Book: Помощник мясника



Помощник мясника

Патрик Маккейб

Помощник мясника


Лет этак двадцать-тридцать, а то и все сорок назад был я молод и жил в городишке, жители которого все как один ополчились на меня — за то, что я изобидел миссис Ньюджент. Скрывался я у реки — в норе под терновыми кустами. Это укрытие мы соорудили на пару с Джо. И сказали: смерть всем собакам, пусть только сунутся. Ну, кроме нас, понятное дело.

Из укрытия все здорово просматривалось, а вот нас видно не было. В темноте под сводом моста медленно плыли сорняки, бревна, всякий мусор. Уплывали к какому-нибудь Тимбукту[1]. Ну что ж, удачи вам, сорняки, сказал я.

Потом высунул нос — поглазеть, что снаружи. Кап-кап-кап — дождь, вот ведь, а!

Но это я не к тому, чтобы жаловаться, нет. Дождь я любил. Бульканье воды, мягкая-премягкая земля, яркая зелень — так и прет, прям из- под ног. Вот она, жизнь, сказал я. Сидел в норе и глядел на дождевую каплю, повисшую на листе. Капля все никак не могла решить: то ли упасть, то ли остаться. Ну да мне-то что, мне не к спеху. Ты, капля, не торопись, сказал я, времени у нас навалом.

Времени у нас — полным-полно.

Вдалеке послышался гул самолета. Как-то раз мы стояли в проулке между домами, смотрели в небо, заслонив глаза от солнца, и вдруг Джо говорит: слышь, Фрэнси, видал тот самолет? Я: ну да. Маленькая такая серебристая птичка. Мне вот что интересно, сказал Джо, как это им удается так уменьшить человека, чтоб он внутри поместился? Я: откуда мне знать. Не больно-то я понимал в них, в самолетах этих.

Я думал о миссис Ньюджент, небось стоит там и рыдает, все глаза выплакала. Я и сказал: какой толк теперь рыдать, а, мадам? Из-за вас все неприятности и приключились. Вот не лезли бы куда не след, был бы полный порядок. Что правда, то правда. С чего бы мне обижать ее сынка Филиппа? Против Филиппа я ничего не имел. В самый первый день, когда он пришел в нашу школу, Джо и говорит: видал новенького? Филиппом Ньюджентом звать. Ну-ка, ну-ка, говорю я Джо, надо посмотреть. Прежде новичок учился в частной школе и явился в пиджаке с золотистым кантом и гербом на нагрудном кармане. На голове темно-синяя фуражка с бляхой, на ногах — серые гольфы. И как тебе все это? спрашивает Джо. Фу-ты, ну-ты, говорю, Филипп Ньюджент. Знакомьтесь — Филипп Ньюджент, сказал учитель. Филипп будет у нас учиться. Он жил в Лондоне, но его родители родом из нашего городка, и вот они вернулись. Я хочу, чтобы Филипп чувствовал себя у нас как дома, понимаете? Новичок сильно смахивал на Уинкера Уотсона из комиксов “Дэнди” — только тот нет-нет да и затеет какое-нибудь озорство, а Филипп никогда. Вечно разглядывал под камнями букашек или втолковывал очередному сопляку про точку кипения воды. Мы с Джо частенько расспрашивали Филиппа о прежней школе. Как там? Расскажи про тайные собрания с паролями, про школьный буфет, а? Слышь, Филипп? Но, сдается мне, он не врубался, о чем мы. Если с этим типом и стоило водиться, так только заради комиксов. Нет, ты прикинь, твердил Джо, мне такое и не снилось. Филипп аккуратно складывал комиксы в коробки из-под рубашек — ни тебе помятых страниц, ни загнутых уголков, как будто только-только из магазина. А уж какие комиксы у него были! Мы, считавшие себя спецами по этой части, таких сроду не видывали. Миссис Ньюджент нам: вы, ребята, поаккуратнее, они теперь немалых денег стоят. Мы, конечно, в ответ: само собой! а потом Джо и говорит: слышь, Фрэнси, мы должны заполучить эти комиксы. Так что зачинщиком был Джо, а вовсе не я. Мы с ним это дельце долго обговаривали и наконец решились.

Комиксы будут нашими, и точка.

Наведались к Филиппу и завладели его богатством.

Как липку ободрали. Признаю. Но ведь только для смеха. Попроси он, сразу б вернули. Вот сказал бы: послушайте, парни, я не прочь получить свои комиксы обратно, и мы бы ответили: нет проблем, Фил.

Но его мамаша, конечно, не могла маленько потерпеть. В общем, оставили мы Филиппа возле груды мусора, а сами отправились в укрытие, где хохотали над комиксами до слез. Да погоди ты, вот послушай, говорил Джо. Одна блоха другой: ну как, пешком пойдем или прокатимся на собаке? Джо читал, а я помирал со смеху, аж задыхался. До того дошло, что замолотил кулаком по земле, умоляя: всё, Джо, всё, не могу больше! А на следующий день мамаша Филиппа обо всем дозналась, и нам стало не до смеха.

Шел я себе по площади, вдруг навстречу Джо: берегись, Фрэнси, мамаша Филиппа объявила нам войну. К моим уже успела, вот-вот к твоим заявится. И в самом деле, лежу я наверху у себя в комнате, слышу — стук во входную дверь. Мама идет, напевая, тапочки по линолеуму шаркают. А, миссис Ньюджент! Входите-входите! Но Ньюджентиха была не в том настрое. Как набросится на маму, как начнет выговаривать ей про комиксы и все такое, я только и слышу в ответ: да-да... понимаю... конечно! и все жду, что сейчас мама ворвется, схватит меня за ухо, спустит со ступенек и швырнет под ноги этой тетке. Так бы и было, не услышь она про свиней. Ньюджентиха вдруг и говорит, мол, навидалась я таких еще до отъезда в Англию, не следовало, мол, подпускать сына к этим паршивцам, да и вообще что можно ждать от семейки, чей папаша вечно где-то шляется да в пабах рассиживает, одно слово — свинья. И не думайте, будто мы не в курсе, что творится в вашем доме, очень даже в курсе! Неудивительно, что мальчишка таким вырос, бегает допоздна по улице, одежонка на нем болтается, и ведь не такие уж большие деньги — ребенка одеть, да пребудет с ним Господь! ребенок-то не виноват, только если он еще хоть разок подойдет к моему Филиппу — быть беде. Быть беде, попомните мое слово!

Вот после этого-то мама взяла мою сторону, и потому последнее, что я услышал, было: вот ведь свиньи! Все в округе это знают!

Мама стащила меня по лестнице и всыпала по первое число, да только ей же от этого хуже стало, не мне — руки у нее дрожали, как листья на ветру. Отшвырнула палку, оперлась о кухонный стол и все твердит: прости меня, сынок, прости... Дескать, нет у нее в целом свете никого ближе меня. Обняла и говорит: это, мол, нервы, все из-за них. Знаешь, у нас с твоим отцом не всегда так было. Потом глянула мне прямо в глаза: Фрэнси, ты ведь никогда не сделаешь мне больно, правда?

Она имела в виду, что я никогда не причиню ей боль, как это сделал отец, и я сказал, что конечно нет, ни за что, сколько бы раз она ни охаживала меня палкой. Мама снова извиняться, мол, такое больше не повторится, никогда-никогда, покуда она жива.

Еще мама сказала: в мире полно людей, готовых сделать другим больно. И прибавила, что все началось с миссис Ньюджент, раньше таких, как она, в городке не было. Мама жаловалась, что каждый божий день, выходя по делам, с ней сталкивается. Потом заплакала и все повторяла, какое это ужасное место. Вытащила из кармана фартука малюсенькую бумажную салфетку и начала промокать глаза. Да, без толку — салфетка на клочки расползалась.

В окно падал косой луч солнца, в переулке кричала ребятня. Дети играли в магазин, расплачиваясь за товары голышами. У них были пустые коробки из-под стирального порошка и банки из-под фасоли. Нет, сейчас моя очередь! крикнул кто-то. Ворчун Армстронг расчесал себе ухо и с воем носился среди детворы.

А я все думал, как же права оказалась мама — ведь миссис Ньюджент прямо-таки рассыпалась в любезностях при встрече с нами: как поживаете, миссис Брейди? как ваш Фрэнси? В голове не укладывалось, что на самом-то деле она каждый раз думала: а-а, здрасьте-здрасъте, мадам Свинья! Глянь-ка, Филипп, кто идет - Свинячья Семейка!

Ну да нам с мамой плевать на это, мы только дружней стали, я, как собирался куда, обязательно спрашивал, не нужно ли чего. Иной раз мама и просила что-нибудь, но я всегда спрашивал. Как-то накрыла она к ужину и говорит: Фрэнси, как появится у тебя подружка, ты говори ей одну правду, не делай ей больно, хорошо?

Я: конечно, ма. А она в ответ: да я, сынок, и так знаю. А потом мы с ней сидели и сидели долго так и все смотрели на решетку камина. Только вот огня в камине не было, мама как-то не утруждала себя, а я говорил: нам и так хорошо, поглядим и на золу.

В тот день команда нашего городка выиграла матч, и кто-то с железной дороги привел отца домой. Я был на втором этаже и слышал только бессвязное бормотание да звяканье монет, падавших на пол. Вдруг будто разбилось что, вроде как стекло, и посыпались проклятья, отец поносил городок со всеми его жителями, кричал, что, не свяжись он с Эдди Кэлвертом, все было бы иначе. Потом как рявкнет маме: я с тобой разговариваю!

Не надо было ей отвечать, потому что он сразу же завел шарманку о своем отце, мол, тот бросил семью, когда ему было только семь, мол, никто его не понимал, да и она, жена, давно потеряла интерес к его музыке, плевать ей на то, что он не виноват, она всегда была придурочной, как и вся семейка Мэджей, мол, в доме все вверх дном с самого начала их совместной жизни, она палец о палец не ударила, ни разу ужин не приготовила, вот он и сидит в пабах...

Снова хрустнуло — может, посуда, а может, еще что, потом мама заплакала: нечего на меня сваливать, на себя посмотри, да если в тебе что и было, ты ж все пропил!

Так оно и тянулось, а я все стоял и слушал, хотя и знал, что надо бы спуститься, ну да теперь уже все равно, ведь я не спустился. Не спустился, и все дела. Хотя и говорил самому себе: все, хватит слушать их дрязги, пора с этим кончать.

И тут до меня донеслось: будь проклят тот день, когда я впервые тебя увидел!

На следующий день занятия в школе закончились раньше, потому как наш городок выиграл матч; когда мама увидела меня в окно, она вдруг оживилась, давай шутить и все такое. Протянула мне кошелек и говорит: Фрэнси, вот тебе шесть пенсов, сходи-ка к Мэри в кондитерскую, накупи конфет с четверть кило. Ма, не хочу я конфет, лучше куплю два шоколадных батончика и миндальное печенье, можно? Конечно можно, ответила мама. Ну иди же, иди. А у самой лицо красное, в пятнах, будто сидела у огня, вот только никакого огня не было. Жаль, но кондитерская Мэри оказалась заперта, так что пришлось возвращаться. Хотел спросить у мамы, можно ли оставить шесть пенсов себе. Взялся за ручку, дверь не поддается. Постучал в окно — тишина, только вода из крана капает. Должно быть, мама наверху, сказал я себе и стал думать, хватит ли на два батончика? Или на шесть лакричных конфет? Вдруг как грохнет, я и решил, залезу-ка в окно, погляжу, что там творится — вдруг эта псина, Ворчун Армстронг, или еще кто снова ворует у нас сосиски. Забрался в кухню и спрашиваю: кто здесь? Но увидел только маму, а на столе опрокинутый стул, а с потолка свисает отцовская проволока. Ма, это еще зачем? спросил я. Но она стояла и молча кусала ногти; вроде и хотела что-то сказать, да так и не сказала. Я ей: ма, кондитерская закрыта, можно оставить деньги себе? Она: можно. Ур-р-а-а! завопил я и дунул в дальнюю лавку за лакричными конфетами. А когда вернулся домой, вижу, мама, согнувшись пополам, сидит в кресле у потухшего огня, и мне даже показалось, что она дрожит от холода. Но мама глянула на меня и сказала: а знаешь, Фрэнси, ты, когда родился, весил всего пять фунтов.

Вскоре после этого маму увезли в гараж. Как-то раз мама сказала: Фрэнси, я пошла по магазинам, хочу чего-нибудь испечь — дядя Эло приезжает на Рождество. Ага, говорю, я тогда посижу, телик посмотрю. Ну, мама и отправилась. Уж не помню, сколько времени прошло, только слышу — пришел отец, а с ним миссис Коннолли и другие женщины. Миссис Коннолли рассказывала, что, мол, видели, как мама целых два часа стояла перед витриной рыбной лавки, сумка рядом валяется, из нее банка фасоли выкатилась. Отец покраснел, а когда женщины попросили мамину ночную сорочку, покраснел еще больше, и тогда миссис Коннолли сказала: ничего, Бенни, я сама найду. И похлопала его по плечу, прямо как заботливая мать, после чего подобрала юбки и поднялась наверх, напевая. Отец направился в кладовку и стал судорожно рассовывать под пальто бутылки с виски, словно боялся услышать: стоять! Ни с места! Медленно поставь бутылку, и чтобы без фокусов! Пришли еще женщины и, шепотом переговариваясь, встали у камина. Миссис Коннолли дергала молнию маминого халата и все повторяла: ужас-то какой, ужас! Ну да мне какое дело. Гони все стадо в Миссури! крикнул Джон Уэйн[2] и — хей-хо! — умчался под громкий перестук копыт. Женщины еще потолкались, болтая о том, что, по их мнению, могло бы занять отца, — о городском оркестре, о том, что правительство совсем довело страну до ручки, — но отца все это интересовало не больше чем их самих, он лишь кивал, поддакивая. Скажи они: а дочку-то миссис Лэверти волки прямо на площади загрызли! Вот жуть, правда? он кивнул бы и ответил: в самом деле, жуть! Миссис Коннолли сказала: ну, пойду, пожалуй, у меня ужин на плите, сами знаете, каковы мужчины, вечно им няньку подавай. Еще бы, загалдели женщины, а одна: кому ты говоришь, твой хоть ест, а мой от всего нос воротит, что на стол ни поставлю. Ох уж эти мужчины, житья нам не дают. А после Джона Уэйна осталось лишь облачко пыли да следы копыт на песке. Ладно, пошел я, мне тут по делам надо, сказал отец, а ты, парень, не горюй. И протягивает мне пару шиллингов. А потом отчалил “по делам”, в “Тауэр”, в бар то бишь. Я про маму-то ни сном ни духом, правда, миссис Коннолли что-то бубнила про аварию. Меня Джо просветил: если приключается авария, в гараж увозят. Грузовик приезжает и отгоняет. Ну что ж, неплохо, подумал я, мама в своем пальто на буксире. Кто это? поинтересуются прохожие. А это миссис Брейди, ее отгоняют в гараж.

Дайте гаечный ключ — надо потуже закрутить щиколотку миссис Брейди. Ха-ха, вот умора, развеселился я.

Да, в те времена мы с Джо вечно хохотали до упаду.

Ну а потом отправлялись в путешествия.

Все шло хорошо, пока не сломался телик. Бабах!

Повертел переключатели туда-сюда, на экране сплошная “пурга”. Уселся перед теликом и жду себе, вдруг картинка появится, а там и отец вернулся. Как это случилось? спросил он; я ему и объяснил. Мол, сижу себе, ничего не трогаю, и вдруг — пустота, прямо как свет вырубили. Отец стащил с себя пальто; оно на пол свалилось. Ладно, говорит, весь из себя деловой такой, сейчас разберемся. Знаешь, телевизоры эти, что Мики Трейнор продает, ничем не лучше обычных. Отец купил телевизор у Мики Трейнора, продавца “священных” теликов: в нагрузку Трейнор давал религиозные картинки. Попробовал починить, но ничего не вышло, тогда он передвинул его к окну, может, загвоздка в антенне, но вышло только хуже. Наконец стукнул по телику кулаком. И что бы вы думали — даже “пурга” прекратилась. Тут отец разозлился и стал винить во всем Трейнора. Вроде того, что не следовало доверять этому типу с его бумажными иконками: уж меня он не проведет! Уж мне-то не впарит барахло за здорово живешь! Я таких, как Трейнор, насквозь вижу! Сколько он у нас? Полгода — вот сколько! Свои кровные за него отдал! Вот что я скажу: Трейнор вернет мне все до последнего цента, Богом клянусь!

Отец размахнулся и заехал по телику ногой — стекло разлетелось во все стороны. Я починю его, твердил отец, еще как починю, чтоб ему пусто было!

И завалился на диван дрыхнуть.

Делать было нечего, глазеть на птиц, скакавших по забору, надоело, так что я вышел на улицу. И сказал себе, мол, вот и конец Джону Уэйну, никто и не почешется сдать телик в ремонт. Ну и ладно, Джо наверняка расскажет, чем там все закончилось. И тут появляются Филипп и миссис Ньюджент. Она-то наверняка рассчитывала — едва я ее увижу, тут же слиняю. Смотрю, наклонилась к Филиппу, сморщила нос и что-то там шепчет. Я-то знал что, только она навряд ли об этом догадывалась. Гляди, вон он, отсиживался в своей комнате, а отец знай себе над матерью изгалялся. Уж ты не поступай так, Филипп, хорошо ? Будь всегда на моей стороне, ладно?

Филипп кивнул и улыбнулся. Его мать тоже довольно улыбнулась; потом ее губы чуть скривились, и она потянула руку сына вверх: ведь ты- то знаешь, что его мать делала с проволокой, правда, Филипп ?

Небось думала: стоит мне такое услышать, вмиг поверну назад красный как рак. Ха, не тут-то было! Я как шел себе, так и шел. А, миссис Ньюджент, здравствуйте! Здорово, Филипп! И встал у них на пути. Миссис Ньюджент одной рукой придерживает шляпку, другой берет Филиппа за руку и говорит: пожалуйста, будь так добр, пропусти нас.

Ни-ни, даже не просите, говорю, вот заплатите, тогда пожалуйста. У нее на носу аж сосуды полопались, а брови так и поползли вверх, чуть не до волос: что-что? Да как тебе такое в голову взбрело? изумилась она, а Филипп нахмурился, и лицо у него стало совсем как у профессора, небось задумался: вдруг можно исследование провести? Научную работу написать? По мне, пусть пишет, что хочет, мне до лампочки, лишь бы заплатил. А это свинячий дорожный сбор, говорю. Да, миссис Ньюджент, свинячий налог, и каждый проход обойдется вам в шиллинг. Губы у нее стали как полоска, можно подумать, карандашом нарисованы, кожа на лбу натянулась, того и гляди черепушка треснет. Но не треснула, а я и говорю: слышь, Филипп, можешь пройти за полцены. Подумаешь, всего- то шиллинг с миссис Нуддит, говорю, и шестипенсовик с Филиппа. Вот уж не знаю, с чего это я назвал ее миссис Нуддит, так, случайно вышло. По мне, очень даже неплохо звучит, но она, видать, так не думала. Покраснела натурально как помидор. Ну да, миссис Нуддит, а вы гоните по полному тарифу. У нее из ушей аж пар повалил. Сынок ее не знал, как быть, по всему видно, ему не терпелось слинять, и все дела, но я сказал, что никак не могу пропустить их, пусть платят — таковы законы Свинячьей Земли. Извините, ребята, говорю, — в фильмах всегда так говорят, когда требуют денег, — понимаю, многовато, но что поделать. Кто-то же должен взять с вас плату. Ну да, кто-то же должен, ха-ха-ха! Миссис Ньюджент попыталась было пройти, но я схватил ее сзади за рукав, так что она попала в весьма неловкое положение, даже не видела, что это ее держит. Шляпка с искусственным лимоном сбилась набок. Она попыталась высвободиться, но я держал крепко, так что ничего у нее не вышло.



Блин, налоги все эти, говорю, очень несправедливые! Глянул на миссис Ньюджент, а у нее в глазах слезы, но она сдерживается, чтобы не доставить мне удовольствия. Я, когда это понял, усмехнулся и отпустил рукав. Ладно, говорю, вот что я вам скажу, ребята. На этот раз валите, но уж в следующий готовьте денежки — платить свинячий дорожный сбор. Стоял и смотрел им вслед: миссис Ньюджент неслась быстрее Филиппа и на ходу все пыталась поправить шляпку. Когда они поравнялись с кинотеатром, я возьми и крикни: миссис Нуддит, я вам тут не шутки шучу! Уж не знаю, слышала она или нет.

Мимо прошел какой-то тип, я его и спросил, в курсе ли он, что, когда дорожные сборы не платят, положение дел в стране ухудшается? Он мне: а ты кто такой будешь? Брейди, отвечаю.

Он прислонил велосипед к столбу, засунул руку глубоко в карман брюк и выудил трубку и жестянку с табаком. Брейди? переспросил. Это что же, тот, что с Террас-стрит? Он самый, отвечаю я. Ах, вот как! Понятно. А что вам понятно? спрашиваю. Одно время твой отец был великим человеком. Лучший музыкант в нашем городке. Ну а потом связался с Эдди Кэлвертом. Ты-то сам музыку любишь? Как думаешь, выиграем мы субботний матч? Я ему: сдался мне этот футбол! Что же ты, ведь победа в кубке это же здорово, разве нет? удивился тип. Нет, отвечаю я, жаль, что они не продули. Понятно, говорит. А что это ты там спрашивал про какой-то налог, чего это он тебя так беспокоит? Тип этот не прочь был порассуждать о правительстве и положении дел в стране. Вытряхнул пепел, похлопал себя трубкой по ляжке и поинтересовался: а что за сбор такой?

Он-то небось думал, это какой-нибудь очередной возмутительный налог, и пора правительству уже кончать эти дела, не то доведут страну, но тут я ему и сказал: да не, какое там правительство. Это я придумал, и платят его только те, кому я укажу.

А ты-то кто такой?

Фрэнси Свинья, сборщик налогов, сказал я, он покачал головой и снова вытряхнул пепел: да-а, насмешил так насмешил.

Насмешил? Да что смешного-то? А он: ну, ты даешь! Хм, свинячий дорожный сбор... Первый раз о таком слышу. Он все попыхивал трубкой, то смыкая, то размыкая губы вокруг коричневого мундштука — ни дать ни взять рыбина курит. Вообще-то сбор должен был зваться Сбором Миссис Ньюджент И Ничьим Иным, но я не стал объяснять. Ладно, сказал тип, я, пожалуй, пойду.

Я зашел в лавку. Визжал нож, резавший бекон, продавщица мусолила во рту кончик карандаша. У полки с кукурузными хлопьями стояли три женщины, жаловались друг дружке, мол, все сильно подорожало. Знаете, сколько я отдала за ботинки для Питера в том магазине, что выше по улице? Вдруг увидели меня и как воды в рот набрали. Одна попятилась и уперлась задом в витрину. Здравствуйте, дамы! поздоровался я. Да что это? спрашиваю. Женщина о трех головах? Только сказал, гляжу, они вроде отошли, заулыбались. А, Фрэнси, это ты! Ну да, говорю. Они сгрудились надо мной и тихо так спрашивают: как там твоя мама, Фрэнси? Мама? Она в гараже, скоро вернется. Вот, говорю, только подлатают маленько. Эй, Майк, подай гаечный ключ! Ха-ха-ха, рассмеялись женщины, ну вот и чудно. Ага, говорю, скоро уже вернется, а то пора готовку затевать — дядя Эло приезжает. Надо же, твой дядя приезжает погостить?! Ну да, на Рождество, говорю, прямиком из Лондона. А точно приезжает? вкрадчиво так спрашивает миссис Коннолли, а у самой аж голос дрожит. Точняк, говорю, на две недели. Две недели? повторяет она и улыбается себе так. Я уж было хотел спросить: что это вы, миссис Коннолли, не верите мне, что ли? Но не стал — хватит мне одной миссис Ньюджент, уже сыт по горло. А он неплохо устроился в Лондоне, твой дядя Эло, сказала одна из женщин. И тут их всех точно прорвало. Да, очень неплохо! И впрямь, совсем даже неплохо! Отличная работа! Пусть у него все будет еще лучше! Вот уж точно, нелегко приходится в таком большом городе, как Лондон! Именно, именно! поддакивает миссис Коннолли, и все начинается по второму кругу. Прямо программа какая-то под названием “История дяди Эло”. Миссис Коннолли: когда я видела его в прошлый раз, он был в роскошном синем костюме, а из нагрудного кармашка выглядывал чудный красный платочек.

Я тоже видал — прямо член правительства, официальное лицо.

Да так оно и есть. Брейди, они такие, поддакнули женщины.

А то, говорю я.

Хороший ты парень, Фрэнси, сказали женщины.

Вот приедет дядя Эло, скажу ему, чтоб наведался к вам, тогда и поболтаете с ним, послушаете про Лондон и все такое.

Да уж, Фрэнси, пожалуйста, попросили женщины.

Заметано, говорю. Ну ладно, дамы, недосуг мне тут задерживаться, побегу-ка я по делам.

Ах ты, Фрэнси, ну и мастер номера откалывать! воскликнули женщины.

Так я пошел, мне в центр надо, у меня там дела, дорожный сбор, знаете ли.

Дорожный сбор? Надо же, а я ничего не слышала. Это еще что такое, Фрэнси?

Моя придумка, говорю. Ну да Ньюджент разве заплатит. Скорее камень прослезится.

В смысле миссис Ньюджент? переспросила миссис Коннолли.

Ага. Сама виновата. В следующий раз так легко не проскочит.

Все женщины, едва такое услышали, навострили уши.

Не проскочит? Но, боже мой, Фрэнси, где? Где не проскочит? загалдели они.

Да на дороге, где ж еще.

На дороге? изумились женщины.

Ну да, на дороге. Троица как воззрится на меня, можно подумать, умом тронулись.

Ну ты и фрукт, Фрэнси! проговорила миссис Коннолли.

Две другие спрятались за нее, небось испугались, что я и у них выманю деньжат в счет уплаты дорожного сбора.

Да ладно вам, говорю, и вышел из лавки. А когда проходил мимо окна, видел, как миссис Коннолли говорила что-то, и остальные женщины удивленно кивали — брови у них так и ползли вверх, чуть ли не до самого потолка.

Я стоял на улице. Мимо пропердел трактор с прицепом навоза, направляясь домой в сторону гор. Стоп, а это кто? Всего-навсего отец Доминик, шурр-шурр и скрип-скрип — начищенные ботинки. Ну что, Фрэнси, какие новости, бу-бу-бу? Ей-богу, святой отец, денек сегодня — задубеть можно, говорю и руки потираю — ни дать ни взять нескладный парнишка из сельской местности. Хм, это точно... А ты что, ждешь кого?

Нет, отвечаю, у меня тут одно дело.

Дело? переспросил он. И что же это за дело такое?

Я прекрасно знал, что он скажет, узнай про этот мой свинячий дорожный сбор. Вот как? Дорожный сбор? Очень-очень любопытно. Да вот, жду Джо Парселла. Хотя на самом деле он уехал к дяде.

Вон оно как, отвечает святой отец, а большие пальцы у него точь-в- точь два гнома, танцующих старинный вальс — то выглянут, то снова спрячутся за маленькие черные пуговицы одеяния.

Как отец?

Отлично, говорю, лучше не бывает.

Вот и чудесно. А мама? Скоро домой вернется?

Скоро. К Рождеству снова будет на колесах.

К Рождеству! Ну что ж, отличная новость!

Ага, говорю. А еще дядя Эло приезжает.

Отец Доминик очень заинтересовался дядей Эло.

Эло... повторил он. Должно быть, ты гордишься дядей?

Уж это точно!

Значит, к Рождеству, говоришь, приезжает?

Так и есть.

Ну, если повезет, повидаюсь с твоим дядей. Да, наш городок может им гордиться. Твоя мама много рассказывала про то, какая у него в Лондоне работа.

Ага, целых десять человек в подчинении. Отец Доминик улыбнулся. А когда уже собрался уходить, наклонился так близко, что я разглядел жесткие волосинки у него в ноздрях — прямо матрас, вывернутый наизнанку, — да и говорит: знаешь что, Фрэнси? Будь хорошим мальчиком, беги-ка ты домой, а?

И так это сказал, что можно подумать, готов пару-тройку шиллингов приплатить, если я его послушаю. Эх, надо было ответить: хорошо, непременно, если вы будете так любезны и снабдите меня небольшой суммой шиллингов в пять, так сказать, в счет уплаты налога на уход домой. Но нет, я только ответил: конечно, святой отец. А сам не пошел — едва отец Доминик скрылся в церкови, поскакал вприпрыжку к Ньютаун-роуд. В дверях “Тауэра” валялся пьяный в порванном пальто; алкаш напевал в бутылку: и кто же целует ее сейчас. А я стоял и глазел на него. Домой не хотелось, правда, и торчать здесь тоже желания не было. Смеркалось; я глянул в небо, а там — луна, ну, сами знаете, такая бледная-пребледная, не поймешь, есть она или нет, а еще пошел снег — первые легкие хлопья. Что-то мы рановато в этом году, сказали они, ну да оно и к лучшему. Точно, ответил я, поймал одну снежинку на язык и проглотил.

Да чтоб меня! вырвалось у Джо. Ну и образина! В витрине галантерейной лавки он высмотрел стучащую в барабан обезьяну, челюсть у нее была больше головы. Фермеры возвращались домой в горы, к багажникам их машин были привязаны большие светловолосые куклы, умеющие говорить ма-ма! На верхнем этаже “Тауэра” гремела музыка. Кто-то наяривал Нат Кинг Коула[3], полуживой аккордеон дышал с присвистом, словно взывал о помощи. На покрытой снегом лужайке возились с собакой дети, городской оркестр уже в четвертый раз обходил маршем городок, как будто приговоренный бродить вечно. Снежные хлопья подпрыгивали на замерзающей воде реки.

Ха, и чё вы терь будете делать, рыбины? ухмыльнулся Джо. Все, хана вам!

Мы сунули носы в воду, но лупоглазых рыбин нигде не увидали. Извините, уплыли. И подпись: Рыбины. Наши удочки так и стояли без дела, который уже день.

Мама вернулась из гаража, но никакой тебе суеты, объятий, никакой болтовни до полуночи, ну ничего, хоть ты тресни. Глядишь, мама стоит наверху, на лестнице, а через секунду она уже рядом, болтает о чем-то. Сказала, больше не позволим так с собой обходиться, мол, еще покажем — мы ничем не хуже их. Глянула мне в глаза и говорит: вовсе не обязательно быть как эти Ньюдженты. Мы им еще покажем, правда, Фрэнси? Еще обзавидуются! Мы же Брейди! А, Фрэнси? Мы — Брейди!

Я: само собой, так и есть. Ну-ка, сказала мама, глянь, что я купила: пластинка, самая замечательная пластинка в мире. Спорим, Фрэнси, ты никогда не слышал ничего лучше. А как она называется? спросил я. Мама сказала: “Помощник мясника”, а потом: ну, давай потанцуем. Поставила пластинку: шипение, треск, наконец заиграла. Вот здоровско, мы закружились по комнате, мама знала слова на память и подпевала. Чем дольше она пела, тем краснее становилось у нее лицо. Ма, давай передохнем, попросил я, но мы снова закружились.

Пусть на коленях у отца наш улыбается малыш.

А я умру, и надо мной зеленый вырастет камыш.

Он дверь сломал на чердаке и труп висящий увидал.

Ножом веревку разрубив, письмо в кармане отыскал:

а на могильном камне пусть голубка будет, чтобы вновь прохожий вспомнил: здесь лежит та, что погибла за любовь[4].

Песня была хорошая, да только я не больно-то уловил смысл. Когда она закончилась, мама спросила: ну, Фрэнси, что ты об этом думаешь Он дверь сломал на чердаке и труп висящий увидал\ Правда, не слишком сообразительный парнишка этот помощник мясника? Мама сказала что-то еще, но я уже не слушал. Потом она — фьють — умчалась в кладовку, напевая уже другую песню: гос, деньки эти, их уж давно нет. Никто уже не сделает Энни Брейди больно.

Она то выключала пластинку, то снова ставила. Когда б я ни пришел, песня все играла. А мама знай себе подпевала из кладовки.

Теперь ей бы лучше подошло имя Фьють. Скажем, начнет она говорить: а вот на миссис Коннолли такое хорошенькое новое пальто, и не успеешь ей даже ответить, как она уже: что, в городе отключают воду? или принимается рассказывать про больницу, в которой я родился. А потом снова упорхнет раскатывать тесто и выкладывать печенье в виде бабочек, противень за противнем.

В доме полно было этого печенья.

Ну и печенья у нас к приезду дяди Эло, говорю я.

Точно, соглашается мама, Эло его обожает. Уж что-что, а это твой дядя любит. Пожалуй, испеку еще.

И столько этого печенья понаделает, что в доме не пройти, впору туннели прокладывать. Я видел, что отец то и дело порывался сказать ей: да хватит уже петь эту проклятую песню! Но не говорил: вдруг мама — фьють — снова загремит в гараж? Вместо этого он отправлялся в “Тауэр” и сидел там до самого закрытия.

Я повстречал Филиппа Ньюджента, когда тот собрался на музыку — в руках у него была папка для нот из крокодиловой кожи. Проходя мимо домашней пекарни, Филипп остановился и с минуту подождал. Вышла его мамаша, и я увидел, как она уставилась на меня. Она передала Филиппу белую картонную коробку, в какие обычно упаковывают печенье. Медленно так передала. Бедняжка, небось взаправду считает, будто мне есть дело до нее и ее печенья. Я аж развеселился. Мне-то? Да у нас этого добра завались, на целую армию хватит!

И вообще мне на этих Ньюджентов плевать, причем давно. Бывало, иду им навстречу, поравняюсь и... ничего. Так что я развернулся да и пошел себе, все еще смеясь. Этой миссис Ньюджент долго придется ждать, чтобы такие, как она, снова задели меня за живое.

Слышь, под его началом аж десять человек, сказал я Джо.

Джо присвистнул и метнул камешек, который пошел прыгать вниз по течению реки.

Десять, повторил он. Целых десять. Да, Фрэнси, вряд ли кто с ним сравняется.

Слышь, Джо, сегодня у нас вроде вечеринки затевают.

Ага, вечеринка в честь Эло, отзывается он.

Перед приездом дяди Эло я несколько ночей не мог глаз сомкнуть, все думал о нем. Как мы пойдем по улице, а навстречу нам миссис Ньюджент. Кто эта женщина? спросит дядя Эло с чистейшим британским акцентом. Что это она на нас уставилась? Знать не знаю, отвечу я. В первый раз ее вижу. И пойдем себе дальше, пока миссис Ньюджент не превратится в маленькую точку на Фермана-стрит.

После того как бары закрывались, в городке становилось тихо. Только и было слышно, как вдалеке воет Ворчун Армстронг.

Знаешь, что он говорит, когда так воет? спрашивает Джо.

Нет. Что?

А за каким чертом мне знать, я по-собачьи ни бум-бум, отвечает Джо.

Послышались голоса. Снаружи рядом с укрытием кто-то был. Это Батт- си с гор. Миссис Ньюджент приходится ему сестрой. Плохи у него дела, у этого бедняги. Видок точь-в-точь как у священника на обложке журнала про Африку — все лицо в веснушках, морковного цвета волосы свисают, закрывая глаза. Лю-ю-ди-и... подайте на строительство больницы. Но весь интерес Баттси к больницам заключался в том, чтобы упечь в одну из них меня. Он орал не переставая: Брейди! Потом закурил сигарету, и я увидел, что рука у него так и ходит ходуном. Девлин все повторял: будет тебе, Баттси, найдем мы его, найдем, не мог он удрать далеко. У Девлина наверняка болела голова, он все виски тер. Вот увидишь, продолжал Девлин, скоро мы его поймаем, а уж там сделаем с ним что захотим. Все в городке за то, чтобы паршивец получил по заслугам. Если удастся сцапать его раньше полиции, уж я знаю, что с ним делать, мы его утопим, Баттси, как тебе такое, а? Но у Баттси мозгов побольше: понимал, что они только время зря теряют, раз до сих пор меня не нашли, то и не найдут, ни они, ни полиция. Гаденыш наверняка сюда побежал, рассудил Девлин, вороша палкой кусты. Эй, Брейди! Нечего отсиживаться в кустах, давай вылазь! Но без толку, так что в конце концов оба отправились обратно в город.

Когда они ушли, я вылез из укрытия и лег на берегу, сунув лицо в воду. Эй, рыбины! позвал я. Вы здесь? Э-ге-гей!

А ну вылазьте, гаденыши!

Печенье горами высилось на стульях. Лежало и на шкафу, и на стиральной машине. Некоторые с глазурью, другие — нет, но все разукрашенные, с марципаном и самой разной формы. Мне досталась непростая работенка — отгонять мух. Я размахивал свернутой газетой. А ну прочь, собаки! кричал я мухам. Приходилось следить, чтобы они не садились на глазурь, не то потом их уже не прихлопнешь без того, чтобы все не испортить. Фрэнсис, еще будешь? крикнула из кладовки мама. Мне уже не хотелось. И без того слопал восемь штук. Я решил прогуляться в центр и всем встречным рассказывал про дядю Эло. Потом вернулся домой: ну как, еще не приехал? И снова — фьють — на улицу. То было лучшее время, и оно долго не кончалось. Пекарь забежал в булочную с подносом свежих батонов, завернутых в подарочную бумагу с узором из остролиста. Дети кидали камни и глядели, как они отскакивали, ударяясь об огромную заледеневшую глыбу фонтана. Будь добр, помоги чуть-чуть, и все вместе мы многое осилим, доносилось из радио. Когда вернулся домой, мама снова раскатывала тесто: вдруг не хватит. Потом к дому подъехала машина. Я глаз не мог оторвать от дяди Эло. Само собой, в нагрудном кармашке у него торчал красный платочек, а стрелкой на синих в тонкую полоску брюках можно было запросто порезаться. Седые, со стальным отливом волосы аккуратно разделены посередине пробором и зачесаны за уши. Дядя с гордым видом стоял у камина, и я подумал: миссис Ньюджент? Ха! Вот уж у нее нет никого, ну совсем никого вроде моего дяди. Даже развеселился. Добро пожаловать в наше заведение, пригласила мама, вытирая руки о фартук, иначе как кондитерской его и не назовешь. Ну, называй как хочешь, а для меня это дом родной, улыбнулся дядя Эло и крепко обнял ее. Отец что-то запаздывал, но вечеринка все равно началась. Давайте за Рождество и всех здесь присутствующих! просиял дядя, поднимая свой стакан с виски.

А и в самом деле, Эло Брейди, откликнулись все на его тост.

Да уж, сказал Эло, это точно, и взболтнул виски в стакане.

И куда только время уходит, куда вообще девается?



Представляешь, этой зимой двадцать лет будет, как ты уехал из Кэмдена.

Теперь небось и не вернешься.

С чего ему возвращаться, правда, Эло? Ему и там очень даже неплохо.

Да уж, десять человек под началом, крикнула мама из кладовки.

Да благословит Господь этот городок, сказал Эло, долгих лет процветания ему.

Я так и ел глазами дядю, его позолоченную булавку для галстука, ногти с безупречным маникюром, так и заслушивался его безупречным выговором. У мамаши Филиппа произношение было гораздо хуже. Чем дальше я думал, тем больше сомневался, что о ней вообще стоило говорить.

За здоровье, закричали все, и я услышал, как — щелк! — закрылась входная дверь, и вошел отец, но его появление осталось незамеченным. Глаза у отца были маленькие, ну чисто шарикоподшипники, он обошел стол, молча взял бокал. Тогда послышалось: а, Бенни! и все началось по новой — воспоминания о старых добрых временах.

Эх, жаль Пита с нами нет.

Да уж, бедняга Пит, один из лучших парней нашего городка.

А музыка? Да не было ни одной песни, которой он не знал.

Подумать только — так рано ушел!

Да, Господь всех прибирает, никого не забывает!

А Бинг Кросби[5]? Как наш Пит пел его песни, а!

У дяди Эло загорелись глаза. А как насчет песни? спросил он, и мы пошли в гостиную. Он оперся о пианино, и когда все запели “Белое Рождество”, его голос перекрывал остальные — он вкладывал в песню всю душу. Когда дядя тянул высокие ноты, вены у него на лбу так и вздувались. Песня закончилась, повисла тишина, и глаза у всех затуманились.

Мэри, вдруг послышалось со всех сторон, потрясно сыграла! Превзошла сама себя!

Ну что вы, начала отнекиваться Мэри, сто лет уже не садилась за пианино.

Ага, с тех пор как Эло уехал, засмеялись все.

Но-но-но, полегче с девушкой, не то больше не будет играть!

Эло спел Тирон в зелени. Он вспотел, на спине у него расплылось темное пятно. Он поднял бокал и раскланялся.

Отлично как всегда, Эло, зашумели вокруг, Тирон в зелени, лучше не споешь!

Потом начали декламировать: Сорвиголова Дэн Мак-Грю и Сэм Мак-Ги[6], вперед!

Мама вошла с подносом, неся серебристый чайник и блюдо с печеньем — громадный замок, грозивший вот-вот упасть.

Кому еще? спросила она. Я принесу.

Нет-нет, здесь всего хватает, посиди лучше с нами, не хлопочи!

Дядя встал за спиной у Мэри, положил руки ей на плечи и запел Когда тебе, милая, было шестнадцать.

Хлопали ему аж целую минуту, а Мэри прямо не знала, куда глаза девать.

Ну зачем ты, упрекнула она дядю.

Дядя раскраснелся как помидор, в глазах сумасшедшинки. Он рассмеялся и схватил Мэри за руку. Она ничего такого не ожидала и чуть не упала со стула.

А почему бы и нет, дорогая ?

На долю секунды мне показалось, что Мэри обнимет Эло. Она грызла ноготь, а ее нижняя губа дрожала, как у ребенка. Но она не расплакалась. Когда смех вокруг затих, Эло поднялся и поправил галстук. Вставая, он слегка коснулся щеки Мэри, и она опустила голову. Стало тихо, но дядя Эло не желал тишины. Он подскочил к столу и налил себе еще. А потом потребовал петь дальше.

Было уже далеко за полночь, все пели кто во что горазд. Гляньте-ка на часы, вдруг сказал кто-то, и в гостиной раздался низкий продолжительный свист.

Завтра на утреннюю мессу ни за что не встанем.

Да уж, пора по домам, чертовски здорово было повидаться!

Мэри встретилась взглядом с Эло. Он хотел было коснуться ее плеча, но отдернул руку, как воришка в магазине, в самую последнюю минуту потерявший присутствие духа. Случись такое раньше, все бы взяли и засвистели или начали напевать, чтобы нарушить неловкое молчание. Но теперь лишь позвякивали мелочью и застегивали пуговицы пальто, больше ничего в голову не приходило. Мэри приоткрыла губы, собираясь что-то сказать. Я-то знал что. Рада была повидаться с тобой. Но тут Эло именно эти слова и произнес, так что фразы столкнулись друг с дружкой, повиснув в воздухе. Мэри попыталась начать сначала. То же самое сделал и Эло. Потом, бледный, подался вперед и нежно поцеловал ее волосы, но когда она обернулась, его уже не было. Эло снова сидел в гостиной с бутылкой виски. Отец пробурчал что-то себе под нос, я не расслышал что, а его глаза-шарикоподшипники сделались стального цвета. В курятнике гудел вентилятор, куры, радостные такие, сидели в своем теплом мирке из квохтанья и рассыпанных повсюду зерен. Они будто говорили: а нам очень даже неплохо!

Мэри уже села в машину, не знаю, плакала она или нет, мне было не видно. И досталось же ей, сказал отец, нелегко это для женщины, я-то думал, у него побольше мозгов, у мужика в таком возрасте.

Отец сказал едва слышно, но я понял, это он насчет дяди Эло. Мама ничего не ответила, сделала вид, что не слышит, хотя ведь наверняка слышала, потому что отец, когда говорил, смотрел прямо на нее.

Наконец затарахтел мотор. Машина обогнула угол у торфяной ямы и вырулила на дорогу.

Отец стоял, будто загипнотизированный, и щелкал пальцами. Я хотел сказать: перестань, хватит уже. Но зачем-то сказал: отлично вечер прошел, так весело еще не бывало.

Почему это ты до сих пор не в постели? спросил отец.

А в гостиной дядя Эло откупорил еще одну бутылку виски. Отец велел мне ложиться на диване, так что я лег и закрыл глаза, но слишком много сегодня было сказано, чтобы я смог заснуть, прямо фейерверк из всяких разных слов. Тени пожирали комнату. Ну, пожалуйста, последнюю песню, упрашивал дядя Эло, последний стаканчик на ночь, а, Бенни?

Хватит. Уже напелись.

Да ладно тебе, Бенни, засмеялся дядя Эло. Лишняя песня никому не повредит, правда ведь, хозяюшка?

Он затянул “Старую дорогу в болотах”, сказал, что это та самая, которую давным-давно они разучивали со священником в детском доме. Стоило только дяде произнести слово “дом”, как я уже знал, что он об этом пожалеет. Даже если и не детский дом имелся в виду, отец все одно бледнел, а бывало, даже вставал и выходил из комнаты. Дядя попытался замять неловкость: а помнишь, как мы обчистили монастырский сад?

И засмеялся. Но что сделано, то сделано. Словно треснувшее за мгновение до этого стекло разлетелось вдребезги. Отец промолчал, а дядя Эло все никак не мог остановиться.

Вспомнил еще пару-тройку историй, снова громко пел. Тишина вокруг отца так и леденила меня. Мама всхлипнула. Отец и на нее ноль внимания, сидит себе за стеклянной стеной тишины. Дядя Эло стоял спиной к камину, все ждал, что отец заговорит. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы тот нарушил молчание. Но отец говорил только тогда, когда считал нужным. Я видел, как он смотрит на дядю. Мне этот его взгляд знаком. Теперь отец будет смотреть на дядю до тех пор, пока не разделается с ним. Так же он поступал с мамой. Мог запросто человека взглядом проткнуть, такой он у него был острый, как игла. А потом отец заговорил. Кому ты, Эло, морочишь голову, а? Так и будешь выставлять себя на посмешище? Или хочешь всем понравиться? Думаешь, хоть один здесь поверил в дерьмовые россказни, которые ты плел весь вечер?

Бенни, ради бога, оставь его в покое! крикнула мама.

Приехал к нам домой, да еще и раскукарекался... Хочешь, чтобы все над тобой потешались?

Нет, ты только глянь на него, на этот его красненький платочек. Небось жена наглаживает, а?

Бенни, только не начинай, взмолилась мама, пожалуйста, не надо!

А я его предупреждал! Говорил ведь, что не потерплю больше такого! Но нет, мы снова все это выслушиваем, да еще и приходится смотреть на его глупости с девчонкой, прямо школьник какой-то, полудурок. Все в округе теперь узнают, что он выставил себя полным идиотом. Кишка тонка поговорить с девушкой напрямую, вот и дотянул, пока не стало слишком поздно. Как же, Эло, Кэмден — отличное местечко, мы все это знаем. В Кэмдене ты встретил единственную женщину, к которой решился подойти. Подумать только, на двадцать лет старше! И эта подслеповатая старуха ненавидит тебя с того самого дня, как ты на ней женился!

Я понимал — мама хочет остановить отца, не желает, чтобы все начиналось по новой, знал — она боится, боится гаража. И все же она сказала: господи, Эло, мне очень жаль!

Но отец еще не закончил. Уж я-то знал, что до конца еще далеко, лежал себе молча с закрытыми глазами и притворялся, что сплю.

Десять человек у него под началом, ага, разошелся отец не на шутку. Да он всего-навсего вахтер на захудалой фабрике, с самого первого дня, как приехал, стоит в своем синеньком костюмчике и берет под козырек перед начальством. Далеко он пошел, как же!

Мама коснулась руки дяди Эло, и он посмотрел на нее глазами маленького мальчика, наделавшего в штаны.

У отца на верхней губе выступил пот, капли блестели как бусинки. Отец сказал: да он всегда такой был, с той самой поры, как в Белфасте нас упекли в приют. Такой же слабак и недоумок, вечно лебезил перед монашками и слонялся по коридорам. Знаешь, что он им рассказывал? Что завтра папа приедет и заберет нас! С утра до ночи одно и то же! Долго пришлось бы ждать, покуда Энди Брейди соизволил бы объявиться! Я тогда говорил ему: заткнись! На кой нам папаша, мы и сами справимся, не надо нам никого. И слушать не хотел! Никак не мог заткнуться, все трепался! А остальным только того и надо — знай себе потешались!

Мама вскрикнула. Никогда еще не видал у нее такого лица. Нечего винить брата, что тебя отправили в приют! Господи, господи, Бенни, неужели ты никогда не успокоишься?! Ведь столько времени прошло! И когда все это закончится?

Лицо у дяди Эло дергалось, казалось, он вот-вот скажет что-нибудь и в самом деле идиотское: как думаете, дождь пойдет? Или того почище: где вы купили эту скатерть ?

Но нет, он сказал: уже поздно. Пожалуй, лягу спать.

Потом прибавил: завтра вряд ли увидимся.

И спросил у мамы, где сейчас останавливается автобус — все там же на углу? Она ответила, что да, на углу.

Отец держал в руке стакан с виски. Рука едва заметно дрожала. Я подумал, может, он хочет отбросить стакан, сжать дядю Эло в объятиях и крикнуть что есть силы: что, попался? Здорово я тебя, а? Небось проглотил и наживку, и грузило? Да... времена, что мы провели в Белфасте! Дом? Славное местечко! Лучшие наши годы! Да... мы с Эло... нам там нравилось! Правда ведь, старина?

Едва я так подумал, мне захотелось подскочить и завопить от радости. Крикнуть: давайте снова устроим вечеринку, я сбегаю за Мэри, и все пройдет как надо, что скажешь, дядя Эло? как тебе такое?

Ничего такого не произошло, я лишь услышал, как закрылась входная дверь, тихо, чуть слышно. Мама вконец расстроилась. Да он совсем раздавил тебя, приют этот, разве ты не видишь? сказала она. Даже говорить об этом не можешь! А ведь сколько времени прошло! Бенни, поверь, нечего стыдиться, что тебя туда отправили! На родного брата как собака кидаешься!

Отцу такие слова не понравились, и он переключился на нее. Сказал, его по крайней мере в психушку не забирали, и он не позорил семью. Тогда-то я и понял до конца: не была мама ни в каком гараже, да я, по правде говоря, с самого начала знал про сумасшедший дом, просто не хотел, чтобы миссис Ньюджент или кто еще услышали, потому и сказал про гараж. Хотя, конечно, мамаша Филиппа была в курсе — миссис Коннолли и другие женщины наверняка сболтнули ей. Не знаю, зачем я вообще говорил про гараж. Я прямо слышал, как эта миссис Ньюджент возмущается: подумать только, он вообразил, будто может вешать мне лапшу на уши!

Мама выбежала из комнаты, а я не знал, как мне быть. Отец засмеялся и налил себе еще виски. Стоял посреди кухни и кричал: я всегда был сам по себе. И все делал по-своему — отец там или не отец! И никаких “спасибо”, ни Энди Брейди, ни кому еще! Поняла?

Так и стоял в ожидании очередной ссоры, но сцепиться было не с кем. И он не знал, что делать. Стоял посреди комнаты со стаканом в руке и шатался, будто обкуренный. Эй, слышишь меня? снова рявкнул он, пролив виски себе на брючину. А потом смотрел, как жидкость стекает двумя ручейками на линолеум. Все смотрел и смотрел, будто в очертаниях лужи крылся некий смысл. И зарыдал, сотрясаясь всем телом с каждым всхлипом.

Я подождал, пока он заснул в кресле, открыл входную дверь и вышел.

Мне было не по себе, потому что я никогда еще не убегал из дому, даже не думал о таком. Надо бы сумку захватить, ну или что еще. Но не стал возвращаться, зашагал прочь. Хотелось идти и идти, пока подошвы не сотрутся и я больше не смогу ступить ни шагу. Я был прямо как тот мальчишка, нарисованный на обороте раскраски. Щеки — большущие красные сливы, изо рта вырывается облачко пара; идет себе по земному шару. Я ему даже имя придумал — Мальчик, Который Мог Идти Вечно. Вот таким я хотел стать — раз и навсегда.

Городок остался позади, и я ступил на большую дорогу. Белые облака проплывали по голубому небесному стеклу. Я все думал об отце и дяде Эло, представлял, как много лет назад они оказались у ворот приюта. Священник провел их длинным коридором с натертыми до блеска полами. В актовом зале было не протолкнуться. Священник откашлялся и попросил тишины. Я хочу представить вам наших новичков — Бернард и Эло. Бернард и Эло? хором переспросили мальчишки. А фамилии? Кто они? Священник улыбнулся, потирая мягкие руки. Я ждал, сейчас он скажет: Брейди. Но он сказал: Свиньи.

День за днем я шагал и шагал. Спал под кустами, а один раз — скрючившись в здоровенной покрышке. Пока добрался до города, потерял всякий счет дням. Я совсем выдохся и прислонился к большому указателю. Надпись гласила: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДУБЛИН.

По улицам проезжали зеленые, как крыжовник, автобусы, а каменный столб протыкал небо. Это Дублин? спросил я прохожего. Ну да, Дублин, что же еще. Хоссподи, во дают! Мне понравилось, как он это сказал, и я попробовал сказать так же. Хоссподи. Кто это там? спросил я у одной женщины, а она как уставится на меня разинув рот. Огромная серая статуя вещает что-то посреди улицы, а голова вся птицами уделана. Думал — президент какой, но женщина сказала: Дэниел О’Коннелл[7]. Я о нем не больно много знал, слыхал только, что он был как-то связан с англичанами. Люди так торопливо пробегали по мосту, словно им кто сказал: извините, но в любую минуту может упасть атомная бомба. Велосипедисты катили десятками, только и слышен был стрекот колес. Куда они все? Было восемь утра. Вокруг стояли кинотеатры и всякие другие здания. Я подошел ближе и прочитал вывеску из незажженных лампочек: кинотеатр “Коринф”. Интересно, что сейчас идет? подумал я. Инопланетяне прилетели захватить Землю и сеют смерть и разрушение, было написано кривыми буквами. Как кино откроется, надо будет сходить. Зашел в закусочную, где подавали жареную картошку. Там сидела бородатая женщина; проливая чай, бормотала себе под нос: надеюсь, коммунисты победят, они ничуть не хуже других. Глянув на меня, женщина прибавила, что у нее двое сыновей. И хоть бы от одного был толк! Я ее не слушал. Обдумывал, где бы раздобыть денег, чтобы сходить на инопланетян. Официантка спросила, чего я желаю. Я ответил: картошки. Чем это ты занимался, спросила она, ну и видок, тебя что, в канаве изваляли? Да так, просто шел пешком, ответил я. Тогда вот тебе добавка, сказала она и протянула мне большой пакет с жареной картошкой. Я заметил, что девица за прилавком считает деньги. Когда бородатая тетка ушла, а девица вышла на кухню, я пулей подбежал к кассе, ухватил сколько мог денег, сунул в карман и дал деру. Всю дорогу, пока бежал по улице, в голове у меня вертелось: Фрэнси Брейди, Беглец!

Перво-наперво пошел в кондитерскую. Там была женщина в очках, висящих на цепи. Чего это она? Неужто думает, очки могут спереть прямо с лица? Тридцать шоколадных батончиков, попросил я. Съел, сколько смог, остальные рассовал по карманам.

Пахло крепким портером и большим кораблем, который входил в док. Я подумал: а не пора ли в кино? Интересно, что там будет про инопланетян? Я зашел в отель “Гришэм” и назаказывал кучу всего. И кто же будет платить? поинтересовался официант, слюнявя кончик карандаша и издавая хм-хм. Я сам себе хозяин, говорю я, мистер Элджернон Каррадерз. Имя это я вычитал в одном из комиксов Филиппа. Элджернон Каррадерз плавает на таких вот кораблях вокруг света, и обеды у него шикарней некуда. Конечно-конечно, господин Каррадерз, ответил официант. Небось подумал, что я один из тех самых мальчиков-миллионеров. Сидевшая неподалеку женщина улыбнулась. День добрый, мадам! поприветствовал я ее. Ну и хрен с тобой!

После катался на автобусах, разъезжал куда глаза глядят. Фьють! — автобусы пролетали точно стрелы. Да, сказал я себе, Дублин это что-то! А потом настал черед инопланетян.

Металл в голосе — майор бесстрашно встретил главаря инопланетян и сказал ему, мол, это им так не сойдет. Все до последней армии мира сразятся с вами. Ну а инопланетянин взял и расхохотался. У него было человеческое тело, которое он украл у какого-то фермера-трудяги, согласившегося подвезти его, но по кривой ухмылке сразу было понятно, что внутри — большой зеленый пузырь со щупальцами, как у осьминога, а на лице сплошная чешуя. Даже не сомневайся, сказал он, мы завладеем всем миром, и ни ты, ни кто другой в этом городишке нас не остановят. Когда инопланетянин произнес: в этом городишке, я тут же вспомнил наших дам и миссис Ньюджент — очень похоже говорят. Миссис Ньюджент заявит: я вам вот что скажу — наш Филипп никогда бы так не сделал. Ни один мальчик, если он хороший сын, не опозорит свою семью.

Миссис Коннолли вздыхала: ох, храни ее Господь, бедную. Видала на днях: совсем рассудка лишилась. Как будто у нее мало было горя, недоставало только, чтобы этот мальчишка сбежал!

И не говорите, миссис Коннолли, и не говорите.

*

Дождь лил ливмя. Я стоял на углу улицы, уставившись на рекламу. На огромного неонового мужика с лысой макушкой. Когда реклама гасла, волос у него не было, но когда огни загорались, у мужика появлялась шевелюра. Здоровская такая реклама. ЗАЧЕМ ХОДИТЬ ЛЫСЫМ? спрашивала она снова и снова, переливаясь всевозможными цветами. Я мог глядеть на нее хоть тыщу лет. Из церкви доносился голос поющей девушки, и я решил зайти туда. На девушке было белое платье, она пела о садах. Никогда не слышал ничего подобного. Звуки пианино были чистыми, как весенний ручей, сбегающий по камням, я сразу о Джо вспомнил. Мы с ним познакомились в переулке позади нашего дома. Было нам лет пять от силы. Джо сидел, склонившись над большой лужей около курятника. Она уже давно замерзла, и Джо долбил палкой лед. Я постоял, поглядел и да спросил: что бы ты сделал, если бы выиграл сто тысяч миллионов миллиардов долларов? Он даже головы не поднял, так и продолжал долбить лед. А потом ответил, что бы он тогда сделал, и мы долго еще болтали на эту тему. Так я и познакомился с Джо Парселлом.

Вошел алтарник, укатил пианино. Девушки в белом платье уже не было. Но если прислушаться, все еще можно было услышать ее пение. “Спускаясь вниз садами Сэлли” — вот как называлась та песня. Хотелось сидеть и слушать, пока не растворится последний звук. Словно плыть внутри разноцветного солнечного света, льющегося через окно.

Я знал, что когда-нибудь в мыслях вернусь к этому времени и подумаю: а был ли я вообще в этой церкви или все придумал?

Вот так я вспоминал и о тех деньках, когда мы с Джо встречались в переулке: а вдруг их и вовсе не было? Священник спустился и положил руку мне на плечо. Он спросил: мы знакомы?

Я ответил: нет. Он спросил: почему ты плачешь, дитя мое?

Я сказал, что не плачу, и вышел на улицу. У канала я остановился. Крыса, сказал я, чтоб тебе!

Прислонился к стене у мола. На бурой воде плавали оранжевые и желтые пятна. Не знаю, что на меня нашло, ма, сказал я. Какой-то старикан остановился и спросил: что с тобой, ты весь дрожишь. Потом мама улыбнулась и сказала, что она понимает, знает, что я не виноват. Пошли домой, Фрэнси, сказала она. Прости меня, ма, повторил я, а она снова позвала: пошли домой, я устала тебя ждать.

Ага, ма, сказал я, радуясь, что все закончилось, я никогда больше ничего такого не сделаю, никогда-никогда.

У меня оставалось немного денег из тех, что я стащил в закусочной, и я купил домой подарок.

Это походило на срез дерева, в середине которого вырезаны ноты какой-то мелодии, а края украшены зеленым трилистником. Внизу была изображена старуха в красной шали, сидящая в кресле-качалке. Еще была надпись, которую я перечитал несколько раз. Где бы тебя пи носило, любовь матери с тобой как благословение.

Не знаю даже названия тех городишек, через которые проходил. Мне не было до них никакого дела, все, чего я хотел, это поскорее добраться до дома, откуда ушел, в чем теперь раскаивался и чего никогда больше не собирался повторять.

Ворчун Армстронг лежал под трактором и даже не шелохнулся, хотя видел, что я иду через площадь. Вокруг почти никого не было, все сидели по домам и пили чай. У магазина как обычно скрипел — кр-р-р — и подвывал рекламный щит “Эссо”. Алкаша, который вечно валялся на пороге “Тауэра”, не было. Время от времени я щупал карман, проверяя, на месте ли подарок. Уж не знаю, как я мог бы его посеять, ведь не выскочит же он, но все равно проверял карман. До того был занят, что, завернув за угол гостиницы, не сразу понял, что прямо передо мной стоит не кто иной, как миссис Ньюджент. Я столкнулся с ней, она чуть сумочку не выронила, но даже не рассердилась, будто не заметила. Боже мой, Фрэнсис! воскликнула и — подумать только! — коснулась моей руки. Потом запричитала: господи, Фрэнсис! Какая жалость, что ты опоздал на похороны, а сама давай креститься. Похороны? Какие еще похороны? спросил я и стал озираться, нет ли кого поблизости, может, она решила подшутить надо мной, но вокруг никого, улица пустая. Хотел сказать, чего, мол, пристала, Ньюджентиха, чего за руку хватаешь, но и слова вставить не смог, она трещала как сорока: твоя мама то, твоя мама сё. Да что ты вообще знаешь о моей маме, хотел сказать я, только и делала что поносила ее за глаза, так что заткнись. Но не мог и рта раскрыть, она все говорила и говорила. А потом вдруг наклонилась ко мне, да так близко, что я разглядел жесткие волосинки у нее на подбородке, розовые румяна и пудру на щеках. Меня аж замутило. Я едва ее слышал. Старался не смотреть на вытянутые ниткой губы и не вдыхать запах пудры. Приказал себе: ничего не делай, Фрэнси. Все в порядке. Все в полном порядке. И, нащупав подарок в кармане, обхватил деревяшку ладонью.

Ньюджентиха улыбнулась, сказала до свидания и пошла через дорогу, прижимая к себе хозяйственную сумку. У бакалейной лавки она остановилась да так и осталась стоять, обернувшись в мою сторону. Дверь с черного хода была открыта, в раковине полно банок из-под сардин. Когда отец устраивал пирушку, он ел сардины. Вокруг туча мух. Повсюду разлита простокваша, на полу книги и какие-то шмотки, выброшенные из ящиков. Уж и не знаю, как долго отец стоял и смотрел на меня, не отводя взгляда. Под глазами красные круги, и разит от него чем-то. Ты, только и произнес он. Я не понял, что он хотел этим сказать. Ну да отец растолковал. Он имел в виду следующее: ты сделал это, ты виноват в том, что случилось с мамой. Я переспросил: случилось? с мамой?

А ты что, ни сном ни духом? горько усмехнулся отец. И рассказал, как прочесывали озеро рядом с гаражом и как на дне нашли ее. А потом и говорит: пойду наведаюсь в “Тауэр”, может, вернусь, а может, и нет.

Не знаю, сколько было времени, когда я зашел во двор к Ньюджентам. Во всем городке ни звука. В доме горела маленькая лампочка, освещавшая кухню, которая казалась теплой и уютной. Виднелся стол с книгами и парой очков. Стол был накрыт. Масленка со специальным ножом, кувшин в голубую полоску и такие же чашки, в общем, всякое такое. Как будто оттого, что они Ньюдженты, у них одно подходит к другому, прямо волшебство какое-то, все до единой вещички к месту. Я вскарабкался по водосточной трубе. За окном горел ночник, комната была наполнена тенями. Мне показалось, мистера Ньюджента нет дома. Иногда он уезжал в командировку. Филипп спал вместе с матерью на ее кровати. Лежал, запрокинув голову и раскрыв рот. Ньюджентиха спала крепко, грудь вздымалась и опадала, как будто говоря: в моих снах все спокойно, сын рядом, а муж уже завтра будет дома. Рот Филиппа напоминал маленькую букву “о”. Если бы у него изо рта выплыл пузырь, я знаю, что в нем было бы написано. Я люблю свою маму больше всего на свете и не сделаю ничего такого, что могло бы причинить ей боль. Рядом с кроватью столик, на нем комиксы. Я разглядел надпись: Адам Бессмертный Повелитель Времени.

Хотел бы я прочитать его. Но комиксы и так уже бед понаделали...

Я спустился по трубе во двор. По небу были разбросаны звезды. Я знал, обо мне скажут одно: подумать только, и он, свинья этакая, гордится собой после всего того, что сотворил со своей несчастной матерью.

Я не был уверен, что в тот день Филипп Ньюджент пойдет на занятия музыкой, но все равно поджидал на углу, пока не увидел его, с нотной папкой из крокодиловой кожи: он шел и на ходу рассеянно похлопывал пайкой по колену — привычка у него была такая. Как только Филипп меня заметил, тут же перешел на быстрый шаг, но я побежал за ним, крича вдогонку: а, Филипп, наконец-то! Догнав, пошел с ним рядом, болтая о всякой всячине. Сказал: твоя нотная папка самая красивая из тех, что я видел. Пожалуй, самая лучшая в городке. Филипп сказал спасибо, но я-то заметил, что он старается ускорить шаг. Я остановился и схватил его за руку. Да, да, сказал я, в самом деле лучшая в городке! Филипп вроде как ухмыльнулся и даже хохотнул, щеки у него порозовели. Сказал, что рад, раз папка мне нравится. С минуту я обдумывал ответ, а потом выдал: слушай, Филипп, а можно поглядеть поближе?

Он не знал, что ответить, но я смотрел на него с надеждой, и он сказал: конечно. Протянул мне папку, я закрыл глаза и провел рукой по ее отлакированной поверхности. Папка и впрямь была превосходная. Потом поинтересовался, что там внутри. Можно глянуть? спросил я. Да, конечно, ответил он. А сам все оглядывался и теребил карман пиджака. В папке были книги. Такие же новехонькие, как комиксы. Будто только из магазина. Ух ты! вырвалось у меня. На обложке одной из книг телега с осликом уезжала в направлении покрытых зеленью гор. Называлась книга “Изумрудные сокровища Ирландии”. Я пролистал ее. Эту знаю! завопил я. У меня по ней отец поет! “Мне снилось, что я живу в мраморных залах!” Ну-ка, есть тут еще что интересненькое? Слушай, Филипп, а вот эти можешь спеть? Научишь какой-нибудь, а? Тут есть очень даже неплохие песни, точно-точно, сказал я. Потом закрыл книгу и спросил: сколько стоит такая книжка, совсем новая? Филипп нахмурился и уже собирался ответить, что, мол, не знает, что книгу купила мать, но не успел, я перебил его: а все же сколько, по-твоему?

Филипп подумал, а потом сказал: два фунта. Дороговато, сказал я, ну да стоит того. Я еще порассуждал насчет книжек и вернул их Филиппу. Лучшие книжки в нашем городке, верняк! сказал я. Потом мы прошли еще немного, болтая о музыке. Я сказал: у моего отца тьма-тьмущая пластинок. Сотни, точно. Слышь, Филипп, а вы покупаете пластинки? Он ответил, да, покупаем. И кто же? поинтересовался я, а он: отец. Что, мама ни разу не купила? Филипп помотал головой, мол, нет. Оказалось, только отец и покупает, потому как одного его они интересуют. Вот как, сказал я и прибавил: спорим, твоя мама никогда не купит пластинку с названием “Помощник мясника”, а, Филипп? Спорим? Он ответил, нет, не купит. Ну да, сказал я, с чего бы ей покупать такую? А ты хоть раз слыхал ее? Он ответил, что нет. Даже по радио? Филипп ответил, что и по радио не слышал. Ну, ты не много потерял. Самая дурацкая песня из всех, какие я слышал. И захохотал. Знаешь, о чем она? Филипп помотал головой. Если расскажу, ты решишь, я совсем того, сказал я и посмотрел на него, то и дело утирая слезы, потому что, как вспоминал ту песню, начинал давиться от смеха. Так вот, она про женщину, которая повесилась, а все из-за того, что ее парень, помощник мясника, соврал ей. Ты когда-нибудь слыхал про такое?

Да уж, и на песню-то не похоже, сказал Филипп. Что бы там он ни имел в виду, я все равно захохотал, слезы так и прыснули из глаз. А потом говорю: навряд ли твоя мама выложит денежки за песенку вроде этой, а?

Филипп ничего не ответил, только запустил пятерню в волосы и задумался: хм-м, но когда я снова спросил его, ответил: вряд ли. А я ему: знаю-знаю, что навряд ли.

Ну и умора, сказал я, помотав башкой, и мы пошли дальше.

Мы вроде как поладили, щеки у него уже не так пылали, и я заговорил о комиксах, о том, что мы стащили их в шутку, ну и все такое. Понимаешь, Филипп, мы же не со зла все это затеяли. Да мы б сразу их вернули. Филипп ответил, что из-за меня ему здорово влетело. А, ты о свинячьем дорожном сборе? Так это все глупости. Не нужно ничего платить! Чушь какая! Деньги отдавать, чтобы пройти по улице! Ты небось шутишь, сказал я, и мы оба захохотали. Да ты чего, Филипп, это ж просто хохма. Я видел, Филипп рад был услышать такое. Потом я рассказал ему про комиксы, которые мне прислала тетя из Америки. Вот уж комиксы так комиксы, ты в жизни таких не видал. Они у меня в курятнике, все до единого. Я наведываюсь туда каждый день, читаю про всех этих супергероев, хохочу до упаду. Прикинь, нападает один на Зеленого Фонаря, рассказываю я Филиппу. А в следующую минуту — бац! — огроменный молот Зеленого Фонаря вылетает из кольца и расшибает чувака в лепешку. А уж другие что вытворяют, почище этого будет! Филиппу, конечно, страсть как захотелось посмотреть. На музыку ты всегда успеешь, говорю ему, а вот комиксы я могу обменять или продать, и очень даже скоро. Мы повернули обратно. Никому не было известно про тайный лаз через разбитое окно с задней стороны курятника, только мне и Джо. Когда попадаешь внутрь, оказываешься в темном и теплом мирке из квохтанья и бормотанья. Голые лампочки свисают с потолка и маячат прямо перед носом, не достают до пола всего каких-то четыре фута. Ух ты! восхитился Филипп, я такого еще не видел.

Он ползал на коленях, разглядывал клетки, а потом вытащил учебник по музыке и давай вычислять что-то, исписывая карандашом поля. Уж не знаю, что он такое высчитывал, может, объем пространства, который занимал каждый цыпленок. Его интересовало, чем их кормят, да сколько в день съедают, да какая температура для них лучше. Я оставил его у клеток, а сам пошел в дальний угол сарая за комиксами. Когда я вышел оттуда, Филипп все еще трудился над своими математическими подсчетами, сидя ко мне спиной. Я позвал его: Филипп! а когда он обернулся, взмахнул цепью — метил ему в лицо, но не попал. Вместо этого задел шнур лампы, и она начала раскачиваться. Цыплята всполошились, запищали, почуяв неладное, я снова замахнулся, раздался глухой удар по мешку с зерном, я никак не мог разглядеть Филиппа, потому что крутящаяся лампа рисовала на стене тени. Такая меня злость взяла на этого Филиппа, я даже выругался. Видать, он уронил очки и теперь ползал по земле, пытаясь их найти. Я лупанул — хрясь! хрясь! — по ковру из щепы. Наконец увидел его, он оказался прямо передо мной, и тут слышу: Фрэнси!

Лампочка перестала раскачиваться, и я снова услыхал: Фрэнси! Это был Джо. Он схватил меня за руку и толкнул назад. Филипп снова приник к земле, он так и не нашел очки. Только ползал на коленях и повторял: пожалуйста, не надо. Джо вырвал у меня из рук цепь. Она с грохотом приземлилась на бочку с отходами. Джо выговаривал мне: вот, смотри, что ты натворил! Прости, Джо, говорю, я на самом деле жалел о том, что наделал. Теперь Джо отвернется от меня, останусь один-одинешенек, ни мамы, никого.

Но вот какое дело — Джо от меня не отвернулся! По Филиппу я не попал, так что Джо хоть и пришел в ужас от моей выходки, все же уговорил его сказать, будто он порвал пиджак, свалившись с яблони. Джо проводил Филиппа до дороги, а когда вернулся, набросился на меня, сказал, если я еще раз такое выкину, меня упекут кое-куда, как и всякого, кто себе такое позволяет. Он сказал, что с того самого дня, когда мы вместе долбили лед, я стал его лучшим другом. Ему плевать на то, что дома говорят обо мне, моем отце и вообще о нашей улице, но если я стану поступать так, как сейчас, дружбе конец. Я стоял, прислонившись спиной к стене, казалось, я на краю скалы. Фрэнси, сказал Джо, поклянись, что такого больше не повторится. Я и поклялся. Поклялся жизнью, что такого больше не повторится. Так бы оно и вышло, если бы не Ньюджентиха.

Ну а после мы укатили на велосипедах к реке, как раз в тот день у нас и появилось убежище. В земле мы вырыли небольшой туннель, подперли его изнутри сосновыми ветками, а сверху накрыли листьями, терновником и папоротником. Если пройти мимо, только и увидишь заросли ежевики да жухлые листья вокруг. Но мы, мы с Джо, сидели внутри и строили планы. А еще разожгли костер. Раскрасили черным лица, провели под глазами две полосы, сделали на руках надрезы, смешали кровь и поклялись, что с этого дня Фрэнсис Брейди и Джо Парселл — кровные братья и друзья на веки вечные. Помолимся маниту[8], предложил Джо; так мы и сделали. Пусть у тебя будет имя, сказал Джо, как у краснокожего. Я стал Парящей Птицей. Поднялся в небо над черепичными крышами, заскользил между клубящимися шлейфами дыма и гнутыми антеннами, а потом крикнул Джо, который остался далеко внизу: видишь меня, Джо, я тут, наверху, ныряю на пару с ветром! Но когда спустился, Джо даже не шелохнулся, сидел на одеяле сгорбившись, стругал веточки и приговаривал ямма, ямма, ямма, молясь духам маниту.

Я торчал у окна. На улице было пустынно. Из детворы никого, завтра они снова выйдут, будут ковылять в ботиках на вырост, устраивать чаепития со щавелевыми листьями на тарелочках. Им дела не было до того, что тревожило взрослых. У них одна забота — чей черед играть. На другой день после возни со льдом мы с Джо играли в переулке в шарики. Тогда нас тоже тревожило только одно. Вот именно, Фрэнси, сейчас твоя очередь, сказал Джо.

В канаве на улице подснежник с фарфоровой головкой сделал реверанс и представил свою крошечную труппу. Надо же, и в этом году проклюнулся, сказала мама о подснежнике. Небо было цвета апельсинов. Я глянул на свои белые-пребелые руки, и мне стало интересно, каково это быть мертвым вроде той женщины из песни.

Я этого не говорила! возразила Ньюджентиха, но на самом-то деле говорила, вот почему я наведался к ним домой. Я ничего, ничего не говорила, что ты несешь, только и повторяла она, так что я даже спросил ее: вы что же, миссис Ньюджент, за дурака меня держите? Я все слышал. Шел себе через площадь, а они с Филиппом выходили из магазина. Филипп нес два нарезанных батона, по одному в руке, а у нее была с собой хозяйственная сумка. Я стоял от них далеко, но видел, как мамаша задержалась и показала Филиппу на меня. Вон он! сказала она. Теперь, сынок, он не станет болтать про этот свой свинячий дорожный сбор! Остановись она на этом, я бы, может, ничего и не сказал, но она приплела сюда дядю Эло. До меня донеслись только последние слова, но и этого оказалось достаточно. Подслеповатая, да еще и ненавидит его с того самого дня, как вышла за него! Ну; что я тебе говорила, Филипп!

Филипп с батонами шел себе вразвалочку, а рядом, ехидно улыбаясь, его мамаша в платке и с сумкой; я же решил: после такого непременно к ним наведаюсь. Перед тем как постучать в дверь, глянул в окно — внутри уютно, пламя отбрасывало тени, скакавшие по всей комнате: по медному экрану перед камином с букетом нарисованных розовых цветов, на крышке пианино красного дерева и по миссис Ньюджент в овальной раме. А она в молодости была хорошенькая, эта миссис Ньюджент, с белой розой в волосах, и губы, как у актрис из старых фильмов, изящно очерчены и совсем не похожи на ее нынешний рот. Никаких тебе платочков на голове или там пальто со здоровенными коричневыми пуговицами, ничего такого. Интересно, куда подевалась та, прежняя миссис Ньюджент? И не спрашивайте — сам не знаю. А мистер Ньюджент висел напротив, он вовсю улыбался, одетый в твидовый пиджак с полосатым галстуком. Сразу видно, у него классная работа. Своим взглядом он так прямо и говорил: у меня важная работа. Мистер Ньюджент глядел куда-то вдаль, размышляя о всяких важных делах, которые намеревался сделать, о людях, с которыми собирался встретиться. Не знаю, был ли он англичанином, но говорил-то уж точно как истинный британец. При встрече с ним всегда услышишь: добрый день! тогда как наши, местные, ограничивались чем-нибудь вроде здорово! пли похоже, дождь ливанет. Под фотографией Джона Кеннеди стояла плетеная корзинка с ландышами. А на пюпитре для нот, что на пианино, ослик тащил тележку далеко в горы Изумрудной сокровищницы Ирландии. В комнате было уютно и тепло, она вся светилась янтарным светом, так и манила войти. Не стесняйся, входи, говорила она, я даже подумал, а не зайти ли, и постучался — тук! тук! — дверь открыла миссис Ньюджент. Она была ну нисколечко не похожа на ту, с розой в волосах. Изящные губки? Какое там! Миссис Ньюджент вышла в затрапезном переднике с незабудками и карманом-сердечком, который топорщился от прищепок.

Подбитые мехом тапочки жутко меня рассмешили.

Она наверняка затеяла стирку, потому что на руках у нее были резиновые перчатки. Лоб прорезала извилистая морщина, она спросила, что мне надо. Нет, в самом деле, что, ну что тебе надо? Я увидел коридор. Там висел барометр, который показывал на очень жарко. Говорят, собирается дождь, миссис Ньюджент, сказал я и деловито потер руки. Фермеры такому не обрадуются. Что тебе надо? повторила она свой вопрос. Потом еще раз, но я ответил, мол, ничего особенного, так, решил заглянуть, узнать, как дела у Филиппа. Филипп очень занят, уроки учит, ответила миссис Ньюджент. Я и без того знал, что занят. Он только и делал что занимался, все подсчитывал да вычислял. Исследовал то, вникал в это. Ну да, Филипп он такой. Вот что я сказал миссис Ньюджент. Ага, говорю, мистер Профессор как всегда занят! Ньюджентиха промолчала. Все теребила прищепку, сунув руку в карман передника. Ну вот, миссис Ньюджент, и еще одно Рождество отметили, сказал я, но она все молчала. Теперь уж потише будет, заметил я, до самого Святого Патрика. Да, сказала она.

Небось рады, что пережили всю эту кутерьму? спросил я, скрестив руки на груди. И улыбнулся. Миссис Ньюджент прикусила уголки губ — да, мол, рада. Потом шепотом так: ну; до свидания — и хотела уже закрыть дверь, но я просунул в щель ногу. А ведь на самом-то деле все ради них, детишек, сказал я, да и бывает такое раз в году. Миссис Ньюджент стояла в замешательстве, не зная, что делать. И все теребила прищепку. Я вот подумал: может, Филипп все же выйдет и мы попинаем мяч, совсем недолго? Он да я, “Манчестер Юнайтед” против остальных. Вы за “Манчестер” болеете? Томми Тейлор и Дэнис Ло. Лучше их нет. А мюнхенская авиакатастрофа[9], сказал я. Виданное ли дело? Вся команда, миссис Ньюджент. Я читал в газете. От Томми Тейлора только и осталось что бутсы. Это было ужасно. Просто ужасно. Я уныло покачал головой, да и миссис Ньюджент, видать, тоже расчувствовалась, потому как глаза у нее покраснели. Мы забьем пару голов, и он снова засядет за уроки как миленький. И позвал: эй, Филипп! Я знал, он сидит на кухне, там ведь лежали его очки, а он всегда в них занимался. Я снова позвал, но он меня не услышал, так что я крикнул еще раз. Давай, всего гол-другой, сказал я. Ну как, идешь? Но в ответ ни звука, и я подумал, что, может, комиксы вытащат его. Слышь, Филипп, у меня пропасть новых комиксов, сказал я. Эй, Фил? А неплохо я тогда назвал его — Фил. Мы с Филом... да, мы да-а-авнишние приятели, вот что я сказал. Дэнди Бино Топпер Виктор Хотспур Хорнет Ураган Диана Банши Джуди и Командос выпалил я на одном дыхании, ну прямо волшебник, вытягивающий изо рта бесконечную ленту разноцветных платков. Вот что я скажу тебе, Филипп, наконец крикнул я, давай меняться: все мои Командос против всех твоих Топперов, так будет по-честному, что думаешь, Фил, a?! Командос стоят шиллинг, а Топперы потянут всего на пару пенсов, ну кто еще предложит такую выгодную сделку. Но Филипп носу не казал, пришлось мне прокричать все снова, с самого начала. Ну а после миссис Ньюджент сказала: пожалуйста, уходи. Только и всего. Миссис Ньюджент, ответил я, если вы думаете, будто я пришел стащить у Филиппа комиксы, вы очень даже ошибаетесь, у меня такого и в мыслях не было. С этим все, покончено. Да если хотите знать, миссис Ньюджент, мы вообще тогда пошутили. Послушайте, я в самом деле отдам Филиппу своих Командос. Филипп! позвал я. Потом снова выпалил: Дэнди Бино и прочее. Да чем он там занимается? Лоб миссис Ньюджент стал влажным, а голос задрожал. Я и решил ее приободрить, чтоб не думала, что я намереваюсь обокрасть ее сыночка. Послушайте, миссис Ньюджент, да не собираюсь я ничего красть! сказал я громко и внятно. Пусть выбирает любые комиксы из моей коллекции. И вообще комиксы меня больше не интересуют. Сдались они мне! Но миссис Ньюджент все еще не верила. Она только фыркнула и отвернулась. Гляньте-ка, миссис Ньюджент, сказал я ей и опустился на четвереньки. Но на всякий случай протиснулся в щель еще дальше, чтобы дверь не захлопнули, потом вытянул шею, сморщил нос, а глаза сощурил, чтобы они сделались совсем-совсем маленькими, да как хрюкну. И снова глянул на нее, снизу вверх. Хрю! Меня разбирал смех. Ну, как вам, миссис Ньюджент? Правда, животики надорвать можно? Чем больше я хрюкал, тем веселее мне становилось, кажется, никогда я так не смеялся, особенно когда появился Филипп с выраженьицем на лице: что, мол, здесь происходит? Инспектор сыскной полиции Филипп Нуддит из Скотленд-Ярда собственной персоной!

Поначалу Филипп растерялся, не знал, что и делать, не каждый же день выходишь из кухни и видишь свинью в штанах и куртке, ползающую возле твоего порога. Стоял с карандашом за ухом. Я думал пошутить на этот счет, да не стал говорить вслух. Слыхали, был такой профессор, все запорами страдал? Так вот, он помогал себе карандашом. Но я слишком увлекся, глядя, как Филипп пытается разрешить профессорскую задачку. Хрю! И снова посмотрел на Филиппа. Прямо в глаза. Сыграем в футбол? Мы с тобой против остальных? Сыграем? Я опять хрюкнул, бедняга совсем засмущался. Хрю! Я захохотал. Ну а он не придумал ничего лучше, как вытолкать меня. Ай, Филипп, ты чуть глаза мне не выколол своими пальцами! Я слышал, как колотится у него сердце. Он уперся ботинком мне в плечо. Ай, вскрикнул я, убери свои костыли! И снова ну хохотать. Эй, больно жестко ты ведешь, не буду с тобой играть! Ты что, шуток не понимаешь? Миссис Ньюджент все причитала: Филипп! Филипп! Слышь, говорю я, кто лучше: Дэнис Ло или Томми Тейлор? А Филипп все пытается меня за дверь вытолкать, покраснел как рак, пыхтит, отдувается. Карандаш на пол упал. Миссис Ньюджент стояла не двигаясь, только перебирала прищепки в кармане фартука, а я-то видел, Филипп вот-вот сдастся, ну а в следующую секунду приключилось вот что: он развернулся и задел висевшую на стене свадебную фотографию. Та возьми и разлетись вдребезги — стекло по всему коридору. Ясное дело, не мог Филипп помешать мне хрюкать у них в доме. Ничего уже не соображая, он кинулся собирать осколки, а мамаша его как заверещит: стекло! Стекло! Осторожно, порежешься! И тут я хрюкнул. На свинячьем языке это означало: осторожно, Филипп, порежешься! У Филиппа аж лоб покрылся испариной, он еще больше растерялся, и взгляд у него сделался грустным-прегрустным.

Сдается мне, это из-за него, из-за его грустных глаз я поднялся с четверенек и сказал, мол, здорово повеселились, пора возвращаться на скотный двор, как считаете, миссис Ньюджент? Но она ничего не ответила, только стояла и вертела в руках прищепку, а потом вдруг как начнет: пожалуйста, прекрати! Да прекрати же! Ну, бывайте, миссис Нуддит, крикнул я и побежал вприпрыжку по улице, еще наведаюсь к вам на днях! И наведался.

А причина тому была такая. Дома я вдруг подумал: чего это я так волнуюсь насчет грустных глаз Филиппа? Может, он вообще притворялся. И чем больше думал, тем сильнее казалось, что он и впрямь притворялся. Филипп Ньюджент, сказал я себе, да ты ловкий чертяка — так обычно пишут в комиксах. Ну и Филипп, ну и ловкач! Так что денька через два я заявился к ним снова, только уж на этот раз наперед убедился, что дома никого нет. Дождался, пока машина отъехала — знал, что они собираются в горы навестить Баттси.

Влез я через окно на заднем дворе: привет, Фрэнси, добро пожаловать к Ньюджентам! Привет-привет тому, кого дома нет! сказал я.

Та-да-да-да!.. Добро пожаловать к Ньюджентам, мистер Фрэнси Брейди! Спасибо, спасибо, отвечаю я, благодарю. Весьма рад, миссис Ньюджент, оказаться здесь, вот на этой черно-белой плитке в вашей кладовой. Ну что ты, Фрэнси, это мы рады, мы просто в восторге, что ты заглянул к нам. Сейчас я познакомлю тебя со всеми. Вот мой муж, а вот Филипп, ну да с ним ты уже знаком. Мне не приходилось опасаться, что миссис Ньюджент вместо этого скажет, что позвонит в полицию, — она уехала в горы, пьет себе чай из оловянной кружки в обществе Баттси, своего братца с морковными волосами, в его хибаре, провонявшей торфяной гарью и лошадиным навозом. Ага, а в доме Ньюджентов так не пахло, нини. В нем пахло свежими булочками, совсем недавно испеченными. Я принялся искать их, но так и не нашел. Видать, запах прежних дней пропитал всю кладовую, ну а сегодня миссис Ньюджент никаких булочек и не пекла. Впрочем, ладно. Нюх-нюх... Так, полировка. Миссис Ньюджент полировала все и вся, пока не становилось видно собственное отражение. Кухонный стол, полы... На что ни глянь, сразу видишь свое отражение. Да, что касается полировки, тут миссис Ньюджент не было равных. А мухи? Нет, только не в доме Ньюджентов! Все пироги, какие имелись, были надежно заперты, Мухе с ее товарками не подобраться. Пироги лежали в стеклянной коробке с пластмассовой крышкой, а рядом стояла трехъярусная ваза с наполовину съеденным именинным тортом, тоже накрытым. Небось мухи просто с ума посходили, еще бы — видеть все это великолепие и не добраться до него. Я и сам испытывал то же, так что прекрасно их понимал. Конечно, можно разбить стекло, но не хотелось ничего портить, пироги с тортом смотрелись так красиво. Наверняка миссис Ньюджент испекла их сама. На стене фотография: миссис Ньюджент на траве в каком-то парке. Мне вдруг пришло в голову: ведь и миссис Ньюджент когда-то было столько же, сколько сейчас мне. Я долго думал, что она родилась уже такой, какая сейчас, ну да это, понятное дело, глупости. На фотографии ей было лет пять. Между зубов большая щель, а по всему лицу рассыпаны веснушки, совсем как у Баттси. Хи-хи-хи, смеялась она в фотоаппарат. Старая добрая миссис Малютка Нуддит, подумалось мне. Интересно, как давно это было? По мне, так лет сто назад. В углу стоял портфель мистера Ньюджента, а за дверью висело его твидовое пальто. Я угостился бутербродом с джемом, а потом включил телевизор. Показывали “Путешествие на дно моря”[10] адмирал Нельсон и команда подводной лодки попали в передрягу, сражаясь с засевшим в пещере гигантским осьминогом. Ну и красавчик осьминог этот все сворачивал и разворачивал свои щупальца с присосками, колошматил перевернутой подлодкой о камни... Только и видны были два его глаза, горящие в темноте пещеры, они так и говорили: ну что, попались, умники-разумники, селедки вы этакие, посмотрим, что теперь делать будете. Погружаемся! Погружаемся! рявкал адмирал в микрофон, но что-то не получалось. Музыка стала совсем сумасшедшей. Прикончи ублюдка! крикнул я, мне тоже стало не по себе, загарпунь его, он и заткнется! Нo адмирал вовсе не был таким тупицей, как полагал осьминог. Вот так, порядок, а теперь все системы к бою! и в следующий миг глубинные бомбы как вдарят осьминогу промеж глаз — бум! — тот как запищит. Прыг-скок, оба глаза вылетели, щупальца обвисли как лопнувшие резинки, а подлодка уже неслась наверх, команда повеселела, а адмирал утирал пот с лица, улыбался и говорил: отлично, а теперь за работу. Чтобы отпраздновать победу, я заварил себе большущую кружку чаю и сделал еще один огроменный бутерброд с джемом. Очень уж не хотелось уходить, я ел и наслаждался жизнью. Погодка хоть куда. На небе всего пара-тройка белых клочков. У окна вертелись птицы, все больше вороны, любопытно им, что в доме происходит. Надо же — Фрэнси Брейди! А ведь ему не следует там быть. Эй, вороны, сказал я им, а ну отвалите! — они и слиняли. Красота, сказал я себе, интересно, а найдется ли здесь сыр или маринованные огурчики? Так вот же, в холодильнике, в коричневом горшочке! А до чего вкусные! Прямо пальчики оближешь! Решено — в следующий раз опять остановлюсь в отеле Ньюджентов.

Перекусив, я поднялся на второй этаж поглядеть на комнату Филиппа. Нашел без проблем. На кровати лежали комиксы. Открыл платяной шкаф, и что вы думаете? увидел школьную форму Филиппа, ту самую, что он носил, когда учился в английской частной школе. Темно-синяя фуражка с бляхой и пиджак с кантом и серебристыми пуговицами. Там же были и серые брюки с острыми как бритва стрелками, а еще черные, начищенные до блеска ботинки, ну-ка, увижу я в них свое отражение? а то, конечно увижу! Я решил, что неплохо бы развлечься, и надел ботинки. А потом глянул на себя в зеркало. И важно так сказал: Фрэнсис, окажите мне любезность, сходите в буфет. Потом покружился и ответил: с превеликим удовольствием, друг мой! Позвольте узнать, как вас зовут? Ах да, говорю, прошу прощения! Меня зовут Филипп Ньюджент!

После чего принялся расхаживать по дому, совсем как Филипп. Миссис Ньюджент кричит мне снизу: Филипп, ты наверху? Я отвечаю: да, и она зовет к чаю. Спускаюсь, а на столе уже стоит солидная порция бекона, яйца, чай и все такое. Филипп, сынок, чем это ты там занимался? спрашивает миссис Ньюджент. Да так, мам, ничем особенным, возился с набором “Юный химик”. Надеюсь, ты не задумал сделать какую-нибудь вонючую бомбу? интересуется она. Что ты, мам, разве я способен на такую шалость! Тут мистер Ньюджент опускает газету и смотрит на меня поверх очков. Вот это правильно, сынок, правильно говоришь. Рад слышать от тебя такое. Ну, у меня аж мурашки побежали по коже, так я заволновался от этих слов мистера Нуддита. А когда глянул на него, он уже снова читал газету.

Как закончил с чаем, сказал, пойду к себе, но не пошел, а стал вальсировать на площадке второго этажа, напевая одну песенку из “Изумрудных сокровищ”, и так попал в спальню мистера и миссис Ньюджент. Лег на кровать и вздохнул. Вдруг послышался голос Филиппа. Он тихо так сказал: мам, ты ведь понимаешь, зачем он здесь, правда? Он хочет стать одним из нас. Хочет, чтобы его звали Фрэнсис Ньюджент. Вот чего он добивается!

Миссис Ньюджент теперь стояла надо мной. Да, Филипп, сказала она. Понимаю. После чего медленно расстегнула халат и вынула грудь.

Возьми, Фрэнсис, говорит.

Обхватила меня за затылок и решительно прижала к груди. Филипп все так же стоял в ногах кровати и улыбался. Я выкрикнул: ма, это все неправда! Миссис Ньюджент покачала головой и сказала: поздно ты спохватился, Фрэнсис. Раньше надо было думать, пака не решил жить с нами!

Я задыхался, прижатый к жирной, теплой плоти.

Нет!

Отшатнувшись, я перескочил через туалетный столик и разбил зеркальце. Миссис Ньюджент покачнулась, ее грудь обвисла. Ну что, Филипп? сказал я и засмеялся. Филипп заканючил: ну пожалуйста, Фрэнси. Я спросил его: это ты со мной говоришь, мистер Свинья? Не знаешь, как ведут себя свиньи? Так я научу. В следующий раз не забудешь. А вы тоже, миссис Ньюджент! Давайте подходите поближе! Хватит с меня ваших глупостей. Итак, сегодня мы учимся быть свиньями. Пожалуйста, вытяните шеи и сморщите носы, чтобы были похожи на пятачки. Отлично, Филипп. В одном из ящичков я нашел губную помаду и большими буквами написал на стене: ФИЛИПП — СВИНЬЯ. Ну, спрашиваю, разве не красота? Да, Фрэнсис, подтвердил Филипп. А теперь вы, миссис Ньюджент. Что-то вы не больно стараетесь. Ну-ка, на четвереньки, не отвлекайтесь. Она опустилась на четвереньки и теперь выглядела точь-в-точь свиньей на скотном дворе, с ее-то розовым торчащим задом. Миссис Ньюджент, изумился я, да это ж просто здорово! Спасибо, Фрэнси, ответила миссис Ньюджент. Такая вот школа свиней. Потом я напомнил им, чтобы впредь не вставали с четверенек. Тебе все понятно, Филипп? Да, ответил он. Вас, миссис Ньюджент, это тоже касается. Ваш долг как свиноматки приглядывать за Филиппом, чтобы вел себя как примерный поросенок. Запомнили? Она кивнула. Потом я заставил их повторять за мной. Я — свинья, сказал Филипп. Я — свиноматка, сказала миссис Нуддит. Вот и отлично, молодцы!..

Миссис Ньюджент стояла рядом со мной. Но не в халате — в своей обычной одежде и держала в руке сумку, набитую всякой всячиной, которую она привезла от Баттси.

У нее аж челюсть отвисла, она плакала, показывая на разбитое зеркало и исписанную школьную доску, то бишь стену. Я глянул на Филиппа — тот побледнел как привидение. Мистер Ньюджент заявил, что лично во всем разберется. Сейчас я им займусь! произнес он голосом, пропитанным дорогим табаком “Айриш Вирджиния”. Филипп и миссис Ньюджент пошли вниз, а в спальне остались только я да он. Выглядел мистер Ньюджент очень даже неплохо, этого у него не отнимешь. Аккуратно расчесанные волнистые волосы, на локтях пиджака нашиты блестящие кожаные заплаты. На лацкане красовался металлический нагрудный знак, какой дает “Пресвятое Сердце”, он как бы говорил: в жизни не брал в рот спиртного! Не брал и не собираюсь! Мистер Ньюджент уставился мне прямо в глаза и ни разу не сморгнул. Даже голос не повысил. Только сказал: на этот раз так легко не отделаешься! Уж я похлопочу, чтобы ты попал туда, где тебе самое место. Ну а прежде чем за тобой явится полиция, уберешь вот это и еще стены вымоешь, моя жена уборкой заниматься не будет. Довольно она от тебя натерпелась. Блин, мистер Ньюджент, подумал я, как мне, спрашивается, руководить свинячьей школой, если вот так вот мешают? Мистер Ньюджент, спросил я, как поживает Баттси? Он не ответил и встал спиной к двери, на случай, если я вздумаю дать деру. Но я об этом и не помышлял. Я задумался... и вдруг получил оплеуху — сержант полиции потирал свои костяшки и приговаривал: не смей! А ну, не смей\ Иначе, парень, сильно пожалеешь. Не смей? Не смей — что?

Меня уже уводили, а миссис Ньюджент все еще лила слезы — мистер Нуддит обнял ее и отвел в дом. Когда заканчиваются немые фильмы, вдруг откуда ни возьмись появляется рука и вешает табличку, на которой написано: КОНЕЦ. Точно так же было, когда меня увозили на машине. Стоит себе дом Нуддитов, вдруг рука вешает табличку на входную дверь, и — ту-ту! — мы отъезжаем.

На этом у меня с Ньюджентами и закончилось, до поры до времени.

Сержант сидел на переднем сиденье и вспоминал, как давным-давно ухаживал за моей мамой, как она считалась одной из самых хорошеньких девушек городка, и все могло бы сложиться иначе, если бы не шатия- братия, с которой ей пришлось связать свою жизнь. Благодарение Господу, что мама сейчас далеко и не видит всего этого.

Да нет, говорю, она в озере, причем из-за меня.

Господи боже, будь ты моим сыном, я бы переломал тебе все кости, сказал он. Потом вытер губы и пробормотал: вот только вряд ли от этого был бы толк.

Мы мчались к монастырской школе. Мальчишки пинали мяч, который ударялся о стену. Я махнул им из окна машины, и они замахали в ответ, пока не узнали меня. А узнав, тут же подобрали мяч, как будто я собирался его отнять. Я снова махнул, но они сделали вид, будто ничего не заметили. Не желали водиться со мной с той самой игры, когда нашу команду поставили против команды из Кэррика. Ты вон как вымахал, сказал учитель, и мускулы прямо стальные — из тебя получится отличный нападающий. Я видел — ты, когда захочешь, бегаешь не хуже мартовского зайца. Я даже забил два гола, так что не знаю, чего это они. Небось все из-за долговязого увальня в другой команде. Посреди игры он мне говорит: эй, ты, хитрожопый, я тебе покажу. И как заедет по ногам, а потом судье: я ничего не делал. Ему и сошло с рук. Меня аж перекосило от боли, добрых полчаса хромал, можно было подумать, бедняга Фрэнси Брейди уже не выйдет на поле. Видно, тот увалень так и решил, потому что в следующий раз, когда мяч оказался у меня, подбежал этак не спеша, полагая, будто шутя отобьет у меня мяч. Так вот, если бы он постарался, ему бы это удалось, потому как меня интересовало только одно — отомстить за то, что он со мной сделал. Так что я размахнулся и заехал ему ногой прям между ног, он рухнул, как мешок с картошкой, выдыхая: у-у-уй-я-я-я! ну и все такое. Я решил еще разок ему наподдать, но судья выкрикнул мое имя и удалил с поля. Потом мне от препода досталось, он меня и слушать не стал, так что я сказал: ну и пшел к чертям собачьим со своим футболом! А ведь верзила тот, ублюдок из Кэррика, наверняка обрадовался. Ну и здоров же он был, я запросто мог пробежать у него между ног. Ага, пока не отбил ему яйца.

Сержант был ну вылитый клоун из цирка Даффи, только не по виду, а по манере говорить. Особенно когда расписывал все те ужасы, которые меня ожидали. Хох-хо! приговаривал. А потом: гыыы! Ну точь-в-точь как клоун Сосиска. Хох-хо! да ты страшный чеек, ну страшенно жуткий тип, орал Сосиска и удирал в своих широченных полосатых штанах. Небось они с сержантом земляки.

Сержант снова затрещал: хох-хо! вот попадешь к святым отцам, дури-то в те поубавится, хох-хо! Я ему: простите меня, сержант Сосиска, но он как ткнет окурком в пепельницу, мол, поздновато спохватился, надо было те, паря, раньше кумекать, когда задумывал всякое непотребство в доме Ньюджентов! Попался, хааа!

Ой-ой-ой, щас прям заплачу, сержант Сосиска, сказал я.

Но сержант не заметил, что я обозвал его Сосиской. Вдоль улицы тянулись кусты, садовник разбрасывал навоз. Когда мы проезжали мимо, он выпрямился и все глядел нам вслед, одной рукой упершись в бок, а другой поправляя кепку. Я обернулся к заднему стеклу и состроил ему рожу — он едва не грохнулся в навозную кучу. И вдруг откуда ни возьмись вырастает домина в сотню окошек. Местечко что надо, говорю я. Хох-хо! отозвался сержант, поглядим, что ты запоешь через полгода! Хах-ха!

Главный в школе для плохих мальчиков — человек-пузырь. Вот он, у окна, с огромной башкой-пузырем, а вот уже идет к нам, подпрыгивая — прыг! прыг! — и говорит сержанту: добрдень! В жизни не видал такой здоровенной, отполированной до блеска башки, как у отца Пузыря. Добрдень всем! говорит, и сержант запыхтел, отдуваясь: добрый, добрый. Как доехали? Да ничего, святой отец, ничего, спасибо.

Вот и замечательно, сказал Пузырь.

И окинул меня взглядом. Вот он, значит, какой, знаменитый Фрэнси Брейди.

Да, святой отец, отвечаю я, он самый Фрэнси Брейди и есть.

А ну, молчать, тебя не спрашивали, прикрикнул на меня Сосиска, но Пузырь поднял руку, мол, ничего-ничего, сержант.

Этот парень сущий злодей, предупредил Сосиска.

Пузырь уставился на меня, так и буравит своими глазюками. Вам, мистер Брейди, надо бы вести себя поучтивей, вот что я вам скажу. Сержанту такие речи пришлись по нраву, он принялся потирать руки, приговаривая: полгода, всего полгода, вот увидишь!

Ты все-таки прислушайся к моим словам, посоветовал мне Пузырь, после чего погрузил руки глубоко в прорези сутаны, улыбнулся Сосиске, и они давай чесать языком о футболе и погоде. Наконец Сосиска сказал: ну, мне пора. Потом глянул на меня: а к тебе я еще наведаюсь.

Да, сержант, ответил я.

Он медленно так попятился, можно подумать, я выхвачу револьвер — бах! бах! — и они с Пузырем валяются с дырками в головах, потом послышалось тррр, тррр пых-пых-пых и хох-хо! — сержанта и след простыл.

Ну а теперь, сказал Пузырь, поглаживая подбородок и глядя прямо на меня, надеюсь, мы лучше поймем друг друга. Как тебе твой новый дом, мистер Брейди?

Здоровский, сказал я, вполне сгодится для свиней.

Что? Что ты сказал? переспросил Пузырь, но то, что я повторил, ему все одно не понравилось.

Невероятная Школа для Свиней! объявил я голосом диктора из телика.

Нет, нет тут никаких свиней! на последнем слове он аж взвизгнул — вот развлекуха-то!

Добро пожаловать в школу для свиней, сказал я и на всякий случай отодвинулся от Пузыря.

Ладно, не ты первый, не ты последний!

И начал закатывать рукава. Я сложил ладони рупором, и под кустами разнеслось глухое эхо: поросята, а поросята! Отпирайте! кричал я.

Пузырь попытался схватить меня, но я оказался для него слишком вертким, а уж когда опустился на четвереньки, то он и вовсе не мог меня поймать. Я ползал вокруг него, что его страшно злило. Потом пару раз хрюкнул.

Ну а после Пузырь ухитрился влепить мне такую затрещину, что искры из глаз посыпались. Это еще цветочки, пригрозил он. А я был рад, что он мне всыпал. Сам напрашивался на взбучку.

Чего я только не вытворял, чтобы окончательно довести Пузыря. Говорил, что, мол, добро пожаловать в свинячью школу. Хрюкал. Ну, давайте, говорил я, подставляя щеку. Но священник только молча отступал, буравя меня своими глазами-сверлами. Ничто его не брало. Он просто смотрел на меня, так что в конце концов я угомонился. Ну, закончил? спросил он, и я ответил: да, закончил. Совсем выдохся, аж голова заболела. Да еще эти вороны на телефонных проводах. Чё уставились, дряни этакие, подумал я. А священник мне: ну-ка заходи, и чтобы я больше дерзостей не слышал. По лестнице я поднялся в общую спальню, где на каждом подоконнике стояло по святому, отродясь не видал таких уродов, выглядят так, будто вот-вот окочурятся. Я скорчил кислую мину, потом показал на Богоматерь. Что-то она плоховато выглядит, ей бы пососать леденцы от простуды. Пузырь ничего не ответил, сказал только, чтобы через полчаса я был внизу, на молитве, а завтра утром подъем в шесть часов — торф укладывать. На окне против моей кровати стояла маленькая фигурка Иисуса. Иисус смотрел на меня сверху вниз. Бедняга Фрэнси Брейди, говорил он, ну разве это не кошмар ? Я подошел к нему и спросил: что кошмар?

Ну... это... я просто так сказал, ответил Иисус. Нет уж, договаривай! Что именно ты назвал кошмаром?

Ладно, сказал я, не хочешь говорить, получай и — р-р-раз! — шмякнул Иисуса об раковину, маленькая голова скатилась в сточное отверстие, торчит там, повернувшись набок — буль-буль! — захлебывается водой. Вдруг меня как током ударило — Джо к этому времени уже все должен был узнать. Выходит, подвел я его. Теперь у меня никого не осталось, совсем никого, а все сам виноват. Если Джо не напишет, и не подумаю обижаться — с чего ему общаться со мной после всего, что я натворил? Дал слово и не сдержал. Я попробовал резануть по запястьям каким-нибудь боком разбитого Иисуса, где поострее. Зазубрины-то я нашел, да только никакого вреда они мне не причиняли, сколько ни старайся, хоть сто лет. Потом подошел какой-то деревенщина. Что это ты тут делаешь ? Бог мой, он же разбит, Господи, да если священник увидит, он же тебя убьет! Я глянул на него, не выпуская фигурки из рук. Никогда еще таких не видал. На макушке торчит клок волос, а еще два — по сторонам, ни дать ни взять антенны. Слышь, парень, да у тя бут ба-альшие проблемы, сказал он. Штаны, как у пугала, только до лодыжек, стоит ссутулившись, оттопырив костлявый зад, будто несет на спине невидимый мешок с картошкой. Нда, те не позавидуешь, снова сказал он, ну да мне надоело все это слушать, я как замахнусь на него обломком, он и смылся, побелев точно привидение, чуть не обделался. Я швырнул Безголового в мусорное ведро и лег на кровать.

И-и-ху-у! крикнул Джо, и санки с шумом понеслись по белому покрывалу лужайки. Да, вот ведь были деньки, сказал я Джо, а спокойные какие. Цветной шарик из мрамора угнездился у него между большим и указательным пальцем. Джо посмотрел на меня озадаченно. Ну так как, Фрэнси, чей черед? Мой? Я сказал, что да, его, пусть даже это было и не так.

Шарик покатился по твердой глине вдоль тропинки из света.

Старина Джо. Когда пришло письмо, я места себе не находил. Разболтал всем и каждому. В ответ же только: а? чё? Ну да мне все равно было. Я прям-таки сам не свой сделался. Но одно знал наверняка. Больше я ни в какую передрягу не попаду. Все, начинаю прилежно учиться, получу аттестат на имя Фрэнси Брейди Совсем Даже Не Отъявленного Выродка, и прощай школа для свиней и деревенских парней. Будем на пару с Джо гонять к реке да сидеть на берегу. Я нашел отличное местечко, где можно было скрыться от костлявых задниц, вечно за мной таскавшихся, — в бойлерной за кухней, я прятался там и все перечитывал письмо, раз за разом. Бу-бум! заработал большой котел, засветился, вспыхнул фейерверком искр. Я сел на сваленные в кучу мешки и стал читать:

Привет, Фрэнси, ну и идиотина же ты, каких делов понаделал! Ведь говорил тебе насчет этой миссис Ньюджент, так нет, ты не послушал, и за каким ты вообще оказался у них? Ты что, Фрэнси, хотел дом спалить? У нас чего только не болтают. Я подкатывал к Филиппу, но он отмалчивается. С Филиппом порядок, но если ты, Фрэнси, еще хоть раз тронешь его, наживешь большие, очень большие неприятности. С Филиппом в самом деле порядок. И он не хочет проблем. Сам сказал мне. Не надо было нам красть у него комиксы, Фрэнси, зря мы это тогда затеяли. У нас сейчас ярмарка, работает аж до двенадцати. Можно выиграть все что угодно. Медведей... ну просто все. Ты когда-нибудь в тире был? Целишься из ружья, и поднимается шериф. Ну такой, из картонки. Стреляешь в него, а если попадаешь, у тебя еще пять выстрелов. Мы там были в прошлую субботу. А бьет ружье — загляденье! Филипп попал два раза и выиграл золотую рыбку. Он отдал ее мне, потому что у них уже есть одна. Я положил ее в окно между рам. В следующие выходные снова пойдем на ярмарку. Если что выиграю, пришлю тебе. Филипп придумал одну штуку с игровыми автоматами, так что может и удастся выиграть. Ну, бывай, скоро напишу еще,

Джо.

Я все думал об этой золотой рыбке. И что это Филипп Ньюджент возомнил о себе? Я читал и глазам своим не верил. Он нам не ровня. Эх, забрать бы рыбку у Джо. И вообще, зачем Джо взял ее? Почему не сказал: извиняй, Филипп, но ты нам не ровня.

Потом дошло: Джо делает так, чтобы между всеми был мир, чтоб без всяких там обид, а когда я вернусь, все будет как раньше. Лишь бы только Филипп не вообразил, что заради золотой рыбки мы готовы принять его в свою команду. Нам с Джо есть чем заняться. Рыскать по горам, строить хижины... Если Филипп вздумает молиться маниту, придется ему поискать себе брата по крови. Надеюсь, Джо ему все растолкует, все уладит. Сумеет повернуть так, что ему не будет обидно. Джо ведь мастер улаживать дела, как тогда, в курятнике.

Главное — выбраться из этой школы для свиней и вернуться к Джо. Как только я все это обдумал, сразу полегчало, прям камень с души свалился. Я даже подошел к этим неуклюжим парням, перекинуться парой словечек. А вечером написал ответ, рассказал Джо, что теперь все переменилось. Больше у него проблем с Фрэнси Брейди не будет. Все, конец. Я рад, что он принял от Филиппа золотую рыбку, ни к чему нам враждовать. Написал, что теперь Ньюдженты что хотят, то пусть и воротят. А нам есть куда пойти и чем заняться. Если повстречаюсь с ними на улице, поздороваюсь и вся недолга. Кончились те времена, когда Фрэнси Брейди был грозой Ньюджентов, все в прошлом, писал я. Конец неприятностям, Джо.

Я провел по краю конверта языком и заклеил его. Потом улыбнулся и положил письмо на подоконник, чтоб утром отправить.

Но тут в голову прокралась мысль: а как же золотая рыбка? Как вообще все это понимать?

Проснулся посреди ночи. Увидел во сне миссис Ньюджент. Она пекла булочки. Весь дом пропитался ароматами сдобы. Миссис Ньюджент крикнула: ну что, кто-нибудь хочет булочек?

Да, ответил Филипп, и вдруг спрашивает: а ты, Джозеф?

У меня аж лицо побелело, когда я увидел Джо — он смотрел на Филиппа. Они вместе делали уроки. Джо улыбнулся и ответил: спасибо, миссис Ньюджент, с удовольствием. Булочки просто объедение!

Вот и чудесно, Джозеф, отозвалась миссис Ньюджент.

В ту ночь я так и не заснул, все думал, что Филипп сказал Джо. Не то чтобы они говорили обо мне или там о чем еще. И вообще, странная штука вышла. Во сне они вроде даже не знали про меня. На следующий день я сказал себе: все, больше не хочу видеть этот сон, никогда.

Ночами я лежал без сна и все строил планы, что сделаю, когда выберусь из школы. Хотя вообще-то трудно строить планы, когда вокруг целая орава недоумков. Только выключат свет, сразу отовсюду — хр-р-р, хр-р-р. Крикнуть бы: хорош сопеть, ублюдки! но как знать, вдруг за дверью притаился Пузырь с фонарем. Так вот, перво-наперво сколочу плот и поплыву вниз по реке. Отправимся с Джо куда глаза глядят. Было бы неплохо. Или устроим шалаш на дереве. Джо ходит дозором, бабах из винчестера: умрите, вороны поганые! У старой железной дороги есть склад, можно устроить в нем штаб-квартиру нацистов. И раскочегарился же я, прям как тот котел в бойлерной, — идеи точно искры в голове роились. Не успевал додумать одну, как уже поспевала другая, говоря: а вот я поинтереснее буду, гляди-ка. Одно было ясно: пройдет еще немало времени, прежде чем я снова потревожу спокойную жизнь Филиппа Ньюджента. Теперь я даже радовался, что Джо взял золотую рыбку. Так оно вернее будет, мы с Джо начнем все сначала. Филипп пойдет своей дорожкой, мы своей. Вот о чем я теперь думал. Наконец заснул и во сне превратился в Парящую Птицу, раскинувшую крылья над заснеженными горами, в которые пришла Зима.

Каждый день Пузырь отводил нас на болота, топал впереди, улыбаясь местным, которые стояли и таращились — можно подумать, на нас штанов не было. Женщины шептались: вот они, сиротинушки. Я хотел было обернуться и крикнуть: эй, вы, уродины, я вам не сирота! но вспомнил, что я прилежный ученик, что в конце года я должен получить аттестат на имя Фрэнси Брейди Совсем Даже Не Отъявленного Выродка, так что прикусил язык и бросил на женщин грустный, пристыженный взгляд. Как только мы вышли на открытое пространство, Пузырь почувствовал себя вольготнее, начал размахивать руками и напевать Святой Михаил к берегу гребет, а окружавшие меня неотесанные болваны подпевали Аллилу-у-уйа-а-а! из кожи вон лезли, лишь бы Пузырь обратил на них внимание. Только и слышно было со всех сторон: до чего он здоровский, классный мужик. Ага, говорил я, поет аж заслушаешься. Да-да, подхватывали недоумки, он лучший певец во всей школе. И бежали вперед, стараясь догнать святого отца и заговорить с ним. Вообще-то Пузырь был ничего. Мне нравилось, как он выводил аллилу-у-уйа! Рожа красная, прям румяное яблочко. Обычно мы копали весь день, а Пузырь развлекал нас историями о прошлом, когда сам он был молодым, англичане убивали всех и каждого и считалось большой удачей, если на всю семью находился кусок пресного хлеба.

Да, святой отец, ничто не сравнится с толстым ломтем пресного хлеба, соглашался я, отирая со лба пот и кидая дерн в общую кучу. Пузырь умолкал, облизывая губы. Потом смотрел на меня затуманенным взглядом. А вот если его еще маслом намазать... Истинная правда, отвечал я и снова принимался за работу. На меня бросали недобрые взгляды — еще бы, с Пузырем говорю. Я усмехался. А знаете, для чего сгодится добрый ломоть пресного хлеба? хотелось мне спросить их. Для чего? спросили бы они. Чтобы такие деревенские сморчки, как мы, вырастали в крепких мужиков? Не, чтобы шевелились ваши задницы, идиоты, сказал бы я. Ну да не стал говорить. Только еще раз усмехнулся и сделал вид, будто спину ломит. Вот черт! Эй, ребята, ну и работенка, вон как скрутило. И физиономии же у этих простофиль! Стояли и не знали, что ответить.

Однажды Пузырь отвел меня к себе в кабинет и сказал: рад, что ты стал вести себя лучше.

Да, святой отец, ответил я.

Тут его взгляд снова затуманился, он уставился в окно, да и выдал целую речь про мальчиков, которые на его памяти учились в этой школе. Я видел, как они поступали и выпускались, говорил он, с самого первого дня, когда сам еще был новичком, младшим приходским священником. Знаешь, Фрэнси, я хорошо помню тот день, для меня все было в новинку. Потом перешел к другой истории, про покрышки, которые загорелись как раз в день его рукоположения. Да уж... сказал он, качая головой, и завел речь о чем-то другом. Да уж... вот только я не прислушивался, меня гораздо больше занимала обертка от шоколадного батончика, которую носило ветром над крытой галереей, я глядел на нее и думал: неплохо бы умять такой батончик. Вот бы сбегать в кондитерскую с половиной кроны. Тридцать шоколадных батончиков, пожалуйста. Что-что? переспросил бы тот тип за прилавком. А потом мы бы ушли подальше и слопали их один за другим у железнодорожных путей, я и Джо. И все перемазались бы в карамели и шоколаде. Пузырь разглагольствовал о чуваке, который основал школу. Вот его портрет, сказал он. У чувака того была не голова — кусок шлакоблока, а брови-слизняки так и ползли вверх. Не хотел бы я затеять с ним потасовку. Видать, тоже из деревенских. Так, значит, это он основал школу для неотесанных болванов с тощими задницами? полюбопытствовал я. Пузырь улыбнулся и сказал: приятно было поболтать с тобой, Фрэнси, продолжай и дальше работать над собой. Еще бы, отец Пузырь, как же иначе, ведь мне надо выбраться отсюда с аттестатом на имя Фрэнси Брейди Совсем Даже Не Отъявленного Выродка.

После меня назначили прислуживать во время мессы. Вот смеху-то было. На улице темным-темно, ни души не видать. Я приносил потиры и прочее, мы с отцом Сэлливаном шли по коридору к часовне, громко шурша: шурр-шурр. Domine, exaudi orationem meam[11], произносил отец Сэлливан, а я должен был ответить: et clamor meus ad te veniat[12]. Едрени- фени бени мени, сказал я вместо этого. Да какая разница, главное что- нибудь пробубнить. И вообще, отец Сэл никогда не вслушивался. Поговаривали, будто он не в себе с тех пор, как побывал миссионером. Уж не знаю, что там с ним приключилось, какой-то негр из племени балубас[13] посадил его в котел, что-то типа того, только с тех пор лицо у отца Сэла сделалось серым, как овсянка, и он перестал спать ночами.

Примерно тогда я и начал слышать голоса святых. Пузырь спросил меня как-то, что это я все пропадаю на нижнем поле, да еще в одиночку?

Я и брякнул: вроде как со мной Пресвятая Дева говорит. Прочитал в одной книжке про итальянского мальчика, которому являлись видения. Он был в поле, пас овец и вдруг возьми и услышь мягкий, не пойми откуда идущий голос: ты мой избранный вестник, скоро конец света и все такое. И вот был мальчишка простым пастухом, а стал знаменитым священником, начал путешествовать по миру, писать книги, разъезжать в автомобиле, говоря, что, мол, Царица ангелов избрала его. Ну что ж, подумал я, хватит с тебя, святой Овцевод-итальяшка, настал черед Фрэнси Брейди. Привет, Пресвятая Дева. Привет, Фрэнси, ответила она, как поживаешь? Да неплохо, сказал я.

Хвала Господу, изрек Пузырь, и я подумал, что он сейчас не сходя с места вознесется на небеса.

Я стал коленями на влажный торф, чтобы помолиться. Поднял голову и увидел ее возле площадки для игры в мяч. Я не знал, что сказать, может: а, так это вы? или: как доехали? и промолчал. У Пресвятой Девы Марии голос оказался что надо. Хоть всю ночь слушай. Как будто всех добрых женщин мира перемешали в огромной квашне и получилась Пресвятая Дева.

На ее жемчужно-белые руки были намотаны четки, она сказала, что рада моему решению хорошо себя вести.

Я: без проблем, Пресвятая Дева.

Потом рассказал об этом отцу Сэлливану, и тот ответил, что я открыл в себе нечто очень ценное.

На следующий день я беседовал еще с кем-то, потом со святым Иосифом, с архангелом Гавриилом и другими, чьих имен и знать-то не знал. Ну, чем больше, тем веселее. Я поглядел в книжки отца Сэлливана и обнаружил там до кучи этих типов. Святой Варнава, святая Филомена. Столько народу, что можно было бы разом аж шесть матчей провести.

Наши болваны рвали и метали. Что это она тебе является, возмущались они, можно подумать, ты какой-то особенный.

Я послал их куда подальше.

Прошло не так уж много времени, как в нашу школу прибыл отец Размазня. Шутка — на самом деле он все время был в школе. Ага — отец Сэлливан, он самый! Отец Сэл обожал слушать мои россказни про святых в поле, однако ж больше всего он любил двоих, святую Екатерину и святую Терезу Авильскую, которая спустилась с неба на облаке из розовых лепестков. Стоило только заговорить о них, как у него уже глаза на мокром месте, а руки сложены для молитвы. Эти две никогда не приходили на поле, но он все расспрашивал меня, так что пришлось придумать пару-тройку небылиц про то, о чем они мне возвестили. Мы были в ризнице, я дошел до середины своего рассказа, как вдруг старикан начал гладить меня по голове, гладит и гладит. Взгляни на себя, мальчик мой, сказал он, слуга Божий. Introibo ad Altare Dei[14], ответил я сам не знаю почему, а в следующую секунду Сэл возьми да и смачно так чмокни меня своим большим, слюнявым ртом прямо в губы. А потом и попроси: пожалуйста, расскажи мне еще раз историю про святую Терезу Авильскую. Пока я рассказывал, у него на лбу аж пот выступил, большие такие капли, как ягоды, а когда закончил, он принялся бормотать что-то под нос и расхаживать туда-сюда. Устроил фирменное отца Размазни. Мне подумалось, что это даже забавно. Как ты, Фрэнси, ничего? вдруг спрашивает он меня. Лучше не бывает, отвечаю я и робко опускаю ресницы, ни дать ни взять Пресвятая Дева. Ну-ка сядь, хлопает он себя по коленям. Я сел. И что же Размазня? Вынимает свою штуковину и начинает тереть ею вверх-вниз, подбрасывая меня на коленях. Потом все его тело задрожало и он согнулся, чуть пополам не разломился. Случись такое, мне бы точно несдобровать. Что тогда скажет Пузырь? Спросит: что здесь вообще происходит? Почему это одна половина отца Сэлливана валяется за книжным шкафом, а вторая сидит на стуле? Ну-ка, мистер Брейди, не ваших ли это рук дело? Что, опять за старое? Мне бы следовало догадаться! Ну да, к счастью, до этого не дошло. Размазня только помялся весь, как бумажный пакет, и лежит, пряча глаза. Я сказал ему, чтобы не тревожился попусту, но он никак не отнимал рук от лица. Хлюп-хлюп! — такой вот он, старикан Сэл, то бишь Размазня. Поджидая, пока он наконец уберется, я стал читать книжку. Классная была книга! Один чувак бродил по улицам Дублина весь обмотанный под пальто цепями и говорил: прости меня, Иисус, за все дурное, что я содеял. Мэтт Тэлбот — вот как его звали. А уж что он вытворял! Идет, скажем, в лавку и покупает лосося. Потом варит его в котелке. А дальше что? Дальше рыбу отдает кошке, а сам выпивает воду, и все из-за своих прошлых грехов. Вот ведь ненормальный! Раньше он пьянствовал в пабе с лесорубами. А потом решил: стану спать на голых половицах и носить вериги. Тогда Господь простит мне пьянство и все плохое, что я сделал. Простишь, Господи? А как же, отвечает Господь, прощу, если половицы будут крепкими и твердыми. И вот Мэтт спит на голых досках и носит вериги, бродя под дождем, пока однажды не падает замертво, а находят его, представьте, монахини! Глядите, здесь человек, святой мученик, весь в веригах! Я чуть не помер от смеха, пока читал, и тут Размазня говорит: прости меня, Фрэнси! Я сказал, мол, ничего, все нормально, у вас сигаретки не найдется?..

Ах ты девочка моя ненаглядная, сказал Размазня и сел за свой стол, бормоча какую-то чушь.

*

Он сказал, что во взгляде моем узрел все то прекрасное, что есть в мире.

Так что, значит, оно сейчас у меня в глазах? спросил я. И рассказал ему про детей в нашем переулке, про небо цвета апельсинов над нашим домом. Эх, надо было держать язык за зубами. Я и до половины рассказа не дошел, когда увидал, что у него по лицу текут слезы. Он начал целовать мне руку, все целовал и целовал. Расскажи мне о них, расскажи еще, прошу тебя, Фрэнсис! Я уж думал, у него глаза повыскакивают из орбит, прыг на ковер, ох, ну ни хрена себе! да что же это мы делаем — вдруг Пузырь дознается!..

Размазня отдал мне три сигареты — все, что у него оставалось. Я знаю — он бы и сотни для меня не пожалел. И все смотрел на меня, смотрел... Вот дурак.

Однако не такой уж и дурак. Сказал Пузырю, что абсолютно уверен в моем призвании к духовным занятиям и впредь будет меня наставлять. Пузырь был на седьмом небе от счастья. Встретившись со мной на крытой галерее, он остановился и воскликнул: бери пример со святого Августина!

Хорошо, святой отец, ответил я и склонил голову. Хотя и знать не знал, кто такой святой Августин. Если Господь призывает тебя, не надо бояться. Помни, мы всегда с тобой, Фрэнсис! Да, святой отец, я знаю. Прямо чувствовал, как он глядел на меня и только что не мурлыкал от счастья, пока я шел в сторону поля переброситься парой слов со святыми, выкурить сигарету и умять пакетик “Роло”, который дал мне Размазня.

*

В следующий раз Размазня сказал, что я пахну розами, как святая Тереза, и обещал дать сколько угодно пакетиков “Роло”, если расскажу о своем самом плохом проступке. Я рассказал, что творил дома, но он все повторял: нет-нет, еще хуже! и я чувствовал, как дрожит его рука. Я просил, чтобы он перестал, но он все твердил: что-нибудь такое, чего ты не можешь простить себе, что-нибудь ужасное, Фрэнсис, жуткое, пожалуйста, расскажи! но я сказал: прекратите! А он не прекращал, и тут я снова услышал маму: ты не виноват, Фрэнси. Тогда я вцепился зубами Размазне в руку, а потом крикнул: прекратите, никогда больше не говорите этого!

После того случая я к нему близко не подходил. Вообще не хотел его видеть, с этим его запахом, его дыханием и этими его ужасными вещами. Но Размазня стал еще больше сходить по мне с ума. Отвез в кафе и признался: я люблю тебя.

Ладно, Размазня, сказал я, только чтобы без этих вопросов. Хорошо, Фрэнсис, ответил он, как скажешь, так и будет.

Однажды приехал отец, он шел по дороге, путаясь в пальто, огромном как у Аль Капоне. По его виду я понял, что он побаивается, наш приют напомнил ему белфастскую школу для свиней. С собой он прихватил полбутылки виски. Я видел — из кармана пальто торчало горлышко. Отец никак не мог взять себя в руки, глаза у него так и стреляли по сторонам, а все из-за статуй святых, смотревших на него сверху, будто говоря: ну что, мистер Свинья, прибыли обратно?

Вот почему он опустил глаза и полез в карман, чтобы схватиться за бутылку, точно ребенок за погремушку. В приемной пахло мастикой, а еще там стоял большой дубовый стол на коротких толстых ножках, прям деревянный слон. Прибыл Пузырь, отец как раз бутылку успел спрятать. Пузырь стоял рядом со мной и улыбался, мягкие руки на животе сложены, смотрел на меня сверху вниз с тем идиотским выражением, которое напяливал, когда приходили родители, полицейские или кто еще. То ли священник, то ли корова. Знаете, а ваш сын делает успехи, сказал он, хотя никто его не спрашивал. Отца же беспокоило только одно — что его застукают с бутылкой, вытолкают взашей и запретят здесь появляться. Каждый день в семь уже на ногах, мессу не пропускает, никогда не огрызается, да он вообще молодчина, мистер Брейди. Потом Пузырь понизил голос и сказал: видите ли, мистер Брейди, я столько раз был свидетелем тому, какие они к нам поступают и какие уходят — словом, понесло Пузыря. Я стоял у окна и глядел, как худосочная команда ходит но кругу, прогуливаясь. Ворона раскорячилась на стойке ворот, а потом слетела, углядев червяка. Где-то едва слышно работало радио. Взгляни на пирамиды по берегам Нила, неслась песня, погляди, как над тропическим островом солнце встает. Я стоял там на залитом солнцем песке, смотрел, задрав голову, на пирамиды и думал, до чего же я маленький, и тут услышал тихий щелчок дверного замка, прямо как в ту ночь, когда дядя Эло ушел, а комната раздулась, став втрое больше обычного. Отец снова принялся за виски. Казалось, ему уже все равно, есть кто в комнате или нет. Он словно шел по следу собственных слов, не подозревая, куда они его приведут, отвлекаясь только на то, чтобы глотнуть из бутылки. Давно, как же давно было это путешествие в автобусе к приморскому городку Бандоран, что в графстве Донегол. Война закончилась, и все были счастливы. Каждый раз, как автобус катился с горы, пассажиры смеялись, хлопали в ладоши и пели. Она случайно прислонилась к его плечу. Бог мой! раздались возгласы вокруг, только гляньте!

Щелкнул фотоаппарат. Теперь только и разговоров будет, что о нас с тобой! воскликнула мама, но отец лишь обнял ее.

Они держались за руки, гуляя по взморью, рассуждали о духовом оркестре, который он соберет в городке, о книге, что он читал, о временах Майкла Коллинза[15], героя-революционера, о нем самом. Да ладно тебе, ну что я могу об этом знать, говорила мама. И откуда ты такой умный, смеялась она. В тот день не было ни ссор, ни виски, ничего такого. Потом они снова встретились в том же самом городке и сразу пошли через пестрое сумасшествие ярмарки в пансион под названием “Над волнами”, где по вечерам играла музыка. Его попросили спеть, и как же она была горда, когда он закрыл глаза и выдал свою версию песни Мне снилось, что я живу в мраморных залах. Все нас там знали, рассказывал отец. Хозяйка дома каждый вечер повторяла: как бы нам упросить мистера Брейди спеть еще разок? Вот так она говорила. Вы мои самые дорогие гости! Голубки! Бенни и Энни Брейди. За окном спальни слышался приглушенный рокот моря, и мама, я видел, как она лежит с ним на кровати, только это была другая женщина, призрак той, которая была моей мамой. Не знаю, что я чувствовал, когда он об этом распространялся, где-то в глубине таилось желание наброситься на него, крикнуть: какой толк говорить об этом сейчас. Хоть бы Христос проклял тебя в ту ночь, ты, ленивый, никчемный бродяга. Так я думал, но слова увяли, не достигнув губ, его дряблая плоть, обнажив кости, медленно растаяла, исчезла. Его больше не было в комнате, не было и гневно взирающих сверху святых, он видел только ее, как она стоит у края воды, а он зовет, его голос спотыкается, пробиваясь через годы и соленый ветер: Энни, Энни! А после на лужайке он обнимал ее и спрашивал: готова ли ты жить на одной картошке и соли до конца своих дней? а мама отбросила свои волнистые волосы и засмеялась: и это все, что ты можешь предложить такой хорошенькой девушке, как я, Бенни Брейди?

Они опустились на колени и вместе прочитали молитву, а я все думал, каким был этот миг с их едва слышной молитвой, унесенной ветром, с ярмаркой, кружащейся вдалеке, с волнами, лижущими берег, и отцом, перебирающим четки и нетерпеливо глядящим в ее глаза. Но слышал только шепот мертвого дня, когда мы стояли в пустой тишине казавшейся огромной комнаты.

Заткнись! крикнул я, заткнись, довольно, что-то поднялось во мне, я хотел, чтобы все это кончилось. Она была хорошей женщиной, твоя мать, сказал он, всхлипывая. У нас не всегда так было, ты даже не представляешь, как сильно я любил ее. К окну приблизилась парочка тощезадых, норовя поглазеть, раззявив рты, и я снова сказал, чтоб он заткнулся, поздно все это, да и ни к чему. Он потребовал, чтобы я не говорил с ним таким тоном, у него, мол, тоже есть чувство собственного достоинства. Я опустился на колени, как делал он, когда заваливался домой пьяный, потряс кулаком и, прищурив глаз, захрипел его голосом: Пусть проклятие Христа падет на тебя, сука, на тот день, когда я вытащил тебя из этой дыры, из этой лавчонки в Дерри, это самый несчастный день моей жизни. Дальше — больше, и под конец он заплакал. Сынок, если хочешь знать, я пришел повидать тебя, мямлил он. А я: нет у тебя сына, ты упек мать в психушку. Может, так и лучше, без сына-то, как можешь ты быть мне сыном после всего, что сделал. После чего всего, чего всего? я схватил отца за ворот пальто и по его глазам понял: он боится меня. Что, что я такого сделал? Слова давались ему с трудом: я любил тебя, Фрэнси, так, как никакой отец не любил своего сына, вот что он сказал, лучше бы ударил, я отпустил ворот и повернулся к нему спиной: отвали, отвали заради бога! но что его давно уже нет, сообразил, только когда услышал Пузыря, тот тихонько спрашивал: правда ведь, Фрэнси, приятная была неожиданность?

Шурр-шурр — мы пересекаем двор. А я и не знал, что твой отец — музыкант, сказал Пузырь. Да, святой отец, он музыкант, еще какой, ответил я, он основал в нашем городке духовой оркестр, никто лучше его не сыграет на трубе. Вот как, воскликнул Пузырь, это же просто замечательно! Да, вскоре после женитьбы отец собрал оркестр. Знаете, а ведь мои родители расписались в Бандоране. В самом деле? Пузырь весь превратился в слух. Да, сказал я, там был пансион, назывался “Над волнами”, в нем-то они и провели медовый месяц. Они частенько поговаривали насчет того, чтобы как-нибудь наведаться туда, но так и не собрались. Их все знали в этом пансионе. Отец пел им по вечерам. Жаль, что родители так и не побывали там снова. Возможно, они еще выберутся, Фрэнсис, сказал Пузырь, времени у них достаточно. Ну да, конечно, поддакнул я, нечасто увидишь поющий скелет, после такого выступления хоть пансион закрывай.

Размазня сказал: вот было бы замечательно, если бы мы могли сыграть свадьбу! Я ответил: да, было бы здорово. Я покупал бы тебе цветы и конфеты, а ты бы готовил мне ужин, сказал он. Ха-ха-ха, засмеялся я, прямо как девчонка, а Размазня аж засветился от радости! Маленькая мисс Подснежник, сказал я, Королева Всего Прекрасного В Мире! Он от таких слов чуть умом не тронулся. Уж так разгорячился, аж пар повалил. Ну а я — р-р-раз! — в рот конфетку.

Однажды я спустился в бойлерную и сидел, глядя на цирковое представление, которое устроили искры внутри огромного котла. Попыхивал сигаретой из пачки “Парк Драйв”, полученной от Размазни. И вдруг слышу: я знаю, знаю, что ты здесь, меня не проведешь! И не думай, будто я боюсь тебя, Психованный Брейди. Я тебя поймаю! Вот я-то тебя и поймаю! И никакие фокусы не помогут! Давай вылезай! Вылезай, змееныш!

Я услышал звяканье ключей, поднял голову, а передо мной садовник, наставил на меня навозные вилы и таращится как полоумный: попался, гаденыш, поглядим, что на это скажут святые отцы!

Я прямо побелел: ну, похоже, мне хана, а садовник вдруг возьми да и захихикай, а потом запер дверь: дай-ка зажигалку. Мерзкие попы, да пошли они! Чего с таких взять, ссут, а и пару не допросишься. Сказал, что еще с сорокового года они ему пять шиллингов задолжали. По всей бойлерной вдруг завоняло сорняками и удобрениями. Мы стояли и глядели на цирковое представление искр через маленькую дверцу в котле. В садовнике этом тоже было что-то от тупого деревенщины. Жарища, сказал он. Ну и жарища от этой печки. Ага, поддакнул я, еще какая жарища! Прям жуть!

Кажется, ты пропустил полосу дерна, это мне один из мерзких попов говорит. А у меня как раз ножницы в руках! Представляешь! Подвезло тому попу, ох и подвезло. Вот на сколько я был от того, чтобы пустить в ход ножницы! сказал он и показал мне кончик большого пальца, зажатый между указательным и средним.

И это я, говорит, я, который воевал за нашу страну! Да-да, в ту самую Пасхальную неделю я тоже был на Главном почтамте[16]. Меня в этой истории интересовал только Майкл Коллинз, да и то потому, что отец, когда они с мамой были в Бандоране, читал о нем. А вы что, в самом деле знали Майкла Коллинза? спросил я у садовника. Его чуть удар не хватил. Знал?! Да. он одно время в моем доме жил!

Садовник стоял передо мной и стряхивал пепел, а сам зырк-зырк по сторонам. Я сказал, мол, отец знает про Коллинза. Ага, ну да, только не столько, сколько я, хо-хо, уж я-то знавал его, что было, то было, и, присев на корточки, посмотрел мне прямо в глаза. Что, не веришь? спросил и хлопнул меня по руке, да так, что я чуть не свалился в огонь. Верю-верю, ответил я. Видал бы ты, скока ветчины и кровяной колбасы слопал этот парень, сказал садовник, неудивительно, что он был хорошим солдатом!

Потом сложил руки на груди и откинулся с окурком в углу рта. Да все притоптывает ногой, ждет, что скажу. Я сплюнул, да залихватски так, точно какой-нибудь фермер. Мать честная! удивляюсь, мало кто может таким похвастать! Надо же, у вас дома жил! Садовник прямо возликовал, как кобель, почуявший сучку.

То-то же, и радостно затянулся сигаретой.

А знаешь еще что? Коллинз назвал меня лучшим из стрелков, каких только встречал.

Вот это да-а-а! сказал я, да так и остался с раскрытым ртом.

Так-то, садовник прищурил глаз: только чур молчок. Не хочу доставлять радость этим ублюдкам.

Уже почти стемнело, когда он закончил взрывать три бронемашины и перестрелял всех “черно-пегих”[17].

Кончик сигареты светился красным глазом между пальцами цвета обожженной глины.

Ладно, завтра снова здесь встретимся, сказал садовник, и я подумал: неужели еще один Размазня? Ну да я знал, что садовник не такой. Ему одно было нужно — усадить “черно-пегого” себе на колено так, чтобы сподручнее прострелить тому башку. Ч-черт! ругнулся он, попы, пригнись, да пригнись же, говорю, и мы оба присели на корточки. Послышалось какое-то бормотание, потом конечно-конечно и скрип кожаных ботинок — святые отцы удалялись, рассуждая: разумеется, в конце финала на кубок графства он получил по заслугам! Все нормально, сказал я, ушли. Вот сволочи, выругался садовник, подсматривая в дверную щель, поймают меня здесь, ведь с работы попрут!

Так оно и шло. Если забыть, что я был женушкой Размазни и караулил “черно-пегих” для садовника, в свинячьей школе все шло путем, вот только Размазня взял да и самым дерьмовым образом все испортил, и надо ж ему было.

Ну-ка садись ко мне, сказал он и усадил меня к себе на колено. Да ты прямо картинка! Ха-ха-ха, засмеялся я так, как нравилось Размазне, а он и говорит: ни за что не угадаешь, что я тебе принес.

Я сунул палец в рот и с озорным видом закатил глаза.

Угадай, предложил мне Размазня. Давай говори.

Конфеты, решил я.

Нет, не конфеты.

Тогда книга, сказал я, это книга.

И не книга.

Чего я только не называл, но все мимо. Вдруг он стал шарить за большим креслом — послышалось шуршанье оберточной бумаги. Пытаясь развернуть сверток, Размазня вступил в сражение с бечевкой.

Давайте я.

Ох, пожалуй, с облегчением уступил Размазня.

Глаза у него стали что крышки от банок из-под варенья. Я изобразил дикий восторг.

Святой отец, какая прелесть!

Из упаковки показалась дамская шляпка с длинной белой лентой.

Меня так и подмывало заржать, но бедняге такое не пришлось бы по вкусу, он кусал губы и говорил: ах, Фрэнсис!

Ну, как вам? спросил я, нацепив шляпку и покружившись перед зеркалом. Я все кружился, а Размазня совсем обмяк, даже оперся о ручку кресла.

Как вам кажется... я... уф! красивая?., уф! я даже запыхался.

У Размазни задрожала нижняя губа. Сядь-ка ко мне, сказал он, и я сел к нему на колени. Он обнял меня: ты и представить себе не можешь, до чего я люблю тебя, Фрэнсис, ты даже мне снишься. Хочу все о тебе знать. Я ему: десять “Роло”. И наболтал кучу всякой чепухи вперемежку с всамделишными историями. Вот развлекуха, рассказал про футбольный матч, про наш городок, про алкаша и всякое такое, но только ему нужно было не это. Да-да, говорит, но я хочу узнать о тебе, Фрэнсис, именно о тебе. Готов поспорить, ты живешь в прелестном, уютном домике! Правда ведь?

И я впервые подумал: нет, не нравишься ты мне больше, Размазня.

Размазня подергал за ленту шляпки и прищурился. А дальше? Расскажи, не стесняйся. Поначалу ничего говорить не хотелось, но он все приставал, и я рассказал ему, что кладовка у нас выложена черно-белой плиткой, что есть телевизор в двадцать три дюйма, но ему было мало, он говорил: еще, еще. Чем больше он заставлял меня рассказывать, тем сильнее краснело мое лицо, я уже столько всего наговорил, что назад дороги не было, я не мог уже признаться, что рассказывал вовсе не про свой дом, а про дом Ньюджентов, приходилось продолжать; вот если бы он остановил меня, все было бы нормально, но он все расспрашивал и расспрашивал. Только этого миссис Ньюджент и ждала. Я увидел ее, она стояла под деревом в переулке за домами, неподалеку от нашей с Джо лужи. Мама вышла во двор снять высохшее белье. А когда увидала миссис Ньюджент, та усмехнулась, растянув тонкие губы. Потом подошла и перегнулась через забор. Мама споткнулась, чуть не уронив гору белья. А Ньюджентиха все смотрела и лыбилась, мол, когда сочту нужным, тогда и заговорю.

И наконец сказала: Вы знаете, что он сделал? Попросил меня стать его матерью. Говорит, на все готов, лишь бы перестать быть свиньей. Вот как он обошелся с вами, миссис Брейди. Вот зачем явился к нам! Ее грудь снова начала душить меня, я почувствовал, меня сейчас вывернет. Кажется, я первым ударил Размазню, он упал на спину, и я услышал крик: не делай мне больно, Фрэнси, я ведь люблю тебя!

На столе всегда лежал нож для разрезания бумаги, я попытался найти его и воткнуть в Размазню, но никак не мог. Пожалуйста, ну пожалуйста! Я люблю тебя! только и слышал. Вдруг раздалось: а ну положи нож! я не понял, кто это сказал, вроде Пузырь или еще кто, я не разбирал лиц, перед глазами все плыло, видел одну только маму, она улыбалась и говорила мне, снова и снова: не волнуйся, Фрэнси, что бы она там про тебя ни болтала, я ей ни за что не поверю, ты всегда будешь моим сыном, всегда-всегда. Но я ведь в самом деле отказался от тебя, ма, сказал я, нет, сынок, нет! закричала она, а я ответил: да, ма, это правда!

Зажаренной свиньей — вот кем я почувствовал себя, проснувшись в темноте: меня заперли в бойлерной. Снаружи доносился шепот, но я не сразу разобрал слова. Да ты ужасный парень, Фрэнси. Тебя четверо с трудом утихомирили. Говорили, ужа и то легче удержать. Эй, слышишь? Ну и показал ты этим говнюкам! Хе-хе-хе!

Искры устроили для меня настоящее цирковое представление. Гляди, Фрэнси, говорили они, но я не мог, похоже, мне что-то вкололи: то мы с Джо стоим в переулке, то Пузырь проплывает словно черный парашют. Я слышал музыку с ярмарки, там был Джо. Большое колесо повернулось, и желтые шарики запрыгали на струях воды из брызгалок. Бах! выстрелили ружья, и старые мишени упали. У прохода в большом стеклянном аквариуме плавала золотая рыбка. Рядом висели пластиковые пакеты, в которых можно было уносить рыбок домой. Стрелявший мальчишка обернулся и откинул челку со лба. Это был Филипп Ньюджент, он улыбался и считал дыры в мишенях. Хотел что-то сказать, но из горла у него вырвался какой-то чужой голос: эй! Слышь? Ты здесь? Ха- ха-ха! Сигарету хочешь?

В щель под дверью вкатилась эта самая сигарета. Не помню, сколько я их выкурил, пока сидел взаперти. Кажется, не одну сотню. Потом двери распахнулись, и в полосе света появился Пузырь, только он сам на себя не был похож, не дергал по своему обыкновению за рукав и, когда говорил, отворачивался. Да, таким я его еще не видал. Ну что, мой друг прекрасный, будешь вести себя примерно? спросил он.

Я видел — Пузырь боится услышать нет. Он понятия не имел, как в таком разе быть. Ну да я и не сказал. Старина Пузырь мне нравился. Не то что Размазня, тот совсем другое дело. Если он еще хоть раз ко мне сунется, я не знаю, что с ним сделаю.

Не моя это обязанность — срезать гребаную траву на газонах, ворчал садовник. Если мне еще раз скажут, все, конец, ухожу.

Ну, ты-то что посоветуешь?

Я молчал, только посмотрел на него и, прикрыв глаз, затянулся — на сигарете прибавилось на дюйм пепла.

Или ты и с разговорами завязал ?

И так это прозвучало, что я решил все же что-нибудь ответить, пока он не проткнул меня вилами.

А вы не срезайте траву, сказал я. Не срезайте и все, точка!

Садовник так разволновался, что чуть не лопнул. Даже шлепнул себя по вельветовым штанам видавшей виды кепкой.

Вот именно! крикнул он.

Ни единой травинки! продолжал я.

Ни единой хреновой травинки, повторил он, да ты отличный парень, мамой клянусь, вот, возьми, и вытряхнул несколько сигарет, по сигарете за каждого мерзкого попа, которому ты дал пинка под зад! Налетай!

А я рассказывал, что однажды вызволил Майкла Коллинза из брайдуэллской кутузки? спросил он.

Нет.

Неужто?!

Садовник облизнул губы, и маленькие пехотинцы перебежали из одного глаза в другой. А ты здесь за каким оказался? спросил офицер. Видите ли, я - Святой Дух, сказал я. Отлично, ответил офицер, проходите, падре. Так что я прошел, а через полчаса мы, я и глава Ирландской республиканской армии, уже тряслись по дублинским улицам в телеге, запряженной лошадью! Ты отличный парень, сказал тогда Коллинз из-под кучи репы, мы тебя не забудем!

Снаружи уже начинало темнеть, и все направлялись к трапезной — подошло время полдника.

Чем больше я старался выкинуть золотую рыбку из головы, тем упорнее она возвращалась.

Однажды дождливым днем Размазня уселся в машину, и больше я его никогда не видел, может, он укатил в гараж и там трется своей штуковиной о какого-нибудь сельского парня, ну и удачи ему, скатертью дорожка. Пузырь вызвал меня к себе — решил немного поиграть в детектива. Каждый раз, когда ему казалось, что я не вижу, он рассматривал меня поверх чашки с чаем, из которой все время отхлебывал. И если я поворачивал голову, тут же отводил взгляд. Он все пытался подобрать верные слова, потому как понимал, что, если что-нибудь невпопад ляпнет, я ничего ему не скажу, хотя такое могло произойти при любом раскладе. Я утонул в большом кожаном кресле, а Пузырь спросил, люблю ли я конфеты, и я ответил, что да, еще бы. Потом поспрашивал, как идут дела. Я отвечал: то так, то эдак. У него аж лицо покрылось морщинами, уж как он старался, подыскивал верные слова, ну да это все равно что на двухколесном велике за угол заворачивать. Иной раз я просто-напросто пожимал плечами и смотрел в окно. Пузырь сказал, что жизнь не так проста, что у всех свои неприятности. Поступки некоторых трудно понять, мол, отец Сэлливан человек неплохой. Я промолчал. Он начал рассказывать мне эту самую историю, про то, что отец Сэлливан уехал в Дублин навестить сестру. Я и не думал смеяться, но не сдержался, когда Пузырь сказал такое. Как же, сестра! Хрена лысого! Бедняга Размазня небось сейчас карабкается по стенке гаража и кричит какому-нибудь фермерскому пареньку: я люблю тебя!

Пузырь видел, что я смеюсь, ну а что он мог поделать. Если бы он одернул меня: а ну, прекрати эти смешки, я бы еще больше расхохотался. Оттолкнул бы его, вылез в окно и крикнул: эй, вы, недоумки! Слыхали об отце Размазне, который конфеты раздает?!

Вот чего он боялся. Что все услышат. Ну да ему нечего было беспокоиться. Покуда он меня не трогал, покуда не лез не в свое дело, я и не собирался болтать о святом отце с большой штуковиной, то бишь о Размазне. Раз он уехал, то и плевать. Просто я хотел, чтобы меня оставили в покое. Надеюсь, тебе у нас хорошо? спросил Пузырь. Я ответил, что да. И прибавил: ну, я пошел.

Да, Фрэнсис, иди, сказал Пузырь, он держал чашку, оттопырив мизинец. Я не собирался болтать о Размазне. Но Пузырь-то этого не знал. Зато видел, как Размазня стоял в уголке и ныл, повторяя мне: я люблю тебя. Навряд ли бедняга Пузырь привык к такому. Последнее, что я видел уходя, был Пузырь, беспомощный и со страдальческим взглядом. Небось думал: ну почему все это не может просто закончиться? Я бы снова был счастлив, снова напевал песенки. Да вот хотя бы эту Святой Михаил к берегу гребет!

После все дни стали похожими, мелькали мимо меня, дни без Джо, без отца, без ничего. После той заварушки с Размазней мне уже не было нужды заботиться о том, чтобы получить аттестат на имя Фрэнси Брейди Совсем Даже Не Отъявленного Выродка, я знал, что теперь-то они избавятся от меня при первом же удобном случае, я был для них все равно что плесень на стене, которую они хотели отдраить до блеска.

В день моего выпуска Пузырь схватил меня за руку и сказал, что у него прямо на душе полегчало. В ответ я улыбнулся во весь рот.

На прощанье пожелал удачи садовнику. Тот ответил: это просто чудо, что ты успел, завтра меня здесь уже не будет. Они у меня вот где сидят со своей травой. Он уставился мне прямо в глаза и постучал кулаком в грудь. Не моя это работа, не моя! прошипел зло. Последнее, что я увидел, был раскисший от воды мяч, он так и взмыл вверх.

Прощай, дом в сотню окошек, скатертью дорожка, сказал я.

Я пошел прямо к Джо, но его не оказалось дома. Где же он? спросил я. Мистер Парселл смерил меня взглядом. Понятия не имею, ответил он и закрыл дверь. Хотел бы я знать, какая муха его укусила?

Я заходил к Джо еще пару-тройку раз, но мне не открывали, наверно, не было дома, небось уехали к дяде или еще куда. В конце концов я решил подождать Джо у холма Чёрч-Хилл и встретил его, когда он возвращался с учебы. Теперь он учился во втором классе средней школы. С собой у него был большой портфель, набитый учебниками. Слышь, Джо, хохотнул я, у тебя, видать, книжек просто немерено. Рядом с Джо шел какой-то парень, я его не знал и сказал, мол, давай топай. Тот: что? Я ему: чё, совсем оглох?

Ну, Джо, я вернулся, говорю, вернулся из дома в сотню окошек. Сказал так и заржал, собственные слова смешными показались. Хотелось рассказать ему обо всем, но я не знал, с чего начать. Сказал, насчет золотой рыбки это все ерунда, да и остальное тоже в прошлом. А он посмотрел странно: какой еще золотой рыбки? Я хлопнул его по плечу. Какой, какой! Да ладно, Джо, скажешь тоже!

Давненько уже я так не веселился. Потом поинтересовался, как там наше укрытие. Он ответил, что давно туда не заглядывал. Ну а крыша-то хоть сохранилась? Джо сказал, что не знает. Я ему: обязательно надо сходить проверить. Если сверху протекает, все, пиши пропало. Джо согласился. Ну что, когда пойдем, спросил я, может, сегодня вечером? Джо сказал, что сегодня он никак не может. Ладно, говорю, завтра тоже нормально. Но Джо сказал, что и завтра не сможет, придется отложить на выходные. Мне так не терпелось, чтобы наступили выходные, аж живот разболелся.

Мы были на берегу реки; Джо лежал на спине, отмахиваясь от мошек, а я рассказывал ему о садовнике и “черно-пегих”, о деревенских недоумках с тощими задницами, о том, как меня заперли в бойлерной, как я попыхивал сигаретами и общался со святой Терезой. Да, забавно, рассудил Джо, а за что это тебя заперли в бойлерной? Я ему, мол, так, ерунда, нашкодил, сам понимаешь. Больше ничего не собирался говорить, но Джо привязался: а все же, за что? Друзья тем и хороши, что с ними можно поделиться всем на свете, и как только я так подумал, решил: а, была не была, расскажу все, без утайки. Стоило мне только начать, как дальше пошло-поехало. Я хохотал до слез, когда вспоминал про шляпку и Размазню, про это его я люблю тебя! и все такое. Видал бы ты, сколько конфет он мне надавал, я их столько умял, этих чертовых конфет, Джо, тысячи две небось. Конфеты, повторил Джо, значит, он давал тебе конфеты, но за что, за что именно? Я понял, что Джо интересует только это. А я вообще не хотел вспоминать ни о чем таком. Наше укрытие, наши прежние деньки, когда мы долбили лед на луже, когда спорили, чей черед бросать камешек, и все такое... вот о чем мне хотелось говорить. Да, те деньки, лучше их не было. Такие прозрачные, словно натертое до блеска стекло, хоть смотри через них. Но Джо все выспрашивал, и в конце концов я рассказал ему, а он и говорит: Фрэнси, но ведь он не сделал этого, правда? Я ему: ты о чем, Джо, да сделал он, сделал, разве я тебе только что не сказал?

Тут Джо как глянет — меня аж пот холодный прошиб. В следующую минуту я только и увидал что примятую траву: он уже не лежал на прежнем месте, сидел поодаль. Не слишком далеко, не хотел, чтобы я заметил. Но я заметил. Мы встретились взглядами всего на долю секунды, но и он и я, оба все поняли. Я сказал: ты что, Джо, я же пошутил. Ха, Размазня! Неужто ты поверил, будто кто-то на такое способен?! Размазня, конфеты эти... ну ни хрена себе!

Я принялся хохотать, да так, что слезы из глаз покатились. Я ж разыграл тебя! кричал я Джо. У меня разболелась голова, лицо стало красным. Джо сказал, что, пожалуй, пойдет домой, на выходные много задали. Я ответил: ладно, зайду завтра, и мы двинем на ярмарку. Конечно, сказал он, постараюсь все успеть, а потом я смотрел, как он бежит обратно в город.

Вскоре Баттси и Девлин прознали о том, что я вернулся из школы для свиней, и пожаловали ко мне допросить, что я наделал в доме Ньюджентов. Я слышал, как эти тупицы дубасили в дверь. Прикидывал, сейчас расправиться с ублюдками или погодить, и решил все же погодить, после чего выбрался на крышу по каминной трубе, старая галка смотрела на меня сверху вниз, как будто говоря: чего приперся, это мой дом. А ну, Брейди, выходи, мы знаем, что ты дома! крикнул Баттси. Если сам выйдешь, обещаем сильно не бить. Господи, ну и вонь здесь, пожаловался Девлин, заглядывая в окно. А чего ты хотел, здесь же свиньи живут, сказал ему Баттси. Глянь-ка, позвал Девлин, тухлая рыба в раковине, наверняка в доме полно крыс. Да не, возразил Баттси, только свиней. Ха- ха-ха, засмеялся Девлин. Ха-ха-ха, вот умора! Когда я так и не вышел к ним, они потеряли терпение. Баттси выругался и что-то там расколошматил. Давай спалим эту конуру, предложил Девлин. Он точно где-то здесь, и я услышал, как они принялись шнырять вокруг дома. Потом снова вернулись и, ругаясь, устроили погром во дворе. После чего ушли, да такие злые, что хоть вяжи их: достанем мы тебя, гаденыш, рано или поздно точно достанем. А на следующее утро я увидел в окне огромное, бледное солнце. У меня сразу отлегло от сердца. Ух ты, сказал я сам себе, денек намечается очень даже ничего.

Я вышел в переулок и зашагал по заиндевевшей земле, вдыхая бодрящий воздух. Поравнявшись с курятником, остановился глянуть, замерзла ли лужа — конечно замерзла. Как увидел это, на душе сразу потеплело. Из белого, матового льда торчала вмерзшая в него задубевшая и перекрученная бумага. Я хотел вытащить ее, постучал по льду ботинком, но ничего не вышло, так что я отломал ветку и принялся долбить лед. А когда поднял голову, увидал мальчишку, тот стоял поодаль, прям открытка рождественская, в длинном полосатом шарфе и в шапке с помпоном. Эй, мистер, что вы делаете? Это наша лужа! Ваша лужа? переспросил я. Ну да, ответил он, наша, моя и Бренди. Ладно, сказал я и отдал ему ветку, больше я к луже не притронусь. Вот и хорошо, мистер, сказал мальчишка, а я ничего не расскажу Бренди. Мне даже расцеловать его захотелось, розовощекого и с соплями под носом. Не так, как это делал Размазня, а просто потому, что все вдруг показалось таким милым. Я сказал себе: как здесь хорошо — так бы и стоял, хоть целую вечность.

Теперь это твоя лужа, сказал я мальчишке, а знаешь ли ты, чья она была раньше? Мальчишка потер лицо варежкой: нет. Чья?

Моя и Джо Парселла, ответил я.

Понятно, ну да терь она не ваша. После чего опустился на колено и начал колотить по льду, пытаясь вытащить кусок бумаги.

Я зашел к Мики Трейнору. На стене у него висело большое изображение Господа. И надпись: Не будь уродом, купи телевизор! Да не, на самом деле так: Спаситель заботится о всех нас.

Дочь Трейнора стояла на коленях и молилась, перебирая четки, а на громоздком радиоприемнике была разложена целая куча картинок со святыми. Ну что, Мики, сказал я, не забыл еще про старый телевизор? Тот заложил карандаш за ухо: какой еще телевизор? А тот самый, говорю, который сломался, отец еще стольник за него отдал. Разве он не заходил? Не, ответил Мики, что-то не припомню, чтобы твой отец вообще у меня появлялся. Сказал и снова за работу, ковыряться внутри очередного телика. Телик без крышки, точь-в-точь как город будущего, вроде тех, что рисуют в комиксах про научную фантастику. Да ты приноси его, я посмотрю, сказал Мики. Ладно, говорю, ерунда, проехали. Я теперь слишком занят, чтобы забивать себе голову такими вещами. Ну как хочешь, сказал Мики и вдруг как пернет, да громко так, как из рупора. Вот черт! выругался он. Я засмеялся и вышел. Да, приятно вернуться в старый добрый городок. Зашел я в магазин, а там как раз миссис Коннолли с другими женщинами: Фрэнси, а мы и не знали, что ты уже вернулся!

Хох-хо, нет, дамы, я снова в строю, ага, пых-пых сигареткой, вот он перед вами, невероятный Фрэнси Брейди: ну, как поживаете?

Они никак не могли решить, кому отвечать. Смущенно покашливали, переглядывались, мол, ты скажи, нет, ты! И так минуты две, не меньше. Небось решили, щас вытащу из-под пальто пулемет и — тра-та-та-та- та! — смерть собакам!

Меня прямо смех разобрал при мысли об этом. Когда я засмеялся, засмеялись и они, не успели мы и глазом моргнуть, как уже болтали о старых добрых деньках, о свиньях и всяком таком. А уж как мы раньше веселились, сказал я. И не говори! согласились они. Фрэнси, а ты к нам насовсем? поинтересовалась одна, а две другие уставились на нее, будто хотели сказать: ну что ты такое говоришь! Ради бога, не спрашивай его об этом!

Отчего же? Можете спрашивать о чем угодно, почтенные дамы, ага, говорю. А в ответ — три улыбки, повисшие в воздухе. Девица за прилавком за все время даже рта не раскрыла. Хотя нет, раскрыла. Стояла и глядела на нас разинув рот. Да, что ни говори, а приятно было толковать с этими женщинами у полки с хлопьями, как будто они, пока меня не было, так и не сдвинулись с места, всё судили-рядили про Кеннеди, какой, мол, он приятный мужчина, и вообще, что-то надо делать с этими ценами, вон сколько масло стоит. Да, разве забудешь старые добрые свинячьи времена, сказал я. Что ты, Фрэнси, не говори так! сказала миссис Коннолли. Ха-ха-ха, засмеялись женщины, вот уж точно, деньки были неплохие. Ну, теперь-то все закончилось, сказал я, нельзя же оставаться свиньей всю жизнь, правда ведь, дамы? Они согласились, мол, сущая правда.

Ну, хорошего вам дня, дамы, а я, пожалуй, почесал. Ха-ха-ха, почесал!

Миссис Коннолли пробормотала вполголоса: интересно, а прилично ли смеяться над “почесал”? Еще бы, конечно неприлично. Ну да мне по барабану. Пусть хоть поглупеют от смеха, если захотят. Я сказал: ну, дамы, мне пора. Да, Фрэнси, согласилась миссис Коннолли, тебе же надо повидаться с приятелями. Надо, как же без этого, ответил я. Ну и улыбочки у них были, животики надорвешь, это и на улыбки-то не походило. Хотя какое мне дело, пускай улыбаются как хотят, я им и слова не скажу. Даст бог, скоро увидимся. Ага, кивнул я. А когда проходил мимо окна, выдал по нему барабанную дробь. Боже правый! вздрогнула одна, кажется миссис Коннолли, а другие сразу: что с вами, миссис Коннолли, вам нехорошо? Да, вот уж не знал, что в этом городишке столько смешного.

На тротуаре валялась жестяная банка. Бэмс! — и она полетела через изгородь. Как знать, подумалось мне, может, я еще сыграю за сборную нашего городка.

Фонтан не замерз, из него била струя, прям небоскреб на площади, вот я и присел рядом с ним. Про фонтан этот я знал только одно. Его установили ради королевы Виктории, в том самом году, как построили Юбилейную дорогу в честь ее же визита. Только вот какая штука: королева взяла и не приехала. А фонтан поначалу был совсем даже ничего. Но однажды вечером в него врезался грузовик и посбивал всех ангелов, так что теперь гипсовый фонтан пересекает большая трещина, прямо порез. Я сплюнул и подумал: да здравствует королева Виктория! Только вот незадача, где она, черт возьми?

В дальнем конце городка на ярмарке повернулось огромное колесо, подняв в воздух визжащих понарошку людей. И вдруг я глазам своим не поверил: навстречу мне старый отец Доминик, чуть ли не путается в сутане, ботинки из-под нее едва выглядывают. А ты неплохо успевал в э-э... школе, сказал он. Конечно, ответил я, оказалось, отец Доминик знаком — подумать только! — с нашим старым другом Размазней. Да, воскликнул он, да-да, отец Сэлливан, мы с ним давние приятели! Как он там? Лучше не бывает, заверил я, просто замечательно. Ужас до чего книги любит! засмеялся отец Доминик. Просто страсть как! подтвердил я. Отъявленный любитель книг!

Я закрыл глаза и вдохнул, получилось, будто внутри меня оказался весь морозный воздух и весь городок. Вдали, позади домов в нашем переулке как и прежде мерно гудел вентилятор курятника. Однажды Джо сказал мне: знаешь, это лучший звук в мире. Я спросил: почему? А он: потому что всегда знаешь, что он на месте.

А ведь Джо был прав. Если специально об этом не подумаешь, так и не услышишь вентилятор. Ну а если прислушаешься, то вот он, гудит себе тихонько, как машина, на которой весь городок и держится.

Булочник выгружал из фургона подносы с горячим хлебом. Ворчун Армстронг свернулся калачиком возле входа в библиотеку, а через площадь брел алкаш, напевал себе в пивную бутылку: И кто же целует ее сейчас? Потом остановился, ноги у него подкосились, и он свалился на обочину Юбилейной дороги.

Вдруг послышалось, будто меня позвали: Фрэнси!

Я решил, это Джо, йо-хо! выкрикнул я, но позвал меня кто-то другой, понятия не имею кто. Я не знал, что делать, куда идти, а потом сказал: чего это я, возьму и отправлюсь к Джо, тут и раздумывать не о чем.

Ну что, мистер Парселл, ваш-то дома? Тот посмотрел с минуту, потом глянул поверх моего плеча и махнул соседу, тащившему из машины пакет с продуктами. Нет, ответил он мне, Джо нет дома. Сосед что-то крикнул мистеру Парселлу, и тот рассмеялся. Какое-то время они трепались, о погоде и всем таком. Вот видите, сказал мистер Парселл, на воскресном матче было не протолкнуться. Точно. А Марти Даудс отлично сыграл. Отлично. Из этого малыша выйдет классный игрок. Обязательно.

А я все стоял на крыльце, ждал, пока Джо вернется. Они заговорили о чем-то еще, кажется, о машинах или какой другой ерунде. Наконец мистер Парселл сказал: ну, всего вам хорошего. Помахал с улыбкой соседу и закрыл за собой дверь, не хлопнул, нет, просто тихо прикрыл. Я так долго дожидался, аж позабыл, что хотел спросить, ну а когда сообразил, было уже поздно, дверь закрылась. Подождал еще минуту-другую и ушел.

Оказалось, я должен остаться в начальной школе, пусть даже мне и больше лет, чем остальным. В новом классе я никого не знал. Мой класс ушел вперед, они учились уже в средней школе, как и Джо. Я сел на заднюю парту, сидел себе и ничего не делал. Хотя нет, делал. Играл в крестики-нолики и еще нацарапал перочинным ножиком: здесь был Фрэнси Брейди. Учитель спросил: кто прогнал викингов обратно в море? а я ответил: Дэниел О’Коннелл. Ну-ка подойди сюда, сказал учитель и хлестнул меня розгой по руке. Ты у меня получишь, пригрозил он, нс думай, со мной такие номера не пройдут! Таким, как ты, самая дорога к Ледди, только там от тебя и будет прок!

Я знал, с чего он так разошелся — услыхал, как в сортире болтали, будто Брейди, мол, поколотит учителя. Уж не знаю, откуда они это взяли, делать мне, что ли, нечего, как только лупить выживших из ума старикашек с красными от вискаря носами и вечно трясущимися руками, так что я решил, что лучше будет совсем не ходить в школу. Все вокруг будто помешались на этом Ледди. Вот и отец посмотрел на меня и сказал: либо ты ходишь в школу, либо отправляешься к Ледди! Выбирай!

Ледди этот — мясник, у него была собственная скотобойня. Ему вечно не хватало рабочих рук, потому как никто на такую работу не шел. Ну его к чертям, этого Ледди с его свиньями, сказал я. Для таких, как ты, самое оно, сказал отец, уж куда лучше, чем на диване валяться с утра до вечера! Сказал и отправился в “Тауэр”, бормоча себе под нос.

Я всегда встречался с Джо у холма. Мы больше не говорили про свинячью школу и про то, что там творилось, это осталось в прошлом, а между нами все должно было стать по-прежнему.

Я приносил ему всякую всячину, не комиксы, они его уже не особо интересовали, а сигареты или что-нибудь сладкое. Сигареты я таскал из- за стойки бара в гостинице — знал, что бармен отлучается в одно и то же время поменять бочонок с пивом. А конфеты брал в лавке у Мэри, но за них платил, у Мэри я бы никогда ничего не спер. Так вот, дожидался я Джо, и мы отправлялись к реке. Да, там было весело. Совсем как в старые добрые времена. Даже лучше. Правда, Джо? Он кивал.

Я уговаривал Джо побродить вместе по горам. Помолимся маниту, как раньше, будет здоровско. Да ладно тебе, Фрэнси, бог с тобой!

Маниту, ямма ямма ямма, смерть всем собакам, какие только сюда сунутся! Хрен с ними, Джо!

Тут Джо засмеялся и сказал, что, мол, ладно, то был самый лучший день, и забудь про всяких Ньюджентов, школу для свиней и Размазню. Мы бросали камешки, прыгавшие по воде, и когда я глядел на Джо, мне аж плакать хотелось, до того было хорошо. Вот они, те самые деньки в переулке. Мы их не придумали. Они были такими же, как эти, сказал я себе.

Так я думал, закрыв глаза, когда услыхал голос Баттси. Он стоял надо мной, заведя большие пальцы за ремень.

Девлин жевал спичку, в руке у него была удочка.

Так-так-так... протянул Баттси. Неужто нам повезло?

Девлин потирал руки, ни дать ни взять мастерски отбил мяч. Баттси глянул на Джо.

Слышь, Парселл, к тебе у меня ничего нет, сказал он ему. Нам нужен он, прибавил Девлин. Ты, Брейди, сейчас сполна получишь за все, что сделал, пожалеешь, что на свет родился.

Кто это заставит меня пожалеть? поинтересовался я. Баттси аж побледнел, когда я так сказал.

Джо мне: Фрэнси, не надо. Лучше не начинай.

Мы, мы заставим тебя пожалеть, сказал Девлин и бросился на меня. Я увернулся, но наступил на камень и подвернул ногу.

Тогда Баттси ударил меня и повалил на землю.

Девлин крикнул: давай! а сам угодил ногой в огромном фермерском ботинке в яму. Тут Баттси вытащил охотничий нож, он дрожал у него в руке. Ну все, Брейди, конец тебе, сказал Девлин, щас выпотрошим, как свинью.

Что ты сделал с моей сестрой, а? подступался ко мне Баттси. Она с тех пор вся на нервах.

Он был белый как бумага, я видел, как на лбу у него блестят капли пота. Эй ты, слышишь?! крикнул он. После твоих выходок ей пришлось идти к врачу! Роше столько понавыписывал ей — три разные таблетки!

Девлин пнул меня по больной ноге. Ах ты сукин сын! выругался он. Когда он так сказал, у меня слезы брызнули.

Ха! хмыкнул Баттси.

Только погляди на него, сказал Девлин.

Да, согласился Баттси.

Я же тебе говорил, сказал он, сунув нож обратно в карман, уже спокойно, этому гаденышу ничего не стоит испортить другому жизнь, а у самого-то кишка тонка. Я сказал: слушай, Баттси, я знаю, что поступил плохо. Знаю! При этом я все старался поймать взгляд Джо, хотел подать ему сигнал, но он не смотрел на меня, он был сам не свой.

Только и может что наводить страх на женщин, на это его хватает, а вот когда перед ним мы с тобой, Баттси, это совсем другое дело, правда?

Затем они стали шептаться, решая, как со мной поступить.

Я что угодно сделаю, сказал я. Раньше надо было думать, когда вламывался в чужой дом, бросил Девлин и снова меня пнул.

Ну ни хрена себе, да посмотри же на него! Посмотри! Ведь я твой друг, Парселл. Твой дружок с Террас-стрит!

Баттси вынул сигарету и закурил.

Потом подошел к Джо и спросил: а ты чего с ним водишься? Тебе отец что говорил?

Джо ему: и вовсе я с ним не вожусь. Раньше да, бывало, а теперь — нет!

Я только и видел что зажженную сигарету, ходившую туда-сюда во рту у Баттси, да его кивающую голову, пока он говорил с Джо. Баттси выпустил дым, стряхнул пепел, а потом провел рукой по лбу, чем я и воспользовался — бац! — он даже не понял, что его ударило. Уж не знаю, сколько раз я приложил ему камнем, пока Девлин и Джо не оттащили меня, я бы прикончил Баттси, это он заставил Джо сказать такое, сам бы Джо никогда так не сделал. Я попытался еще раз ударить, но меня снова оттащили с воплями: нет, Фрэнси! нет! Девлин сказал, мол, я и так слишком далеко зашел, он чуть в штаны не наложил, решив, что пришел его черед, но на Девлина мне было начхать, хотелось поговорить с Джо. Я бросил камень в канаву: Джо, говорю, что ты имел в виду? Почему так сказал?

Он посмотрел на меня невидящими глазами. Джо, ну пожалуйста, взмолился я, но он и слушать ничего не хотел. У меня стали подгибаться коленки, я вытягивал слова из самого живота: ну пожалуйста, Джо!

Но он все равно не слушал, он пятился от меня, выставив перед собой руки: нет, Фрэнси, только не сейчас, только не после этого!

Стоило мне открыть рот, как он вскидывал руку: нет! и останавливал меня. Я заорал вслед ему: Джо!.. Вернись! Ну пожалуйста! Я все сделаю. Все, что захочешь! Но он карабкался по откосу к железной дороге, я отвел взгляд, а когда снова посмотрел, его уже и след простыл. Рядом ныл, корчась от страха, Девлин: пожалуйста, Фрэнси, не надо!

Я было хотел дать ему тумака, но потом сказал себе: а какой смысл, какой, к черту, смысл? так и оставил его бормотать свое: ну пожалуйста, Фрэнси, на пару с Баттси, который извивался на земле и стонал. А-а-а! А-а-а! Помогите! Как же, разбежался.

Я решил побродить по ярмарке, можно подумать, все эти лодки-качели возьмут и навсегда унесутся в небо. В жизни не слыхал столько визга, девчонки прижимались к парням с воплями: спасите! и все такое. Я слушал Джима Ривза, смотрел на розовых плюшевых мишек и блестящие электромобильчики, но решил все же пойти в тир, глянуть на золотых рыбок. Уж не знаю, сколько их там в этом аквариуме. Может, десятков пять. Каждый раз, как они дергали хвостом, поворачивая в другую сторону, мелькала маленькая серебристая вспышка. Я долго-долго на них смотрел, а они плавали себе в аквариуме. Рядом с электромобильчиками я увидел девчонок, они сидели, болтали ногами и хихикали, прикрываясь ладошками. Была среди них блондиночка, все подталкивали ее ко мне, чтобы она что-то там сказала. Девчонка постарше говорила: ну же, давай, иди! и надувала пузырь из розовой жвачки, а блондиночка упиралась: нет, не пойду!

В конце концов подошли все вместе, держась за руки и пререкаясь: ты скажи! Нет, ты! Я не знал, куда глаза девать, стоял красный как рак, понятия не имел, как с ними разговаривать. Однако потом понял — они надо мной смеются. Посмотри на него, он весь красный. С чего бы? Я решил, что это они и хотели сказать, ну а теперь-то мне кажется, что вовсе даже и нет. А поговорить они хотели о Джо. Спросили: ты ведь дружишь с Джо Парселлом, да? Хочешь, мы тебе кое-что расскажем? Вот она влюбилась в него!

Они снова подтолкнули ту самую блондиночку, и она упала прямо на меня. Я хотел выкрикнуть: осторожнее! или спросить: не ушиблась? в общем, что-то вроде того, но вдруг начал заикаться, ну да не важно, потому как девчонки уже убежали и снова хихикали и шушукались, обсуждая Джо.

Когда вернулся, в доме везде валялись бутылки. Отец дрых на диване, рядом с ним лежала труба, а в кресле сидел какой-то старикан. Сегодня мы отлично посидели, сказал он, вспомнили старые добрые времена, всех-всех, кто наведывался в “Тауэр”, а ты скажи своему отцу, чтоб он не брал в голову, мало ли что доктор болтает, Брейди, они крепкие ребята, настоящие мужчины. Их голыми руками не возьмешь. Правильно я говорю, а, Фрэнси? Я ответил, что да, правильно. Потом старикан заснул, уронив голову на грудь, совсем как тряпичная кукла. Меня тоже в сон потянуло. Я знал, что пройдет день-другой и все наладится. Мы еще повеселимся, я и Джо. Мне не терпелось увидеть, как Джо отделает Баттс и. А-а-а! А-а-а! Помогите!

Да, у нас тут не соскучишься, непременно скажет Джо. А потом мы сунем носы в воду и скажем рыбинам все, что о них думаем. Я уж было решил, что не засну, столько в голове мыслей. Но заснул. Спал как убитый. Во сне я бродил — ямма ямма ямма — прямо по крышам домов нашего городка, а когда вернулся к берегу, Джо сидел там на корточках и улыбался, а потом глянул на меня и сказал: ну и что, подумаешь, поспорили! Мы же все равно братья по крови, правда ведь? Ага, кивнул я, навсегда. Так оно и должно быть, Фрэнси, дружок!

Я обождал несколько дней, пусть все уляжется, а потом наведался к Джо, а мистер Парселл мне: Джо нет дома. Мол, уехал на выходные к дяде, так что до понедельника не вернется. Вот как, сказал я, ну тогда приду в понедельник, хотя сам был почти уверен, что видел Джо за занавеской на втором этаже. Я ничего не сказал, не хотел нарываться на неприятности. Вот и хорошо, ответил мистер Парселл, я ему передам. Спасибо, поблагодарил я и ушел. Но в том-то и дело, в понедельник я с Джо так и не встретился, потому что мистер Парселл сам заехал за сыном в школу, и я разглядел через запотевшее стекло машины только очертания Джо, он даже не обернулся — вдруг я дожидаюсь его на углу или где еще.

Отец сказал: я тут утром говорил с Ледди, а потом как начал сморкаться в платок, огромный точно простыня.

Я не стал дожидаться, чтобы услышать, о чем он с ним говорил.

Через пару дней я сам встретил Ледди, тот шел по улице, хлопая голенищами своих высоких резиновых сапог, за полчаса до его появления уже начинало вонять свиным навозом. Сдается мне, ты собирался зайти к нам помочь, сказал он. Да, подумалось мне, стоит увидеть Ледди, как разговор сразу о свиньях! Уж не знаю, как там мы, а вот он точно был вылитой свиньей. Так долго работал на скотобойне, что и сам превратился в хряка. У него было широкое розовое лицо, вздернутый нос напоминал свиное рыло. У вас там и без меня хватает свиней, ответил я. Это точно, сказал Ледди, выбор за тобой, и пошел себе дальше — хлоп- хлоп! хлоп-хлоп! — вниз по улице.

Я снова наведался к Джо. Здрасьте, мистер Парселл, вот, хочу узнать, дома ли ваш парень? Мистер Парселл минуту-другую молчал, просто стоял и кусал себе изнутри губы, а потом спросил: разве ты не приходил утром? Я ответил, да, приходил. И что же тебе сказала миссис Парселл? А, это... она сказала, что Джо занят, помогает ей на кухне. Так, кажется. Ну что ж, тебе правильно кажется, сказал мистер Парселл, Джо будет занят весь вечер, а теперь, если не возражаешь... И начал дверь закрывать. Впервые мистер Парселл говорил со мной в таком тоне. Я так и остался стоять, все смотрел на голубую краску двери, не зная, что и думать. В следующий раз, когда я зашел, мне открыла миссис Парселл, а когда я спросил, пойдет ли Джо со мной на реку, она сказала, что он на музыке. Музыке? переспросил я, не знал, что Джо занимается музыкой, а куда это он ходит? В монастырь, ответила она, туда же, куда и все. В монастырь? снова переспросил я, вот уж не знал, что Джо ходит на музыку, миссис Парселл. Ведь раньше он не ходил, так? Раньше не ходил, ответила она. И тоже начала было закрывать дверь. В конце переулка разворачивался бензовоз. Я посмотрел на него с минуту, а потом и сказал миссис Парселл: ладно, тогда загляну попозже, может, Джо будет дома. Вот и хорошо, Фрэнсис, ответила она уже через щелочку и тихонько так закрыла дверь, только замок щелкнул. Я все стоял, меня аж оторопь взяла. Потом подумал, что на самом деле она имела в виду: надеюсь, больше к нам не заявишься. Я почувствовал себя так, будто поперхнулся куриной косточкой, она сидела у меня в горле, и я никак не мог ее выплюнуть. Глянул на верхние окна: вдруг кто-нибудь стоит там? Но конечно же никого не увидел. Я было пошел по переулку, хотел погулять, но потом передумал, все никак не мог в толк взять, как это Джо занимается музыкой, ведь у него и пианино-то нет. Заглянул в окно — точно, так оно и есть, новехонькое пианино из красного дерева, а на пюпитре нотная книга с осликом и тележкой на обложке, ослик бредет в направлении туманных, покрытых зеленью гор. Я не мог разглядеть название, но точно знал, что это Изумрудная сокровищница Ирландии.

Филипп шел мимо изгороди миссис Коннолли, размахивал папкой для нот и напевал себе под нос. Я только-только вышел из ворот, увидал его и говорю: а, Филипп! Привет, Фрэнсис. Я ему: не Фрэнсис, а Фрэнси. Фрэнси, поправился он и покраснел. Я не знал, с чего начать, в голове у меня вертелась парочка разных мыслей насчет того, как заговорить, но ни одна не подходила. В конце концов я просто взял и спросил: слушай, это ты дал Джо Парселлу книжку с нотами?

Он переспросил: что? и поднял брови, а я задал вопрос еще раз. Нет, я не давал, ответил он. Ну а мне сдается, что давал, возразил я, но Филипп сказал: нет, не давал. Раз не давал, значит, книга у тебя в папке, так? Ну да, согласился он, не очень-то слушая меня и смотря куда-то мимо. Ну-ка дай мне глянуть, сейчас посмотрим, и все сразу станет ясно. Можно, Филипп? Он протянул мне папку, а сам отвернулся. Я провел по блестящим чешуйкам кожи, мне нравилось, как они оттопыривались и липли к пальцам, как старая краска. В папке было полно книжек и тетрадей с песнями. А еще этюд фа-мажор. На дне лежала ручка. Я разложил все это на земле, чтобы рассмотреть как следует. И не заметил маленькую лужицу, так что одна книжка слегка замочилась. Как раз та самая, этюд фа-мажор. Вот черт, выругался я, извини, Филипп. Я все извинялся и извинялся, а Филипп повторял, что, мол, ничего страшного. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, сказал я. Нет-нет, что ты, заверил он. Я несколько раз перебрал книжки и тетради, а потом сказал: слушай, а ведь ее здесь нет. Он мне: ну не знаю, Фрэнси, может, я ее дома оставил. Нет, Филипп, дома ее тоже нет, и ты это прекрасно знаешь, а все потому, что книга у Джо. Да ладно тебе, Фрэнси. Я ему: от тебя всего-то и требуется что сказать, мол, да, я отдал ее Джо. Ведь я своими глазами видал книгу у него дома на пианино. Не знаю, Фрэнси, снова затянул свое Филипп, может, ему ее купили, а может, я и давал книгу, не помню. Слушай, ну какой толк отпираться? Ты ведь дал ему ее, так? Может, не насовсем, но все же дал, правда? Филипп, я только это и хочу узнать, всего-то. Тогда он заикаясь сказал: д-да, после чего шмыгнул носом. Я сам добивался, чтобы он признался мне, но когда так оно и вышло, мне это не понравилось. Поначалу я думал было сказать: ну вот и все, что я хотел узнать, надо было сразу ответить. Но вместо этого сказал: зачем ты так сделал? Просто взял и дал, мне учитель музыки велел. Это из-за золотой рыбки, так ведь? А он: какой золотой рыбки? Не понимаю, Фрэнси, о чем это ты?

Смотрю на него и думаю: ну пожалуйста, Филипп, не становись таким, как твоя мать.

Я все ему растолковал. Это ничего, что он отдал Джо золотую рыбку, когда я был в монастырской школе. Но теперь-то все иначе. Не воображай, что с помощью этих книжек ты войдешь в нашу команду. Не хочу тебе врать, так будет нечестно. И спросил, уяснил он или нет? Он ответил, что уяснил, и, хотя я видел, что он повесил нос, мне показалось, что и в самом деле лучше было сказать ему сразу.

Слушай, Филипп, я тебе вот что скажу. Мы выберем денек и пойдем побродить по горам, и ты можешь пойти с нами, ладно? Только ей не говори. Ты ведь знаешь, что она сделает. Он сказал, да, знает. Я собрал книжки и сложил в папку. Потом немного прошелся вместе с ним. Мы дошли до угла, а там я сказал Филиппу: пока, еще увидимся. И пошел домой.

Дома стояла прям мертвая тишина, только мухи жужжали, да еще отец сидел в кресле около приемника. Я начал рассказывать про Филиппа, про то, как здорово говорить с людьми напрямки, а не ходить вокруг да около. Заварил чай и спросил у отца, не выпьет ли он чашку. Что это ты там делаешь? Смотришь в окно на подснежник? Я слегка тряхнул его за плечо, у него из кармана выпал платок, и я увидел, что он весь в пятнах крови. Что с тобой, па? вырвалось у меня, я и не знал, что тебе плохо. Пощупал отцу лоб, а он холодный как лед. Ты только не волнуйся, па. Я о тебе позабочусь. Уж я сделаю так, чтобы все было хорошо. Может, раньше я и огорчал тебя, ну да теперь ни-ни! Только не теперь! Мы, Брейди... мы им всем еще покажем! Покажем, что умеем держаться вместе!

Когда я сказал так, отец улыбнулся. Я подтащил его кресло поближе к камину: ты посиди, па, я мигом. Развел хороший такой огонь, побросал в камин все, что только нашел во дворе, сколько себя помню, это был первый раз, когда в нашем доме топился камин. С огнем было хорошо, он горел, а по потолку плясали тени. Я поискал хлеб, насадил его на вилку, а потом мы пили чай и просто сидели, больше нам ничего не хотелось. Отец поглядел на меня, и когда я увидел его глаза, сплошная тоска и боль, мне захотелось сказать: я люблю тебя, па.

Отец молчал, но в глазах его было: ты не бросишь меня, сынок?

Я ответил: не брошу. Я тебя никогда не брошу.

На этот раз ведь все будет хорошо, правда, сынок?

Я сказал, что да, правда. Мы будем счастливой семьей, сынок. Я знал, что в конце концов так оно и будет. Я сказал, что да, уж я об этом позабочусь. Теперь все зависит от меня. Только от меня, ни от кого больше. Отец попросил: труба... найди трубу. Я поднял с пола трубу и тер ее до тех пор, пока она не заблестела, как прежде. Потом положил ее в футляр, прямо как отец, уложил точно младенца, уставшего за долгий день. Не позволяй им лапать мою трубу, Фрэнси! сказал отец.

Я ответил, что ему не о чем беспокоиться. Твои беспокойные дни кончились, па, сказал я.

И тронул его за руку.

Спасибо тебе, Фрэнси, сказал он, а я вдруг стал таким счастливым, аж заплакал, слезы так и брызнули.

На следующий день я сказал, мол, теперь все зависит от меня, они скоро увидят, из какого теста слеплены Брейди!

Пошел в центр, зашел в магазин, взял там корзинку и все такое. Я видел, как миссис Коннолли показывала на меня, да, нечасто увидишь Фрэнси Брейди с корзинкой в магазине. Натурально, дамы, говорю я, ну да теперь вы частенько будете меня здесь видеть, я теперь стану деловой человек! Уж прям и не знаю, с чего начать, миссис Коннолли, столько дел, столько дел.

Похоже, она сначала решила, будто я шучу, но когда увидела, что я не смеюсь, сразу посерьезнела: и не говори, никому не нравится заниматься всем этим, ну да никуда от этого не убежишь, ха-ха-ха. Вот именно, подтвердили остальные женщины, так оно и есть. Когда я набрал все, что было нужно, сказал: ну, дамы, не могу задерживаться, работа не ждет. Ох, и в самом деле, Фрэнси, забеспокоились женщины, нам тоже пора по домам, не то дай нам волю, мы бы тут целый день сплетничали. Ха-ха-ха, засмеялся я.

Когда чистил сарай с углем, наткнулся на старый телевизор. Поставил его на стол, на прежнее место. Наконец с уборкой было покончено — сарай заблестел чистотой. А теперь сделаю-ка вот что, сказал я себе. Заварил отцу чай и прибрался на верхнем этаже. Я старался никогда не пропускать по радио “Музыку в пятницу вечером”.

Это была любимая передача отца. Он завсегда спешил из “Тауэра” домой, чтобы поспеть вовремя, и попробуй только пикни, пока он слушает. Дамы и господа, ваш ведущий, мистер Иан-Пристли Митчелл!

Но какими бы порошками я ни драил, запашок все равно оставался, а еще мухи, сновавшие в поисках тухлой рыбы, так что я снова вышел на улицу и купил липучек, они лучше всяких брызгалок, да к тому же видно, сколько тварей попалось.

Я то и дело проверял их и все подсчитывал мух. Недолго они летали. Не успел и глазом моргнуть, как на ленту приклеилось уже одиннадцать. Я пошел еще за одной липучкой, так, на случай если первая заполнится слишком быстро. Так-так-так... сказал отец Доминик. Да ты, Фрэнси, весь в делах, как я погляжу, уже который раз куда-то бежишь. Кем это он себя возомнил, Фэбианом[18] из Скотленд-Ярда? Да, святой отец, вот, затеял генеральную уборку, весна ведь, то одно нужно, то другое, сами знаете. А это у тебя что? спросил отец Доминик, неужто ты куришь? Да нет, святой отец, это липучка, а на сигарете вы меня не подловите, нет. Хм, Фрэнсис, а ведь ты бросил школу, так? Да, бросил, бросил, и все дела. Разве ж это хорошо, любой скажет — ты должен учиться. Может, и должен, ответил я, да только так уж вышло, а потом сказал: ну, мне надо сбегать в “Тауэр” за пивом. Но ты же не пьешь, Фрэнсис? только не говори, что начал пить! Нет-нет, святой отец, всего пару-тройку бутылочек для начальства. Вот оно что, с облегчением вздохнул священник, значит, пиво для твоего отца. Ну да, конечно, сказал я, а потом попрощался со святым отцом, и тот поплыл дальше. После покупки пива деньги кончились. В карманах у отца ничего не осталось, в мусорном ведре только и валялась что корка хлеба. Я присел рядом с отцом и задумался, что бы такое предпринять, ну и в конце концов решил сходить к Ледди. Ты не волнуйся, па, сказал я, буду начинать с утра пораньше и возвращаться засветло. Все образуется, вот увидишь.

Он посмотрел на меня и спросил: сынок, ты меня не бросишь?

Зря он беспокоился. Я не собирался его бросать. Я больше не хотел никого огорчать, ни маму, ни отца, ни кого другого.

Надо же, а сам говорил, что не желаешь знаться со свиньями, припомнил мясник. Мне нужна работа, мистер Ледди. Запах мочи и дерьма, а еще — грязных кишок, даже не представлял, что бывает такая вонь. Рядом с бойней бетонная яма, куда бросают навоз и прочие отходы, просто сваливают в кучу. Зловонная Яма — вот как я назвал это местечко.

Ворчун Армстронг трепал большой лоскут кожи, возил по всему двору, то и дело останавливаясь, чтобы рвануть или поскрести лапой. Из ямы поднимался пар, она кишела трупными мухами. Прямо шевелилась, можно было подумать, сейчас встанет и пойдет со двора. Ледди шумно дышал. Спорим, тебе нечасто доводилось бывать в таких местах, сказал мясник, небось подумал: вот он, пресловутый Фрэнси Брейди, ну-ну, сейчас посмотрим, какой он крепкий, посмотрим, насколько его хватит здесь, на скотобойне. Но я только улыбнулся. Придется вскакивать ни свет ни заря, предупреждал Ледди, как тебе такое, а? Отлично, мистер Ледди. У того, кто думает, будто работать на скотобойне легко, с мозгами не все в порядке — чтобы выдержать здесь, надо быть крепким парнем! Само собой, мистер Ледди, соглашался я, мне казалось, мяснику нравится, как я к нему обращаюсь. Чем больше он говорил, тем больше ему хотелось сказать. Лекция о свиньях знаменитого профессора Ледди. Я только слушал и поддакивал. Ну а теперь, сказал мясник, как насчет вот этого малого — через прутья загона на меня смотрел маленький поросенок, — что ты о нем думаешь? Я ответил, он такой славный, совсем забылся, ведь Ледди ждал от меня другого. Славный? переспросил Ледди, так по-твоему он славный? Ладно, сказал и схватил поросенка. Посмотри-ка на него теперь. Поросенок был розовый, как попка младенца, большие глаза говорили: я всего-навсего маленькая свинка. Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Его передние ножки свисали с руки мясника, покрытой татуировкой в виде змеящегося меча. Правда ведь, миленький? снова спросил Ледди, и тут вдруг я увидал у него в руке пистолет с ударным стержнем, Ледди приставил пистолет к поросячьей голове и — чпок! — стержень с отвратительным звуком вошел прямо в череп. А потом — шварк! — на бетонный пол, поросенок лежал и как будто говорил: вот, ты обещал не дать меня в обиду, а сам обманул. Ледди посмотрел на меня: хо-хо-хо! а потом: ну как, Джон Уэйн? Спорим, не ожидал — ха-ха-ха — такого? А?! Не ожидал? Ну, что теперь думаешь? Очень хорошо, говорю, пять баллов, мистер Ледди, пять баллов от Университета по потрошению свиней. Хотя, понятное дело, мог затянуть: зачем, ну зачем вы так ужасно с ним обошлись, он же никому ничего плохого не сделал, вы жестокий, очень жестокий человек, мистер Ледди! а потом броситься на бездыханного поросенка, несчастного, мертвого поросенка, который лежал с раскрытой пастью.

Но я не стал разводить нюни, подошел к загону и поймал за ноги другого поросенка, меньше первого. Этот был уже сам не свой, он ведь все видел. В его глазах стояло: пожалуйста, ну пожалуйста, не убивай меня, я сделаю все что пожелаешь! А как вам этот красавчик? спросил я мясника, вполне себе кандидат. Дайте-ка мне пистолет, мистер Ледди, я поучу его хорошим манерам. Ледди сделал шаг назад и, уперев руки в боки, захохотал. А ты молоток, Брейди, только не думай, будто меня легко провести. Хотя, черт с тобой, попробовать можешь, давай. И все же придется тебе пообвыкнуться, прежде чем выдюжишь такое, ха-ха-ха! А вот и нет, мистер Ледди, совсем даже нет. Несправедливо оставлять этого малыша в одиночестве, когда его несчастный товарищ откинул копытца. Дайте мне пистолет — поглядим, что можно сделать для этой свинки. Ты небось вообразил, будто я вчера родился, усмехнулся Ледди. Да твой папаша тогда еще не скакал на твоей мамаше. Мне не понравилось, как он сказал о моей маме, мне это совсем не понравилось, следи за своим языком, Ледди, но я обещал отцу, так что ничего не сказал, только: знаю, вы много чего повидали, много где были, и все же дайте мне попробовать. Поросенок норовил вырваться у меня из рук: пожалуйста, Фрэнси, пожалуйста, отпусти! Ледди протянул мне пистолет: на, говорит, держи, только поосторожней, а я: да вы не тревожьтесь, мистер Ледди. Поглядел на пистолет — не бог весть какое дело, поросенок все смотрел на меня, задрав морду, одно ухо у него то и дело падало, закрывая глаз: ну пожалуйста, Фрэнси! В любое другое время я бы опустил его на землю или посадил обратно в загон, но мне надо было, чтобы Ледди в тот же день взял меня на работу, надо было купить что-нибудь домой и все такое, так что я лишь пожал плечами: мол, знать не знаю, к чему все это сопение и пыхтение. Взвизг — стержень вошел, и я бросил поросенка на пол рядом с его товарищем. Ледди смотрел на меня, потирая татуировку и кусая губу. На столе позади него лежал кусок коровы с торчащими ребрами, прямо недостроенный корабль. Давай-ка мы с тобой уговоримся, сказал Ледди, когда я протянул ему пистолет. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, понял меня, Брейди?

Как прикажете, капитан Хряк! выпалил я. Нет, на самом деле ответил: можно начать прям сейчас, мистер Ледди?

Жду тебя завтра к девяти часам, сказал он, смерив меня взглядом. Удачного вам дня, мистер Ледди! крикнул я и выскочил на свежий воздух — йо-хо! — прочь-прочь, ноги в руки и бежать. Теперь я принят на работу в самом деле, по-настоящему. Мне было хорошо. Па, я получил работу, сказал я отцу. Работай на совесть, сынок, ответил отец, я не сомневался, что у тебя все получится. Меня захлестнуло чувство, будто весь наш городок принадлежит мне.

Я повстречал женщин: слыхали? слыхали? я получил работу у Ледди! Они ответили, что это просто замечательная новость. Еще бы, дамы, сказал я, вот погодите, в один прекрасный день я буду зваться мистер Элджернон Каррадерз Брейди. Они не поняли, но все равно рассмеялись. Ох-ох-ох, сказали они, подумать только — мистер Элджернон Каррадерз Брейди! Ну ты, Фрэнси, и скажешь — хоть стой, хоть падай!

Всего вам, дамы, сказал я, недосуг мне болтать, побегу уже, столько дел — не знаю, за что и хвататься.

Да уж, теперь ты занятой человек, закивали они.

Вы правы — теперь все зависит только от меня!

До свидания, Фрэнси, и три руки помахали мне, как листья на ветру.

Каждый день я забирал со двора Ледди тележку и отправлялся по домам и гостиницам собирать картофельные очистки и всякие объедки. Называлось это отбросами, а Фрэнси, Сборщик Отбросов, забирал их. Когда Ледди не было поблизости, я говорил резвым поросятам: ну что, Свинка, приехали, конечная остановка. Потом говорил: чпок! и всаживал в жирную свиную башку стержень. Гони все стадо в Миссури! кричал я. Пожалуйста, пожалуйста, не убивай меня, я такой жирный, что и убежать не могу! Тем хуже для тебя, Свинка! Чпок! Ну-ка, Розанчик и Резвунчик, угоститесь свинцом!

Вскоре Ледди сказал: а ты не самый плохой работник, давай помоги мне, становись-ка за прилавок. Вот так-то! Вон оно как повернулось! Фрэнси Брейди, Помощник Мясника! Я был доволен как не знаю кто и не собирался никого подводить, уж будьте покойны, сэр! Здрасьте- здрасьте, хозяюшка! Тут чуть больше полфунта, пойдет? Да-да, Фрэнсис, пойдет, большое тебе спасибо. А потом мне доверили доставку, я отправлялся в путь на велике, сбоку которого было написано: Дж. Ледди Поставщик. Разъезжал мимо гор и болот, по сельским просекам — дзынь! дзынь! — вот он едет, Помощник Мясника, насвистывает себе, у него синий в полоску фартук и всегда прекрасное настроение. Отличный денек, мадам! Отличный, Фрэнси, слава богу. Привет-привет, старая деревенщина, то бишь мистер Фермер! Что, уже убрали сено? Вы ведь завсегда первый убираете? Еще бы, конечно первый!

Ну, всего вам! Дзынь! дзынь! Фью-фью-фью, насвистываю, гав! гав! пошли прочь, собаки! Утро доброе, папаша! На следующей неделе как обычно? Нет? Два фунта свиных отбивных, парочку почек и оковалок на ростбиф. Ах да, и парочку костей вашему Бонзо. Не, никаких проблем, будет сделано, папаша! Пока-пока, трам-пам-пам!

И ехал себе дальше, прыг-прыг-прыг на кочках.

Привет, Фрэнси, благослови тебя Господь, да ты везде поспеваешь! говорят мне женщины. А то как же, отвечаю я и перебрасываю свертки с мясом через мраморную доску прилавка.

Здравствуй-здравствуй! здоровается изумленный отец Доминик. Вы уж извиняйте, святой отец, недосуг мне с вами болтать, я на важной работе, некогда сплетничать. Особенно с типами навроде доктора Роше, который как-то раз остановил меня, выставив свой черный чемоданчик, да так и стоял, все таращился как всегда, будто бы в пустоту. Послушайте, Роше, не с руки мне ерундой заниматься, так что ступайте по своим делам и не мешайте другим.

Он у меня уже вот где сидел, я бы так ему и выложил. Но не стал, а он возьми и подойди ближе, лицо у меня так и запылало, словно огромный помидор, и чего только он встал. Я слышал, ты устроился к Ледди?

Ну да, говорю, а чего в этом плохого?

Я и не говорю, что это плохо, так, просто спрашиваю. И как тебе работа, нравится?

Ага, говорю, десятка в неделю.

И что же ты делаешь с такими деньгами?

Кладу на счет, доктор.

Весьма разумно, одобрил он. Я вот о чем хотел поговорить: твой отец должен был показаться, но так и не пришел. Передашь, чтоб заглянул ко мне сегодня вечером или завтра?

Да, говорю, конечно передам.

Не забудешь?

Что вы, говорю, не забуду. А он снова спрашивает: так не забудешь? и я вижу, он оглядывает меня с головы до ног, а хуже всего, что при этом начинаешь думать: да нет, вроде бы ничего такого не видно, вроде и лоб не вспотел. Ага, не вспотел... стоит только так подумать, как нате вам, вот они, бисеринки пота, выступили. И я вдруг выпалил: ой, совсем запамятовал — он же уехал в Англию, навестить дядю Эло.

Он... что? нахмурился доктор.

Ясно, сказал доктор и как-то странно на меня поглядел. Пришлось сунуть руку в карман, чтобы не дрожала, потому как стоит доктору заметить, он, черт этакий, враз догадается, что я вру.

Доктор потер подбородок: вот как, значит. Что ж, когда отец вернется, передай ему, чтобы зашел, и как можно скорее. Это очень важно.

Будет сделано, доктор, сказал я и отдал честь, как бы говоря: уж на мой счет не сомневайтесь. Да только по Роше было видно, что он так не думает.

Я сказал себе: не поеду обратно к Ледди, сверну-ка с дороги, присяду, пораскину мозгами, глядишь, все и встанет на свои места. Так бы оно и вышло, не заметь я Джо. Он сидел в кафе между той самой блондиночкой и еще какой-то хохочущей девчонкой, и там же — подумать только! — сидел Филипп Ньюджент и что-то рассказывал, размахивая руками. Джо курил и кивал. Блондиночка убрала прядь волос, лезшую в глаза, и залилась смехом — ха-ха-ха. Потом подперла голову рукой и стряхнула пепел с сигареты, а Филипп забарабанил по пластиковой крышке стола в такт музыке. Я стоял, уставившись в окно, в голове крутилась песня: Когда ты садишься рядом со мной, дрожь по телу идет волной!

Потом я увидел, как Джо шевелит губами: пойду поставлю еще песню, ладно? а блондиночка кивает. Я видел: что бы Джо ни предложил, она со всем соглашается: конечно-конечно, Джо. Когда Джо встал, мы увидали друг друга, его лицо как раз оказалось против окна, вровень с моим. Был бы это кто другой, я, Фрэнси Брейди, Помощник Мясника, просто подмигнул бы и улыбнулся, но передо мной стоял Джо, и впервые я не знал, как себя вести. Он, едва кивнув, прошел к музыкальному автомату и склонился над ним, что-то выстукивая пальцами по крышке. Я все ждал, что он снова обернется и скажет: давай заходи, ну или что- то в этом роде, но он так и не взглянул в мою сторону.

В конце недели Ледди сказал: знаешь, Брейди, что бы там злые языки ни болтали, а ты отличный работник, так что вот, держи десятку, и я — йо-хо! — дунул в “Тауэр” за пивом, а после — в магазин, где накупил ветчины. Представляю, как загорятся глаза у отца, когда он увидит мясо. А почему бы и нет? У меня еще много денег оставалось. Захоти, мог бы купить целую банку ветчины. Мог бы взять и сказать продавщице: видите вон ту банку? Я беру ее всю, целиком!

Когда я шел по улице, то увидал, как Джо и та самая блондиночка идут через площадь. Я спрятался за машину, на случай если они повернут в мою сторону, но, оказалось, зря беспокоился: парочка пошла на ярмарку.

Я нарезал ветчину треугольниками и выложил на тарелку. Как насчет сандвичей, па? Может, еще нарезать? Пожалуй, так и сделаю. Я мазал хлеб маслом и весело напевал вполголоса. За окном рос подснежник. Я рассказал отцу про него и про детей, игравших на улице: да, прекрасное все меняет, па. Хорошо, когда оно есть. Я подолгу глядел на подснежник и слушал радио. Вечер пятницы — вечер музыки. Ну вот и снова твоя любимая передача, сказал я отцу, и он улыбнулся. Иной раз я заглядывал в кондитерскую и брал на крону три десятка шоколадных батончиков. Совсем недорого, скажу я вам. Покупал и один за другим запихивал в рот. Когда нам с Джо случалось разжиться хотя бы половиной кроны, мы тут же — р-р-раз! — прямиком в магазин Мэри: тридцать шоколадных батончиков, пожалуйста! У Мэри они едва помещались в руках. Потом я глядел на себя в зеркало. Шоколадная борода. Да и хрен с ним! Иной раз сворачивал в переулок посмотреть, играют ли возле лужи дети. Видите эту лужу? спрашивал я, а потом рассказывал про нас с Джо.

Тот мальчишка в шарфе с кисточками говорил: мы это уже слышали. Хватит рассказывать одно и то же!

Я забрался в курятник и слушал, как коготки скребут по жести и урчит вентилятор. Когда мы с Джо сидели в курятнике, знали: ничего плохого никогда не случится.

Но теперь все переменилось.

Я пошел в “Тауэр” взять пива к сандвичам, а когда вышел, увидал, как из машины выходит мистер Парселл. Бутылки так и звякали, я приказал: эй, бутылки, кончайте звякать, а потом свернул в переулок, чтобы меня было не видно. Мистер Парселл захлопнул дверцу и застегнул плащ. Тут же и Джо объявился, встал подле него и давай оглядываться. А затем — подумать только! — из машины вышел не кто иной как Филипп Ньюджент, я как увидал его, аж похолодел весь. На глаза Филиппу свисала челка, он обошел машину и встал рядом с Джо, а потом открыл книгу и показал что-то — оба заржали. Мистер Парселл открыл другую дверцу, и из машины вылезла миссис Ньюджент. Он сказал: позвольте, я помогу вам. Ну а потом все вошли в дом Парселлов и закрыли за собой дверь. Накрапывал дождь. Я перешел улицу и осторожно заглянул в окно. В гостиной включили телевизор. Джо на что-то там смотрел. Вошел Филипп, на ходу откидывая волосы со лба. Гляди, воскликнул Джо, Джонни Кидд и “Пираты”[19]. Я видел лишь смутные тени, но зато хорошо слышал громкие звуки гитар. Мне стало обидно, потому что я ничего не слыхал ни про них, ни про ихние песни, вообще ничего. Я сказал себе: да, Фрэнси, ты только и знаешь что Джона Уэйна. Мистер Ньюджент с мистером Парселлом говорили что-то про садоводство и про то, как сажать картофель. Правильно-правильно, конечно, сказал мистер Ньюджент. Миссис Парселл вовсю болтала с миссис Ньюджент. Я не сразу разобрал, что речь идет о нас с Джо, их голоса мешались с голосом телеведущей. О лучшем для нашего Джо и мечтать нельзя, сказала миссис Парселл, мы уже начали беспокоиться, что он водится с этим парнем. Ах, Джозеф у вас замечательный, ответила миссис Ньюджент, просто замечательный, мы в нем души не чаем. Они так увлеклись музыкой, сказала миссис Парселл, но ведь они еще всего-навсего мальчишки, правда?

Конечно, согласилась миссис Ньюджент. И вот что я вам скажу: пусть пользуются свободой пока можно, мы с вами тоже когда-то были молоды, так ведь, миссис Парселл?

Были-были, вот уж точно, миссис Ньюджент, это вы правильно заметили. Пускай пока гуляют, на следующий год у них не будет столько времени, начнутся серьезные занятия. Тогда уже конец шатаниям-болтаниям!

Кстати, сказала миссис Ньюджент, помните, я как-то рассказывала вам о колледже Святого Винсента?

Тут Джо с Филиппом ушли из гостиной, поднялись на второй этаж.

Только очутившись дома, я понял, что оставил бутылки на улице, а когда вернулся за ними, их, понятно, и след простыл. Машины Парселлов тоже не было, на улице стемнело, стало пусто, только и слышно, как ветер гоняет по площади жестянку.

На следующий день я подступился с разговорами к Ледди, а он бросил мне, мол, отстань, прекрати нести чушь, какие еще подснежники, что за оранжевое небо. Я подумал: может, он и прав, к черту эти подснежники, к черту небо, да и детей тоже, к черту все. В тот вечер я сказал отцу, что вернусь поздно, пусть не беспокоится, и пошел в “Тауэр”, сказав десятке, которую вынул из кармана: не пойдем домой до тех пор, пока не просадим все до последнего пенни, и будь что будет. В общем, напился до чертиков, а когда уже вышел, споткнулся, не удержался и растянулся посреди улицы. Алкаш пару-тройку раз гаркнул мне свое привычное: ты ведь знаешь меня, да ? Знаешь ?

Я ему в ответ крикнул: а меня ты знаешь, да? Знаешь?

Не, сказал он, а ты меня знаешь? Так мы и перекликались, пока оба не свалились посреди площади и не принялись распевать И кто же целует ее сейчас ?

Я стоял на ступеньках набережной и орал: Брейди Свинтус, она вспорхнула, а петушок ее и прижал!

И поделом, сказал алкаш, а ты, Брейди, хороший парень! Мы обошли все пабы в городке. Эй, свиньи пришли, орал я и опускался на четвереньки, а алкаш разъезжал у меня на спине и горланил И кто же целует ее сейчас! Все хлопали. Вот уж не знал, что свиньи могут петь, говорил один смеясь. Ну, теперь-то знаете, отвечал я, а еще свиньи умеют пить виски, так что давай. Хрю-хрю, ваше здоровье!

Если алкаша не было поблизости, я валялся у порога “Тауэра” и распевал в горлышко пивной бутылки.

Я пошел на танцплощадку, хотя понимал, что танцевать со мной никто не будет. Ты уж извини, но со свиньями мы не танцуем, скажут. Была там одна в розовом пиджачке, так она даже отвернулась, увидев, что я к ней подхожу. Алкаш подталкивал меня: давай-давай, пригласи ее! Прошу прощения, сказал я, не желаете ли потанцевать? На голове у нее была черная лента, так она сначала ее поправила, а потом уже сказала, что она здесь с друзьями. Я видел, как алкаш хохотал, мол, гляньте-ка на Брейди, нет, вы только на него посмотрите. Тогда я спросил девицу: а что это вы без вязания? Девица покраснела. Я отошел, согнувшись от хохота. Алкаш решил, что это классная хохма. Мать честная, сказал он, да ты лучший чувак в этом городишке: а что это вы без вязания! Он всем это повторял. После я с девчонками разговаривал только так. Они уже не могли сказать мне это свое Спасибо, нет! потому что я им рта не давал раскрыть. Алкаш просветил меня насчет женщин. Да все они одинаковые, когда лежат на спине! говорил он. Хох-хо, ты только гляди, уж я ей всуну, будь уверен! Я мужик что надо! Бывало, мы сидели на сцене и орали музыкантам: эй, дерьмово играете! Музыканты были в белых костюмах, они пели Я люблю тебя, мама и Отвези меня обратно в Дикси. В танцзале выпивку не продавали, так что мы с алкашом приносили с собой. Вышибала как- то сказал, что у них распивать нельзя. Я уставился на него и захохотал. У вышибалы был сломан нос, физиономия красная, как у ошпаренного рака. Эй, я не люблю, когда смеются, предупредил он. Пошли вон! И не подумаем, сказал я, а алкаш зашептал: ты чё, офонарел, он же в армии служил. Вышибала схватил меня и давай валять по всему залу, а потом вышиб на улицу, уж как девчонки визжали. Прижал к багажнику какой- то машины, сплюнул и поднес кулак мне прямо к носу. Сунешься еще раз, Брейди, я тебе такое устрою — мало не покажется. Ага, кивнул я, как же, так прям и испугался! И через неделю заявился, а он снова меня вышвырнул. Ледди все спрашивал: и откуда у тебя столько синяков, господи, да ты полюбуйся на себя. А, говорил ему я, об соломинку споткнулся, курица и клюнула. Иногда я ходил на другие танцплощадки в округе и болтался где-нибудь в сторонке, пока не высматривал парня покрепче, чтобы подраться. К концу потасовки мой противник всегда оказывался на полу, а девчонки вокруг с ума сходили. Ну давай, ты, говнюк, приговаривал я, стоя над ним и потрясая кулаками, но противник лежал и не думал вставать. Домой я возвращался под утро, так что ложиться уже не имело смысла, поэтому я сидел рядом с отцом и думал всякое, к примеру о том, что у немых должны быть черные дырки в животе, ведь они не могут кричать.

Каждые выходные мы с алкашом отправлялись в центр, но отец не имел ничего против, ведь я никогда не забывал накрыть его одеялом и всегда говорил, куда иду, отец только просил: если встретишь кого из “Тауэра”, передай, что я справлялся о них. Я отвечал: конечно, и уходил. Мы заявлялись в бар “Даймонд”, алкаш обнимал меня за плечи и говорил: я знаю тебя, ты знаешь меня. Дин-дон звучала музыка, Увези меня обратно в Мейо. Вы все просто сборище жалких уро-о-одов! орал алкаш. В баре играли в дротики, а теперешнее правительство хуже некуда, ты еще одну будешь? не, не буду, а я говорю, будешь! вот вам и Карибский кризис, все это вертелось-крутилось, пока голова не начинала трещать, эй, ты куда? крикнул он мне, вернись, слышь! Я двинул к реке, а потом пошел по проселочной дороге. Дошел до кафе поглядеть, нет ли там кого, но кафе было заперто, и свет не горел. Мне захотелось встать посреди площади и крикнуть: вы меня слышите? но я сам не знал, что они должны были услышать. Зашел в аптеку с черного хода. Там было хорошо. Я сказал себе: чего здесь делают все эти фотоаппараты? Эй, фотики, что это вы в аптеке, а не в фотоателье!

Вот смеху-то было. Я так долго смеялся, что решил пошуровать среди таблеток, вдруг какие помогут успокоиться. На полках стояли всякие пузатые склянки коричневого цвета. Щелк крышкой, и таблетки у меня внутри, быстрее, чем конфетки Размазни. Потом закружилась голова, как будто в патоке ворочаешься. С плаката смотрела девушка, что-то там про крем для загара, она шла по песчаному пляжу с полотенцем в руке. Девушка улыбнулась и позвала: Фрэнси! а потом ее губы округлились: она изобразила нежный воздушный поцелуй. Я прямо чувствовал, как жарило солнце, пробивавшееся сквозь ветви пальм у нее за спиной. Потянуло в сон. Девушка сказала: жаль, что ты не можешь остаться.

Да, ответил я, чего бы мне хотелось больше всего на свете, так это остаться с тобой.

Знаю, сказала она, но к тебе же приезжает дядя Эло. Если бы она не сказала, я бы и не вспомнил. Так что ты лучше поторопись, Фрэнси! Давай, беги! Да побыстрее! Ты ведь не хочешь расстроить его, правда?

*

Я катался по всей аптеке, как плевок по горячей конфорке, но так никуда и не прикатился. Надо бы пораскинуть мозгами, сказал я себе. Вдруг до меня дошло: дома-то шаром покати. Я выбрался через окно и поначалу даже не понял, улица это или что еще, совсем позабыл, как оно называется. Но потом все встало на свои места: все в порядке, Фрэнси, топай по этой улице. Фьють — и я уже в пути. Постучал в пекарню, но в ответ ни звука, так что я зашел с черного хода. Похватал всякого разного, сколько мог унести. Поискал печенье в виде бабочек, но не нашел. Зато попались булочки с кремом. Я подумал: такие ему понравятся, возьму-ка десяток.

Снял старую липучку и повесил новую. В липучках у меня недостатка не было. В доме страшно воняло, пришлось еще раз топать в аптеку.

Набрал всего, что только попалось под руку, духи, освежитель воздуха, тальк, лишь бы избавиться от вони. Нельзя же так — войдет кто-нибудь в дом, а там такая вонища. Я хлебнул виски. А потом слышу, дверца машины хлопнула. Ну, привет-привет! закричал я, когда они ввалились гурьбой. У них горели щеки, пальто были в пятнышках снега. Гляньте- ка, кто это, говорили они, Фрэнси Брейди, счастливого Рождества этому дому! А впереди всех, конечно, Мэри, стоит себе и улыбается. Ну что, Эло приехал? спрашивает. Нет, Мэри, пока еще не приехал, ответил я, но скоро будет. Знаешь, Фрэнси, мне просто не терпится увидеть его, спорим, ты даже не знал, что я влюблена в него. Спорим?!

А вот и ошибаешься, Мэри. Очень даже знал, с самого начала!

Захлопали пробки, и мы столпились вокруг пианино. И где моего братца носит, сказал отец, боже ты мой, вот негодник! Мэри, сыграй-ка нам, пока мы ждем, Мэри сказала: хорошо, ее пальцы легли на клавиши, и полилась мелодия Тирон в зелени. Я тоже малость попел, а потом — фьють! — умчался налить себе еще. Откупориваю бутылку, и в этот самый момент на пороге появился не кто иной, как дядя Эло в синем костюме с красным платочком в кармашке. Эло собственной персоной! воскликнул отец и бросился обнимать его. Дай погляжу на тебя, сказал он брату, а затем они принялись вспоминать истории из прошлого. Ха, я кое-что получше расскажу, говорил отец, помнишь, мы залезли в монастырский сад? Помнишь, Эло? Помню, спрашиваешь?! Да как будто вчера было! отвечал Эло. Кому еще чаю, спрашивал я, угощайтесь, берите булочки, у нас их полно. Эло положил руки на плечи Мэри и запел Когда тебе, милая, было шестнадцать. А Мэри-то что сделала: вскочила и обняла дядю Эло. Ах, Эло, я люблю тебя! Я хочу, чтобы ты взял меня в жены. Ур-р-а-а! завопили все и захлопали. Кому еще булочек? крикнул я из кладовки. Вот такой он, Эло! сказал отец. Дядя Эло обнимал Мэри, глядя ей в глаза. Я выскочил за порог — на землю опускался снег. Послышались голоса детей, играющих на улице, но в такой-то поздний час этого быть не могло. Мне стало интересно, замерзла ли лужа в переулке. Ну конечно замерзла. Мэри сидела на коленях у дяди Эло, она гладила его лицо, а он пел. Кухня наполнялась гулом голосов. Я перебегал от одного к другому и все спрашивал: не хотите еще булочек? Ну как, весело? Правда, здорово, что дядя Эло приехал? Да, десять человек у него под началом, говорил я. Потом хлопал в ладоши и кричал: ура!

Сержанта я узнал не сразу. Выглянул за дверь, а там он, стоит во дворе, в непромокаемом плаще. И смотрит на меня. Лицо у него было какое-то расплывчатое, будто из-под воды. Я только и понял, что это он, ничего больше.

Дядя Эло сказал Мэри: погоди, я сейчас! и подошел ко мне. Тронул за руку и сказал: ничего, Фрэнси, все в порядке.

Я стал просить дядю Эло: пожалуйста, помоги мне!

Но он не мог помочь, потому что был не дядей Эло, а доктором Роше.

Ой, дядя Эло! вырвалось у меня. Я и не заметил, как гости разошлись. Ушли не попрощавшись. Отца тоже не было, он куда-то делся. Мухи пировали, лакомясь остатками булочек на пианино.

Я почувствовал прикосновение холодной руки. Она была такой же холодной, как отцов лоб. Послышались разные голоса, они проплывали мимо, как завитки дыма.

Дядя Эло! позвал я.

Сержант говорил другому полицейскому: черви — да они проели его насквозь!

Другой полицейский ответил: Матерь Божья!

Все в порядке, Фрэнси, успокаивал меня доктор. Я не хотел ничего плохого, сказал я. Знаю-знаю, отвечал доктор и закатал мне рукав. Укол я едва почувствовал, а после уже лежал на спине в постели из подснежников.

Вот ты где, Джо, а я тебя искал. До меня доносилось журчание бежавшей неподалеку воды.

Ручей, сказал я. А Джо даже не обернулся.

Ну конечно ручей, ответил он. Аты что думал, это какая-нибудь Рио- Гранде?

И ублюдок же этот сержант Сосиска! Наверняка его рук дело! Он что, не мог придумать ничего лучше, чем разъезжать по округе и пихать меня куда ни попадя? Я вот что придумал... по-о-овезу-ка Фрэнси Брейди в другую ночлежку с сотней окон, ага, так и сделаю, как тебе, а, Фрэнси? Хох-хо! Хах-ха! Уж там тебя научат хорошим манерам!

Воняло затхлым и порошками для чистки. Последнее, что я увидел, был Пузырь, он стоял у окна в самом конце длинного ряда кроватей, сложив руки за спиной и щелкая пальцами. Потом он медленно обернулся и посмотрел прямо на меня. А на плече у него — огромная голова инопланетянина, похожая на осиную. И вот чудеса-то — голова напоминала самого Пузыря. Хотя и оса с торчащими усиками, все равно видно было, что она — вылитый Пузырь. Вот ч-черт! вырвалось у меня. Я даже не знал, испугаться мне или нет. Пузырь не двигался. Просто стоял и смотрел. Я огляделся по сторонам: боится ли кто еще. Но вокруг никого не было, только мы с Пузырем, в смысле, святым отцом Инопланетянином. Потом я снова заснул. А когда проснулся, его уже не было, только столб самого что ни на есть ослепительного солнечного света падал наискось в то же самое окно. Все углы и поверхности виделись мне четкими, будто хрустальными. Послышалась музыка. Эту песню я знал. Йо-хо! Я не мог разобрать слов, но знал, что в ней что-то про подснежник и крики детей, играющих в переулке. Она вроде как говорила: ты мог ошибаться, Фрэнси, но это прекрасно, и пусть так и будет. Прислушайся к музыке и поймешь, что я имею в виду. Музыка лилась, она была с крыльями. Музыка — Парящая Птица, она говорила, что больше ничего плохого не случится. Она наполнила меня таким восторгом, что я прыгал с одной печной трубы на другую, по всему городку, и звал маму и отца, чтобы рассказать им. Я кричал: наконец все будет хорошо! Своим птичьим глазом я разглядел в придорожной канаве подснежник. Дети казались разноцветными каплями, они шлепали по улице в огромных ботинках, расставляли на деревянном ящике игрушечный чайный набор. Мальчишка в шарфе с кисточками долбил замерзшую воду в луже. Я покружил над ним, и черная дырка в моем животе наполнилась светом. Присел на ветку и с минуту глядел на кисточки. Потом спросил: не видал своего дружка Бренди? Своего приятеля, который главный над этой лужей?

Когда я сказал так, он аж присел от удивления. Выронил палку и как рванет по улице. Эй, ребята, слышьте?! закричал. Знаете, что я видал сейчас на том дереве? Говорящую птицу!

Ну ни хрена себе!

В другой раз они с Бренди стояли у лужи, а я их спросил: что бы вы сделали, если б выиграли сто тысяч миллионов миллиардов долларов, а?

Хм, произнес другой мальчишка и задумался, поднеся палец к губам. Теперь они уже не обращали внимания на говорящую птицу, потому как привыкли. Я захотел поразвлечься. Спрыгнул с ветки и полетел высоко в небо, и знаете, какого цвета оно было?

Оно было цвета апельсинов.

В следующий раз, когда я открыл глаза, инопланетянин, или оса, или что там еще вернулось, только на этот раз у него было лицо Ледди. Ну ни фига себе, сказал я, а оно все не исчезало, и с этим ничего нельзя было поделать.

Однажды я попытался встать с кровати, мне все надоело до чертиков, но огромный детина в белом халате, с руками толстыми как бревна сказал: не-е, не так шустро, и уложил меня.

Я лежал в кровати сотни недель. А может, и месяцев. Наконец ко мне пришел доктор и сказал: ну вот, теперь, если хочешь, можешь встать и немного походить. Я встал и подошел к окну посмотреть на осу-инопланетянина, но ее или его — как там эту чертову штуку — нигде не было.

Один раз врачи привели меня в комнату с двумя портретами: Джона Кеннеди и Пресвятой Девы. Надо же, вот и встретились, сказал я и подмигнул ей. Вы далеко ушли от того поля возле старой свинячьей школы, а она как засмеется. Всем захотелось послушать про это. А кого еще ты видел? Да всю честную компанию, сказал я. Терезу Авильскую частенько видал. Один конопатый парень прямо покой потерял, так ему хотелось расспросить меня и все записать. Чирк-чирк, все писал и писал, аж кончик языка высунул от усердия. А сигаретки у вас есть? спросил я и стал рассказывать дальше. Мы с Пресвятой Девой давненько друг дружку знаем, сами понимаете, кабы кому она не явится. Да-да, конечно, чирк-чирк. Потом они стали спрашивать меня про сны. Осы, сказал я им, с лицом Пузыря. А может, Пузырь с лицом осы. Они давай расспрашивать про Пузыря, пришлось все выложить. Чем страшнее, тем интереснее, так что я напридумывал черте чё, как Пузырь ужалил меня и откусил голову, как святой отец Инопланетянин сказал: ты должен умереть, тварь Землянская! А потом захохотал. Да, здоровско вышло. Я бы вот что сказал Пузырю, попробуй он выдать такое. Мол, отвали, Пузырь, ты, осиное отродье! Вот что я сказал бы ему. Пусть только попробует.

Посмотрели бы мы тогда, святой отец, как ты завоюешь весь мир!

Потеха та еще! Я уж подумал, что Конопатый этот до края стола дойдет, так резво он строчил. У меня пытались узнать о Размазне, но я все вспоминал Пузыря и еще садовника. Решил пошутить. Рассказал, что у садовника в бойлерной были мертвые тела, но проводилось ли следствие, не знаю. Может, присылали самого Фэбиана из Скотленд-Ярда. Сказал, в городишке пропадали ребята, а всему виной тот самый садовник, он вспарывал их граблями и сваливал за бойлерным котлом. Но, видать, я такого нагородил, что они про садовника слушать перестали и снова вернулись к Размазне. Да, да, отец Сэлливан — очень хороший человек, рассказывал я им, жаль, конечно, что дикари с ним так обошлись. Тебе ведь нравилось в монастырской школе, правда? спросили меня. А то как же, отвечал я, особенно по четвергам, когда на ужин давали целых две сосиски. Ты ведь помогал отцу Сэлливану служить мессу, да? Тебе нравился отец Сэлливан? Конечно нравился. Прям святой человек, сказал я, а уж как он молился Терезе Авильской! Очень хорошо, сказали врачи, на сегодня достаточно. Потом они еще возили меня в другие гаражи, усаживали в большое кресло и надевали на голову шлем с кучей проводков. Мне даже нравилось. Самым здоровским было сидеть в этом самом кресле. А накрахмаленные придурки, студенты эти, расхаживали с блокнотами и таращились на меня, небось каждый думал: хоть бы он не вскочил с кресла и не изрубил меня на кусочки!

Ну да плевал я на них, ведь в этом кресле я был Адамом Бессмертным Повелителем Времени. Пускай калякают в своих блокнотах что хотят, я уже мчался далеко-далеко, через гиперпространство. Эй, привет, египтяне! привет, пирамиды и все такое. Сегодня Адам не смог прилететь, так что вместо него я, Фрэнси с Террас-стрит. Хороший парень Фрэнси! приветствовали они меня в своих шапчонках, которые со змеями и прочими делами. Или, скажем, прилетал я к римлянам. Эй, лев, не трожь христианина, приказывал я. Благодарю тебя, Фрэнси! кричал мне христианин. Не за что, приятель, отвечал я, и снова меня уже нет, улетел проведать ковбоев.

Я слышал, сказал один тип, какое тебе назначат лечение. После него не поболтаешь — заберут и наделают дырок в голове. Знаешь что потом будет? Вытащат мозги. Мне ли не знать! Я здесь давненько. Видал парня, который был до тебя. Целыми днями стоял у окна и ел бумагу, кусочек за кусочком. Ты бумагу любишь? Ну так лучше тебе ее полюбить. Он уже не будет таким умником, крикнул тип Всклокоченному в конце палаты. И радостно потер руки.

Я тогда здорово повеселился. Надо же, вытащат мозги. Но потом как-то раз проснулся, а у изножья кровати стоит Конопатый и говорит что-то шепотом про меня, я расслышал только: в конце концов, так для него будет лучше! Я выбежал из палаты и направился к главврачу. В кабинете шло совещание, ну да мне без разницы. Я сказал: не трогайте меня! Я хочу выйти отсюда!

И бросился бежать, но куда там. Ну-ка, ну-ка, Фрэнсис, пинок в задницу, на этот раз меня здорово пнули, я только мычал: ммм... ммм... пока меня тащили по лестнице.

Можно приступать, сказал врач и поднес шприц к свету. Конопатый посмотрел на меня, потом вниз, а в руках у него была — подумать только! — дрель, какой сверлят стены, чтобы повесить полки.

Фрэнсис, будь добр, поверни немного голову.

Дрррррр...

Вот так, уже лучше, услышал я мягкий голос. Доктор, будьте любезны, передайте мне тампон.

В дверь постучали, и кто, вы думаете, заглянул? Джо.

Фрэнси? Давай прыгай в седло, мы отъезжаем. Поторапливайся!

Пони заржал.

О’кей, Джо, ответил я и сорвал с себя белую простыню.

Это тебе только кажется, сказал Джо, и я услышал, как за дверью захихикала та самая блондиночка.

Джо, позвал я, Джо!

Так, значит, ты Повелитель Времени? сказал римлянин, готовься к смерти, и я взметнулся вверх, подвешенный за пятку.

Джо, позвал я, но в комнате никого.

Слышался шум морского прибоя.

Я глянул вниз и увидел миссис Коннолли. Она смотрела, как я раскачиваюсь туда-сюда, и улыбалась, скрестив руки на груди. Давай слезай оттуда, и я слез. Другая женщина смотрела на меня из магазина. Как дела, Фрэнси? спросила миссис Коннолли.

Отлично! ответил я.

Миссис Коннолли завела руки за спину. Вот как! сказала она, и женщины улыбнулись.

Спорим, Фрэнси, ты не знаешь... у меня для тебя кое-что есть.

Нет, миссис Коннолли, понятия не имею.

А вот есть! сказала миссис Коннолли. Как ты к этому отнесешься?

Очень даже неплохо, миссис Коннолли, сказал я.

Правда, он прелесть?

Ну как, споешь для меня песенку? Дамы, что вы думаете, споет он для нас песенку?

Дамы спросили: споешь, Фрэнсис?

Ты нам песенку, мы тебе специальный приз! объявила миссис Коннолли.

Она прятала его за спиной.

Ну и что же ты будешь петь? Может, мою любимую? Ты ведь знаешь, какая мне нравится, а?

Да, кивнул я.

Стоял перед ними, ноги вместе, голова опущена, мне было как-то неловко.

Тише, дамы, тише! Начинай, Фрэнсис!

Я выдал несколько па из ирландского танца, которому нас научили монахини, и пропел:

Давайте познакомимся: я маленькая свинка.

Смешные ушки, хвост крючком и розовая спинка.

По городу гуляю я, весь день я развлекаюсь.

Я буду свинкой маленькой, пока не нагуляюсь![20]

К концу песенки мне стало жарко и не хватало воздуха, спасибо-спасибо, сказала миссис Коннолли, а женщины хлопали: это даже лучше, чем в лондонском “Палладиуме”[21]!

Потом миссис Коннолли подняла руку, чтобы все успокоились, и откуда ни возьмись появилось большое такое, спелое красное яблоко.

Ах! выдохнули женщины.

Яблоко лежало прямо посреди ладони миссис Коннолли.

Ну, как оно тебе? а у самой глаза так и блестят.

Замечательное! ответил я.

Хочешь откусить кусочек? спросила она.

Да, миссис Коннолли, отвечаю, очень бы хотелось, и закивал, будто уже почувствовал во рту вкус яблока.

Что скажете, дамы? Дать ему попробовать яблоко?

Женщины задумались: э-ээ... м-м-м... завязалось бурное обсуждение.

Да, решили они наконец, если он откусит яблоко так, как это делают свиньи!

Миссис Коннолли потерла яблоко о рукав и сказала: ну что, Фрэнси, откусишь яблоко, как свинья?

Я сказал, что да, откушу, и миссис Коннолли опустилась на одно колено и тихонько толкнула яблоко, оно покатилось по резиновому коврику. Я попробовал схватить его зубами, но сделать это, стоя на четвереньках, было нелегко. Только поймаешь, как оно снова откатится. Каждый раз женщины вскрикивали: ой, опять упустил! Они хлопали в ладоши и смеялись: ну давай, Фрэнси, у тебя получится! Но у меня не получалось. Задача оказалась слишком сложной. Можно помочь одной рукой? спросил я. Ты имеешь в виду: одним копытцем? переспросили они. Угу, прошу прощения, копытцем. Нет, это против правил. Уж не знаю, сколько раз яблоко выскальзывало у меня. Раз десять, а то и одиннадцать. В конце концов миссис Коннолли сжалилась надо мной и сама протянула мне яблоко.

Ах ты, бедная свинка, сказала она, да пребудет с тобой Господь. Неужели ты не можешь даже яблоко подобрать?

Не горюй, Фрэнси, подбодрили меня женщины, теперь оно все твое! Ешь, не стесняйся!

Мне не хотелось есть яблоко у них на глазах, но пришлось. Женщины все приговаривали: вот так, а теперь еще кусочек!

И не замолчали, пока я не добрался до сердцевины. Затем миссис Коннолли подошла к окну и выглянула. А вот и они! сказала она, и все женщины заговорили разом, о погоде, о том, как тяжко сводить концы с концами при таких-то ценах. Я понятия не имел, кого они ждут, просто стоял и смотрел, как огрызок от яблока в моей руке становится коричневым. А когда поднял голову, понял, кого ждали: передо мной стояли мама-свинья и отец-свинья. Когда они вошли, женщины притихли, а миссис Коннолли улыбнулась маме. Потом кашлянула, вытерла нос бумажным платком, наклонилась к женщинам, стоявшим рядом, и прошептала: мы непременно должны посмотреть, как эти двое, отец с матерью, бранятся!

Они ждали, оглядывая вошедших с головы до ног. Они как будто говорили: ну же! Скажите что-нибудь, мы хотим посмотреть на перебранку!

Но никакой перебранки не последовало. Мама-свинья и отец-свинья стояли красные, как свинина в духовке, они боялись заговорить или даже встретиться с кем-нибудь взглядом.

Ну пожалуйста! Начинайте! Миссис Коннолли задумалась. Она сжала платок в руке.

Напрасно мы столько ждали — никакой перебранки не будет!

И не было. До тех пор, пока мы не вышли на улицу. Мама-свинья готова была расплакаться.

Почему ты так ничего и не сделал? Почему ты ничего, ну совсем ничего не сказал? упрекнула она отца-свинью.

Я? раздраженно бросил отец-свинья. А почему чуть что, сразу я?

Даже охрип, его красное лицо побелело как мел. Вдруг оба накинулись на меня.

Зачем тебе было брать яблоко, глупый поросенок? Я начал заикаться и запинаться. Не знал, что ответить. Понятия не имею, почему взял это дурацкое яблоко. Весь городок высыпал, чтобы поглазеть, как мы взбираемся на Чёрч-Хилл.

Со всех сторон нам махали и кричали столько людей, что мы, пока дошли до “Тауэра”, совсем измучились. В баре никого не оказалось. Чувствовался застарелый запах пива и вонь из мужского сортира, это был бар, чье время уже прошло. Бармен даже голову не поднял, только вытер руки тряпкой и сказал: ну, свиньи, что вам налить?

Отец-свинья сказал, и бармен налил, заметив, что сегодня холодновато. Отец-свинья согласился, мол, в самом деле, а после никто не произнес ни слова. В баре висела картинка с усатым морским львом, державшим на носу бутылку пива, я долго на нее смотрел. Мама сидела с низко опущенной головой, не решаясь посмотреть. Каждый раз, как отец-свинья поднимал руку, оттопыривая мизинец, бармен ему подливал. Когда отец вернулся из сортира, на улице уже стемнело. Отец с грохотом рухнул на стул, и бармен заметил: пора бы вам отвести его домой.

Да, ответила мама, и бармен не спускал с нас глаз до тех пор, пока мы не встали и не вывели отца. Мама попросила, чтобы я помог, обхватила отца за плечи, и мы пошли: его ноги волочились по земле, маленькие свиные глазки закатились, а голова походила на розовый шар. Все повыскакивали из домов и пялились на нас: глядите, идут, да-да, через площадь, это они. Эй! Свиньи! Привет! Эй! Эгей!

Нет, вы только гляньте: мамочка-свинья, папочка-свинья и поросеночек, сопят-пыхтят, торопятся домой!

Ты простишь меня? Мне хотелось сказать: да, пап, но отец был далеко, я снова кружил у подножия холма, а римский легионер с мечом — подумать только, это ж Ледди! — стряхнул пепел с сигареты и что-то сказал мне, но я не расслышал, тогда он замахнулся и опустил меч, разрубив меня напополам.

Одна половинка могла видеть другую половинку, но обе всего-навсего свисали с железных крючьев.

Затем из тени появился Джо, но меня не увидел, прошел по скотобойне и вышел в прямоугольник света.

Когда я проснулся, рядом стоял Конопатый: Фрэнси, у тебя все будет хорошо, а медсестра принесла таблеток. Послушайте, доктор, ублюдок, который вон там, сказал, что вы сделаете из моей головы решето. Похоже, тот услыхал, потому как я увидел его у двери. Мне дали таблетки, и не стало больше ни Повелителя Времени, ни прочей фигни. Иногда меня водили в кабинет и показывали листочки бумаги, заляпанные чернилами. Что скажешь? спрашивал врач. Ну, на этой бумажке больше уже ничего не напишешь, говорил я. Почему это? возражал врач, снимая очки. Да она испорченная, вон, сами посмотрите. Гм, гм... Так вот чему их учат в школе для врачей: снимать очки и повторять: гм, гм!

Некоторое время я был как в тумане, но таблетки сделали свое дело, потому что однажды на улице я увидел того чувака и пошел за ним. Эй, ты, крикнул я ему, придурок! Тот притворился, будто не слышит, и припустил к кухне. Но я, схитрив, обошел дом — видели бы вы его рожу, когда он со мной столкнулся! Вот продырявлю твою дурацкую башку, ты, ублюдок! пригрозил я ему. Я его просто пугал, не стал бы я ничего с ним делать, но он вдруг как начнет: ты ведь не станешь бить меня, правда? Да я и не собирался, ни о чем таком и не думал, вышел, чтобы плести корзины и порисовать чуток — вот за какие занятия меня теперь засадили. Хотя навряд ли то, что у меня выходило, можно назвать корзиной. Отличная корзина, похвалил парень по соседству, у которого на голове ни одного волоска. И ни с того ни с сего завел разговор о женщинах. Они вот что делают, говорил он, ведут тебя через сад по длинной дорожке, а потом прислоняются к дереву и спрашивают: помнишь, как-то раз ты звонил мне по телефону, я тогда смеялась, и ты смеялся, и мама смеялась, все мы смеялись, помнишь? Вот был чудесный день! Такие они, женщины!

Ты должен их принимать, сказал Конопатый, и тебя ничто не будет тревожить. Это все равно как если охранник, прощаясь, жмет руку заключенному, а сам думает, до чего же отличная у меня работа, пока на следующий день не услышит, что этот самый заключенный зарубил несколько человек. Но я не собирался никого рубить. Я далеко от дома, и нет никаких ублюдков, корзин и дырок в голове, никакой такой чуши. Довольно с меня всей этой мутотени. Мы с Конопатым пожали друг другу руки, на минуту я забылся и сказал низким голосом янки: ну, док, до свиданья? Но тут же осекся, увидев, что Уолтер смотрит на меня и размышляет: а не поторопился ли он и не скормить ли мне еще таблеток, а то и поработать дрелью. Нет уж, Конопатый, спасибо, не надо. Что ж, до свидания, Фрэнси, до скорой встречи. Сказал, что раз в месяц будут проверять, что я поделываю, что первое время у меня будет много гостей. Что, снова свинячья школа? спросил я, да к чертям собачьим все это, док, то бишь я хотел сказать: спасибо, док, не надо. Нет- нет, поспешил заверить меня Конопатый, туда тебя не отправят, и машина повезла меня вниз под горку.

Надо же, глазам своим не верю. Тухлая рыба? Ничего подобного. Мухи? Ни одной не видать. Плитка на полу — можно смотреться как в зеркало. А уж запах полировки! Весь дом вычищен, у меня бы так никогда не получилось, хоть сто лет драй! Я вышел на улицу и, как думаете, кого встретил? миссис Коннолли, она и хотела сдержать улыбку, да не смогла: губы то соберутся, то снова растянутся, ни дать ни взять прыгалка крутится между ушей. Ну что, Фрэнси, был уже дома? А то как же, миссис Коннолли. Она коснулась моей руки и говорит: Фрэнси, ты только не бери в голову, я помогу тебе с уборкой, буду заглядывать время от времени.

Я сказал, мол, большое спасибо, миссис Коннолли, а она: благослови тебя Господь, у тебя ж никого не осталось, а я подумал: к чему это она?

Но решил не говорить ничего такого: спасибо, миссис Коннолли, вы очень добры. Ну что ты, любой сосед сделал бы то же самое, сказала она и посмотрела на меня так, что можно было подумать — ей ну очень хочется по-большому, а она терпит из последних сил. Однажды я видал, как она и другие женщины болтали с миссис Клири, которая с Террас- стрит, миссис Клири тогда вернулась из больницы с ребенком, видок у которого был прям как в фильме ужасов. Вместо руки — клешня. Миссис Коннолли все щебетала: благослови тебя Господь, и щекотала закутанного в одеяло младенца, приговаривая: что за прелестная малышка, вечерком обязательно загляну к вам, принесу всякую одежку, от Шейлы, когда та была маленькой. А миссис Клири только и повторяла: спасибо, спасибо вам, уж не знаю, сколько раз она сказала это “спасибо”, миссис Коннолли ей: ну что вы, не стоит, это же пустяки, а когда миссис Клири была уже далеко, я услышал, как миссис Коннолли говорила: бедняжка Клири, благослови ее Господь, небось совсем с ног сбилась, вчера видела двоих ее ребят, носились по улице, и это в восемь вечера, да и одеты были в какое-то рванье!

Она просто не поспевает за всем, храни ее Господь, сказали женщины.

Так они и стояли, смотрели вслед миссис Клири, пока та шла по улице, а потом миссис Коннолли заключила: я, конечно, неправа, прости меня Господи, но как подумаю, что бы мой Шон сказал, принеси я ему из больницы такое!..

И они все стояли и кивали, три головы разом.

Э, слышь! Закричал алкаш, когда увидал меня. Он стоял у дверей бара “Даймонд” и подсчитывал мелочь. Потом подбежал ко мне: слушай, всего-то трех полпенсовиков не хватает.

Извини, говорю, банк Фрэнси Брейди закрыт.

Чего-чего? не понял он, щурясь от света.

Закрыт, не работает, повторил я и пошел себе прочь.

Ну и топай, бросил алкаш, уро-о-од!

Я еще прошелся по дому — до того запах полировки нравился. На каминной полке цветы и все такое. Раковина чистейшая, я аж свое отражение увидал. Хох-хо, нескоро теперь в ней заведется тухлая рыба! Так точно, сэр! Намечаются перемены, да еще какие!

А затем сделал вот что — оделся понарядней: белый пиджак, вроде того, что висел в витрине магазина тканей и был на Клиффе Ричарде, и рубашка, ну, такая, с ковбойским шнурком. Погляделся в зеркало. Шнурок точь-в-точь как у Джона Уэйна, но я сказал, мол, больше никаких Джонов Уэйнов, с прошлым покончено. Теперь все иначе, все по-новому. Почистил пиджак щеткой и отправился в кафе.

Я собирался войти и поздороваться с Джо и остальными, а если бы они пригласили меня за столик, рассказал бы про все, что случилось в гараже, про все-все, что они захотят услышать. Сказал бы: привет, Филипп! Ну, как продвигаются занятия музыкой?

Он ответил бы: идут своим чередом.

Тогда я улыбнулся бы и пропел: когда ты садишься рядом со мной!

Я слышал песню по радио и теперь знал наизусть почти всю.

Потом бы встал и подошел к музыкальному автомату. Наклонился над ним и постоял с минуту, барабаня пальцами по крышке. Если бы та самая блондиночка или другая девица глянула на меня, я усмехнулся бы, а может, даже и подмигнул. Потом заиграла бы песня. Я бы купил пачку сигарет, чтобы предложить одну девчонке, когда вернусь к столику. Можно будет просто сидеть и думать, и смотреть в окно на тех, кто пройдет мимо, а дым сигарет будет кольцами подниматься к потолку. Можно сидеть и про себя, одними губами повторять слова песни Дрожь по телу идет волной! а потом отбивать ритм гитар.

Да что тут раздумывать, я просто толкнул дверь, она открылась, я и вошел. Думал, они будут сидеть за столиком у окна, под плакатом с Элвисом, но в кафе никого не оказалось, только хозяин в болоньевой куртке читал газету, шипела кофеварка, да кто-то на кухне гремел сковородами. Что будете? спросил чувак, не отрываясь от газеты. Что-что? переспросил я, потому как сразу не расслышал, а потом прибавил: нет-нет, я тут ищу кое-кого, чувак тот тоже меня вроде не услышал. Закрыв за собой дверь, я снова оказался на улице. Пошел окольными путями на ярмарку, но и там никого не нашел, ни души, половина аттракционов закрылись или переехали на другое место. Та же самая пластинка с Джимом Ривзом все играла и играла, но теперь и слова-то нельзя было разобрать — до того ее заездили. Я слонялся по улицам до полуночи. Если кого и видал, так это алкаша — того вышвырнули из “Тауэра”. Он барабанил по двери, хотел обратно в бар — шум стоял на всю округу. Я развернулся и пошел домой, но не лег, а сел у окна и стал смотреть на улицу.

Зашел к Ледди. Ну и куда ты заявился такой расфуфыренный? спросил он, убирайся отсюда. Но я не убрался, рассказал ему о гараже, обо всем, говорил и говорил, так что в конце концов ему наскучила моя болтовня: хорош уже, хватай вон ту тележку и марш по гостиницам, забери все отбросы, какие есть, у них наверняка порядком накопилось. Будет сделано, мистер Ледди, сказал я, спасибо, что взяли меня обратно. Ну да, другие бы на моем месте подумали, сказал он и зашел внутрь, а я отправился в путь, катил себе тележку и насвистывал, Фрэнси Брейди Король Отбросов. Привет-привет, говорю. Здорово, Фрэнси. Неплохой сегодня денек выдался. Неплохой, спасибо Господу. Никак домой вернулся? Ага, вернулся. Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Глазам своим не верю — старина Фрэнси! Привет, милашки! Фунт фарша, опа! И чтоб я сдох!

Кто это там на велосипеде проехал? О чем это он, где подвох?

На следующий день я так же разоделся и пошел в кафе, знал, рано или поздно они придут. Сел за их столик и поставил песню. Выкурил сигарету, потом вторую. Приятно было просто сидеть и смотреть на улицу сквозь причудливые клубы дыма. Ставил песню еще и еще, но никто не приходил. Я уже столько сигарет выкурил. Двадцать, если не тридцать. Назавтра я снова пришел, снова сидел и ждал. И на другой день тоже. Уже затемно собрался домой. Хозяин-итальянец подметал пол.

Что-то народу маловато. Зимой в городишке вообще глухо. Я спросил: а Джо с девчонками и Филиппом, они что, больше не приходят?

Хозяин кафе не сразу понял, о ком я. А потом расплылся в улыбке. А, Джозеф! сказал он, Филипп! Да-да!

Потом принялся качать головой, ворочая шваброй под стулом и пытаясь вытащить обертку от шоколадки.

Нет, сказал он, давненько мы их не видели. Они уехали. Да, неплохие были клиенты. Я без них скучаю.

Что это вы такое говорите? Как уехали?

Не знаю, ответил он, уехали и все тут.

Я хотел закурить, но сигареты кончились, осталась только пустая пачка. Я спросил у хозяина, мол, нет ли у него сигарет, а он ответил, что нет, он не продает, и вообще они закрываются, так что, пожалуйста, выходите.

Должно быть, я снова попросил.

Он ответил: я же вам сказал! Не продаю я сигареты, не продаю! А теперь будьте так любезны! И распахнул передо мной дверь.

Ну тогда хоть одну сигаретку, попросил я, десятку дам.

Попрошу вас! сказал хозяин кафе, указывая на дверь.

Я все думал, что встречу Джо или блондиночку, а может, кого из ихней компании, так что на всякий случай не стал снимать пиджак. Ледди привязался ко мне, мол, Христа ради, да сними ты его, а я: чего привязались, чего вас так волнует моя одежка? если вас что и должно волновать, так это сбор отбросов, покуда я их собираю, вам не о чем волноваться, приди я хоть в ковбойской шляпе! Ой, ну и хрен с тобой! отмахнулся Ледди и швырнул окурок в сточную канаву, делай, что хошь, черт тебя побери, я все сказал, господи, на кой я вообще тебя взял!

Я ему: да будет вам, мистер Ледди, я ж терь за двоих работаю, спасибо, что приняли обратно, никаких жалоб вам на меня не будет!

Ну а после не стал дожидаться его распоряжений. И чистил, и поливал из шланга, и рубил, и пилил, и паковал, короче, все делал — Ледди не успевал и рта раскрыть, как оно уже готово. Трудился до седьмого пота. Когда рабочий день кончался, я уходил и все надеялся, что повстречаю Джо, потому как про себя решил, что хозяин кафешки молол полную чушь, и ваще пусть убирается в свою Италию, вот что я сказал. Пару раз мне казалось, будто я видел их, но выходило, что блондинка не та. Каждый вечер я привозил тележку обратно во двор скотобойни, ставил возле Зловонной Ямы, а после запирал на замок. И все же в одном Ледди оказался прав — уделал я свой пиджак на славу: выливал ведро с помоями в тележку и заляпал всего себя остатками тушенки. Я все раздумывал: может, стоит пойти почиститься, прежде чем двинуть к Джо, потому как надоело уже шляться по безлюдным улицам и ждать. Потом решил: чего прихорашиваться, какое Джо дело до того, что у меня пиджак малость запачкался. И ваще, ты чего, Фрэнси, а? Джо Парселл твой друг, видит бог! Он же твой лучший друг!

Я сказал себе: какого черта я тут голову ломаю, подумаешь, пиджак. Все ты, Фрэнси, о какой-то ерунде беспокоишься, небось гараж по тебе уже плачет. И пошел к дому Джо.

В гостиной горел свет, я подумал, может, Джо сидит за учебниками, мы бы послушали пластинки, вот спрошу у Джо, мол, какие пластинки хочешь? любую могу достать. Клифф Ричард! Больше никто в голову не приходил. Ну да Джо в этом деле сёк, так что вскорости и я бы знал побольше. Когда ты садишься рядом со мной! пропел я и пригладил волосы. Отковырял как мог тушенку с пиджака, ну а потом постучал в дверь, нацепив улыбку до ушей — ни дать ни взять финальный матч выиграл: здравствуйте, мистер Парселл! сказал я, а вот интересно, парень ваш дома? Мистер Парселл посмотрел на меня в упор и аж вздрогнул, а потом переспросил: что? Пришлось повторить все по новой. А он вдруг начал улыбаться, будто я шутку какую рассказываю. Потер лоб и уставился мимо меня, можно подумать, там, на другой стороне улицы, кто проходил. Потом сказал: вообще-то Джо нет, он вот уже полгода как в пансионе, в колледже Святого Винсента, который в Бандоране. Я хотел ответить: ах, да, ясное дело, что-то я совсем позабыл! но не мог, потому что это дрррр уже сверлило мне голову, прям как шум из включенного телика, когда засыпаешь. Так что я ничего не сказал, а дверь тем временем затворилась, тихо так щелкнула, эти двери, они все закрывались со щелчком, ну а потом стало накрапывать.

Я все стоял и глядел, как наполняются сточные канавы, думал, что же делать дальше, и увидал на противоположной стороне улицы миссис Коннолли с миссис Ньюджент. Миссис Коннолли несла раскрытый зонтик, защищавший от дождя главным образом миссис Ньюджент. Они остановились на углу у гостиницы, и я увидел, как рука миссис Коннолли потянулась вверх, ко рту. Миссис Ньюджент кивнула: вот именно. Ну что вы, миссис Коннолли, о чем вы говорите! О чем вы говорите!

Затем они попрощались, и не было ничего, только дождь поливал городок, и гостиные уютно светились огнями, а еще запах жаркого и серый, вздрагивающий отсвет телеэкранов за занавесками.

Я пошел к реке, она вздулась, вот-вот выйдет из берегов, можно оказаться лицом к лицу с рыбиной. Я промок и дрожал — было холодно. Подергал траву у края воды и сосчитал тех, кто ушел от меня.

1. Отец 2. Мама 3. Эло 4. Джо

Когда сказал: Джо, меня разобрал дикий хохот. Хрена лысого! сказал я, Джо ушел! Да как, черт возьми, Джо мог уйти?!

И все же это было так.

Дождь все лил, когда я подошел к дому миссис Коннолли. Капли падали мне прямо в рот. Дверь открыла миссис Коннолли, запахло жареным беконом и, кажется, картошкой. Я видел их всех, они сидели у камина, ели булочки, и я услыхал чей-то голос: ну что, кому-нибудь еще булочек? Мне, если можно, полную тарелку. Но я так не сказал, я вообще ничего не сказал, потому как у меня было дело к Коннолли. В доме висел барометр, прям как у Ньюджентов, показывал теплую погоду. Миссис Коннолли улыбнулась мне, вытирая руки о передник: здравствуй, Фрэнси! А потом ее бровь поползла вверх, мол, тебе что надо? Я выставил ногу вперед, на случай, если она вздумает закрыть дверь, прежде чем я скажу то, что хотел. Дождь теперь сделался соленым, он лил мне в глаза и действовал на нервы, миссис Коннолли спросила: чем я могу помочь тебе, Фрэнси? а я сказал: да вот, хотел спросить про отца, а она: ах, бедный твой отец, господи помилуй его! Опустила глаза и давай перебирать пальцами, ну а я сказал: нет, миссис Коннолли, не надо никаких Господи помилуй, и чего вы вечно суете нос не в свое дело, нет, правда, а она посмотрела на меня и даже заикаться начала. Сую нос не в свое дело? О чем ты? Я сказал, мол, она и сама прекрасно знает, тогда миссис Коннолли попыталась проделать тот самый трюк, что и миссис Ньюджент, она выдавила из себя слезу: никто не сделал для твоего отца больше меня, Фрэнси, это я хлопотала о похоронах, никто другой не стал, я драила и оттирала, господи, да еще как, муж выговаривал мне, зачем я это делаю, а я делала потому, что жалела твоего дорогого ушедшего отца, упокой Господь его душу, никому и невдомек, сколько сил я положила, убираясь в твоем доме. Потом она всхлипнула, а я сказал: а кто заставлял вас убираться? вот в этом-то и беда, в городке нашем никто не может без того, чтобы не сунуть нос в чужие дела, ну просто не может удержаться от того, чтобы не сунуть свой паршивый нос в чужие дела!

Я повысил голос, и — ну надо же! — в дверях появился какой-то парень, усатый такой, я его не знал, он сказал: убирайся-ка подобру-поздорову, не то сделаю с тобой то-то и то-то. Я предупредил эту Коннолли, чтобы держалась от нашего дома подальше, увижу еще раз — ей не поздоровится, я не шучу. Усатый попытался было стукнуть меня, но я перехватил кулак и удерживал, пока не сказал все, что хотел сказать: не стой у меня на дороге, Коннолли, это не твое дело и никогда твоим не было! У нее сопли из носа потекли, она ревела и все повторяла: пожалуйста, ну пожалуйста. Усатый стоял, согнувшись, с самым дурацким видом, волосы на глаза свисают, не знает, что сказать, то ли: да пошел ты! то ли: ну пожалуйста, отпусти! но в конце концов ничего не сказал, так и топтался на месте как придурок, весь красный. И вот еще что я скажу тебе, Коннолли, продолжал я, не нужны мне эти твои яблоки! Поняла? Не нужны мне эти твои яблоки! Не нужны твои дрянные яблоки!

А потом я сказал Усатому, чтобы хорошенько все запомнил, да так и оставил эту парочку; не хотел с ними больше дело иметь. И пошел через весь город домой. Не знал, чем заняться, так что решил купить сигарет. Закурил и вдруг слышу, из проулка возле кинотеатра меня зовет Джо. Джо! крикнул я и бросил сигарету, Джо, это ты? Фрэнси, сюда, быстро, позвал он, я побежал, но никакого Джо не оказалось, я увидел только машину Ньюджентов, она ехала, разбрызгивая воду на тротуар, мистер Ньюджент высунулся и одной рукой протирал лобовое стекло, а в другой у него была трубка. Миссис Ньюджент сидела за рулем. Я и не знал, что она умеет водить. Тут машина подкатила к дому Парселлов. Я отошел подальше, за припаркованный грузовик, решил посмотреть, что будет. Миссис Ньюджент вышла из машины не сразу, сначала что-то поискала на заднем сиденье и вытащила — не то коробку, не то что еще. Мистер Ньюджент позвонил в дверь.

Филиппа с ними не было. Интересно, где он? Появился мистер Парселл, а из-за его плеча выглянула миссис Парселл: ой, здрасьте-здрасьте! Вот так неожиданность! А Ньюджентиха протягивает коробку, теперь-то я разглядел ее, она была обернута, не коробка, а подарок. Когда я снова посмотрел, дверь уже закрыли, а в гостиной зажегся свет. Мне было видно, как мистер Ньюджент раздает всем бокалы, а потом запрокидывает голову — кто-то рассказывал что-то смешное. Да ну бросьте, ладно вам! сказал он, я, конечно, не слышал этого, но по лицу мистера Ньюджента догадался, что именно так он и сказал. Бульканье дождевой воды в сломанном водостоке меня уже достало. Когда мистер Парселл открыл дверь, вид у него был сонный, он тер глаза, а на нем была пижама и халат, что бы это значило? Я слышал, как Ньюджент в доме спросил: кто это? Кто там? Свет в гостиной погасили. Я спросил у мистера Парселла: в честь чего вечеринка, мистер Парселл? а он не понял: вечеринка? Какая еще вечеринка? Вот эта самая, сказал я, ну, которая была сейчас. Вечеринка, повторил он, да о чем ты? Я ему: послушайте, мистер Парселл, бросьте, я только хочу узнать, имеет ли она отношение к Джо, только и всего, вы ведь празднуете его приезд, правда? Но он так ничего и не понял, твердил, что, мол, знать не знает, о чем я, какая такая вечеринка, и вообще, может, я заболел? Я решил, что моя догадка верна, просто он ни за что не признается, а когда услышал, как миссис Парселл спросила: кто это? Кто там? или Ради бога, что происходит? Уже час ночи, то сказал: извините, мистер Парселл, мне надоело, что другие лезут не в свое дело и не отвечают, когда их спрашивают, ведь я всего-навсего поинтересовался насчет вечеринки, а вы не ответили, что ж, ладно, мистер Парселл, вы, понятное дело, у себя дома, а все же не стоило мне врать. Он возразил: не врал я тебе! Нет, вы соврали, мистер Парселл, уж извините, но вы соврали. А ведь за вами такого не водилось, мистер Парселл, бывало я спрашивал Джо, и вы отвечали, что сейчас, мол, он выйдет погулять с тобой. Тогда вы не врали, не говорили ничего такого, так ведь, да?

Он изменился в лице, видать, больно стало, а мне это даже понравилось, он будто бы снова стал прежним мистером Парселлом, все пытался объяснить мне что-то, но не знал как. Ну да это было не важно, я и так знал, что он хочет сказать. Все шло хорошо, пока она не приехала, правда, мистер Парселл? Все было просто замечательно, пока миссис Ньюджент не начала лезть куда не след, отчего и пошли всякие неприятности. Вот почему она дарит вам подарки, ведь так, мистер Парселл?

Я посмотрел ему прямо в глаза и спросил: ведь правда?

Он глянул на меня грустно так и сказал: Фрэнси.

Было видно — он хочет сказать что-то еще, но не может, раз миссис Ньюджент в гостиной все слышит.

Я приложил палец к губам, хотел, чтобы мистер Парселл увидел — я догадался. Он потер виски, как будто у него болела голова, и посмотрел, словно извиняясь. Я улыбнулся. Хорошо, что мистер Парселл так сделал. Я ведь всегда знал, что Парселлы ничего такого не замышляли.

Вот если бы только Ньюдженты не появились в нашем городке, если бы оставили нас в покое — больше от них ничего и не требовалось.

Домой я не пошел, бродил всю ночь, думал, что делать дальше. Поспал немного в курятнике, тысячи глаз смотрели, дивились: кто это спит в нашем мирке из щепы? Цыпа-цыпа, хотелось мне сказать, это я, Фрэнси, но не было сил.

Когда я проснулся, не поверите, но меня всего облепили мухи. Отвалите, мухи, прочь от тушенки, и — бац! — прихлопнул сразу трех, на лацкане остались черные пятна, ну и что вы об этом думаете, чуваки? то бишь мухи?

*

У меня была с собой десятка, так что я пошел на ярмарку, в тир. Только и нужно было, что попасть в яблочко три раза подряд, тогда золотая рыбка твоя. Этих рыбок было полно, они плавали, разевая рты: а вот и мы, а вот и мы. Я уперся прикладом в плечо, нажал на крючок — щелк! — промазал, ну да со всяким случается, но мне показалось, что хозяин тира глядит на меня и думает: м-да, тот еще стрелок. Я обернулся и грозно так глянул на него, но он стоял ко мне спиной, говорил с какой-то женщиной. Ну, теперь я готов, сказал я себе. Интересно, с какой попытки Филиппу удалось попасть, небось целое состояние просадил на пульки. Вот так, сказал я себе, но снова промазал. Что со мной, ума не приложу. Набрал пятьдесят очков, но все равно не хватало. Я сказал хозяину тира: небось у вас все ружья с дефектом.

Так оно, конечно, и было. Наверняка чуть согнули ствол, чтобы ружье всегда мазало, сколько ни целься. Вы ведь специально выдали Филиппу хорошее ружье, а? сказал я. Что? переспросил хозяин тира и ну хохотать. Пойти, что ли, к Ледди, попросить еще десятку, но подумал: за каким чертом? Джо Парселлу ведь все равно, принесу я ему золотую рыбку или нет. И сказал себе: да чем ты, Фрэнси, вообще занимаешься, какая такая золотая рыбка?

Хозяин тира стоял, опираясь на стойку широко расставленными руками: ну что, попробуешь еще?

Я засмеялся: не, хорош уже. Довольно с меня вас и ваших золотых рыбок. Вот что я сказал. Вы с Филиппом прямо спелись — два сапога пара.

Да что это у меня, ум за разум зашел, что ли, подумал я, дались мне эти золотые рыбки. Ну приду я в этот пансион, что в Бандоране, приду повидать Джо, и что он мне скажет? А, привет, Фрэнси! Ну как, рыбку- то принес?

А ведь в самом деле! Нам с Джо есть чем заняться, недосуг возиться с золотыми рыбками.

Эй, золотая рыбка! а ну отвали!

Я поднялся в гору и позаимствовал велик, там под навесом девчонки всегда оставляли свои велики. Закурил и вскочил в седло. И сказал себе: так значит вся эта ерунда с Джоном Уэйном в прошлом, да? Ну, скоро увидим! Еще как увидим! Пых-пых — окурок полетел в придорожную канаву. Крутитесь колеса, тик-тик-тик, прочь с холма Чёрч-Хилл. Гони все стадо в Миссури! Дзинь-дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь-дзинь!

Прочь, навстречу ветру, попыхивая сигареткой и насвистывая: мой старичок, он мусорщик, и шляпа у него под стать! Эй, привет-привет, одуванчики, а ну, отвалите! вжик! прутом по головкам, э-ге-гей! завопил я и покатил дальше. Старушка, выбрасывает спитую заварку в канаву: день добрый, дружок, что слышно, какие новости? Новости, какие еще новости, про что? Ай! вздрогнула она и почесала себе спину, да про коммунистов, вон оно что! да разве ж я знаю про коммунистов? Хох-хо, ты бы так не говорил, если бы мистер Хрущев, этот Лысый, нажал на кнопку. А уж нажать-то он нажмет, не сомневайся!

Она прищурила один глаз: что, думаешь, не нажмет?

И ну хохотать да приговаривать: конечно, ничего-то у них с миром не вышло, к чему теперь нытье. Я сказала им там, внизу, в магазине, мол, берите свои четки, молитесь, потому как на следующей неделе будет поздно. Мы не боимся Хрущева, отвечают. Ну да теперь, ясное дело, струхнули! Это тебе не шутки, сынок! сказала старушка. Заходи, помолимся, выпьешь чайку, прежде чем пуститься в путь!

Согласен, хозяюшка, сказал я, и мы опустились на колени. Господи, отверзи уста мои, избавь нас, Господи, от всех бед, не допусти конца света. Глаза у нее закрылись, она и не прислушивалась ко мне, я только мычал: ммм, ммм, а еще бубнил: шибзик тубзик чмобзик, прямо как тогда, когда помогал Размазне служить мессу. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь, сказала она и прибавила: а ты набожный паренек, ну давай садись, я пока поставлю чайник. Хорошо, мадам, ответил я. Здоровский дом, подумалось мне. Черный чайник на каминной полке, диван-кровать в углу, а из-за него выглядывает мистер Китаёза, кот, сузил глаза и как уставится, мол, какого черта тебя пригласили, а ну убирайся, это мой дом, понял? мой! А вот и чай, сказала старушка. Вот так так, воскликнул я, вот это ломоть, закачаешься, и вонзил в него зубы, а потом подлил в чашку еще булькающего чаю. Не стесняйся, там у меня много этого добра, может, найду чего покрепче, когда выпьешь чай, если, конечно, силенок хватит. И ушла, посмеиваясь, залезла под лестницу, а вернулась с бутылкой в коричневом бумажном пакете. Хлебни-ка, сказала, а коту аж похужело, когда он услышал такое. Мы выпили и налили по новой. Куда путь держишь? спросила старушка. В Бандоран, ответил я. Бандоран, повторила она, это там, где блохи съели миссионера!

Хлебни еще, сынок, ты ж не впервой Джона Джеймсона[22] пробуешь.

Потом она распахнула окна и прокричала: держись, Хрущев, лысый черт! Кеннеди с тобой разберется!

Еду к Джо Парселлу, сказал я, Джо Парселл? спросила старуха, это кто же такой? Ну, верного друга подводить не стоит, заключила она, не у каждого есть такие друзья. Да уж, согласился я, это точно. Так ты, значит, уезжаешь повидать его, ну, удачи тебе, вот бы и мне такого друга, а не этого горбатого хрена, вон, застрял на пороге. Что? переспросил я, а когда обернулся, увидал — кого бы вы думали? — того самого садовника в резиновых сапогах с отворотами, который все поправлял наползавшую на глаза кепку, дело решенное, сказали, через неделю ни одного быка на том поле не останется, довольно с нас, все в округе уже натерпелись: и мужчины, и женщины, и ребятня, и зверье!

На улице уже смеркалось. Вот черт! ругнулся я, мне пора.

Разок-другой я чуть не навернулся в канаву. Эй, смотри, куда едешь, прикрикнул сам на себя. Слышь, Хрущев, тебе здесь делать нечего, за тебя уже всё сделали, сказал я, а в следующую минуту покатил под горку — вот здорово! — вперед в чистое поле. Я хохотал, внутри у меня было столько виски, в лицо дул ветер, из-под колес летели камушки. Конец света, сказал я, и чего они болтают, это же только начало, какой еще конец.

Правда ведь, Джо?

Ага, точно, Фрэнси! откликнулся Джо.

В Бандоране Хрущеву тоже нечего было делать, там я только и увидал что обрывки газет посреди главной улицы, потом еще лодку в гавани, а на месте ярмарки ничего, один фургон без колес да тощую дворнягу, привязанную к забору. Дома оказались серыми и голубыми, а еще мокрыми и унылыми. Я стал размышлять, как найти этот пансион.

Они лежали на кровати, на вышитом покрывале, им слышно было, как соседи возвращались с танцев. За окном плескалось море, шшш... шшш... Назывался пансион “Над волнами”. Я не знал, где он, ну да какое это имело значение?

Зашел в гостиницу и сел за столик в ресторане: откуда-то — звяк-звяк! — долетали звуки ксилофона и столовых приборов. Подошла официантка: ну, что будешь? Все, сказал я. Что значит все? А я: бекон, яйца, сосиски, фасоль, чай, в общем, все. Она черкнула в блокнотике. Да ты голодный посетитель, сказала она. Точно, ответил я, заправляя салфетку за воротник, слона бы съел.

Официантка вернулась, и я спросил про пансион у нее. Она ответила, что не знает, но наведет справки. Ты, судя по всему, надолго тут, сказала она, глядя на гору еды у меня на тарелке. Это вы верно подметили, согласился я и ну орудовать вилкой. Я выскребал остатки яичницы, когда официантка вернулась вместе с управляющим. Я так понимаю, вы что-то ищете? я знаю Бандоран как свои пять пальцев. Мне нужен пансион “Над волнами”, сказал я, сейчас я вам все расскажу, вот ей-богу, ответил управляющий и морщил лоб, силясь вспомнить, все чесал затылок. Ну, я тут поспрашиваю, сказал наконец. Я еще пил чай, когда он вернулся, а с ним старикан, лет сто, не меньше. Вот этот человек знает каждый пригорок в Донеголе, сказал управляющий.

Да! воскликнул старик, так оно и есть, я и вправду знаю каждый пригорок в Донеголе! На что оно могло сгодиться, знание каждого пригорка? Ну да мне было все равно, пусть знает, его дело, меня же интересовало одно — пансион. Когда я произнес “Над волнами”, лицо старикана посветлело: ага! воскликнул он, еще бы не знать, я ж каждый день мимо него хожу, когда возвращаюсь с почты. Вот и отлично! просиял управляющий, что я вам говорил.

Старикан ковылял рядом со мной по набережной, он малость походил на садовника из свинячьей школы, так же болтал без умолку про Майкла Коллинза, вот только называл его бесовским отродьем, каких земля еще не рождала, потому как Коллинз этот продал страну. Вот это вы верно говорите, сказал я, а как насчет Де Валера[23]? Когда я назвал это имя, старикан пуще завелся, ну да я его уже не слушал. У меня голова шла кругом, меня лихорадило, я только и повторял про себя: “Над волнами”, “Над волнами”. Старикан тем временем распространялся насчет борцов за освобождение: я бы каждому по две пули в башку всадил, не пожалел бы. А вот и то самое место, сказал он, махнув палкой в дальний конец улицы. Еще топать и топать, ну да с твоими-то ногами пара пустяков, вмиг дойдешь. Я чуть было не столкнул старикана через перила в воду, до того разволновался. Уж не знаю, сколько я бродил мимо домов туда-сюда. Загляну в окна, а потом снова отойду. Зашел за стоявшую машину и постарался отскрести сухую тушенку на пиджаке. Но ничего не выходило, так что я подобрал палочку от леденца. И подумал: отличная штука, кажется, точно такой мы с Джо и долбили по льду в тот самый день. Да, похоже, именно такой, я почти уверен. В окна только и видать было что медные горшки да огромные фикусы, а еще картинки с лошадьми или яхтами.

Я позвонил в одну дверь, просто подошел и нажал на звонок, а иначе так и ходил бы туда-сюда до второго пришествия. Нет, извините, это номер двадцать семь, а не семнадцать. Ой, простите, сказал я, уж не знаю, с чего это вдруг я сказал именно так: ой, простите! прям как воспитанная девчонка. Не помню, сколько домов я обошел, не то двенадцать, не то тринадцать, хотя на самом деле, посмотри я как следует, сразу бы заметил нужный. На нем висела табличка с якорем и нарисованным моряком, а прямо над дверью: “Над волнами”, свободные номера. Я чуть было не дал деру, но удержался, привел себя в порядок, откашлялся, как мог соскреб пятна от прихлопнутых мух, тушенки, а там и дверь открылась — на пороге стояла она. Такой я ее себе и представлял: в очках на цепочке, в общем, все такое.

Стоило ей только раскрыть рот, как она уже не умолкала, ой, говорила она, да что сейчас, вот раньше, это да. Бывало, в этом доме останавливались двадцать, а то и тридцать человек, я ей: вы небось и не упомните такую ораву, а она: ошибаешься, молодой человек, я хоть и старая уже, а лица хорошо помню. У меня превосходная память на лица, здесь столько народу перебывало, но я всех помню. А потом вернулась назад, к тем, прежним временам, в самое начало. В лучший год у нас остановились эти, на Евхаристический конгресс, мать честная! я и не думала, что во всей стране найдется столько народу, на перрон выгружались целые толпы. Ну и, конечно, после войны много постояльцев было, из Англии. Англичане, они знаешь какие? Ни тебе хлопот, ни задержек с оплатой, ни капризов. А ведь такое сплошь и рядом случается, уж поверь!

Ты чайку не хочешь? спросила она. Я ответил: а как же, с удовольствием.

Вот, выпей еще, предложила она. Ну что ж! ответил я.

Да, в свое время у меня побывали важные особы. Слышал о Джозефе Локке? Она посмотрела на меня, поджав губы. Я о таком в жизни не слыхал, но глянул на нее поверх чашки и переспросил: Джозеф Локк?

Да! воскликнула она. Трижды останавливался.

Пел для нас, сказала она, в гостиной. Что за чудесный был вечер! А еще каждый год приезжал школьный учитель из Дерри, господин Макэнифф, на пианино играл. Мелодии Тома Мура. Слышал про Тома Мура?

Я знавал Тома Мура, тот работал в курятнике, ну да хозяйка пансиона, понятное дело, говорила не о нем. И все равно, я же мог сказать, что знаю его. Я и сказал.

Да, тот вечер останется для меня самым дорогим воспоминанием...

И давай рассказывать дальше, про какого-то актера, который читал стихи и декламировал. Зеленый глаз маленького желтого божества, назывались. Ага, сказал я, и еще Кремация Сэма Макги!

Я помнил, это читал Эло на той самой вечеринке.

Верно! воскликнула она радостно и передала мне печенье.

Да, у меня всегда останавливались знаменитости из мира эстрады, всегда.

Я примостился на краешке стула и ждал удобного момента, чтобы ввернуть словечко про отца, певшего для нее. Все ждал и совсем позабыл о чае. А она и говорит: ты непременно должен взглянуть на коллекцию фотографий. У меня хранятся снимки почти всех постояльцев, кто хоть на одну ночь останавливался под этой крышей. Не знаю, сколько у нее было этих фотографий, небось тысяча, не меньше. На всех — парни с выцветшими бурыми лицами и в широких штанах. Сидели у стога сена, а рядом — девчонки. Прикрывали глаза ладонью, вглядываясь в морскую даль. Пикники тоже были. Я все смотрел и смотрел фотографии, но не нашел ни одной с отцом и мамой.

А вот это такой-то и такой-то, поясняла хозяйка пансиона, гостил у меня целый месяц. Этот — судья из Дублина, а она — родственница того- то и того-то, да. Но ни единой фотографии отца. Когда мы просмотрели все снимки, хозяйка собрала их и глянула на меня: так как, ты сказал, звали твоего отца?

Брейди, ответил я.

Брейди, повторила она, бывал у меня Люциус Брейди, музыкант, играл на пианино, да и пел тоже замечательно, припоминаю, а как, ты сказал, называется та песня, что пел твой отец?

Мне снилось, что я живу в мраморных залах, сказал я.

Хм, песню-то я, конечно, знаю, сказала хозяйка, но что-то она мне ни о чем не говорит. Я сказал, отец ее пел. Вы еще оставляли им с мамой ключ от номера под половиком! Вот как?! удивилась хозяйка. Нет-нет, такого я сделать не могла! Никогда так не поступала!

Впрочем, сказала она, дай-ка подумаю. Перебрала еще нескольких Брейди, но мне все время приходилось говорить: нет, это не он.

А как, говоришь, было его полное имя? спросила она. Бернард Брейди, сказал я, она несколько раз повторила имя и фамилию и все качала головой, и только когда я сказал Бенни, вдруг разинула рот и посмотрела на меня по-другому. Откуда-откуда? переспросила и, когда я повторил, принялась собирать фотографии, напевая себе под нос и что-то бормоча. Я сказал: он частенько вспоминал о деньках у вас, о всяких красивых вещах и все такое, но хозяйка вдруг почему-то расхотела говорить на эту тему, сказала: пожалуй, соберу-ка я все это, господи, сколько дел, прям не знаю, за что хвататься. Я снова спросил ее: а как же насчет моего отца, вы ведь обещали?

А она: ох, даже не знаю, память уже не та. И попыталась обернуть все в шутку. Ну да, годы, знаешь ли, сказываются, ха-ха-ха. Она собирала фотографии и укладывала обратно в коробки и в альбом, я спросил: разве вы не расскажете мне? Вы же обещали. Она только покачала головой. Ну, пожалуйста, расскажите, упрашивал я, мне очень нужно, очень, но она сказала: нет, оставь меня в покое. А мне только и надо было, что услышать, как они лежали и слушали море за окном, ну да все равно я ничего так и не услышал. Когда я попросил хозяйку, мол, все же расскажите мне, вы ведь обещали, она возмутилась: оставь меня в покое, слышишь! Что я могу рассказать о человеке, который так вел себя со своей собственной женой? Опозорился здесь, не лучше свиньи был. Да и как еще назвать того, кто оскорбил священника? Бедный отец Макгивни, а ведь и мухи не обидел за те двадцать лет, что останавливался у меня! Одному Господу известно, сколько он всего делает в сиротском приюте в Белфасте, а тут такая грубость, неуважение! Да поможет Господь бедной женщине, она почитай ни дня не видела его трезвым за весь медовый месяц!

Потом хозяйка, правда, сказала ох, прости! но я был уже в прихожей, да и мне было уже все равно, я прикрыл за собой дверь, тихонько так, только замок щелкнул. Пошел по улице и кого бы вы думали встретил? того самого управляющего. Ну как, спросил он, нашли то, что искали? Да, конечно, ответил я и показал оба больших пальца, ну, приятно провести время в Бандоране, пожелал он мне, а я ему вдогонку: непременно! Дул ветер, я зашел в магазин купить сигарет, а потом спустился к пляжу и выкурил несколько, море было грязным и серым, на волнах качались несколько кораблей, кажется, три, я выкурил еще сигарету, потом еще, некоторые я бросал наполовину целыми, другие докуривал до конца. Потом посчитал, сколько еще осталось в пачке. Одна, две, три... три штуки. С пляжа я снова поднялся в город, где увидал несколько человек, каждый занимался своим делом: женщина что-то покупала, человек из местного управления, в болотных сапогах, склонился над канализационным люком, девчонки из школы при католическом монастыре собрались возле кафе, я купил расческу — что-то волосы совсем спутались. Но дело было в том, что за тем магазином, где я купил расческу, находился нотный магазин, который я проглядел, когда шел мимо. Над дверью висела собака, она глядела на трубу, не понимая, откуда говорит хозяин. Я здесь, Фи- до, вытащи меня, просил тот. Как? спрашивал Фидо. А я почем знаю, отвечал хозяин, вытащи и все дела, ты же моя любимая собака! В витрине магазина было все что душе угодно. Ну, то есть для занятий музыкой. Серебристый саксофон, тоже был. Трубы. Стопки пластинок и краснощекая женщина с развевающимися волосами и недовязанным шарфом нот, вылетающих изо рта. Она хотела, чтобы все до единого подпевали. Я был готов. Ну, то есть подпевать. Зашел в магазин, а за прилавком — музыкант, мурлычет что-то вполголоса и пишет ноты в нотной тетради, совсем как отец, пока не начал пропадать в “Тауэре”. Я сказал музыканту: а я про вас кое-что знаю.

Правда? удивился он. И что же?

Вы знаете все мелодии в мире, сказал я. Спорим, знаете?

Прям уж так и все, улыбнулся он, хотя немало, это точно, да, я бы сказал, что немало. Я побродил по магазину. Граммофоны, и как много, штук двадцать небось. Всякие разные. Трубы большие и маленькие. На любой вкус. А потом вдруг услышал какое-то бульканье, а когда обернулся посмотреть, увидел, что музыкант наливает себе чай. Хочешь? спросил он. Капелюшку чаю? Здоровские у того музыканта выражения были. Как скажет, сразу на душе хорошо делалось, аж слезы подступают. Ну а потом, подумать только! откуда ни возьмись печенье это, которое на бабочек похоже! Вот черт, вырвалось у меня, как это вы узнали? А он улыбнулся и сказал, мол, вот, угощайся, а потом чай, струйка петляла и булькала в чашки, когда это случилось? спросил он. Я даже не понял, откуда он узнал, ну да не важно, я принялся рассказывать ему про маму и отца, про картошку и соль, про песню и молитву с четками на скалах, про все про все. Так, значит, он на трубе играл, отец твой? спросил музыкант. Ага, кивнул я и напел ему кой-какие мелодии. Ну, если он справлялся с ней, сказал музыкант про одну песню, то уж наверняка знал, как играть на трубе! А то! подтвердил я, слизывая крем с пальцев. Снаружи городок превратился в стекло закатного цвета. С потолка свисали позвякивавшие штуки в виде нотных знаков, звяк-звяк дзинь — только и было слышно. Стопки пластинок, одна на другой, я проходил между ними, но не трогал, они могли разломиться на части прямо в руках. Осторожнее, Фрэнси! сказал я и рассмеялся: не волнуйся, все в порядке!

Джон Маккормак, я его знал. Когда он подошел, отец дирижировал, резал воздух на огромные куски указательными пальцами. Мне снова стало смешно. А потом я увидал ее и чуть в обморок не хлопнулся, уж и не знаю почему, ведь я много раз ее видал. Ноги у меня как будто набили опилками. Цок-цок! постукивал копытами осел с грустными глазами, тащил себе телегу прочь, в туманную зелень гор и синеву небес, далекодалеко. А прямо над картинкой большими черными буквами ИЗУМРУДНЫЕ СОКРОВИЩА ИРЛАНДИИ. Я пролистывал ее, снова и снова читал все эти названия, а когда подошел расплатиться с музыкантом, уронил монеты, они рассыпались по всему полу, а я вдруг рассказал все про Филиппа, про Джо, ну и всякое такое, прям как словесная конница помчалась изо рта, не знаю, откуда во мне накопилось столько слов. А музыкант все слушал и слушал, каждое мое слово, и по глазам его видно было, что он не думает, мол, хоть бы этот Фрэнси Брейди заткнулся, надоел уже со своим Джо Парселлом, нет, я видел, что ему действительно интересно. Потому как затем он выдал отличную фразу. Вообще-то есть книжка гораздо лучше. Вон она, позади тебя. Намного лучше. Она называлась “Сокровищница ирландских мелодий”. На ней не было ни осла, ни телеги, только старуха в шали на пороге приоткрытой двери смотрела на заходящее за горы солнце. Значит, эта лучше, чем та? спросил я. Намного, намного лучше, закивал музыкант. Тогда я покупаю ее! выпалил я и от волнения снова выронил монеты, они укатились кто куда. Музыкант от этого только развеселился. Он и не думал продавать мне книжку. Он мне ее дарил, отдавал просто так. Не каждый день встретишь того, чей отец играл на трубе как твой, сказал музыкант. Разве не достаточно уже того, что тебе нравятся эти песни? И, замурлыкав себе под нос, пошел заворачивать книгу. Потом протянул ее мне, а я все не сводил с него глаз. Ничего, скоро покажу книжку Джо! сказал я. Но музыкант вдруг перестал улыбаться. Если в витрину забарабанят и начнут кричать, что, мол, инопланетяне пожирают всех детей в городке, что он сделает? Он скажет: ясненько. Сейчас, иду. Вот только магазин закрою. Этот музыкант был отличным парнем, мне такие еще не встречались, я все глядел на книгу, глядел и глядел, представлял себе лицо Джо, когда протяну ему этот подарок.

Черная дорога вилась как лента, то и дело врезаясь в неровные поля, а в конце ее находился пансион Джо, который, конечно же, скажет: ну ни хрена себе, Фрэнси, у тебя снова получилось! А я ему крикну: эй, Джо! По коням! Отъезжаем! Гей-гоп!

Что-то я становлюсь, как мама, или еще похуже. Фьють! — в одну сторону, фьють! — в другую. Сделаю это, нет, сделаю то. И снова — фьють! Знаю — я еще подумаю о Джо и добрых старых деньках. А потом — снова хохотать. Огромные завитки чернильных туч несутся по небу, книга по музыке засунута в задний карман. Потом среди полей показался пансион, все окна желтые от зажженного света — еще один дом с сотней окон, но за одним из них был Джо, и когда я подумал так, то подпрыгнул высоко-высоко, прям как футбольный мячик, чуть до луны не долетел. Фрэнси Брейди играет за команду городка, он в сорока ярдах, уже в тридцати, двадцати, десяти, дальний бросок, вратарь, растяпа, пропустил мяч, ага, Фрэнси Брейди забил гол, гол соперникам, Фрэнси забил луну в сетку!

Я топал почти целый час, прежде чем увидал пансион, но стоило мне только завернуть за угол, как свет возьми и погасни. P-раз! все до единого окна. Эй, чего это вы там удумали, а? чего вырубили его, свет этот? Пусть горит! Как же я отыщу Джо Парселла?! Вы чего там, оглохли, что ли?

Потом вдруг подумал: а ведь это не иначе как дело рук миссис Ньюджент. Она прознала о том, что я отправился повидать Джо, и задумала устроить мне пакость. Подговорила святых отцов выключить свет по всему пансиону, чтобы они там все легли, и когда я уже выдохнусь, бегая по дому как придурок, она выйдет вместе с ними из тени и усмехнется: что же это ты, так и не нашел его? Какая жалость, Фрэнси, правда? а я тогда пойму, что это конец, что я никогда больше не увижу Джо. Но тут я как захохочу, чуть пупок не надорвал: и придет же такая глупость в голову. Ну не-е-ет, сказал я себе, уж сейчас-то миссис Ньюджент не удастся все испортить!

Потом мне на ум пришло кое-что еще, ну да то были уж совсем дурацкие мысли.

Я обошел здание и у черного входа чуть не опрокинул огромный бак с отбросами, подумать только, я, Король Отбросов, и не заметил! Я был как раз за кухней. Р-р-р, зарычал пес.

А ну, заткнись, бросил я ему и благополучно прошел мимо. Мне слышно было, как шипит вода из прохудившегося бачка в уборной. Шшш... шшш... Фрэнси, от нас не спрячешься. Я все ощупывал книгу — проверял, не потерялась ли. А потом оказался вот где: в комнате, где было полно футбольных бутс и стоял запах потных подмышек. Проклятье, чтоб вам! выругался я, пришлось начинать все сначала. Та-да-да-дан! Ощупью вдоль стены. Ни с места! Откуда ни возьмись шестеро солдат с ружьями наперевес: лицом к стене, наконец ты попался, мистер Брейди! Да нет, ничего такого, только храп святых отцов да неотесанных сопляков, где же они, в конце концов? Здесь нету никого, только кровать и шкафчик, в котором полно пузырьков с лекарствами. Ну-ка, подумал я, гляну на них, и вытряхнул из маленькой коричневой склянки несколько разноцветных пилюль себе на ладонь. Закинул в пасть и глотнул. Интересно, от чего они были. Я понятия не имел. Эгей! почудилось, будто кто-то кричит с другого конца комнаты: Фрэнси, поворачивай налево, потом направо, там и найдешь его! Кто бы это ни был, но я обернулся, чтобы сказать спасибо, а никого и не увидел. Затем пилюля сказала: эй, Фрэнси, да это же была я. Пилюля, рассердился я, уродина этакая! Ну что ты, Фрэнси, что ты, отвечает она, придется сделать твои ноги ватными. Шлеп! шлеп! по плиткам пола. А это еще что за здоровущий колокол, сидит под лестницей. Я сказал: миссис Ньюджент, если это опять ваши затеи, лучше вылезайте подобру-поздорову. Я ведь знаю, что это вы, миссис Ньюджент, меня не проведешь.

А потом меня разобрал смех, никак не мог остановиться. Ржал точно какой-то деревенщина, которому пальчик покажи, он и зальется, да еще и носом станет хлюпать, никак не успокоится, хотя все уже успели позабыть шутку. Я сказал себе, мол, сделаю так: возьму и шандарахну по колоколу, а там погляжу, что будет. Признаться, от такого грохота впору было проснуться всему пансиону, каждому деревенскому мальчишке в мире, даже совершенно глухому. Орудие к бою, целься — фигак! Сделай я такое, они бы обрушились на меня как тонна кирпичей, а может, и выкатили бы Джо в придачу. Нет, пилюля, не надо, не выставляй старину Фрэнси дураком, вот так вот, за здорово живешь. Пилюля, упрашивал я, веди себя прилично!

Я снова пришел в норму. Хм, интересно, какие проделки устраивает здесь Джо? Спускается по простыне из окна спальни и айда на полуночные пирушки! Слышь, Парселл, ну и хитрец же ты! Бродяга и есть бродяга! Ну да и хрен со всем этим! Интересно, есть здесь потайной ход? Задеваешь кнопку на перилах и — а-а-а! — вниз по темному коридору в клочьях паутины и скелетах деревенских мальчишек.

Поднялся я, значит, по лестнице, а это еще что за деревянная дверь, скрип-скрип, откуда ни возьмись распятый на кресте Господь наш Иисус: привет! Чем могу помочь? Да вот, не могу найти Джо Парселла. Прямо по лестнице до самого верха. Отлично, Иисус, спасибо тебе.

Что все это значит, сказал я, их тут целая сотня, и все дрыхнут! Ну да ладно, недолго им осталось. Вот увидят нас с Джо в деле!..

Та-да-да-да!

Щелк! вот и свет включился, яркий такой, а они все щурят глаза, чисто китаёзы, и тянут на себя одеяла: чё такое? кто свет включил? Чуть было не сказал: кто-кто, Элджернон Каррадерз, вот кто!

Я забарабанил по ноге свернутой в трубку книжкой: Джо! Эй, друг, где ты ? Слышь, я уже здесь! Давай, по коням! Отъезжаем!

Крикнул что было мочи, потом еще на случай, если он не услышал. И вдруг все, что меня тревожило, уплыло шелковым шарфом по ветру, я понял, теперь остается только дождаться Джо, и мы умчимся прочь, раз и навсегда. До того хорошо, что я снова крикнул: Джо! Ямма, ямма, ямма!

А потом: гей-гоп! Гони все стадо в Миссури!

Джо, мы едем в горы и будем бродить там дни напролет, а ночью слушать вой койотов. Койоты воют на луну, чтобы избавиться от всего, что их тревожит. Вот и я так сделал. У-у-у! У-у-у! Закрыл глаза и завыл на всю прерию.

Потом вижу — священник идет. Отец Лис, не потому, что фамилия такая, а потому, что вытянутая морда вместо лица. Здрасьте-здрасьте, отец Лис, я ищу Джо Парселла. Кого-кого?! переспросил он и помрачнел. Еще одно слово, друг мой, и я схвачу тебя за шкирку, а потом, Христом Богом клянусь, так наваляю, уж не сомневайся. Отец Лис, да что это вы! Не говорите так!

Вот что сказал бы Элджернон Каррадерз. Но я не сказал.

Сказал только, что ищу Джо, и попросил, мол, помогите его найти.

Лис пробормотал себе что-то под нос, но так, чтобы слышали эти деревенские недоноски, такое сказал, что я ушам своим не поверил, ну ни капельки! Он покачал головой, а когда недоноски увидели, что он делает, тоже принялись качать головами. Я слышал, как захлопали двери, как поднялась суматоха, по лестнице так и забегали. Вошли еще два священника, а с ними, подумать только! Джо Парселл.

Джо! выкрикнул я. Вот так черт!

Знаю-знаю, не надо было такое говорить, ну да я сказал. Лис бросился ко мне, но я увернулся. Он снова попытался достать меня, но у него ничего не вышло, я отпрыгнул в сторону, так что он остался в дураках. Мне только и надо было, что подойти к Джо, так бы я и сделал, но между мной и Джо вырос Филипп Ньюджент. Он теперь был выше и казался крепче, ну да я все равно узнал его — челка все так же лезла ему в глаза. Он смотрел в упор не моргая. Как только я увидал его, все пошло наперекосяк, потому что не должен был этот Филипп оказаться там. То, что я собирался сказать, вылетело из головы, а потом священник подвел ко мне Джо, и от его взгляда у меня аж живот скрутило: это был совсем не Джо. Филипп все еще стоял у входа, скрестив на груди руки. Я знал, что он расскажет им: что я хотел быть одним из них, Ньюджентов, и отказался от родной матери. А потом с усмешкой прибавит: представляете, одним из нас, Ньюджентов!

Джо спросил: чего тебе надо?

Нет, не так. Он спросил: ну а тебе-то чего надо?

Не было никакого смысла говорить, мол, я хотел, чтобы мы вскочили в седла и помчались, поговорили о старых добрых деньках, о том, что бы сделали, выиграй мы сто тысяч миллионов миллиардов долларов, может, пошли бы бродить по горам, а все потому, что я знал: ни к чему хорошему мои слова не приведут, так что я молчал, просто стоял и смотрел на Джо.

Он снова спросил: чего тебе от меня надо? Оглох, что ли?

А потом: слышишь, что говорю? Зачем я тебе понадобился?

Вот уж никогда не думал, что Джо скажет такое, не думал, что так выйдет, но ведь он сказал, да, и как раз когда я услышал от него такое, я почувствовал, будто утекаю, но не могу остановиться, чем больше стараюсь, тем только хуже, я могу всплыть под потолок, как папиросная бумага, пожалуйста, Джо, поедем со мной — только это я и хотел сказать, у немых дырки внизу живота, вот почему я сейчас самый немой из всех немых в мире, у меня не осталось слов, ни единого словечка. Только и есть что книжка по музыке. Она вся помялась, стала влажной от капель пота: ты только не волнуйся, все будет хорошо, щас я ее разглажу и протяну ему, но так получилось, что я выронил книжку, а в следующую секунду между нами уже стоял священник, он сказал: ну все, это уже слишком! Отвечай, Парселл, этот парень друг тебе или нет?

Я смотрел на Джо, пожалуйста, ну, пожалуйста, умолял я его, но он даже не взглянул на меня, заладил свое, мол, устал, хочу спать, уже три часа ночи.

Потом Джо покачал головой и сказал: нет.

И ушел, на ходу сказав что-то Филиппу — тот усмехнулся. С минуту я стоял неподвижно, все еще вертя в руках книжку, а потом священник сказал, мол, пора вам уже и честь знать, мистер Брейди. Да-да, конечно, святой отец, и меня проводили до самых ворот, сказав, что мне повезло — никто не вызвал полицию, а я сказал, что да, повезло, а потом вышел в темноту, где-то поблизости стоял велосипед, но я не помнил где. Ну да мне было все равно, и я пошел пешком, думал, это был не Джо, уж не знаю кто, но не он, а настоящего Джо они забрали, перед глазами у меня стояли тонкие губы, которые говорили: именно, забрали, и ты ничего не сможешь поделать, ты не вернешь себе Джо, правда ведь, Фрэнсис Свинья? ах ты, поросеночек, свинка! и я ответил, да, миссис Ньюджент, так оно и есть.

Когда вернулся домой, в городке все бегали взад-вперед и причитали, мол, грядет конец света. Первым мне попался Мики Трейнор, он вез на тележке статую Богоматери, ты что, не слышал? спросил он меня, конец света надвигается, вчера вечером в новостях передавали, все, конец настает, да знаю я, знаю, можете не рассказывать!

Пускай делают что хотят, продолжал Трейнор, нам не страшно, с нами Пресвятая Дева Мария, она убережет нас, дочери вчера было видение, Богоматерь подаст нам знак. Ради любви к Всевышнему ступай и послушай мою дочь, Брейди, настало время каждому позаботиться о душе!

Он схватил меня за плечо: сделаешь это, Фрэнси? я ведь знавал твоего отца.

Я в курсе, что вы знавали, он собирался зайти к вам насчет телевизора, но не смог, поэтому я и отправился смотреть про осьминога к Ньюджентам. Ладно, сказал Мики Трейнор.

Я крикнул ему вдогонку: послушайте, Мики, а вы не сможете починить его сейчас, нет?

Тот не обернулся, ну да я и сам понимал, что он не сможет, уж слишком там все было раздолбано, после отцова-то удара ногой. Да, телевизору крышка, это точно. Надо было снести его на свалку, и зачем он торчит в сарае, только место занимает. Я пошел по улице и — надо же! — встретил алкаша. Пошли в “Тауэр”, предложил я, но он только помотал головой. Я ему, мол, ты чего, в самом деле, а он мне: ты разве не слыхал про Трейнорову дочку? Я: слыхал-слыхал, на черта она мне сдалась, слышь, айда в “Тауэр”, и вытащил пятерку. Не, сказал он, я по своим делам, вон, священник ко мне наведывался, сказал, теперь нельзя безобразничать. Довольно с меня неприятностей, с тобой-то, пойду к отцу Доминику, он обещал подыскать мне работенку. Так что извиняй, приятель, отодвинул меня в сторону и пошел, только рваное пальто вздулось пузырем. Ну и вали, ублюдок горбатый! Потом бросил ему вдогонку: а когда-то водился со мной, нос не воротил!

Я зашел в магазин, купил пачку сигарет и хотел взять что-нибудь почистить пиджак, но у них был только шампунь, годится, сказал я. Выйдя из магазина, увидал на той стороне улицы миссис Коннолли, она несла посудину, полную цветов. Я помахал ей, но она покраснела, втянула голову в плечи и даже виду не подала, будто меня заметила. Засвистел-заскрежетал громкоговоритель и заиграл гимн под названием “Вера наших отцов”. Послушал я немного, но гимн был так себе, дерьмовенький. Лучше затяну свой гимн, про Мэтта Тэлбота, моего приятеля еще с той поры, когда я знавал отца Размазню. Вот это другое дело, сказал я себе, вот это гимн так гимн!

Люблю свои доски больше всего

Пусть стужа, дождь и ветер.

Люблю свою кошку, ей рыбий суп даю

Но еще сильней люблю свои цепи.

Я пропел еще несколько строк, в них было про то, как Мэтту сказали: что, Мэтт, хочешь, чтобы тебя угостили выпивкой? А ну вали отсюда, о себе позаботься сам!

Я залез на стену и орал прохожим: Мэтта Тэлбота в президенты!

Потом снова пел, приложив к губам палочку от леденца.

Так вот, раз - это деньги!

Два - это шоу!

А потом — это:

Когда ты садишься рядом со мной

Дрожь по телу идет волной!

Затем крикнул:

Фрэнси Брейди на радио Люксембург!

Наконец драть глотку наскучило, да пошло оно, это дерьмовое пение! решил я. Зашел в кафе, а, это вы? сказал хозяин, чего желаете, я попросил сосисок, поджарки, бобов, жареной картошки и яиц, в общем все такое. Извините, но мы закрываемся, я очень извиняюсь, но обслужить не могу. Купил пачку чипсов и пошел к нашему с Джо укрытию. Попробовал шампунем отмыть пиджак, но ничего не вышло, полбутылки извел, да только хуже стало, а после заснул.

Проснулся уже утром и не спеша двинул к скотобойне, но было еще слишком рано, часа два прождал, прежде чем пришел Ледди. И долго ты здесь? а я: да прилично, мистер Ледди. Уж пора бы объявиться, и где только тебя черти носили! Да так, бродил там-сям. Бродил, пробурчал Ледди, ты бы бродил в свободное от работы время, Брейди, вот дам тебе под зад коленом, будешь у меня бродить по этой самой улице. Не беспокойтесь, мистер Ледди, такое больше не повторится, скоро уже все закончится. Мясник надел фартук и сказал, мол, в гостинице полтонны отбросов скопилось, они у меня уже в печенках сидят, смотайся туда сегодня же и сделай свою работу на совесть, черт возьми! Будет сделано, мистер Ледди, выпалил я.

Потом мы принялись забивать свиней и трудились до самого обеда. Ледди вытер руки о фартук и сказал: я пошел есть, а ты хватай тележку и вперед. Да не забудь извиниться, скажи, что впредь будешь забирать все вовремя. Конечно, мистер Ледди, обязательно, заверил я. Когда мясник пошел к себе домой, я снял с гвоздя пистолет со стержнем и вытащил из ящика молоток, Ледди глушил им скот, а еще прихватил нож.

У двери стояло ведро со старыми помоями и свиной кормежкой или чем там еще, я сунул все в ведро и покатил себе тележку, насвистывая. Так, значит, Трейнорова дочка говорила с Богоматерью, да? Только и разговоров что о грядущем явлении Царицы Небесной на площади. Слыхал, как две старухи мололи языками. Это такая честь для всех нас, говорила одна, не в каждый городишко является Матерь Божья. Вот уж что правда, то правда, поддакивала другая, а как вы думаете, будут при ней ангелы? Откуда ж мне знать, да и какая нам разница? Верно говорите, ваша правда. Куда бы я ни пошел, только и слышал: ну, теперь уже недолго осталось.

Передай Ледди, чтобы забирал вовремя, не то больше не будем дожидаться, сказал повар с кухни и все стоял, глазея на меня, будто я украл у него что. Непременно передам, заверил я и начал забрасывать отбросы в тележку. Работал лопатой и насвистывал, ни единой корки не оставил, чтобы больше никаких жалоб. Потом снова пустился в путь. Все теперь стали прям святыми: мы, жители городка, отныне вместе! завидев женщину, неуклюжие сельчане стягивали кепки, с почтением заглядывали в коляску с младенцем и все такое. Им бы напечатать крупными буквами на въезде: БЛАГОЧЕСТИВЕЙШИЙ ИЗ ГОРОДОВ.

На площади появился красивенький такой алтарь. Над ним парили три ангелочка, прям напротив входа в Ольстерский банк.

Смотрел на наш городок и диву давался. Ни дать ни взять самый светлый и счастливый городишко во всем мире.

Я прошел к черному ходу, помахивая ведром. У соседа шевельнулись занавески, свист-посвист, здрасьте-здрасьте, мистер Сосед, это я, Фрэнси, специальная доставка для миссис Ньюджент. Он отошел от окна, я постучал в дверь миссис Ньюджент, и та вышла в голубом домашнем платьице. Здрасьте-здрасьте, миссис Ньюджент, мистер Ньюджент дома? у меня к нему записка от мистера Ледди. Она вся побелела и застыла в дверях: извини, говорит заикаясь, мужа сейчас нет, он на работе, ах так, сказал я, вот и чудненько, а потом резко втолкнул ее в дом — она споткнулась обо что-то и упала. Я захлопнул дверь и повернул ключ. У миссис Ньюджент не лицо было, а белая маска, рот сделался маленькой буковкой “о”, теперь-то вы понимаете, миссис Ньюджент, каково немым, у которых дырки в животе? Они хотят крикнуть, да не могут, не знают как. Миссис Ньюджент пошатнулась, попыталась дотянуться до телефона или пробраться к выходу, но когда я вдохнул аромат булочек и увидал фотографию Филиппа, меня аж затрясло, я начал пинать ее, понятия не имел, сколько раз ударил. Она стонала и все повторяла: нет, пожалуйста, не надо! ну да мне было плевать, пусть стонет, причитает со своими “пожалуйста” или что там еще. Схватил ее за шею и сказал: вы сделали две гадости, миссис Ньюджент. Заставили меня отвернуться от собственной матери и отняли у меня Джо. Почему вы это сделали? Она не ответила, да я и не желал ее слушать, шмякнул башкой об стену пару-тройку раз, у нее из уголка рта потекла струйка крови, а когда она протянула ко мне руку, я наставил на нее пистолет со стержнем. Одной рукой оторвал миссис Ньюджент от пола, а другой всадил стержень прямо ей в голову — бульк! — точь-в-точь золотая рыбка, когда ее бросают в аквариум с водой. Если спросите кого, как убить свинью, вам ответят, мол, нужно перерезать ей горло поперек, но вы так не делайте, режьте вдоль. Миссис Ньюджент теперь лежала вверх подбородком; я вспорол ее, сунул руку в живот, а потом исписал все стены на втором этаже словом СВИНЬИ.

Как следует прикрыл ее, накидывал поверх отбросов, которых было хоть отбавляй, а то кому ж понравится вид миссис Ньюджент на дне тележки? потом подобрал ее красивые ножки и покатил себе дальше, вверх по Чёрч-Хилл и под горку, везде снова звучали гимны и шли толпы народу с молитвенниками. А затем мне повстречался тот самый тип с велосипедом и плащом, переброшенным через руль. На этот раз само дружелюбие, прям счастливый человек: Богоматерь идет к нам, сказал. Давненько я тебя не видал, прибавил, все еще собираешь налоги? Не, сказал я, с налогами покончено, я теперь тележки катаю. Надо же, а! Ты когда-нибудь думал, что застанешь день, когда Матерь Божья спустится в наш городок? спросил он и посмотрел на меня, будто хотел сказать, мол, это я все устроил. Не, не думал, сказал я, и привалило же нашему городку счастье, уж это точно. Да, счастье, поддакнул тип и полез в карман за трубкой — пых! пых! — ну, а теперь о чем поболтаем? ни о чем, сказал я, удачи вам, а я побежал, мне вон туда, во двор надо, он сказал: да, грешные мы, грешные, ни минуты нам продыху, вот именно, подтвердил я, ни минуты продыху для таких, как миссис Ньюджент, что на дне этой тележки. Но он не расслышал.

Я ненадолго оставил тележку и зашел в магазин купить сигарет, женщины стояли возле полки с сахаром, только на этот раз без миссис Коннолли. Купил я сигареты и сказал женщинам, мол, жаль, миссис Коннолли не видать, хотел поговорить с ней, наболтал вчера всякого, а ведь на самом-то деле пошутил, точно-точно! Мы с миссис Коннолли старинные друзья! Разве я не получил от нее приз за танец! Замечательное такое, сочное яблоко! Я зажег сигарету и выпустил облачка дыма. Ха-ха- ха, засмеялись женщины, да ты, Фрэнси, не волнуйся, не бери в голову, сказали они, мы и сами, бывает, такое натворим, что потом жалеем, правда ведь, дамы? Да, сказал я, особенно миссис Ньюджент, и захохотал, дымя сквозь смех сигаретой. Им стало любопытно: А что такое? Я им: да нет, ничего.

Одна из женщин намотала ремешок своей сумочки на мизинец и сказала, мол, ни к чему таить обиду на других, особенно теперь. Верно подметили, согласился я, что правда, то правда.

Ладно, Нуддит, покатили дальше, сказал я, карета Фрэнси Брейди Никчемного Человека отъезжает. Мимо проходил алкаш с еще одним святым в тележке, а когда увидал меня, уставился себе под ноги.

Эй, держите вора! А ну вернись, куда потащил святого!

Где тебя черти носили! накинулся на меня Ледди, когда я вернулся во двор скотобойни. Да вот, кой-какое дельце провернул. Проворачивай, да только в нерабочее время, ворчал Ледди, мне надо в магазин, а ты пока подмени меня. Будет сделано, ответил я, вот это по мне, оставил тележку у Зловонной Ямы и спросил у Ледди, где лежит известь. Эй, Ворчун, пошел прочь! прикрикнул я на пса, тот метнулся в ворота, унося с собой связку кишок. Я взял лопату и раскрыл мешок с известью.

Вот будет забава, когда вечером мистер Ньюджент вернется домой. Брр, прохладный выдался вечерок, о-хо-хо! Дорогая, что у нас к чаю? Дорогая, а, дорогая? Господи, жена так занята, что и не слышит меня. Пахнет булочками, а черно-белая плитка до того натерта, что можно смотреться в нее как в зеркало. Наверно, вышла в магазин, ну да не важно, глянем, что там по телику. Ага, вот они, новости. М-да, а не слишком ли тихо стало с тех пор, как Филипп уехал в пансион? Хм, а не слишком ли тихо стало с тех пор, как моя женушка отправилась на небеса? скоро подумает он, ну да пока мистер Ньюджент ничего не подозревает. Интересно, что будет: поджарка с яичницей или бифштекс и пироги с почками, ее коронное блюдо? Эх, разнесчастный мистер Ньюджент, долго же ему придется ждать, прежде чем он снова отведает их. Да-да, все это очень печально. Вот и конец новостям. Хм... Тик-так. Нет, куда же она все-таки запропастилась? Куда подевалась моя жена? Эй, соседи, здравствуйте, никто не видел мою жену? Нет, клянусь Господом, сегодня не видал. Ох, ну надо же! начнет причитать мистер Ньюджент. Тик-так, ходит по кухне взад-вперед, тишина уже не кажется такой приятной, он снова и снова думает о том, где же миссис Ньюджент, где эта женщина-невидимка? Только посмотрите на несчастного мистера Ньюджента с огромными, красными глазами! “Айриш Вирджиния” — лучший табак... Да как разревется! Может, она наверху? Сосед, как думаете, может, она пошла наверх, прилегла и заснула? А почему бы и нет, могла и заснуть. Давайте посмотрим. Отличная мысль, скажет мистер Ньюджент, и они заспешат вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, а когда откроют дверь, то увидят на стенах... нет, только не это, мистер Ньюджент чуть не лишается чувств, а сосед скажет: не смотрите, не смотрите!

Что ж, вообще-то и там ее не оказалось, ха-ха-ха, может, полиция знает? давайте позвоним, мистер Ньюджент? я сам наберу номер. Потные пальцы по всему циферблату, алло? сержант Сосиска? в смысле, полицейский участок?

Я насвистывал себе, а когда поднял голову, увидел сержанта Сосиску и с ним человек пять недотеп из деревни, вроде не местные. Один все на меня поглядывал, пытался заглянуть мне в лицо, как будто хотел сказать: мать честная, на этот раз ты, парень, влип! ну да я не обращал на них внимания, свежевал тушу да насвистывал. Не знаю, что за мотив, кажется, из фильма “Путешествие на дно моря”. Ледди стоял в дверях, вытирал руки ветошью, а потом глянул на меня, а лицо у него старое и белое как мел. Я слышал, как сержант сказал: сосед видел, как утром он вошел к ним с черного хода.

Ну а тут Ледди как с цепи сорвался. Прежде чем сержант успел остановить его, он такого мне отвесил, что я отлетел, ударившись о дверь холодильной камеры. Надеюсь, ты свое сполна получишь! Не надо было пускать тебя на порогу да только я поддался на уговоры, а все ради твоей несчастной матери! выкрикивал он, потрясая кулаками. Хотел снова ударить, но я успел перехватить его руку, а как посмотрел ему в глаза, он все и понял: мистер Ледди из Университета потрошения свиней, вы бы подумали, на кого руку поднимаете, Бангкок, Бангкок... не были вы ни в каком Бангкоке, никогда в жизни не были, и за языком своим следите, что вы там болтали насчет папаши, который еще не скакал на мамаше, смотрите, как бы с вами не случилось то же, что с Ньюджентихой. Ледди, Человек- свинья, понравится вам такое, черт вас дери?!

А потом я расхохотался прямо ему в лицо, он аж опешил, похоже, даже хотел сказать: Фрэнси, ну, пожалуйста, прости, я не имел в виду ничего дурного, так, с языка сорвалось.

Что тут скажешь? Вот так местечко, с ума сойти можно!

Мистер Ньюджент дрожал и все такое, я знал, что он не сможет посмотреть мне в глаза. Где она? спросил Сосиска, а деревенщины с бычьими шеями схватили меня с обеих сторон. Крепко держали, не пошевелишься. Я сказал: должно быть, это и есть конец света. Надеюсь, Пресвятая Дева спасет меня!

Где она ? повторил Сосиска.

Айриш Вирджиния, вот что! выкрикнул я мистеру Ньюдженту и получил тычок под ребра. Потом они сказали, мол, ладно, проверьте здесь каждую щель, так и сделали. Сельские недоумки в роли полицейских. С такими красными шеями, хоть поджарку делай. Сколько поджарок? Четыре порции. Нет, лучше так: две порции поджарки и два яйца, если не возражаете, конечно!

Может, она вон за той половиной коровьей туши? Нет, вроде бы нет. А под бачком с антисептиком? Ни следа. Они занервничали. Пришлось им увести мистера Ньюджента. Что ты с ней сделал? Я переспросил: кто, я? Они еще больше рассвирепели. Поколотили меня и стали возить по всему городку. Поперек курятника растянута надпись: ГОРОДОК ПРИВЕТСТВУЕТ БОГОМАТЕРЬ! Я сказал им всем: небось ждут, что она приземлится прямиком на крышу курятника, они остановили машину у обочины: господи, я вырву у этого богохульника язык, собственными руками вырву, пригрозил Сосиска. Но не вырвал, и мы поехали дальше, куда? к реке. Она там? Кто? переспросил я. В конце концов меня отвезли обратно в участок и по-отечески так отдубасили.

Вот что они сделали: положили в носок мыло, а потом колотили меня, уж не знаю, сколько раз, следов-то не оставалось. Зато дерьмо точно вышибает, уж это правда!

Где она? подступился ко мне Сосиска, его аж трясло. Каслбарские сосиски — вкуснейшие сосиски в мире! выкрикнул я. Слышите, на сковородке скворчит? это сержант Сосиска!

Наконец им надоело, и они решили, мол, швырнем его к чертям собачьим в камеру, а утром продолжим. Мне слышно было, как они дулись в карты. Пяток козырей! и все такое. Я приник ухом к стене, чтобы ни слова не пропустить. Кто-то сказал: я бы никогда не повернулся спиной к этому засранцу, к гаду этому, ни в жисть!

Меня держали в камере весь следующий день, ждали, пока приедет детектив из Дублина. И всё расхаживали по улице. Слышь, поди сюда, ты, недоносок! крикнул я алкашу через решетку, ты мне должен два и шесть, а мерзавец руки в ноги и дёру. Миссис Коннолли, поглядите, куда меня засадили! Эй, с великом, окликнул типа, вот что я получил за неуплату свинячьего сбора! Поделом мне!

Ха-ха-ха, засмеялся тип и чуть не врезался на велике в стену. Вдруг перед тюремным окошком появился не кто иной, как Мики Трейнор, а с ним Маккуи, чудотворец наш. Я молюсь за тебя, сынок, сказал Маккуи.

На тележке у него стояла фигурка святой Марии Горетти[24], которую подпирали два тюка с сеном, он сказал, что в момент явления чуда статуя будет кровоточить. Говорят, за последние дни на городок обрушились всякие напасти. Как ты, сынок? спросил он, ничего не бойся, я молюсь за твою бессмертную душу. Через прутья решетки я видел святую Горетти, она с глупым видом таращилась в небо, молитвенно сложив руки. Узри ее прекрасные глаза, сказал Маккуи, узри прекрасные очи этой святой и ты увидишь, как по ее бледным щекам скатятся два красных-красных рубина, две слезинки. Как это грустно, мистер Маккуи, сказал я. Что именно, сынок? Что такие жирные негодяи, как вы, почем зря растрачивают томатную пасту. Господи Иисусе, Пресвятая Дева и Иосиф! воскликнул Мики и подскочил к чудотворцу, чтобы поддержать того на случай, если с ним случится обморок. Ах ты, гаденыш, злой, испорченный мальчишка, ты разбил сердце своей матери, даже на похороны не пришел! Ни черта ты не знаешь, Трейнор, даже телевизор не можешь починить! Эй, слышишь меня, Трейнор? Да пошел ты! Ты и твоя дочка, и Пресвятая Дева Мария тоже! Я не хотел говорить такое, это меня Трейнор вынудил, вся улица слышала, что я сказал, все глазели и крестились: Господи Иисусе, Пресвятая Дева и Иосиф; а потом в камеру вошли двое, тот, с бычьей шеей, и детектив, они снова наваляли мне, а потом сказали, сейчас я поеду с ними, а после, мол, лучше мне раскрыть рот, не то они Христом Богом клянутся, что я получу по заслугам. Я как будто в сон провалился, слышал, как миссис Коннолли и все молились за меня на площади, отсчитывая бусины четок. Увидал Баттси и Девлина, они заглядывали через прутья решетки. Молись, чтобы тебя не вздернули, сказал Баттси, ну а мы выпотрошим тебя как свинью, ты и впрямь свинья. Он все хохмил, этот Баттси, а потом как заверещит: что ты сделал с моей сестрой?! пришлось Девлину увести его. Я им: скатертью дорожка! а сам принялся читать комиксы — мне один пацаненок принес журнальчик из кондитерской Мэри. У генерала Великана была кой-какая армия, крошечные такие роботы, которыми он управлял с помощью пульта, который смастерил его друг, мистер Профессор. Я раньше думал: а неплохо бы иметь такую армию, роботы присматривали бы за всем городком. Провел бы их к реке, а затем — щелк! — остановил прямо у обрыва. А когда они скажут: уф, вот повезло, мы чуть было не свалились, тут я закричу: а, вот вам! и нажму кнопку: падайте, ублюдки, ой-ой-ой! и все они, вся армия, посыплются в воду.

В следующий раз Сосиска зашел в камеру один, грустный такой, все смотрел на меня: и почему в мире должно быть столько печалей, Фрэнси, я уже не молод, мне тяжело со всем этим справляться. Когда я глянул ему в глаза, сказал себе: старина Сосиска, бедняга, это же несправедливо. Ладно, Сосиска, я покажу тебе, где она. Спасибо, Фрэнси, ответил он, я знал, что ты покажешь. Слишком долго уже оно тянется. А бедствий и горя без того хватает. Вот уж точно, сержант, согласился я.

Нового детектива я окрестил Фэбианом из Скотленд-Ярда, как в том фильме, он стоял у машины, а меня сунули на заднее сиденье, между двумя дюжими малыми с бычьими шеями.

Сосиска теперь ходил гордый — все шло как по маслу, и он не выставил себя идиотом перед этим Фэбианом. Ну, Фрэнси, скоро все закончится, сказал он, ты правильно сделал, что решил показать. Знаю, сержант, ответил я. Когда мы свернули в переулок, машина замедлила ход — вокруг бегала детвора, они придумали новую игру: разложили на столе комиксы и устроили распродажу. Ребятня глазела нам вслед, я увидал, как Кисточка показывает на меня своему дружку: глади, это он!

Остановились возле курятника, Фэбиан распорядился, мол, вы двое будьте здесь, снаружи, на всякий случай. Поняли, ответили они, а я, сержант, детектив и еще двое зашли внутрь. Вентилятор гудел себе, и мне стало грустно. Куры всё так же копошились: кто это с Фрэнси?

Мы пробирались через кучи щепы, продвигаясь вперед, я сказал, это недалеко, прямо здесь, внизу, у задней стены. Фэбиан впотьмах наткнулся на лампу, и она закачалась туда-сюда, а по стенам и потолку запрыгали тени. Сдается мне, куры знали, что произойдет дальше, и взволнованно закудахтали. Я чертыхнулся: черт, кто ее сюда повесил! и сделал вид, что оступился и падаю. Смотри под ноги, Фрэнси, сказал Сосиска, тут темно, а когда Фэбиан подошел, чтобы помочь мне подняться, в руке у меня уже была цепь, она лежала там же, где и всегда, под досками. Я взмахнул цепью всего раз, Фэбиан вскрикнул, ну а мне того и надо было, я рванул в заднюю клетушку и заперся на засов. А потом, не теряя времени, бросил цепь, распахнул окно, а когда выбрался наружу, припустил оттуда на фиг.

Понятия не имею, откуда набежала такая пропасть полицейских, но в поисках меня они прочесывали окрестности, забирались в низины и поднимались в горы. Я видел, как они идут по полю и перекрикиваются: ну как, нашел что? Слушай, а ты посмотрел на той стороне рощи?

Такая умора была их слушать, из своего убежища я все видел, даже Сосиску, вот бы он кусал себе локти, если б узнал, что дважды подходил ко мне и стоял радом.

Нагнали еще полицейских, слышно было, как они рыщут с вечера до утра, да и ищейки с ними — гав! гав! — на берегу реки, время для ужасного Фрэнси Брейди истекает! Не, только не для него, истекает для Фэбиана, сытого всем этим по горло, и для его людей, потому как они только и нашли что дохлую кошку в канаве, а такую добычу в Скотленд-Ярд не повезешь. Отличная работа, детектив Фэбиан! Брейди вы не поймали, зато поймали вот это: кишащую червями кошечку! Что ж, поздравляем!

В конце концов они решили: он, должно быть, в реке, так что настал черед полицейских-водолазов, они принялись обшаривать дно, за ними наблюдали репортеры, Баттси с Девлином и чуть ли не половина городка, все ждали, что меня вытащат, измазанного илом и покрытого водорослями, но водолазы вытащили железный остов кровати и половину матраса. После полицейские еще несколько раз возвращались, шуровали палками в кустах и ворчали себе под нос: вот ведь дерьмо, куда он подевался? после чего не торопясь ушли и остались только я и река, шшш... шшш... Эй, рыбина! позвал я, повезло те, не выдала, чертова рыбина! а потом вышел на главную дорогу, вокруг ни единой грешной души, и двинул к городку, свист-посвист, я снова при деле. У придорожной канавы лежал велосипед. Тик-тик-тик, я завернул за угол, ха! вскочил и покатил с горки во весь опор, по переулку, задними дворами и вот уже на месте, та-дан! Дома! Как это мама говорила? Господи, ну и грязюка, не знаешь, за что хвататься. Я почесал бровь и встал, уперев руки в боки. Нет, в самом деле, ума не приложу! Весь дом провонял! Тут не только Ворчун Армстронг отметился, а и все дворняги нашего городка. Повсюду, куда ни глянь, валялось собачье дерьмо! Я собрал сколько мог — получилась большая куча посреди кухни. Ну, сказал я себе, по крайней мере хоть с чего-то начал! Так... теперь дело за старыми книгами, которые плесенью покрылись! Подобрал одну. О чем это она? Былая слава Греции! Бенни на память, 1949 г.

Перевернул несколько страниц, и книга рассыпалась у меня в руках. Я бросил клочки на пол. В углу валялась кипа одежды. Из кармана отцовского пальто, того самого, как у Аль Капоне, высыпались уховертки, целая горсть. Рядом валялись юбки, туфля и все такое. Я сгреб все это дело в кучу. Потом пошел в кладовку, принес тарелки и ножи, в общем, захватил все что смог. Отряхнул руки. Ну и работенка. А ведь до верхнего этажа даже не добрался! Я не разбирал содержимое ящичков — просто переворачивал их вверх дном. Письма, календари, счета, прочая дребедень... Поднялся наверх — вытащил постельное белье и то, что еще оставалось в платяных шкафах. А как же мы? спросили фотографии на стене. Ой, вот растяпа! отругал я себя. Чуть не забыл!

Была среди них одна, на ней отец прижимал мундштук к губам. Ну, пошла, давай, сказал я. За ней Пресвятое Сердце: Он поднял два пальца вверх, а на груди у него проткнутое шипами горящее сердце. Помнишь молитвы, что мы читали в прежние дни, Фрэнси? Это Он спросил. Ну что ты, Пресвятое Сердце, как же я могу забыть! Да снизойдет на тебя этой ночью проклятие Христа, гнилая, похотливая сучка — помнишь такую?

Помню, сказал Он, возводя очи к небесам, и я выкинул его, а как быть с этим? это я про Джона Кеннеди собственной персоной. А меня, спросил Папа Римский Иоанн Двадцать Третий, меня обязательно отправлять в мусор? Простите, святейший отец, сказал я, обязательно, не то остальные черт-те что устроят, отправляйся, уже недолго. Когда втаскивал телик, пришлось попотеть, хотел взгромоздить его на самый верх кучи, но не удалось. Из нутра все еще торчали всякие проводины и лампочки. Пластинки лежали где и всегда, под лестницей, но мне нужна была только одна, остальные выбросил. Я включил граммофон, он работал, ничуть не хуже, чем раньше, я отнес его в кладовку и поставил рядом с раковиной. Вот и чудненько, сказал, теперь мы при деле.

Принес из сарая канистру с керосином и вылил, больше всего попало на кучу. Один круг, другой... от запаха голова кружится.

Нет спичек! Нет гребаных спичек! Ну ни хрена себе, а! вырвалось у меня в сердцах.

Когда вышел на улицу, глазам не поверил, даже спросил сам себя, что происходит. Прям как в “Унесенных ветром”, когда город горит. У кого ноги только по колено, у кого их вообще нет, одни обрубки. На площади увидал Трейнорову дочку, она дергалась между двумя монахинями, а на губах висели клочья пены. Алкаш в новеньком галстуке регулировал движение. К Матери Божьей сюда, друзья мои! Все только и ждали, что ее явления, никому не было дела до меня, бегавшего в поисках спичек. Зашел в магазин, большое спасибо, Мэри! и, похоже, до свидания, но она ничего не ответила, просто сидела и всё.

Вернулся домой, запер все двери и зажег пару спичек. Когда они упали на кучу, она — пых! — занялась.

Я поставил пластинку, потом вошел в кладовку, лег на пол и закрыл глаза: стало совсем как раньше, когда мама напевала.

Всех кавалеров городка милей помощник мясника.

Его вы бойтесь, как огня: сбежит от вас, как от меня.

Ах, как бы, как бы я опять хотела девушкою стать.

Коль было б это мне дано, лозой бы стало вновь вино.

Он дверь сломал на чердаке и труп висящий увидал.

Ножом веревку разрубив, письмо в кармане отыскал:

а на могильном камне пусть голубка будет, чтобы вновь прохожий вспомнил: здесь лежит та, что погибла за любовь[25].

Я плакал, потому что теперь мы были вместе. Мама, мама, вырвалось у меня, весь дом горит, обжигает нас, а потом кулак из дыма ударил меня в лицо, все кончено, сказала мама, теперь все кончено.

Это тебе так кажется! услыхал я голос и поднял голову посмотреть, кто это.

Ну и ну, ни хрена себе! вырвалось у меня, Сосиска!

Бога ради, Фрэнси, что это ты задумал? сказал Сосиска, он все мял свою фуражку.

Рядом с ним стоял Фэбиан, уставился на меня презрительно, прикрыв один глаз, мол, и не думай удрать!

Всякий раз как я просыпался, у кровати стоял кто-нибудь из тех, с бычьими шеями, но их я не знал.

Я поглядел на себя в зеркало.

А это еще что?

В зеркале сплошные бинты, ни дать ни взять Человек-невидимка.

Ай! вырвалось у меня. Ну-ка, поди сюда, крикнула медсестра, кому говорю! Не то позову санитара.

Немного погодя мне выдали пару костылей, я ковылял на них, а деревенщина в халате вдруг спрашивает: что это с тобой случилось?

Я рассказал ему, как все было, про приют, который заполыхал посреди ночи, про то, что все выбрались, кроме одного несчастного мальчугана. Все видели, как он стоял у окна на лестничной площадке: помогите! Помогите!

Так ты, значит, вернулся за ним? спросил парень, у него аж губа отвисла.

Я только плечами пожал. Нет-нет, расскажи! начал упрашивать парень, так что я рассказал ему о себе, о том мальчишке, что прыгнул с верхнего этажа, — в общем, обо всем. А когда закончил, в глазах у парня стояли слезы. Он до того расчувствовался, что, когда хотел угостить меня куревом, выронил пачку, и все сигареты рассыпались по полу. Рука у парня так и ходила ходуном, когда он давал мне прикурить. Пых! пых! через бинты только и видать было, что сигарету да пару глаз. Парень этот, деревенщина, все пытался сунуть мне побольше сигарет. А дальше что? спросил он, да так и остался с открытым ртом.

Однажды появился Фэбиан, вошел как Джон Уэйн, и по его взгляду я догадался, что он здесь не просто так. Ну ладно, сукин ты сын, шевелись! мы отъезжаем. Отлично, мистер Фэбиан, сэр!

*

И вот мы отъехали, я, Сосиска и Фэбиан из Скотленд-Ярда, я видел, что Сосиска белый как привидение, он сел на переднее сиденье на случай, если я снова задумаю выставить его полным идиотом, ну да я и не собирался, понимал, что как раз этого-то Фэбиан, задница такая, и ждет не дождется — показать себя молодцом, а Сосиску заткнуть за пояс. У Ледди все было закрыто, но куча навоза после утреннего забоя еще дымилась. Вот мы и на месте, объявил я, а Сосиска сказал: отлично, давай копай! и сунул мне вилы. Как же я могу копать с такими руками, сержант? сказал я ему и показал руки в бинтах.

Он хотел было сказать, ничего, мол, такого с твоими руками не случится, хорош придуриваться, но тут поймал взгляд Фэбиана, говоривший: чего ждем, голова садовая? Сосиска поплевал на ладони и взялся за вилы. Я пожалел, что засыпал в яму известь, вдруг там уже ничего нет, мне не поверят и вся эта мутотень начнется по новой: давай, Фрэнси, признавайся, мы же все равно узнаем и все такое. Но зря я беспокоился, потому как вскоре стало ясно: сержант что-то нашел, и в самом деле, когда он потянул вилы, на зубьях торчала часть ноги в ботинке, подбитом мехом. Фэбиан вдруг перестал язвить. Господи Иисусе! воскликнул он и — буэ! — блеванул, уделав себе все ноги.

Колченогий, который судья, строил из себя бог знает кого, расхаживал взад-вперед, припадая на ногу, и все задавал вопросы, мол, расскажите то, расскажите это, черта лысого я вам расскажу, ответил я. Надо же! Подумать только! послышалось с галереи, ну а мне-то что, плевать, пусть говорят что хотят. Но Сосиска внушил мне, если я еще раз так отвечу, нарвусь на большие неприятности, после чего я согласился: ну хорошо. Ладно. Так что, когда судья спрашивал, мол, совершили вы то, совершили вы это, я отвечал, да, совершал. Так бы и продолжалось дальше, не заведи он разговор о деньгах. Подошел прямо ко мне, к загородке, за которой я сидел: это было хладнокровное, предумышленное преступление, тщательно спланированное и обдуманное, к тому же преступник действовал с самой подлой и презренной целью — ограбить! У меня аж руки зачесались, так захотелось его стукнуть, когда он такое сказанул, но я увидал, как Сосиска сердито уставился на меня, мол, и не думай, Фрэнси, так что я только сказал: да что вы знаете, Колченогий, сами не понимаете, какую чушь несете, я у Ньюджентов ничего не крал, даже комиксы, которые позаимствовал у Филиппа, собирался вернуть, клянусь, спросите у Джо! Сосиска показал мне газету. Жестокое убийство: вспорота как свинья! Сенсационный судебный процесс.

Было в газете и мое изображение, а под рисунком подпись: свинья Фрэнсис Брейди.

Чтоб им, и газетчики туда же, но потом заметил, что это лишь часть предложения: его знает каждая свинья: Фрэнси Брейди, помощник мясника на местной скотобойне.

Я спросил у Сосиски: меня повесят? Надеюсь, повесят.

А он сказал: уж извини, Фрэнси, но у нас больше не вешают. Не вешают? переспросил я. Ну ни хрена себе! Куда мы катимся!

Но Сосиска оказался прав, виселицу отменили, прошло несколько недель, и вот они мы, снова все в сборе, я с сержантом на заднем сиденье, покатили — ту-ту! — прочь по дороге, к еще одному дому с сотней окон. Но на этот раз без всяких там хох-хо! хах-ха! и никакой такой чепухи, вспоминали о маме и отце, о прежних временах в городке, и когда прощались на крыльце, Сосиска сказал, мол, на свете творится много чего печального, Фрэнси, и сейчас как раз такой момент.

До свидания, сержант, попрощался я с ним, вот и отлично, сказал Фэбиан, а за ним и эти, с бычьими шеями, потом все сели в патрульную машину и укатили, больше я своего старинного приятеля сержанта Сосиску не видал.

С меня стянули одежку, парочка засранцев буквально срывала ее, приговаривая: давай-давай! Потом выдали белую штуковину с завязками на спине. Это еще что такое, “Неотложка, палата номер 10”[26]? поинтересовался я.

Один из засранцев дал мне тычка под ребра, мол, не думай, Брейди, что тебе сойдут такие дерзости, это не с беспомощными женщинами управляться.

Сам знаю, крикнул я и увернулся от засранца: вы меня не обдурите! Нечего темнить! Собираетесь упечь меня в психушку!

Засранец стиснул кулак. Я рассмеялся: ладно-ладно, уж и пошутить нельзя!

Все это случилось давным-давно. Лет этак двадцать-тридцать, а то и сорок назад, уже не помню. Я долго жил сам по себе, ничем не занимался, только читал комиксы и глядел в окно на траву. Потом мне сказали: нечего тебе торчать здесь одному. Но вы ведь не переведете человекоубийцу в одну палату к нашим пациентам, правда?

Человекоубийца.! Вряд ли миссис Ньюджент была бы в восторге от того, как вы это назвали, док, сказал я. Ну что ты, что ты, поспешил успокоить меня врач, это все в прошлом, забудь, на следующей неделе твое одиночное заключение кончается. Что скажешь? Захотелось рассмеяться ему в лицо: как одиночное заключение может кончиться? Ну насмешил!

Но я не рассмеялся. Просто сказал, мол, вот это здорово, и на следующей неделе он познакомил меня со всеми этими мужланами, которые плели корзинки и шили плюшевых мишек. Может быть, тебе чего-нибудь не хватает? спросил док. Ага, ответил я, журнальчик комиксов бы и трубу. На следующий день он принес мне и то и другое. Так что теперь я с трубой, и видели бы вы меня — совсем как отец, расхаживаю себе в пальто вроде того, что у Аль Капоне. Иногда в холле устраивают вечера, и тогда меня просят спеть. Давай! упрашивают, ты же такой здоровский музыкантщик! Ты ж у нас умеешь петь. Тогда я выхожу, и скоро они уже подпевают, что может быть лучше! “Помощник мясника”, это что-то!

Ну что, весело проводите время? спросил как-то врач, Ага, ответил я, танцуем танго. Зады оттопыриваем, носы кверху.

Как-то раз один из мужланов подошел ко мне, я долбил лед на огромной луже за кухней, и спросил, мол, чем это я тут занимаюсь? на кой мне сдался лед этот? Думаю, что буду делать, когда выиграю сто тысяч миллионов миллиардов долларов, ответил я. Так, значит, собираешься выиграть сто тысяч миллионов миллиардов? переспросил он. Вот именно, ответил я. А он наклонился ко мне и зашептал: знаешь, послушай моего совета, не говори этим ублюдкам ни слова. Они навешают лапши на уши, только подведут тебя.

Да ладно, сказал я, не дрейфь, никто больше мне ничего не сделает!

И мне тоже! заявил он, это ты верно говоришь!

Потом попросил: слушай, будь человеком, отломи мне от своей палки, и мы принялись долбить лед, а над нами стояло оранжевое небо. Он рассказал, что сделает, когда выиграет деньги, потом я решил, что пора побродить по горам, и мы отправились, считая следы на снегу, он шел, потрескивая костями своей худосочной задницы, а у меня по щекам катились слезы.




Перевод О. Дементиевской

Примечания

1

Древний город в Мали, недалеко от Нигера. (Здесь и далее - прим, перев.)

2

Джон Уэйн (1907—1979) — актер, игравший ковбоя в фильме “Красная река” (1948).

3

Натаниэль Адамс Коулз (1917—1965) — американский певец, автор песен и джазовый пианист.

4

Перевод Марии Фаликман.

5

Бинг Кросби (1903—1977) — американский певец и актер.

6

Стихи Роберта Сервиса (1874—1958) “Выстрел Дэна Мак-Грю” и “Кремация Сэма Мак-Ги”.

7

Дэниел О’Коннелл (1775—1847) — ирландский политический лидер, сторонник ирландского национализма в ненасильственной форме.

8

В мифологии североамериканских индейцев духи-покровители, дающие людям волшебную силу.

9

Катастрофа 1958 года, когда рухнул самолет с футболистами “Манчестер Юнайтед” на

борту.

10

Приключенческий фантастический фильм 1961 года.

11

Господи, услышь голос мой (лат.).

12

И вопль мой к Тебе да приидет (лат.).

13

Воинственное племя в Конго.

14

И подойду к жертвеннику Божию (лат.).

15

Майкл Коллинз (1890—1922) — лидер ирландского восстания 1916 г., министр финансов Ирландской Республики, глава разведывательной службы ИРА, член ирландской делегации на переговорах по англо-ирландскому договору, председатель временного правительства и главнокомандующий национальной армии.

16

Здание центрального почтового управления, служившее штаб-квартирой ирландским лидерам восстания 1916 г. против британского владычества.

17

Солдаты английских карательных отрядов в Ирландии.

18

Персонаж популярного телесериала о работе британской полиции.

19

“Пираты” — английская группа в стиле рок-н-ролл, популярная в конце 50—60-х, ведущим вокалистом в которой был Джонни Кидд.

20

Перевод Марии Фаликман.

21

Эстрадный театр.

22

Марка виски.

23

Имон Де Валера (1882—1975) — выдающийся деятель национально-освободительного движения Ирландии. Премьер-министр Ирландии в 1932—1948, 1951—1954, 1957—1959 гг.

24

Покровительница жертв преступлений, молодых девушек, современной молодежи.

25

Перевод Марии Фаликман.

26

Телесериал о жизни и работе медицинского персонала больницы (1957—1967).


home | my bookshelf | | Помощник мясника |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу