Что делается?! Надо будет девчонкам рассказать!

А дело, ради которого мы проехали шестьсот с лишним верст, занимает всего пару минут: приветственные рукопожатия, пакет с деньгами передан из рук в руки, короткие слова благодарности и приветы Борису Николаевичу, прощальные рукопожатия, – и на этом все, миссия выполнена, можем возвращаться домой. Для меня во всем этом нет ничего неожиданного, уже доводилось бывать в подобных ситуациях, но Юра недоволен тем, как нас встретили: «Хоть бы из вежливости пригласили на чашку кофе!». Конечно, это было бы недурственно. Но не случилось. Не будем же мы из-за этого изводить себя недовольством? Для известного всей стране актера мы всего лишь почтальоны, и не более того.

– Юра, ты фильм «Курьер» видел? Это про нас с тобой. Курьеры, самое большее, на что могут рассчитывать, – на благодарственное рукопожатие. Нас им и одарили. Так что смири гордыню и не ропщи.

Семь утра. Пустой перрон. Пассажиры разошлись. Невостребованность рождает неопределенность желаний. Стоим с Филиновым и ломаем голову, как распорядиться наступающим днем. Может, взять обратный билет на ближайший поезд? Но это как-то некуртуазно – из вагона и сразу в вагон. Да и почему бы не воспользоваться тем, что мы здесь, и не погулять до вечера по Великому городу? Когда еще доведется.

Питер огорчил. Здесь еще большая разруха, нежели у нас в Москве. Обошли Невский вдоль и поперек, облазили все его переулки – ни одной пивной! От Юриного унылого «Ну вот, зря приехали!» уже бросает в дрожь. Наконец, обнаруживаем заведение с оригинальным названием «Чайка» (хорошо хоть не «Ласточка», как по всей стране), источающее ароматы солодового сусла, но оно не для нас – пиво отпускается исключительно за валюту.

– Эх, как бы мы здесь гульнули на ельцинские тридцать тысяч!

– Юра, держи себя в руках!

В Питере нам с билетами помогать некому. Юрины попытки произвести должное впечатление на здешних кассирш не увенчались успехом. Видно, не тот тут типаж в ходу. Попытка наладить «боевое взаимодействие» с ментами вообще едва не закончилась задержанием. Так что возвращаться домой приходится самым тихоходным поездом, плюхающим до Москвы едва ли не весь световой день.

…Разруха разрухой, но телефонные автоматы в столице, слава богу, пока работают. Прямо с вокзала звоню Суханову: все в порядке, деньги доставлены по назначению!

– Ты у Басилашвили расписку не догадался взять?

– Нет. А надо было?

– В общем-то нет, но… – Суханов замялся, то ли не решаясь говорить, то ли подбирая подходящие слова. – Тут у нас есть один деятель…

– Лев Евгеньевич, не тяните – случилось что?

– Говорит, что ты взял больше, чем отдал.

– Вот как? И кто же такое говорит?

– Неважно.

– Как это неважно?!

– Ну, он из этих, с Лубянки.

– Понятно. И Борис Николаевич ему поверил?

– Думаю, он ему об этом не говорил. Пока еще не говорил.

– Хорошо. Я завтра к вам приеду и при нем позвоню Басилашвили. Узнать сколько денег я передал, проще пареной репы. Надеюсь, ваш чекист после этого не скажет, что мы с артистом в сговоре?

…Прихожу к Суханову как на работу, к десяти утра, и вот уже четыре часа маюсь от безделья, сидючи у него в кабинете. Жду, когда Ельцин освободится. Как мне было сказано, сегодня он до крайности занят. Сначала у него был долгий разговор с Полтораниным, а после умчался на какую-то архиважную встречу. Но сказал – вернется.

– Лев Евгеньевич, так кто же этот чекист? Я его знаю?

– Не надо тебе этого знать! Зачем? Может, вам еще доведется вместе работать. Сам понимаешь…

Проходит еще два часа бесполезного ожидания. Надежды, что шеф вернется – практически никакой. Но и я ждать больше не могу. Сил нет. Целый день тут сиднем просидел.

– Я лучше к вам завтра заеду.

– Завтра не надо. Завтра мы уезжаем в командировку. Приходи в… – Суханов листает лежащий на столе перекидной календарь, – в следующий понедельник!

В означенный понедельник мне не до Ельцина. Не поднимая головы, работаю на «Комсомолку», пишу заметку за заметкой. Отрабатываю прогулы, не прошедшие незамеченными, – Владимир Сунгоркин, редактор Рабочего отдела, к которому я приписан, упрекнул в отсутствии должного трудолюбия. Мол, о работе политического обозревателя судят не по тому, с кем из больших политиков он на короткой ноге, а по серьезным материалам на полосе, коими Вощанов уже давно не радовал ни руководство газеты, ни ее читателей. В общем, пришлось засесть за работу. К Ельцину забегу завтра. Или послезавтра. В общем, как освобожусь, так и забегу.

Забегаю к Ельцину в пятницу. Тот опять занят, но на этот раз ждать аудиенции приходится чуть больше часа. Встречает меня почти по-приятельски – встает из-за стола, идет навстречу и обнимает. Это хороший признак. Значит, или еще не доложили про мое «казнокрадство», или не поверил в этот бред. Но в любом случае поговорить об этом надо, и снять все вопросы. Собственно, я ради этого и пришел.

– Борис Николаевич…

Ельцин жестом останавливает мой оправдательный порыв и указывает на кресла в углу кабинета: давайте сядем!

– Борис Николаевич…

– Пока не забыл! – похоже, он так и не даст мне сказать, то, что я должен ему сказать. – У меня вопрос по визиту в Японию.

– Как в Японию?! Мы же оттуда только что приехали?

– Вот по тому визиту и вопрос.

Оказывается, какой-то депутат (имя ему так и не сообщили) написал кляузу, что Ельцин-де, находясь с частным визитом в Токио, пообещал, что если станет президентом России, вернет японцам все Южно-Курильские острова. Она, эта кляуза, была разослана во множество адресов – от КГБ до Советского комитета ветеранов войны. Но главный адресат – Михаил Сергеевич Горбачев, буквально на днях ставший президентом СССР. Ельцин смеется:

– Не везет Горбачеву: первая бумага на президентском столе, и та про Ельцина!

Я уже привык к тому, что он может неожиданно и весьма круто поменять тему разговора. Но знаю и то, что очень не любит, когда то же самое делает кто-то другой. Поэтому не тороплюсь со своим рассказом про поездку в Питер. И вот шеф стукает ладонью по столу, что, как правило, свидетельствует о резюмирующем разговор выводе:

– Никаких фактов у этого депутата нет. Но! – шеф поднимает вверх указательный палец, – вы будьте наготове. Возможно, потребуется хорошая статья про то, что Ельцин в Японии обсуждал исключительно вопросы будущего мирного договора и взаимовыгодного экономического сотрудничества.

Пожимаю протянутую для прощания руку и делаю вид, что вспомнил кое-что важное, о чем должен был сообщить:

– Борис Николаевич, деньги я отвез.

– Какие деньги?

– Те, что вы дали на лечение Никиты Михайловского и дочерей двух ленинградских актеров.

– А-а, вы об этом, – на лице Ельцина не чувствую никакого интереса ни к моему сообщению, ни к теме в целом. – Хорошо.

А теперь главное:

– Мне Лев Евгеньевич рассказал, что тут кое-кто утверждает, будто о я взял у вас больше, чем отвез в Питер. Так вот…

Шеф останавливает меня протяжным «Та-ак!».

– Я слышал об этом. Но если б поверил, то вас бы сейчас в этом кабинете не было. Я понятно выразился? И закроем этот вопрос.

С одной стороны, приятно, что шеф мне верит, но, с другой, как-то неловко, что усомнился в его доверии. И, чтобы как-то сгладить свою неловкость, возвращаюсь, как мне кажется, к главному для него:

– Питерские просили вам передать огромную благодарность за помощь, – в ответ Ельцин молча кивает. – Думаю, в артистической среде это будет иметь положительный резонанс…

Ельцин морщится:

– Есть правило, которого я стараюсь придерживаться: ты помог – забудь, тебе помогли – помни!

Бегу к метро под проливным дождем. Чувствую, с волос за ворот куртки стекает холодная струйка. Неприятно, но стараюсь не обращать на это внимания. Мне чертовски хорошо сейчас. Можно сказать, радостно. «Ты помог – забудь, тебе помогли – помни», – какое удивительное жизненное правило! За него, за это правило, я готов простить ему многое. И то, что впустую потрачено столько нервов. И что так часто бывало до боли стыдно. И что вдоволь наслушался от коллег обвинений в лицемерии и вранье. Все это готов простить. Прощу даже то, что по его милости Леша Царегородцев, работающий с ним со времен Свердловского обкома, за мои заметки «про Ельцина» называет меня «пятновыводителем».

…Июль. Нестерпимый, редкостный для Москвы зной. В другое время взял бы отпуск да уехал куда-нибудь на природу, но сейчас не могу – рабочие издательства «Правда», наперекор своему руководству и настойчивым требованиям райкома партии, избрали меня делегатом XXVIII съезда КПСС. Вот и ношусь теперь челноком между Кремлем и улицей Правды! Днем заседаю на партийном съезде, в перерыв пишу в редакции очередную заметку, вечером опять заседаю, а после «отбоя» еду в редакцию, чтоб обсудить с коллегами итоги минувшего дня. Ни на что другое не хватает ни сил, ни времени.

Чтобы написать заметку в завтрашний номер, у меня совсем мало времени. Час-полтора, не больше. Поэтому стараюсь ни на что не отвлекаться, особенно на телефон. Тем более что звонят часто и со всей страны. Правда, вопрос у людей в основном один и тот же: от этой партии можно ожидать перемены к лучшему, или она уже ни на что не способна? Поэтому, когда секретарь редактора сообщает, что кто-то очень настойчиво просит пригласить меня к телефону, даю волю чувствам: да что ж это такое, черт вас подери?! Но она уже сказала, что я на месте, поэтому не отвертеться, приходится идти к телефону. Но раздражение преодолеваю с трудом:

– Слушаю! Ну, говорите же!

– Павел, помните, вы привозили в Ленинград деньги от Бориса Николаевича для лечения нашей девочки? – нехорошее предчувствие сжимает сердце: «Случилось что-то нехорошее!». – Но ни у меня, ни у мужа нет заграничного паспорта. Мы ведь до сих пор никуда не выезжали…

– Вам надо обратиться в отдел виз по месту жительства. Они обязаны выдать вам паспорта.

– Обратились. И даже документы сдали. Но нам сказали, что паспорта будут готовы не раньше, чем через три месяца. Сначала наши бумаги отправят зачем-то в КГБ, там их рассмотрят, что-то решат, а после… – на другом конце провода слышен то ли всхлип, то ли вздох. – У нас каждый день на счету, понимаете? Попросите, ради бога, Бориса Николаевича нам помочь! Мы же ему теперь не чужие!

Обещать-то я пообещал, но как выполнить обещанное, ума не приложу. Обращаться по этому поводу к Ельцину бесполезно. Во-первых, он едва ли захочет помочь. У него и раньше любое упоминание о КГБ вызывало идиосинкразию, а теперь, когда он вот-вот заявит о выходе из КПСС, и слышать об этом не пожелает. Оборвет на полуслове. Но есть и «во-вторых» – он едва ли сможет помочь, потому как КГБ отвечает ему такой же неприязнью. Может, он с кем-то на Лубянке и водит знакомство, но едва ли захочет его афишировать.

Но раз я обещал, надо что-то придумать. Вот только что?

Не знаю, как выглядела рассадка делегатов прежних партийных съездов, но на нынешнем она, по замыслу устроителей, должна символизировать демократизм и равенство. Так, нашу столичную делегацию, в которой намного больше, нежели в других, людей сановных и известных всей стране, разместили не в партере перед глазами президиума, а в левой ложе амфитеатра. Для выступающих делегатов это, конечно, не очень удобно, далековато до трибуны, но для бессловесных вроде меня имеет свои плюсы. Например, если вдруг возникает необходимость, можно в ходе заседания покинуть зал, не рискуя получить персональное замечание от председательствующего. А еще в ложе проще общаться друг с другом, чем мы и занимаемся, когда речь очередного оратора не рождает никакого интереса, а таких, увы, немало, если не сказать жестче, – большинство.

Мой сосед – министр внутренних дел Вадим Викторович Бакатин. По всей видимости, ему непросто сочетать участие в работе съезда с текущими служебными обязанностями, от которых его никто не освобождал. Поэтому он то появляется рядом со мной, то его кресло пустует. Но когда он в зале, успеваем перекинуться словами о происходящем.

– Хочу попросить вас о помощи в одном деле.

Полушепотом рассказываю министру о больной лейкозом питерской девочке, о том, что ей надо срочно выехать на лечение в Германию, что у ее родителей нет загранпаспортов, а на их оформление может уйти несколько месяцев. Конечно, существует определенный порядок, и пока его не отменили, паспортисты обязаны его выполнять. Но ведь это особый случай, каждый день на счету!

– У вас есть координаты этой семьи? Дайте мне, постараюсь помочь.

Не знаю почему, но мне не верится, что Бакатин найдет время заняться моим вопросом. А то, что пообещал, так это еще ничего не значит. Я много общаюсь с сильными мира сего и привык к тому, что они почти никогда не говорят «нет». Пообещать, но не сделать, и даже не объяснить причину – это обычная манера общения сановников нынешней политической эпохи.

…Утреннее заседание, как и вчера, началось с бурного обсуждения ничего не значащих процедурных вопросов. Кресло рядом со мной пустует. Видимо, министру снова не до того. Но и я не собираюсь тут сидеть до «вечерней дойки» – лишь только председательствующий объявляет перерыв, спешу к себе на улицу Правды. Благо на время съезда мне время от времени выделяют персональный автомобиль – видавший виды раздолбанный редакционный «Рафик».

В редакции обычная для этого времени рабочая суета, но мое появление у многих рождает желание отвлечься от дел и расспросить, что там и как. Поэтому к себе в Рабочий отдел попадаю не сразу, а после несколько «летучих» политинформаций. У себя на столе нахожу кем-то оставленную записку: «Павел, тебе звонили из Ленинграда, благодарили за помощь, сказали, что вопрос с паспортами решен». Вот тебе и министр! А я думал, просто отговорился. Вот ведь как можно ошибиться в человеке! Видать, сановное бытие не всегда определяет гражданское сознание.

Если бы не она, не эта записка, я бы, пожалуй, на вечернее заседание пропустил – тяжко подолгу слушать словопрения, пустые, как прошлогодний орех. Но надо поблагодарить министра за помощь и сказать, что он меня приятно удивил.

Бакатин здоровается и сразу же вновь погружается в изучение лежащих на коленях бумаг. Ни слова о том, что связывался с Ленинградом и дал указание ускорить выдачу паспортов родителям тяжело больной девочки. Мне в голову вдруг приходит мысль: «А, может, это не он? Может, какой-нибудь чиновник питерский вошел в положение людей да решил их вопрос на свой страх и риск?». На всякий случай захожу издалека:

– Вадим Викторович, вам не удалось что-то выяснить в Питере по моей просьбе?

Бакатин отвечает, не отрывая взгляд от бумаг:

– Все нормально, через пару дней получат паспорта.

– Спасибо вам огромное! Как все просто, когда есть возможность попросить министра! Неужели сотрудник ОВИРа сам не мог войти в положение?!

– А он и не должен «входить в положение». Он должен работать строго по правилам, ни в чем не отступая от них. А то, что правила эти устарели, что работают не на гражданина, а против него, что выезд из страны требует демократизации, так это наша с вами забота, а не его.

– Вы думаете, с ними, – киваю в сторону партера, занятого ликующими по сигналу посланцами среднеазиатских компартий и русской глухой провинции, – что-то удастся переменить?

Бакатин неопределенно пожимает плечами. Может, не хочет откровенничать с малознакомым человеком, да к тому же еще и журналистом, а, может, тоже руководствуется жизненным правилом: «Ты помог – забудь, тебе помогли – помни». Хорошо бы так…

В коротком перерыве между заседаниями встречаю Льва Суханова. Тот, с неизменной папочкой под мышкой, степенно прохаживается в холле Дворца съездов. Сейчас мой давний знакомец явно не «при исполнении», поскольку шефа он, по обыкновению, поджидает с иным, торжественно-напряженным выражением лица. Совсем как у солдата перед присягой. А еще не позволяет себе отвечать на приветствия лиц иной политической ориентации. Так было всегда, а после того, как Ельцин возглавил Верховный Совет РСФСР, это стало особенно заметным. Сейчас же он открыт для всех – расслаблен, улыбчив и дружелюбен.

– А что, шеф не на съезде?

– Что ему тут делать? Говорильня!

В этом я с ним не могу не согласиться – чем ближе к концу, тем явственней становится бесплодность партийного слета. Восславляют то, чего уже давно нет. Требуют того, во что и сами уже не верят. Какая-то фантасмагория. Поминки по еще не почившей, но уже неживой партии.

– Когда он хочет заявить о выходе из КПСС? В последний день или раньше? Хотелось бы знать заранее.

– Узнаешь. Он, кстати, несколько раз спрашивал о тебе. Ты бы в перерыв съездил к нему в Белый дом. У него к тебе серьезный разговор.

Я догадываюсь, о чем может пойти речь, – о том, чтобы перейти на службу в аппарат председателя Верховного Совета РСФСР. Мне, конечно, льстит, что я не забыт, но расстаться с «Комсомолкой» пока не готов. Уж больно мне там комфортно. Хотя, если на съезде одержат верх коммунистические ортодоксы, мои творческие перспективы в советской прессе станут довольно призрачными. Вот тогда, возможно, и скажу «да».

Говорят, еще совсем недавно правительственное здание России на Краснопресненской набережной было настоящим сонным царством. По большому счету, здесь ровным счетом ничего не решалось, и чиновники предпенсионного возраста неторопливо оформляли решения, уже принятые на союзном уровне. Сейчас же в его коридорах кипение страстей. Атмосфера, схожая с вокзальной, – кто-то опаздывает, кто-то потерялся, у кого-то пропал багаж. Новоявленные обитатели ничем не похожи на аборигенов. Переполнены кипучим желанием совершить нечто великое, но что именно и как, об этом, похоже, еще не ведают.

В приемной Ельцина никого. Вход в нее от депутатских набегов оберегает многозначительно— неприступный Саша Коржаков, на днях зачисленный в штат Верховного Совета и провозгласившей себя руководителем того, чего покуда нет даже на бумаге, – Службы безопасности.

– Лев Евгеньевич передал, что шеф хочет со мной поговорить.

– Жди. Сейчас узнаю.

В Ельцине определенно произошла какая-то перемена. Причем к лучшему. Чувствуется сверхнормативный заряд жизненной энергии. Это здорово.

– Ну, что там у вас на съезде? Все такое же пустословие? Славите Горбачева? Не надоело?

Надоело. Конечно, надоело. Если бы до него мы не видели заседаний съезда народных депутатов СССР с их кипением страстей, то, возможно, и этот партийный форум воспринимался бы несколько иначе. Но сейчас смотреть на него без тошноты нет никаких сил. А уж участвовать в его работе – и подавно. Ельцин слушает мой рассказ и, чувствую, согласен с такими оценками.

– Вы ведь в составе столичной делегации? – киваю в ответ. – И что говорят москвичи? Каков их настрой? У вас ведь там немало партаппаратчиков. Какое они производят впечатление? Они-то за кого?

– Партаппаратчиков, конечно, хватает, – мне вдруг вспоминается Бакатин и его помощь питерской семье, – но вы знаете, Борис Николаевич, среди них встречаются очень даже вменяемые люди.

– Вот как?

Рассказываю про министра, про свою просьбу и про то, как тот на нее откликнулся. Ельцин слушает и, чувствую, как в нем нарастает раздражение. Ему определенно не нравится эта история.

– Ладно, все это после у себя в «Комсомолке» опишете, чтоб уж вся страна узнала про то, как вы с Бакатиным помогли больным артистам, – Ельцин резко встает, давая понять, что ему не до пустых разговоров. – Закончится съезд, сразу приезжайте ко мне. Договоритесь о времени с Львом Евгеньевичем. Будет серьезный разговор.

Всю дорогу от Белого дома до метро «Краснопресненская» (а идти не более десяти минут) пытаюсь разобраться в происшедшем и найти ответ на вопрос: что его так задело в моем рассказе? Допускаю, что это какая-то застарелая неприязнь лично к Бакатину, хотя мне об этом ничего не известно. Но, скорее всего, тут что-то другое. Возможно, партаппаратная ревность. Если разобраться, их карьеры будто писаны под копирку. Оба начинали с руководства строительными главками. Оба прошагали по всей обкомовской лестнице и доросли до руководства крупными областными парторганизациями. Оба, благодаря новациям Горбачева, оказались в Москве на высоких партийных и правительственных постах. Они, как одноклубники, перешедшие в сборную – каждый хочет стать в ней главным форвардом и, зная все достоинства и недостатки конкурента, считает, что у того для этого нет ни сил, ни опыта.

Взять хотя бы тут же историю с паспортом…

Вспоминаю сказанное Ельциным несколько месяцев назад: «Ты сделал добро – забудь…». И ведь он действительно забыл! Сколько у нас после этого было встреч, – ни разу не вспомнил про то, как помог больным лейкемией. А тут вдруг на тебе – взъерепенился! С чего вдруг такая реакция? С того, что «нарисовался» Бакатин со своей помощью, и ему, Ельцину, про нее рассказывают, как о проявлении бескорыстия и благородства. Как такое прикажете понимать?! Я, понимаешь, помогаю, а другие купаются в вашей благодарности, так выходит?!

Если жизненные правила мешают политическому соперничеству, они обесцениваются и теряют смысл. У политиков соперничество первично.


Прошло чуть более года, и Ельцин, уже президент Ельцин, сделал Вадиму Бакатину, руководителю госбезопасности развалившегося СССР, такое предложение, от которого тот не смог не отказаться. На том и закончилась его политическая карьера в новой России…

Глава 6

В ожидании путча

Новый 1991 год встречаю с родней, которая, несмотря на то, что уже больше года видит меня лишь ранним утром да поздней ночью (прихожу домой, только чтоб переночевать, принять душ и переодеться), продолжает относиться ко мне как к полноправному члену своей семьи. Правда, я не уверен, что смогу в полном объеме соответствовать их праздничным ожиданиям. Уж больно отвык сидеть дома. Вот уж третий день мучаюсь от того, что не знаю, чем бы себя занять.

– Сынок, тебя к телефону просит какой-то Ряшенцев.

– Не «какой-то», а президент компании «Российский дом»!

– Раз торгаш, значит, жулик, – мать с презрением относится к рыночным новациям и не верит в возрождение русского купечества. – Так и знай, я тебе в тюрьму передачи носить не буду!

Я устал от того, что с Ряшенцевым едва ли не каждый день случаются какие-то неприятности – то прокуратура возбуждает в отношении него уголовное дело, то КГБ устанавливает за ним слежку, то таможня не пропускает какие-то грузы, то в Венгрии при попытке сбыта военного имущества задерживают его сотрудников. В общем, скучать он мне не дает.

– Ну, и чем на сей раз удивишь?

– Надо встретиться.

Признаться, я на него слегка обижен. Перед самым новогодним праздником этот шутник сделал мне «подарок» – притащил к моему дому на тросе свой побитый ржой «Москвич». В ответ на мой вопрос: «И к чему мне такая рухлядь, которая сама даже с места не может сдвинуться?!», он со свойственным ему ехидством сообщил, что вся проблема в неисправности карбюратора, но вопрос о приобретении этой весьма дефицитной детали будет рассмотрен в наступающем году на первом же заседании Совета директоров возглавляемой им компании. Так что теперь, выходя на улицу, любуюсь занесенным снегом новогодним презентом «Российского дома» и ломаю голову над тем, кому бы его сплавить. А еще успокаиваю недовольных соседей, которым не нравится груда ржавого металла на полуспущенных колесах, сваленная прямо перед подъездом.

– Что ж, давай встретимся, – ловлю на себе жалобный взгляд младшей дочери, которой обещан поход в цирк и катание на санях в парке, и уточняю: – Только не сегодня, завтра.

– Дело срочное. Иначе я не стал бы тебя беспокоить.

– Хорошо. Завтра утром мне буквально на часок надо будет заскочить на работу. Так что подходи, поговорим. Пропуск я тебе закажу.

Возле Белого дома на Краснопресненской набережной непривычная тишина. Ни людей, ни машин. Только одинокая парочка милиционеров в тулупах топает большеразмерными валенками по заснеженному тротуару. Туда-сюда, туда-сюда. Бедолаги! Полусонный дежурный в вестибюле, с трудом оторвав взгляд от телевизора, с плохо скрываемым недовольством берет в руки мое удостоверение. Стоящая поодаль уборщица с ведром и шваброй вообще глядит на меня как на злейшего врага. Нетрудно догадаться, о чем сейчас думает: «И чего приперся?! Только грязь по коридорам разносит! Работничек, мать твою! Знаем мы таких работничков!».

Выхожу из лифта и замечаю Володю Ряшенцева, прохаживающегося по коридору возле моего кабинета.

– Ты, наверное, пришел поинтересоваться, как я езжу на твоем драндулете?

– А он разве уже ездит?

Ряшенцев смотрит на меня с таким удивлением, будто я сообщил, что его «Москвич» птицей полетел над Москвой. Но, видимо, все же цель раннего визита не в этом. Он хватает меня за руку, притягивает к себе и шипит в ухо: «Выйдем на улицу, пошепчемся?»

– Ты, друг мой, наверное, ко мне на своей иномарке прикатил, а потому не почувствовал, какой сегодня морозище. Ну, а я, знаешь ли, шел от метро пешочком, и мне этого удовольствия вполне хватило.

– Ничего, не замерзнешь.

И вот сидим у него в машине с включенным чуть ли не на полную громкость радио, и я жду, когда он мне объяснит, чем вызвано непреодолимое желание как можно скорее со мной о чем-то пошептаться.

– С тобой хочет встретиться помощник вице-президента.

– Не понял! Какого еще вице-президента?!

– Как это «какого»? Янаева, у нас другого нет.

– Вот как? И что же ему от меня понадобилось?

– У него очень важная информация для Бориса Николаевича.

– Что за информация, этого он тебе, конечно, не сказал?

– Сказал, – Ряшенцев наклоняется ко мне и тихо произносит, почти шепчет: – Янаев и кто-то еще из кремлевской верхушки готовят смещение Горбачева.

Сообщение ошеломляет. Кажется, кто-то оглушил меня, со всего размаха треснув по голове чем-то тяжелым: твою мать!

– Да тише ты! Чего орешь?

– Ни фига себе, ребята замахнулись! – ко мне постепенно возвращается способность воспринимать и анализировать информацию. – Слушай, а зачем он тебе рассказал об этом?

– Я понял так: им нужен союз с Ельциным или, по крайней мере, гарантии его невмешательства. Но они не уверены, что он на такое пойдет. Поэтому ищут неформальные выходы на кого-нибудь из его ближайших помощников, чтоб заранее прощупать позицию.

Двигатель работает и печка в машине включена на полную мощность, но меня отчего-то знобит. Думаю, от нервного возбуждения. Вот уж чего не ожидал, так не ожидал – соратники Горбачева готовят его свержение! Это же с какой стороны ни взгляни, а государственный переворот со всеми вытекающими последствиями. Мой тезка, Пашка Колокольников (помните – «Живет такой парень»?), сказал бы по этому поводу: «Допрыгались?! Докатились?! Доскакались?!».

К машине подходит посеребренный морозным инеем милиционер и стучит палкой по стеклу со стороны водителя: «Уберите машину! Здесь нельзя стоять». Ряшенцев слегка приоткрывает окошко, и я протягиваю стражу порядка свое служебное удостоверение. Тот явно не из числа сторонников новой российской власти, потому как оно не производит на него умиротворяющего впечатления:

– Правила пишутся для всех, и пока они не отменены, придется и вам их соблюдать. Уберите машину!

Безропотно переезжаем на другую сторону улицы и паркуемся на стоянке возле гостиницы «Мир», ставшей последним пристанищем иностранных сотрудников агонизирующего Совета экономической взаимопомощи. Прямо скажем, не лучшее место для конфиденциальных бесед – возле входа топчутся двое рослых молодцев, одетых в дубленки казенного покроя. Они явно недовольны появлением машины с «простолюдинскими» номерами.

– Ряшенцев, ну что ты за человек такой, а? – в ответ тот строит удивленную гримасу: что такое? – Ты, дружище, не подумал: а с чего это вдруг помощник вице-президента СССР тебе, коммерсанту, к тому же руководителю компании, учрежденной российским парламентом, взял да открыл такую страшную тайну?

– Мне плевать, почему он ее открыл! А подумал я о том, что Ельцину будет важно узнать об этих планах.

– А если этот человек Янаева – обыкновенный провокатор, что тогда? Ты-то останешься в стороне, а моя голова ляжет на плаху.

Ряшенцев выплевывает нецензурное ругательство, выскакивает из машины и принимается протирать заиндевевшие фары, давая понять, что не намерен далее продолжать разговор в таком тоне и вообще собирается ехать по своим делам, коих у него и без меня невпроворот. Но я знаю, что никуда не уедет и что сейчас последует продолжение. Так оно и выходит. Слегка поостыв на морозе, он плюхается на водительское сидение, отчего машина вздрагивает всем своим полуторатонным телом, и поворачивается ко мне:

– Вот что я тебе скажу, друг мой! Во-первых, я этого мужика знаю давно, еще по КГБ. Во-вторых, если б он был провокатором, то специально бы искал встречу, а мы пересеклись случайно, в кооперативном ресторане на Кропоткинской. И не он подошел ко мне, а я к нему.

– Классно! Ты подошел, и он сходу предложил тебе поучаствовать в государственном перевороте!

– Мы об этом вообще не говорили. Он рассказал про свою работу у Янаева, а я ему про наш «Российский дом». Ну, и про тебя пару слов. В общем, поговорили пару минут и разошлись по своим компаниям. А через день он уже сам мне позвонил и предложил встретиться.

– Слушай, а может, ты чего-то недоговариваешь?

На этот раз Ряшенцев, кажется, и впрямь обиделся не на шутку: да пошел ты! Он дергает ручку переключения передач, и машина трогается, с хрустом отрывая колеса от снежного наста.

– Знаешь, о чем я теперь буду думать? – Ряшенцев смотрит на меня так, словно я не оправдал его надежд на светлое будущее. – Куда бы мне из этой страны смыться, если вдруг коммуняки твоему Борьке-демократу под зад ногой дадут. А они дадут, при таких-то вот помощниках!

– Ладно, не пыхти, я тебе позвоню.

Задача не из легких, есть над чем поломать голову. Главное, что мне надо решить – рассказать обо всем Ельцину до того, как встречусь с человеком Янаева, или уже после этой встречи? Пожалуй, лучше все-таки после. Уж если на меня информация о готовящемся перевороте произвела сильное впечатление, представляю, как на нее отреагирует шеф. А ну как сразу ударит в набат? Кремлевские заговорщики почти наверняка с возмущением и с насмешками отвергнут все его обвинения, и тогда он потребует от меня раскрыть источник информации. А что я ему скажу? Что слух о перевороте принес мне бизнесмен Ряшенцев, а тому – какой-то чиновник из аппарата вице-президента СССР, и что он якобы при этом выполнял тайное поручение своего шефа? Детский лепет!

Случись что, мой приятель, конечно, не откажется от своих слов, но они, по большому счету, недорого стоят. Главное в этом деле – доказательные свидетельства того, что в Кремле зреет заговор. Пусть это будут не документы, но хотя бы показания реального очевидца. А Володькин знакомец нашепчет мне в ухо всякие страсти, а после зароется в тину, откуда его и за волосы не вытащить. А вытащишь, так он от всего открестится. И останусь я на бобах. Захлебнусь в волне, которую сам и поднял. Так что лучше уж сначала повстречаться с этим человеком, выслушать, все для себя прояснить, а уж после этого идти к Ельцину. Или не идти.

…Массивная часовня в память о русских гренадерах, павших в бою под Плевной, ставшая после Октябрьского переворота бесчувственным чугунным обелиском (и это еще не самое худшее, что с ней произошло – одно время здесь вообще был общественный туалет), покрыта искрящимся морозным инеем и чем-то напоминает посеребренный колокольчик, снятый с новогодней елки. Прохаживаюсь возле нее уже больше десяти минут, и чувствую, как немеют пальцы на ногах и как студеный колючий ветер насквозь продувает куртку, привезенную Ряшенцевым откуда-то из благословенной Европы и явно не рассчитанную на здешние зимы.

Где же он болтается и где тот тип, с которым хочет меня свести?!

Еще немного – и эта встреча вообще потеряет для меня всякий смысл, ибо, обмороженный до бесчувствия, окажусь в реанимации института Склифосовского, где человеком движут не столь возвышенные помыслы.

– Здравствуйте, дорогой друг!

Оборачиваюсь и вижу перед собой радостно улыбающегося Ряшенцева. По всему видно, он не испытывает ни малейшей неловкости от того, что по его милости я промерз до самых костей. Обычная, кстати, манера этого типа. В начале нашего знакомства она казалась мне проявлением диковатой наглости новорожденного русского буржуа, но, узнав его ближе и сдружившись с ним, понял причину – Володя убежден, что любое его опоздание оправдано важностью тех дел, которыми он занимался. Не так давно я устроил ему аудиенцию у министра внешних экономических связей России. Так тот и на нее умудрился опоздать на четверть часа! А явившись, заговорил таким тоном, будто речь должна пойти не о коммерческой выгоде возглавляемого им «Российского дома», а об интересах Родины, которая давно и с нетерпением ждала его появления в этом сановном кабинете.

– Ты почему один? Где твой чертов клиент? Я уже замерз, как собака!

– Чего ты орешь на всю улицу! – Ряшенцев открывает свой маленький рыжий портфельчик, с которым никогда не расстается (мне кажется, даже ложась в постель, кладет его под подушку) и делает вид, будто что-то в нем ищет. – Обернись. Видишь мужика в серой дубленке у входа в метро?

– Вижу. Как мне к нему обратиться? – из недр портфеля доносится глухое «никак». – Но я должен знать хотя бы его имя-отчество.

– Я тебе после все о нем расскажу.

В целях конспирации, если за нами вдруг кто-то наблюдает, Ряшенцев достает из портфеля и протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги. Беру, разворачиваю, – пусто. Делаю вид, что читаю, а прочитав, согласно киваю и кладу бумагу в карман. Видимость короткой деловой встречи создана. Ох уж эта мне конспирация! В детстве в разведчиков не доиграли!

– Жду тебя в машине возле входа в Политехнический музей. – Ряшенцев пожимает мне руку, будто прощается. – Ну, давай, с богом!

Вопреки всем правилам конфиденциальности, мы с янаевским помощником единственные, кто в этот донельзя морозный день прогуливается по бульвару. Наверное, ему в дубленке не так холодно, да и ботинки у него, судя по всему, на меху, а меня с моей центральноевропейской экипировкой просто трясет от холода, и даже слова вылетают из дрожащего рта какие-то обкусанные.

– Если я правильно понял, вы хотите сообщить какую-то важную информацию?

– Да, и к тому же сугубо приватную, – он берет меня под руку, и мы медленно движемся в сторону Китай-города. – С Горбачевым стало невозможно работать. Своей нерешительностью он толкает страну в пропасть. Мы считаем, ситуацию надо спасать, причем незамедлительно.

…Все, о чем несколько дней назад рассказал мне Ряшенцев, подтвердилось – в окружении президента СССР зреет план его отстранения от власти. Хотя не исключен и другой разворот темы – зная характер Ельцина, ему, как наживку на крючке, подбрасывают мысль о том, что не он один желал бы поскорее избавиться от Горбачева. Как бы то ни было, теперь моя задача – рассказать обо всем шефу. Только для этого надо постараться попасть к нему до обеда, потому как позже у этого предприятия уже не будет гарантии на успех. В последнее время они с Коржаковым частенько и вопреки расписанному на день плану экспромтом куда-нибудь уезжают, и аудиенции приходится ждать до завтра, а то и до послезавтра. Иногда дело терпит, но сегодня, думаю, не тот случай.

К счастью, в приемной только один посетитель – депутат-коммунист Александр Руцкой. Но, к несчастью, у него в руках толстая папка с бумагами, и если Ельцин начнет их читать да подписывать, то я к нему сегодня точно не попаду. Значит, надо как-то прорываться первым, а для этого требуется вступить в тайный сговор с Валей Мамакиным, который сегодня за секретаря.

– Дружище, мне просто позарез надо переговорить с шефом!

– Сделаем.

– А кто у него сейчас?

– Попцов, российское телевидение.

Сажусь на диван рядом с Руцким. Он всего на год старше меня, но, видимо, полковничьи погоны, участие в боевых действиях и афганский плен создают у него иллюзию старшинства и убежденность, что ко мне можно и должно относиться с отеческим высокомерием.

– Пашка, ты уже слышал про мой вчерашний демарш? – чувствуется, что ему очень хочется поговорить о нем, и мой ответ не имеет никакого значения. – Создаю депутатскую фракцию «Коммунисты за демократию»! Как тебе такая идейка?

– И много у нас отыщется таких право-левых?

– Много – не много, а какую-то часть я от своего землячка Ваньки Полозкова уведу к Борису Николаевичу!

Иван Кузьмич Полозков, лидер коммунистов-ортодоксов в российском парламенте, родом из Курска, где живут (или прежде жили, точно не знаю) родители Руцкого. Он был главным соперником Ельцина на выборах председателя Верховного Совета, но, проиграв, стал оппонировать ему по всем вопросам, иной раз даже небезуспешно.

– Ты не знаешь, малой, Попцов у него надолго засел?! – Руцкой с раздражением смотрит на дверь, ведущую в кабинет Ельцина. – Сколько можно морочить человеку голову всякой там хренью про телевизор?!

Олег Максимович Попцов – человек с гипертрофированным самомнением, но весьма невысокого роста. Чтоб казаться хоть чуточку выше, носит туфли на толстой подошве и с высоченными каблуками. Бывший военный летчик Руцкой тоже, надо сказать, далеко не атлант, но почему-то габариты главного российского телевизионщика рождают у него желание съязвить. Наверное, на самом деле рост тут не имеет особого значения и все дело в попцовской манере общения, что называется, через губу.

– И что, давно ждете?

– Да уж почти час, как сижу. Уже прирос к этому чертовому дивану!

Что ж, ничего не поделаешь, и я буду ждать. На часах 10:15…

Вот и 10.30…

Уже 10:45! Сколько можно-то?!

Встречаюсь глазами с Валей Мамакиным. Тот тяжело вздыхает и разводит руками: мол, что я-то могу поделать? И вдруг случается то, чего все мы ждем с таким нетерпением, – дверь, ведущая в кабинет, открывается и из нее появляется многозначительный Олег Попцов. Увидев нас с Руцким, вскочивших с дивана, он не снисходит до слов приветствия и рукопожатий, а лишь одаривает нас величественным молчаливым кивком.

Дверь за Попцовым закрывается, и Руцкой дает волю чувствам:

– Пашка, сынок, ты знаешь, почему все маленькие такие злые? – и, не дождавшись моей реакции на вопрос, выносит суровый вердикт: – У них сердце близко к жопе!

Церемония высочайшей аудиенции не предусматривает строгой очередности. Руцкой этого еще не знает, а потому, решив, что раз он пришел первым, то первым и зайдет, чуть ли не строевым шагом направляется к кабинету Ельцина. Мамакин задерживает его у самой двери:

– Извините, Александр Владимирович, я должен доложить.

Догадываюсь, с каким решением тот вернется, и жду очередной хлесткий казарменный афоризм, которым мне в спину пальнет возмущенный нарушением субординации полковник Руцкой.

…Мы с Ельциным доживаем период неформальных товарищеских отношений. Он уже чувствует себя моим барином и иной раз позволяет себе общаться со мной откровенно по-барски. Правда, не всегда. Видно, еще не все былое стерлось в его памяти. Не забылось, как я устроил публикацию его интервью в «Комсомольской правде», когда к нему и на пушечный выстрел не подпускали ни советских, ни иностранных журналистов. Не забылась наша поездка в Америку, после которой одного моего слова хватило бы для завершения его политической карьеры. Не забылся конфуз на пресс-конференцией в Японии по проблеме «северных территорий» и огромный синяк на лбу после нее. Не забылось, как был придуман и срежиссирован его эффектный выход из КПСС на XXVIII съезде партии. Но главное, не забылось то, кем я был до зачисления к нему в штат. А был я свободным и независимым, никому и ничем не обязанным человеком, который не напрашивался в подсобные рабочие, а откликался на просьбу подсобить. А просьбы порой бывали деликатного, щекотливого свойства.

Ельцин нехотя отрывает взгляд от лежащих перед ним бумаг. В нем чувствуются усталость и раздражение: только тебя мне и не хватало! Понимаю, что сейчас не тот случай, когда надо рассказывать обстоятельно, начиная с предыстории и заканчивая финальной развязкой, а потому сходу даю «залп из главного орудия»:

– Борис Николаевич, получена информация, что Янаев готовит свержение Горбачева.

Похоже, мой доклад не произвел на Ельцина ошеломляющего впечатления. На лице ни малейшей обеспокоенности, будто я рассказал ему не о готовящемся государственном перевороте, а о том, что мой сосед по лестничной клетке не желает убирать кучи дерьма, которые регулярно оставляет возле моей двери его наглая, не приученная к порядку кошка.

– Борис Николаевич, что будем делать?

– Ничего не будем делать.

Ельцин произносит это, не отрывая взгляд от окна, и я понимаю, что разговор исчерпан, а, значит, могу быть свободен. Чтоб как-то скрыть свое разочарование – это что же выходит, зазря я мерз на чертовом бульваре?! – завожу разговор о предстоящей пресс-конференции, но эта тема интересует его еще меньше. Уже у двери слышу за спиной слова: «Вы вот о чем подумайте…» Оборачиваюсь и вижу, что Ельцин сидит все в той же позе и все так же смотрит в окно.

– Семья, вот мое самое уязвимое место! Нужно придумать, где в случае чего я мог бы их спрятать, и чтоб об этом никто ничего не знал.

Мне кажется, что сейчас нужно сделать еще один заход, и я спрашиваю:

– Может, все же стоит как-то заранее упредить?

Ельцин отрывает взгляд от окна и смотрит на меня с нескрываемым недовольством:

– Вы мне рассказали, я вас услышал. Что-то еще не ясно? Подумайте лучше о том, что я сейчас сказал.

Работать сегодня больше не хочется. Звоню Ряшенцеву, предлагаю вместе где-нибудь отобедать. И выпить. Почему-то очень хочется чего-нибудь выпить. Может, потому что замерз утром, как цуцик, и до сих пор не могу согреться? Или потому что настроение после разговора с шефом совсем дрянное. В общем, надо выпить.

Мой друг знает много заведений с хорошей кухней, но в последнее время предпочитает устраивать посиделки у себя в офисе в Хамовниках. Для меня это не лучший вариант, потому как там мы едва ли сможем остаться один на один, но ничего не поделаешь, хозяин – барин. Хорошо хоть уединились у него в кабинете, никто не мешает.

– Ты доложил Ельцину? – в ответ только киваю головой, тем более что рот занят пережевыванием буженины. – И что он сказал?

– Ничего.

– Как это ничего?! Разве то, что рассказал тебе тот мужик от Янаева…

– Он рассказал, я услышал. Что-то еще не ясно?

Ближе к вечеру мороз спал, небо затянули серые тучи, и стоящая в двух шагах Никольская церковь стала дрожащей тенью на белом полотне снегопада. Возле церковных ворот только безногий побирушка в коляске, которого сыновья каждый день привозят сюда на работу на стареньком, но вполне приличного вида Мерседесе. Похоже, многое, если не все, в нашей жизни основано на обмане. И даже не на обмане – на полуправде.


До переломного августа оставалось чуть более полугода…

Глава 7

Не хухры-мухры (откровение в двух частях)

Часть первая

На календаре 11 января 1991 года. Настроение хуже некуда. Маюсь в ожидании шефа. Это уже привычное для меня состояние. В Белом доме все не по мне. И в первую очередь, не по мне я сам. Ведь как было в «Комсомолке»? Вольница! Говоришь то, что хочешь сказать. Смеешься над тем, что кажется смешным. Общаешься с теми, кто тебе приятен и интересен. А здесь? Искусственная среда обитания, унылая и бесчувственная. Ни простоты, ни естественности отношений. Все подчинено неписаным этикетным правилам и нормам аппаратных взаимоотношений, стержень которых – субординация. Только она, эта самая субординация, зачастую смахивает на подобострастие. Неважно, какой пост ты занимаешь, большой или маленький. Важнее важного отношение к тебе первого лица, Хозяина! Если ты у него в фаворе, можешь явиться на работу хоть в домашних тапочках и не реагировать ни на чьи приветствия.

Вчера Борис Николаевич сказал, что примет в 9:30, а вот уже час дня, а его все еще нет на месте. Сижу напротив окна и бесцельно любуюсь тем, как снежные вихри кружат над Москва-рекой, а притомившись, ныряют в огромную полынью у противоположного берега. Неужели так и не появится? На всякий случай звоню в приемную, вдруг его сегодня и впрямь уже не будет. Там тоже в полном неведении относительно наших перспектив: сейчас шеф у Горбачева в Ново-Огарево, а что будет дальше, неизвестно.

– Так он что, у него с самого утра гостит?

– С десяти. Опять обсуждают Союзный договор. А еще какое-то ЧП случилось в Литве.

– Что за ЧП?

– Черт его знает! То ли наши в лабусов пальнули, то ли лабусы в наших.

Ни на ленте ТАСС, ни у Интерфакса об этом ничего не нахожу. Все то же самое, что и во все последние недели, причем по всей Прибалтике, – новые лидеры, пришедшие к власти в результате альтернативных выборов, заявляют о нежелании подчиняться Москве и призывают сдержанно-молчаливый Запад поддержать их стремление к независимости. А еще подначивают население к проведению шумных протестных акций. И, надо признать, небезуспешно – манифестации становятся все многолюднее, а их участники все агрессивнее. К тому же масла в огонь вчера щедро подлил Горбачев, пригрозивший литовцам введением прямого президентского правления.

Но кто же в кого стрелял? Догадаться трудно, потому что нынешняя Литва – территория двойного противостояния, военного и гражданского. С одной стороны, дислоцированным здесь армейским частям (два дня назад их усилили несколькими тысячами псковских десантников) и подчиненному Москве милицейскому ОМОНу противостоят недавно созданные республиканские подразделения правопорядка, которые, если судить по информации кремлевских спецслужб, ведут себя вызывающе и провокационно. С другой стороны, само общество расколото на сторонников и противников Союза. И те, и другие уже создали свои боевые отряды: первые – Комитет национального спасения, вторые – движение «Саюдис» и Народный фронт. Но до сих пор противоборствующие стороны до крайностей не доходили и ограничивались взаимной бранью.

Что же случилось на сей раз?

Мои размышления прерывает звонок из приемной: шефа сегодня не будет, сразу после Горбачева поехал на спорт. Что такое «на спорт», известно каждому из нас. Это значит, что, вероятнее всего, раньше завтрашнего полудня его можно не ждать. Так что могу поступать сообразно своим желаниям. А желание у меня одно – подговорить Ряшенцева и вместе с ним где-нибудь отужинать. Но надо блюсти дисциплину, а потому звоню Илюшину: я вам сегодня для чего-нибудь нужен? Виктор Васильевич, несмотря на многолетний чиновничий стаж, не утратил иронично-философского взгляда на аппаратные взаимоотношения:

– Павел Игоревич, можешь жить, как мышь.

– Какая мышь?

– Та, что пускается в пляс, когда кот уходит из дома.

«Пускаюсь в пляс» в офисе «Российского дома» на Льва Толстого. Кроме нас с Ряшенцевым, за столом еще двое – Петр Шпякин, вице-президент «Российского дома», весьма неглупый молодой человек с манерами побитого жизнью старца, и еще какой-то господин, которого вижу впервые. По многим признакам (телосложению, прическе, одежде, отсутствию в поведении и в речи ярко выраженных эмоций) это определенно человек из каких-нибудь хитрых органов. Через десять минут застолья моя догадка подтверждается – Ряшенцев наклоняется и шепчет мне в ухо:

– Николай. Мой давний друг. С Лубянки. Хочу, чтоб ты с ним подружился.

Что ж, «человек с Лубянки» может и должен знать, что за стрельба была сегодня в Вильнюсе. Спрашиваю об этом в коротком промежутке между двумя тостами.

– Ерунда. Пара случайных выстрелов. А хотите послушать сегодняшний разговор Горбачева с Бушем о Литве?

– Как?! Когда они говорили?!

– Если интересует такая точность… – Николай достает из кармана записную книжку и перелистывает несколько страничек. – Та-ак, 14:49, время московское.

– Но как же так?! В это время у Горбачева был мой шеф! Он приехал к нему утром, около десяти, и пробыл чуть ли не до вечера.

– Ваш шеф был у Горбачева минут сорок, а после уехал. Полагаю, что не к вам в Белый дом.

– А Горбачев с Бушем что обсуждали? Ситуацию в Литве?

Николай включает диктофон.


…Выслушав донесение находящегося в Вильнюсе заместителя министра обороны генерал-полковника Варенникова и узнав от него, что сегодня поздно вечером псковские десантники займут здание Департамента охраны края Литвы и Дом печати, Горбачев распорядился, чтоб его как можно скорее соединили с президентом США. В 14:49 Буш был на проводе. Начало разговора – обычные приветствия и ничего не значащие вопросы про настроение и самочувствие. А далее…

Буш: Мне интересно знать, как у вас дела, что происходит?

Горбачев: Кроме тех рыночных процессов, которые мы привели в движение, пришлось пойти на экстраординарные меры для сохранения хозяйственных связей. Так что процессы противоречивые. Завтра я буду вести заседание Совета Федерации, представлю кандидатуры нового премьер-министра и его заместителей. Мы также обсудим вопрос о продолжении работы над Союзным договором… Да, есть у нас серьезные проблемы в Прибалтике, особенно в Литве, а также в Грузии и Нагорном Карабахе. Я стремлюсь сделать все, чтобы избежать крутых поворотов, но это нелегко.

Буш: Меня беспокоят и даже мучают ваши внутренние проблемы. Как человек посторонний, могу лишь сказать, что если вы сможете избежать применения силы, то это будет хорошо для ваших отношений с нами, да и не только с нами.

Горбачев: Именно к этому мы стремимся. И вмешаемся только в том случае, если прольется кровь или возникнут такие беспорядки, которые поставят под угрозу не только нашу Конституцию, но и жизни людей. Сейчас и на меня, и на Верховный Совет оказывается колоссальное давление в пользу введения в Литве президентского правления. Я пока держусь, но, откровенно говоря, Верховный Совет Литвы и Ландсбергис, похоже, неспособны на какое-то конструктивное встречное движение. Ситуация и сегодня развивается неблагоприятно. В Литве забастовки, нарастают экономические трудности. Я постараюсь исчерпать все возможности политического решения. Лишь в случае очень серьезной угрозы пойду на какие-то крутые шаги.

Буш: Я ценю ваши разъяснения…


Кажется, спланированное Ряшенцевым «случайное» знакомство приобретает характер доверительности – «человек с Лубянки» уже обращается ко мне по имени и на «ты». И это дает право расспросить о завтрашнем дне:

– Как думаешь, завтра на Совете Федерации будут говорить только о Литве?

– И о Союзном договоре тоже. Но первый вопрос – конечно же, Литва.

Николай берет со стола рюмку. Кажется, сейчас последует тост. Но нет. Слегка пригубив, чекист хитро подмигивает:

– А не желаешь увидеть и услышать, как все будет происходить?

– Ты что же, можешь провести меня в зал заседания?

– В сам зал, конечно, не могу, но в соседнюю комнату – такое вполне возможно.

– Николай, а ты, оказывается, всемогущий. Позволь мне за тебя выпить? Стоя и до дна!

…Наблюдаю заседание Совета Федерации по монитору. Замечаю, что в зале присутствуют все первые руководители союзных республик, и только Литва представлена постоянным представителем своего правительства при Совете Министров СССР, союзным депутатом Бичкаускасом. Определенно это не его уровень, а потому такое может рассматриваться не иначе как политический демарш Вильнюса. Горбачева еще нет. Собравшиеся в ожидании. Вижу, как Ельцин берет со стола карточку со своей фамилией и демонстративно переставляет на другое место, подальше от председательского кресла. Узбекский президент Ислам Каримов держится особняком и с таким видом, будто попал сюда по недоразумению. Президент Назарбаев уже сидит за столом и просматривает какие-то бумаги в раскрытой перед ним папке. Латвийский и эстонский лидеры, Горбунов и Сависаар, о чем-то беседуют между собой, не обращая внимания на окружающих. Министр обороны маршал Язов прохаживается по залу, как мне кажется, старательно обходя стороной Ельцина.

Горбачев появляется с десятиминутным опозданием, занимает председательское место и произносит свое знаменитое: «Можем нáчать?» с ударением на первой гласной второго слова.

– Пожалуйста, Борис Карлович.

Докладчик, министр внутренних дел Пуго, заметно нервничает. Практически все, что он говорит, уже никакая не новость и было не раз озвучено другими руководителями СССР. О том, что Верховный Совет Литвы, в одностороннем порядке провозгласивший независимость, грубо нарушил Конституцию СССР. Что руководство республики заняло неконструктивную позицию по вопросу переговоров с союзным Центром, настаивая, чтобы они считались межгосударственными. Что решение в три раза повысить цены на продовольственные товары, которое принял Вильнюс, носит провокационный характер и дестабилизирует и без того нестабильную обстановку. Единственная новизна – сообщение, что с сегодняшнего дня координацию действий всех силовых структур в Литве будет осуществлять генерал-полковник Ачалов, недавно назначенный заместителем министра обороны, а еще месяц назад командовавший воздушно-десантными войсками. Похоже, это сообщение производит на присутствующих не лучшее впечатление, особенно после слов: «Владислав Алексеевич являлся координатором операции по наведению конституционного порядка в Баку, поэтому у нас есть все основания считать, что он справится с поставленной перед ним задачей».

Пуго заканчивает доклад и вопросительно смотрит на Горбачева. Тому по процедуре следует поинтересоваться: «Какие есть вопросы к докладчику?» и дать возможность выяснить то, что осталось неясным. Но президент СССР отчего-то меняет общепринятый порядок обсуждения:

– Садитесь, Борис Карлович, – обводит взглядом присутствующих и произносит: – Ситуация, товарищи, крайне опасная. Крайне! Я предлагаю послать в Вильнюс…

– Разрешите? – Ельцин встает и, не дождавшись реакции председательствующего, обращается к Совету Федерации: – Информация Пуго крайне односторонняя. В ней нет точки зрения Литвы. Российские депутаты сообщают из Вильнюса совсем другое: союзные органы демонстрируют там силу, и это недопустимо! Послание президента СССР Верховному Совету Литвы составлено не в тех выражениях, которые требовались! Это не ультиматум, но и не призыв к соглашению.

Ельцин произносит фразы так, словно перечисляет пункты обвинительного приговора. Горбачеву определенно не нравится его тон, и он пробует прервать выступление: «Остался один шаг до кровопролития…», но это лишь усиливает обвинительный накал:

– В затяжке переговоров с Литвой виноват Центр, и в том числе президент Горбачев! Надо находить пути к сближению, а не к конфронтации. Если будут введены войска, это приведет к непоправимой беде для всей страны.

При упоминании ввода войск узбекский президент впервые проявляет интерес к происходящему:

– Я тоже против применения силы. Если события в Прибалтике перенести в наш регион, могу сказать: будут огромные жертвы! Это показатель различий. В Прибалтике есть определенная культура, политическое сознание…

Мысль Каримова подхватывает молдавский президент Мирча Снегур:

– Молдову тоже нельзя назвать спокойной. И у нас применять силу – это, знаете, ой-ой-ой! Ни в коем случае! Даже для обеспечения призыва в армию!

При упоминании темы армейского призыва оживляются все руководители союзных республик. Даже спикер украинского парламента Леонид Кравчук, который до сего момента сидел, как говорят школьные учителя, демонстрируя отсутствие всякого присутствия. Но такая перемена акцентов в обсуждении, похоже, не нравится премьер-министру Эстонии Сависаару, и он пытается вернуть разговор к проблеме возможного ввода войск в Прибалтику:

– Мы нашли с Язовым компромисс по вопросу призыва в армию, – маршал согласно кивает головой, – но я спросил его: нам тоже следует ждать десантников? – при этих словах Язов настораживается. – И он мне сказал: категорически нет! А сегодня я узнаю, Дмитрий Тимофеевич, что такие части уже высажены. Поэтому предлагаю немедленно принять решение о прекращении использования силы против нашей республики.

Министр обороны багровеет от негодования:

– Никакие десантники в Эстонию не направлялись, и не будут направляться! Силу не надо применять, надо применять закон, – Язов с неприязнью смотрит на сидящих напротив него прибалтов. – У нас в Вооруженных силах 500 тысяч недокомплекта! А вы у себя в республиках создаете какие-то свои военно-политические академии! Это как прикажете понимать?!

До сих пор молчавший литовский представитель вступает в разговор и обращается к Пуго:

– У вас, как у министра внутренних дел, неверная информация о ситуации в Вильнюсе, и в Литве в целом. Вы говорите, что поводом ввода войск послужило исключительно повышение цен и вызванные этим волнения…

На эти слова Пуго реагирует возгласом: «Я такого не утверждал!», но Бичкаускас не обращает на него внимания и продолжает гнуть свое:

– Акция по вводу советских войск была спланирована вами заранее. Для нагнетания обстановки были организованы митинги коммунистов, а потом это использовали как повод. Мы делаем все возможное, чтобы успокоить ситуацию. Каждые полчаса литовское радио призывает население не оказывать сопротивление армии. Но уже есть раненые…

Ельцин жестом останавливает Бичкаускаса и вновь вступает в разговор:

– Во многом виноват Союз и лично президент Союза! Нужно перестать вмешиваться и навязывать! Мы готовим по этому поводу решение Президиума Верховного Совета РСФСР…

Горбачев уже не может сдержать гнев:

– То, что сейчас сказал Борис Николаевич, и если это будет в решении его Президиума – это ложный шаг! Вспомните, как в канун Третьего съезда народных депутатов, который должен был внести серьезные изменения в наш Основной закон, вы, Борис Николаевич, заявили, что Россия не станет соблюдать Конституцию СССР? Думали подтолкнуть, поторопить депутатов, – а к чему все пришло? Ввергли страну в суверенитеты и, как результат, в пучину конфликтов!

– Конфликты породил союзный Центр…

– Давайте не будем, Борис Николаевич! Вы не должны выступать с такими конфронтационными заявлениями. Я ценю то, что мы вместе проводим позитивную работу, но…

Горбачев делает жест рукой в сторону сидящих за столом, как бы приглашая их встать на его сторону. Замечаю, что в этот момент никто из присутствующих не смотрит на оппонентов. Взгляды устремлены куда угодно – в бумаги на столе, в потолок, в окно, – только не на них.

– Вот вы, Борис Николаевич, на днях встречались с американцем Бронфманом. И что вы ему сказали? Не помните? А мне доложили! Что президент СССР не пользуется популярностью, поэтому надо иметь дело только с Россией, и только с Ельциным! Зачем это?! Хотите, чтоб уж весь мир понял, что Советский Союз разваливается из-за внутренних противоречий?! Давайте не будем! Или мы все вместе реформируем Союз, или в стране еще больше накалится обстановка, усилится напряжение.

Все ждут от Ельцина какой-то ответной реакции, но тот молчит. Сидит, не шелохнувшись, словно каменное изваяние, и упорно молчит. А Горбачев развивает контрнаступление:

– Позавчера я предложил Верховному Совету Литвы незамедлительно восстановить в полном объеме действие Конституции СССР. Ни вчера, ни сегодня мы не применяли там силу. О чем вы говорите?! Приезжала ко мне Прунскене, просила ускорить начало переговоров по Союзному договору, – президент СССР окидывает присутствующих взором рыбака, еще не поймавшего рыбу, но уже почувствовавшего клев. – Пошли процессы, пошли! Надо снимать противостояние, а вы, Борис Николаевич, подогреваете страсти!

Ельцин криво усмехается, но так и не произносит ни слова. И это дает возможность Горбачеву подвести итог обсуждению:

– Думать, что можно поднять всю Прибалтику против Союза – это ошибка! Причины, конечно, не сводятся к ценам. Речь идет о самочувствии людей – и коренного населения, и русских, и поляков. Никто там не должен чувствовать себя изгоем! Поэтому все нужно вести на конституционной основе, – президент делает паузу и заканчивает мысль тем, чего от него, похоже, присутствующие не ожидали: – Борис Николаевич взял конфронтационный тон, а я – за разумное решение!

…Долго не могу уснуть. Лежу и перебираю в памяти эпизоды сегодняшнего заседания. Отчего-то шеф на этот раз не показался мне убедительным. Обвинял Горбачева в том, что тот разговаривает с литовскими вождями языком ультиматумов, но и словом не обмолвился, что литовцы делают то же самое. Хотя, надо признать, и союзный президент выглядел не лучшим образом – одними лозунгами да призывами к согласию проблему не решить, это очевидно. Да и решаема ли она вообще?

Я хорошо знаком почти со всеми нынешними руководителями прибалтийских республик, поскольку большинство из них прошли через Съезд народных депутатов СССР, где активно трудился в качестве парламентского обозревателя «Комсомольской правды». Мы нередко общались в кремлевских кулуарах, а иной раз и в гостинице, под рюмочку да соленый огурчик. Поэтому хорошо знаю их настрой – они спят и видят себя вне Союза. По сути дела, сегодняшний спор – это отнюдь не проявление взаимной неприязни двух лидеров. Это принципиально разные подходы к проблеме. Подход Ельцина – «Если не хотят жить вместе, пускай уходят», подход Горбачева – «Сделаем все, чтобы захотели остаться». Один ведет к сознательному разрушению Союза, другой – к неосознанному. Третьего не дано. Ситуация безысходная.

…Наверное, я бы еще поспал часок-другой, всего-то половина шестого, если б не этот чертов телефон. И кому я понадобился в эдакую рань?! Оказывается, Виктору Югину, теперь уже не главному редактору питерской газеты «Смена», а члену Верховного Совета РСФСР, возглавляющему парламентский Комитет по печати и информации.

– Что случилось? Ты откуда звонишь?

– Я в Вильнюсе. Здесь повторяется бакинская история – ночью армия штурмом взяла телецентр и готовится к захвату здания Верховного Совета. С литовской стороны много жертв.

Час от часу не легче! Похоже, оправдались худшие ожидания Горбачева – тот самый шаг, что оставался до кровопролития, сделан. Надо срочно собираться и ехать на работу. Возможно, у Ельцина, в связи с происшедшим в Вильнюсе, будут ко мне какие-то поручения.

От Илюшина узнаю, что шефа пока нет, но вот-вот будет.

– Если у вас к нему срочный вопрос, постарайтесь попасть сразу. После обеда улетает в Таллинн.

– В Таллинн? А зачем?

– Подписывать договор между Россией и тремя прибалтийскими республиками о взаимном признании государственного суверенитета.

Вот это новость! На вчерашнем заседании Ельцин об этом ни словом не обмолвился. И прибалты промолчали. Интересно, Горбачев уже знает? Его это напрямую касается. Взаимное признание суверенитетов – оно, почитай, равнозначно признанию государственной независимости, что означает уничтожение Советского Союза со всеми его политическими конструкциями, начиная с института верховной власти.

По понятной причине главный спичрайтер Ельцина Геннадий Харин знает все, что так или иначе касается публичных выступлений и заявлений нашего шефа в прессе. А что такое, к примеру, написанная, но еще не произнесенная речь? Лучший информатор. Ничего не надо выспрашивать и выпытывать. Прочитал – и никакого секрета, где и что в ближайшее время произойдет. Потому и направляюсь к Харину в его каморку, отчего-то расположенную уже за пределами ельцинской VIP-зоны.

– Ты не мог бы показать, с чем шеф едет в Таллинн?

Харин кладет передо мной тоненькую папку. В ней несколько отпечатанных на машинке документов, я бы сказал, шокирующего свойства. Например, совместное обращение к генсеку ООН с предложением незамедлительно созвать международную конференцию по урегулированию проблемы Балтийских государств. А еще два обращения Ельцина. Одно – к проживающему в прибалтийских республиках русскоязычному населению, с призывом к благоразумию. Другое – к советским офицерам и солдатам, проходящим службу в Прибалтике, с призывом не участвовать в антинародных акциях. Но главный документ – заявление руководителей четырех республик (Латвии, Литвы, России и Эстонии – Харин сказал, что это Ельцин предложил алфавитный порядок перечисления, дабы исключить «имперский» подход), в котором, среди прочего, присутствует прямая угроза СССР: «Стороны выражают готовность оказать конкретную поддержку и помощь друг другу в случае возникновения угрозы их суверенитету».

– Ё***ся можно! Ну, Ельцин отлупит Горбачева – это я еще как-то могу представить. Но как, в случае возникновения угрозы прибалтийской независимости, будет выглядеть война России с Советским Союзом – такое за гранью моего понимания!

Геннадий смотрит на меня с укоризной. Как на нерадивого ученика, назвавшего пушкинское «Бородино» стишком.

– Где ты тут разглядел угрозу объявить войну?! Эти слова надо понимать как инструмент политического давления: если Горбачев не желает по-хорошему договариваться с Прибалтикой о ее государственном суверенитете, то тогда должен иметь в виду – Ельцин его уже признал и будет всеми силами защищать!

Харин – человек умный, и он мне нравится, а потому совсем не хочется обострять с ним отношения. Тем более по вопросу, который от него никак не зависит, – как шеф поставил задачу, так спичрайтер и сформулировал. Но не могу не задать вопрос: ты понимаешь, к чему это приведет? Геннадий уже не раз намекал мне, что у стен его кабинета, по всей видимости, есть уши, и это уже отнюдь не «уши Крючкова». Поэтому иной раз ведем с ним дискуссии в коридоре. Но сейчас ему некогда разгуливать со мной по Белому дому.

– Да все нормально! Знаешь, что мне шеф сегодня сказал? В Прибалтике мы покажем Горбачеву, что Россия и Ельцин – это ему не хухры-мухры!

– О-бал-деть!


…На дворе август 1996 года. Мы, некоторые из отцов-основателей «Новой газеты», сидим в летнем кафе парка «Березовая роща», что возле улицы Куусинена в Москве, и отмечаем 45-летие нашего друга и коллеги Акрама Муртазаева, самого афористичного журналиста на всем постсоветском пространстве. Хозяин заведения, земляк юбиляра, радует гостей великолепной узбекской кухней. Старается изо всех сил. Ему не каждый день доводится обслуживать столь известных миру персон – за столом экс-президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев с супругой.

Мы уже выпили по несколько рюмок, и, видимо, оттого застолье приобрело характер редакционного капустника – каждый рассказывает какую-нибудь шутейную историю про наше газетное житье-бытье. Горбачев слушает сдержанно, но с интересом. Зато Раиса Максимовна смеется от души. Ей определенно нравятся такие байки. Очевидно, они напоминают ей пору студенчества.

– А про Павла тоже можете что-нибудь рассказать?

– Раиса Максимовна! – Муратов прижимает ладонь ко лбу, как бы давая понять: как же я про такое забыл! – Сейчас расскажу вам про Вощаныча очень смешную историю!

И вспоминает, как они с Андреем Крайним в январе 91-го в охваченном волнениями Вильнюсе добровольно обеспечивали мою безопасность, ночью поочередно дежуря в коридоре возле двери гостиничного номера. Все было не совсем так, как сейчас преподносится, но я не перебиваю, потому что в такой интерпретации история выглядит намного забавнее.

– Михаил Сергеевич, а вы помните одно из последний заседаний Совета Федерации, на котором Пуго делал сообщение по ситуации в Литве? Перед самым штурмом телебашни?

Горбачев смотрит на меня с удивлением: что это ты вдруг об этом заговорил? Вроде как не ко времени и не к месту. Но сидящая рядом со мной Раиса Максимовна не согласна:

– Почему же не к месту? Тут, Михаил Сергеевич, чужих нет, все свои. Я, например, хорошо помню, каким ты расстроенным вернулся с того заседания.

По взгляду Горбачева чувствую, что ему не очень хочется вспоминать. То ли вообще, то ли именно сейчас. Но супруге отказать не может. И не потому что он, как говаривали злые языки, у нее «под каблуком», а потому что это не кто-нибудь, а Раиса Максимовна.

– А что именно ты, Паша, хочешь узнать про то заседание?

– Вы после него не разговаривали с Ельциным?

– Когда прощались, я ему сказал: Борис Николаевич, зайди сейчас ко мне, надо поговорить. Он кивнул, но так и не зашел, уехал. А когда я ему позвонил утром…

– Тогда вы уже знали, зачем он едет в Таллинн?

– Нет, я об этом узнал только в конце дня, и не от него, – Горбачев морщится, будто от зубной боли. – В то утро у меня еще не было полной информации о стрельбе в Вильнюсе. Крючков сообщает одно, Ландсбергис – другое. А вот Ельцин уже все для себя решил – и кто виноват, и кого надо покарать.

– Он вас обвинял в том, что это вы отдали приказ штурмовать телебашню?

– Да нет же! Он и так знал, что я такого приказа не отдавал. Он был на проводе, когда я по другому телефону звонил Крючкову, и слышал наш с ним разговор.

– А зачем вы вообще в то утро позвонили Ельцину?

– Хотел предложить прямо сейчас, немедленно, вместе вылететь в Вильнюс и на месте во всем разобраться.

– Он отказался?

– Он уклонился. Стал требовать, чтобы я немедленно распустил КГБ и уволил Крючкова.

Муратов смотрит на меня с укором: мы же не для того собрались, чтобы вспоминать события пятилетней давности! Но я бы и рад закрыть тему, но Горбачева уже не остановить:

– Знаешь, Паша, это он за моей спиной был такой храбрый, когда рассказывал другим людям про наши встречи. На самом деле, пока я был президентом страны, которую он еще не успел разрушить, я видел другого Ельцина. Не поверишь, он смущался, даже заискивал! А первый раз он заговорил со мной с превосходством…

– Знаю, после Фороса.

– Нет! После Фороса, это было обыкновенное хамство. А вот с превосходством, это когда я сообщил ему, что ухожу.

Я не знал, никогда не видел робеющего перед кем-то Ельцина. Не единожды наблюдал его в обществе сильных мира сего, и он всегда держался на равных, а иногда даже запанибрата, на грани приличий. Так что, вполне возможно, слова Михаила Сергеевича рождены обидой и личной неприязнью.

А может, и нет?

Мне доводилось быть свидетелем того, как первые секретари обкомов КПСС, эдакие всесильные удельные князья-самодуры, перед сановными посланцами Кремля в одночасье становились заискивающими служками. Глядя на их удивительное преображение, можно было только диву даваться, как легко сгибаются «несгибаемые» спины и как в мгновение ока исчезают барские замашки. А мой шеф, как ни крути, один из них, и ему свойственны все пороки партийной номенклатуры губернского масштаба. Они, эти самые пороки – глина, из которой эти люди слеплены. Соскобли ее, и что останется? Человек-невидимка.


По глазам Харина чувствую, что тот не в восторге от ельцинской трактовки «обоюдной защиты суверенитета», но, что называется, держит марку:

– Лучше мы подарим прибалтам волю, нежели Горбачев – пули. Ты ведь уже знаешь, что ночью случилось в Вильнюсе?

– В общих чертах.

– Десантники и присланная из Москвы «Альфа» пытались штурмом взять телецентр. Жители оказали сопротивление. В результате много погибших.

– Ты думаешь, это Горбачев отдал приказ?

– Приказ мог отдать кто угодно – Язов, Крючков, Пуго. Или все трое разом. Не суть важно. Главное, что без согласия Горбачева ни один из них на такое бы не отважился.

Харину, донельзя загруженному всяческой писаниной, мои расспросы кажутся рожденной бездельем вальяжностью:

– Позволь дать тебе дружеский совет…

Геннадий – такой же, как и я, новичок в чиновничьем ремесле. Но у него есть то, что у меня напрочь отсутствует – склонность к аппаратному бытию. А потому многие его советы, а мы нередко беседуем о нашей службе «при Ельцине», представляются вполне разумными.

– Не ходи ты по Белому дому с видом газетного фельетониста, приехавшего в отстающий колхоз. Ты же здесь служишь, а не собираешь материал для очередной заметки.

Хоть я и совсем недавно работаю в Белом доме, но уже успел заметить – здесь положено всегда и всюду демонстрировать крайнюю озабоченность. Таков общепринятый аппаратный политес. Если идешь по коридору, то все должны заметить, что торопишься по архиважному делу. Или к высокому начальству, о чем-то доложить или что-то подписать. Или к коллеге, что-то согласовать или завизировать. В руке непременно следует держать какой-нибудь документ, а еще лучше – папку, набитую документами. Она явственней подчеркнет цейтнот и запарку – непременные состояния без остатка отдающегося службе чиновника. Если на минуту-другую остановишься перекинуться с кем-нибудь парой слов или просто перекурить, это должно быть представлено чем-то вроде короткой передышки между атаками. Ни у кого не должно быть и тени сомнения, что ты ежеминутно и ежесекундно выполняешь то, что велит высокое начальство. А велит оно всегда много больше, чем физически возможно исполнить. Если все вышеперечисленное присутствует и соблюдается, ты – ценный работник. И будешь считаться таковым, даже если тебе совершенно нечем себя занять, и об этом всем прекрасно известно.

Все здесь не по мне! Да и с Ельциным работать не сахар. Иногда ты завален поручениями выше головы и пашешь день-деньской, не разгибая спины. А бывает так, что не знаешь, чем бы себя занять, и отсиживаешь положенное, потому как он держат тебя, что называется, на коротком поводке. Ни за что не угадаешь, когда понадобишься. Может, через десять минут, а, может, и через три дня. Бывает так, что за неделю о тебе ни разу не вспомнит, а бывает, зовет чуть ли не каждый час. Не знаю, как с другими, а со мной так.

Сегодня именно такой день – День неприкаянности. Вчера шеф сказал, что с утра вызовет, потому как надо поговорить о каком-то важном деле, но его нет на месте, а если и приедет, то накоротко, потому как летит в Таллинн. Вот и планируй после этого свою чиновничью жизнь! Остается сидеть да любоваться серой мглой за окном. Можно сказать, предвечерней, хотя день только начался и до вечера еще далеко. Какая-то хмарь накрыла старую Пресню. Даже островерхая махина гостиницы «Украина», обезлюдевшая по причине всеобщего безденежья и паралича хозяйственной жизни, едва просматривается по другую сторону реки. Тоска!

Около полудня из приемной звонит Валера Диваков, дежурный секретарь Ельцина:

– Ну, и где же это мы бродим, друг мой?

– Что значит «бродим»?! Я с утра прибит к своему креслу!

– Беги скорей к шефу. Он о тебе уже спрашивал.

В кабинетах больших начальников, в которых мне доводилось бывать в прежние времена, рабочий стол всегда завален ворохом всевозможных бумаг. У Ельцина ничего подобного – две-три тоненькие разноцветные папочки да стопка свежих газет, которая с каждым днем становится все тоньше и тоньше. В последнее время за его снабжение прессой взялся Коржаков, отстранив сначала Валю Ланцеву, штатного пресс-секретаря Председателя Верховного Совета, потом меня, его эксперта по вопросам информации, а затем и Илюшина, отвечающего в аппарате буквально за все. У вчерашнего майора КГБ, которого в свое время учили лишь одному ремеслу – оберегать физическое лицо, неведомый нам взгляд на то, с какими публикациями следует знакомить шефа, а с какими нет. Достойных высочайшего внимания, похоже, становится все меньше и меньше, и все чаще Ельцин узнает о том, что пишут в газетах или показывают по телевидению, в пересказе своего охранника.

Спецы Коржакова в поисках кагэбэшных «прослушек» уже облазили ельцинский кабинет не по одному разу, но так ничего и не обнаружили. Тем не менее, шеф уверен, что они есть. Особенно в той зоне, где стоит письменный стол и где зачастую ведутся служебные разговоры с подчиненными и посетителями. Поэтому, когда речь заходит о чем-то, как он полагает, весьма конфиденциальном, непременно пересаживается за столик, специально поставленный в дальнем углу кабинета, возле самой двери. Как он говорит, подальше от ушей Крючкова. Вот и на сей раз жестом показывает мне: сядем там!

Ельцин мрачнее тучи. Сидит и барабанит пальцами по подлокотнику кресла – верный признак крайнего раздражения.

– Вы уже знаете про Вильнюс? – и, не дождавшись ответа, разражается гневной тирадой в адрес Горбачева: – С ним же невозможно ни о чем говорить! Чего бы ни случилось в стране, он всегда не в курсе! Спрашиваю сегодня: вы зачем отдали приказ стрелять в мирных людей?! А он мне: «Не я! Ничего об этом не знаю! Надо разобраться!», – Ельцин усмехается и презрительно кривит рот: – Президент, понимаешь…

Не могу взять в толк, к чему он мне об этом говорит. Отношения с Горбачевым – особая тема. Она для разговора с Бурбулисом или еще с кем-то из политических оруженосцев, вроде Попова или Полторанина. Самое большее, что могу в этой ситуации – понимающе кивнуть головой. Что я и делаю. Это, конечно, ничего не значащая малость, но Ельцина она вполне устраивает.

– Мне нужна информация о том, что происходит во всяких горячих точках. В первую очередь, в Прибалтике.

– Я могу ежедневно подбирать и анализировать для вас то, что об этом пишется в прессе.

– Это я и сам могу прочитать. Мне нужны такие, понимаешь, факты, о которых никакая пресса не знает.

– Могу использовать оперативную информацию МВД. Они каждое утро присылают нам свои сводки.

– Они там все на Горбачева работают, – Ельцин недовольно морщится, будто своим предложением я проявил полнейшее непонимание задачи. – Вы у нас в аппарате за что отвечаете?

Похоже, ни за что. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. Согласно штатному расписанию, являюсь экспертом Председателя Верховного Совета по вопросам печати и информации. А если конкретнее – какие мои функции и задачи? И сам не знаю, и в аппарате этого никто не знает. Повседневная работа с прессой – это у нас за Валей Ланцевой. Она – милейший человек, и мне совсем не хочется лезть в ее огород, который она так страстно и с такой любовью возделывает. Что касается прочей информации, особенно внутриполитического свойства, то Ельцину ее несет всяк, кто к нему вхож. Причем более других на этом поприще преуспевают трепетные общественники, до недавнего времени организовавшие шумные уличные акции с его участием. А это такая амбициозная публика, что любые попытки вклиниться в их прерогативу нашептывать шефу о столичном политическом закулисье будут восприняты как посягательство на самое святое – на демократов и демократию.

– Вы у нас в аппарате за что отвечаете?

Ельцин не ждет реакции на свой вопрос. Он его вообще задал не для того, чтоб что-то услышать. Многозначительно скривив рот и покачав головой, шеф наклоняется ко мне и переходит чуть ли не на полушепот:

– Хочу, чтоб вы вот о чем подумали: нам надо создать что-то такое вроде… эта-а-а… вроде, понимаешь, информационной разведки!

Мы едва не касаемся друг друга лбами, и это подчеркивает особую доверительность сказанного. Признаться, мне по душе, что шеф наконец-то озаботился моим служебным предназначением. А то уж совсем закис от осознания собственной бесполезности. Я, конечно, понимаю, что последние несколько месяцев было не до меня – формировались структуры новой российской власти. Но каково востребованному журналисту маяться от безделья и ловить в глазах коллег недоумение, порой смешанное с ехидством: а чем это у нас Вощанов занимается?!

– Борис Николаевич, мне нравится ваша идея. Я тоже думаю, что у главы государства должны быть свои, неподконтрольные никому, кроме него, источники получения информации. Объективные и…

– Глаза и уши государевы! Но! – Ельцин многозначительно вскидывает брови и грозит будущим информразведчикам пальцем, – те, кто там будет трудиться, не должны быть публичными людьми. Вы меня понимаете? Никаких интервью! Никаких хождений по кабинетам! Никаких переговоров за моей спиной!

– Понимаю. Внесистемный инструмент системы.

– Чта-а?!

Ельцин не любит всякого рода умничанье, оно его раздражает. Помню, как-то в Японии я экспромтом, за десять минут до выступления у памятника жертвам атомной бомбардировки Хиросимы, куда мы не должны были ехать, но поехали, набросал для него текст речи (он, кстати сказать, прочитал его всего один раз, а после повторил точь-в-точь). Так вот, в нем были слова, адресованные Америке: «Корысть и лицемерие государства, не познавшего боли многомиллионных утрат, породили с его стороны неоправданную жестокость». Ельцину они не понравились: «Что-то вы тут наумничали. Надо проще и понятней: японская армия уже не оказывала сопротивления и готова была капитулировать, но бомбу американцы сбросили даже не на нее, а на мирные города, – и это ничем оправдать нельзя». После этого я уже не употреблял в его присутствии никаких словестных красивостей. Есть только один человек, которому такое дозволено, – Геннадий Бурбулис. Его речи порой трудно понять, но они всегда рождают ощущение интеллектуального превосходства. В том, что шеф относится к этому снисходительно, состоит удивительный парадокс их политического альянса.

– Есть у вас на примете надежные люди для такой работы?

– В этом, Борис Николаевич, самая большая проблема. Людей, умеющих добывать информацию не из официальных источников, а, как у нас говорят, «в поле», не так много. Такие мастера наперечет.

– Вот и подумайте, где их найти и как привлечь.

Что из себя должна представлять информационная служба, о которой говорит Ельцин, это придумать нетрудно. А вот где взять людей – вопрос не из легких. Понятно, что рекрутировать вальяжных чиновников из многочисленных пресс-служб – значит на корню загубить дело. Все, на что эта публика способна, – приехав на место событий, поселиться с комфортом на какой-нибудь госдаче, надуваясь важностью постращать тамошнее руководство и, отужинав-отобедав с перепуганными аборигенами, получить от них никчемную справку, якобы что-то объясняющую. Люди из спецслужб тоже не подойдут. Они воспитаны властью, как цепные псы на хозяйском дворе – их спускают лишь для того, чтоб в клочья порвать уже намеченную жертву из числа неугодных или провинившихся. Так повелось издавна, и их уже не переучить. А лощеные штирлицы из Первого главка КГБ СССР? Эти элитные совзагранслужащие привыкли, что Москва далеко, контроль за ними невелик, а потому можно впаривать начальству «агентурную информацию», черпая ее из местных газет или выведывая у собутыльников на оплачиваемых Центром ресторанных посиделках.

Для дела, которое задумал шеф, требуются чернорабочие информационного сыска, и найти таких можно только в редакциях, да и то не во всех. Это своего рода газетные флибустьеры и авантюристы – бесшабашные, легкие на подъем, невероятно коммуникабельные, не знающие авторитетов, не робеющие ни перед кем и ни перед чем. Это вечные скитальцы, самым невероятным образом первыми оказывающиеся в горячих точках. Причем в «горячих» не только в смысле стрельбы и людских страданий, но и во всех прочих. Они обладают особым даром находить нужную информацию, и, что самое главное, умеют из разных, нередко противоречивых фактов и мнений собрать мозаичную картину происходящего, близкую к реальному, а не к желаемому. Таким необязательно быть вхожими в сановные кабинеты – и без того сумеют выведать все, что творится в любом из них. Знаю с десяток подобных умельцев, но лучшие, на мой взгляд, трудятся у нас в «Комсомолке» – Дмитрий Муратов и Андрей Крайний. Отчаянные ребята, репортеры от Бога. Правда, рафинированные нигилисты. Если хочешь быть осмеянным, заведи с ними разговор о чем-нибудь возвышенном.

Однажды, наслушавшись Геннадия Эдуардовича Бурбулиса, я имел неосторожность порассуждать при них на его любимую тему – о «минном поле власти». Так вот, эти типы осмеяли все, что я произнес, и сделали это так искусно, что для всех, кто был рядом, включая меня самого, стало очевидным: любые рассуждения о соратниках Ельцина, которые, якобы рискуя бросить тень на светлые идеалы демократии, пошли во власть, дабы ценой репутационного самопожертвования очистить ее от скверны – есть полная хрень! И мне нечего было возразить, ибо спорить со смешным – выглядеть дураком.

Эх, если бы они согласились поучаствовать в этом проекте! Тогда бы я был уверен в его успехе и выдал шефу любые векселя. Эти двое способны сделать то, что другим не под силу. Надо попробовать уговорить. Хотя едва ли получится. Они ребята свободолюбивые, а всякая служба «при дворе» есть потеря независимости. И прежде всего – независимости в суждениях. Я это, увы, уже почувствовал.

– Но такая служба – это, понимаешь, вопрос завтрашнего дня. А пока… – шеф делает многозначительную паузу, что должно означать: «Внимание! Теперь о главном!», – а пока возьмите с собой двух-трех журналистов, из тех, кому доверяете, и поезжайте в Вильнюс. Проведите, понимаешь, свое журналистское расследование: что происходит, кто отдает приказы, кто исполняет, что за спецподразделения действуют. Но, – Ельцин делает еще одну паузу, после чего формулирует главную цель поставленной передо мной задачи, – чтоб была ясна роль Горбачева. Вы меня поняли?

Я-то понял, да боюсь, Муратов с Крайним не поймут. А без них мне в Литву и соваться нечего. Во-первых, потому что я газетный обозреватель и репортерскому мастерству не обучен. А во-вторых, после шумных американских гастролей меня полстраны знает как человека из близкого окружения Ельцина, а с таким реноме самое большее, чего смогу выведать в охваченном беспорядками Вильнюсе – разузнать у Ландсбергиса с Прунскене, у главы парламента и премьера, да еще у пары-тройки знакомых депутатов, что произошло и что они обо всем этом думают. Но для этого мне и ехать никуда не требуется. Сделаю несколько телефонных звонков, – и можно докладывать!

– Когда я должен выехать?

– Сегодня. Максимум – завтра. Оформите командировку у Илюшина. И переговорите с Александром Васильевичем насчет безопасности. Я ему скажу.

Уже стою у двери, когда за спиной раздается неподражаемое: «Вот еще чта-а-а…» Оборачиваюсь. Шеф говорит со мной, не отрывая взгляда от лежащей на столе папки с надписью «На подпись»:

– Сейчас в Вильнюсе Бурбулис, готовит наш договор с Литвой. Так что если будут какие-то проблемы, обращайтесь к нему. И вообще держите его в курсе дела.

О моей безопасности шеф не забыл – он еще не успел уехать в аэропорт, а мне уже принесли пистолет Макарова с разрешением, оформленным на мое имя. А еще через час симпатизирующий мне полковник Виноградов, уже по собственной инициативе, принес еще один – австрийский «Glock». Так что уезжаю в редакцию «Комсомолки» обвешанный оружием, как новогодняя елка хлопушками.

…Очередной номер газеты сдается в печать, в лучшем случае, в начале десятого. До того все авторы сидят на рабочих местах и время от времени бегают к верстальщикам «обрубать хвосты» – сокращать текст, если тот не влезает в макет полосы. Это называется: «дежурить по заметке». Муратов с Крайним как раз дежурят, хотя под их материалы редактора, как правило, выделяют место исходя из авторского запроса. Но «дежурить по заметке» – это не только обязанность, это еще и своего рода традиция. Я бы сказал, ритуал.

Мой боевой маскарад производит на друзей неоднозначное впечатление: Муратов фонтанирует насмешками, Крайний смотрит на меня, как старослужащий на солдата-первогодка, попросившего взять его с собой в самоволку. В общих чертах обрисовываю суть идеи. Мол, сейчас у нас в стране, куда ни глянь, всюду неспокойно – тут стреляют, там бастуют, где-то поднимает голову оголтелый сепаратизм, а еще тащат из казны все, что ни попадя. Ельцина, конечно, информируют о происходящем, но эта информация зачастую однобока и, что греха таить, не всегда правдива.

– Да-а, – Муратов смеется, будто я рассказал забавный курьез из жизни Белого дома, – а ты, конечно, думал, что при нем все будет по-честному!

– Должно быть. А для этого (в том числе и для этого) надо создать такую информационную службу, некое подобие разведки, подчиненную непосредственно главе государства, и никому, кроме него, и при этом лишь формально встроенную в чиновничий аппарат. По идее, она даже финансироваться должна не из бюджета, а из каких-то альтернативных источников. Ее задача – оперативный и конфиденциальный сбор информации непосредственно на месте событий: Ельцин дал команду, люди выехали и…

Муратов не дает закончить вдохновенный рассказ о важности альтернативных источников информации в принятии эффективных и своевременных государственный решений:

– Может, твой проект и хорош, но абсолютно нежизнеспособен.

– Это еще почему?

– Хотя бы потому, что в окружении Ельцина есть люди (и они ему много ближе и понятнее, чем ты), которые твою службу, если таковую, конечно, удастся создать, в чем лично я сомневаюсь, захотят иметь у себя под рукой. Вот, к примеру, твой заклятый дружок Саша Коржаков – он спит и видит себя правой рукой Ельцина. Но чтоб этого добиться, ему нужно охранять не только тело, но еще и мозги. А информация – это влияние на мозги. Так что любимый охранник Бориса Николаевича обязательно все подомнет под себя, ты и глазом не успеешь моргнуть.

– К счастью, окружение Ельцина – это не только Коржаков, но и другие, не менее близкие и понятные ему люди.

Дима усмехается: ну-ну! Похоже, мои слова его совершенно не убеждают. И тогда выкладываю «козырные» аргументы:

– Хорошая зарплата! Служебный транспорт! Любая система связи! Возможность бывать всюду, в том числе и за границей! В общем, абсолютная творческая свобода под патронажем первого лица государства.

Крайний смотрит на меня даже не с сочувствием, а как на чудака, предложившего положить жизнь на коллекционирование спичечных этикеток:

– Если тебе лично понадобится наша помощь – поможем, но хлебать казенные щи не пойдем. Больно кислые.

В общем-то, я на их согласие пойти ко мне работать и не особо рассчитывал. Что говорить об этих ребятах, если меня и самого воротит от чиновничьих порядков, причем едва ли не с первого рабочего дня. Сам не могу понять, зачем бросил столь милую сердцу газетную жизнь. Ради чего? Доходы в «Комсомолке» у меня были раза в два выше нынешних. Известности хватило бы на пару десятков здешних депутатов. Бесплатной дачей на лето мою семью редакция обеспечивала. Ездил и по стране, и за границу – всюду свои собкоры, готовые встретить, разместить, повозить, показать. Писал о чем хотел и что думал. Хотел отдохнуть – отдыхал. Хотел работать – работал. Бес попутал!

– Но в Вильнюс со мной поедете?

– А почему нет? Считай, что твои интересы и интересы «Комсомолки» удивительным образом совпали.

…В аэропорту «Внуково» пассажиров рейса, вылетающего в Вильнюс, досматривают с особой тщательностью. Мне не за что беспокоиться, все разрешительные документы на оружие у меня в полном порядке. Но Андрею Крайнему такая обыденность – предъявил да прошел! – кажется слишком унылой, не дающей, как он полагает, изначальной остроты нашему предприятию. Когда-то он окончил Львовское высшее военно-политическое училище (правда, сам называет его не иначе как «конно-балетным»), но армейской карьерой не увлекся – писал стихи, публиковался в литературных журналах, участвовал в съездах молодых писателей. Наконец, снялся в одной из заглавных ролей в картине Валерия Приемыхова «Штаны». Среди моих друзей и знакомых нет равных ему по неприятию всякого рода обыденности. Крайний – феерическая натура, эдакая причудливая смесь добродетели и порока. Рядом с ним у мужчин рождается неосознанное желание подражать, у женщин – пренебречь всеми табу и отдаться.

Приглядев стоящую у выхода на посадку стюардессу нашего рейса, молоденькую и весьма привлекательную, Андрей возгласами и жестами подзывает ее к ограждению, отделяющему досмотренных пассажиров от еще не досмотренных:

– Девушка, мы летим вашим рейсом на спецзадание. У нас с собой оружие. Что мы должны сделать?

Стюардесса смотрит на него с презрительной усмешкой: мол, знаю такие шутки, не первый день летаю!

– Вощаныч, продемонстрируй!

Подаюсь молодецкому куражу, распахиваю полы куртки и демонстрирую свои пистолеты: один – в полуоткрытой кобуре на боку, другой – висящий подмышкой. Наигранное презрение сменяется неподдельным ужасом:

– Ой! я не знаю… Сейчас! – и бежит к милиционеру.

Ко мне возвращаются степенность и рассудительность:

– Ты зачем это сделал? Мы бы и так прошли досмотр без проблем. Право же, какое-то детство!

– Ну, что ты за человек такой унылый?! Уж старый, дожил до седых волос, а жизни так и не понял! Теперь, если хочешь знать, мы полетим по высшему разряду – и накормленные, и напоенные!

Так оно и случается – всю дорогу до Вильнюса мы с Муратовым в центре внимания бригады бортпроводников. Правда, Крайнего видим уже только после посадки.

Шутки кончаются, лишь только спускаемся с трапа на землю. Мои спутники – это уже другие люди. Встречающий нас собкор «Комсомолки» Владимир Заровский, вдруг ставший Владимиром Заровскасом, которого мы еще вчера известили о своем приезде, хоть и озадачен неожиданностью нашего появления в зоне его журналистской ответственности, но старается быть традиционно гостеприимным:

– Сейчас поедем в гостиницу, устроитесь, отдохнете с дороги, после пообедаем, а за обедом согласуем программу вашего пребывания.

Муратова с Крайним категорически не устраивает такая участливость:

– Ничего с нами согласовывать не надо. Обедать мы тоже не будем. И в гостинице нам до вечера делать нечего, – и уже обращаясь ко мне: – Ты поезжай, а мы по своим делам. Встретимся вечером.

Мне нравится их боевой настрой. Только и меня не устраивает роль командировочного, которого надо занять, развлечь и ублажить, чтоб меньше совал нос в местные дела и не создавал проблем для здешнего представителя. Потому вношу свою коррективу в план Заровского-Заровскаса:

– Гостиница подождет. С обедом тоже повременим. Сейчас едем к вам в Верховный Совет. Мне надо представиться Ландсбергису и доложиться Бурбулису.

Пока Заровский ходит звонить кому-то насчет моего желания явиться в «цитадель литовской независимости», Муратов обрисовывает свой план действий на этот день: сейчас он поедет в ЦК Компартии Литвы, постарается встретиться там с его первым секретарем Бурокявичусом, после – в созданный коммунистами Комитет национального спасения. Ну, а если останется время, наведается в штаб-квартиру их оппонентов, в Саюдис.

– А ты, Андрей?

– Мой план прост – десантники, Ачалов, «Альфа», а если останется время, повстречаюсь с офицерами, которые здесь служат на постоянной основе.

– Ну, с богом?

– С богом!

…Здание Верховного Совета в его нынешнем виде походит на что угодно, только не на осажденную цитадель. Ни рядом с ним, ни на подступах к нему не наблюдается никаких признаков армейского присутствия. Несмотря на это, оно по периметру обнесено оградой, наспех скрученной-сваренной из ржавой проволоки, строительной арматуры и подвернувшихся под руку железяк малопонятного назначения. Разбросанные вдоль нее бочки, ящики и автопокрышки, видимо, должны создать у штурмующих ощущение неприступности. Но даже мне, человеку невоенному, понятно – один танк, причем не самой большой мощности, в мгновение ока разнесет этот оборонительный рубеж в пух и прах. Зрелище из разряда пародий.

Но люди внутри здания, если судить по их вдохновенным лицам, похоже, готовы стоять до последнего и искренне верят, что с минуты на минуту им суждено принять смерть от ворога лютого и кровожадного. Правда, по пути к кабинету председателя Верховного Совета нам повстречался и другой типаж защитника литовской свободы и независимости – какие-то приблатненного вида типы, одетые в одинаковые спортивные костюмы с мотней, болтающейся чуть выше колен. Я, конечно, могу ошибаться, но мне показалось, что сопровождающий меня литовский депутат Ярмоленко их побаивается.

С Витаутасом Ландсбергисом мне уже доводилось встречаться в Москве. Но сейчас это уже не тот парламентарий из Литвы с консерваторским образованием и одномерным саюдистским взглядом на прошлое и будущее. Тогда он только осваивался в большой политике. Сейчас, судя по манере держаться на людях и по тому, с каким пиететом на него реагируют коллеги-парламентарии, это уже состоявшийся государственный деятель, осознающий свою ведущую роль во всем, что касается Литвы, как независимого европейского государства, существующего по соседству с СССР.

Ландсбергис принимает меня не в своем рабочем кабинете, а в небольшом зале, где, как мне почему-то кажется, столуются первые руководители Верховного Совета. Во всяком случае, он очень похож на нашу белодомовскую трапезную для больших начальников. И это весьма забавно – антисоветизм литовских вождей не исключает принцип советской номенклатурной обособленности.

– Вы уже завтракали? – и, услышав мой отказ от угощения, Ландсбергис предлагает на выбор одно из двух: – Чай? Кофе?

Поскольку и то, и другое – неизменный атрибут любой беседы, соглашаюсь на кофе. Если, конечно, такое возможно в обстановке, приближенной к боевой.

– Возможно. Кофе – это последнее, что у нас иссякнет, – и, грустно улыбнувшись своей шутке, сообщает: – Борис Николаевич известил меня о вашем приезде. У нас сейчас, к сожалению, нет возможности вам чем-то помочь, но…

– Спасибо. Все, что необходимо, у нас есть.

– В самом деле? – трудно понять, обрадовало его или огорчило то, что у меня нет к нему никаких просьб. – Вот и хорошо!

В зал входит молодой человек с подносом в руках. Его отутюженный черный костюм, белоснежная рубашка и галстук-бабочка никак не гармонируют с атмосферой готового к самопожертвованию Верховного Совета. Ландсбергис, отхлебнув ароматного кофе, озабоченно произносит: «Если вашим людям что-то удастся выяснить …», и замолкает. Вероятно, думает, что слова не нужны, что я и так догадался, как в этом случае надлежит поступить. Но я играю роль тугодума и не хочу реагировать на несформулированную просьбу. В разговоре возникает неловкая пауза, которую прерывает сидящий по правую руку от спикера депутат Ярмоленко:

– Мы тут со всех сторон окружены советскими десантниками. Блокированы. Поэтому информации о том, что происходит за стенами парламента, у нас недостаточно. Вы окажите нам большую услугу, если поделитесь той, что сумеют добыть ваши люди.

Уже поднаторевший в большой политике музыкант вопросом обозначает свое отношение к высказанной просьбе:

– Вы ведь с группой приехали?

– С двумя коллегами.

Ландсбергис понимающе кивает. Похоже, Муратова с Крайним, по-приятельски согласившихся мне помочь, здесь принимают за секретных агентов. Что ж, оно и к лучшему. Может, это хоть немного собьет с моих собеседников традиционную прибалтийскую спесь.

По полутемному коридору (все лампы в здании Верховного Совета горят в четверть накала) отправляемся на поиски Геннадия Эдуардовича Бурбулиса. Ярмоленко говорит, что тот вместе с литовскими депутатами работает над текстом Договора об основах межгосударственных отношений между РСФСР и Литовской республикой. Наверное, это важное и нужное дело, но меня не перестает мучить вопрос: как же отреагируют руководители остальных союзных республик, когда узнают, что Россия признала независимость трех прибалтийских? Про Горбачева со товарищи и гадать нечего – спустят на Ельцина всех собак.

Находим Бурбулиса в противоположном крыле корпуса, в холле какого-то зала заседаний. Вместе с ним за столом, заваленным бумагами, еще четверо. Одного из них знаю – российский депутат Шелов-Коведяев, фирменным стилем которого является галстук-бабочка, за что Федора Вадимовича кремлевские журналисты за глаза называют Федором Леопольдовичем. Другой, судя по значку на лацкане пиджака – литовский парламентарий. А вот парочка, мужчина с женщиной – явно ненашенские. Правда, ведут себя напористо. Можно сказать, настырно. Так, будто они здесь самые главные и за ними последнее слово. Кто же такие и откуда взялись?

Шелов-Коведяев что-то исправляет в отпечатанном на машинке документе и передает листок литовцу. Тот, пробежав глазами по тексту, одобрительно кивает: «Да, да, так лучше». Далее следует любопытная сценка, в финале которой завеса тайны спадает, – литовец передает бумагу «настырным», те склоняются над ней, едва не касаясь лбами друг друга, внимательно читают, а прочитав, решительно отвергают предложенный российским депутатом компромисс: «Такая трактовка не отвечает основополагающему принципу суверенного равенства». Акцент и безапелляционный способ аргументации безошибочно указывает на страну происхождения – американцы.

– Геннадий Эдуардович, а эти-то что здесь делают?

– Консультанты. Из какого-то американского университета.

– А что, без их помощи невозможно обойтись?

С тех пор как Бурбулис сменил профессию преподавателя марксистско-ленинской философии на профессию политика-демократа, прошло чуть более двух дет. Но многие явления нынешней сумбурной действительности он по-прежнему рассматривает с позиций диалектического материализма, преподаванию которого у себя в Свердловске посвятил более половины прожитой жизни. Во всяком случае, американскую опеку ближайший соратник Ельцина воспринимает диалектично – как неизбежную издержку перехода к новому качеству межгосударственных отношений на постсоветском пространстве. А то, что оно уже именно постсоветское, а никакое другое, в этом у него нет никаких сомнений.

– С этими консультантами нам, в общем-то, даже проще. Не будь их, Ландсбергис каждую страницу отправлял в Штаты на экспертизу, а мы бы тут ждали по нескольку дней.

…Гостиница, в которой нас разместили, еще недавно принадлежала ЦК Компартии Литвы. Теперь ее новый хозяин – правительство Казимиры Прунскене. Но кто здесь сейчас квартирует – понять трудно. Построенная в парковой зоне многоэтажка производит впечатление необитаемой. Наверное, по причине ее почти полной безлюдности нам и предоставили два номера на этаже, где обычно селились ответственные партработники: один – для «спецпредставителя г-на Ельцина» (именно так мой командировочный статус отражен в старорежимном гостиничном формуляре), другой – для «сотрудников личной охраны, в кол-ве 2 чел.». Последнее приводит моих друзей в неописуемый восторг и дает пищу для новых, еще более изысканных насмешек.

Муратов с Крайним выглядят довольно устало. Видно, намаялись за день. Проводивший меня до самого номера депутат Ярмоленко как-то очень навязчиво выспрашивают у них про то, где побывали, с кем повстречались и что удалось узнать, но, почувствовав нежелание делиться информацией, решает откланяться: мол, у него еще в Верховном Совете куча дел. Крайнему определенно хочется позлить депутата: какие могут быть дела на ночь глядя? Тот, не уловив насмешки, разъясняет необходимость своего ухода:

– Мы сейчас на казарменном положении. Я уже который день не ночую дома. Нельзя. В любой момент может начаться штурм.

Муратов задумчиво произносит:

– И если все депутаты разойдутся на ночлег по домам, то мероприятие может сорваться: штурмовать безлюдное здание – полная бессмыслица!

Судя по недовольному выражению его лица, Ярмоленко не склонен осмеивать судьбоносность происходящего. Уже стоя за порогом, оборачивается и смотрит на меня с нескрываемым сожалением. Как врач на пациента, не желающего поверить в жаропонижающие свойства клизмы:

– О твоем приезде здесь уже многим известно. Не исключены провокации. Так что ночью будь внимателен. Гостиница практически не охраняется.

Тема моей безопасности дает спутникам уникальную возможность до филигранности отточить сатирическое мастерство. Сначала они долго, перебивая и дополняя друг друга, строят предположения о том, каким именно способом коварные злодеи покусятся на жизнь и здоровье спецпосланника самого Бориса Николаевича Ельцина, а исчерпав эту тему, устраивают диспут по поводу того, где было бы надежнее им устроить засаду – у меня в номере, под кроватью, или затаившись где-нибудь в коридоре. Заключительный аккорд делает Крайний:

– Вощаныч, ты просто обязан нам с Митей выдать оружие.

– Это еще зачем?

– Затем, чтобы в случае чего мы могли отстреливаться. Или ты думаешь, злодеев криками отпугнем? Кыш, противные, кыш!

Ужасно хочется спать. Глаза слипаются помимо воли:

– Ладно, острословы, расходимся. Надо отдохнуть.

Ночью просыпаюсь от шороха в коридоре. Открываю дверь и вижу Муратова, сидящего на стуле возле моей двери.

– Ты что тут делаешь?!

– Дежурю. Моя очередь. А ты спи, – и Муратов не был бы Муратовым, если б не съязвил по этому поводу: – Только после не отпирайся, что обязан нам жизнью.

…Завтракаю в одиночестве. Ребята еще затемно отправились каждый по своим делам. Встретимся ближе к обеду. Крайний хочет, чтобы мы вместе навестили его однокашника по военному училищу, который много лет прослужил в Литве, вышел в отставку и теперь живет с семьей в Вильнюсе. Андрей уверен, и в этом я с ним согласен, что такие отставники могут рассказать о ситуации в городе больше и лучше других, ибо общаются с обеими сторонами конфликта – с одной вместе служили, с другой вместе живут.

А пока сижу и составляю донесение в Москву. Основываюсь на фактах, добытых вчера Муратовым и Крайним. И, конечно же, на информации, которую извлек из бесед с литовскими депутатами и с волонтерами, обороняющими Верховный Совет. Фиксирую общий настрой: к Ельцину тут отношение вполне благожелательное, но перспективы союзничества с Россией мало кому греют душу. Здесь не особо скрывают, что хотели бы видеть Литву во всем сориентированной на Запад. Так что, похоже, мы сейчас способствуем рождению национальной элиты, которая через несколько лет или даже месяцев повернется к нам задом. Причем и в прямом, и в переносном смысле. Не забываю упомянуть и об американских советниках Ландсбергиса. Хотя, думаю, этот факт шефа вряд ли заинтересует. Зато ему важно будет узнать, что, как нам удалось выяснить, в ближайшие дни наши десантники и «Альфа» не предпримут активных действий, поскольку после штурма телебашни их командиры не получают из Москвы никаких приказов. Из-за этого моральный дух бойцов просто удручающий. Все, от рядовых до старших офицеров, считают, что их предали, и на чем свет стоит клянут президента Горбачева и своего министра, маршала Язова.

Донесение составлено. Вопрос: как его отправить? Вариант один – из Верховного Совета. Хочешь – не хочешь, а придется еще раз посетить эту цитадель.

Вместе с Ярмоленко хожу по кабинетам в поисках факса. Оказывается, с ним здесь большая проблема. У одних его нет и никогда не было, у других был, но сломался. Работающий факс, даже целых два, оказывается лишь у американских советников. Но обращаться к ним с просьбой не хочется. Бурбулис в этом со мной согласен и предлагает другой вариант:

– Федор привез с собой свой факс. Так что давай твою бумагу, мы сами отправим, – и, пробежав глазами по тексту, делает единственное замечание: – Про американцев я уже докладывал Борису Николаевичу.

– И что он сказал?

– Что нас это не касается, – чувствую, что этот сюжет Геннадия Эдуардовича тоже не особо волнует. – Ну, а в остальном все написано по делу, молодцы. На днях шеф будет встречаться с американским послом. Думаю, ваша информация ему пригодится.

…Вышедшие в отставку офицеры Советской армии живут компактно в небольшом микрорайоне на окраине Вильнюса. На первый взгляд, он ничем не отличается от всех прочих – так же чистенько и ухоженно, такие же аккуратные детки играют на площадках перед домами, такие же потрепанные «жигули» и «москвичи» возле подъездов. И все же здесь особая аура. Кажется, что недоверием и враждебностью пропитана атмосфера, в которой живут эти люди. Они вроде у себя дома, и в то же время – непрошеные гости. Несколько многоэтажек на опушке то ли леса, то ли парка воспринимаются как плацдарм, захваченный и заселенный иноземцами. Это ощущение возникает еще на подступах к микрорайону, когда видишь намалеванный краской на заборе призыв, отчего-то исполненный в англоязычной версии: «Soviet occupiers, go home!». Деление среды обитания на «у нас» и «у них» – особенность здешнего бытия. Печальная, но неизбежная.

Однокашник Крайнего встречается с нами на улице, и почему-то не возле своего дома, а у соседнего. Наверное, чтоб жена не увидела его беседующим с подозрительными чужаками и не разволновалась. Все, что он рассказывает, сводится к одному – скоро русских отставников отсюда выживут.

– Ума не приложу, куда поедем! Нас же нигде не ждут!

Как же уродлива нынешняя действительность! Человек – такой же русский человек, как и я! – делится своими горестями, мне бы поговорить с ним по душам, да подумать, чем помочь, а я выведываю сведения, которые могут сгодиться моему шефу в разговоре с американским послом. Или, что еще хуже, позволят Витаутасу Ландсбергису осуществить заветную мечту «борцов за свободу Литвы», которая формализуется намалеванным на заборе лозунгом: «Soviet occupiers, go home!». До чего же я, Павел Вощанов, докатился в своих бездумных забавах с большой политикой!

– А десантники, они разве не собираются силой навести тут хоть какой-то конституционный порядок?

Вопрос вызывает горькую усмешку: о чем вы говорите, какая сила?!

– Ну, как это «какая сила»? Из Пскова прибыло несколько тысяч бойцов при полном вооружении, да еще «Альфа», где один стоит десятерых. Для чего-то же их пригнали в Литву, как не для этого?

– Пригнали, бросили в самое пекло, и забыли, будто их здесь и нет. Хочешь – стреляй, хочешь – братайся, После сам за все и ответишь, – отставник сплевывает, давая понять, насколько ему отвратительна вся эта ситуация. – Знаете, что им жрать нечего? Из России никакого подвоза, а здесь на все один ответ: для вас у нас ничего нет!

– Но ведь создан же в Литве какой-то Комитет национального спасения? Что ж он, никакой помощи не оказывает?

– Так в нем же одни партийные боссы! Они уже никого, кроме самих себя, не представляют и ничего здесь не решают, – собеседник устало вздыхает: – А вы говорите о наведении какого-то конституционного порядка. Если его нет у вас, в центре, откуда ему тут взяться?

Информация второго дня подтверждает информацию первого. Правда, сегодня нам удалось узнать о контактах генерала Ачалова и командиров воинских подразделений с руководителями литовской компартии Бурокявичусом и Ермолавичусом. Они дают основания утверждать: при отсутствии четких указаний из Центра армия не станет помогать созданному коммунистами Комитету национального спасения в проведении им массовых акций, направленных на свержение нынешней литовской власти. Невнятица Кремля подтолкнула отправленные в Литву силовые подразделения к вынужденному нейтралитету, а их нейтралитет развязал руки антисоветскому руководству республики. Финал противостояния Москвы и Вильнюса становится все более очевидным – Литва уходит из СССР. Здесь уже не может произойти и не произойдет ничего такого, что изменило бы этот тренд, для кого-то желанный, для кого-то трагический. Теперь могу с полной уверенностью доложить шефу, что никакой кровавой бойни в Литве не будет, как не будет и Советской власти, и союза с Россией, даже если она, Россия, станет демократической.

В общем-то, с поставленной Ельциным задачей мы справились – провели свое расследование и теперь знаем, что тут происходит и что будет происходить. Осталось невыполненным лишь одно – я не привезу шефу доказательств того, что все происшедшее в Вильнюсе, включая штурм телебашни, сделано по личному указанию президента Горбачева. Подозреваю, что это может перечеркнуть все наши старания, но лучше так, чем манипулировать фактами.

Стук в дверь отрывает от размышлений о несправедливости придворной жизни: кто там?

– Дедушка, это мы, твои Красные Шапочки!

Узнаю хрипловатый голос майора Крайнего. Он стоит на пороге, салютуя поднятой над головой бутылкой виски. Рядом Муратов, с объемистым пакетом, по всей видимости, набитым закусочной снедью.

– И по какому поводу гуляем?

– По поводу отъезда. Отвальная. Такова традиция.

Уже далеко за полночь. Все выпито и съедено, но мы не расходимся – обсуждаем Вильнюс, вспоминаем Баку, Тбилиси, Нагорный Карабах, Приднестровье, Ош. Сколько уже таких кровавых отметин в нашей журналистской биографии! Если б мне сказали об этом лет десять назад, ни за что бы не поверил. Это же полный бред! А сейчас мы живем в этом бреду. И пытаемся понять его логику.


Если бы в ту пору у нас в стране был Интернет с его социальными сетями или хотя бы элементарная мобильная связь, мы бы уже знали, что с возвращением домой придется повременить. Буквально накануне министр обороны Язов, министр внутренних дел Пуго и председатель КГБ Крючков отдали приказ: установить контроль на административной границе Литвы и Латвии с тем, чтобы «исключить любые незаконные перемещения вооруженных лиц и грузов военного назначения» между Вильнюсом и Ригой.

Мы праздновали отвальную, а в это самое время поднятые по тревоге и спешно переброшенные из Пскова в приграничный Спурас десантники, злые от голода и усталости, уже мерзли в поле, не понимая, ради чего должны терпеть все эти мытарства. Единственный приказ, который они получили, – выдвинуться и занять позиции – был выполнен, новых не поступило. На вопрос о том, какая будет следующая задача, старшие офицеры отвечали младшим исключительно матом, ибо и сами были в таком же неведении.

Мы праздновали отвальную, а в это самое время рижские омоновцы уже минировали подступы к своей базе под Ригой, превращая ее в последний плацдарм советского правопорядка на латвийской земле. Они уже поняли, что помощи им ждать неоткуда, что Москва от них отвернулась, и, думаю, не иначе как от отчаяния взяли штурмам Дом печати, городской телеграф, здание МВД и школу милиции, потребовав от местных властей вернуть все органы правопорядка под юрисдикцию СССР.


Да, я доволен, и даже очень доволен тем, как мы поработали в Вильнюсе! Главное, что надо было выяснить, выяснили – крови здесь больше не будет. А все прочее зависит от мудрости тех, кто рулит политикой в Москве и Вильнюсе.

…Господи, зачем я это повторяю еще раз? Будто убеждаю себя в чем-то. А в чем мне себя убеждать? Все нормально! Мы хорошо поработали! Так что, братцы, ложимся спать, а завтра – домой. Со спокойной душой и с легким сердцем.


А отдавшие грозный приказ министры-силовики уже поняли: никакого прямого указания действовать ни от президента СССР, ни от какого-либо иного высшего руководителя страны (от вице-президента или, на худой конец, от главы союзного парламента) не поступит. И теперь ломают голову, как бы дать задний ход наделавшей столько шума войсковой операции.

А Горбачев понял, что оказался в ситуации двойного шаха, если вообще не мата. Отпусти он на волю советскую Прибалтику – рассыплется весь Союз, скроенный при Сталине по принципу лоскутного одеяла. Пойди по пути «неполитического решения прибалтийского кризиса» – неизбежно прольется кровь. Финал тот же – развал союзного государства.

А Борис Ельцин для себя уже все решил – Литва, Латвия и Эстония покидают СССР, политическое пространство переформатируется, и он становится на нем самым главным. Что же касается прибалтов, то они, по его разумению, всегда будут воспринимать Ельцина как старшего брата, как освободителя и защитника. А политическая элита Запада склонит голову пред его благородством и примет в свои ряды, как гаранта Демократии и Свободы на всем постсоветском пространстве.

Часть вторая

По собственной ли инициативе или ему дано такое задание, но вот уже второе утро литовский депутат Владимир Ярмоленко ни свет ни заря приходит к нам в гостиницу исключительно ради того, чтобы поинтересоваться, как идут дела и нет ли каких проблем, которые нужно помочь решить. Мой вчерашний ответ – дела идут согласно ранее выработанному плану, а таких проблем, которые мы не могли бы решить собственными силами, у нас нет – его вполне удовлетворил. Поэтому, когда сегодня утренний визитер, застав нас за чаепитием, с порога поинтересовался делами и проблемами, меня так и подмывало ответить во вчерашнем ключе, но приходится огорчить:

– Вечером уезжаем.

Ожидаю, что сейчас депутат-смотрящий удивится и начнет расспрашивать о причинах столь неожиданного решения. Но удивляться приходится мне – Ярмоленко реагирует на сообщение неожиданным вопросом: в Ригу решили ехать?

В пору моей аспирантской юности у меня был приятель. Так вот он, этот чудак, при каждой встрече неизменно интересовался тем, куда я в данный момент направляюсь. При этом никогда не задавал вопрос: «Куда идешь?». Казалось, цель моих перемещений в пространстве ему хорошо известна, а ответ нужен лишь для того, чтоб удостовериться в собственной дальновидности. Иногда в этом была какая-то логика. Например, повстречав меня как-то на Трубной площади, он с хитровато-загадочной улыбкой следователя по особо важным делам поинтересовался: «Что, в баню решил сходить?». Для него было совершенно очевидным, что если человек оказывается в районе, прилегающем к Неглинке, где в переулке расположены «Сандуновские бани», он именно туда и шагает. А то куда же еще? Но порой его вопросы ставили в тупик. Однажды мы столкнулись у публичной библиотеке на Кузнецком мосту, и он, поздоровавшись, огорошил вопросом: «В общагу идешь?». С чего вдруг решил, что иду именно туда – загадка. Тем более что в общежитии, которое располагалось не в центре, а на окраине города, я не жил и даже никогда не бывал.

Так вот, сейчас Ярмоленко со своим вопросом про Ригу очень напоминает мне того самого приятеля. Настолько напоминает, что даже не могу не рассмеяться: ну, почему ж именно в Ригу-то?

– Как, вы разве еще не знаете?! Сегодня ночью рижский ОМОН поднял мятеж против законной латвийской власти. Ситуация в городе тяжелейшая – стрельба, много жертв, население в панике.

Вот это новость!

Смотрю на ребят и понимаю, что теперь эти охотники за сенсациями непременно помчатся в Ригу. Со мной или без меня – для них это не имеет значения. В кровь уже попала страшная бацилла – азарт, рожденный неуемным стремлением первыми оказаться на месте событий. Так что я перед выбором – домой или с ними. Газетная жизнь дает свободу в принятии подобных решений. В редакции никому и в голову не придет пожурить Муратова с Крайним за то, что заранее не согласовали с руководством свой переезд из Вильнюса в Ригу. У меня же другое положение – я на государевой службе и волен делать лишь то, что дозволено делать. Хоть маленький столоначальник, но должен благосклонно кивнуть в знак согласия. Без этого все содеянное есть самоуправство, подлежащее порицанию.

– Поехать-то мы, конечно, поедем, но мне эту поездку надо согласовать с шефом.

Слова про шефа произношу исключительно для Ярмоленко, дабы придать дополнительную убедительность укоренившейся в депутатских умах легенде об агентах, присланных Ельциным в Вильнюс со спецзаданием. Кто знает, может она еще и сослужит нам добрую службу? С полчаса мучаю телефон. Дозвониться до Москвы не получается. Сразу после набранного кода в трубке что-то щелкает и раздаются короткие гудки отбоя. Проклятая разруха, ничего не работает!

– А нельзя позвонить в Верховный Совет и позвать к телефону Бурбулиса?

На поиски уходит не более пяти минут. Видимо, Ярмоленко известны точные координаты местонахождения российской делегации. Геннадий Эдуардович даже не дослушивает меня до конца:

– Конечно, надо ехать. Я договорюсь с шефом, а после позвоню в Ригу и предупрежу Горбунова о твоем приезде. Действуй! Но мы еще увидимся. Нам обязательно надо зайти к Ландсбергису.

– А это еще зачем?

– Так положено. Этикет. Да и насчет машины для вас надо договориться. Не ехать же общественным транспортом, это небезопасно. К тому же все выезды из Литвы блокированы десантниками, так что добираться в любом случае будете с приключениями.

Кладу трубку и облегченно вздыхаю: все, братцы, пакуемся! Но Ярмоленко реагирует так, будто я сказанным наношу ему незаслуженную обиду.

– Володя, что-то не так?

Депутат смотрит на меня с упреком:

– Сегодня похороны жертв трагедии у телебашни, и нам бы хотелось, чтобы представитель российского руководства возложил венок…

– Представитель российского руководства – это Геннадий Эдуардович Бурбулис, и он, думаю, имеет на то соответствующие полномочия.

– Но вы тоже должны отдать дань нашим героям! Это личная просьба Витаутаса Витаутасовича!


Память – самая удивительная и самая непознанная из всех способностей человеческого существа. Многое из того, что она рождает, неожиданно и необъяснимо. Порой малозначительные сюжеты прожитой жизни хранит до самого последнего часа, зато другие, куда более важные, не удерживает. Они в ней со временем выцветают и остаются в воспоминаниях не как слово или поступок, а всего лишь как ощущение от некогда сказанного или совершенного.

Тот день, 16 января 1991 года, помнится мне именно ощущениями. Ощущение серого промозглого дня. Ощущение всеобщей тоски и горя. Смутно помню толпы людей и их скорбные лица. Смутно помню большой зал, пропитанный похоронным запахом хвои, и выставленные в ряд гробы. Но зато хорошо помню букет безжизненных гвоздик, который Ярмоленко сунул мне в руки, потому что предназначенный для меня траурный веночек отдан кому-то из приехавших на похороны известных российских политиков.

Трудно представить что-то мерзопакостнее прибалтийской зимы. Возможно, рожденные в этом климате латыши к ней адаптировались и переживают без особых неудобств, но у пришлого люда, вроде нас, россиян, ее неизменные атрибуты – насморк, кашель и промокшая обувь. А еще отсутствие каких бы то ни было желаний, кроме двух – зайти в теплое помещение и выпить чего-нибудь горячительного. Но в Литве траур. Закрыты все заведения, где мы могли бы скоротать время. Поэтому единственно возможный вариант – пересидеть до отъезда в Верховном Совете. Хорошо бы машину дали пораньше, чтоб приехать в Ригу еще засветло. Ночью на блокпостах наверняка строже досмотр, а ко мне с моим оружием и удостоверением помощника председателя Верховного Совета РСФСР отношение, думаю, будет не самое благостное.

Вот уже два часа, как мы маемся в ожидании информации относительно нашего отъезда. Время от времени появляется Ярмоленко и задает ставший традиционным вопрос про дела и проблемы. Дел у нас никаких. Жизнелюб Крайний бродит где-то по этажам в поисках хоть каких-нибудь радостей бытия. Муратов, презрев условности бюрократического мира, спит, развалившись в глубоком кресле. Я, не зная, чем себя занять, наблюдаю, как американские советники Ландсбергиса старательно перекраивают на свой лад каждую страницу будущего российско-литовского договора. Что касается проблем, то одна у нас все же есть – куда-то пропал Бурбулис, и мы ничего не знаем о своем отъезде. Ярмоленко обещает его найти, исчезает на какое-то время, а когда возвращается, все повторяется: «Ну, как дела? Какие проблемы?».

Где-то около пяти вечера, наконец, появляется Геннадий Эдуардович. Я уж, грешным делом, начал думать, что он про меня забыл. Но, оказывается, выполнил все, что было обещано:

– Борис Николаевич одобрил наше решение. Ждет от тебя информацию из Риги. С Горбуновым я уже переговорил. Как приедете, сразу к нему в приемную, в Верховный Совет. Он введет тебя в курс дела и решит вопросы вашего размещения.

– А что насчет машины до Риги?

– Пока не ясно. Ландсбергис говорит, что на машине Верховного Совета вы до Риги не доберетесь, ее задержат на первом же блокпосту. Они сейчас ищут какого-нибудь таксиста, который согласится вас отвезти. Правда, придется заплатить. У тебя деньги есть или помочь?

– Найду.

– Сейчас пойдем к Ландсбергису, поужинаем и решим с машиной.

…Тот же небольшой зал рядом с кабинетом председателя Верховного Совета, где в день приезда меня потчевали кофе с печеньем. Если оценивать сегодняшнее угощение нашими белодомовскими мерками, оно более чем скромное – какие-то капустные салатики да котлетка с картофельным пюре и зеленым горошком. Вкусно, но не густо. Или это неведомый нам аскетизм европейского дипломатического изыска (а всему европейскому здесь, как я заметил, стараются следовать даже в мелочах), или у них и на самом деле проблемы с подвозом продовольствия. Поди, не каждый поставщик отважится пробираться сюда через полуголодные армейские блокпосты, а после долго переругиваться с недоверчиво-озлобленными «стражами независимости» у пролома в заборе из арматуры и ржавой проволоки.

Застольный разговор под стать угощению – невыразительный и незапоминающийся. Все, о чем говорится, я уже слышал неоднократно. О жестокостях советских десантников, о коварстве Бурокявичуса и Ермолавичуса, этих национал-предателей, возглавляющих литовскую компартию. О провокациях, готовящихся созданным и направляемым КГБ Комитетом национального спасения. И, конечно же, о предстоящем штурме здания Верховного Совета, этой цитадели борцов за независимость.

– Вам удалось узнать планы советского командования относительно штурма?

Ландсбергис говорит тихо, неторопливо и с такой полуулыбкой, будто рассказывает забавную историю, изысканность сюжета которой способны оценить разве что рафинированные интеллектуалы вроде него. В сравнении с нашим российским председателем Верховного Совета здешний спикер не производит впечатление харизматика, способного словом и жестом возбудить многотысячную толпу. За последние пару лет он, конечно, поднаторел в большой политике, но внешняя стилистика образа осталась прежней – провинциальный советский искусствовед с консерваторским образованием, специализирующийся на изучении творчества композитора Микалоюса Чюрлёниса.

– По информации, которой мы располагаем на данный момент, никакого штурма не будет.

Сидящие за столом литовские парламентарии смотрят на меня так, словно я объявил им, что Великое княжество Литовское – всего лишь одна из провинций древнерусского государства. Похоже, сама мысль о возможном штурме и самопожертвовании вселяет в них возбуждающее чувство личного героизма и сопричастности к судьбоносным переменам. Конечно же, они не хотят, может быть, даже страшатся увидеть у этих стен псковских десантников. Но в то же время осознают, что без этого тревожащего воображение ожидания все происходящее лишится ореола жертвенности и станет едва ли не карикатурным. Видимо, Геннадий Эдуардович, знающий здешние настроения много лучше моего, почувствовал неловкость ситуации, а потому вносит коррективу в легковесное предположение московского коллеги, причем с диалектичностью, присущей его политическому мышлению:

– В контексте конкретной ситуации штурм маловероятен, но это не означает, что он противоречит логике событий и его вероятность должна быть полностью исключена.

Ландсбергиса столь высоконаучная трактовка переживаемого исторического момента вполне устраивает, и он, согласно кивнув, переходит к теме нашей отправки в Ригу:

– К сожалению, все, что смогли для вас найти, это такси.

Сидящий за столом Ярмоленко, видимо, лично занимавшийся этим вопросом, подтверждает: да, это сейчас очень большая проблема.

Что ж, такси, так такси, мы ко всякому привыкшие.

…По состоянию дорожного полотна автотрасса Вильнюс – Рига в состоянии, близком к прифронтовому. Видавшая виды «Волга» трясется так, словно переживает предсмертные судороги. Но это еще не самая большая ее беда. Скверно то, что литовские товарищи, будто нарочно, отыскали для нас такси с неработающим отоплением. А между тем на улице ночной мороз. Соответственно, и в салоне ненамного теплее – что надышали, тем и греемся. Трудно сказать, по какой причине, но водитель потребовал, чтоб мы втроем сели на заднее сиденье. Хочется верить, что руководствовался соображениями человеколюбия – в тесноте все-таки не так зябко.

Хочется уснуть, во сне время пролетит незаметнее. Но не засыпается. Не позволяют тряска, холод и возня соседей. Сижу между Муратовым и Крайним. Они сказали, что так надо по соображениям безопасности. Но, думаю, врут, черти. Просто тот, кто посередине, получает толчки с обеих сторон, а потому на этом месте меньше шансов вздремнуть. Вот он, эгоизм молодости!

Ночь. Впереди какие-то огни. Похоже на прожектора. Опытный Крайний предупреждает: блокпост. В свете фар мелькает перечеркнутый указатель «Литовская ССР» с какими-то намалеванными краской надписями. Значит, сейчас въедем в Латвию. А вот и указатель «Латвийская ССР» с такими же малопонятными надписями. Хотя нет, одну разобрать все же можно: «Иван, go to на х **!».

В Крайнем просыпается «человек с ружьем», и он решительно принимает командование на себя:

– Значит, так! Наша легенда: командированы редакцией для освящения событий в Литве и Латвии, – и, ткнув меня локтем в бок, задает вопрос: – Догадался прихватить удостоверение «Комсомолки»?

– Догадался. А для убедительности еще и пару пистолетов прихватил.

– О, черт! С пистолетами ты явно перестарался. Придется тебе предъявлять свой ельцинский мандат. Но готовься к тому, что тебя из-за него расстреляют. Ты только, Филипп Филиппыч, не горюй, мы с Митей после напишем трогательную заметку о твоей мученической преданности демократии.

Машина стоит с выключенным двигателем в перекрестном свете прожекторов. По обе стороны по двое десантников с автоматами наперевес. Молоденький лейтенант приказывает водителю выйти и открыть для проверки багажник. Но там, кроме наших сумок и запаски, прикрытой грязными шоферскими тряпками, ничего нет.

– Закрывайте. Кто с вами в машине?

– Пассажиры. Сели на автовокзале в Вильнюсе.

Лейтенант стучит ладонью по крыше: «Опустите стекло!», и, заглянув в салон слегка добреет – по нашим лицам и нашему говору догадывается, что мы не литовцы и не латыши. Стало быть, не станем кричать на всю округу, что его сюда никто не звал и чтоб он убирался к такой-то матери. Но служба есть служба – нас просят выйти из машины. Сидящий справа Крайний протягивает давно просроченное удостоверение газеты московского военного округа «На боевом посту», в которой отбывал воинскую повинность до откомандирования в «Комсомолку». Наверное, лейтенант заметил бы этот подвох, но фотография предъявителя в офицерском мундире притупляет его бдительность – он передумывает высаживать нас из машины, а значит, и производить личный досмотр:

– Вы, двое, тоже из этой газеты?

Сама мысль об этом вызывает у Муратова решительный протест, близкий к негодованию: мы из «Комсомольской правды»! Однако упоминание ее славного имени производит на офицера обратное впечатление – он хмурится, разглядывая Димин затертый до нечитаемости документ, и, похоже, сейчас все-таки высадит нас из машины для досмотра. Меня мучает вопрос: кем же мне представиться – журналистом или сотрудником аппарата Верховного Совета РСФСР? Учитывая, что я с оружием (а ну как возьмут да обыщут!), наверное, лучше сотрудником. Только имя Ельцина, думаю, не стоит упоминать. Черт его знает этого лейтенантика, как он к нему относится. Вдруг не жалует демократов, так же как и нашу симпатизирующую им газету?

– Я – помощник председателя Верховного Совета России. Вот мое служебное удостоверение, в нем разрешение на ношение оружия.

Вопреки опасениям, мои документы воспринимаются без вражды и даже с некоторым облегчением: «Ну, наконец-то хоть какое-то начальство к нам пожаловало». Осознав себя вселяющей трепет столичной шишкой, интересуюсь суровым тоном проверяющего инспектора: вас сюда надолго? Но лейтенант, памятуя о военной тайне и о том, что ее кому попадя не открывают, отвечает уклончиво: «Покуда не замерзнем!», и, отдав честь, рукой показывает бойцу на обочине, чтоб тот поднял шлагбаум.

– Можете следовать дальше! Только осторожно. От этих, – и он кивает на темноту за спиной, – сейчас всего можно ждать.

Отъехав от блокпоста метров триста, водитель притормаживает и оборачивается:

– Ребята, меня вообще-то не предупредили, что вы с оружием.

– За это неудобство мы доплатим, будешь доволен.

– Ну да, если только меня вместе с вами не расстреляют.

– Да кто тебя расстреляет?!

– Не эти, так те.

…Просыпаюсь от того, что водитель трясет меня за колено: подъем, приехали! За окном бесцветное прибалтийское утро. И старая Рига, припорошенная мокрым снежком. Абсолютная безмятежность во всем – пешеходы с зонтиками в руках торопятся по своим делам, прогуливающиеся мамаши с колясками, школьники, бодро шагающие на уроки, старики и старушки с сумками в руках, направляющиеся за покупками, и, конечно же, машины, снующие взад-вперед. Обычная жизнь. Ни малейших признаков омоновского мятежа.

– Нам бы к Верховному Совету.

– Мне к нему не подъехать. Там всюду «кирпичи» висят.

От долгого сидения в машине ноги затекли и стали как деревянные. Наверное, со стороны мы выглядим алкашами, уныло бредущими в пивную на утренний опохмел. Похоже, дежурный милиционер на входе в приемную председателя Верховного Совета Латвии воспринимает нас именно в таком качестве. Он долго и самым внимательнейшим образом рассматривает мое удостоверение, разве что на зуб его не пробует. На просьбу сообщить о моем приезде секретарю Анатолия Валерьяновича Горбунова, который меня ждет, реагирует с прибалтийской невозмутимостью: «пАтАшТитЭ!». И мы ждем, не понимая, чего и кого. Минут через десять к нам выходит милицейский подполковник, больше похожий на пивовара со стажем, и принимается так же внимательно присматриваться-принюхиваться к моему документу и, не обнаружив в нем ничего подозрительного, предлагает следовать за ним.

В приемной председателя Верховного Совета Латвии встречаем уже более радушный прием. Оказывается, вчера по поводу нашего приезда Горбунову звонили не только из Вильнюса, но и из Москвы.

– Сейчас у Анатолия Валериановича важный телефонный разговор, освободится минут через пять-десять и сразу же примет господина Вощанова. А пока: чай или кофе? Могу предложить печенье, бутерброды…

– …по рюмке водки.

Секретарь Горбунова смотрит на Крайнего с подозрением: чем навеяно столь раннее желание выпить? Приходиться пояснить: всю дорогу в машине мерзли, как бы не простудиться. Тот понимающе кивает, но отреагировать не успевает – раздается гудок стоящего на столе селектора. Я в этих делах уже опытен и могу поспорить на что угодно – это Горбунов, и сейчас меня к нему пригласят. Так оно и есть – секретарь вешает трубку, молча идет к двери, ведущей в кабинет спикера, и, только после того, как ручка опущена до упора, торжественно объявляет:

– Господин председатель вас ждет!

Кабинет председателя Верховного Совета Латвии декорирован и обставлен в соответствии с советскими партийно-бюрократическими стандартами, а облик хозяина ему под стать. Горбунов – это не Ландсбергис. Не в смысле национальности (латвийский спикер вообще из рода русских староверов, некогда бежавших в эти края, спасаясь от «богохульств» патриарха Никона), а в смысле эстетики образа. Тот – рафинированный интеллигент с консерваторским уклоном, этот – рафинированный номенклатурный совпартработник.


Для меня этот феномен всегда был загадкой – коммунистические бонзы, долгие годы огнем и мечем насаждавшие в обществе идеалы марксизма-ленинизма и тем кормившиеся, в мгновение ока и с необычайной проворностью становились убежденными и яростными противниками своей прежней веры. Примеров тому великое множество – хоть на верхних этажах власти, хоть на нижних.

Взять того же Анатолия Горбунова. В 1989 году он возглавил Верховный Совет Латвии, который окончательно порвал с коммунистическими идеями и, по сути дела, положил начало развалу СССР. А ведь всего за три года до этого он являлся секретарем ЦК латвийской компартии, отвечающим за вопросы идеологии. Подчеркиваю: идеологии, а не строительства и не сельского хозяйства! Разве не удивительная метаморфоза?!

Но Горбунов – это все же невеликая партийная сошка. Есть примеры поярче. Президент Ельцин, которого в 91-м году уже воротило от всего коммунистического, три года до того, в 88-м, буквально, искрился радостью от того, что избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС и первым секретарем Московского горкома партии. Президент Нурсултан Назарбаев, который мягко, без потрясений очистил Казахстан от налета коммунизма, до 1991 года возглавлял казахскую компартию. А президент Узбекистана Ислам Каримов, фактически поставивший республиканскую компартию под запрет? До своего президентства нынешний главный узбекский антикоммунист был главным узбекским коммунистом. Лидер туркменской компартии Сарпармурат Ниязов – это вообще песня! В 1991 году – еще верный ленинец. Год спустя – уже единовластный правитель Туркменистана, Туркменбаши, султан. А ставший главой Азербайджана Гейдар Алиев? Его послужному списку присуще редкостное разнообразие – он и лидер республиканской компартии, и глава КГБ республики, и замглавы советского правительства, и член Политбюро ЦК КПСС. А далее все та же метаморфоза – при президенте Алиеве прикаспийская республика стала кланово-бюрократическим государством, в котором идеи преданности коммунизму заменены идеями преданности Лидеру и его Семье.

Все это наталкивает на две мысли. Первая – некогда созданный Сталиным Советский Союз был идеологизированным государством, которым управляла безыдейная партийная бюрократия. И вторая – безыдейные лидеры СССР стали безыдейными главами независимых государств. Отсюда многие уродства постсоветской действительности, которые не скоро изживем.

Горбунов встречает меня довольно приветливо, но сесть не предлагает. Разговариваем «на ногах». По этому непротокольному жесту, а еще по устало-торопливому тону спикера чувствую, что он не видит особой надобности в моем появлении в Риге.

– Ну, что вам сказать? Если бы не ОМОН, ситуация в городе была бы абсолютно спокойной. Они провоцируют беспорядки! Позавчера напали на баррикады у Вецмилгравского моста, избили людей, сожгли автомобили. Вчера захватили школу милиции, избили курсантов, похитили много оружия. Больше терпеть эти бесчинства мы не намерены. Я поставил перед нашим МВД задачу: как можно быстрее разоружить этих бандитов!

– Вы думаете, они добровольно согласятся сдать оружие?

Чувствую, мой вопрос пришелся хозяину кабинета не по душе – он как-то занервничал и стал похож на прежнего секретаря ЦК по идеологии, подчиненный которого, проявив политическую незрелость, поинтересовался: а надо ли проводить в республике открытые партсобрания, посвященные решениям партии по вопросам дальнейшего развития и повышения урожайности хлопководства?

– Что значит «не согласятся»?! Не согласятся, заставим!

Похоже, в этом кабинете информации больше, чем я уже получил, не получу. Так оно и выходит:

– В общем-то, обо всем этом я вчера вечером по телефону уже рассказал Борису Николаевичу. Так что… – и Горбунов разводит руками, жестом давая понять то, что было бы недипломатично произнести вслух: «Так что не знаю, на хрена вы сюда заявились?!».

– Понятно. Но мы, если вы не против, все-таки поработаем у вас пару дней.

Горбунов улыбается и понимающе кивает: да, вы человек молодой, а в Риге есть чем себя развлечь. Но, кажется, его куда больше устроило, если бы я сказал, что уезжаю вечерним поездом.

– В приемной вам дадут ключи от квартиры, где вы можете жить то время, пока будете в Риге. Это недалеко отсюда. Если потребуется связь с Москвой, там есть и телефон, и факс, и вообще все, что нужно. Будут ко мне вопросы, свяжитесь через секретаря. Так что добро пожаловать в независимую Латвию!

И все-таки Рига хороша в любую погоду, даже в такую слякотную! Покуда ищем нужную нам улицу и нужный дом, несколько раз прибегаем к помощи горожан. На наш русский говор местные реагируют без неприязни, хотя и не выказывая особой радости. Щупленького вида старушка даже любезно предложила проводить нас до нужного места, но не смогла – одетая в комбинезон собачка, которую та держала на поводке, потащила ее другим маршрутом. Покуда не вошли в дом, как более опытный товарищ, даю своим спутникам необходимые наставления:

– Имейте в виду, такие квартирки для того и создаются, чтоб подслушивать да подглядывать за гостями. Поэтому! Первое – ведем себя прилично, никакой нецензурщины! Второе – никаких приглашений в гости коллег и давних знакомых. Тебя, Андрюша, это касается в первую очередь, у тебя повсюду отыскиваются друзья-приятели. Третье – захочется выпить с устатку, сходим в какое-нибудь кафе. В квартире – сухой закон. И последнее – все обсуждения наших дел исключительно на улице!

Дом, где нам предстоит провести несколько дней, роскошен даже по меркам прошлого века, а уж в нынешнем, падком на модернистский минимализм с его незатейливыми формами и предельной функциональностью, определенно, предназначен очень даже для непростой публики. С замысловатыми украшениями на фасаде, с высокими зеркальными окнами, с массивным цоколем из серого гранита. В подъезде еще острее чувствуется буржуазное довольство – отделанный красным деревом лифт, белоснежной чистоты мраморная лестница, кованые чугунные перила и, конечно же, потолок, щедро украшенный лепниной. Но нам, чей эстетический вкус испорчен простотой нравов социалистического общежития, более всего бросается в глаза (правильнее было бы сказать – в нос) отсутствие знакомых с детства подъездных запахов – причудливой смеси ароматов кошачьей мочи и выкипающих на плите щей. Словом, Европа!

Поднимаемся на свой этаж, ключом открываем массивную дверь, входим и…

Единственное, что способен выдавить из себя ошарашенный Крайний – «Оттянуться хочется, до смешного!». Такого размера квартир до сего дня мне видеть не доводилось, как не доводилось видеть и столь располагающую к безмятежности обстановку. К примеру, подобные кровати, что стоят в спальнях, по моему разумению, предназначены для чего угодно, только не для того, чтобы на них спать. Это было бы верхом беспечности и форменным ротозейством. Кажется, нас специально разместили в апартаментах, из которых не хочется выходить на улицу. Тем более, что там мерзопакостная погода, а здесь благостно до изнеможения. Так и тянет развалиться в кресле, включить гигантских размеров телевизор, закурить сигару, налить стаканчик доброго вина и поболтать с приятелями о чем угодно, только не о коммунизме, не о демократии и не об омоновских мятежах.

Эх, а идти-то ведь надо…

День проходит в беготне по городу: я выуживаю информацию у знакомых латвийских политиков, Крайний встречается с офицерами дислоцированных здесь армейских частей, Муратов отправляется в штаб созданного сторонниками независимости «Народного фронта». К вечеру у нас уже складывается мозаичная картина происходящего, и она один в один схожа с вильнюсской. Здешние сторонники независимости, а они в большинстве, тоже ничего не желают слышать о новом Союзном договоре и требуют от властей неучастия в его обсуждении. Что касается противной стороны, то есть тех, кто хотел бы видеть себя гражданами «могучего и нерушимого», то они разуверились в Горбачеве, деморализованы и не верят, что в стране есть сила, способная удержать ее от распада. Все это подхлестывает аппетиты здешних национал-радикалов, которые все более и более влияют на власти предержащие. Похоже, как и в Литве, рубеж невозврата Латвии в СССР уже пройден, а делать ставку на то, что, добившись независимости, республика бросится в объятия России, пусть даже России во главе с Ельциным – все равно что рассчитывать на добросердечное отношение волка к зайцам в пору зимней бескормицы.

В Риге, так же как и в Вильнюсе, местные власти подстрекают граждан, уверовавших в жизненные преимущества независимости, к активному неповиновению союзному Центру. И там, и здесь Кремль демонстрирует неуклюжие попытки восстановить конституционный правопорядок. Разница лишь в том, что в столице Литвы это делается руками армии и спецподразделений КГБ, в столице Латвии – с помощью малочисленного ОМОНа. В общем-то, они выполняют ту же задачу, только у военных есть какое-никакое командование и хоть какие-никакие приказы свыше, у рижских омоновцев – лишь безоглядная вера в милицейский долг и присягу. По той информации, что мы сегодня раздобыли, министр внутренних дел СССР Борис Пуго сначала отдал ОМОНу приказ взять под свой контроль подразделения республиканского МВД, а после, когда тем потребовалась поддержка силами полка внутренних войск, отказал, заявив, что не намерен проводить в городе масштабную войсковую операцию. В этой ситуации милиционеры выглядят как камикадзе. Только у тех за спиной был император и Империя, у этих – никого и ничего.

От руки пишу донесение шефу и отправляю его факсом в Москву. Надеюсь, там еще не все разошлись по домам и успеют перепечатать мои каракули. На всякий случай сообщаю номер телефона в наших апартаментах. Не проходит и десяти минут, как раздается звонок. Почему-то уверен, что это кто-то из Белого дома. И не ошибаюсь – звонит ельцинский спичрайтер Геннадий Харин:

– Шеф доволен твоей работой в Вильнюсе, молодец, – чувствую, чего-то недоговаривает. – Номер, по которому я тебе сейчас звоню, это где?

– В квартире, которую выделил Горбунов.

Видимо, это обстоятельство Харина вполне устраивает, поэтому приступает к главному:

– Завтра утром возвращайся в Москву.

– Это шеф так велел?

– Он считает, что ситуация ему уже ясна, и тебе там более выискивать нечего.

– Ситуация как раз не вполне ясна. Например, с ОМОНом – совершенно непонятно, чьи приказы он сейчас выполняет. Поэтому я хочу завтра попробовать встретиться с его командиром и…

– Вот с ним-то тебе и не следует встречаться. Это уже никакое не специальное подразделение милиции, а черт знает что! По информации, которую мы получили сегодня, министр внутренних дел Латвии отдал приказ: открывать огонь на поражение по любому омоновцу, который приблизится к объектам республиканского МВД ближе, чем на 50 метров. Так что не сегодня-завтра они этих махновцев разоружат, и все успокоится.

– И кто же их будет разоружать? Уж не те ли мальчишки, что вступили в «Силы национальной самообороны»? Гена, видели мы сегодня эти «силы» – какая-то пионерская игра в «Зарницу»! А по другую сторону – полторы сотни прекрасно обученных и экипированных бойцов.

– В общем, решай сам. Я тебе пожелание шефа передал.

А что решать? Мы для себя уже все решили – завтра будем искать выходы на командира рижского ОМОНа Чеслава Млынника, и если найдем, договоримся о встрече. Только через кого это возможно сделать? Единственный, кто нам может помочь – здешний собкор «Комсомолки» Карен Маркарян. Но захочет ли? Он парень толковый и приятный во всех отношениях. Но сейчас наши собкоры в союзных республиках в сложном положении. Перед каждым вопрос: на чей информационный запрос ориентироваться – на московскую редколлегию или на местных глашатаев независимости? Деньги платит Москва, но она далеко и у нее сейчас нет возможности заступиться за своего человека, если тот попадет в жернова набирающего силу сепаратизма. Зато местные вожди становятся все требовательнее и напористей. Говорят о демократии, но исповедуют большевистский лозунг: кто не с нами, тот против нас! С ними можно ссориться лишь в одном случае – если у тебя нет особого желания навсегда остаться в этих краях. У нашего вильнюсского собкора оно есть, это очевидно. Вон даже фамилию переиначил на литовский манер. Конечно, ярко выраженному армянину Маркаряну труднее «олатышиться», но при большом желании и такое возможно. Тут уж ничего не поделаешь. Как говаривал старик Цицерон: «О времена! О нравы!».


Эти слова не следует воспринимать как осуждение коллег. Когда помимо твоей воли раскалывается огромная льдина, ты волен прыгнуть на тот ее осколок, который, как тебе кажется, дрейфует в нужном направлении. Да и с какой стати журналистов следует судить строже, нежели всех прочих?

Помню, под Берлином, в Потсдаме, встретил нескольких наших офицеров, которые, предвидя скорый вывод на Родину подразделений Западной группы войск, с помощью оборотистых штатских родственников заранее стелили соломку на мягкую германскую землю – создали частные фирмы для реализации украденного военного имущества и закупки потребительских товаров, которые в задушенном дефицитами Союзе реализовывались с немалой выгодой. Таким образом зарабатывался первоначальный капитал, без которого русскому в Германии делать нечего. Разговоры о присяге и воинском долге стали уделом «неудачников», обреченных на безденежье и бездомность. «Удачливые» говорили исключительно о рыночных ценах на объекты выставляемой на продажу военной недвижимости, на горюче-смазочные материалы, на списанную военную технику, на обмундирование, солдатское белье и портянки. Вчерашние защитники социалистического лагеря торопились стать добропорядочными и законопослушными бюргерами. И стали-таки!

А сколько кадровых дипломатов и внешнеторговых работников после распада Союза, интересы которого они отстаивали на международной арене, не вернулось домой и навсегда осталось в стане потенциального противника? Сотни, если не тысячи!

В этой связи вспоминается одна история…

Весной 1991 года в шахтерских регионах России сложилась ситуация, близкая к гуманитарной катастрофе – с прилавков практически полностью исчезли продукты и товары первой необходимости. Назревали массовые беспорядки. Ельцина такая перспектива тревожила, ибо теперь, когда он возглавил Верховный Совет РСФСР, уже не мог всю вину за шахтерские беды списывать на бездействие союзного Центра и лично на президента Горбачева. Надо было что-то предпринимать, и причем срочно. Не знаю почему, но для разговора об этом шеф позвал меня не к себе в кабинет, а на дачу в Архангельское.

– Вот что нам надо сделать: в пожарном, понимаешь, порядке закупить за границей товары для шахтерских регионов. В первую очередь – для больниц, детских учреждений и рабочих столовых. Шахтеры должны увидеть: от Горбачева – одни обещания, от Ельцина – реальная помощь! Ваш «Российский, дом» сможет оперативно решить такую задачу?

Представил возмущенное лицо президента «Российского дома» Володи Ряшенцева, который от моих слов «Надо помочь» и без того уже впадает в неконтролируемый гнев, и закинул удочку насчет финансового обеспечения поставленной передо мной задачи: у компании на большие объемы может не хватить собственных средств. Шеф отреагировал так, будто я попросил деньжат на прогулку с девочками по Москва-реке: «Чта-а?! Нет в бюджете свободных денег!».

– Вы меня не поняли, я не про деньги. Деньги не нужны, нужен ликвидный ресурс, – шеф морщится: «Какой еще ликвидный?». – Ну, что-то такое, что можно легко продать за границей, а на вырученное купить все, что нам требуется.

– Об этом вы с Хасбулатовым поговорите. Я ему скажу про ваш ликвидный.

Конечно, логичнее было бы направить меня к премьеру Силаеву. Тот выдает лицензии на экспорт любых ресурсов, от нефти до древесных отходов. Но у шефа, похоже, в этом есть какой-то неведомый мне резон. Своего заместителя Хасбулатова он вообще не особо жалует. Уж слишком часто тот позиционирует себя даже не как правую руку Председателя Верховного Совета, а как обе его руки. Ельцину об этом известно, а потому в отношениях с не в меру амбициозным замом держит дистанцию. Их деловые отношения так и не приобрели характер дружеских. И едва ли приобретут. Зато когда речь заходит о тратах, из-за которых могут возникнуть трения с парламентской оппозицией, шеф демонстративно признает первенство Руслана Имрановича: мол, как-никак известный ученый-экономист, профессор, пусть он и «принимает» уже принятое мною решение!

Как и следовало ожидать, Хасбулатов, узнав о поставленной Ельциным задаче, снимает трубку, звонит Силаеву и просит решить вопрос, в котором якобы заинтересован лично Борис Николаевич:

– Вам Вощанов при встрече объяснит, в чем суть дела…

Руками подаю знаки, стараясь обратить на себя внимание:

– Ряшенцев, Ряшенцев пойдет к Силаеву!

– А-а, да! вот тут мне подсказывают, что Ряшенцев придет и все объяснит, – и, считая свою миссию выполненной, Хасбулатов вешает трубку и поворачивается ко мне: – Вы уже определились с местом переговоров с партнерами?

– Да, Париж.

Хасбулатов озадаченно качает головой, будто я сообщил ему, что переговоры пройдут в охваченной гражданской войной Гватемале:

– Пожалуй, мне придется слетать с вами на пару дней. Это придаст вашей позиции больший вес.

– Отлично!

– Но это должен быть частный визит, не по линии Верховного Совета. Пусть «Российский дом» решит вопросы с билетами, отелем и суточными.

…От премьера Володя Ряшенцев возвращается, сияя, как полярная звезда на безоблачном ночном небе:

– Ты не представляешь, что я для нас выбил! Блеск!

В нынешние смутные времена самым ходовым российским товаром на мировом рынке являются нефтепродукты, катодная медь и редкоземельные металлы (а еще какая-то полумифическая «красная ртуть», о которой все говорят, но которую никто в глаза не видел). Заполучить экспортную лицензию на любой их объем – все равно что вытащить из колоды козырного туза. Поэтому первое, что приходит в голову, – Ряшенцев выбил у премьера что-то из этого заветного набора. Но тот качает головой: мимо, друг мой, мимо!

– Ну, если ты скажешь, что тебе дали лицензию на необработанные якутские алмазы…

– Миллион противогазов гражданского назначения!

– Чего?!

– Правда, половина из них с истекшим сроком службы.

– Да хоть новехонькие! Что мы с ними будем делать?! Кто у нас купит этот хлам?!

В том, что касается «купи-продай», Ряшенцев непревзойденный ас. Не мне с ним тягаться. Я в этом убеждался не один раз. Так вышло и с противогазами – они ушли «на ура» на перепуганный войной в Персидском заливе Ближний Восток. Спрос был настолько велик, что покупатель даже не обратил внимание на обилие экземпляров просроченной годности. Так что первая половина коммерческой операции под кодовым названием «Утихомирим шахтеров» прошла безукоризненно. Оставалось выполнить вторую – закупить товары для поставки в шахтерские регионы. После многочисленных и весьма бурных переговоров (никогда бы не подумал, что отставной офицер Ряшенцев способен торговаться из-за каждой копейки, как завзятый купец из Великого Устюга) определились поставщики: качественную, но недорогую одежду закупаем на Тайване, продукты питания – в Венгрии. В общем, задание Родины, можно сказать, выполнено. Завтра возвращаемся в Москву.

И все-таки в жилах Ряшенцева течет какая-то толика купеческой крови – ну не может он уехать из Парижа, не обмыв заключенные контракты! А обмыть их надлежит непременно в русском ресторане:

– Хочу рюмку ледяной водки, малосольный огурчик и горячие пельмени в горшочке!

– Потерпи до завтра. Дома тебе будет и водка, и огурчик, и пельмени.

– Дома – это дома. А я хочу здесь, на Елисейских полях!

В районе Елисейских полей есть только один более или менее аутентичный русский ресторан – «Распутин». Туда и направляемся.

В зале, кроме нас, ни души. И тем не менее, лишь только мы усаживаемся за столик, на подиум, под до боли знакомую музыку выскакивают разудалые русские девчонки в лубочных сарафанах с кокошниками на головах. И вдруг…

«Потолок ледяной, дверь скрипучая.

За шершавой стеной тьма колючая…»

Господи, Боже ж ты мой – Эдуард Хиль! Для нас с Вовкой Ряшенцевым поет суперзвезда советской эстрады Эдуард Хиль! Непостижимо!

…Наверное, он не принял бы наше приглашение, если б не знал меня по публикациям в «Комсомольской правде». Мы сидим в кафе неподалеку от «Распутина» и пьем кофе с пирожными. Хочется расспросить Хиля про его работу в ресторане, но как-то неловко. Вдруг эта тема ему неприятна? Но все ж, наверное, я бы не удержался, и спросил, если б он сам не завел разговор об этом:

– Какой-нибудь год назад русский посетитель в «Распутине» был большой редкостью. Разве кто из старой эмиграции заглянет. А в последнее время появились советские отставники.

– Это кто ж такие?

– Дипломаты, торговые работники, ваш брат, журналист. Те, что с государственной службы ушли, а домой возвращаться не пожелали. Здесь как-то пускают корни.

– И чем же они тут занимаются?

Хиль смеется: «Секретами Родины торгуют!», на что Ряшенцев реагирует с хмурой ухмылкой: а что, еще осталось, чем торговать?

– А знаете, кто из них самый удачливый? Те, что еще недавно на КГБ работали. Эти часто приходят. И по одному, и компаниями. Мужики при деньгах, не бедствуют.

– А с чего вы взяли, что они из КГБ? Это, вообще-то, секретная информация.

– Ой, ребята, я вас умоляю! Во-первых, здесь всем известно про то, у кого из советской диаспоры есть кагэбэшное прошлое, а у кого его нет. А во-вторых, эти, – Хиль стучит пальцами по воображаемому погону, – и сами его не особо скрывают. Как выпьют, так заказывают «Не думай о секундах свысока». Я пою, а они вскакивают с рюмками в руках и подпевают хором.

…Однажды в Нью-Йорке, на Брайтоне, где почти все говорят по-русски, мне довелось пообщаться в шашлычной с отставным полковником одной из советских спецслужб. Под первую бутылку он рассказывал, как ему замечательно живется на новом месте. Под вторую – взгрустнул по Москве и поведал про то, как и где боролся с врагами Родины. А когда мы откупорили третью, вдруг ожесточился и обвинил меня в том, что это я, служа Ельцину «с его сраными демократами», развалил Советский Союз.

– Если бы не вы!.. не такие, как ты!.. да я бы сейчас не вот с этими уродами якшался, – он ткнул пальцем в сторону прогуливающихся по набережной русскоязычных американцев, – а служил бы… великой стране служил бы! Я б ни за что не уехал! Даром бы работал, на воде и хлебе сидел, а не уехал бы!

Какое удивительное обилие «бы»! Думаю, он бросил бы великую страну задолго до того, как ее дружно взялись расшатывать все те, кто ею правил. Причем расшатывать при молчаливом потворстве таких, как он, защитников нерушимости устоев. А почему ж не бросил? Совесть и убеждения тут ни при чем. Не позволяли страхи. Один из них, самый большой страх – за близких, которые в тот момент еще оставались дома. Но как только ослаб репрессивный аппарат государства, как только посбивали замки с границ, – сразу же появилась непреодолимая тяга к перемене мест, а заодно и Веры, которой у него, по большому счету, никогда не было. И что же теперь осталось от былой преданности порушенному Отечеству? Застольные всхлипывания про утраченный патриотизм да краткосрочные вояжи на историческую Родину. Как меж собой говаривают многие из бывших наших соотечественников: «В Рашку, говнеца похлебать».


Чувствуется, коллеге Маркаряну в напряг устраивать нам встречу с Чеславом Млынником, но отказать в просьбе не может. Не позволяют еще не отторгнутые сердцем правила корпоративной взаимопомощи.

– Вы покуда отдохните, попейте кофе, а я попробую дозвониться до Млынника. Как мне ему вас представить?

– Как есть, так и представь – коллеги из «Комсомолки».

Попытка занимает не более пяти минут – командир мятежного ОМОНа назначает встречу, причем без особых уговоров: сегодня, в 18:00, на базе в Вецмилгрависе, ближнем пригороде Риги. Карен подробно объясняет, как туда добраться: троллейбусом до конечной остановки, а там с километр, может чуть меньше, пешком по дороге вдоль кладбища.

– Веселенькое место. Мы уж лучше такси возьмем.

– Вечером туда такси не повезет. Место больно глухое и неспокойное.

…В вечернем полумраке местечко это и впрямь кажется гиблым. Именно про такие герой Савелия Крамарова говаривал: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят, – и тишина!». Опасность подстерегает с обеих сторон: справа – заросший высокими кустами пригорок старого кладбища, слева – прижавшиеся друг к другу убогие гаражи. И на километр пути всего два тусклых фонаря, болтающихся на деревянных столбах. По разумению Андрюши Крайнего, лучшего места, чтоб нас безнаказанно подстрелить, просто невозможно себе представить.

База рижского ОМОНа не производит впечатление воинской части. Куда больше похожа на тщательно охраняемую лагерную зону, обнесенную двурядным забором, увенчанным серпантином колючей проволоки. Сходство с ней еще больше усиливается высокими железными воротами со смотровым окошком и пятиметровой сторожевой вышкой с пулеметом и двумя мощными прожекторами. Луч одного из них спрыгнул с голых верхушек кладбищенских деревьев и впился в нас: «Стоять! Кто такие?!». Судя по всему, командир предупредил охрану о визите московских журналистов – из ворот выходит одетый в боевой камуфляж боец с автоматом наперевес и, проверив наши документы, спрашивает, скорее для проформы, нежели из оперативной необходимости: оружие при себе имеется?

Вот тебе раз – об этом я как-то не подумал! Скажу «да» – какой же я после этого журналист из «Комсомолки»? Скажу «нет» – а ну как обыщут? И в том, и в другом случае предстану перед омоновцами, у которых сейчас до предела взвинчены нервы, вражеским лазутчиком, замыслившим под маркой прессы проникнуть в расположение их боевой части. Убить, конечно, не убьют, но в какой-нибудь цугундер посадят «до выяснения», это наверняка. И выяснять будут долго, может, и не один день. А как выяснят, что я – «человек от Ельцина», то опять же не заторопятся выпускать на волю, подержат в назидание. Маркарян говорил, что они моего шефа на дух не переваривают. Он для них – один из символов предательства.

Так что же мне все-таки сказать: есть у меня оружие или нет? Выручает артистическое дарование Крайнего – он экспромтом разыгрывает этюд под названием: «Удивление с легким налетом обиды». Надо признать, получается у него очень даже правдоподобно:

– Ты что, братишка! Да откуда у нас оружие? Хотя к армии мы отношение кое-какое имеем, – и достает из кармана еще одно потертое удостоверение, на сей раз газеты Московского военного округа.

Боец, взглянув на фото кучерявого офицера, с недоверием поглядывает на близкий к облысению оригинал. Выручает природная сообразительность Муратова:

– Вы не смотрите, что сейчас волос меньше! Это у него на нервной почве. Сами знаете, горячие точки.

Боец понимающе кивает, и возвращает Крайнему документ, который в этой поездке выручает нас уже во второй раз: идемте, вас ждут.

В полумраке трудно разглядеть омоновские казармы. Похоже, это обычные строительные бытовки, причем не первой свежести. Возле некоторых замечаем молодых женщин с детьми, и сохнущее на веревках явно не мужское белье. Значит, в целях безопасности бойцы перевезли семьи из городских квартир к себе на базу.

Штаб ОМОНа – небольшая комната в обитом крашеной жестью деревянном вагончике. Все жизненное пространство в ней поглотил большой стол с расставленными вокруг стульями. На стене, что напротив входа, висит красное знамя с золотом вышитым барельефом Ленина и серпом-молотом. На других – традиционные атрибуты казарменных «ленинских комнат». Тут и сусально-пафосные портреты основоположников, и текст присяги в большой рамке под стеклом, и какие-то вымпелы с почетными грамотами. Но в первую очередь бросаются в глаза развешанные по стенам самописные призывы к борьбе, победе и самопожертвованию, создающие ощущение партизанской землянки. Кстати сказать, это первое, что приходит в голову, едва ступаешь на территорию базы: рижский ОМОН – боевое подразделение, действующее в тылу противника, на оккупированной им территории. Нанести максимальный урон врагу и продержаться до прихода своих – этим эмоциональным зарядом буквально пропитана здешняя атмосфера.

Кроме Млынника, в комнате еще двое – его заместитель по политчасти (во всяком случае, таковым он нам показался) и молодая женщина, похоже, супруга одного из них. Я помалкиваю. Ребята задают вопросы. Млынник отвечает охотно и вполне искренне. Чувствуется, человек с болью переживает происходящий в стране развал:

– Как же мы, скажите, сохраним наш Союз, если во всех республиках, в том числе и здесь, в Латвии, не восстановим конституционную законность? Но ведь уговорами-то этого уже не сделать, упущен момент. Хочешь или нет, а придется применить силу.

– Но согласитесь, в Школе милиции с применением силы явно переборщили – избили курсантов, поломали оборудование. Да и нужно ли было начинать восстанавливать правопорядок с учебного заведения?

– Какое «учебное заведение»?! Боевиков в этой школе готовят, а не милиционеров! Хотите, зачитаю перечень оружия, которое мы там изъяли? Слушайте: 42 автомата, 215 пистолетов, 5 пулеметов, 4 снайперские винтовки, несколько гранатометов! Я знаю, что вы мне сейчас скажете – мол, надо же будущих милиционеров на чем-то учить. Но не многовато ли «учебных пособий»? Тут его на полноценное боевое подразделение! А знаете, что у них сейчас преобладает в «учебной» программе? Тактика ведения уличных боев.

– Вы докладывали об этом своему министру в Москву?

– Пуго, что ли? Конечно, докладывали.

– И что?

– Да ничего! Нам присылает приказ: навести порядок! А перед местными руководителями оправдывается: мол, мы что-то там нарушили, что-то превысили, и обещает наказать. После этого здешние сепаратисты на каждом углу кричат: «ОМОН вышел из подчинения! ОМОН превратился в полубандитское формирование! Расформировать! Арестовать! Отдать под суд!». А Москва смотрит на все и не вмешивается. Вроде ее это не касается. Мы тут жизнями рискуем, товарищей теряем, семьям своим создали невыносимые условия, – а ради чего? Получается, не ради того, чтоб выполнить приказ и восстановить законность.

Слушая Млынника, не могу отделаться от мысли, что он выпал из времени – готов положить собственную жизнь и жизнь товарищей ради спасения того, чего фактически уже не существует. Нет больше Советской Латвии! Все наши государственные вожди уже это поняли, и этим в какой-то мере объясняется их бездействие. Не оправдывает, но объясняется. Они только говорят о свершившемся по-разному – кто-то вслух, кто-то мысленно. И с разными интонациями – с гневом, со злорадством, с едва скрываемой радостью. Что же касается моего шефа, то тот лишь делает вид, что борется за целостность Союза, а на деле уже воспринял его распад как данность, и даже видит в нем рождение нового, более совершенного государственного организма. Здешние омоновцы думают, что кого-то и от чего-то спасают. Поздно, ребята, упущен момент. Спасать нужно вас самих. В разгар боя брошенные командирами и оставшееся без тылов, вы обречены на поражение и на месть победителей. Теперь, чего бы ни случилось, кто бы ни был повинен в пролитой крови, а ответите за все вы.

Теперь я понимаю, какую информацию следует донести до Ельцина в первую очередь – пока еще не поздно, нужно спасать этих людей от них самих. Сделать это возможно только одним способом – потребовав, чтобы Пуго немедленно передислоцировал рижский ОМОН в Москву и передал его в подчинение российскому МВД. Иначе тот неизбежно перейдет границу допустимого. Причем допустимого не только латвийским, но даже нашим советским законом. А такое может случиться в любой момент. Хоть сегодня, хоть завтра.

Прощаясь с нами, Млынник предупреждает:

– На дороге будьте осторожны. Лучше передвигаться поодиночке, соблюдая дистанцию. Так снайперу труднее будет вас подстрелить – в темноте одиноко идущая фигура хуже просматривается.

Едва выходим за ворота, Крайний с Муратовым принимаются дружно обыгрывать рекомендованный Млынником способ передвижения:

– Нет, все-таки надо не идти, а ползти на расстоянии друг от друга.

– Точно! И лучше посередине дороги.

– Это же не гигиенично!

– Зато на грязном асфальте одиноко ползущая фигура просматривается хуже одиноко ползущей по заснеженной обочине.

Шутки шутками, но чернеющие кладбищенские кусты на пригорке, из которых в любой момент может прогреметь выстрел, и впрямь не вселяют жизнеутверждающего оптимизма. К счастью, Крайний, творчески относящийся к авантюре и риску, способен любой опасности, с коими мы сталкивались не единожды, придать блеск увлекательного приключения. Мало того, что от этого становится легче и, что греха таить, не так боязно, но и после происшедшее вспоминается исключительно в его трактовке – если не со смехом, то с улыбкой. Вот и сейчас у него именно такой настрой:

– Вощанов, разоружись! Выдай нам с Митей по пистолету! Ни к чему они тебе.

– Что значит «ни к чему»?

– А ты сам подумай: кто ты и кто мы? Ты – человек государев! Сановник! Мы при тебе – рядовые народные ополченцы, и нам никак нельзя без оружия. Без оружия мы боярина не защитим!

– И что ж вы, ополченцы, станете делать, если в меня, в боярина, снайпер пальнет вон из тех кустов?

– Ты погибнешь, а мы отомстим за тебя!

Так они веселятся всю дорогу до троллейбусной остановки. И я понимаю, что отныне этот сюжет с моим участием будет с насмешками вспоминаться в каждом совместном застолье: промозглый рижский январь, ночь, пустынная дорога, кладбищенский пригорок, поросший тревожащим воображение густым кустарником, и Вощанов, обвешанный оружием, которое Коржаков выдать выдал, а как оно стреляет, не рассказал.

…Прямо из Внуково, не заезжая домой, мчусь в Белый дом. Хочется поскорее доложить шефу о ситуации в Вильнюсе, но более всего – о том, что происходит сейчас в Риге. Это тем более важно, поскольку утром, когда мы возвращали ключи от наших апартаментов помощнику Горбунова, тот рассказал, что вчера омоновцы опять устроили стрельбу в центре города, и на этот раз по ним был открыт ответный огонь. Так что ситуация в любой момент может повторить вильнюсскую.

В приемной Ельцина необычная для полудня тишина. Кроме восседающего за секретарским бюро Валерия Дивакова, нет ни души. У нас есть несколько депутатов, которые стараются постоянно попадаться шефу на глаза. Когда ни придешь, а они у него в приемной на диванчике, и никто не знает, чего высиживают. Просто сидят и чего-то ждут. Отлучаются разве что по нужде или перекусить. Секретари на них злятся, но ничего поделать не могут – депутаты! Так вот, даже их сейчас нет. А это уже совсем нехороший признак.

– Надо полагать, шефа сегодня не будет?

– С утра на спорте, а после, – и Диваков разводит руками, – это уж как на небесах распорядятся.

Видимо, на небесах распорядились не торопиться. До конца дня шеф в Белом доме так и не появился.

…С утра прихожу в приемную и располагаюсь на диване. Совсем как те депутаты, что каждодневно томятся здесь в надежде на высочайшее внимание и востребованность. Но мне важно не упустить шефа. Дежурный секретарь смотрит на меня почти с жалостью:

– Ну, что ты здесь высиживаешь? Иди к себе. Как освободится, я тебе сразу же позвоню.

– Спасибо, но так вернее. Кто у него сейчас?

Секретарь не успевает ответить – дверь кабинета распахивается и на пороге появляется Коржаков, а следом Ельцин. Оба в пальто, и у обоих на головах шапки. Господи, неужели разговора опять не получится?!

– Борис Николаевич!

Ельцин смотрит на меня с удивлением: мол, а этот тип что тут делает? Коржаков недовольно буркает: давай позже, мы торопимся! Но шеф, будто вспомнив, кто я такой, откуда приехал и что от него хочу, кивает на дверь кабинета: зайдите.

Мы стоим возле закрытой двери. По тому, что он не снимает шапки и даже не расстегивает пальто, понимаю, что разговор будет предельно кратким. Настраиваюсь выпалить все, что наметил, но шеф жестом останавливает меня:

– Я читал ваши… эти, э-э-э… м-м-мм… сообщения, понимаешь. Молодцы. Вот так и впредь: что-то случилось, выехали – и у меня вся информация!

Такое начало разговора мне нравится, хорошее начало. И я, удовлетворенно кивнув, настраиваюсь телеграфно отбарабанить самое неотложное – про рижский ОМОН. Но шеф вновь останавливает мой порыв:

– Но! – и назидательно грозит мне пальцем. – Главную задачу вы все-таки не решили.

Я догадываюсь, к чему он клонит, но изображаю на лице полное неведение. И это, похоже, не нравится даже больше, чем то, что я не решил главной задачи. Поэтому шеф заканчивает мысль уже с легким раздражением:

– Кто отдал приказ стрелять в мирных граждан в Вильнюсе? Не Горбачев? Он, понимаешь, опять ни при чем. Но люди-то погибли! Значит, все его слова – ложь. Вот что вы должны были доказать в первую очередь. Так? Так.

Обладай я непоколебимым характером Джордано Бруно, наверное, с готовностью бы сгорел на костре ельцинского негодования, выкрикнув: «А все-таки такого приказа не было!». Возможно, я сейчас малодушен, но мне не резон выглядеть пустозвоном перед Муратовым с Крайним, которым клятвенно обещал, что сразу по приезде доложу шефу о ситуации с рижским ОМОНом и изложу нашу идею, как ее разрулить. Конечно, можно было бы рубануть правду-матку и озвучить то, в чем уверены: «Если Горбачев в сердцах и произносил какие-то слова про наведение порядка в Вильнюсе, то приказ применить оружие отдал кто-то другой. А, скорее всего, его вообще никто не отдавал. Просто ситуация у телебашни в какой-то момент вышла из под контроля. Или ее кто-то из-под контроля сознательно вывел».

Но чем закончится мой героический монолог? И гадать нечего – ничем. Шеф выставит меня из кабинета, и я не скоро в нем появлюсь. Разве что через неделю, а то и через две. А за это время в Риге рванет так, что от надежд на гражданское согласие останутся одни клочья.

– Борис Николаевич, в Риге ситуация развивается по сценарию Вильнюса…

– Да что вы мне, понимаешь, говорите! Мне звонил Горбунов!

– А он рассказал вам про рижский ОМОН?

– И без него знаю! ОМОН подчинен МВД СССР. Это проблема Пуго и Горбачева. Вот пусть они ее и решают.

– Я встречался с Млынником…

– С кем?

– С Млынником. Командиром ОМОНа.

– А-а-а, с этим, с коммунякой.

– Борис Николаевич, надо предложить Горбачеву срочно вывезти ОМОН из Риги. Иначе…

– Что вы мне, понимаешь, навязываете свой ОМОН?! Ничего никому не надо предлагать! Это проблема Горбачева! Пусть решает, если он вообще что-то может решить! Когда это станет моей проблемой, я ее решу за пять минут!


Проблема рижского ОМОНа стала его проблемой сразу же после августовского путча. В Юрмале, на встрече с главами трех прибалтийских республик, уже добившихся фактической независимости, он пообещал Горбунову вывезти ОМОН в Россию. И слово свое сдержал.

…Захожу к шефу согласовать кое-какие детали его интервью, которое должно транслироваться на весь мир. Ельцин смотрит на меня с усмешкой:

– Я закрыл вопрос с вашим ОМОНом.

– Не понял, Борис Николаевич…

– Горбачев не хотел выводить ОМОН из Риги, а я распорядился вывезти. Все! Точка! Проблема закрыта!

– И где же они теперь будут служить?

– Сейчас Баранников подбирает для них место службы.

– Но это будет Москва?

– Почему Москва? Нечего им в Москве делать! Коммунистов на митингах охранять, что ли? У тех тут своих защитников хватает!

…В конце августа 1991 года рижских омоновцев самолетами перебросили к новому месту службы – в Тюмень. Согласно договоренности между Москвой и Ригой, перед отправкой в аэропорт все имеющееся оружие они должны были сдать представителям латвийского МВД. Не получилось. «Банда Млынника», как ее частенько называли в либеральной российской прессе, наотрез отказалась разоружаться. Так и летели – в полной экипировке, с оружием, боекомплектом, средствами защиты и связи. И уж что вообще не предусматривалось министром внутренних дел России Виктором Баранниковым – с семьями на борту.

Глава 8

Грузинский схрон

Февраль 91-го измучил чередованием лютой стужи и оттепелей с обильными снегопадами. То, что в СССР дезорганизованы и перестали нормально функционировать все службы, нагляднее всего иллюстрирует Гидрометцентр, который уже не угадывает погоду не то что на месяц вперед, а даже на предстоящие сутки. Каждое утро, собираясь на службу, гадаю и не могу угадать, во что мне одеться. То укутаюсь не по погоде и после в метро изнываю от жары. То, напротив, одеваюсь слишком легко и промерзаю на улице как бездомный пес, аж зуб на зуб не попадает. А результат плачевный – мучаюсь от перманентной простуды. Ужасно неловко перед коллегами – хожу, и все время хлюпаю носом. Глядя на меня, Анатолий Григорьев, личный врач Ельцина, оберегающий его от всяческой хвори, озабоченно качает головой:

– Ты бы поостерегся с ним контактировать.

– А если он сам пожелает вступить со мной в контакт?

– Знаешь что, друг мой, шел бы ты со своим насморком домой!

И я пошел. Только не домой, а на встречу с объявившимся в Москве Гурамом Абсандзе, вице-премьером и министром финансов Грузии. В целом он неплохой человек, и к тому же мой давний приятель, но у него в характере есть одна черта – если звонит и предлагает повидаться, значит, во мне появилась какая-то надобность. Вначале нашего знакомства я обижался из-за этого, и даже очень, но со временем перестал реагировать на любые проявления прагматизма. Решил относиться к ним с философским смирением: если не хочешь остаться без друга, принимай его таким, каков он есть, с присущими ему заморочками, причудами и недостатками.

…Сидим в заведении, гордо именуемом рестораном. На самом деле его даже столовой можно назвать с очень большой натяжкой. Не из-за кухни, конечно, а из-за дизайна и комфорта. Еще не так давно в этом павильоне из стекла и неоштукатуренного бетона красовались автоматы разлива пива, и самые колоритные люди московского захолустья, стоя с кружками в клубах табачного дыма, задушевно матерились, обсуждая между собой бренность бытия со всеми его достоинствами и пороками. Теперь интерьер слегка облагородился. Появились раскладные алюминиевые столики, накрытые клеенкой с узором, имитирующим скатерть, и на каждом – бумажные салфетки в граненых стаканах и два блюдечка, одно с солью, другое с перцем. Помещение отапливается плохо, и это обстоятельство располагает к питию крепкого алкоголя. Но мы с Гурамом, вопреки температурному дискомфорту, отдаем предпочтение сухому грузинскому вину, в последние годы заметно сдавшему в качестве, но все же остающемуся лучшим в СССР. И, конечно, едим умопомрачительно вкусные хинкали, в приготовлении которых с Зурабом, хозяином заведения и нашим давним приятелем, может соперничать разве что сам Зураб. Разумеется, если станет готовить их не тут, в Москве, а у себя в Зугдиди.

Надо признать, что выражение «едим хинкали» применимо лишь ко мне. Гурам почти ничего не ест. Во-первых, потому что поставил перед собой заведомо невыполнимую задачу – похудеть. Его убойный вес недавно перевалил за сотню кило, и в грузинской прессе по этому поводу появились язвительные заметки о нем как о политико-диетологическом «тяжеловесе». Ну, а во-вторых, его сюда привел вовсе не голод, а желание поговорить со мной о весьма важном и неотложном деле. В этом смысле мои сомнения относительно его бескорыстия в очередной раз оправдались.

– В конце марта у нас в Грузии референдум о независимости. Звиад Константинович хочет, чтобы Борис Николаевич знал – это не против него, это против Горбачева.

Я не тороплюсь реагировать на эти слова, поскольку знаю отношение Ельцина к Звиаду Гамсахурдиа, в ноябре прошлого года избранному председателем Верховного Совета Грузии. Оно, как минимум, настороженное, а если сказать жестче – неприязненное.

– Ельцин недавно встречался с Шеварднадзе…

– Э-э-э! – Гурам закипает при одном упоминании имени главного оппонента своего шефа. – Его в Грузии никто не поддерживает! Мамой клянусь – никто! Вся Грузия за Звиада!

– Я понял, понял, – «Господи, как же хороши у них эти хинкали!» – Так вот, Шеварднадзе целый час ему втолковывал, что Гамсахурдия оголтелый националист, и если он станет президентом Грузии, будет проводить откровенно антироссийскую политику.

– Что он болтает?! – от возмущения Гурам краснеет, как перезрелая хурма, и начинает говорить по-русски с ярко выраженными мингрельскими интонациями. – Какой такой «антироссийский политика», да?! Совсем с ума сошел этот Амвросиевич-Мамвросиевич! Зачем его слушать?!

– Может, Шеварднадзе и сошел с ума, и слушать его не надо, только у Ельцина есть и другие источники информации. Он, например, знаком с заявлением председателя Верховного Совета Грузии господина Гамсахурдиа о русской оккупации.

– Слушай, зачем так говоришь, да?! – Гурам смотрит на меня с искренним огорчением, будто я только что по недомыслию отказался поддержать его любимый заздравный тост. – Это же большая политика! Я с тобой дружу, Звиад с тобой дружит, мы все друзья – почему будем против России?! Хочешь, Звиад Константинович напишет письмо Ельцину? Ты ведь сможешь его передать прямо в руки? Напрямую, чтоб без всяких там канцелярий-манцелярий. Сможешь?

– Смочь-то я смогу, но, думаю, письмами ничего не решить, нужен поступок.

– Надо поступок, сделаем поступок! Какой надо сделать?!

Гурам смотрит на меня выжидающе, а я не знаю, что ему ответить. Нутром чувствую, выбор между Шеварднадзе и Гамсахурдиа будет сделан не в пользу последнего. И не потому, что Эдуард Амвросиевич Ельцину ближе и дороже Звиада Константиновича. По большому счету, в данной ситуации ему до обоих нет никакого дела. Решение будет принято исходя из другого критерия – из соотношения сил в противостоянии между ним и президентом СССР Горбачевым. В этом смысле пусть ненадежный, но все же союз с Шеварднадзе, имеющим обширные связи на Западе, позволит Ельцину усилить свои позиции. А вот сближение с Гамсахурдиа мало чего даст. Его влияние на кремлевскую бюрократию равно нулю, а что касается Запада, и прежде всего США, то там его не знают и знать не желают.

И все же…

– Гурам, а вы у себя в Грузии можете найти такое укромное место, где, в случае чего, можно было бы укрыть семью Ельцина, и чтоб никто об этом не знал?

– Конечно, есть! Найдем такое место! Завтра же поговорю со Звиадом Константиновичем, – и, почувствовав прилив жизненных сил, Гурам решительно отвергает мысль о борьбе с излишним весом как контрпродуктивную: – Эй, Зураб, неси еще тарелку хинкали, шашлык и бутылку вина! И зелень, зелень не забудь!

…С очередного совещания в Ново-Огареве, которое на этот раз Горбачев посвятил вопросам распределения налоговых поступлений между союзным и республиканскими бюджетами, Ельцин приехал мрачнее тучи и сходу устроил разнос дежурным секретарям за то, что в коридоре возле его двери толпится, как ему показалось, слишком много зевак с депутатскими мандатами. Что они тут, понимаешь, трутся?! Занять себя нечем?! Накопленный за день потенциал недовольства делает маловероятным конструктивный диалог. Но отчего бы и не попробовать? Пристраиваюсь за спиной Коржакова, несущего за шефом его портфель, и проникаю в кабинет, что называется, тихой сапой. Полдела сделано. Теперь главное – не вылететь отсюда с треском и под бурные аплодисменты охранника, не терпящего ничьего своеволия, кроме собственного.

– Чта-а?!

Ельцин явно недоволен моим бесцеремонным вторжением. И понять его можно – хочет хоть немного передохнуть, а тут я лезу без приглашения и непонятно с каким вопросом.

– В чем дело?!

Это тот самый случай, когда суть вопроса надо выкладывать без предисловий, иначе вмиг окажешься за дверью, причем без шанса в скором времени еще раз переступить этот порог.

– Борис Николаевич, помните, вы как-то говорили мне, что семья – это ваше самое уязвимое место? – во взгляде шефа появляются признаки интереса. – Я, кажется, нашел, где в случае чего можно было бы…

Ельцин прижимает палец к губам и многозначительно кивает на письменный стол с телефонами. Мы отходим к окну, но и тут он не дает завершить рассказ:

– Завтра у меня встреча с избирателями в Зеленограде. Приезжайте туда, и когда освобожусь, обо всем расскажете.

– Мне в Зеленоград самому добираться или ехать вместе с вами?

– Я распоряжусь насчет машины для вас.

…В вестибюле зеленоградского Дворца культуры прохаживается охранник Ельцина Юра Одинец, человек недюжинной силы, склонный к проявлению полярных эмоций – ярости, что, в общем-то, типично для людей его профессии, и необыкновенного добродушия, встречающегося в этой среде крайне редко. Из битком набитого зала (люди толпятся даже в дверях) доносится усиленный микрофоном негодующий голос Ельцина, обличающего партийную номенклатуру за ее страсть к необоснованным привилегиям. Тема благодатная и любой аудиторией воспринимается «на ура».

– Насчет меня какие-то указания поступали?

– Указания? – по насмешке в глазах Одинца чувствую, его одолевает желание выдать по этому поводу какую-нибудь хохму, но она у него, как назло, никак не придумывается. – Велено в машине дремать.

Что ж, дремать, так дремать. Тем более что недавно шеф пересел с «Волги» на «Чайку», а в ней дремать намного комфортнее. Располагаюсь на заднем сиденье, и, чтоб как-то скоротать время, предаюсь размышлениям о том, как изменилась моя жизнь после встречи с Борисом Ельциным. Можно сказать, перевернулась…

С ним захватывающе интересно…

Хотя бывает очень трудно…

Помню, как однажды в Японии…

Да-а, непростой человек…

И своенравный, очень своенравный…

– Это кто тут у нас так храпит? Ну-ка, пересаживайся на откидной стульчик!

Бурбулис шутейно тычет мне кулаком в бок. С трудом сбрасываю дрему, нехотя пересаживаюсь и оказываюсь лицом к лицу с Ельциным. Тот сидит с закрытыми глазами, вытянув ноги, и молчит. Чувствуется, устал. В такие моменты его лучше не беспокоить. Наклоняюсь к Бурбулису и спрашиваю шепотом:

– Геннадий Эдуардович, а куда это мы едем?

– Шеф вымотался совсем, надо снять напряжение.

– Мне бы с ним потолковать о наболевшем…

– Вот там и потолкуете.

– Где «там»?

– В бане.

Едем недолго, буквально несколько минут, и останавливаемся перед воротами какой-то пожарной части. Водитель моргает фарами, и из сторожки выскакивает немолодой подполковник. Подбежав к машине, он по-военному четко рапортует вылезшему из машины Коржакову: объект в полной готовности! По тому, каким тоном это сказано, можно судить о склонности седовласого брандмейстера к самопожертвованию.

– Посторонние на территории есть?

– Никак нет!

После первого пара и первой рюмки садимся с Ельциным на диван, поодаль ото всех. Завернутый в белую простыню, в этот момент он чем-то напоминает римского патриция, отдыхающего после произнесенной в Сенате обличительной речи.

– Борис Николаевич, помните, вы мне поручали проработать вопрос о вашей семье на случай кризисной ситуации?

Шеф определенно недоволен тем, как я сформулировал свой вопрос. Будто осмелился напомнить ему, как однажды в Нью-Йорке, будучи в гостях у Рокфеллера, он пролил на скатерть брусничный соус. И я понимаю, что допустил промах. Не нужно было начинать разговор со ссылки на его волю, выраженную в частном порядке и к тому же полунамеком. Всякая просьба, выходящая за рамки служебных взаимоотношений, порождает моральные обязательства, которыми оказавший услугу может злоупотребить. Поэтому большие начальники не терпят подобные ситуации, а уж для Ельцина они хуже каторги. Его просьба никогда не выглядит просьбой, а благодарность – благодарностью.

– На днях ко мне приезжал человек от Гамсахурдиа. Я ему вполне доверяю, потому что это мой давний товарищ…

Коржаков в белом банном халате хлопочет возле стола и недовольно поглядывает в нашу сторону. Ему определенно не нравится, что есть такие вопросы, которые шеф обсуждает со мной с глазу на глаз, и к тому же в столь расслабляющей обстановке. В его напряженном взгляде просматривается готовность броситься на помощь охраняемому лицу, если тот выкажет хотя бы малейшие признаки недовольства нашей беседой. Но Ельцин их не выказывает. Напротив, ее тема представляется ему весьма своевременной.

– Борис Николаевич, – наклоняюсь и шепчу в самое ухо, – я думаю, что укрытие в Грузии не понадобится, но пусть оно будет. Почему нет? Так, на всякий случай.

– Не хочется мне с Шеварднадзе из-за этого ссориться. Он же считает Грузию своей, понимаешь, вотчиной.

– Он и знать ничего не будет!

– Пронюхает…

– Ну, даже если и пронюхает. Может, это и неплохо, сговорчивей будет.

От разговора Ельцина отвлекает (меня, кстати, тоже) соблазнительный аромат копченого муксуна, привезенного с Севера газовым генералом Виктором Черномырдиным, и он спешит подвести итог нашим сепаратным переговорам:

– Давайте сделаем так: вы поезжайте в Тбилиси и на месте все выясните. Но только не как мой помощник. Вы ведь можете оформить командировку от «Комсомольской правды»?

– Конечно, могу. Но лучше поеду по линии «Российского дома».

Ельцин согласно кивает и, выдержав многозначительную паузу, тычет мне в грудь указательным пальцем, что со стороны может показаться, будто он делает мне строгую выволочку:

– И чтоб никаких, понимаешь, просьб и обещаний от меня лично! Никаких!

– Я представлю дело так, будто все это моя личная инициатива, и вы о ней ничего не знаете, – шеф пожимает плечами: поверят ли? – В общем, придумаю, что сказать.

– Хорошо, – Ельцин хлопает себя по коленям, – а теперь за стол!

…Для того чтобы ни у кого не возникло сомнений, что я приехал в Грузию как эмиссар «Российского дома», Ряшенцев отправляет вместе со мной своего сотрудника, Евгения Нескоромного, с образцами аппаратуры для защиты от прослушки телефонных переговоров. Мартовская Москва еще утопает в снегу и ежится от зимней стужи, а в Тбилиси уже вовсю бушует весна. Почки на деревьях набухли, и город вот-вот засверкает изумрудом молодой зелени. Но самое большое чудо – цветущий миндаль, от которого просто невозможно оторвать взгляд и не позавидовать грузинам.

Но лишь присмотришься к деталям нынешней грузинской повседневности, и зависть сразу же сменяется жалостью: как же им тяжело живется! В квартирах сыро, холодно, а по вечерам еще и темно, потому что в это время суток повсеместно отключается электричество. Едва ли не каждая семья обзавелась печкой-буржуйкой с ржавым дымоходом, выведенным на улицу через прорезь в оконном стекле. Она в состоянии обогреть всего одну комнату, ставшую одновременно и гостиной, и спальней. Все, у кого есть такая возможность, отправили женщин с малыми детьми к родственникам в деревню. Оставшиеся в городе мужчины забегают домой, только чтоб переночевать да переодеться. Полное ощущение военного лихолетья.

Но любовь к дружеским застольям не покинула души грузин. Кажется, они не изменят ей, даже если вдруг наступит конец света. Хоть мы и прилетели утренним рейсом, но встречающий нас в аэропорту вице-премьер Абсандзе с многозначительным видом обрисовал наши планы на ближайшую перспективу:

– Сейчас поедем в одно интересное место…

Я в Грузии далеко не впервые и хорошо знаю, что означает на местном жаргоне «поехать в одно интересное место», однако делаю вид, что не вполне понял цель нашей поездки туда:

– Со Звиадом Константиновичем там встретимся?

– Нет, там будет хлеб-соль, потом к нему.

– А нельзя ли поменять очередность?

– Никак невозможно!

– Это почему же?

– Звиад Константинович меня не поймет!

«Интересных мест» оказалось не одно, а целых три. Сначала мы наносим визит некто Отари, незнакомому мне земляку Гурама. В детстве они жили в одной деревне в Мингрелии, и поэтому мы просто обязаны посетить его гостеприимный дом. К тому же Отари, если узнает, что я приезжал в Тбилиси, а к нему не зашел (Гурам ему много обо мне рассказывал и тот, хоть и не видел меня ни разу, но уже любит, как брата), так вот, Отари очень и очень, понимаешь, обидится. И на Гурама, и на меня. Но, конечно, больше всего на Гурама, потому что такой культурный человек как я, будь на то моя воля, ни за что бы не отказался навестить сей благословенный дом.

Разумеется, хозяин гостей не ждет, потому как встречает нас в домашней пижаме.

После него мы заглядываем в осетинский подвальчик отведать только что сваренного пива и горячих пирогов из дровяной печи. Но все это лишь прелюдия торжественной встречи. Сразу после пивной отправляемся в столовую Верховного Совета Грузии, где нас уже ожидает небольшая, но сплоченная группа членов правительства и депутатов. Поскольку многих из них знаю по учебе в московской аспирантуре, встреча оказывается щедрой на такие тосты, какие в Грузии пьются исключительно стоя и до дна. В результате где-то около полудня я теряю коллегу Нескоромного.

– Устал, наверное, с дороги, – Абсандзе смотрит на раскисшего гостя с жалостью. – Я скажу, чтоб его в гостиницу отвезли. Пусть до вечера отдохнет.

Последние слова меня настораживают: а что у нас вечером? Гурам оставляет мой вопрос без ответа, ибо в данный момент ему гораздо важнее произнести здравицу в честь покидающего застолье Нескоромного:

– Наш великий кавказский поэт Расул Гамзатов так сказал о настоящей мужской дружбе: «Если верный конь, поранив ногу, вдруг споткнулся, а потом опять…»

Спотыкающегося Нескоромного собравшиеся провожают гортанными возгласами одобрения и поддержки.

…Внутренний двор Верховного Совета Грузии залит солнцем, а в кабинете его председателя царит полумрак. Плотные шторы задернуты, верхний свет погашен и только тусклая лампа с шелковым кружевным абажуром горит на столе. Последний раз я видел Звиада Гамсахурдиа года два назад, когда, еще работая в «Комсомольской правде», приезжал в Тбилиси собирать материал о забастовочном движении в Закавказье. Тогда он показался мне уверенным в себе человеком неиссякаемой энергии. Тот, кого я вижу сейчас, не похож на него даже внешне – нездоровая бледность кожи, давно не видевшей солнца, серые мешки под глазами и нервная суетливость рук, все время ищущих, чем бы себя занять. Но главное – взгляд, усталый и бесчувственный.

– Ну, как Борис Николаевич? Держится?

Мы сидим на диване так близко друг от друга, что остается только обняться.

– У меня есть то, что он ищет для своей семьи, – Гамсахурдиа говорит шепотом, давая понять, что не уверен в конфиденциальности нашего разговора. – Большой дом в горах с бассейном и с большим садом. Есть площадка, где может сесть вертолет. Даже две таких площадки – одна у самого дома, другая – немного ниже, возле села.

– Территория охраняется?

– Если будет нужно, мы обеспечим надежную охрану.

– Я могу осмотреть это место?

– Конечно. Я распоряжусь.

В кабинете неживая тишина. Никаких звуков извне. Ни с улицы, ни из приемной, ни сверху, ни снизу. Такое впечатление, что мы здесь в полной изоляции от внешнего мира и что у нас нет ни малейшего шанса вырваться из нее.

– У меня к вам просьба: не мог бы ваш друг, – и, уловив в моих глазах непонимание, Гамсахурдиа уточняет, – ну, тот человек, что с вами приехал, не мог бы он проверить мой кабинет? Надежные люди, работающие в здешнем КГБ, сообщают, что меня прослушивают. Он сможет найти здесь гэбэшные жучки?

– Если они тут есть…

– Обязательно есть!

– Тогда он их найдет. Только не сегодня.

– Конечно, не сегодня. Сегодня вы поедете в одно очень интересное место.

От этого сообщения сердцу становится тревожно, и я спрашиваю со слабой надеждой услышать не то, что ожидаю услышать:

– Что за место?

– Кахетия. Сердце великой Грузии!

– А какова цель поездки?

– Там живет один очень хороший человек! У него вчера сын родился.

– А вы тоже туда поедете?

– Нет, мне нельзя.

– Думаю, что и мне тоже не следует.

– Если он узнает, что вы в этот день были у нас в Грузии, а к нему не заехали, очень обидится! Очень!

По Грузии лучше всего передвигаться в светлое время суток, потому что таких красот, как здесь, в мире крайне мало, если они вообще еще где-либо есть. Но на юге темнеет рано и мы, как назло, едем в кромешной тьме, а потому видим лишь мелькание деревьев и дощатых заборов, освещенных яркими лучами фар старенького джипа. Мы с Гурамом Абсандзе сидим на заднем сиденье. Доставленный из гостиницы Нескоромный клюет носом рядом с водителем. И пускай себе клюет. Ему сегодня предстоит трапезничать за двоих, потому как я не могу позволить себе никаких излишеств. По двум причинам. Во-первых, потому что мое имя здесь как-то связывают с именем Ельцина, и мне негоже бросать на него тень. А во вторых… Однажды, в один из первых приездов в Грузию, мой хороший товарищ Иван Квачахия, переводчик на русский язык стихов Галактиона Табидзе, провожая на очередное дружеское застолье, напутствовал меня такими словами: «За грузинским столом напивается только тот, для кого не имеет значения уважение всех присутствующих».

Хозяин, этот «очень хороший человек», оказался к тому же еще и членом Верховного Совета. За огромным столом министры, депутаты и еще какие-то солидные дядьки, к именам которых собравшиеся непременно прибавляют уважительное «батоно». По левую руку от меня сидит Тенгиз Кетовани. За глаза его тут называют бандитом, в глаза – будущим министром обороны. Заметив у меня подмышкой пистолет (презент Коржакова для поездок в «горячие точки»), интересуется: какой системы? Узнав, что «Макаров», достает из-за спины точно такой же, и кладет на стол возле тарелки:

– Давай во дворе стрельнем на брудершафт и поменяемся?

В выданном мне разрешении на ношение оружия указан его номер, поэтому подобный обмен, как на него ни взгляни – полная ахинея. Но, шутки ради, делаю вид, что раздумываю над предложением: стоит или не стоит? Беру со стола ствол и осматриваю со всех сторон:

– У меня новенький, а этот какой-то весь поцарапанный.

– Зато безотказный, много раз в деле проверенный.

В разговор вмешивается сидящий напротив министр внешних экономических связей Борис Коландия, человек безукоризненно-аристократических манер:

– Друг мой, не советую меняться. За твоим пистолетом наверняка ничего дурного не числится, а за этим …

В глазах Китовани вспыхивают и гаснут злые искры:

– Э-э, зачем так говоришь?!

Застолье начинается с выбора тамады. Им становится один из степенных «батоно». Мы выпиваем за него первый тост, после чего избранный нами тамада поднимается со стаканом вина в руке и начинает что-то страстно произносить на грузинском. Он еще не закончил свою речь, как все вдруг вскочили с мест и принялись чокаться, шумно выражая поддержку сказанному.

– За что пьем-то?

– Как за что?! – Китовани смотрит на меня с удивлением. – У них теперь первый тост всегда за Звиада Константиновича!

– Почему «у них», а не «у нас»?

– Э-э, дорогой, «у них», «у нас», какая разница?!

Второй тост произносится уже на русском: за нашего дорогого Бориса Николаевича Ельцина, большого друга Грузии и всего грузинского народа! Как и предыдущий, он тоже пьется стоя и до дна. После этого тамада вспоминает о поводе, ради которого все собрались, и присутствующие начинают поочередно славить новорожденного, его родителей, семью, далеких и близких родственников, ну и, конечно, дом, под крышей которого мы сидим, а малышу предстоит расти. Завершается официальная часть прославлением родного села хозяина дома, земли благословенной Кахетии и всей Грузии. Далее следует долгая череда персональных тостов за каждого из присутствующих гостей.

Делаю вид, что у меня возникла нужда ненадолго покинуть застолье, и выхожу во двор в поисках укромного местечка, где бы можно было продержаться без пития до окончания праздничной трапезы. Заметив меня, преклонных лет старик машет рукой: иди сюда!

– Ну что, сынок, замучили они тебя?

– Не могу я столько вина пить!

– Правильно сделал, что ушел. Пойдем со мной.

Старик открывает калитку, и мы выходим в сад. Воздух насыщен ароматами пряных трав и помидорной рассады. Кажется, что я попал в миску с салатом. В середине большого сада горит фонарь, освещая поляну с разбросанными по ней пустыми холщовыми мешками. Наверное, их положили на землю сушиться. Дед поднимает один из мешков, и я вижу под ним деревянную крышку, накрывающую горлышко врытого в землю огромного глиняного кувшина.

– Это что?

– Квеври, сынок. Подай-ка мне вон ту палку.

Только теперь замечаю прислоненный к цветущему абрикосу шест, с прикрученной алюминиевой кружкой на конце. Старик хитро подмигивает:

– Но тем мальчишкам, – кивает в сторону дома, откуда доносятся голоса, – не говори, что пробовал такое вино.

– Почему не говорить?

– Ты что, не понимаешь, да?! – старик хитро подмигивает: – Умрут от зависти!

Это незабываемо! Бездонное звездное небо над головой, утопающий во тьме сад, терпкое кахетинское «Саперави», равного которому нет в мире, и трели ночных цикад, под аккомпанемент которых звучит старинная грузинская песня. Это мы со стариком поем. Поем негромко, вполголоса, но что самое удивительное – дуэтом. Вот чего творит животворящее вино Грузии!

…Увидев меня в приемной, Коржаков усмехается: от кого это тут так пахнет вином и барашком? Возразить нечего. Но и упрекнуть себя тоже не в чем. Вино, шашлык – не скрою, все это имело место, и в немалых количествах. Так ведь не в ущерб делу! Теперь, если для семьи Бориса Николаевича вдруг возникнет какая-то опасность или если его станут шантажировать ею, у нас имеется надежное место, где можно на какое-то время укрыть и жену, и детей, и внуков. Там им будет комфортно, а главное – безопасно. Я сделал то, что поручалось сделать – со всеми переговорил и обо всем договорился, куда надо съездил и все, что надо, увидел собственными глазами. А еще привез послание от Гамсахурдия, что тоже немаловажно, учитывая, что вскоре (и об этом уже можно говорить без тени сомнения) тот станет президентом независимой Грузии. Времена, конечно, изменились, но все же не следует забывать ту ключевую роль, которую эта страна играет на Кавказе. Сто с лишним лет назад один из российских дипломатов в своем донесении императору в Санкт-Петербург так и написал: «Последний день русского пребывания в Тифлисе будет первым днем расставания России с Кавказом». Значит, нам никак нельзя отталкивать от себя Гамсахурдиа, пусть даже такого, каков он есть.

Протягиваю Ельцину письмо Звиада. Тот смотрит на конверт, как мне кажется, более чем равнодушно:

– Отдайте Виктору Васильевичу.

Любая записочка, пусть даже писанная карандашом на клочке бумаги, если она попадает в руки Илюшину, сразу же становится документом, который должен иметь официальный ход. Видимо, шеф вспомнил о бюрократическом педантизме своего главного помощника, и переменил принятое решение:

– Или ладно, положите его вон на тот столик.

Ельцин слушает мой доклад вполуха, а на разложенные перед ним фотографии грузинского схрона и вовсе не смотрит.

– На словах Гамсахурдия просил передать, что крайне заинтересован в вашей поддержке и что в случае своего избрания президентом будет координировать с вами свою политику. Развитие сотрудничества с Россией по всем направлениям станет одним из главных его приоритетов.

Шеф вздыхает, давая понять, что ему не слишком интересно то, о чем я говорю:

– Вы ему сказали, что по поводу семьи я вам ничего не поручал?

– Конечно. Сказал, что вы даже ни о чем не догадываетесь, а я действую по собственной инициативе и с согласия некоторых ваших помощников, которые…

Ельцин не дает договорить:

– Хорошо, но больше на связь с ним по этому вопросу не выходите.

– Да, но если вдруг…

– Что-то еще непонятно?

– Все понятно.

В голове свербит мысль: почему все— таки сначала он согласился на мою поездку в Грузию, а теперь ничего не желает слышать про ее результаты? Какая муха его укусила? Похоже, у этой мухи есть имя – Саша Коржаков. В последнее время тот все, что не согласовано с ним лично и что не укладывается в его служебные и неслужебные интересы, преподносит шефу как коварные происки. Хранитель тела всеми силами старается стать хранителем помыслов. Добром это не кончится.

– Борис Николаевич, мне сказать грузинам, чтоб не держали для нас этот объект?

Ельцин морщится, будто от зубной боли:

– Лев Евгеньевич все объяснит. Переговорите с ним.

Вот уже битый час сижу у себя в кабинете, тупо листаю телеканалы и ничего не предпринимаю. Даже на телефонные звонки не реагирую. И все потому, что не могу унять уязвленное самолюбие. Черт меня подери! Оказывается, у Льва Евгеньевича Суханова уже что-то продумано и придумано! Так зачем же тогда я летал в Тбилиси? Зачем морочил голову Гамсахурдия? Зачем выдавал векселя Абсандзе? Зачем одалживался у Володи Ряшенцева? Зачем все это?!

Неожиданно дверь открывается, и в кабинет входит улыбающийся Лев Евгеньевич Суханов. За те недолгие месяцы, что я работаю в аппарате председателя Ельцина, могу по пальцам пересчитать его визиты ко мне, что называется, не по делу. Стало быть, и на сей раз заглянул не просто так, хотя и начинает издалека:

– Привет. С возвращением! Удачно съездил?

– Если не считать того, что моя поездка оказалась никому не нужной, то вполне удачно.

Суханов, похоже, не почувствовал моего раздражения или не счел нужным на него реагировать. Но, глядя на его приветливое лицо, у меня пропадает желание таить обиды:

– Шеф сказал, у вас есть какой-то план, и вы мне о нем поведаете.

– План? Какой еще план?

– Ну, насчет его семьи.

– А! ты просто не понял его! – Суханов берет стул и садится рядом со мной. – Тут вот какое дело…

…Валерий Окулов, зять Бориса Николаевича. До 1985 года он работал штурманом в свердловском авиаотряде, а когда тесть возглавил Московский горком партии, сразу же перевелся в Москву, в Центр управления международными воздушными сообщениями, и теперь летает за границу на самолетах «Аэрофлота». Точнее – летал, потому как с некоторых пор родство с Ельциным перестало быть стимулятором карьерного роста. В общем, на днях его отстранили от полетов и вообще грозят увольнением.

– Мстят Борису Николаевичу, сволочи! – Суханова отличает способность воспринимать житейские невзгоды шефа как собственные. – Ты же понимаешь, как он из-за этого переживает!

– Но чем я-то могу помочь? Разве что попрошу кого-нибудь из «Комсомолки» написать заметку про героического штурмана Окулова, которого чиновники от авиации гнобят за родство с Борисом Ельциным.

– Не надо ничего писать. Надо на время отправить его с женой куда-нибудь за границу. Например, в Испанию. Напряги свой «Российский дом», у них наверняка есть там какие-нибудь партнеры.

– А хотите, отправлю Окуловых в Грузию?

– Только не в Грузию! У Шеварднадзе есть информация…

– А он что, опять к шефу приходил?

– Нет, они позавчера встретились на завтраке у американского посла.

Не в этом ли причина потери интереса к идее грузинского схрона?

…Ночь. Чертовски хочется спать. Сижу на кухне и жду телефонный звонок из Мадрида от Фредерика Шапю, бизнесмена, женатого на дочери богатейшего выходца из Южного Вьетнама, совладельца невероятного числа разбросанных по свету фирм и компаний, вхожего в дома многих европейских лидеров, гражданина мира с бесчисленным количеством паспортов и кредитных карт. О чем бы ни зашла речь, но на вопрос: «А можно ли это сделать?», он всегда отвечает: «Сделаем!». Правда, не факт, что будет сделано именно так, как тебе требуется, потому что Фредерик – человек-импровизатор, отдающий предпочтение не конечной полезности той или иной комбинации, а ее изяществу и необычности. Это самый обаятельный из всех авантюристов, повстречавшихся мне на жизненном пути.

Ночной звонок – это всегда испуг. Даже если его ждешь, он все равно заставляет вздрогнуть: что-то случилось?! Но сейчас я наверняка знаю, кто звонит и зачем. В голосе Шапю звучат нотки жизнеутверждающего оптимизма:

– Встретили, разместили, по-моему, они всем довольны! Ты знаешь, дети твоего Бориса оказались очень приятными людьми!

Прихожу на работу совершенно не выспавшимся, но все же вовремя. Не успеваю разложить на столе утреннюю прессу – ко мне заглядывает Лев Суханов. У того понятный интерес к новостям из Испании: как доехали, где устроились, все ли в порядке? Отвечаю словами неунывающего мсье Шапю: встретили, разместили, всем довольны.

– Ну и слава Богу. А ты, я смотрю, совсем не выспался? Пойдем ко мне, я тебе хорошего кофейку налью.

– Сейчас, Лев Евгеньевич, только сначала к шефу зайду.

Суханов удивленно вскидывает брови:

– А зачем?

– Так ведь надо же ему доложить…

– Не советую! – и, почувствовав мое удивление, задает ставящий в тупик вопрос: – Он тебе что-то поручал? Лично он? Нет. Стало быть, и не надо ему ни о чем докладывать. Пойдешь – и поставишь его в малоприятное положение должника. Чувствуешь, чем такое для тебя может закончиться?

– Господи, да какой же он должник?! Мы ж свои тут люди! Можно сказать, соратники! Как говорится, кашу ели из одного котелка, и не раз!

– Забудь обо всем, что раньше между нами было. У него теперь другой статус, и у нас тоже.

– Ох, уж эти ваши, Лев Евгеньевич, аппаратные заморочки!

Вопреки совету Суханова захожу в кабинет к Ельцину и с порога сообщаю новость: ваши долетели, устроились, все в порядке! Шеф сидит, склонившись над раскрытой газетой, и никак не реагирует на сообщение. Может, не расслышал? На всякий случай повторяю:

– В общем, все у них хорошо. Думаю, вечером сами вам позвонят и обо всем расскажут. Такая возможность у них имеется.

Неожиданная реакция шефа ставит в тупик:

– Вы в курсе, что в вашей любимой «Комсомолке» творится? Нет?! С прессой надо больше работать, а не мировые проблемы решать!

– А что случилось, Борис Николаевич?

– Что случилось? – шеф говорит тоном, не предвещающим хорошего завершения моего визита в этот кабинет. – Вот, взгляните! Что это такое?! На первой полосе: «Борис, ты опять не прав»?! Какой я им, понимаешь, Борис!

Если Ельцин переполнен недовольством, разговаривать с ним о чем-либо, объяснять и тем более оправдываться бесполезно. Поэтому скороговоркой обещаю разобраться, хотя не знаю с кем и в чем, и возвращаюсь к себе в кабинет. Ощущение от происшедшего препоганое. Я-то знаю, что шел не за тем, чтоб Ельцин обнял меня, прижал к груди и произнес прочувствованно: «Спасибо тебе! Выручил!». Но для него, похоже, все выглядело именно так. Вот поэтому и получил чувствительный щелчок по носу. И поделом.

Гордыня сродни глупости.

Глава 9

Израильская прелюдия

С той поры, как мы шумно оскандалились в Америке, не прошло и полугода. За это время успели побывать и в Японии, и в Европе. Теперь, встречаясь, бывает, вспоминаем те вояжи, со всеми их плюсами и минусами. А вот поездку в США – никогда. Малейшее упоминание о ней – и у Бориса Николаевича портится настроение. Что же касается Геннадия Алференко и Джима Гаррисона, продюсеров программы под условным названием «Ельцин в Америке», то шеф до сего дня считает, что это не без их участия произошли «утечки» информации деликатного свойства, породившие разговоры о пьянстве и политическом бескультурье российского литера.

И вдруг…

Февраль 90-го выдался донельзя хлопотным – на носу выборы народных депутатов РСФСР. Ельцин баллотируется от Свердловска, но и о московском электорате не забывает, ибо в будущем, когда придет срок выбирать президента России, столичный регион во многом определит шансы кандидатов на победу. Вот и сегодня у него была какая-то встреча в подмосковном Калининграде. Меня туда не позвали. Поэтому, едва вхожу в дом, сразу включаю телек: скажут о ней хоть что-нибудь в вечерних новостях или нет? Скорее всего, не скажут и уж тем более не покажут. Но посмотреть все же надо. Чем черт не шутит!

Ожидание прерывает телефонный звонок. Ну как же это не вовремя! И ведь наверняка не по делу. Скорее всего, кто-то из стародавней банной компании. Сегодня пятница, вот и хотят поинтересоваться моими планами на завтрашнее субботнее утро. Чего бы ни случилось в подлунном мире, но в этот день они сначала лупят друг друга березовыми вениками в Тетеринских банях, а после пьют пиво в подвальчике у Столешникова переулка, и сей распорядок не могут нарушить никакие политические катаклизмы. Он так же предопределен мирозданием, как восходы и закаты.

Поднимаю трубку и с трудом сдерживаю раздражение: слушаю! Никакого ответа. Ну, и что же мы молчим? Говорите же или повесьте трубку! И вдруг – голос Ельцина:

– Павел, приехал Джим Гаррисон.

Скажу честно: поражен доселе небывалым явлением. Обычно звонит Суханов и предупреждает, что сейчас со мной будет говорить Борис Николаевич. А тут вдруг на тебе – сам! По всей видимости, Лев Евгеньевич и в этот раз набрал мой номер (шеф его отродясь не знал) и стоит где-то рядом. Но все равно такое в диковинку. А еще диковинней услышанное – вот уж, действительно, новость так новость! Не в том смысле, что Джим объявился в Москве. Мало ли какие у него тут могут быть дела. Удивительно, что после всего происшедшего в Штатах он решился выйти на связь с Ельциным, а тот не послал его куда подальше. Не нахожу этому объяснения.

– Давайте завтра вечером встретимся с ним у меня дома, на Лесной. Поужинаем и послушаем, что он нам скажет. Ярошенко я уже предупредил.

…Не знаю, готовила ли все эти угощения сама Наина Иосифовна или же кто-то другой, но все очень вкусно. Причем ради заморского гостя стол накрыт в уральском стиле – с пельменями и обилием всевозможных салатов и разносолов. Единственное, что выпадает из традиций малой родины хозяев дома, так это выпивка – откушиваем виски.

Гаррисон пришел без Алференко, но с молоденькой и довольно милой барышней. Та заметно робеет перед шефом, но переводит бойко. У Джима, как и следовало ожидать, громадье планов относительно мистера Ельцина – издание в Америке его будущей книги, цикл лекций в ведущих американских университетах, обсуждение бизнес-проектов с руководителями крупнейших банков и инвестиционных компаний и, конечно же, неофициальные рабочие контакты с президентом, ключевыми сотрудниками аппарата Белого дома, сенаторами, конгрессменами и губернаторами.

Поскольку сижу по левую руку от Ельцина (правое ухо у него почти не слышит), имею возможность шепнуть: это же один в один программа прошлой поездки! Шеф кивает в ответ и озвучивает мною мысль, но в собственной интерпретации:

– Вы и в тот раз обещали такие же золотые горы.

На лице Гаррисона появляется выражение страдальческого недоумения. Я ничего не знаю об этом кучерявом моложавого вида господине с изящными очочками на носу – об его семейном статусе, об образовании, об имущественном положении. Но почему-то именно такими мне представляются американцы из небогатых семей, стремящиеся любой ценой приблизиться к кругу избранных, стать в нем если не ровней, то, по крайней мере, как у нас говорят, рукопожатным. Возможно, в детстве он даже недоедал, а потому и вырос по-юношески субтильным.

Джим ни слова не понимает по-русски. Но когда шеф что-то говорит, он весь напрягается и вслушивается в тональность произносимых звуков, стараясь уловить: это для него хорошо или плохо? И, как правило, улавливает. Вот и сейчас барышня еще не закончила перевод, а он уже реагирует на реплику Ельцина:

– За эти полгода взгляды руководителей Соединенных Штатов сильно переменились. Поэтому нам гарантирован успех.

– И в чем же перемены?

– Они поняли, что будущее вашей страны – это Ельцин, и никто другой!

Шеф благостно-иронично усмехается: «Что ж, лучше поздно, чем никогда». Зато Суханов высказывается язвительней: «А быстрее нельзя было соображать?».

Вообще-то мне не очень понятно, зачем шеф позвал нас с Ярошенко на этот ужин. Если и на самом деле рассчитывает, используя связи Гаррисона, установить «теневые» контакты с американским руководством, то наше сегодняшнее присутствие едва ли можно считать оправданным. При повторной реализации заокеанского проекта ему вообще лучше опереться на новую команду. Мы – это напоминание о предыдущем провале. Нас будут узнавать и посмеиваться: «Опять со своими собутыльниками приехал!», и это априори придаст визиту негативный фон. Не думаю, что Борис Николаевич этого не понимает.

Проект «Визит-2» обсуждается, что называется, под соленый огурчик, в паузе между закусками и основным блюдом. Причем хозяин дома ограничивается общими фразами и ничего конкретного не обещает. Я, кстати сказать, не раз замечал, что шеф, выслушав какое-нибудь предложение, пусть даже безусловно полезное и важное для него, никогда сразу не соглашается, и всем своим видом демонстрирует муки раздумья. А покуда он тянет с ответом, тот, кто полагал, что оказывает ему немалую политическую услугу, «дозревает» в томительном ожидании. И в тот момент, когда слышит от Ельцина: «Ну что ж, давайте попробуем…», душа его переполняется признательной радостью лишь за то, что помощь принята с благосклонностью. Открытость и простодушие чужды людям большой политики.

Но Гаррисон – не тот случай. Он не предлагает шефу помощь, это очевидно. Он предлагает взаимовыгодный бизнес, в котором всё, как говорится, баш на баш, и даже не старается скрыть свою выгоду – эксплуатируя интерес к Ельцину, рассчитывает сблизиться с влиятельными политическим кругами своей страны. Что ж, в этом, похоже, их желания совпадают. Это понимают оба, а потому оба довольны сегодняшней вечеринкой. Особенно Гаррисон, судя по его аппетиту.

На часах девять вечера. Заокеанскому гостю пора уходить, у него самолет рано утром. Да и мне, признаться, тоже хочется откланяться. Неплохо было бы хоть сегодня прийти домой не заполночь. Но Суханов останавливает: шеф просит задержаться, есть разговор.

Вот ведь поганая натура! Каких-нибудь пять минут назад рвался домой, а стоило узнать, что у Ельцина есть ко мне какое-то дело, так сразу и передумал. Сижу и жду. Может, заурядное любопытство? Что ж, не без этого. Небезынтересно узнать, о чем меж нами пойдет разговор – о книге, которую для него пишет Валя Юмашев, о сегодняшних предложениях Гаррисона или о чем-то доселе еще не обсуждавшемся.

Но не только в любопытстве причина. Ельцин для меня – олицетворение демократических устремлений. Именно этим рождено стремление быть у него под рукой. В газете я, конечно, влияю на политику и политиков, но словом. Это тоже немало, но не всегда действенно – иной раз ты чего-то не понял, иной раз тебя не поняли. Да и словом твоим могут распорядиться по-разному – и в плюс, и в минус. А с Ельциным – это совсем другое. Быть рядом с ним – не просто чувствовать сопричастность к происходящим в стране переменам, но и возможность самому в ней что-то попробовать поменять к лучшему. У кого она есть? Не у многих. А у меня есть. Ценю это, как одно из величайших жизненных обретений. А потому сижу и жду…


Он многое обещал стране – и создать эффективную рыночную экономику, и по справедливости перераспределить национальные богатства, и ликвидировать номенклатурные привилегии, и добиться равной ответственности всех и каждого перед Законом, и искоренить произвол чиновничества. Пройдет пара лет, и относительно него у большинства сограждан пропадут все иллюзии и надежды. Со мной это случится много раньше – меньше, чем через год. И станет стыдно за каждое написанное в его поддержку слово. И не только в его. Все они, рожденные уличным недовольством политики-демократы, на поверку окажутся чистопородными лицемерами-демагогами: прилюдно рассуждали о благополучии всех, втайне лелея мысль о благополучии для себя. Встречались, конечно, исключения (на заре перемен их было даже немало), но это какие-то реликтовые идеалисты, и их политический век не был долгим. Вспыхнули, зажгли в легковерных душах светлые чувства, и угасли, оставив после себя удушливый запах паленых надежд.

Что сегодня сохранилось от прежней обветшалой веры в коммунизм? Всевластие больших и малых столоначальников. Чего так и не родила новая вера в демократию? Свободы человеческого духа. С первым и без второго вся борьба за обновление лишена смысла. Чего бы мы ни принялись создавать, в итоге неизбежно получим то, что с болью отринули в начале 90-х. И неважно, как наше государственное устройство будет называться – авторитарным коммунизмом, социализмом «с человеческим лицом» или либерально-рыночным капитализмом. Тексты гимнов можно переписать и заучить за день, а вот на то, чтобы изменить состояние людских душ, уйдут десятилетия. А потому любому, кто, движимый иллюзиями, станет обслуживать интересы Правителя (обожаемого народом или презираемого им – это тоже не суть важно), рано или поздно придется оправдываться за свою близость к нему.


Застольные посиделки с Гаррисоном не принесли ничего, кроме приятной сытости и легкого опьянения. Во всем, что он предлагал, нет ни новизны, ни оригинальности. Кроме издания в США еще не написанной книги Ельцина – это, по сути, полный повтор программы прошлогодней поездки, которая, надо сказать, была перегружена никчемными и откровенно коммерческими мероприятиями. Но шеф доволен и пребывает в благостном расположении духа.

– Гаррисон привез мне привет от… – и замолкает, предоставляя возможность угадать имя отправителя.

Мысленно перебираю все наши американские контакты, но не нахожу в них никого, чей привет произвел бы столь приятное впечатление. Конечно, это мог быть Рональд Рейган, которого Ельцин навестил в военном госпитале, когда мы были в Миннеаполисе. Но тот, насколько мне известно, сейчас не в таком состоянии, чтобы слать приветы в далекую Россию, к тому же человеку, которого едва ли мог вспомнить через полчаса после его ухода. Шеф не любит, когда собеседник на лету ловит его мысль, выставляя напоказ свою феноменальную сообразительность, но еще больше не приемлет общение с тугодумами. Я, похоже, сейчас окажусь именно в их числе:

– Борис Николаевич, ну не могу догадаться.

– От Буша!

Вон оно что! Такое мне почему-то в голову не пришло. Теперь понимаю, чем он так доволен. Но не понимаю другого – когда Гаррисон успел передать ему президентскую весточку? К Ельциным он пришел позже меня, из-за стола я никуда не отлучался, до двери провожал его вместо со всеми. Так что все это время находился рядом и ничего подобного не слышал. Странно. Ну, не по телефону же они говорили об этом?! Скорее всего, уже где-то встречались. Тогда все, что произносилось за столом, – лишь дополнение к чему-то более значимому, о чем нам с Ярошенко знать не дано. И что это может быть? Думаю, не просто привет от старины Джорджа. Нечто повесомее привета.

– Буш уже понял, что дело надо иметь только с Ельциным!

Что ж, этого следовало ожидать. Горбачев слабеет, вера в него как в надежного партнера теряется, и прагматичные американцы ищут пусть не во всем равноценную, но достаточно предсказуемую замену. Но не в характере Бориса Николаевича останавливаться на достигнутом:

– А вот европейские лидеры этого еще не поняли. Еще верят, понимаешь, в Горбачева. Все еще ждут, что он развяжет все конфликтные узлы. Не дождутся, – шеф устало откидывается в кресле, закрывает глаза, и мне кажется, что продолжения разговора не будет, но ошибаюсь. – Ельцин эти узлы развяжет! Только Ельцин! Вот в чем мы их должны убедить.

– Может, мне заняться подготовкой вашей программной статьи о решении самых актуальных международных проблем? Это было бы интересно для европейцев.

– Статьи? Статьи… – Ельцин на минуту задумывается, оценивая предложенное на пригодность. – Нет! Статья – это слова. А нужен какой-то сильный ход. Такой, какого ждали от Горбачева, а он его так и не сделал!

Вдруг вспомнилась недавняя встреча с приятелем, несколько лет назад выехавшим из Союза на ПМЖ в Израиль. Под рюмочку и соленый огурчик он на чем свет стоит клял Горбачева за то, что тот до сих пор не восстановил дипломатические отношения с Иерусалимом. Может, это как раз и есть тот самый «сильный ход», о котором говорит Ельцин?

– Борис Николаевич, Советскому Союзу давно следовало восстановить дипломатические отношения с Израилем. Горбачев почему-то тянет с этим вопросом, никак не может решиться. А ведь это один из анахронизмов «холодной войны». Мне кажется, в этом вопросе вы могли бы проявить инициативу.

– При чем тут Израиль?! – Ельцин недовольно морщится. – Я же вам говорю про европейских лидеров, а не про еврейских.

– Во всех европейских странах существуют еврейские диаспоры, очень сильные и очень влиятельные. Если вы инициируете дипломатическое признание Израиля, это будет замечено не только в Европе, но и во всем мире. А в Америке в первую очередь. Так что убиваем сразу несколько зайцев. Мне кажется, это сильный ход.

Ельцин прищуривается, поджимает верхнюю губу и задумчиво покачивает головой. Похоже, идея не кажется ему никчемной.

– Ну- у, может быть, может быть…

Воодушевленный, развиваю успех:

– А еще Горбачев обещал предпринять шаги к вступлению СССР в Совет Европы. Но в прошлом году, когда выступал в Европарламенте, об этом так ничего и не сказал. Говорят, многие европейские лидеры этим разочарованы. Думаю, это еще один хороший повод выступить с инициативой.

Шеф и это предложение воспринимает благосклонно, но идея завоевать симпатии еврейских диаспор, причем не только в Европе, но и во всем мире, ему, похоже, больше пришлась по душе:

– Два «сильных шага» нам одновременно не потянуть. Так что сосредоточьтесь на Израиле. Только вот что, – Ельцин поднимает вверх указательный палец, что означает: «Внимание, я сейчас скажу нечто самое важное!». – Все должно быть сделано в режиме «народной дипломатии». Ничего официального! Чтоб всем было понятно: Вощанов действует от моего имени, но без моего непосредственного участия!

В этот момент он чем-то напоминает мою школьную учительницу по физике. Та каждую пятницу заканчивала урок словами: «Теперь запишем задание на завтра!». И мы хором кричали: «А завтра у нас нет уроков!». Она останавливала радостный гвалт резким хлопком ладони по столу, после чего произносила абракадабру, которую каждый из нас знал на зубок и мог повторить даже спросонья: «Для таких, как вы лоботрясов, “завтра” – это не есть завтра. Это следующий урок, к которому вы должны начинать готовиться именно завтра!».

Возвращаюсь домой пешком. Это не близко, где-то с час хода. Но надо осмыслить разговор с шефом. Таких невыполнимых заданий я от него еще не получал. И ведь корить некого, сам напросился. Думал, мое дело – присоветовать, а дальше все и так как-то сложится. Ан нет! Теперь надо ломать голову, как выполнить предложенное – на неофициальном уровне установить рабочие контакты известного, но, по большому счету, рядового советского парламентария Ельцина с первыми руководителями государства Израиль. И при этом не использовать никакие официальные каналы и не имея никаких документально закрепленных полномочий, а в расходах рассчитывать лишь на спонсорские пожертвования.

В том, что Ельцин победит на российских парламентских выборах, у меня нет ни малейшего сомнения. Как и в том, что после возглавит Верховный Совет РСФСР. А до этого мы едва ли успеем осуществить наш израильский план. Значит, если чуть повременить, то к лету появится реальная возможность опереться на российский МИД. Во главе его Ельцин наверняка поставит кого-то из своих людей. Но ведь он об этом и слышать не желает: «Только в режиме народной дипломатии!». А почему? Скорее всего, попросту хочет обезопасить себя на случай неудачи. Если что-то вдруг пойдет не так у МИДа – это его, Ельцина, поражение, ибо он давал задание и ему, так или иначе, подчинено дипломатическое ведомство. А вот если что-то не сложится у волонтера Вощанова – это личный прокол дилетанта, заморочившего голову и взявшегося не за свое дело. Репутационный ущерб и в этом случае присутствует, но он все же несколько меньше. Можно будет покарать виновника «необщением» и, огорченно вздыхая, сокрушаться: не на того понадеялся!

Так, может, надо было отказаться? Ни в коем случае! Конечно, это авантюра. Но какая захватывающая авантюра!

…Как я и предполагал, на выборах народных депутатов РСФСР, состоявшихся 4 марта 1990 года, Борис Николаевич одержал сокрушительную победу. Можно сказать, за него проголосовал весь Свердловск. А вот дальше начались проблемы. Депутатская оппозиция Ельцину в новом российском парламенте оказалась многочисленнее и влиятельнее, чем предполагалось. Так что сходу заполучить кресло спикера ему не удалось. Потребовались долгие переговоры, в которых сам он непосредственного участия не принимал, а лишь руководил процессом из закулисья. Только спустя два месяца, 29 мая, у двери главного кабинета на третьем этаже Белого дома повесили новую табличку: «Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Николаевич Ельцин». Понятное дело, до того ему было не до Израиля и уж тем более не до меня.

И слава богу! Потому как мне тоже не до него. С утра и до позднего вечера пропадаю в Верховных Советах. Если не в союзном, так в российском. Вот и сегодня весь день провел на Краснопресненской, готовя репортаж с очередного парламентского заседания. Но у творческого горения есть свой предел. Уже направляюсь к выходу, когда в вестибюле меня окликает Лев Евгеньевич Суханов:

– Весь день тебя ищу!

– Что-то случилось?

– Шеф о тебе сегодня несколько раз спрашивал. Хочет увидеться.

Первая мысль: Ельцин вспомнил про Израиль и решил поинтересоваться, что сделано. А не сделано ничего, так что придется оправдываться. Ой, как нехорошо! Но Суханов загадочно улыбается:

– У него к тебе есть интересное предложение.

Значит, разговор пойдет не про Израиль. Только не знаю, радоваться этому или печалиться. Дело в том, что позавчера он вот так же позвал к себе Виктора Ярошенко и предложил тому возглавить российское Министерство внешних экономических связей. Вероятно, и мне хочет отписать какую-нибудь должностишку подле себя. Наверное, не такую масштабную, как у Виктора, но тоже достаточно ответственную. Что греха таить, конечно, такое льстит. Чего хорошего в том, если человек, с которым ты сотрудничал несколько лет, заняв большой государственный пост, теряет к тебе всяческий интерес? Только я не готов к подобным переменам. Мне все по душе в «Комсомолке». У меня там друзья, свой читатель и почитатель, какое-никакое общественное признание. Наконец, там у меня есть свобода. И творческая, и жизненная. А будет ли все это на госслужбе? Едва ли. Да и какой из меня чиновник? Так что, как говорится, от добра добра не ищут. Но встретиться с Ельциным надо, иначе осерчает.

– Сейчас уже поздно. Приходи завтра, прямо с утра.

Прихожу к девяти. Приемная уже набита посетителями. В основном это депутаты, и у всех что-то архиважное и архисрочное. Так что до меня очередь доходит только к полудню. Выглядит шеф прекрасно и, по всему чувствуется, внутренне торжествует. Он даже приветствует меня с несвойственной ему теплотой – обнимает и чмокает в щеку. Несколько слов про избрание и про нынешние спикерские заботы, и, наконец, о главном:

– Хочу вам предложить очень ответственное место в структурах новой российской власти!

За годы нашего знакомства, тем более в поездках, где общение более доверительное, я неплохо узнал натуру Бориса Николаевича. Так вот, одна из его особенностей – он никогда и никого не уговаривает. Каких бы вопросов это ни касалось – от участия в волейбольном матче до создания оппозиционного политического движения. Предложил, услышал отказ – все, забыл, и разговора такого не было! Признаться, это подтачивает мою решительность: а не совершаю ли я ошибки? Солидная должность с кабинетом и персональной машиной – все это, конечно, мишура. Но быть сейчас рядом с Ельциным – значит участвовать в таких переменах, каких у нас в стране уже больше никогда не будет. Такой шанс дается единожды.

– Борис Николаевич, вы не обидитесь, если я откажусь? Ну, во всяком случае, пока, – на лице шефа не отражается никаких эмоций, а это значит, надо как-то аргументировать отказ. – Мне кажется, в газете я сейчас вам принесу больше пользы. Все-таки огромный тираж, миллионы читателей…

Шеф обнимает и притягивает меня к себе:

– Я и сам такой! Не люблю, понимаешь, сидеть в кабинетах. Люблю с людьми. Живое дело люблю!

– Но я с вами…

– И в команде!

Ухожу, чувствуя облегчение – об Израиле он так и не вспомнил. Может, передумал да забыл мне сказать? В конце концов, задание я получал от депутата Ельцина, а сегодня встречался с руководителем парламента России. Разный политический статус, разные политические цели. Напомнит, тогда и буду что-то предпринимать. А пока…

А пока занялся собственной политической карьерой. В стране началось выдвижение делегатов на предстоящий 28-й съезд КПСС, и коммунисты издательства «Правда» отдали предпочтение моей скромной, но уже довольно известной персоне. Такого у нас отродясь не бывало – рядовые коммунисты пошли поперек воли партийных боссов! Правда, не бывало и такого, чтоб типографские работяги, интеллектуальная элита советского пролетариата, без уговоров и по собственной воле, поддержали не кого-то из своих, а кандидата от пишущего сословия. Не скрою, меня просто распирало от гордости, и воспылав желанием не осрамиться, сосредоточился на подготовке к партийному форуму, который, по всем признакам, должен был стать или реформаторским, или погребальным. И в том, и в другом случае в стране начиналась новая политическая эпоха.

Половина июля пролетела в беготне между Кремлевским дворцом и редакцией «Комсомолки». Я и делегат, я и газетный обозреватель, ежедневно публикующий репортажи с заседаний партийного съезда. Первые дни и ту и другую работу делаю с удовольствием. Не перестаю радоваться: «Какой накал страстей! Какое столкновение принципиальных позиций! Сколько новых идей!». И вдруг где-то на полпути к финалу – будто шарик сдулся. На трибуну выходят лишь для того, чтобы приструнить несогласных с генеральной линией партии и произнести аллилуйные словеса в адрес ее лидера, Михаила Сергеевича Горбачева. Мысль захлебнулась банальностями: про лодку, которую нельзя раскачивать, про коней, которых на переправе не меняют, и про народ, который нам не простит, если позволим бросить тень на светлые идеалы марксизма-ленинизма. Закончилось все демаршем – Ельцин, а следом за ним и его сторонники демонстративно покинули съезд.

Сижу в редакции и не знаю, чем бы себя занять. Ехать на церемонию закрытия съезда? Не хочется до одури. Все происходящее в Кремле потеряло для меня всякий смысл. Просто одурел от тамошней упертости и пустословия. Писать дежурную заметку с итогами партийного слета? Это вообще полный бред! Итог-то, по сути, один – правящая страной КПСС приказала долго жить и обернулась бесплодным призраком политической организации. Но об этом уже писал, и не раз. Я вообще уже обо всем писал. И что же мне дальше делать в «Комсомолке», да и вообще в журналистике? Спел я свою журналистскую песню! Неплохая была песенка, но, увы, уже спетая, до самого последнего слова, до последней ноты. Стоит ли повторяться? Лучше-то ведь, увы, не получится.

Как жить дальше?! К какому благому делу себя пристроить? Да и есть ли такое благое дело?

Снимаю трубку, набираю номер, известный, как любит говорить Лев Суханов, только «ближнему кругу». Главное, чтоб шеф оказался на месте. Есть!

– Борис Николаевич, можно я к вам сегодня заеду? В любое удобное для вас время!

– Сегодня у меня-я-я…

– На пару минут, не больше!

– Ну, хорошо. Приезжайте.

Такого знойного июля, кажется, еще не было. Во всяком случае, я не припоминаю. Москва похожа на гигантский духовой шкаф. Воздух пропитан удушливым жаром разогретого асфальта и выхлопными газами городских автобусов. Даже в метро нечем дышать. От «Краснопресненской» до Белого дома не так далеко, но в такую нестерпимую жару каждую сотню метров нужно считать за пятьсот.

Влетаю в приемную председателя Верховного Совета, дыша, как борзая после неудачной погони за зайцем.

– Шеф у себя?

– Ты сядь, отдышись сначала, выпей водички, – дежурный секретарь смотрит на меня с усмешкой. – Хочешь холодненькой минералки?

– Так он у себя или нет?

– У себя. Сейчас там Хасбулатов. Будешь за ним.


Руслан Имранович – человек образованный и очень неглупый (ум и образование, увы, не всегда соседствуют, но у него в этом плане все гармонично). Впервые я встретил его у нас в редакции, куда тот приходил со своей очередной статьей о рыночных новациях за рубежом. После, мы даже путешествовали вместе по БАМу на агитпоезде «Комсомольская правда». В наших журналистских кругах Хасбулатов слыл новатором. Наверное, так оно и было. Я его трудов не читал, а потому не могу судить о нем как об ученом. Хотя знакомые экономисты (а их у меня в ту пору было немало) отзывались о нем как о знающем свое дело специалисте.

Но наука – это одно, бюрократия – совсем другое. До того как избраться вице-спикером российского парламента (правда, до определенного момента он, представляясь, предпочитал именовать себя иначе – «заместитель Ельцина»), это был милый в общении человек, не заносчивый и не требующий к себе особого отношения. Помню, на БАМе именно от него я впервые услышал впечатливший меня рассказ про депортацию чеченцев – как под охраной бойцов НКВД их везли в Казахстан в грязных товарниках для перевозки скота, как на остановках люди возле насыпи голыми руками торопливо рыли могилы, чтоб успеть похоронить умерших в пути, и как после, голодные и обмороженные, рыли землянки в заснеженной казахстанской степи, в которых им предстояло прожить оставшуюся жизнь. Во всяком случае, тогда казалось именно так – другой жизни уже не будет. Я слушал эти рассказы и испытывал к нему чувство глубочайшего уважения: это ж надо, такое пережить и остаться незлобивым человеком!

…Вот сейчас он выйдет от Ельцина и, увидев меня, приветливо улыбнется, а то и приобнимет на свой чеченский манер. Но очень скоро этот человек станет другим – хмурым, неулыбчивым и не слишком церемонящимся в обращении с нижестоящими. Нет, он не поглупеет. Просто сольется с обстановкой своего сановного кабинета и станет тем, чье мироощущение определяет должность. А она у него немалая – как ни крути, второй человек после Ельцина.

Есть люди, для которых высокие должности противопоказаны. Они для них – что геморрой для гея.


Борис Николаевич встречает меня приветливо, хотя, чувствую, ему сейчас явно не до меня.

– Ну, что там у вас на съезде? – Ельцин насмешливо улыбается. – Не наговорились еще?

– А-а! – машу рукой: мол, бог с ним, с этим съездом! – Борис Николаевич, я знаю ваше правило, но… Возьмите меня к себе!

Он смотрит на меня так, словно хочет разглядеть на моем лице причины неожиданной перемены в моих планах и настроениях.

– Что, коммунисты все-таки взяли вас в оборот?

Объяснять, что никакие коммунисты к моему желанию расстаться с газетой отношения не имеют, что элементарно утратил журналистский кураж, что все, о чем хотел написать, мною уже написано и не вижу для себя дальнейшей творческой перспективы – это и долго, и путанно. Да и поймет ли? Во-первых, у него голова сейчас забита формированием российских бюрократических структур, а во-вторых, он хоть и бывший, но все ж партаппаратчик, а у них свое мерило карьерного счастья. Поэтому лишь горестно вздыхаю в ответ, и этот вздох должен указать на мою немоготу, причину которой каждый волен трактовать как угодно. Ельцину понятнее, что на меня «накатили» коммунисты. Что ж, пусть так оно и будет. Но я этого не говорил.

– У меня был план предложить вам Министерство печати и информации, но вы… – Ельцин задумывается, видимо, мысленно перебирая в уме варианты моего трудоустройства. – Пресс-секретарь у меня есть, Валентина Ланцева. Вы же понимаете, это будет непорядочно с моей стороны, если…

– Ни в коем случае!

– Эксперт! – шеф произносит название моей будущей должности со значением, почти торжественно. – Эксперт председателя Верховного Совета! Мне кажется, так будет правильно.

– А по каким вопросам эксперт?

– Просто – эксперт! Завтра подойдете к Алексею Царегородцеву, он вам скажет, как и у кого оформиться.

Аудиенция окончена. Направляюсь к двери. В спину летит вопрос, заставляющий внутренне напрячься:

– А что у нас с Израилем? Что-то получается?

Я об этой затее, признаться, уже и думать забыл. Но раз шеф вспомнил, стало быть, она для него все еще важна. И мне совсем не хочется свою службу «при дворе» начинать с выслушивания недовольств и упреков. Поэтому ничего не остается, как соврать: да, конечно, я вам потом доложу.

…Это мой первый полноценный рабочий день в Белом доме. В команде Ельцина почти всех знаю поименно, поэтому не чувствую себя здесь чужаком. Зато ощущаю другое – что явно не у дел. Мне выделили отдельный кабинет с компьютером, телевизором и даже с сейфом. После редакционной беспрестанно галдящей коммуналки, в которой все, от карандаша до места за письменным столом, обобществлено и не имеет постоянного пользователя – это невероятной комфорт. Но все равно как-то не по себе. В «Комсомолке» достаточно выйти из лифта на шестом этаже, и ты чувствуешь свою сопричастность к общему делу. Здесь же полдня просидел у себя в келье, и ко мне никто ни разу не заглянул и никуда не позвал. Хоть бы на какое совещание или просто чайку попить. А вышел в коридор – все суетятся, какие-то бумаги носят из кабинета в кабинет, что-то обсуждают на бегу! И лица такие озабоченные, прямо как у колхозного ветеринара в канун массового отела.

Не выдерживаю испытания неприкаянностью и ухожу на час раньше. Правда, не домой, а в «Российский дом», к Ряшенцеву. Хочу потолковать с ним насчет Израиля. Вдруг что-то дельное присоветует. Политических контактов за рубежом у него, думаю, нет, зато деловых – хоть отбавляй. К тому же он обожает совать нос в большую политику. Иногда кажется, ему просто надоедает бизнес, и он с удовольствием подключается к какой-нибудь из очередных моих авантюр. В чем мы с ним определенно нашли друг друга, так это в том, что касается острых ощущений. Пророчества вроде «вам за это голову оторвут!» нас возбуждают и подталкивают к действию.

Как и следовало ожидать, Ряшенцев воспринимает рассказ о желании Ельцина наладить неформальные контакты с руководством Израиля с воодушевлением и жизнеутверждающим оптимизмом:

– Даже не сомневайся, друг мой, все будет сделано наилучшим образом! А знаешь, с чего начнем? Я позвоню в Израиль своему давнему приятелю Боруху… У нас он, правда, был Венедиктом – ты, случайно, не знаешь, что общего между этими именами? Не знаешь. Жаль.

– Кто он такой, твой Борух? Главный раввин Израиля?

– Ты его не знаешь. Мы с ним когда-то вместе работали.

– Как это «вместе работали»?! На Лубянке, что ли?! Ни за что не поверю, что отставного офицера КГБ выпустили в Израиль!

– А он и не работал в КГБ. Адвокат. Специализировался на делах, связанных с хищениями социалистической собственности. Большой спец.

– Мосье Вова, слушай меня здесь: ты дядю устал своей наивностью! Сейчас твой отставной Веня-адвокат наверняка работает продавцом в какой-нибудь галантерейной лавке в Хайфе. Нет, он, конечно, скажет: «Какие проблемы?! Я вас умоляю!», и пообещает устроить дружескую вечеринку с самим Шамиром. Только после этого ты каждый день будешь звонить ему в Израиль и интересоваться: встреча с премьером, она-таки будет или таки уже нет?

– Ты не знаешь Боруха! Я поставлю перед ним задачу: надо устроить Павлу Вощанову встречу с премьер-министром или с министром иностранных дел Израиля. Он в лепешку расшибется, а сделает!

…На поиски загадочного Венедикта-Боруха у Ряшенцева ушла неделя. Я уж начал терять надежду, но сегодня он позвонил мне ни свет ни заря и радостно сообщил: нашел и договорился о встрече!

– Где? В Израиле? У нас же с ним, по-моему, нет авиасообщения.

– Борух спросил, куда в Европу мы можем приехать без визы. Я сказал, что в Венгрию. Так что 2 марта в 12:00 мы должны быть в Будапеште, на горе Геллерт, возле главного входа в старую крепость.

– Но ты хотя бы узнал, чем этот твой Борух сейчас занимается? Приедем, а окажется, что он портной или зубной техник.

– Узнал. Только не у него, у других людей: он по нужным нам делам. Так что можешь не волноваться.

– И все же?

– О Моссаде слышал? Политическая разведка.

…В Венгрии наступление весны чувствуется уже в середине февраля – днем пригревает солнышко, снег, если он вообще выпадал, тает и на деревьях стремительно набухают почки. Настроение у людей под стать погоде – радостное и беззаботное. Не чета нашей февральско-мартовской авитаминозной депрессивности. Но в этом году холода и тут задержались. В равнинном Пеште и то зябко, долго не погуляешь, а уж тут, в Буде, да еще на вершине нависающей над Дунаем горы, студеный ветерок пробирает до костей.

Ряшенцев знакомит меня с Борухом и идет греться в машину.

– Ну что, прогуляемся вокруг замка?

– Давайте прогуляемся.

Борух примерно моего возраста, но чуть ли не на две головы выше, кучерявый, с выраженными негроидными чертами лица. Может, он до переезда в Обетованную и жил в Москве, но его говорок выдает в нем уроженца местечковой Украины. Не знаю, как он, а я промерз до чертиков. Просто зуб на зуб не попадает. В такую погоду все разговоры, если они ведутся на свежем воздухе, должны быть лаконичными и без лирических отступлений. Но еврей-репатриант не был бы евреем-репатриантом, если б, прежде чем приступить к делу, хотя бы пяток минут не уделил расспросам про то, «как там сейчас». Боруха интересует многое: растут ли сейчас тиражи советских газет, хорошо ли журналистам платят, нет ли у меня знакомых в московской Коллегии адвокатов, на какой улице я жил в Ташкенте и не знавал ли там Фиму Хейфеца, лучшего джазиста города: «Он подрабатывал на фоно в ресторане “Зеравшан”. Не доводилось бывать?».

Обсуждение, как сказал бы Михаил Сергеевич Горбачев, общечеловеческих ценностей довело меня до дрожи в теле и стука зубов:

– Ряшенцев рассказал вам о нашей задаче? Что вы об этом думаете?

– Это хорошо, что ваш шеф проявляет такой интерес к Израилю. В руководстве нашей страны это, безусловно, будет воспринято положительно и с интересом. Но я хотел бы спросить: у господина Ельцина есть шанс сменить Горбачева и возглавить Советский Союз?

– Лично я такую возможность не исключаю.

– Он хочет, чтоб условия восстановления дипломатических отношений были оговорены с руководством Израиля заранее, я правильно понял?

– Для начала, как первый шаг, нас устроил бы обмен устными посланиями между ним и руководителями Израиля.

– А следующий шаг?

– Следующий нам подскажет внутриполитическая ситуация в СССР.

– Я доложу о ваших предложениях премьер-министру.

Круг сделан. Мы опять у главного входа в замок. Я несколько разочарован: «Доложу премьер-министру…» – и из-за этого ни к чему не обязывающего обещания я летел два часа и еще час мерз на ветру на этой чертовой горе?! В кармане скопился ворох бумажных носовых платков, непригодных к дальнейшему употреблению. Представляю, как жалко я сейчас выгляжу с красным носом и подрагивающими губами! А израильтянину хоть бы что. Вот ведь устойчивый к невзгодам народ – что синайская жара, что колымский холод, все нипочем!

– Что ж, буду ждать от вас какой-то ответ. Не хотите подойти к нашей машине, попрощаться со своим приятелем?

– Не стоит. Скажите, рад был повидаться, – и уже пожимая руку: – У вас, по-моему, послезавтра выборы в российский парламент? То, что ваш шеф станет депутатом, это для нас очевидно. А дальше?

– Дальше будут выборы парламентского спикера, а еще дальше – президентские выборы. То, что и те, и другие он выиграет, это для вас тоже должно быть очевидным.

– Отлично. Удачи!

…Мне казалось, что Венедикту-Боруху, для того чтобы доложить своему премьеру о предложении Ельцина установить неформальный личностный контакт и получить от того какой-то ответ, потребуется дней пять, не больше. Но прошла неделя, потом другая, а он на связь так и не вышел. Сначала я чуть ли не дважды в день, утром и вечером, интересовался у Ряшенцева: твой израильский дружок не звонил? А после понял: не позвонит! Не знаю почему, но нутром чувствовал – не позвонит. И не приведи Господь, если информация о нашей будапештской встрече получит хоть малейшую огласку. Шеф воспримет это не иначе, как предательство. А с предателями он расстается без колебаний.

С утра сижу у Ельцина в приемной, жду, когда тот приедет. Дальше тянуть некуда – надо признаться, что ничего у меня с израильской затеей не вышло. И лучше всего это сделать прежде, чем его задергают бесчисленные просители, из-за которых в нем накопится негатив. А он его имеет обыкновение выплескивать на ближайшее окружение. Не то чтобы я сильно опасаюсь «барского» гнева, хотя, конечно, нечего приятного в нем нет. На этот случай у меня даже заготовлено оправдание – в конце концов, я не профессионал в таких делах, и не стоит ждать и требовать от меня слишком многого. Но оно, прямо скажем, довольно хиленькое. Ведь, когда получал задание, об этом и не заикнулся, самонадеянно полагал, что справлюсь. И выдал шефу векселя. Значит, какая-то вина за мной все же есть. Но, думаю, не том беда, что у меня чего-то не получилось. Беда в том, что не могу объяснить причину израильского провала. И сам не могу понять, и ему не смогу объяснить.

Разговор начинаю издалека – о вариантах названия информационного агентства, которое Россия создает, как альтернативу союзному ТАСС. Шеф недовольно вздыхает:

– Мне об этом Полторанин уже докладывал, – и кидает взгляд на стопку лежащих перед ним бумаг. – У вас все?

Судя по настроению, сейчас не тот момент, чтобы докладывать о малоприятном, но откладывать нельзя, будет хуже:

– Хочу вас проинформировать о своей встрече с представителем израильского премьер-министра…

– Не надо, – сказал, как сплюнул, причем с крайне недовольной гримасой на лице. – На днях Горбачев собрал дипломатов и устроил разнос за то, что тянут с признанием Израиля. И дал задание: к осени установить дипотношения и обменяться посольствами.

От его взгляда становится не по себе. В нем целая гамма чувств – и сожаление, и разочарование, и насмешка, и даже презрение. Наверное, так смотрит на жокея владелец конюшни, лошадь которого на бегах пришла последней. А ведь на нее возлагались большие надежды и были поставлены немалые деньги. Но, поди ж ты, спотыкнулась, вредная кляча! И попробуй объясни, почему спотыкнулась.

– Вы, Павел, сработали плохо! Горбачев вас переиграл!

Признаться, ожидал услышать что угодно, любые обвинения, но только не это – Горбачев меня переиграл! Какая связь между моими переговорами с представителем Моссад и указанием президента СССР к осени восстановить дипломатические отношения с Израилем?

– Как я должен буду отреагировать, если израильтяне все же выйдут со мной на связь?

– Никак. Пускай теперь Горбачев ими занимается, – и, помолчав, итожит нашу «беседу»: – Хорошо хоть меня не втянули в это дело.


Спустя несколько лет Иосиф Кобзон и Александр Гликлад привлекли меня к изданию в Израиле газеты «Русский израильтянин». Как ее соредактор с российской (русской) стороны, я стал бывать в этой стране так часто, что вскоре меня уже не воспринимали как чужака и приглашали на мероприятия с участием местной элиты. На одной из таких тусовок я и встретил своего знакомца Боруха, он же Венедикт. Правда, не сразу его узнал в эффектной военной форме. Похоже, мы оба сомневались, стоит ли нам признавать друг друга. Но любопытство пересилило, и мы поздоровались. А после стояли с бокалами вина в руках и разговаривали, в общем-то, ни о чем. Старой истории не касались. И только прощаясь (на светских раутах не принято сосредотачиваться на общении с одним гостем), он вдруг спросил:

– Хотите знать, почему у нас тогда ничего не вышло?

– Люди из нашего МИДа считают, что это из-за моего чудовищного невежества в дипломатии.

Борис засмеялся:

– Хочу вас успокоить, что у вашей акции был дипломатический позитив – после нее нас уже не пугал возможный приход Ельцина в Кремль. Но мы решили, что конфликт двух советских лидеров дает нам хорошую возможность ускорить процесс взаимного признания. Поэтому и довели до сведения Горбачева информацию о намерениях Ельцина, после чего тот и заторопился – в октябре 91-го установил с нами дипломатические отношения.

– Ну, а Борис Николаевич сделал бы это в январе 92-го. Велика ли разница?

– Для вас, может, ее и нет, а мы не хотели рисковать.

– Не вижу, в чем риск…

– Мы с вами встречались, по-моему, в начале 91-го года, так? После у вас были выборы, потом парламентская неразбериха с назначением Ельцина, а после к руководству вашим МИДом пришел Андрей Козырев, и настроения российской дипломатии стали меняться не в лучшую для нас сторону.

– Да ладно вам! Не помню случая, чтоб Козырев, со своими либеральными воззрениями, да еще с еврейскими корнями, выступил бы против Израиля!

– Вы не очень хорошо представляете себе наши отношения с Евроатлантикой и ситуацию в так называемом «еврейском мире». Вся деятельность Козырева была так или иначе сфокусирована на США, а роль связующего звена между ним и Белым домом выполняли клерикальные круги еврейской общины. Но между их интересами и интересами Израиля, уж вы мне поверьте, нельзя ставить знак абсолютного равенства. Подчеркиваю – абсолютного равенства нет и никогда не было! Так что не поторопись мы тогда, и после решали бы вопросы наших дипотношений уже не в Москве и не в Иерусалиме, а в Вашингтоне.

Не знаю, можно ли согласиться с таким взглядом на Израиль и российско-израильские отношения, но что касается экс-министра Козырева (кстати, в настоящее время проживающего в США, кажется, в Майами), думаю, оценка израильтянина близка к истине. Во всяком случае, подозрения, что наш главный дипломат эпохи Ельцина был сосредоточен не только, а может, и не столько на российских интересах, не лишены оснований. В связи с этим не могу не вспомнить нашу случайную встречу в Нью-Йорке в феврале 1992 года.

…Официальная российская делегация во главе с президентом России прибыла в Нью-Йорк для участия в заседании Совета Безопасности ООН и встречи с президентом США Джорджем Бушем (старшим). По сути, это его первый крупный зарубежный вояж. Обстановка в наших рядах нервозная, потому как никто из ближайшего окружения Ельцина не имеет опыта общения на столь высоком международном уровне. Помню ту суетную атмосферу всеобщей неразберихи – каждый кого-то ищет, что-то уточняет, с кем-то консультируется. Многоопытные советские дипломаты, месяц как ставшие российскими, ощущая высокомерное недоверие к себе прибывших из Москвы, нервничают еще больше. Они ежеминутно подмечают протокольные огрехи, но не решаются на них указать. Тем более что у Ельцина все завязано на главного охранника, а у того гонор неимоверный, и еще более неимоверная подозрительность. В общем, к исходу рабочего дня каждый чувствует себя выжатым как лимон.

Министр иностранных дел России Андрей Владимирович Козырев во всей этой суете не участвует. Он как бы с нами, но его вроде как с нами нет. Если сегодня, по прошествии лет, спросить о нем кого-то из участников той поездки, думаю, ни один ничего конкретного не припомнит. И это удивительно.

Но вот, наконец, дневное заседание Совбеза закончилось. Виктор Васильевич Илюшин командует: «Свободны, можете отдыхать». И сразу же меня берут в плен двое коллег по «Комсомольской правде» – собкор в США Елена Овчаренко и собкор в Канаде Павел Веденяпин. Время не позднее, где-то около пяти, а потому решаем отправиться в наш корпункт и посмотреть, как Овчаренко обустроилась на американской земле. План прост, как крик петуха – посидим, немного выпьем и наговоримся вволю о своем журналистском житье-бытье. Любой аккредитованный за границей корреспондент скажет: если нагрянули коллеги с Родины, так оно всегда и бывает! Но нам реализовать свой замысел не удается. Так случилось, что в данный момент времени наша Лена пребывает в состоянии мучительного развода с мужем. Поэтому, едва войдя в офис и сделав глоток виски, начинает жаловаться на не сложившуюся семейную жизнь и на супруга, бесчувственного негодяя. Но ладно б только это – из глаз нашей подружки полились горькие слезы, и все попытки их как-то остановить не увенчиваются успехом. Становится понятно – если хотим пообщаться и получить удовольствие от общения, надо идти на люди. Веденяпин, сосед Овчаренко по североамериканскому континенту, принимает командование на себя:

– Все! Идем в бар! Ленка, ты знаешь хороший бар поблизости?

– Не нужен мне ваш бар! Не хожу я по барам!

– Не будешь слушаться, Вощанов скажет Ельцину, и тот лишит тебя не только мужа, но и гражданства!

Наверное, бар и впрямь был хорош, потому как желающие утолить жажду стоят даже на улице. Но Паша Веденяпин был бы не Веденяпиным, если б не избавил нас от изнурительного ожидания под моросящим противным дождем. Минута, и швейцар распахивает перед нами дверь: «Прошу вас, господа!». Входим и у самой двери сталкиваемся с большой группой хасидов в традиционных черных костюмах-тройках и черных широкополых шляпах со свисающими из-под них пейсами. Никогда не думал, что правоверные иудеи посещают подобные питейные заведения.

Они стоят в проходе и что-то оживленно обсуждают, обращаясь к господину, по стилистике гардероба выпадающему из их компании. Что за знакомое лицо? Боже ж ты мой! Веденяпин, узнав министра иностранных дел России, не может сдержать удивление: а этот-то что здесь делает?!

– Веденяпин, странный ты человек – а мы что здесь делаем?

– Мы – это другое дело! Мы – коллеги по «Комсомолке». Если бы я увидел его тут в компании министров иностранных дел стран – членов Организации центральноамериканских государств, слова бы не сказал. Но почему…

– А если это его родственники? Днем не мог, был занят. Почему ж нет-то?

Мы встретились с министром глазами и «не узнали» друг друга.

…Для особо чувствительных хочу сразу сделать оговорку: в рассказанной истории не следует высматривать-вынюхивать никакого антисемитизма и никаких намеков на «всемирный еврейский заговор», потому что в ней их нет даже на малую толику. Евреи, хасиды, пейсы – все это в рассказе ровным счетом ничего не определяет. Рядом с Козыревым в тот момент могли быть чистопородные янки, и, наверное, бывали, просто нам этого не довелось видеть. В этом маленьком сюжете важно лишь то, что он в какой-то мере подтверждает (именно подтверждает, а не доказывает) мнение офицера знаменитой разведки Моссад: «Вся деятельность Козырева была так или иначе сфокусирована на США, а роль связующего звена между ним и Белым домом выполняли клерикальные круги американской еврейской общины».


В чем же я ошибся? Неужели переоценил внешнеполитическую притягательность своего шефа? По сути дела, мы предложили премьер-министру Израиля сделать выбор (хотя сейчас я, честно говоря, сомневаюсь, что он был проинформирован о будапештских переговорах): Горбачев, фактический глава советского государства, или Ельцин, политик, хоть и не имеющий реальных рычагов влияния на внешнеполитический курс страны, зато с перспективой внутриполитического роста. Я полагал, что в выборе между сегодняшней и завтрашней выгодой предпочтение будет отдано последнему. А вышло наоборот. Может, в этом моя ошибка?

Я понял, Борис Николаевич – на израильском проекте ставим крест. Получается, у меня больше нет никаких поручений…

Таким раздраженно-угрюмым вижу его едва ли не впервые. Кажется, ему даже смотреть на меня в тягость – в большом мясистом кулаке зажата горсть карандашей и тяжелый взгляд зацепился за их остро оточенные концы. Он не торопится отреагировать на мои слова. Видимо, прикидывает, что лучше – озадачить или отлучить?

– У вас, кажется, был и второй вариант?

Возможно, становлюсь мнительным, как всякий служка, но слова «у вас» меня цепляют. Почему не «у нас»? Похоже, после израильского прокола шеф заранее стелет для себя соломку.

– Да, Страсбург, ваш визит в Европарламент.

– Вот и поработайте над этим. Только уже так, чтоб без замечаний. На все сто!

Вечером мы впервые крепко повздорили с Ряшенцевым. Из-за моих слов: черт тебя дернул свести меня с этим Борухом из Моссада! Да и из Моссада ли он?


…Тогда я еще не знал, что это не последний мой внешнеполитический конфуз. Следом за ним последует еще один – европейский. Но этот отчасти объясняет то, почему после «тихой» неудачи с наведением мостов между Ельциным и премьером Израиля, громким провалом закончился мой проект № 2 – неофициальный визит Ельцина в Европарламент.

Глава 10

Евроконфуз (покаянное откровение)

Идеи всех зарубежных вояжей Ельцина рождались не абы как, не от барской прихоти: «А не съездить ли нам, понимаешь…» Все начиналось с приглашения из-за бугра, причем неоднократного и настойчивого. Например, поехать в Японию его полгода уговаривала крупнейшая частная телекомпания этой страны. А согласился он лишь тогда, когда та, взяв на себя все расходы и организационные хлопоты, гарантировала, что его благожелательно встретят, с интересом выслушают и проводят без истеричных выкриков про советскую оккупацию «северных территорий» (последнее условие, правда, не всегда выполнялось). В нынешнем же проекте нет ничего подобного. В Страсбург Ельцина до сих пор никто не звал и, насколько мне удалось выяснить через французских коллег, аккредитованных при Европарламенте, желающие позвать его покуда себя никак не проявили.

В наследство от предыдущего обитателя моего белодомовского кабинета, кроме вороха никчемных пожелтевших бумаг и пропитавшихся пылью статистических справочников, мне достался новенький перекидной календарь на 1991 год. Открываю сегодняшнюю страницу, 1 августа, и вывожу крупными печатными буквами: «ПРИГЛАШЕНИЕ ОТ ЕВРОПАРЛАМЕНТА». И ставлю три жирных знака вопроса. Это значит, что с сего дня буду ломать голову над этой проблемой. А пока даже не представляю, с какого боку к ней подступиться. Да и есть ли у нее такой бок?

От невеселых размышлений отрывает телефонный звонок. В Софии обо мне вспомнил мой хороший приятель Венцель Райчев, бывший главный редактор одной из крупнейших в Болгарии газет, нечто вроде нашей «Правды»:

– Прилетай к нам, приятел! Есть повод выпить ракийки!

– Что за повод?

– Как, ты разве еще не слышал?! Наш друг Желю сегодня вступил в должность президента Болгарии!

Желю Желев – философ и журналист, умный и удивительно обаятельный человек, с интересными, хотя и небесспорными взглядами на проходящие в «советском блоке» перемены. Он долгие годы работал в софийском Институте культуры, а когда в Болгарии началась своя перестройка, окунулся в политику и вскоре возглавил Союз демократических сил, от которого и был избран депутатом Национального собрания. Мы познакомились несколько лет назад (инициатором знакомства как раз и был Венцель), когда в СССР готовилась к изданию на русском языке его книга «Фашизм. Тоталитарное государство», долгие годы бывшая у нас в стране под запретом КГБ.

– Слушай, Венцель, а не мог бы ты узнать для меня у Желю его мнение: поездка моего шефа в Европарламент и выступление перед тамошними депутатами – это, на его взгляд, выполнимая задача? Имеет смысл ею заняться?

– Странная просьба! Почему ты для Ельцина что-то узнаешь у президента Болгарии, а не у своего Горбачева?

– Я узнаю не у президента, а у нашего с тобой товарища и коллеги. И то лишь потому, что тот, как я слышал, совсем недавно был в Страсбурге, а значит, имеет представление о тамошних настроениях.

Но, в общем-то, Венцель прав: интересоваться начет поездки Ельцина у Желева – такое и впрямь выглядит странновато. Но я же не могу признаться в том, что шеф, по неведомой мне причине, запретил по этому вопросу контактировать с российским МИДом – это будет еще страннее. Но насчет Горбачева – тут он меня поддел. Ох уж эти болгарские другари! Не упустят возможности наступить на больную мозоль «старшему брату»!

Часа через три Венцель звонит еще раз:

– Тебе привет от нашего друга!

– Спасибо. Что он сказал по поводу Европарламента?

– Сказал, что твой начальник не будет доволен тем, как его там примут.

– К нему так плохо относятся?

– Нет, просто пока еще это не его уровень. Для Европарламента равновеликая фигура – Михаил Сергеевич Горбачев, глава советского государства. А твой шеф может представлять интерес разве что для некоторых депутатов. Кстати, он сказал, что этих самых «некоторых» надо остерегаться. Среди них немало радикалов, близость к которым не придаст Ельцину солидности и оттолкнет от него влиятельные политические круги Европы.

В общем-то, Желев не сообщил ничего такого, о чем бы я и сам не догадывался. Это правда, Ельцина в Европе не ждут и, по всей видимости, его появлению слишком сильно рады не будут. Он не услышит: «Пожалуйте в Европарламент! Милости просим в Елисейский дворец!». Придется потоптаться у закрытых дверей, покуда хозяева соизволят его заметить. Так, может, шефа стоит заранее предупредить, что ни в Страсбурге, ни, тем более, в Париже его не примут с протокольными почестями, установленными для глав государств и правительств? Может быть. Только он едва ли в такое поверит. Моя информация будет воспринята как еще одно подтверждение, что он имеет дело с недееспособным болтуном. У меня уже была возможность убедиться в этом несколько дней назад, когда докладывал ему о сложностях с получением приглашения от руководства Европарламента. Выслушав, он буквально огорошил словами: «Наговорил, уговорил, наобещал, а теперь, понимаешь, ставит передо мной какие-то проблемы! Вот и решайте! Или прикажете мне их самому решать?!». Так что задний ход давать нельзя. Это уже вопрос деловой репутации.

Хотя в чем он прав, так это в том, что будучи в самом начале пути, еще практически ничего не предприняв, я уже сомневаюсь в возможности добиться успеха. Тут мне стоит поучиться у Ельцина его способности творить (а иногда и вытворять) чудеса в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Можно только удивляться тому, как ему такое удается. Иной раз все делает супротив общепринятых правил, а в итоге оказывается победителем. Даже явные недоброжелатели, доселе кривившие рот от его слов и поступков, и те выстраиваются в очередь, чтобы пожать руку и уверить в своем почтении. Эффект всесокрушающего варварства.

…Париж не создан для изнурительного труда. Он создан для радостного созерцания жизни. А Париж в начале октября – это вообще вершина беззаботности и довольства. Во всяком случае, советский человек, вырвавшийся из замученной перестроечными неурядицами страны, воспринимает его именно так. Хочется обо всем забыть, сесть за столик кафе на солнечной стороне улицы, закрыть глаза и, ни о чем не думая, наслаждаться кофейно-кондитерскими ароматами, тихим шорохом теплого ветерка в бронзовеющих кронах платанов и беспечным щебетанием птиц, не знающих, что такое зимняя бескормица и трескучий мороз.

Мы с Ряшенцевым уже неделю здесь, но пока о такой неге только мечтаем. Дни пролетают в хлопотах, и к вечеру сил остается, только чтоб добраться до отеля и развалиться на диване у телевизора. Правда, отель у нас очень даже приличный – Concorde Lafayette, а номера вообще самые крутые – Top Club. Денег это удовольствие пожирает немало, и по этому поводу у нас даже вышел спор. Я посчитал, что апартаменты с двумя спальными и большой гостиной в 4-звездочном отеле в центре Парижа – это чрезмерное расточительство. Но Ряшенцев, в принципе одобрив мою тягу к самоограничению, заявил, что здешние политики и бизнесмены, которых мы каждодневно «окучиваем», пока еще оценивают нас исключительно по платежеспособности – где поселились, во что одеты-обуты, пользуемся ли арендованным автомобилем с водителем, в состоянии ли заплатить за деловой обед в ресторане. Подобные затраты носят статусный характер, а потому вполне оправданны. Что ж, наверное, он прав, и воздай ему, Господь, за доброту и щедрость! Хотя это не мешает каждое утро за завтраком зудеть, что мы с Ельциным подрываем финансовое благополучие его «Российского дома».

В последние дни чаще всего общаемся с Фредериком Шапю, неуемным оптимистом, гражданств и бизнесов у которого так много, что в них немудрено запутаться. Я думаю, он чистопородный авантюрист-романтик, причем международного масштаба. Как ни странно, но именно эти качества делают его для меня особенно привлекательным. Он как-то сразу проникся искренним желанием помочь и едва ли не каждый день устраивает встречи с людьми, так или иначе связанными с Европарламентом. Правда, пока еще ни один из них не показался нам способным на что-то большее, чем пространные рассуждения. Из-за этого Ряшенцев стал называть Фредерика Яшкой-артиллеристом из Малиновки. Слыша это, тот неизменно интересуется: не понимаю, почему я – артиллерист? Ряшенцев смеется в ответ: «Потому что у тебя каждый раз: бац, бац… и мимо!». Понять, что такое русский «бац-бац», Фредерик не в состоянии, но думает, что это нечто родственное сродни французскому «bla-bla». Поэтому обижается и уезжает домой. Но обида не мешает наутро вернуться с очередной идеей. Вот и сегодня, явившись к нам на завтрак, он, загадочно подмигнув, радостно сообщает:

– Парни, сегодня у вас обед с человеком, очень влиятельным в политических кругах Европы. Это совсем не «бац-бац»!

Влиятельным человеком оказывается Жан Эленштейн, один из руководителей общеевропейской неправительственной организации «Международный политический форум». Он действительно не «бац-бац», а все, что говорит – не «bla-bla». Пожалуй, это первая за последние дни встреча, когда мы в деталях обсуждаем идею визита Ельцина в Европарламент. Мало того, Жан добавляет к ней такие штрихи, о которых мы до сих пор не догадывались:

– Допустим, господин Ельцин прибыл в Страсбург и встретился с руководством парламента. Вы полагаете, в этом случае его визит можно будет считать успешным? – мы с Ряшенцевым согласно киваем: несомненно! – Сожалею, господа, но это не так. Это лишь половина успеха, и он не будет полным, если в ходе своего турне господин Ельцин не будет принят президентом Французской Республики.

Похоже, мой друг Ряшенцев сегодня определенно встал не с той ноги – ко всем и ко всему настроен весьма саркастически. Вот и сейчас театрально разводит руками: да нам такое на счет раз! По всему чувствуется, Эленштейн – человек в европейской политике многоопытный, и он не может не понимать, что имеет дело с двумя дилетантами. Наверное, поэтому относится к ехидствам моего коллеги весьма снисходительно, как к замечаниям, вполне заслуживающим обсуждения:

– С людьми такого уровня и в таких вопросах важна доверительность отношений. А вы, насколько мне известно, господину Миттерану даже не представлены.

– Ну, так представьте ему нас!

Потрясающая выдержка! Эленштейн и на этот раз не обращает внимания на насмешку:

– Хорошо, я подумаю, как это сделать, – и, считая тему исчерпанной, переходит к главному: – Теперь о том, что касается официального приглашения. Хочу вас огорчить – от Европарламента вы его не добьетесь. Ни при каких обстоятельствах. Это будет явным нарушением протокола и вызовет дипломатический скандал. Советский МИД наверняка заявит очень резкий протест. Поэтому приглашение прибыть во Францию (а оно нужно хотя бы для того, чтоб оформить въездные визы господину Ельцину и всем членам его делегации) пришлет моя организация – «Международный политический форум». И это даже хорошо, потому что подчеркнет неофициальный характер визита.

Не знаю, согласится ли на такое мой шеф. Скорее всего, просто откажется ехать, и этим закончатся наши хлопоты. Конечно, в предыдущие поездки нас тоже приглашали не госструктуры, а крупные информационные агентства или неправительственные организации, вроде этого Форума. Но тогда Ельцин был еще в статусе народного депутата, а для этого уровня такое незазорно. Но сейчас он рангом много выше. По сути, руководитель крупнейшей союзной республики СССР. Приемлемо ли, чтоб председатель российского парламента отправлялся на встречу со своими европейскими коллегами не по их приглашению? Сомневаюсь. Но у Эленштейна на сей счет свое мнение:

– Мы можем предпринимать с вами любые усилия, но не добьемся невозможного. Наш единственный шанс – представить визит как сугубо неофициальный, – чувствуя мою разочарованность таким поворотом дела, Жан поясняет: – Знаете, в чем преимущества неофициального визита? В том, что у него нет зафиксированного сторонами четкого плана встреч и мероприятий, и если что-то вдруг у вас не получится, сорвется, всегда можно будет сказать, что это и не предполагалось.

– У нас такое называется «сделать хорошую мину при плохой игре».

– Именно так.

А ведь в том, что он говорит, действительно есть резон. Как я об этом раньше не подумал? По информации, которой мы уже располагаем, далеко не все депутаты Европарламента относятся к Ельцину с должным почтением. Многие считают его рвущимся к власти непредсказуемым популистом и даже националистом. Один из евродепутатов вообще назвал его главной угрозой международной стабильности. Так что Жан прав, – сбои возможны, и их негативные последствия надо как-то минимизировать. Один из способов – тот, что он предлагает. Сбой в ходе неофициального визита менее заметен и чувствителен, нежели официального. С этим не поспоришь.

Кажется, все обговорили и обо всем договорились. Но Эленштейн, похоже, не считает разговор законченным и не торопится уходить.

– Жан, вы еще что-то хотите сказать?

– Да, два момента. Первый: в вашей делегации, – и он руками указывает на нас с Ряшенцевым, – не хватает еще одного участника. Работающий на Ельцина известный журналист и известный в России предприниматель – это не совсем то, что сработает у нас на уровне первых лиц. Вместе с вами должен быть какой-то действующий политик.

Мы переглядываемся и едва ли не хором произносим одно и то же имя: Виктор Югин!

– Жан, депутат российского парламента подойдет?

– Просто депутат?

– Нет, не просто – член президиума Верховного Совета, председатель Комитета по средствам массовой информации и связям с общественно-политическими организациями.

– Отлично!

– Считайте, что он уже с нами! Второй момент?

– Сейчас к нам присоединится одна очень интересная женщина…

– Да-а-а?!

– Элен Д’Анкос – известный в Европе советолог. Самый известный! Она хотела бы задать вам несколько вопросов касательно нынешней ситуации в СССР, – и, уловив мой усталый взгляд, сообщает: – У нее прямой контакт с президентом республики и руководителями Европарламента.

Элен оказывается умной и удивительно приятной в общении дамой. Даже на отчаянного нигилиста Ряшенцева она производит сильное впечатление. Настолько сильное, что тот уговаривает ее и Жана задержаться и отужинать с нами. Fruits de mer, сырые морепродукты, выложенные на огромной горе льда, да еще белое вино, какого мы в Союзе отродясь не пробовали – чем не вселяющее надежды на успех завершение сегодняшних переговоров?!

…Последние пять месяцев живу на два города – то в Москве, то в Париже. Поездка Ельцина в Страсбург намечена на апрель 1991 года. Остается меньше месяца, а нерешенных вопросов пруд пруди, и среди них самые главные – состоятся ли встречи с президентом Франции Франсуа Миттераном, председателем Европарламента Энрике Бароном и генеральным секретарем Совета Европы Катрин Лалюмьер. Информацию о том, что его визит будет считаться неофициальным и что ему не предоставят возможность выступить с главной парламентской трибуны, шеф, естественно, воспринял с неудовольствием и даже рыкнул: «Ну, и зачем мы тогда туда едем?!», но услышав, что встречи с президентом и общеевропейскими лидерами остаются в силе, успокоился и даже попросил подготовить для него соответствующие биографические справки: who is who. Если кому сказать, что всем этим я занимаюсь один с двумя волонтерами, Югиным и Ряшенцевым, никто не поверит. Перед Новым годом, когда показывал Ельцину черновой вариант программы, еще раз заикнулся насчет привлечения в помощь кого-нибудь из российского МИДа, но тот опять отказал. Вот и кручусь.

Уже три или даже четыре недели Жан Эленштейн не выходит на связь. Зато вездесущий Фредерик Шапю, можно сказать, днюет и ночует у нас в отеле. Вчера и сегодня буквально не слезает с телефона и ведет с кем-то переговоры по нашему вопросу. Судя по тому, что ничего конкретного о результатах не сообщает, они явно неутешительные. Неужели придется давать отбой? Не представляю, как после буду объясняться с Ельциным. Полгода обещаний, полгода поездок во Францию (хорошо хоть не за счет казны) – а в итоге такое досадное фиаско. Я бы даже сказал, позорное. Страшно подумать!

И вдруг…

– Парни, у нас отличные новости!

Фредерик сияет так, словно только что получил сообщение о предоставлении ему гражданства какого-нибудь крохотного, но чертовски милого островного государства с прелестями, о коих мечталось многие годы – с отсутствием телефонов и телексов, без переговорных залов, более похожих на тюремные комнаты для допроса, с безмятежной дремотой в шезлонге на золотых пляжах, с ласковым солнцем и добросердечными всепонимающими мулатками в коротеньких пальмовых юбочках.

– Только что позвонил Жан: завтра утром вы встречаетесь с двумя президентами Франции!

– Господи, откуда столько взялось?! – трудно понять, Ряшенцев шутит или недоумевает на полном серьезе. – Ну, первый – Миттеран, это понятно. А второй? Надеюсь, не покойный Шарль де Голль?

– Нет, с де Голлем вам встречаться еще рановато – Жискар д’Эстен.

…Внутреннее убранство Елисейского дворца напоминает давно не ремонтировавшийся Дом культуры, в котором некогда размещалось уездное Дворянское собрание. Да, это не наш сияющий византийской роскошью Кремль. Но все равно – как же здесь хорошо! Даже не знаю почему.

Нет, знаю! Потому что скоро закончатся мои мытарства – Борису Николаевичу обещаны желанные встречи на высшем уровне. Нужно лишь соблюсти два непременных условия – находясь на французской земле, не требовать отставки Горбачева и не выступать с заявлениями о выходе России из СССР. И тогда получит желанные аудиенции.

А я получу…

Даже не знаю, что я от всего этого получу…

Покой получу! Жизнь без постоянного стресса получу! А еще получу право сказать самому себе: ты сделал невозможное!

…Вечер. С высоты 26-го этажа мерцающий миллионами огней Париж напоминает рассыпанные по земле горящие угли. Вид такой, что взгляд не оторвать. Но нам не до любования ночными красотами. Мы – три выжатых лимона. Дедушка Югин (с некоторых пор к нему приклеилось это почетное звание) лежит на диване и категорически отказывается подниматься. Мы с Ряшенцевым развалились в креслах, и у нас тоже ни на что нет сил. До такой степени нет, что на журнальном столике вот уже полчаса красуется нераскупоренная бутылка дорогого виски.

– Ряшенцев, да открой ты, наконец, эту чертову бутыль и налей нам по стаканчику!

– Сам открывай.

– Я не могу, я – народный депутат.

– Вот и заботься о нас, о своем народе.

– Ты – не народ. Ты – буржуй.

– Тогда открой и налей Вощанову.

– Вощанов – политический авантюрист и приспешник буржуазии. Его ждет гильотина.

Все, что сейчас произносится, – словесная отрыжка отравленных политическими интригами существ, вдруг почувствовавших долгожданное облегчение. Есть же выражение: камень упал с души. У нас сейчас именно такое состояние – с наших душ упал камень. Огромный камень.

– Вот что я тебе скажу, товарищ депутат Югин, – ценой неимоверных усилий Ряшенцев приподнимается и с тяжелым вздохом тянется за бутылкой. – Завтра вы с Вощановым не полетите ни в какую Москву.

– Да? Это почему же?

– Вы полетите со мной в Стамбул.

– Что?! – слова Ряшенцева производят на нас такое же впечатление, как если б он сейчас сообщил нам, что завтра у него состоится бракосочетание с Анни Жирардо, с которой мы на днях случайно столкнулись в офисе у Фредерика. – Ты в своем уме?

– Именно так – в Стамбул! Во-первых, я вас здесь уже целый месяц поддерживаю, и теперь ваша очередь меня поддержать. Во-вторых, мы перенапрягли свои мозги, а значит, нам требуется пополнить их фосфором, которого очень много в свежевыловленной турецкой рыбе. И в-третьих, у нашего приятеля Али Шена небольшое семейное торжество, и мы с вами в списке приглашенных.

Али Шен, по утверждению Ряшенцева, весьма влиятельный турецкий бизнесмен. Я знаком с ним вот уже больше года, но до сих пор не знаю, каким именно бизнесом он занимается. Такое впечатление, что всеми без исключения. Из того, что мне более или менее понятно – владеет каким-то футбольным клубом и частной авиакомпанией Greenair. Глядя на него, можно сразу и не догадаться, что перед тобой чистопородный турок. Скорее какой-то швед – светлокожий, светловолосый, с европейскими чертами лица. А вот жена у него действительно скандинавка, так что их сыновья и подавно не похожи на янычар. Словом, вполне цивильная семья, близкая нам по обычаям и нравам.


Пройдет чуть более двух лет, и Али Шен станет одной из действующих фигур в трагической истории двух наших товарищей – Сергея Мажорова и Бориса Балкарея, представителей «Российского дома», соответственно, в Венгрии и Болгарии.

К тому времени компания, созданная Ряшенцевым на останках убиенного «танковым» скандалом АНТа, уже наберет немалые обороты. Пожалуй, на тот момент она едва ли не самая крупная из всех, что зарегистрированы под юрисдикцией РСФСР. А как известно, испокон века русские купцы руководствовались правилом: «Голове подсказывает карман». Вот и у Ряшенцева оно, видно, было заложено в гены: как только на банковские счета «Российского дома» легли приличные суммы, причем не в наших рублях, а в конвертируемой валюте, на которую можно покупать что угодно и где угодно, он стал буквально фонтанировать идеями, одна глобальнее другой. Началось с задумки приобрести в Венгрии и Болгарии предприятия, производящие соки и овощные консервы. Какой ему в этом виделся прок? Возможность закупать то, в чем остро нуждался обескровленный перестройкой советский рынок, не у иностранцев, а у самого себя. То есть не отдавая на сторону деньги, вырученные от лицензионной продажи советских природных ресурсов. Может, расчет был и иллюзорный, но не бессмысленный, если учесть, что все это происходило в канун приватизации госсобственности. Дело в том, что накопленные таким способом средства Ряшенцев в последующем намеревался использовать в качестве инвестиций и в целях технологической модернизации приобретенных отечественных предприятий. Так, по его мнению, социалистическая экономика стала бы капиталистической, но при этом не утратила национально-ориентированного характера.

Другая его идея – модернизировать транспортную схему поставки на советский рынок закупаемых «Российским домом» потребительских товаров и продовольствия:

– Ты подумай, какие мы деньги теряем от того, что возим фурами и по железной дороге!

– А чем же еще возить? Не самолетами же.

– По воде! Черным морем, по каналу Волга – Дон, а далее по всему Союзу!

С помощью нашего болгарского друга Венцеля Райчева был приобретен сухогруз класса «река – море» под романтическим названием «Фирюза». Болгарина так увлекли прожекты Ряшенцева, что тот в итоге бросил свое журналистское ремесло и полностью переключился на бизнес «Российского дома». Райчев – рафинированный интеллигент, но с внешним обликом голландского шкипера. Такая же бородка, такой же остренький нос и такие же цепкие глазки отчаянного гуляки. Его ценность – обширные связи в Болгарии, да и вообще на Балканах. Но бизнесмен из него, мягко говоря, никакой. Встав во главе болгарского представительства, он стал бомбардировать Ряшенцева предложениями немедленно переименовать «Фирюзу». У нее якобы в прошлом не очень хорошая биография, и это портит имидж нового судовладельца.

– Ну, и как же ты предлагаешь назвать?

– «Кира Георгиевна»!

Кира Георгиевна Андрейчина – русская жена Венцеля Райчева. Милейшая и добрейшая женщина. И она вполне заслуживала того, чтобы по Черному морю ходил пароход ее имени. Но переименование судна – это немалые хлопоты и немалые деньги. И с тем, и с другим у Ряшенцева на тот момент был напряг. Это он и пытался втолковать Венцелю, но тот так хотел удивить супругу (дело было как раз в канун юбилея их свадьбы), что не воспринимал никакие доводы. Сломать его удалось лишь довольно-таки фривольным аргументом:

– Венцель, ты знаешь, что при подходе к порту кричат шкиперы капитану нашего судна? «Эй вы там, на “Фирюзе”!». А что теперь будут кричать? «Эй вы там, на “Кире Георгиевне!”». И каково ей будет такое слышать? Пойдут разговоры, начнутся издевки. Оно тебе надо?

Вопрос с переименованием был закрыт. Зато на повестку дня встал другой – о порте приписки «Фирюзы». До сих пор им был болгарский Бургас, и в том было два минуса – дорого и постоянные проблемы с ремонтом. В итоге долгих дебатов решено было перерегистрировать судно на один из черноморских портов Турции. Обсуждать эту проблему с Али Шеном в мае 1992 года в Стамбул и отправились на машине Сергей Мажоров и Борис Балкарей.

…Из Стамбула они выехали ранним утром, не было еще и семи. Петляющая меж невысоких гор дорога красоты необыкновенной. Глаз не оторвать! До турецко-болгарской границы оставалось чуть менее двадцати километров. А там еще пару часов – и София. Можно сказать, дома. Неожиданно из-за поворота выскочила многотонная фура, идущая по встречной полосе. Сидящий за рулем Мажоров притормозил и прижался к обочине. Непонятно почему, но водитель большегруза тоже прижался к той же обочине. Лобового столкновения избежать не удалось.

Вот такая трагическая история.

Два цинковых гроба в Москву доставили самолетом авиакомпании Greenair. Как оказалось, у турок все цивильно лишь наполовину: сопроводительные документы оформлены как положено, но на гробах никаких пометок – кто в каком? Пришлось вскрывать. Определяли по обрывкам одежды и косвенным признакам тел. Все были в шоке.

– Али Шен, скажи мне, что будет вашему водителю за эту аварию? Он ведь остался жив?

– Легкие ушибы, – Али Шен старается не смотреть на нас с Ряшенцевым. – Думаю, его Аллах покарает.

Через месяц мы узнали, что водитель фуры, имевший пятерых малолетних детей, повесился в камере за несколько дней до суда…


…Самолет из Парижа подруливает к стамбульскому терминалу частных авиакомпаний. У трапа гостей встречает радостный господин Али Шен:

– Ну что, ребята, если устали, тогда в отель, если нет – едем обедать.

Отдых отдыхом, но мне нужно в офис, чтобы связаться с Москвой. Я должен сообщить шефу дату предполагаемого отъезда в Страсбург и рассказать ему о предстоящих там встречах. Это нужно сделать побыстрее, чтоб было достаточно времени подготовиться. Али Шен смотрит на меня с удивлением: для того чтобы позвонить в Москву, вовсе не нужно ехать в офис.

– Номер помнишь? Звони, – и протягивает какую-то коробку, чуть меньше обувной, с надписью «Motorola».

– Это что, такой телефон?! Ну, шайтан-коробка!

Чувствую, Ряшенцев завидует своему турецкому партнеру, но старается этого не показывать: подумаешь, у нас скоро тоже будет такая связь. Али Шен, как истый бизнесмен, с ходу рождает бизнес-идею: а давайте учредим в России совместную компанию мобильной телефонии?! Но она, эта идея, главу «Российского дома» не увлекает: сначала заработаем на том, что народ накормим, а уж после…

Соединиться с Россией удается не сразу. Набираю раз пять, прежде чем раздаются длинные гудки. Трубку берет Валентин Мамакин. Он сегодня за дежурного секретаря.

– А деда нет. Они с бабкой позавчера в Кисловодск улетели.

– Как?!

– Так. В отпуск.

– Мы же через несколько дней должны ехать в Страсбург!

– Не знаю. Я слышал, он вроде как передумал.

Сообщение из разряда «обухом по голове». От потрясения не могу выдавить из себя ничего, кроме бранного, но емко описывающего данную ситуацию слова: п****ц! Ряшенцев напряженно смотрит на меня, ожидая известия о чем-то страшном и непоправимом. Югин много лучше его знаком с нравами Белого дома, а потому сразу догадывается о происшедшем: передумал, да?

– Уехал отдыхать в Кисловодск!

Ряшенцев в сердцах повторяет произнесенное мною бранное слово, предварив ему еще одно, означающее полноту случившейся с нами беды. Что же делать?! Просто не представляю, что делать! Во-первых, для того, чтобы этот визит состоялся, мы задействовали столько влиятельных людей в Париже и в Страсбурге, что теперь давать задний ход, объясняя его тем, что Ельцин-де передумал – верх неприличия. В отместку в прессе против нас поднимут такой шум, что после не отмоемся ни от «желтой», ни от «черной» грязи. Не менее страшно и «во-вторых» – Ряшенцев из потаенного кошелька «Российского дома» уже оплатил не только отели, но и все сопутствующие визиту расходы. Если все отменяется, можно считать эти деньги просто выброшенными на ветер. Но сейчас он думает не о них. Мысль об убытках, видимо, придет к нему чуть позже:

– Это как же прикажите понимать?! Сегодня вам Миттерана с Европарламентом подавай! Завтра вам к ним ехать не хочется! Вы что, демократы хреновы, в бирюльки играете?! Как я после такого позора своим партнерам в глаза буду смотреть?! Один Фредерик сколько сил на вас положил!

Решение проблемы подсказывает Али Шен:

– Кисловодск – это ведь совсем недалеко от Минеральных Вод, да? У меня самолет иногда выполняет рейсы в тот порт. Сегодня закажем коридор, завтра отправим вас к вашему Ельцину. Полетите и все уладите!

Ряшенцеву в Союз дорога заказана. Прошлым летом Генеральная прокуратура СССР возбудила в отношении него уголовное дело по так называемой «танковой афере АНТа» – попытке незаконного вывоза за рубеж военной техники и вооружений. Из-за этого он вот уже полгода руководит своей компанией из Будапешта, куда вместе с ним переместилась и часть управленческой команды. Так что завтра полетим вдвоем с Югиным. В общем-то, он тоже мог бы остаться с Ряшенцевым на день-два, поскольку Ельцин не в курсе его участия в страсбургской эпопее. Но Виктор отвергает такой вариант: «Летим вместе!». Что ж, это вполне по-дружески. К тому же его присутствие усилит мою аргументацию и облегчит разговор с шефом. Все-таки не рядовой депутат, а член президиума Верховного Совета.

И все же жаль, что приходится так скоро улетать, не увидев ни Босфора, ни Дарданелл, ни византийских храмов Константинополя. Кто знает, когда еще доведется?

– Ты никогда не был на Босфоре? – Али Шен воспринимает знаменитую есенинскую строчку как продукт моего личного творчества и сочувственно качает головой: – Сейчас побываешь. Обедать будем в ресторане на берегу пролива. Там такую рыбу готовят! Ни на какой Босфор смотреть не захочешь!

…На таком самолете я еще не летал. Gulfstream G100, изящная реактивная птичка, рассчитанная на экипаж из двух человек и восемь пассажиров. Но сейчас нас, пассажиров, только четверо – мы с Виктором да семейная пара, какие-то стамбульские приятели Али Шена. До Минеральных Вод два часа лету. Наверное, мы их и не заметили б, но над Черным морем гроза, и самолет бросает из стороны в сторону. Кажется, сейчас вздрогнет всем фюзеляжем – и крылья полетят вниз. Югин кричит мне в ухо: «Как думаешь, он дотянет хотя бы до наших территориальных вод?».

– А тебе не все равно?

– Так я ж кандидат в мастера по плаванью!

– Повезло.

– Надо было в детстве не с мальчишками во дворе хулиганить, а спортом заниматься!

И все-таки мы долетели. И не за два часа, а за час сорок! Когда самолет уже бежит по бетонной дорожке, пилот оборачивается и кричит в приоткрытую дверь:

– Господа, нам повезло – попутный ветер!

Лучше б все-таки мы летели положенные два часа.

Самолет отчего-то останавливается не у здания аэропорта, а почти у самой рулежной дорожки. Подъехавшие на «газике» погранцы собирают паспорта. На всякий случай, во избежание лишних вопросов, мы с Югиным вручаем им еще и служебные удостоверения. Турецкая пара не вызывает никаких подозрений – их сажают в микроавтобус и увозят в аэропорт. По поводу нас суровый лейтенант связывается по рации с каким-то важным начальником:

– Товарищ майор, из Стамбула прибыли помощник Ельцина Вощанов и российский депутат Югин… Слушаюсь! – и уже обращаясь к нам: – Значит, так: багаж из самолета забираете и ждете возле трапа.

Ждем неизвестно чего около получаса. Наконец за нами приезжает тот же раздолбанный микроавтобус и отвозит в зал прилета Международного сектора аэропорта «Минеральные Воды», напоминающий давно не мытый аквариум. Ни стульев, ни кресел, только аляповатое панно с изображением донельзя радостных граждан под вьющейся над головами лентой с надписью «Добро пожаловать!».

– Ждите!

Опять ждем. Теперь уже почти час. Народный депутат, член президиума Верховного Совета РСФСР Виктор Алексеевич Югин закипает от негодования и намеревается устроить скандал. Но в этот самый момент к нам подходит пузатый – ну, прямо на сносях! – майор и устраивает допрос:

– Вы из СССР вылетали в какую страну?

– Во Францию.

– А почему возвращаетесь из Турции?

– По причине служебной надобности.

– Тогда почему не в Москву, а в Минеральные воды?

– Потому что здесь сейчас отдыхает наш непосредственный начальник, Борис Николаевич Ельцин. Еще вопросы будут?

Вопросы наверняка есть, но майор, почувствовав наш агрессивный настрой, видимо, решает не накалять обстановку и, не торопясь, удаляется в служебное помещение. Проходит еще минут двадцать. И вот, наконец, нам выносят паспорта с отметками о пересечении государственной границы Союза ССР. Принимай, Родина, блудных сыновей своих!

…Такси останавливается у ворот кисловодского санатория «Красные камни». Из сторожевой будки выходят двое милиционеров в бронежилетах и с автоматами. Значит, мы приехали по нужному адресу, шеф здесь. Предъявляю удостоверение:

– Я – помощник Бориса Николаевича. Со мной народный депутат Югин. Прибыли по вызову.

Шлагбаум поднимается, и машина медленно катится по тенистой аллее к главному корпусу. Ну, слава богу, добрались! Протягиваю водителю деньги.

– Может, не надо? Раз вы к Ельцину, я и так…

– Берите, берите! Спасибо.

Кисловодский воздух пропитан весной. Прыгающие повсюду солнечные зайчики и веселый гвалт птиц создают удивительное ощущение безмятежности. Почти как в Париже. Даже не верится (точнее, не хочется верить), что приехали сюда по делу. Чета Ельциных с охраной занимает целый этаж в правом крыле корпуса. Но сейчас шефа нет на месте. Ребята из охраны сообщают, что они с Коржаковым ушли на теннис. Отправляемся на поиски, но находим его не на корте, а прогуливающимся с Наиной Иосифовной по тенистой аллее. Верный оруженосец и спарринг-партнер бредет позади с объемистой сумкой в руках. Наверное, с теннисными причиндалами. Так что мы вовремя, поскольку от игры Бориса Николаевича уже было бы не оторвать.

Шеф здоровается с нами так, словно давно и с нетерпением ждал. Таким расслабленно-беззаботным я его уже давненько не видел. Вот что значит человек на отдыхе! Самый момент «брать быка за рога»:

– Борис Николаевич, с Европарламентом все вопросы решены. В середине апреля вас ждут…

С напряжением вглядываюсь в лицо шефа. Если на нем сейчас отразится брезгливое неудовольствие, значит, уговоры бесполезны. Не дай Бог! Но шеф остается благодушным.

– Сделаем так, – шеф кивком подзывает Коржакова. – Сейчас у нас спорт, а после вас Александр Васильевич разместит у нас на этаже. Отдохнете с дороги, а после ужина соберемся у меня в номере, посидим, и вы обо всем расскажете.

– Отлично! А я вам как раз сувенир из Парижа привез.

Насчет Парижа – вранье. Коньяк был куплен в самый последний момент в Стамбуле. Так, на всякий случай, вдруг сгодится для задушевности разговора. Вот и сгодился.

– Хорошо. Значит, после ужина у меня.

До тех пор, пока не освободится Коржаков и не распорядится насчет нашего размещения, заняться нам абсолютно нечем. Поэтому остаемся у корта и делаем вид, что с интересом наблюдаем за игрой. Я болею за охранника (кто-то же должен быть за него), Югин – за Ельцина. Хотя, на самом деле, мне лично исход этой встречи абсолютно безразличен. Голова занята другим: шеф сразу на все согласится или придется уговаривать? Над Виктором не висит дамокловым мечом это проклятый вопрос, а потому у него и мысли вполне санаторские:

– Я тут в холе видел буфетик с напитками. И там не только лимонад! Может, зайдем? Надо же отметить возвращение на Родину.

– Ты что! Нам же после с шефом беседовать!

– Так ведь мы перед этим поужинаем.

Все же порой в депутатских головах рождаются очень даже здравые мысли.

…В своем докладе о переговорах в Париже и Страсбурге сознательно опускаю негатив. Например, как долго пришлось уговаривать европейских боссов согласиться на встречу с Ельциным и какие влиятельные силы для этого были задействованы. Шеф слушает внимательно, не перебивая, и только когда речь заходит об аудиенции у Миттерана, задает вопрос:

– Что значит «неафишируемая» встреча? То есть он со мной готов встретиться, но так, чтоб об этом никто не узнал, так что ли?

– Ну, примерно так же, как вы недавно встречались с Бушем…

Это тот самый случай, про который можно сказать: брякнул, не подумав. Ведь знал же, что шеф терпеть не может вспоминать про поездку в Америку и про встречу в Белом доме! Теперь у него настроение испорчено на весь вечер. Неужели я своей болтливостью все загубил? Черт бы меня подрал…


С президентом Бушем Ельцин встретился только на третий день после приезда в Штаты. Но все это время, буквально на каждом мероприятии, будь то пресс-конференция, лекция или частный ужин, неизменно произносил один и тот же текст: «Нам с американским президентом надо встретиться! Я готов к встрече! Дело за ним! Нам есть что сказать друг другу!». Последний раз это было сказано с университетской трибуны в Балтиморе, причем сразу же после более чем резкой критики Горбачева и заявления о его, Ельцина, неожиданном американском прозрении:

– Все мое представление о капитализме, о Соединенных Штатах, об американцах, которое годами вдалбливали мне в голову, в том числе и при помощи «Краткого курса истории ВКП(б)», – эти слова сопровождались красноречивым постукиванием кулаком по собственной голове, – все это за два дня пребывания у вас развернулось на 180 градусов!

Ельцин еще отвечал на вопросы из зала, а мы уже знали – его приглашают в Белый дом на встречу с советником президента по национальной безопасности Брентоном Скоукрофтом. Как только здесь все закончится, они с Сухановым и переводчиком едут на машине в Вашингтон. А сразу после встречи в Белом доме возвращаются в Балтимор и присоединяются к нам на обеде с сенаторами от штата Мэриленд и бывшим советником по национальной безопасности Збигневом Бжезинским. Но, прежде чем уехать, он должен поучаствовать во встрече с представителями местных общественных организаций, от которой, по словам Алференко, никак нельзя отказаться.

Новость о встрече с Бушем воспринимается с удовлетворением, хотя и не без злорадства: «Долго же он не мог решиться!». Зато новость о встрече с общественниками – с гневом.

– Вы что, понимаешь, мне тут напланировали?! Что это еще за общественные организации?! «Объединение по сбору пожертвований»! «Действие в пользу бездомных»!

– Борис Николаевич, прошу вас, всего тридцать минут!

По дороге в Вашингтон Ельцин выдает Суханову очередную порцию недовольства:

– Я с кем еду встречаться?!

Суханов объясняет: мол, едем как бы на встречу с советником президента по национальной безопасности, но…

– Какой, понимаешь, советник?! Не буду я ни с каким советником встречаться! Не мой уровень! Встреча с президентом предполагается? Если нет, поворачиваем назад!

– Борис Николаевич, это такой политес. Вы едете к советнику, но на встречу с президентом. А уже после Белого дома предполагается встреча с Госсекретарем США Джеймсом Бейкером. Один на один. Поэтому нам никак нельзя отказываться, эти две встречи связаны друг с другом. Не пойдем на эту, сорвется та.

Ельцин успокаивается, кладет голову на плечо и делает вид, что дремлет. Открывает глаза только тогда, когда машина останавливается у ворот Белого дома.

…Желающие узнать о той встрече побольше могут прочитать о ней в книге Льва Суханова «Как Ельцин стал президентом». Там все правда, кроме ореола почтительной торжественности: «Ворота Белого дома открылись… Машина подкатила к парадному входу… Нас проводили по широкой мраморной лестнице…» Все выглядело прозаичнее. Именно так, как того хотела принимающая сторона, а она хотела, чтобы встреча «как бы состоялась», но чтоб ее «как бы не было». Спустя несколько лет один из бывших сотрудников уже бывшей администрации Буша (старшего) показал мне некий меморандум, положениями которого в тот памятный день надлежало руководствоваться сотрудникам аппарата Белого дома:

«Машина г-на Ельцина должна быть подана к западному крылу с тем, чтобы его приезд не был замечен прессой. В кабинет г-на Скоукрофта его надлежит провести через подвальный проход. Информация для гостя: встреча с президентом возможна, но не гарантируется. Ее продолжительность не должна превысить четверти часа. В случае отказа г-на Ельцина следовать этим условиям возможно предложить ему вернуться в отель».

Все было именно так. Вышедшего из машины Ельцина приветствовала Кондолиза Райс, сотрудник Совета национальной безопасности, неплохо владеющая русским. Она предложила гостю пройти в основное здание Белого дома через подвальный проход. Ельцина насторожила некуртуазность его интерьера, и он поинтересовался, причем сделал это с нескрываемым раздражением:

– Вы всех гостей президента водите этим ходом или только меня?

– Нет, не всех. Просто сейчас в Белом доме готовится к записи выступление президента по вопросам борьбы с наркоманией, и верхняя колоннада заставлена аппаратурой.

Сообщение о записи не успокоило, а еще больше насторожило:

– Президент намерен встретиться со мной? – и увидев, что Райс в ответ лишь неопределенно пожала плечами, остановился как вкопанный. – Я шага больше не сделаю, если мне не гарантирована встреча с президентом!

Райс улыбнулась своей обаятельной афроамериканской улыбкой:

– Господин Ельцин, если вы не желаете говорить с советником президента по национальной безопасности, вы вправе вернуться в отель.

Ельцин еще больше насупился и молча двинулся по подвальному проходу к парадным апартаментам Белого дома. Но на том злоключения не закончились. Когда они с Сухановым и переводчиком вошли в кабинет Скоукрофта, тот не сразу поднялся со своего кресла. Задержался с приветствием, буквально на несколько секунд, но их было достаточно, чтобы гость почувствовал свою второсортность.

– Добро пожаловать в Белый дом, господа! – и, пожав гостям руку, огорошил вопросом: – Мистер Ельцин, а зачем вы, собственно, сюда приехали? Что вы хотите?

Наверное, кто-то другой стушевался бы, но Ельцина «выбить из седла» не так просто. Правда, его ответ по напористости не соответствовал лобовому вопросу хозяина кабинета:

– Ну-у, во-первых, я никогда не был в Америке. Я приехал сюда по приглашению ваших видных сенаторов и Фонда Рокфеллера…

Услышав это, советник президента криво усмехнулся, причем сделал это так откровенно, что гость не мог этого не заметить. Дело в том, что сказанное Ельциным было неправдой – ни сенаторы, ни Фонд Рокфеллера не направляли ему никаких приглашений. Оно было прислано Институтом Эсален, который по вопросам СССР имел кое-какие контакты с Госдепартаментом, а по непроверенным слухам – еще и с ЦРУ.

– Во-вторых, мне интересно посетить вашу великую страну и познакомиться с вашим трудолюбивым народом…

Наверное, Ельцин сформулировал бы еще и «в-третьих», но в этот момент в кабинет вошел президент Буш. Поздоровавшись за руку со своим советником и с помощником своего советника, он «вдруг» заметил гостя и расплылся в улыбке:

– Рад вас приветствовать у нас в Белом доме! Как поживаете? – и, не дожидаясь ответа (чисто американская манера), сходу задал вопрос: – Каково ваше мнение о событиях в СССР?

Ельцин привычно приступил к пространному изложению того, какую громадную роль могли бы сыграть Соединенные Штаты в становлении демократии и рыночной экономики в России.

– Мы уже многого добились, но добились бы еще больше, если бы не нерешительность и противодействие со стороны союзного Центра! Горбачев не может заставить себя порвать с коммунистическими догмами и с коммунистической номенклатурой…

Буш резко поднимается со стула, что должно было означать: bye!

– Хорошо. Я вас понял. У меня, к сожалению, очень мало времени. Сейчас запись моего телеобращения. Но я буду рад встретиться с вами еще раз. Передавайте от меня привет Михаилу Горбачеву. Надеюсь, вам понравится у нас в США.

На следующий после визита Ельцина день Буш попросил трех своих сотрудников, участвовавших во встрече, в письменном виде сформулировать свое впечатление о госте. И те, независимо друг от друга, сформулировали: грубый, невоспитанный, мужлан. Президент, прочитав написанное, пожал плечами:

– А мне кажется, приятный парень. Хотя, конечно, простоват для политики.

Я иногда посмеиваюсь над Югиным из-за, как мне кажется, идеалистического восприятия новорожденной российской демократии, но при этом не отрицаю его несомненный приоритет в вопросах аппаратного политеса. Тут он намного искуснее меня, и это неоспоримо. Видимо, дает о себе знать многолетний опыт руководства подконтрольной партийным властям «Сменой», одной из популярнейших газет Ленинграда. Да и руководство парламентским Комитетом, собравшим амбициозных депутатов-журналистов, думаю, тоже многому научило. Чего бы там ни говорили простачки-романтики, а на таких должностях не выживают те, чья позиция описывается прямой линией. Как известно, у нее, у этой самой прямой, тоже две крайние точки – назначение и отставка, только расстояние между ними зачастую не более дефиса.

Вот и сейчас я еще только ломаю голову, как бы сгладить неловкость, рожденную моими неуместными упоминаниями про встречу с Бушем, а Югин уже предпринимает отвлекающий маневр – на ходу выдумывает пару весьма правдоподобных историй про то, с какой огромной симпатией относится к Ельцину турецкая интеллектуальная элита, чего никак нельзя сказать про президента Горбачева. Шеф слушает, снисходительно улыбаясь. Ему определенно нравится Витина байка.

На столе коньяк, фрукты и какое-то печенье, явно ненашенского производства. После выпитой рюмки шеф оттаивает. Разговор заходит о спорте. Ельцин вспоминает свое страстное увлечение волейболом, Югин – плаваньем и греблей. Мне вспомнить нечего, кроме многочисленных прогулов школьных занятий по физкультуре. Но в этой компании о таком лучше не заикаться. Воспользовавшись паузой в разговоре двух экс-спортсменов, делаю второй заход:

– Борис Николаевич, мы должны выжать из ситуации максимум возможного. И неважно, как будут обставлены все эти встречи, важен сам факт того, что они состоялись.

– Что вы мне об этих встречах твердите?! Я, по-вашему, должен лететь во Францию только для того, чтоб просто пожать руку вашему Миттерану?

– Уже одно то, что он пожмет вам руку, будет означать признание, что вы на равных! Разве это не важно?

– Ельцина не надо признавать! Он уже признан! Признает он меня, понимаешь, – шеф хоть и злится, но в нем уже чувствуется некое благодушие, и это хороший признак. – И что вы мне все про своего Миттерана?! Миттеран! Миттеран!

– Нет, но…

Отмахнувшись от меня, словно от надоедливо жужжащей мухи, шеф поворачивается к Югину:

– Ну что, Виктор, вы тоже считаете, надо ехать?

Югин не просто согласно, а, я бы сказал, размашисто кивает в ответ. В этот момент он чем-то напоминает пацана у витрины спортивного магазина, возбуждено отреагировавшего на многообещающий вопрос родителя: «Ну что, Вить, ты считаешь, нам именно этот велик надо брать?»:

– Конечно, Борис Николаевич, обязательно надо ехать!

– Вы так считаете? – теперь я уже абсолютно уверен, что он для себя все решил, и обращенный к Югину вопрос – это не более чем поддержание застольного разговора. – Хорошо. Давайте готовиться.

Поздно вечером упавший с моей души камень окропляется красным вином, которое русский депутат Югин тайно реквизировал из погреба турецкого предпринимателя Али Шена, якобы в качестве не полученной с Турции контрибуции за войну 1877 года. И как же нам сейчас хорошо! В тишине! В покое! Ни о чем не думая и ни за что не тревожась! Даже уезжать не хочется. Хотя долго нам тут гостевать не удастся. Во-первых, Югина ждут в Верховном Совете, а мне надо поскорее вернуться в Страсбург и к приезду Ельцина окончательно утрясти программу его визита. А во-вторых, Коржаков нам просто не позволит тут долго засиживаться. Он пока ничего не говорил, но в его глазах и без слов читается недовольство: мол, решили свои вопросы, и будьте любезны!

Перед отъездом попрощаться с шефом не удается. Охрана не пускает под тем предлогом, что он-де еще спит. Что ж, нельзя так нельзя. Хотя трудно поверить, что в девять утра Ельцин еще в постели. На моей памяти такого отродясь не бывало. Так что, скорее всего, просто получили приказ не пускать. Мы с Югиным тут, в «Красных камнях», не более суток, а я уже успел почувствовать, что наш милый Саня, Саша, а теперь уже Александр Васильевич с вдохновением вживается в роль верного опричника, призванного оберегать государя от неверности бояр. Человек он незатейливый, а потому и начал с незатейливого – сменил тон своего общения с коллегами.

– Значит, так: с тобой на подготовку визита полетит мой человек.

По тону – это приказ, который нельзя не выполнить. Где я возьму деньги на перелет и проживание еще одного человека – его не касается. Я сказал, ты решай. Вопрос не обсуждается.

– А с какой целью, позволь спросить, он со мной полетит?

Охранник усмехается:

– Ты что-то в вопросах безопасности смыслишь?

– Извини, об этом не подумал. А кто именно полетит? Мне надо заранее знать, чтобы успеть решить вопрос с визами и билетами.

– Полетит Валя Мамакин.

– Отлично!

И это действительно отлично. Валентин – вполне вменяемый и, что немаловажно, доброжелательный человек. Думаю, с ним будет комфортно. Тем более я ни при каких условиях не стану погружаться в вопросы охраны нашего Бориса Николаевича. Насмотрелся на мучения его бодигардов – вот уж чей хлеб полит слезами и потом!

…Неприятности начинаются на второй день после возвращения в Париж. Сначала меня огорошили известием о неожиданном визите во Францию председателя Верховного Совета СССР Анатолия Ивановича Лукьянова. Еще каких-нибудь пару недель назад об этом здесь никто и слыхом не слыхивал. Даже сотрудники советского посольства, коих мы с Ряшенцевым щедро, хотя и не вполне бескорыстно, потчевали в ресторанах аристократического Пале-Бурбона, не предполагали, что вскоре им придется обихаживать столь высокого гостя с Родины. А тут вдруг на тебе – прилетает! И надо же – в то же самое время, что и Ельцин! Понятное дело, это сразу поставило под удар все наши договоренности с Елисейским дворцом. Его генерального секретаря, который до моего отъезда в Стамбул отзывался о шефе чуть ли не как о желанном госте французского президента, словно подменили – разводит руками и произносит бесстрастным тоном привыкшего к чужому горю патологоанатома: просьба о встрече должна быть оформлена через советское посольство!

Еще более неприятный сюрприз преподносится в парламентском Страсбурге – по неведомой причине разом рушатся все прошлые договоренности с европейскими лидерами. Те демонстративно отмежевываются от предстоящего визита Ельцина. И если генеральный секретарь Совета Европы Катрин Лалюмьер делает это более или менее деликатно: «Я приму его исключительно по личной просьбе», то председатель Европарламента Энрике Барон особо не церемонится: «Я Ельцина в Страсбург не приглашал!». Но, пожалуй, самый болезненный удар наносится не политиками, а парламентской обслугой – давно заказанный и проплаченный отель, в котором обычно останавливаются приехавшие в Европарламент высокие гости, расторгает с нами договор, причем без объяснения причин.

Совещание с сотрудниками парламентского протокола, начавшееся в шесть вечера, затянулось. Скоро девять, а мы никак не можем договорится о главном: Ельцин – гость Европарламента или просто заехал полюбопытствовать? Импозантный Валентин Мамакин (его с одинаковым успехом можно принять и за заместителя любого министра, и за артиста больших и малых академических театров) сидит рядом со мной и являет собой молчаливого, но очень важного сотрудника аппарата председателя Верховного Совета РСФСР. Время от времени наклоняюсь к нему и шепчу: «Валя, не соглашайся!», и тот недовольно мотает головой. Шептать «Соглашайся!» не приходится – соглашаться не с чем. Разговор ведется в ультимативной форме:

– Господин Барон встретит и поприветствует господина Ельцина, когда тот войдет в здание и будет подниматься по лестнице… Нет, беседа в рабочем кабинете господина Барона не предусматривается… У господина Ельцина будет возможность выступить лишь перед депутатами отдельных фракций… Он сможет осмотреть Зал заседаний, но только с гостевой трибуны… Нет, ему не может быть предложено выступить… Его присутствие в Зале среди депутатов не допускается протоколом… А какие у вас проблемы с отелем? Сожалею, но этот вопрос вне сферы нашей компетенции.

Какие-то мелочи удается отстоять, но именно мелочи. По самым важным позициям, по которым не так давно не было особых разночтений, хозяева непреклонны. И вот ведь что удивляет более всего: с чиновником, который сейчас разговаривает со мной столь жестко, пару месяцев назад мы мило общались за ужином в одном из парижских ресторанов, и я слышал от него совсем иные речи: «О-о, господин Ельцин! О-о, этот визит станет большим политическим событием!». Он тогда не сразу сказал мне «да», взял паузу в несколько дней, чтобы согласовать наши договоренности со своим руководством. Но ведь согласовал же, черт его дери! Сам меня об этом после и известил! Что же за это время переменилось? Хочу задать ему этот вопрос, но тот, видимо, разгадав мое намерение, скороговоркой произносит: «Благодарю вас, господа, будем считать, что мы обсудили все, что требовалось обсудить», и пулей вылетает в коридор.

Такое состояние, будто меня прилюдно раздели и выпороли. То, что они сейчас устроили, иначе как подлянкой не назовешь – Ельцин прилетает через два дня, а из программы исключается все, ради чего он летит! И это называется «la diplomatie»?! Похоже, они вообще задумали устроить шефу всеобщий афронт и во всем, даже в протокольных мелочах, продемонстрировать свое пренебрежение. В голове с болью пульсирует единственная мысль: как же мне после всего происшедшего надлежит поступить? Или срочно отменять визит, или оставить все, как есть, а там будь что будет. И в том и в другом случае ущерб политической репутации Ельцина неизбежен. И в том и в другом случае вся вина ляжет на меня.

Господи, где ж те чаши весов, на которых можно взвесить эти два ущерба – от «ехать» и от «не ехать»?!

Обсудить сложившуюся ситуацию могу только с одним человеком – с Ряшенцевым, который остался в Париже и через наших французских друзей пытается каким-то образом уладить вопрос со встречей в Елисейском дворце. Время позднее, уже за полночь, но сейчас не до учтивостей:

– Друг мой, ты, главное, не паникуй!

– Ты разве понимаешь, что происходит? Меня кто-то очень крепко подставил!

– С Елисейским дворцом все непросто, но, думаю, французы пойдут нам навстречу. Фредерик задействовал все свои связи. Главное – это соблюдать три условия…

– Почему три? До сих пор говорилось про два – публично не требовать отставки Горбачева и не делать заявлений о выходе России из СССР. Какое еще появилось?

– Заранее не афишировать саму возможность встречи с Миттераном.

…Десять утра, а я все еще у себя в номере, пью кофе и смотрю какую-то идиотскую передачу по телеку. Как ни странно, торопиться мне некуда. Рано утром в Страсбург прилетели Ряшенцев с Шапю и теперь решают вопрос с отелем для нашей делегации. Посмотрим, что у них получится. Буду ждать, другого дела у меня пока нет. Вчерашнее совещание все расставило по своим местам. Итог, конечно, не в мою пользу, но большего мне, увы, не добиться. Как говорится, лбом стену не прошибешь. А я оказался перед стеной. Причем перед свежеуложенной стеной, это для меня очевидно. Месяц назад ее не было и в помине.

К полудню вопрос с размещением улаживается – Ельцин с командой будет занимать этаж 5-звездного отеля, неподалеку от Европарламента. Он даже шикарнее того, где нам отказали в постое. Но вот со всеми прочими проблемами, похоже, полный швах. Догадаться об этом нетрудно. Достаточно хотя бы взглянуть на непривычно унылый вид мсьё Шапю, который уже не выглядит неуемным оптимистом. Пожалуй, впервые вижу его задумчиво-грустным, и впервые слышу слова о каких-то наших ошибках:

– Мы, друзья, не учли, что в окружении Ельцина есть люди, заинтересованные в том, чтобы эта поездка закончилась неудачей.

– Что ж, наверное, даже наверняка, такие есть, и их немало. Например, Горбачев не в восторге от этой поездки и, полагаю, не слишком расстроится, если она пройдет из рук вон плохо.

– Ты меня не понял. Я говорю о людях из окружения Ельцина, а не о его политических оппонентах.

Сидим в уютном кафе на площади Клебер. Она чудо как хороша! Прижавшиеся друг к другу элегантные дома с многоярусными мансардами. Степенно прогуливающиеся благообразные горожане, детишки, обряженные так, словно у них у всех сегодня День ангела. Конные экипажи, неспешно катающие туристов. И, конечно же, желтоватый свет фонарей, придающий всему вокруг очарование старинной открытки. От всего этого веет упорядоченностью бытия и неторопливо текущим временем. Завидую! Мне бы тоже хотелось погрузиться в эту милую европейскую безмятежность. Как же я намаялся за эти дни!

– Что ты темнишь, Фредерик? Если тебе что-то известно, так говори.

– Кто у вас министр иностранных дел?

– В СССР – Бессмертных, в России – Козырев.

– Я же говорю о команде Ельцина! Ты знаком с Козыревым?

– Нет, его назначили всего полгода назад. Кажется, в октябре.

– То, что я тебе сейчас скажу, не имеет доказательств. Это то, что, как вы говорите, сорока на хвосте принесла. Только таких сорок ко мне прилетело сразу несколько, и они никак не связаны друг с другом, но все из гнезда на самой вершине дерева. Ты меня понимаешь?

– Что ты мне сказки-то рассказываешь? Тоже мне, Ганс-Христиан.

– Это не сказки. У вашего министра очень серьезные личные интересы и очень влиятельные покровители в Штатах. Ему важно закрепиться в МИДе, им – чтобы вся внешняя политика Ельцина контролировалась их человеком. Поэтому, когда Козыреву стало известно про вашу поездку, по всем европейским каналам была запущена информация, что ее готовит группа сомнительных личностей, не имеющих к дипломатии никакого отношения, зато пагубно влияющих на Ельцина. А из Вашингтона послали другой message: Ельцин – непредсказуемый популист, который не принесет Западу безопасность и спокойствие, и ему не следует, в пику Горбачеву, оказывать незаслуженно радушный прием. Ты спрашивал, почему всем вашим договоренностям вдруг дали задний ход? Вот потому и дали.

– Все настолько мудрено, что даже неправдоподобно.

– Хочешь убедиться в правдоподобности? Завтра убедишься. Только запомни то, что я тебе сейчас скажу: до самого приезда Ельцина тебе не будут говорить, с представителями каких фракций Европарламента ему предстоит встретиться. Скажут в последний момент, и это будут депутаты-социалисты.

– И что с того, что социалисты?

– Они более других симпатизируют Горбачеву и с радостью порвут в клочья репутацию твоего босса. После этого Миттеран даже слышать не захочет о встрече с ним. А вот когда он вернется в Москву, его пригласят в американское посольство и намекнут, что в следующий раз в такого рода делах (если он, конечно, не хочет опять осрамиться) ему следует опираться только на Козырева, и ни на кого больше. Ельцин будет часто менять своих министров, но Козырев продержится дольше других, а уйдет лишь в двух случаях. Или Штаты подберут ему равноценную замену, или оппоненты Ельцина вынудят принять такое решение.

– Тогда чего ради мы здесь высиживаем? Надо срочно отменять визит и не подставлять голову под топор.

– Поздно отменять. Резонанс будет еще хуже.

Видимо, Фредерика вся это история тоже изрядно вымотала, потому что он делает то, что ему совершенно несвойственно – умолкает. Берет со стола наполненную водкой рюмку и пьет, отхлебывая маленькими глоточками. Господи, как же они, европейцы, могут ее пить таким богомерзким способом?! Смотрю на его усталое лицо и гадаю: ему-то к чему эти заботы-переживания? Наверняка ни к чему. Просто авантюрист. Чистопородный авантюрист. Каждодневно наполняет жизнь новыми острыми ощущениями. Сегодня он что-то затевает в политике, завтра – в бизнесе, послезавтра – в прессе. Человек азарта. Завидую.

– Да, ребята, мы попали в политическую мышеловку. Теперь главное – не соблазниться на сыр, и тогда появится шанс выскользнуть из нее с минимумом потерь.

– Фредерик, что-то ты сегодня загадками изъясняешься. Говори яснее.

– Наша тактика – не стремиться ни к какому триумфу! Предложили встретиться – встретился, задали вопрос – ответил. Минимум интервью. И никакой критики Горбачева, никаких призывов к признанию независимости советских республик! Свести цель визита к самому факту визита – приехал, продемонстрировал себя и уехал. Главное – не дать повода для обвинений, и тогда можно будет считать визит вполне успешным.

Совет этот, быть может, и хорош, но, к сожалению, не для моего шефа. Он привык лупить политических оппонентов наотмашь. Это его образ и это его стиль. Иначе не может, иначе перестанет быть Ельциным. Так что будем готовиться к худшему. К тому, что визит окажется не вполне успешным. А говоря по-простецки – хреновым.

…Спецрейс из Москвы прилетает около десяти вечера. Отвечающему за безопасность Мамакину нужно, как он выразился, заранее оглядеться на местности. Поэтому мы приехали на полтора часа раньше и теперь маемся в небольшом зале аэропорта, специально предназначенном для встречи VIP-гостей. Обстановка более чем скромная, и о протокольном предназначении помещения напоминают разве что расставленные вдоль стены флаги государств – членов Совета Европы. Говорят, когда здесь встречают главу государства, не представленного в Совете, как знак особого к нему уважения, выставляется и его флаг. Но нашего, РСФСРовского, сейчас нет. Я намекнул, что неплохо было бы уважить моего шефа, но получил решительный отказ. Мол, господин Ельцин не является главой государства, а ваш флаг не является государственным: «Мы даже не знаем, как он у вас выглядит».

Кроме нас с Мамакиным и парламентского протокольщика, в зале еще несколько потрепанного вида репортеров. У меня на эту публику глаз наметанный – они явно не из солидных европейских изданий. Скорее всего, местная «желтая пресса», и это нехороший признак. Значит, во всем, что скажет и сделает здесь Ельцин, будет искаться, прежде всего, скандальный подтекст. Что-то отыщется, а что-то придумают. Именно так случилось с нами в 89-м в Америке, и случилось не без наущения свыше. На Западе зарубежных политиков такого масштаба вообще крайне редко мажут грязью из паталогически бескорыстной любви издателей к скандалам и сплетням. Чаще всего дипломатическая «клубничка» выращивается по заказу, за который сулят хорошие барыши и дают гарантии безнаказанности.

Симпатичная дежурная в элегантной униформе сообщает с улыбкой: «Господа, ваш рейс прибыл, ожидайте». Она наверняка ни слова не понимает по-русски, но Мамакин на всякий случай понижает голос до полушепота:

– Готовься, сейчас побежим.

– Куда? Зачем?

– Мы должны первыми подняться по трапу и доложить о протоколе встречи. Так положено.

Аэропорт Страсбурга такой же игрушечный, как и город. Сюда и днем-то прибывает немного рейсов, а уж сейчас, в вечернее время, кроме нашего, вообще ни единого. Поэтому ошибиться не можем – это наша горящая посадочными прожекторами «Тушка» выруливает на стоянку. На глазах изумленной дежурной Валентин распахивает дверь и выскакивает на поле. Какие-то служащие, вероятно, охрана, возникают из темноты, что-то возмущенно лопочут по-французски и пытаются нас остановить. Наивные люди! Мамакин, двигаясь то левым, то правым галсом, ловко обходит растопыривших руки служителей и с криком «Рашэн секьюрити!» устремляется к остановившемуся самолету. Я, стараясь не отстать ни на шаг, двигаюсь у него в кильватере, выкрикивая то же магическое заклинание. Дверь еще не успели открыть, а мы с Мамакиным уже на верхней площадке трапа, готовые отрапортовать о протоколе встречи.

Ельцин с Коржаковым уже у выхода. За их спинами – Бурбулис и Суханов. Далее замечаю заместителя министра иностранных дел Андрея Федорова. За ним выстроились человек пять охраны. В конце салона маячит аршинного роста Дима Соколов, приписанный к Службе безопасности в качестве личного фотографа Ельцина. Как всегда, подшофе. Следом Саша с Леной, неразлучная парочка «вроде бы телерепортеров», которым Коржаков дал эксклюзивные права на съемку Ельцина и на которых постоянно жалуются иностранные журналисты за то, что те в наглую торгуют официальными материалами, запрашивая за них непомерно высокую цену, причем в валюте. Высматриваю прибывших не из любопытства, а чтоб понять, не просчитались ли мы с количеством заказанных гостиничных номеров. Вдруг в последний момент в состав делегации включили еще кого-то, и тогда возникнет проблема с размещением.

Господи, сделай тек, чтобы это была самая большая моя проблема в ближайшие пару дней!

– Кто встречает? – вопрос отчего-то задает не Ельцин, а Коржаков.

– В VIP-зале встречает заведующий Службы протокола Европарламента.

– Почему не у трапа?

– Так здесь заведено.

На самом деле здесь заведено не так. И встречает не сам заведующий, а его заместитель. Но к чему сходу раздражать шефа тем, что его здесь воспринимают не как главу государства, а как руководителя органа законодательной власти одной из провинций Советского Союза? Ему и без того предстоит сделать немало малоприятных открытий, касательно своего имиджа в глазах европейской политической элиты.

Скорее бы все закончилось! Как угодно, но лишь бы скорее!

Ужинаем в номере у шефа. В просторной гостиной накрыт стол. Еда и напитки доставлены из ресторана (хвала Ряшенцеву за гарантию оплаты всех гостиничных расходов). Признаться, я чертовски голоден, с утра ничего не ел. Только сейчас не до трапезы – докладываю основные пункты программы на завтрашний день. Но он волнует моих коллег много меньше, нежели сегодняшний. Похоже, они рассчитывали на прием с почетным караулом, оркестром и председателем Европарламента у трапа.

– В аэропорту был выставлен наш флаг? – шеф обводит взглядом сидящих за столом. – Кто-нибудь обратил внимание?

На мне его взгляд не задерживается, что означает одно – опалу.

– Так был наш флаг или его не было?!

Никто, кроме меня, не знает этого наверняка. Поэтому, хочешь не хочешь, придется обратить на меня внимание.

– Был флаг, просто вы его не заметили.

Это еще одна «ложь во благо». Что будет со мной после этого визита – мне по фигу. Но что будет в ближайшие дни, на которые положено так много сил, причем не только моих – ради этого готов наврать хоть с три короба.

– Видно, его так поставили, что мы сразу и не заметили, – чувствую, Борис Николаевич не может преодолеть возникшую ко мне неприязнь. – А почему этот самый Барон не приехал меня встречать? В конце концов, я в том же звании, что и он – председатель парламента! Он вообще-то собирается со мной встречаться?

Ну, держись, дружище Вощанов! Сейчас будет салют наций из всех орудий!

– Завтра, когда вы войдете в здание, он будет встречать вас у входа.

– И это все?! Да вы что, понимаешь!

Пытаюсь объяснить шефу ситуацию, в которой мы оказались. Мол, для нас самый разумный выход из нее – придать визиту пассивно-ознакомительный характер. Но он уже ничего не воспринимает. Смотрит на меня, как на вонючего лестного клопа, оказавшегося в миске с малиной. Если бы не Бурбулис, наверное, меня бы уже не было в номере. Геннадию Эдуардовичу как-то удается сохранить видимость заинтересованного обсуждения:

– А почему ты считаешь, что от завтрашней встречи с фракцией социалистов следует отказаться?

– Потому что социалисты настроены агрессивно по отношению к Борису Николаевичу. Их кумир – Горбачев.

Ельцин презрительно фыркает: «А чем вы раньше думали, когда меня сюда зазывали?!», но рассудительный Бурбулис в очередной раз понижает градус сановного недовольства:

– Политическая работа – это не только встречи с соратниками. Это еще и умение спорить с оппонентами. А Борис Николаевич – полемист от Бога. Так что никаким здешним социалистам его не одолеть. Встречаться надо со всеми.

Вот уж чего не следует делать, так это встречаться со всеми. Где-нибудь да оступимся, и это наложит негативный отпечаток на весь визит. Он и без того не обещает быть блистательным.

– Геннадий Эдуардович, я вообще предлагаю сохранить в программе только две встречи – с генеральным секретарем Совета Европы и с экс-президентом Франции Жискар д’Эстеном.

– Как это «только две»?! – успокоившийся было Ельцин вновь впадает во гнев. – А встреча с Миттераном? Или с ней тоже еще ничего не решено?!

Скорее бы все закончилось! Как угодно, но лишь бы скорее!

…Чего я не ожидал от председателя Европарламента, так это мелочности. Его обещание встретить и поприветствовать гостя, как только тот войдет в здание, на поверку оказывается демонстрацией откровенного неуважения. Все происходящее выглядит именно так.

Войдя в здание, Ельцин, сопровождаемый Федоровым, с приветливой улыбкой на лице поднимается по лестнице. Почему-то он решил, что стоящие по сторонам депутаты его радостно приветствует, хотя на их лицах не чувствуется никакой радости. В лучшем случае любопытство. Там, наверху, его должен встретить Энрике Барон. Но вот уже последняя площадка, а перед ним никого. Шеф понимает, что, сделай он еще несколько шагов, и окажется в нелепой ситуации – придется стоять на виду у публики и ждать, когда опаздывающий спикер соизволит появиться. Наверное, это не лучший ход, но Ельцин делает вид, будто что-то забыл, разворачивается и спускается вниз, где у входа ожидают своей очереди члены делегации. Сердце мое сжимается от ожидания непоправимого: сейчас выйдет на улицу, сядет в машину и уедет в отель! На том все и закончится. Но, слава Богу, пронесло. Постояв с полминуты у дверей, шеф вновь поднимается по лестнице. И все повторяется – наверху его опять никто не встречает. Только на третий раз появляется Энрике Барон и скороговоркой произносит несколько ничего не значащих приветственных фраз. В глазах хозяина – дипломатичное равнодушие, в глазах гостя – дипломатичная ярость.

Представляю, что сейчас на душе у шефа. Как ни объясняй происшедшее, а от него сильно отдает элементарным хамством. Зачем же было обещать встречу, а после столь унизительным образом исполнить обещанное? Хотя чего еще можно ожидать от социалиста со стажем (в свое время Барон был одним из видных деятелей Испанской социалистической рабочей партии), для которого Горбачев – идеал советского демократа, а его оппонент Ельцин – демагог и популист. Наверное, шеф разразился бы гневной тирадой и в его, и в мой адрес, если б нам не надо было торопиться на первую в этот день встречу.

В небольшом зале, чем-то похожем на буфет, собрались депутаты-социалисты. Председательствует их лидер – француз Жан— Пьер Кот, по слухам, человек крайне амбициозный и самовлюбленный. Поначалу все выглядит тихо-мирно – он за руку здоровается с Ельциным и вежливо предлагает ему занять место рядом с собой. А далее следует «приветственное» слово:

– Господин Ельцин! Вы – любезный человек, но у вас есть склонность к демагогии, и иногда вы демонстрируете безответственность.

Шеф вскидывает брови и пристально смотрит на выступающего. Похоже, не ожидал столь неделикатной запевки.

– Вы поддерживаете националистические стремления к независимости в Прибалтике, в Грузии, в Армении! Вы поощряете русский национализм! Вы состоите в оппозиции Горбачеву, человеку, который мирно освободил Восточную Европу от тирании коммунизма, остановил гонку вооружений и холодную войну!

Шеф улыбается. Мне знакома эта улыбка, но до сих пор не могу к ней привыкнуть, всякий раз становится не по себе. Уж больно зловещая. Эдакий предвестник грома и молний. Горемыка Кот не догадывается, какая страшная беда нависла над ним. И она не заставила себя ждать – Ельцин берет выступающего за локоть и, потянув вниз, силой усаживает на стул. Надо признать, выглядит это довольно грубо, и я жду, что главный парламентский социалист сейчас устроит скандал. Наверное, так бы и случилось, но шеф жестом останавливает его гневный порыв:

– Я к вам пришел с открытым сердцем, а вы меня тут отчитываете, понимаешь, как студента. Может быть хватит читать мне морали?

Кот вскакивает и почти выкрикивает в зал:

– Если вам не нравится слушать неприятные для вас вещи, тогда не приходите в демократический парламент! Выход вон там!

В зале раздаются аплодисменты. Если б они были бурными, может, Ельцин встал и ушел (такое однажды случилось в Японии). Но аплодируют только сидящие ближе к председательскому столу. Социалистическая галерка безмолвствует. И это обстоятельство подсказывает шефу, к кому следует апеллировать:

– Вам там, господа, это еще не надоело? Может хотите меня послушать?

Снова раздаются редкие аплодисменты, только теперь уже на галерке. Председательствующий, поняв, что злоупотребил своим положением, завершает «приветствие» столь же необычно, как и начал:

– Мы чувствуем себя в большей безопасности с Михаилом Горбачевым, чем с Борисом Ельциным! Вы прибыли, чтобы убедить нас в обратном? Я даю вам слово!

Ельцин встает и начинает говорить в своей обычной манере – будто зачитывает обвинительный приговор военного трибунала. Про догматизм и медлительность Горбачева. Про его зависимость от правящей партийной номенклатуры. Про буксующие в стране реформы. Про стремление России к демократии и рыночной экономике. Про то, что она, Россия, поддержит законное стремление братских народов СССР к независимости и свободе. Что Горбачеву самое время уйти в отставку, а вся полнота власти в стране должна быть передана Совету Федерации в составе руководителей союзных республик. Что он, Ельцин, намерен всемерно содействовать возвращению России в Европу, неотъемлемой частью которой она была на протяжении веков. Словом, произносит все то, чего симпатизирующие нам европейские друзья не советовали произносить в ходе этого визита, если, конечно, мы хотим, чтобы он оказался более или менее успешным.

Молоденькая социалистка, сидящая в партере, довольно визгливо выкрикивает, видимо, измучивший ее вопрос: «Чем вам мешает Горбачев?! Чем вам мешает Советский Союз?!».

– Борьба за суверенитет России и других республик нашей страны есть, прежде всего, борьба с советской тоталитарной системой и лишь после этого – с ее последним звеном в лице союзного Центра, который воспроизводит, понимаешь, традиционные, репрессивные методы управления. В старом унитарном Союзе перемены невозможны. Необходим демонтаж мощных командно-бюрократических структур!

Выступление окончено. В зале тишина. Ни аплодисментов, ни гула неодобрения. Ельцин произносит нечто отдаленно напоминающее «До свидания!» и выходит из зала. Это наш первый испеченный в Европарламенте блин, и он, как ему и положено, комом.

Но самое неприятное происходит чуть позже, на встречах с Катрин Лалюмьер и Жискар д’Эстеном. В общении с ними Ельцин делает упор на тему важности и необходимости своей встречи с президентом Миттераном. Видимо, полагает, что так до того быстрее дойдет его настойчивое пожелание. Но и этого показалось мало – все свои сегодняшние интервью, а их было около пяти, он неизменно заканчивает словами: «Нам с президентом Франции есть что сказать друг другу! Я готов к встрече. Дело за ним». В 1989 году он точно таким же способом в Америке выбивал встречу с президентом Бушем. Но не думаю, что с Миттераном это «прокатит». Скорее всего, позиция Елисейского дворца станет настолько жесткой, что нам попросту откажут, причем сделают это в чувствительной для самолюбия форме. И с последствиями для репутации.

Скорее бы все закончилось! Как угодно, но лишь бы скорее!

Уже в коридоре какой-то депутат хватает Ельцина за руку и тащит в телевизионную студию Европарламента. Такое вообще не предусматривалось программой! Что за депутат, что за телепередача?! Пытаюсь остановить шефа: «Борис Николаевич…», но со вчерашнего вечера меня для него не существует. Он уже сидит в кресле, режиссер уже скомандовал: «Камера!», и тут ко мне подходит руководитель парламентской Службы протокола и шепчет на ухо:

– Это выступление очень навредит репутации господина Ельцина.

– А в чем дело?

– Вы разве не знаете, кто сидит рядом с ним? Жан-Мари Ле Пен. Поверьте, очень одиозная фигура. Лидер французских националистов.

Поздний вечер. Готовясь к завтрашнему перелету в Париж, российская делегация отдыхает в отеле. Все мероприятия отменены. Обо мне шеф едва ли вспомнит, поэтому ужинаю с Ряшенцевым и Шапю в маленьком ресторанчике, неподалеку от Кафедрального собора. Правильнее было бы сказать – они ужинают, ибо у меня нет ни малейшего аппетита. Что называется, кусок в горло не лезет. А Фредерику еда не мешает рассказывать о первой реакции европейской прессы на наш визит. Надо признать, она довольно скверная. Ельцина не жалуют комплементами. Общая оценка – в Европарламенте ему оказан более чем холодный прием. Как написала одна из парижских вечерних газет: «Европейские депутаты вылили на демагога и популиста из России бочку ледяной воды».

…Перелет из Страсбурга в Париж занимает не многим более часа. Почти как от Москвы до Питера. Чтоб лишний раз не попасть на глаза Ельцину, сажусь в самом конце салона. Не потому, что страшусь его гнева, а потому, что если он вдруг спросит меня про Миттерана, сказать мне ему пока нечего – вопрос остается открытым. Вчера, уже поздно вечером, мне в номер позвонил Ряшенцев и сообщил тревожную новость – сегодня, то есть именно тогда, когда мы прилетим в Париж, президент Франции у себя в Елисейском дворце примет председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова. Согласится ли Миттеран в тот же самый день встретиться с еще одним советским гостем, причем крайне враждебно настроенным к первому? Большой вопрос. Но завтра нам уже надо возвращаться в Москву. Так что вырисовывается патовая ситуация – или сегодня, или никогда.

Наш дипломат, Андрей Федоров, весь полет проявляет невиданную доселе активность – готовит для шефа какие-то тексты, которые всю дорогу перепечатывает на машинке его молоденькая секретарша. Наивный человек! Уж я то знаю, что ничего из того, что он усердно формулирует и согласовывает с Бурбулисом, востребовано не будет. Пустые хлопоты. Разве только чтоб убедить шефа в своей полезности? Хотя и это, в общем-то, ни к чему – он не особо жалует излишне суетящуюся челядь.

В зале прилета аэропорта Орли Ельцина поджидает с десяток репортеров. Вопросы стандартные – о конфликте с президентом СССР и об отношении к сепаратизму советских республик. С замиранием сердца жду, что произнесет на сей раз, ибо от этого будет зависеть все дальнейшее. Похоже, шеф сделал выводы из страсбургского провала – в ответах резко снижает тон обвинений Горбачева и уже не требует его немедленной отставки:

– Я готов работать с Горбачевым! Мы вместе должны выступить против наступления правых и хаоса!

– А с какой целью вы хотите ликвидировать СССР?

– Россия ни в коей мере не выступает за прекращение существования Советского Союза. Но наш новый Союз должен быть построен снизу, усилиями самих республик. И Россия – локомотив этих реформ!

Хвала Господу, хотя бы отель пришелся по вкусу! И немудрено – Ельцин занимает роскошные апартаменты в фешенебельном 5-звездном De Crillon. Но, к сожалению, этим исчерпывается сегодняшний позитив в его настроениях. Кто-то из наших (не знаю, чья это была инициатива – Федорова, Бурбулиса или переводчика) знакомит с содержанием статей из утренних французских газет, в которых рассказывается о нем и об его выступлениях в Страсбурге. Оценки самые нелицеприятные – демагог, популист, националист, невежественный мужлан. Шеф в ярости. На сегодня запланировано два мероприятия – деловой обед в шикарном ресторане, который устраивают в его честь крупнейшие бизнесмены Франции, и поездка в Гренобль, где его ждет мэр со всей городской знатью. Шеф категорически отказывается и от того, и от другого:

– Ни на какие встречи не пойду! Мне нужна одна встреча – с Миттераном! По ней у вас есть какая-то информация?! Нет? Все!

– Борис Николаевич, – Бурбулис не теряет надежды уговорить шефа не отказываться хотя бы от обеда с деловыми кругами, – может, пока решается этот вопрос…

– Буду сидеть и ждать! Больше никаких встреч!

Атмосфера накаляется до опасного предела – Ельцин удаляется к себе в спальню и хлопает дверью так, что, кажется, его демарш услышали даже на площади Конкорд. Звоню в офис Шапю: есть новости по Миттерану?

– Работаем. Поверь, мы предпринимаем максимум усилий! Только ты не мешай… – Фредерик делает паузу, видимо, прикидывая, стоит ли об этом говорить. – Ты зачем подключил к этому вопросу какую-то женщину, вашего депутата? Звонит в Елисейский дворец через каждые полчаса и уговаривает. Из-за ее звонков у меня был очень неприятный разговор с секретарем президента. К чему эта суета?

– Какая женщина?! О чем ты говоришь?!

– Сейчас скажу… Галина Старовойтова.

– Ничего об этом не знаю!

– Какой же хаос у вас в команде: один не знает, что делает другой! Так вы, парни, ничего не добьетесь.

– Ладно, Фредерик, об этом после поговорим. Сейчас мне нужно только одно – встреча Ельцина с Миттераном. Хоть какая. И любой ценой!

Буквально через пять минут у меня в номере звонит телефон. На проводе Жан Эленштейн:

– От вашего отеля до Елисейского дворца пятнадцать минут ходьбы. Встречаемся у ворот. Не опаздывайте! Нас ждет президент.

Скорее бы все закончилось! Как угодно, но лишь бы скорее!

Чем выше забираешься, тем меньше ощущаешь простоты и откровенности. Мне не сказано «да», но и не сказано «нет». Мне вообще ничего не сказано, кроме слов про напряженный график работы:

– Вы же понимаете, протокол есть протокол, и его нельзя нарушать. К тому же визит господина Ельцина вне всяких планов. Мы попробуем найти небольшое окошко в расписании, но это будет, что называется, «встреча на бегу». Но генеральный секретарь Елисейского дворца сможет уделить господину Ельцину около получаса. Вас такое устроит?

– Если вы не можете предложить ничего лучше, то, конечно, устроит.

– О точном времени встречи вас известят… – пауза, и не слишком радующее уточнение: – В том, конечно, случае, если мы сможем вписать эту встречу в свой график.

На улице, возле ворот Елисейского дворца, меня поджидает переполненный негодованием Владимир Ряшенцев:

– Слушай, вы меня доконаете!

– Что еще случилось?

– В Страсбурге из комнат отеля, где жила ваша охрана, пропали махровые халаты и полотенца! Ты знаешь, какой счет мне за них выставили?! На такие деньги я мог бы одеть-обуть весь ваш Верховный Совет!

– Да ладно тебе, спиши в убытки.

– Что «да ладно»?! Думаешь, с меня слупили только за то, что эти архаровцы сперли?! Если бы! Они еще и за молчание взяли, чтоб информация о «порядочности» команды Ельцина не попала в прессу. Вот тебе и «да ладно»!

Скорее бы все закончилось! Как угодно, но лишь бы скорее!

…Нынешняя ситуация один в один повторяет американскую. Тогда Ельцина к себе в кабинет пригласил помощник президента США по национальной безопасности, и туда, как бы невзначай, заглянул глава Белого дома. Они сказали друг другу всего несколько фраз, и это общение заняло не более пятнадцати минут. Сегодня шеф, направляясь через анфиладу парадных залов в кабинет генерального секретаря Елисейского дворца, нос к носу, как бы случайно, столкнулся с президентом Миттераном. Они сказали друг другу несколько приветственных и ни к чему не обязывающих фраз, и это общение не заняло даже пяти минут.

Разумеется, Ельцина не особо радует такое отношение к нему, к общепризнанному лидеру демократической России. Он рассчитывал на большее. Но, если не судить строго, он своего добился – встреча с Миттераном состоялась, и это общеизвестный факт. А то, что она, по сути дела, была мимолетной – не суть важно. Именно поэтому градус недовольства мной несколько снизился. Настолько, что шеф дозволяет Бурбулису позвать меня на прощальный ужин к нему в номер. За столом, кроме меня, еще трое – Бурбулис, Коржаков и Суханов. Разговор ни о чем – о скаредности французов и об их предпочтениях в еде и горячительных напитках. Лев Евгеньевич, выбрав момент, шепчет мне на ухо:

– Ты что-нибудь знаешь о сегодняшней встрече Миттерана с Лукьяновым? Это правда, что она длилась два часа? – и, в ответ на мой утвердительный кивок, предупреждает: – Не вздумай сейчас об этом шефу рассказывать!

Признаться, у меня и мысли такой нет, тем более, что за столом возникает другая, не менее взрывоопасная тема – о том, что так и не смогли посмотреть Париж.

– Это ничего, – шеф хмуро усмехается, – нам Павел про Париж расскажет. Он здесь свой.

Перед самым отъездом в аэропорт получаю информацию из Гренобля – мэр в интервью французским газетам дал несколько нелицеприятных оценок случившемуся – «неуважение», «бестактность», «хамство». Но мне уже все равно. Визит завершен. Конечно, его нельзя назвать успешным, но, полагаю, мы выжали из него максимум возможного и вышли с минимумом потерь. Могло быть гораздо хуже. Если меня сейчас что-то и мучает, так это то, как и когда сказать шефу, что не лечу с ним в Москву и что мне надо задержаться в Париже еще на несколько дней, чтоб подвести кое-какие итоги с французскими партнерами. Наверное, лучше это сделать в аэропорту, перед самым вылетом. Но прежде договориться с Бурбулисом.

Спасибо тебе, Господи, что все, наконец, закончилось! Спасибо, что дал мне силы пережить это безумие!

– Борис Николаевич, если вы не против, мне надо задержаться тут на несколько дней…

Бурбулис не дает закончить челобитную:

– Конечно, тебе надо задержаться! Решай тут все вопросы, чтоб после к нам не было никаких претензий.

Прощаемся вполне дружелюбно. Разве что Коржаков в ответ на мое «До встречи на родной земле!» шипит нечто полупрезрительное. В другое время я бы пропустил это мимо ушей, но сейчас чаша моего терпения переполнена:

– Саша, ты бы лучше сказал своим бойцам, чтоб в следующий раз не воровали из отеля халаты и полотенца. Да и мини-бары, знаешь ли, тоже не сувенирная лавка.

Охранник смотрит на меня с невозмутимой усмешкой:

– Ничего, пусть твой «Российский дом» заплатит. Они на нас больше заработали.

Что за человек?! Забыл, видно, как я каждый месяц передавал ему деньги «Российского дома» для премирования особо отличившихся сотрудников его службы. Ну, да ладно, Бог ему судья…

Вот она, радостная минута расставания!

Спасибо тебе, Господи, что все, наконец, закончилось! Спасибо, что дал мне силы пережить это безумие!

Возле терминала меня ожидает заранее арендованная машина с водителем. До отеля, где мне заказан номер, с учетом напряженного трафика ехать почти час, а может, и больше. Так что можно вздремнуть. Но не удается – через каждые десять минут звонит Ряшенцев и обеспокоенно задает один и тот же дурацкий вопрос: «Ну, вы уже где?». Где, где… В пути!

Вхожу в гостиничные апартаменты и попадаю в объятия радостного Шапю:

– Павел, ты счастлив?! Все закончилось!

– Фредерик, ты знаешь хотя бы одно русское ругательство?

– Да! Меня Владимир научил – «жёпа»!

– Вот! Тогда ты поймешь то, что я тебе сейчас скажу.

Чувствую себя преотвратительно – в голове пустота, в теле ломота. И какая-то слабость, будто все эти дни не покладая рук долбил киркой на угольных копях. Никаких особых желаний – принять душ, выпить чего-нибудь покрепче и завалиться спать. А проснувшись, не вспоминать ни о чем. Будто и не было этого безумного визита. Который, как оказалось, я придумал и я провалил.


После этой поездки дверь в кабинет Ельцина была для меня закрыта. Иногда я оказывался на мероприятиях с его участием, и если наши взгляды встречались, чувствовал его глубочайшую неприязнь, а может, и того хуже. Это продолжалось ровно два месяца, до президентских выборов июня 1991 года. Наверное, и после них он бы не вспомнил обо мне, если б не Бурбулис. По его просьбе мне было высочайше дозволено занять пост пресс-секретаря президента Российской Федерации. Наделение сановным статусом сопровождалось напутствием: «Я так тогда был на вас зол! В таких делах следует быть ответственнее!».


В феврале 1992 года президент Миттеран селит прибывшего во Францию с официальным визитом Бориса Ельцина, уже президента Российской Федерации, в Версале, в королевских покоях дворца Трианон. Это удивительная картина – шеф входит в отведенные ему апартаменты и останавливается на пороге, пораженный помпезностью обстановки. Даже на него, достаточно равнодушного к внешним проявлениям роскоши (в этом надо отдать ему должное), она производит сильное впечатление. Хозяева ожидают услышать от гостя какие-то слова восторга. И слышат:

– Горбачев тоже здесь жил?

Сопровождающий сотрудник французского протокола сходу не улавливает смысл вопроса:

– Простите, что вы спросили про мсье Горбачева?

– Я спрашиваю, он здесь тоже жил?

– Нет, только вы.

Таким довольным мы его давно не видели.


В советской прессе и в околокремлевских кругах этот визит называли не иначе как «вопиющим проявлением дилетантизма». Мне довелось прочитать и услышать немало нелицеприятных слов в свой адрес. Какие-то из них вполне справедливы, какие-то замешаны на неприязни и зависти. Но никто не задал себе вопрос: а возможно ли такое, чтоб Павел Вощанов, недавний журналист, не имеющий ни малейшего отношения к дипломатии, вдруг взял да уговорил прожженного политика Бориса Ельцина отправиться в прогорбачевски настроенную Европу, соблазнив того пустыми обещаниями организовать встречи на самом высоком уровне? Согласитесь, это же полный бред!

В ту пору меня действительно распирало от неуемного желания не наблюдать со стороны за происходящими политическими переменами, а самому преобразовывать окружающую действительность. Ради этого готов был переступить – и переступал! – границы дозволенного, играя на человеческих слабостях государственного деятеля, от «да» и «нет» которого зависело пока еще не все, но уже очень многое. Но все же должен признаться – это удивившее и возмутившее политизированную советскую общественность древо моей фантазии проросло из случайно брошенного семени. Оно, это семя, может, и зачахло б, не проклюнувшись никаким ростком, если бы сеятелем не был сам Борис Николаевич…

Пройдет несколько лет, и Ролан Дюма, к тому времени уже бывший премьер-министр Франции, так отзовется о том визите:

– Да, конечно, я хорошо помню, какой холодный прием был тогда оказан господину Ельцину. И это не была ошибка тех, кто готовил его визит. Это была ошибка Франции. Серьезная ошибка.

Почему я вспомнил именно эти слова? Вовсе не для того, чтоб как-то оправдаться за безусловный провал. Хочется по справедливости разделить вину за него между собой и Францией. Хотя, конечно, большая ее часть – на мне. Но если разобраться, нас с Францией ловко подвели к этому провалу.

Глава 11

Объяснение необъяснимого

Теперь наверняка знаю, кем бы не хотел быть в этой суетной жизни – пресс-секретарем президента Ельцина. Вот уже два месяца, как тружусь в этом качестве, а никакого удовлетворения не испытываю. Мы с этой высокой должностью чужды друг другу. Она для меня – что жена голодного людоеда, взятая из соседнего племени. Я для нее – не пришей кобыле хвост. Все более очевидной становится новая и весьма печальная реальность моего придворно-бюрократического бытия – Коржаков жаждет заменить и вскорости заменит Ельцину всех и вся, и начнет именно с прессы. Он уже сейчас зачастую определяет, кто из журналистов достоин взять интервью у охраняемой им персоны, а кого к ней и на пушечный выстрел не следует подпускать. И шефа, похоже, такой порядок вещей вполне устраивает. Он как-то очень охотно уверовал, что именно Служба безопасности должна определять, что надлежит знать о нем стране и миру, а что должно быть покрыто завесой строжайшей тайны. В общем-то, причина нам всем понятна, но об этом никто не говорит вслух – этот странный альянс охранника и главы государства рожден корыстью одного и слабостями другого.

В идеале у пресс-секретаря президента должен быть свой технический аппарат. У меня он тоже есть. Правда, немногочисленный, в составе одной боевой единицы – я и отдаю указания, я же их и выполняю. И о какой же системной работе с прессой может идти речь? Любая, даже простейшая задача ставит в тупик. Если, к примеру, требуется обзвонить редакции и созвать журналистов на пресс-конференцию, трачу на это едва ли не два, а то и три дня, и все равно получается не так, как должно быть. А должно быть «не хуже, чем у Горбачева» – это сейчас главный критерий качества. Но ведь выше головы не прыгнешь! Пробовал говорить о своих проблемах с Ельциным – разговора не получилось. Он теперь выше таких «холопских» забот. Пришлось обратиться к Бурбулису, который в своем новом качестве – Государственный секретарь! – стал одной из центральных фигур президентской команды.

– Решим мы твои проблемы, не переживай! Ты, главное, собирай надежную журналистскую команду. Надо самому действовать, а не ждать, когда Борис Николаевич тебе на это укажет.

– Так ведь Коржаков…

– А что Коржаков? Он подбирает то, что плохо лежит. Не выпускай вожжи из рук, и тогда тебе никакой Коржаков не помеха.

…Через несколько дней Ельцин полетит с визитом в Алма-Ату, к Назарбаеву. Формально – на подписание Договора о дружбе и сотрудничестве между Казахстаном и Россией. Истинная цель никому не известна. Знаем одно – два лидера хотят встретиться подальше от Кремля и о чем-то договориться. Мне почему-то кажется, речь пойдет о будущем СССР. Это, конечно, лишь догадка, но она не беспочвенная. Многие люди из окружения Горбачева говорят, что дата подписания нового Союзного договора им уже намечена. Выходит, алмаатинская встреча состоится буквально накануне, и эти два события не могут быть не связаны между собой. Только вот почему-то у меня от шефа по поводу горбачевского договора никакой информации: готов он его подписывать или не готов? В прессе – что в нашей, что в иностранной – миллион догадок на сей счет. Журналисты меня уже одолели этим вопросом, а я молчу, как партизан на допросе. Напускаю загадочность. А что делать? Не разводить же руками: ребята, а я и сам не знаю…

Но далее такую неопределенность терпеть не могу – выводит из душевного равновесия. Так что, хочешь не хочешь, а надо зайти к шефу и, наконец, прояснить ситуацию.

– Борис Николаевич, хочу спросить насчет Союзного договора.

– Что вам не ясно?

– Если через несколько дней состоится его подписание, то нам, наверное, надо заранее подготовить какое-то заявление для прессы?

– Погодите с заявлением, – шеф задумчиво постукивает карандашом по столу. – Это Горбачев хочет поскорее подписать договор, а у нас по нему еще много вопросов. Главный – кто кому делегирует полномочия: Центр республикам или республики Центру? – Ельцин задумывается. – Об этом не надо никому говорить, но мы с Назарбаевым условились послезавтра у него в Алма-Ате этот вопрос меж собой обсудить. Надо выработать совместную позицию, с которой пойдем к Горбачеву.

Что ж, теперь мне, по крайней мере, понятна цель нашего вояжа в Алма-Ату. А то все гадал: чего это вдруг несемся в такую даль, если Назарбаев через несколько дней сам к нам приедет на подписание Союзного договора? Но ведь Горбачев не просто так определил дату. Наверняка получил предварительное согласие руководителей союзных республик. Тогда, выходит, они просто морочат ему голову. В глаза говорят: «Да, мы согласны!», а про себя думают: «Надо еще прикинуть – нам-то что с того?». Во всяком случае, у моего шефа, как я почувствовал, нет настроя на подписание. И у Назарбаева, по всей видимости, тоже нет. Иначе с чего бы они стали встречаться?

…Вчера Илюшин поручил подготовить список наших и зарубежных журналистов, которых возьмем в эту поездку, поэтому с утра забегаю в Кремль, в Верховный Совет СССР. Хочу встретиться со знакомыми парламентскими репортерами и поговорить насчет создания постоянного журналистского пула, который будет освещать деятельность президента России и сопровождать его во всех поездках, начиная с алмаатинской. Это, по большому счету, мой первый «блин» на пресс-секретарской кухне, и не хочется, чтобы он и впрямь оказался комом.

В коридорах 14-го корпуса (советское архитектурное убожество, сооруженное в древнем Кремле на месте снесенных древних монастырей XIV века) непривычно малолюдно. То ли тема сегодняшней повестки никого не интересует, то ли у депутатов напрочь пропала охота работать в увядающем советском парламенте. Даже в столовой, что расположена в подвальном помещении, почти все столики свободны. А такое уж совсем несвойственно этому учреждению кремлевского общепита.

В дальнем углу замечаю академика Федорова. Сидит эдаким отшельником, спиной к залу, и трапезничает в одиночестве.

– Святослав Николаевич, позволите в вашем обществе кофию испить? – академик согласно кивает, правда, молча и без особой охоты. – Не знаете, чего это здесь сегодня все так обезлюдело?

Федоров, не поднимая головы, неопределенно пожимает плечами. Наверное, я все-таки напрасно к нему подсел, не в настроении человек, а потому не сложится у нас разговор. Но ошибаюсь.

– Слышал, вы теперь у Ельцина работаете?

– Да. Уж скоро год как. Просто мы с вами давно не встречались.

– Вы же прекрасный журналист! И зачем вам это надо?

– Как зачем? Чтоб поучаствовать в демократических переменах…

– Вы это серьезно? – Федоров поднимает на меня удивленно-насмешливый взгляд, грустно вздыхает и вновь склоняется над лежащими на тарелке не по-советски душистыми сосисками с консервированным зеленым горошком. – Не туда устроились, батенька, адресочком ошиблись.

Слова уважаемого мною академика не так уж и далеки от истины, и от этого в душе рождается непокой, а мысль крутится вокруг злополучного вопроса: и впрямь, зачем мне все это надо?! И от того, что она, моя мысль, не может найти на него ответ, настроение портится вконец, причем на весь оставшийся день. А тут еще малоприятный сюрприз: возвращаюсь в Белый дом – и у себя на столе нахожу подготовленный Службой безопасности список журналистов, заявленных на предстоящий алмаатинский визит. Черт знает что такое! Теперь сижу и давлюсь гневом: с какой стати они лезут в то, что никак не относится к их компетенции?! Но хуже всего, что жаловаться бесполезно. Шеф не то что примет сторону Коржакова, а, скорее всего, даже не выслушает мою смиренную просьбу высочайше дозволить пресс-секретарю делать то, что тому положено делать.

Виктор Васильевич Илюшин, руководитель президентского секретариата и мой второй после Ельцина руководитель, крайне редко демонстрирует недовольство тем, что происходит в наших рядах. Его стиль – насмешливо-философское восприятие любой бюрократической дури. Тем более, если она, эта дурь, осуществляется с высочайшего дозволения.

– Павел Игоревич, а ты передай мне свои кандидатуры. Перечисли всех, кому уже предложил или пообещал эту поездку.

– Так ведь люди приедут в аэропорт, а их охрана в самолет не пустит. Это ж скандал!

– Ты все-таки дай мне списочек, а уж я буду как-то решать этот вопрос.

…Хвала Всевышнему! Оказывается, в нашей команде есть еще люди, способные что-то делать наперекор Саше Коржакову – все, кого я наметил, включены в список сопровождающей Ельцина журналистской команды. Правда, как дополнение. Охрана меж собой их так и называет – «вощановские». Вообще, чувствую, мое сопротивление не осталось без последствий – отношение со стороны бодигардов изменилось не в лучшую сторону. Шеф президентской охраны видимого недовольства не выказывает, зато рядовые сотрудники (те, что из новичков, поступивших на службу к Коржакову уже после президентских выборов) все оставшиеся до отъезда в Алма-Ату дни не упускают случая продемонстрировать мне свое нерасположение. То оказываюсь без места за столом переговоров с председателем Верховного Совета Украины, то меня «забывают» позвать на совещание по вопросу парламентских расследований, то номера моей машины не оказывается в разрешении на въезд в Архангельское, где шеф встречается с поддерживающими его депутатами. Я этим ребятам ничего дурного не сделал, но, видимо, ими движет некий инстинкт стаи – визгливые щенки завсегда лают на того, на кого тихо порыкивает их матерый вожак.

В рабочем графике, который сегодня передали из Секретариата, значится: 16 августа 1991 года – отлет в Алма-Ату, 18 августа – возвращение. В общей сложности неполных два дня. Что ж, выдержать можно. И не такое выдерживали. Тем более, что главный вопрос, по которому шеф будет договариваться с Назарбаевым (с чем пойти к Горбачеву и что от него потребовать), сугубо конфиденциального свойства и не подлежит огласке. А это значит, что никакой особой работы у меня как у пресс-секретаря в этой поездке не предвидится. И это очень даже неплохо. По крайней мере, полюбуюсь красотами Медео. А еще отведаю настоящий бешбармак. И непременно навещу живущего в Алма-Ате однокашника по институту. Почитай, лет двадцать не виделись.

Вечером, накануне отъезда, на связь из Будапешта выходит мой неугомонный друг Ряшенцев:

– Завтра летите в Алма-Ату?

– Летим.

– Не боитесь?

– Чего?

– Сегодня ко мне из Москвы приехал старый товарищ. Он из этих… ну, ты меня понимаешь.

– Из кагэбэшников, что ли?

– Ну, что у тебя за язык такой?!

Я уже не раз подмечал у него немотивированную тягу к конспирации. В письмах ко мне, которые время от времени доставляют из московского офиса его «Российского дома», все непременно как-нибудь зашифровано: правительство – это «ансамбль», премьер Силаев – «перец», авиадвигатели – «самовары», противогазы – «грелки». Голова раскалывается от угадывания его намеков и полунамеков. Видно, не доиграл парень в секретность у себя на Лубянке – ушел в бизнес, а тяга к чекистской романтике осталась.

– Неделю назад на «поляне» в Теплом стане встречались «крючок» и «композитор»…

«Поляна» – это конспиративный объект КГБ, в чекистских кругах именуемый АВС. «Крючок» – председатель КГБ СССР Крючков, а «композитор» – первый секретарь Московского горкома КПСС Прокофьев. Догадаться нетрудно. Но хочется поприкалываться:

– Постой, постой, «композитор» – это у тебя Мусоргский или Алябьев?

– Нет, блин, Шуберт! – возникает короткая пауза, вызванная необходимостью подавить всплеск раздражения. – Так вот, они обсуждали, как надавить на твоего «папу», чтоб тот не препятствовал госпитализации «дедушки». Ты меня понимаешь?

Если кто-то и прослушивает наш разговор, то ему свои мозги напрягать не придется. Даже начинающий «слухач» догадается: «папа» – Ельцин, «дедушка» – Горбачев, а «госпитализация» – смещение с должности. Только что в этом нового и неожиданного?

– Если ты помнишь, со мной на эту тему чуть ли не год назад вел разговор человек от Янаева. И я тогда доложил об этом шефу…

– Тогда они только говорили, теперь будут действовать. Знаешь, как все может случиться? «Папа» улетит в Алма-Ату, а вернуться ему не позволят до тех пор, пока не согласится сотрудничать.

– Не думаю, что такое возможно.

– Думаю, не думаю, а ты все-таки ему доложи об этом. Информация очень надежная. Человек, который у меня гостит, он с «поляны».


С августовским путчем связано немало мифов. Одни из них (разоблачительные) рождены противниками Ельцина, другие (героические) – его соратниками. В каждом присутствуют своя правда и своя неправда. И каждый старается представить август 1991 года, как столкновение непримиримых идеологий. То есть тем, чего на самом деле не было и в помине. Демократы того времени отличались от ретроградов лишь флагами да призывами. Во всем остальном – это люди одной крови.

В чем состоит врожденный порок СССР? В отсутствии механизмов естественной ротации управленческих кадров. Поэтому время от времени возникала необходимость каким-то образом расчистить бюрократическую поляну. Сталин решал эту проблему легко и незатейливо: старые кадры объявлялись врагами народа и на их место сажались новые. И так повторялось много раз. Но после Хрущева все изменилось. И не потому, что коммунисты стали гуманнее. Сам того не ведая, Никита Сергеевич ослабил репрессивность советского государства, а потому уже не мог обновлять правящую элиту сталинскими методами. Пришедший ему на смену Брежнев не нашел лучшего решения этой проблемы, чем «бережное отношение к кадрам». Разумеется, к своим. Несчастье Союза в том, что Леонид Ильич слишком долго правил, почти двадцать лет. В результате власть обветшала до безобразия, а в очереди на сановные кабинеты скопилось сразу несколько поколений управленцев. Возник острейший бюрократический кризис. Внутренние противоречия во власти, которые существовали всегда, обострились и достигли своего апогея в период «кремлевского мора», когда верховные правители сменялись чуть ли не ежегодно.

Пришедший к власти Горбачев, в общем-то, взялся за разрешение кризиса бюрократических кадров почти по-сталински – провозгласил перестройку, вслед за чем появились «не понимающие ее целей и задач» и «не способные работать в новых условиях». Но все это происходило на фоне еще большего ослабления репрессивности государства – в КГБ и МВД прошли масштабные чистки, что на несколько лет фактически парализовало их работу. А тут еще советская интеллигенция, от научной до творческой, заголосила о рыночных новациях, которые якобы непременно приведут страну к всеобщему благоденствию. Вот тут-то молодые и неплохо образованные управленцы смекнули: рынок – это собственность, а собственность – это собственник. Одно подкрепило другое, и возник иллюзорный эффект борьбы нового со старым. Но при этом все боролись за одно и то же – за власть. Только ретрограды боролись за нее по старинке – ради самой власти. Новаторы – ради собственности. В этом и было отличие.

Но это так, лирическое отступление…

Будущие члены ГКЧП в полном составе собирались на АВС всего один раз, буквально накануне путча. До того все обсуждалось в узком кругу. О чем на этих встречах шла речь? Как восстановить управление страной и спасти ее от развала, который с каждым днем становился все неизбежнее. Общее мнение: у трагедии есть два творца – Горбачев со своей нерешительностью и Ельцин со своими непомерными амбициями. Но открывать сразу два фронта – обрекать дело на неудачу. Споры велись вокруг вопроса – кого из этих двоих надо принудить к сотрудничеству, а кого политически нейтрализовать.

Встреча Крючкова и Прокофьева, о которой говорил Ряшенцев, состоялась 8 августа, то есть за десять дней до путча. Позже мне довелось ознакомиться с записью их разговора. В нем много такого, что не представляет исторического интереса. Но кое-что, как мне кажется, проливает свет на события августа 91-го.

Крючков: Надо давить на Горбачева. Он должен примкнуть. Мы должны заставить его использовать президентские полномочия во благо, а не во вред стране.

Прокофьев: Горбачев потерял авторитет. Его народ не поддержит и, если мы сделаем ставку на него, люди пойдут за Ельциным. Поэтому договариваться, думаю, надо с ним, а не с Горбачевым.

Крючков: Что ж, пожалуй. Только не договариваться, а принудить к сотрудничеству! Ельцин – трус. Амбициозный, но трус. Вот на это и надо делать ставку.

Прокофьев: Ельцин враждебно относится к Горбачеву – вот на что надо делать ставку. Но я не представляю, кто с ним захочет говорить и кому он не решится перечить.

Крючков: С ним должен поговорить Язов! Ельцин не дурак и понимает, что за спиной у маршала армия. Только встреча эта должна состояться не на Краснопресненской и не в Минобороны.

Прокофьев: Сюда, к вам, он тоже не поедет.

Крючков: Они должны встретиться в аэропорту, когда Ельцин прилетит из Алма-Аты.

Прокофьев: Он разве туда летит?

Крючков: Летит.

Прокофьев: Вы уверены?

Крючков: Мне на днях Назарбаев об этом сказал. Он сам его пригласил.

Прокофьев: А Ельцин в курсе, что Язов будет его встречать?

Крючков: Ему Назарбаев скажет в последний момент.

Основываясь на этом диалоге, каждый волен делать свои выводы и строить свои догадки. Я же ничего не утверждаю. У меня, например, нет уверенности, что Крючков в этой истории не исказил роль Назарбаева. Ему нужны были аргументы, чтобы привлечь Прокофьева на свою сторону и склонить к перемене позиции с «Договариваться с Ельциным» на «Принудить Ельцина». Упоминание имени казахского президента – один из таких аргументов, и в той политической ситуации весьма весомый. Для меня несомненно лишь одно – после возвращения из Алма-Аты Ельцина ждал непростой разговор с бывшими соратниками по Политбюро. Правда, никто не предполагал, что разговаривать придется, стоя по разные стороны стихийно воздвигнутых баррикад. Члены ГКЧП ошиблись в главном – в амбициозности Ельцина не распознали его всесокрушающую жажду самовластия.


…Подъезжаю к КПП правительственного терминала Внуково-2 и замечаю стоящую возле него группу журналистов из моего многострадального списка:

– В чем дело, ребята? Почему вы еще здесь?

– Не пускают! Говорят, нас нет в каком-то списке.

– Что за ерунда? Подождите, сейчас выясню.

В дежурке, кроме милиционера, сотрудник из службы Коржакова. Из новеньких. Но, видно, уже осведомлен о симпатиях и антипатиях своего командира. Смотрит с ухмылкой, явно провоцируя на скандал.

– Почему этих людей не пропускают?

– Потому что их нет в списке.

Достаю из портфеля утвержденный Илюшиным список сопровождающих Ельцина журналистов: а это что? Охранник непонимающе пожимает плечами:

– Это какой-то другой список. У меня тот, где указано, кому разрешен допуск на территорию аэропорта. Их имен в нем нет.

– А то, что у них есть допуск в самолет, это не имеет значения?

– Допуск в самолет меня не касается. У меня приказ: проследить за допуском на территорию аэропорта.

– Отлично. Пойду решать этот вопрос. Но если не успею, и самолет улетит без них, тогда уж, брат, извини, он, этот вопрос, тебя так коснется, что мало не покажется. Обещаю.

Такой поворот его, похоже, не устраивает, а потому идет на попятную: хорошо, пропускаем, но под вашу личную ответственность. Вот уж чем мне легко расплачиваться за услуги, так это личной ответственностью. Я тут, похоже, вообще ни за что не отвечаю. Так что с меня не убудет.

Кортеж Ельцина еще не подъехал, но журналистов уже досматривают и сажают в самолет сопровождения. Хочу убедиться, что и тут не возникла проблема у людей из моего списка. И как в воду гляжу – для троих (двое наших и один американец) не находится свободного места. Все занято. Начинаю выяснять, и оказывается, что охрана взяла на борт трех якобы фотокоров, никому не известных и непонятно на кого работающих. То ли бодигарды польстились на банальный гешефт, то ли посодействовали кому-то из друзей-приятелей. Со скандалом изгоняю «нелегалов» и восстанавливаю справедливость. Молодой охранник (тоже из новеньких) шипит в спину: «Много на себя берешь! Не пожалеть бы!». Поворачиваюсь, но тот делает вид, что ничего такого не говорил. Интересные наступили времена!

…Ельцин приезжает минут за пятнадцать до вылета. По прижившейся у демократов старосоветской традиции чинопочитания его провожает в двухдневную командировку едва ли не все руководство Российской Федерации. Стою и ломаю голову: сообщить то, о чем вчера поведал мне Ряшенцев, или не стоит? Вдруг это обычная лубянская байка? Деморализованные и потерявшие жизненную устойчивость чекисты (не все, но многие), желая продемонстрировать свою лояльность и полезность, едва ли не каждодневно и под большим секретом сообщают нечто подобное обитателям сановных кабинетов Белого дома. Ну, а те, ясное дело, сразу бегут в приемную Ельцина или прямиком к нему в кабинет. И каждый уверяет: информация получена из весьма и весьма надежного источника! Он уж, поди, устал от таких сообщений про заговоры и перевороты. Мое, кстати, будет выглядеть ничуть не лучше. Того же поля ягода – кто-то что-то шепнул бизнесмену-эмигранту Ряшенцеву. Несерьезно. Может, лучше рассказать обо всем не Ельцину, а Бурбулису? Наверное, так будет правильнее.

Ельцин, стоя посреди зала, о чем-то говорит с Силаевым, Бурбулисом и Полтораниным. Топчусь в двух шагах от них, жду подходящего в момента, чтоб отозвать в сторонку Геннадия Эдуардовича. И вдруг… Встречаемся с Ельциным взглядами, и тот, кивнув на меня, насмешливо произносит:

– А Павел у нас опять чем-то недоволен.

Такое часто бывает – долго обдумываешь, сомневаешься, взвешиваешь варианты, а решение приходит неожиданно и вопреки здравому смыслу:

– Борис Николаевич, я всем доволен. Просто мне надо вам кое-что сообщить.

– Чта-а?!

– Буквально два слова.

Ельцин делает пару шагов в сторону и жестом показывает, чтоб я подошел. В этой ситуации ни к чему пересказывать все, о чем поведал мне Ряшенцев. Нужно не рассусоливать, а сообщить лишь самое главное, причем телеграфным стилем:

– Информация с Лубянки. В Кремле против вас что-то затевается. Когда будем в Алма-Ате, они предъявят какой-то ультиматум. Если вы его не примете, наш самолет Москва не примет.

На лице не дрогнул ни один мускул. Взгляд спокоен, даже насмешлив. Будто я не про кремлевскую реальность сообщил, а, перечитав фантастических романов, принес донельзя нелепую весть о заговорщиках с далекой Кассиопеи.

– Это все?

– В общих чертах – да.

– Хорошо. В самолете поговорим. Я позову.

В самолете не поговорили. Шеф меня к себе в салон не позвал. И вообще никого не позвал. Уединился с Коржаковым.

…Алма-Ата встречает удушливым бензиново-асфальтовым жаром аэродрома и висящим в воздухе монотонным стрекотом неугомонных цикад. Назарбаев обнимает Ельцина как самого разлюбезного друга. Не может быть и тени сомнения, что он счастлив видеть его у себя в гостях. Короткий ритуал встречи, президенты садятся в лимузин и в сопровождении почетного эскорта мотоциклистов отбывают в неизвестном нам направлении. Надо полагать, в личную резиденцию Нурсултана Абишевича. С Ельциным только Коржаков и Суханов. Остальным дан отбой до утра. Что ж, отбой, так отбой.

– Поеду-ка я в гости к старинному другу! Почитай, лет двадцать не виделись.

Моего коллегу, пресс-секретаря казахского президента, такое решение, похоже, очень даже устраивает – не надо тратить вечер на выказывание знаков внимания московскому гостю. Но есть проблема – прямо из аэропорта нас отвезут в загородную резиденцию, где мы и будем спать-почивать.

– До города я вас довезу. А как вы от своего друга назад вернетесь? Такси туда не поедет, да и охрана ночью его на территорию не пропустит.

– Что ж, значит, не судьба!

Утопающая в зелени резиденция – царство горной прохлады. Говорят, здесь жили все коммунистические правители Казахстана, от Брежнева до Кунаева. И вот в эдаком оазисе беззаботного кайфа нам предстоит провести ночь и весь завтрашний день. Хорошо, если они будут такими же беззаботными, как этот вечер: шефа нет, и делай, что хочешь! Но появляется озабоченный Лев Суханов, и надежды на безмятежное времяпрепровождение исчезают, как мираж в бескрайней казахской степи.

– Лев Евгеньевич, а шеф-то где?

– Ужинает с Назарбаевым.

– Он ночевать тоже здесь будет?

– Неподалеку, – Суханов не настроен говорить на отвлеченные темы и, по всему видно, преисполнен бюрократической отвагой. – А вот тебе сегодня ночевать не придется. Есть поручение шефа – к утру подготовить речь, которую он завтра произнесет после подписания договора на торжественном ужине. Минут на пять-десять, не больше, но чтоб в конце непременно несколько фраз на казахском.

– С казахским у меня, знаете ли, как-то не очень – читаю и перевожу со словарем.

Суханов шутку не воспринимает:

– Так узнай у кого-нибудь из местных. В общем, разместишься – и за работу. Машинистка Бориса Николаевича в твоем распоряжении.

Комнату, которую мне выделили для работы, пришлось уступить охранникам – им не хватило мест в спальнях. Работаю в холле, сидя на диване. Передо мной журнальный столик с вазой фруктов и кое-какими напитками. В общем, расхолаживающая обстановка. За свою недолгую бюрократическую жизнь я написал для шефа немало речей, но ни одна из них не давалась с таким трудом. Видимо, здесь не располагающая к таким занятиям обстановка. Просидел едва ли не всю ночь.

Утром мучаюсь от бессонницы. С удовольствием бы выпил чего-нибудь расслабляющего и завалился спать. Хорошо лишь одно – шеф моей писаниной остался доволен. Особенно ему понравились несколько фраз на казахском, которые он без труда заучил наизусть (все-таки отличная у мужика память!) и несколько раз произнес их при мне, дабы не ошибиться в произношении. Чудак Суханов сказал ему, что я неплохо владею казахским: мол, недаром Павел в Ташкенте учился.

Большая часть дня проходит в безделье – шеф опять уединился с Назарбаевым и ведет разговоры с глазу на глаз. Договор о дружбе и сотрудничестве между Казахстаном и Россией подписывается уже под занавес дня. Процедура занимает не более получаса. После нее – торжественный прием. Казахский язык Ельцина производит фурор. Хозяева радуются как дети. В остальном ужин как ужин. С возлияниями, в какой-то момент перешедшими грань желательного.

…Ощущение наступившего воскресенья – утренняя прохлада и всеобщее похмелье. С кем ни заговоришь, от всех исходит аромат ночного застолья. К счастью, на утро не намечено никаких официальных мероприятий. День начинается с любования игрой двух президентов в теннис. Наш демонстрирует характерную ему агрессивную манеру игры, но получается не слишком правдоподобно. Соперник не особо старается выглядеть на площадке бойцом и стучит по мячу скорее в угоду гостю. Члены делегации (казахская сторона делает это убедительней и, я бы сказал, самозабвенней) страстно сопереживают и возгласами поддерживают своих кумиров. К счастью, матч длится недолго.

Дальше – опять ничего серьезного. Едем в Талгарский район, в совхоз имени Панфилова, смотреть соревнования конников. Но начинаются они не со скачек, а с национального ритуала одаривания дорогого гостя – Ельцину преподносят молодого и чертовски породистого жеребца. Потрясающе красив! Глаз не оторвать! С ужасом ожидаем, что шеф захочет его оседлать и прогарцевать перед трибунами. Видимо, и Назарбаев этого опасается, а потому распоряжается приступить к спортивной части программы. Ельцин, выбрав понравившегося ему всадника, демонстрирует характерную ему агрессивную манеру спортивного боления. Получается не ахти.

И, наконец, вот она, кузница советских конькобежных рекордов – высокогорное плато Медео! Здесь можно стоять и часами любоваться то катком, то величественным урочищем стремительной Алмаатинки. Шеф демонстрирует интерес и к тому, и к другому, но как-то вяло, без присущего ему азарта. Наверное, слегка притомился и уже живет ожиданием завершающего визит мероприятия – отдыха в долине у горной речки.

В общем-то, отдых как отдых. Так испокон советского века расслаблялись на природе все партийные бонзы – обильная еда, море выпивки, угодливая челядь и, конечно же, услаждающие слух и глаз популярные артисты. Здесь все то же самое, только с национальным колоритом – казахские юрты в тени ветвистых деревьев, чем-то похожих на наши осины, бурный ручей с чистейшей, как слеза, горной водой, музыканты, самозабвенно исполняющие песни на слова Нурсултана Абишевича, и столы со всевозможными казахскими яствами, главное из которых – лежащие на огромных блюдах вареные лошадиные головы. Из наднациональных атрибутов застолья – обилие выпивки на любой вкус.

Ельцин, под присмотром Александра Васильевича, трапезничает в по-байски роскошном шатре хозяина. Суханов, явно недовольный тем, что его разлучили с шефом, отправляется в юрту к ближайшим помощникам Назарбаева. Я же отдаю предпочтение обществу охранников российского и казахского президентов, тем более что на это мероприятие Коржаков взял старых служак, с которыми у меня взаимная симпатия. Их компания кажется мне веселее сановной. Если в нашей юрте произносятся немногословные тосты за боевое братство и рассказываются веселые байки из жизни телохранителей, то в той – долгие и заунывные здравицы в честь президентов, осчастлививших народ своим избранием на этот высокий государственный пост.

Где-то спустя час после начала пикника у Ельцина рождается куражливое желание окунуться в ледяную воду. Понятное дело, Назарбаев, а следом и все остальные, принимаютс