Book: Такое длинное письмо



Такое длинное письмо

Предисловие

Сенегал — небольшая западноафриканская страна, бывшая колония Франции — издавна слывет важным центром духовной культуры всего континента. С середины века в литературе Сенегала выделился ряд значительных имен, которые обрели заслуженную известность далеко за пределами Африки.

Достаточно назвать Леопольда Седара Сснгора, выдающегося поэта, мыслителя и политического деятеля; Бираго Диопа, крупнейшего мастера стиха, знатока и истолкователя родного фольклора; Давида Диопа, поэта-трибуна, свободолюбца и революционера; Сембена Усмана, многостороннего мастера культуры — всемирно признанного романиста, кинодраматурга, постановщика фильмов...

В этот перечень время вводит новые имена. И среди них — писательниц Мариамы Ба (не так давно безвременно ушедшая из жизни) и Аминаты Соу Фалль, произведения которых представлены в настоящем сборнике.

Знаменателен сам факт появления женщин па литературной арене страпы, где достаточно сильны семейно-родовые, общинные, религиозные традиции женского неравноправия. Дебют Аминаты Соу Фалль и Мариамы Ба — признак необратимых перемен, вызванных деколонизацией, упрочением национального самосознания, поисками новых путей в будущее — чертами африканской современности, характерными и для Сенегала.

Но, думается, дело не только в самом факте прихода сенегальских женщин в литературу — среди них в наши дни можно встретить и активных участниц культурного процесса, чей уровень образования, общественного опыта, квалификации в том или ином виде интеллектуальной деятельности достаточно высок. Амината Соу Фалль и Мариама Ба заняли свое — без каких-либо скидок — прочное место в литературе страны прежде всего благодаря своим бесспорным и ярким творческим способностям, большому художественному таланту. Они пришли к читателю каждая с собственным творческим голосом, со своеобразным видением мира и ощущением жизни.

И конечно, они стремятся в своих книгах ответить па один из самых важных для современного африканца вопросов: удастся ли завершить политическую деколонизацию духовным освобождением от всего чуждого, что принесли с собой годы колониальной зависимости, или же Африка в области культуры так и останется «бедной родственницей» вчерашних метрополий?

Именно эта проблема — центральная о повести Аминаты Соу Фалль «Зов арены». Показывая, как главный герой повествования Налла, школьник из семьи европеизированного африканца, приобщается заново к изначальным традициям и ценностям своего парода, писательница утверждает, что самобытные, сложившиеся веками и освященные авторитетом предков начала исконно африканского уклада по-прежнему сильны, нравственно устойчивы и жизненны. Юный Налла неудержимо тянется к носителям этого уклада — мастерам народного искусства борьбы — не как спортивный болельщик. Ему становятся дороги и по-родственному близки сами борцы, его буквально завораживает их сказочная мощь и наивная доброта, доверчивость и стойкость, душевная щедрость и чуткость старших, которой так не хватало ребенку в семье, оторвавшейся от традиционных норм жизни.

В повести мы находим воспевание всего «истинно африканского», прославление тех сенегальцев, что сохранили верность вековым устоям, восхищение их внутренней гармонией, нерасторжимой связью с природой и сородичами, их интуицией и прирожденным артистизмом, их благородством и силой духа. С эпической широтой рассказана история деревни Диаминары и ее жителей. Западает в память и повествование о героической схватке старого богатыря-воина со львом. Любовно выписаны колоритные фигуры добрых гигантов, борцов Малау и Андре.

И все же при всей привлекательности картин традиционного уклада, нарисованных в «Зове арены», трудно согласиться и с той безоговорочно идиллической обрисовкой всего «чисто африканского», и с крайне односторонней — полностью отрицательной — оценкой всего европейского, которая отчетливо проступает на страницах повести.

Нужно ли изолировать деколонизированную Африку от достижений европейской культуры, от всех без исключения белых — «тубабов»? Не приведет ли это к увековечению отсталости, к отказу от столь необходимого для африканцев (и недостижимого на путях отказа от всего европейского) прогресса — хотя бы в таких жизненно важных областях, как просвещение, научно-техническое развитие, экономика, медицина? Да и справедлива ли исторически позиция, противопоставляющая африканца «тубабу», — ведь против вали колонизаторов к народам «знойного континента» пришли европейские по происхождению идеи национальной независимости, социальной справедливости, опыт антифашистского (и антирасистского) сопротивления, которые помогли соотечественникам Аминаты Соу Фалль пробудить и развить свое самосознание, освободить свою страну от колониальной зависимости. И стоит ли так безоглядно идеализировать примитивно-архаические черты традиционных укладов, закрывая глаза па присущую этим укладам застойность и косность?

Но в повести «Зов арены» наряду с этим мы находим глубокую озабоченность автора и деморализующим воздействием па африканцев буржуазно-мещанской морали и быта. Тревога Аминаты Соу Фалль по жэтому — крайне серьезному — поводу обоснованна и оправданна. И писательницу по-настоящему волнует в связи с этим судьба молодого поколения африканцев, самых юных, ровесников Наллы, подвергающихся воздействию обесчеловечивающих норм обывательского бытия (кстати, в равной мере присущих и европейскому, и африканскому, и всякому иному «многосортному» обывателю).

Амината Соу Фалль рассказывает в повести о моральном крахе, который терпит африканка Диатту — и как мать Наллы, не сумевшая попять духовную жизнь сына, и как медик, лечащий «по науке тубабов», и как женщина, демонстративно принявшая условия существования, свойственные европейцам, и столь же безоговорочно отрекшаяся от патриархально-родовых порядков, от нравственных норм староафриканского общества.

Отступница в повести дискредитирована. Но проблема — нужны ли сенегальскому обществу африканцы, оснащенные багажом европейской культуры и знаний, — остается. И помимо воли автора в «Зове арены» чувствуется признание того, что нельзя пятиться из XX века в общинно- родовой строй, что можно оставаться достойным сыном Африки, служить своей независимой стране, будучи европейски образованным — не только специалистом (подобным одному из героев повести, неутомимому труженику — ветеринару Ндиогу, отцу Наллы), а просто человеком, чей кругозор и жизненные ориентации выходят за «исконно африканские» пределы.

Раздумья над нелегкой участью Диатту приводят нас и к другой проблеме — о роли и месте африканской женщины в свой, уже деколонизированной стране, о столкновении новых и старых начал в ее бытии и сознании. Проблема эта стала предметом творческих — и весьма плодотворных — раздумий как Аминаты Соу Фалль, так и Мариамы Ба, и именно на судьбах африканских женщин фокусируют обе писательницы свое внимание в повестях «Забастовка нищих» и «Такое длинное письмо».

«Женская» тема не раз привлекала к себе интерес сенегальских прозаиков. Еще до завоевания независимости Абдулай Саджи в своем романе «Нини, сенегальская мулатка» нарисовал африканку, которая любой ценой стремится войти в «общество белых». Рапсе, в 40-е годы, прозаик Усман Сосе опубликовал роман «Карим», в котором развивал и тему женской эмансипации в Африке, но применительно лишь к семейно-бытовым отношениям. Социальный аспект проблемы оставался незатронутым до той поры, когда (в конце 50-х годов) Сембен Усман опубликовал свой рассказ «Чернокожая из...». В нем прозаик-реалист раскрыл трагедию, прятавшуюся за скупыми строками газетного репортажа о самоубийстве молодой африканки — прислуги в доме колониального администратора-француза. История Диуаны — так звали героиню рассказа — поражала обыденностью трагизма. Молодая служанка не была ни обесчещена, ни выброшена на улицу. Она просто много и тяжело работала и постоянно подвергалась унизительным мелочным придиркам. Жизнь ее оказалась начисто лишенной достоинства, перспективы и смысла, и это привело к гибельному исходу.

Это был, по сути дела, один из первых рассказов писателя-африканца о тяжелом уделе чернокожей женщины в пору колониального режима. Но рассказ был написан в годы, когда независимость африканских колоний — и в том числе Сенегала — уже начала становиться осязаемой и необратимой реальностью. Возникли иные, новые жизненные проблемы, поставленные в повестку дня независимым развитием. И в литературе начали появляться иные творения, проникнутые всей остротой, противоречивостью и сложностью этих проблем — социальных, бытовых, психологических.

В представленных здесь произведениях именно этого плана, повестях «Забастовка нищих» и «Такое длинное письмо», основные героини — женщины сегодняшнего Сенегала. Но как далеко ушли они за короткое время от покорной, бесхитростной, легко впавшей в отчаяние Диуаны! Перед нами решительная, деловитая, отважная Салла Нианг из «Забастовки нищих». И рядом с ней мы по праву можем поставить независимую, умную, не сдающуюся на волю обстоятельств, прямую и открытую Раматулай, от имени которой ведется рассказ в повести Мариамы Ба «Такое длинное письмо».

Их фигуры четко и рельефно выделяются на широком и разнообразном социальном фоне. Бюрократ, судорожно карабкающийся по ступенькам карьерной лестницы; профессиональный нищий, не лишенный своеобразного чувства корпоративной чести; марабут — хранитель устоев традиционной Африки; сенегальский интеллигент, по ходу жизни утративший глянец западной цивилизации и понемногу возвратившийся к тем же «устоям», — эти и другие персонажи обеих повестей олицетворяют целый жизненный уклад. Женщинам приходится бороться за свою долю, отвергая важные основы этого уклада, одерживая над ним свои, пусть небольшие, победы и одновременно самосохраняясь внутри традиционной бытовой структуры, продолжая в целом жить по ее законам.

Это нелегко сделать, но ставка в жизненной игре у такой женщины, как Раматулай, слишком высока. Надо выиграть личную независимость, человеческое достоинство, право на собственное счастье. А как это сделать в обществе, где все еще сохраняются принципы старого африканского домостроя, где на женщину смотрят как на собственность того, кто взял ее в жены, где нормой семейного устройства продолжает оставаться многоженство, где вдову отдают во власть родственников покойного мужа, где повседневность полна запретов — бытовых, клановых, родовых, религиозных, — сковывающих женщину по рукам и ногам, позорящих и унижающих ее?

Та же драма — попранного и обретаемого человеческого достоинства — возникает и перед другой униженной, гонимой и неполноправной группой сенегальского общества, перед городскими нищими из повести Аминаты Соу Фалль. Им тоже нужно отстоять себя, свое — пусть жалкое и горестное — право оставаться самими собой, не покоряясь преследованиям, которым их подвергают чиновники, выслуживающиеся перед «высоким» начальством.

Как победить в этой неравной борьбе?

В «Забастовке нищих» она ведется против бюрократического произвола, в повести Мариамы Ба — против африканского традиционализма, не признающего перемен в семейном укладе жизни.

И обе писательницы показывают — убедительно, средствами своего искусства, на хорошо знакомом жизненном материале, — как достигается такая победа.

Нужно мобилизовать все свои человеческие ресурсы — волю и энергию, терпение и выдержку, житейскую сметку и хитрость, опереться па других, солидарных с тобой людей. И тогда победа рано или поздно будет одержана — пусть незначительная, пусть запоздалая. И бюрократ, сметающий все на своем пути к вожделенной должности, отступит. И ревнитель прошлого вынужден будет считаться с волей женщины, свободно избирающей свою судьбу.

Нельзя отчаиваться, нельзя сдаваться. Необходимо действовать — уверенно и открыто. Именно так и поступают героини — и Салла Нианг, организующая «забастовку нищих», и Раматулвй, отвергающая навязываемое ей «семейное счастье».

Обе повести читаются с неослабевающим интересом, они отмечены отличным знанием материала и умением его подать. Захватывающе описана в «Забастовке нищих» поездка городского босса Мура Ндиайн но кварталам нищих с целью уговорить их Припять «мясную» подачку. Запоминаются и такие эпизоды из повести Мариамы Ба, как рассказ о второй женитьбе Моду, о том, как Раматулай сумела избежать новых брачных уз.

Все три повести наполнены живыми подробностями, хорошо увиденными деталями быта — и не столько этнографическими, сколько социальными. Здесь и обстановка в доме сенегальского «вельможи», и своеобразные нравы общины нищих, и быт содружества народных мастеров борцовского искусства, и атмосфера, в которой живут и работают современные дакарские интеллигенты — сложный комплекс старых и новых веяний, причудливая смесь традиций и модерна, темпых суеверий и трезвых расчетов.

Книги насыщены жизнеутверждающим мировосприятием, выстраданным и поэтому прочным оптимизмом. Это с особой силой выражено в последних строках «Такого длинного письма».

«Я столько выстрадала, пролила столько слез, — говорит Раматулай, — но меня не покидает надежда... Счастье все-таки есть на свете... И я буду искать его».

И еще об одном свойстве этих небольших повестей необходимо сказать. Свойство это — человечность. Это действительный стержень всех трех повестей, их суть и смысл. Быть может, особенно остро ощущается здесь гуманистическая основа потому, что книги написаны женщинами, хорошо знающими, как нелегко дать жизнь человеческому существу, как трудно ее сохранить и воспитать ребенка человечным.

«Я вновь и вновь размышляю над нашей жизнью, — пишет героиня повести Мариамы Ба. — Стараюсь представить, что готовит нам будущее. И вдумываюсь в то, что происходит в современном мире.

Мужчина и женщина нужны друг другу — в этом я уверена. И только любовь, одна любовь, что бы она ни таила в себе, может их соединить».

Вывод этот может показаться банальностью, если брать его изолированно от тех непростых жизненных коллизий, которые развернуты здесь. И он окажется серьезным и достоверным, если, внимательно вчитавшись в три сенегальские повести, попытаться мысленно пройти с их героями путь, который ведет не к отчаянию и одиночеству, а к надежде, к обретению смысла жизни.

Михаил Курганцев



Мариама Ба. Такое длинное письмо

(Повесть. Перевод М.Архангельский)



Лбибату Ньянг, женщине высокой добродетели и строгих правил, которая всегда разделяла мои чувства

Анкет д'Эрнсвиль, женщине ясного ума и огромного мужества

Всем женщинам и мужчинам доброй воли

1

Аиссату!

Я получила твое письмо. И сразу же, открыв эту тетрадь, села писать ответ; я так надеюсь, что в исповеди тебе найду облегчение — на горьком опыте мы убедились, как тяжко страдать в одиночку.

В моей жизни ты занимаешь особое место. Наши бабушки каждый день пели беседы через забор, разделявший их участки. Наши матери то и дело подсовывали друг другу младших сестренок и братишек — наших дядей и теть. Сколько лет мы с тобой, сбивая босоножки, топали в школу по одной и той же щербатой дороге. В одни и те же тайники мы прятали свои молочные зубы и просили фею сделать нам новые — покрасивее.

Пусть годы и жизнь разбили наши детские мечты, но остались воспоминания, и я бережно храню их.

Я часто думаю о тебе. И всякий раз ко мне возвращается прошлое, волоча за собой шлейф забытых радостей, переживаний. Я закрываю глаза. Во мне возрождаются знакомые ощущения: жар и ослепительный блеск костра, сладость спелого манго, к которому тянутся наши алчущие губы. Передо мной мелькают знакомые картинки: я вижу мать, она выходит из кухни, ее лицо лоснится от пота, а вот щебечущая ватага мокрых девчонок спешит домой с купания.

Мы вместе с тобой шагнули на юности в зрелость, в материнство, в ту пору жизни, когда прошлое воскресает в настоящем.

Аиссату, Аиссату, Аиссату! Я обращаюсь к тебе трижды[1]. Только вчера ты развелась. Сегодня я стала вдовой.

Моду умер. Что тут поделаешь? От судьбы не убежишь. Судьба сама решает, как с кем ей поступить. Захочет и подарит тебе исполнение желаний. Но чаще всего она наносит удар, сшибает с ног. И это надо суметь пережить. Я пережила тот телефонный звонок, который опрокинул мою жизнь.

Такси! Скорее! Скорее! В горле пересохло. В груди — давящая тяжесть. Скорее! Да скорее же! И вот больница. Пахнет гноем и эфиром. Напряженные лица, вереница плачущих людей, знакомых и незнакомых, невольных свидетелей ужасной трагедии. Длинный, бесконечно длинный коридор. Комната. Кровать. На кровати — Моду, с головой накрытый белой простыней, отделившей его от мира живых. Дрожащей рукой я приподнимаю край простыни. Голубая клетчатая рубашка распахнута на неподвижной, навсегда успокоившейся груди. Да, я узнаю это лицо с застывшим выражением удивления и страдания, этот лоб с залысинами и приоткрытый рот. Мне хочется взять Моду за руку. Но меня уводят. Мавдо, врач и самый близкий друг мужа, объясняет: у Моду случился сердечный приступ прямо в кабинете, когда он диктовал письмо. Секретарша не растерялась и вызвала его. Мавдо рассказывает о своем запоздалом приезде на машине «скорой помощи». Он делал массаж сердца, искусственное дыхание — все напрасно. Массаж сердца, искусственное дыхание — смехотворное оружие против божьей воли.

Слова долетают до меня откуда-то издалека, они вырывают меня из привычной жизни и толкают в новую, незнакомую, к которой я должна суметь приспособиться. Два мира: шумный, полный движения — и застывший, неподвижный, а между ними узкий коридор — смерть!

Где бы мне прилечь? Нет, нет, в моем возрасте надо соблюдать достоинство. Я хватаюсь за четки. Судорожно перебираю их, ноги подо мной подгибаются. Тело сотрясается, как при схватках.

В моем сознании все мешается: всплывают видения минувшей жизни, звучат величественные стихи Корана, возвышенные слова соболезнований.

Светлое таинство рождения и сумрачное таинство смерти. Между ними жизнь, судьба, говорит Мавдо Ба.

Я пристально смотрю па Мавдо. В Селом халате он кажется выше, чем обычно, и худее. Кто покрасневшие глаза — дань сорокалетней дружбе. У пего красивые породистые руки с тонкими, удивительно ловкими пальцами — сколько раз они находили затаившееся зло. II вот эти умелые, опытные руки не смогли спасти друга.

2

Итак, Моду Фалль умер. Анссату. Это снова и снова подтверждают крики и плач вокруг меня. 11 так будет до завтра — до похорон. Боль моя становится все острее, нервы напряжены до предела.

Шумный поток вливается в мой дом, люди едут со всех концов страны. Радио успело повсюду разнести печальную весть.

Суетятся женщины, ближайшие родственницы. Они должны отнести в больницу для последнего омовения благовония, одеколон, вату. Ссмиметровый отрез белоснежного перкаля, единственное одеяние, подобающее почившему мусульманину, аккуратно уложен в корзину. Не забыта и «зем-зем» — чудодейственная вода из святых мест, благоговейно хранимая в каждой семье.

Я сижу в черной шали, обложенная подушками, и машинально наблюдаю за происходящим. Напротив меня в новую, специально купленную корзину кладутся первые пожертвования. Рядом со мной вторая жена Моду, и мне это неприятно. На время похорон се привели ко мне — таков обычай. Лицо у нее осунулось, спине круги пролегли под огромными, прекрасными глазами. Ей так трудно держать их раскрытыми, веки сами собой смежаются, будто пряча от нас ее тайны, ее печали. Эта девочка, чьи сверстницы беззаботно веселятся, вкушают радости первой любви, сломлена горем.

Пока мужчины на служебных и собственных машинах, автобусах, грузовиках и мотоциклах провожают Моду к его последнему пристанищу (сколько потом будет разговоров об этих пышных похоронах), женщины суетятся вокруг нас, вдов. Они устраивают что-то вроде шатра, натянув над нами кусок материн. Затем несколько женщин — их выбрали заранее — приближаются к нам и бросают на нашу шаткую крышу монетки, отводя злую судьбу; тем временем наши золовки готовятся делать нам прически.

Близится тот самый момент, которого так страшится каждая сенегальская женщина. В предвидении его она преподносит бесконечные подарки семье мужа, а иной раз одними подарками не отделаться, ей приходится жертвовать собой и покорно служить не только мужу, но и его деду, бабушке, отцу, матери, сестрам, братьям, дядьям, теткам, двоюродным братьям и сестрам и даже его друзьям. Она не вправе распоряжаться своей жизнью: золовка не коснется головы жадной, неверной или негостеприимной жены.

Но мы с честью выдержали испытание, и со всех сторон нас осыпают похвалами. Наконец-то мы вознаграждены за долготерпение, за щедрость, за подарки. Паши золовки одинаково славят тридцать лот супружества и пять. Они не делают никаких различий между матерью двенадцати детей и всего троих. Я с раздражением отмечаю, как они стараются нас уравнять и как радуется этому вторая теща Моду.

Мужчины возвращаются с кладбища, омывают руки в тазу, поставленном у дверей дома, и по очереди подходят к нам, вдовам, сидящим в окружении родственников. Они выражают нам свои соболезнования, перемежая их похвалами в адрес покойного.

— Моду, тебя любили и старики, и молодежь...

— Моду, львиное сердце, защитник угнетенных...

— Моду, ты был красив и в европейском костюме, и в кафтане...

— Моду, достойный брат, муж, мусульманин...

— Да простит Аллах его прегрешения...

— Да дарует он ему небесное блаженство...

— Да будет земля ему пухом...

Здесь друзья детства, которые когда-то играли с ним в футбол или стреляли из рогаток по воробьям. Здесь его одноклассники, однокурсники. Здесь его товарищи по профсоюзу.

Не переставая раздаются скорбные слова соболезнований, а тем временем неутомимые руки раздают присутствующим печенье, конфеты, орехи кола — первые дары небесам за упокой души умершего.

3

На третий день снова нашествие: друзья, родственники, совершенно незнакомые люди, нищие. Жужжащая толпа, привлеченная громким именем покойного, заполнила мой дом и унесла с собой все, что попалось под руку, разрушила все, что смогла. Повсюду валяются циновки. Железные стулья, взятые напрокат, отсвечивают на солнце синевой.

Но вот началось умиротворяющее чтение Корана; боговдохновенные слова, напутствия свыше, торжественные посулы кары или блаженства, призывы к добру, предостережения против зла, прославление кротости и веры. Меня пробирает дрожь. Глаза наполняются слезами, и мой голос еле слышно сливается с ревностными «аминь», которые пылко провозглашает вся толпа в конце каждого стиха.

В калебасах — теплый лах[2]. Его дразнящий аромат плывет над нами. Женщины разносят огромные тазы, полные красным и белым рисом, приготовить его помогали нам соседи. Фруктовый сок, воду и простоквашу подают с кусочками льда в пластиковых стаканчиках. Мужчины едят молча. Видно, они еще помнят, как зарыли в яму окаменевшее запеленатое тело.

А женщины не стесняются: громкие голоса, звонкий смех, шлепки, пронзительные окрики. Подружки шумно приветствуют друг друга — наконец-то свиделись. Толкуют о модной ткани, только что появившейся в продаже. Рассказывают, как вязали свои шали. Обмениваются последними сплетнями. Одна прыскает со смеху, другая таращит глаза, третья восхищается бубу[3] своей собеседницы или тем, как искусно разрисовала она себе ногти на руках и ногах, украсив их геометрическими фигурами.

Время от времени усталый мужской голос призывает их к порядку, напоминает о том, что они присутствуют на церемонии искупления грехов. Но предостережение тут же забыто, и шум возобновляется с новой силой.

А вечером — самый неприятный ритуал третьего дня. Народ все прибывает, начинается страшная толчея, каждый хочет получше увидеть и побольше услышать. Группы друзей, родственников, соседей, коллег демонстрируют свои пожертвования. Раньше жертвовали продукты: ячмень, мясо, рис, муку, масло, сахар, молоко. Теперь дают только деньги, и никто не хочет ударить в грязь лицом. Сокровенные чувства выставляются напоказ и измеряются во франках. Интересно, сколько покойников наслаждались бы сейчас жизнью, если бы их родственники и друзья, вместо того чтобы устраивать им роскошные поминки, вовремя дали деньги на спасительное лекарство или заплатили за лечение в больнице.

Все пожертвования надо аккуратно записывать. Это вроде долга, который придется вернуть при соответствующих обстоятельствах. Родители Моду открывают тетрадь. У второй тещи Моду и ее дочери отдельная записная книжка. Фатима, моя младшая сестра, аккуратно записывает пожертвованные мне суммы в блокнот.

Я прожила с Моду тридцать лет, знакома с половиной города, всегда была в прекрасных отношениях с родителями моих учеников, да к тому же и семья моих родителей пользуется в городе уважением — неудивительно, что объемистые конверты с деньгами сыплются на меня со всех сторон. Внимание, которым я окружена, придает мне вес в глазах других, и теперь уже очередь мадам тещи дрожать от негодования. Совсем недавно и только благодаря замужеству дочери она заняла видное положение в нашем городе. Тем не менее кое-что перепадает и ей, а дочь се стоит рядом растерянная, чуждая всей этой суете.

Наши золовки выводят ее из оцепенения. Они посоветовались и спешат объявить нам свое решение. Они жертвуют огромную сумму в двести тысяч франков на наши траурные одежды. У них много дел: вчера они готовили нам тиакри[4], им же надлежит позаботиться и о наших траурных одеждах. Теперь очередь гриотов — вперед выступает женщина из потомственной семьи гриотов, она с гордостью выполняет свои обязанности:

— Сто тысяч франков — с отцовской стороны.

— Сто тысяч франков — с материнской.

Она пересчитывает голубые и розовые купюры, показывает их присутствующим и приступает к делу.

— Многое могу я рассказать о вас, Фалли, внуки Дамеля Мадиодио, в жилах которого текла королевская кровь! Но одного из вас нет с нами. Сегодня день скорби. Вместе с вами оплакиваю я Моду, чьей щедростью я всегда восхищалась, потому что он часто дарил мне мешок риса. Так примите же деньги, достойные вдовы достойного человека.

Но и мы, вдовы, должны исполнить свой долг, отсчитать по тысяче франков нашим золовкам, и это еще не все, мы делаем подарки всему потомству кузенов и кузин Моду.

И наши золовки унесут отсюда целые связки тщательно сложенных купюр, лишив нас таким образом материальной опоры, в которой мы как раз очень нуждаемся.

Мимо нас проплывают родственники, друзья, гриоты, ювелиры. «До свидания, до свидания», — твердят они на все лады и так быстро сменяют друг друга, что меня невольно пробирает дрожь, с уходящими надо расплачиваться в зависимости от ранга либо монеткой, либо денежной купюрой.

Дом постепенно пустеет. Душно, тяжело, пахнет потом и едой. Повсюду валяются орехи кола, кафельный пол, который я мыла с таким старанием, весь заляпан. На стенах — жирные пятна, скомканные бумажки словно закружились в танце. Так кончается этот день.

Неожиданно передо мной возникает маленькая старушка. Кто она? Откуда? Завязав на спине полы бубу, она собирает в полиэтиленовый пакет остатки красного риса. Лицо ее сияет — она приятно провела день. И вероятно, хочет принести вещественное доказательство своей семье, живущей в Уакаме, Тиаруа или в Пикине[5].

Она выпрямляется и, встретив мой осуждающий взгляд, бормочет сквозь зубы, покрасневшие от кола:

— Мадам, его смерть так же прекрасна, как была его жизнь.

* * *

К сожалению, то же самое повторится на восьмой и на сороковой день, когда спохватятся еще и те, кто узнал о случившемся слишком поздно. И снова затянутые талии, тонкие платья, чтобы круче выпирала грудь и просвечивали модные лифчики, купленные в магазине или по случаю у старьевщика, терпкие духи, ароматы которых смешиваются с душным запахом пудры гонго, зычные голоса, звонкий смех, зубочистки во рту. А ведь в Коране говорится, что на третий день покойник разбухает и заполняет могилу, и еще говорится, что на восьмой день он лопается, а на сороковой день распадается на части. Что же означают эти веселые пиршества, возведенные в обычай, обильные трапезы, к которым свелись поминальные обряды? Как разобраться: кто пришел из корыстных соображений, кто — утолить жажду, кто — пришел из сочувствия, кто — горевать о покойнике?

Сегодня вечером Бинету, вторая жена, вернется на свою виллу, построенную СИКАПом1. Наконец-то! Слава богу!

Визиты продолжаются: те, кто был болен, в отъезде или просто опоздал по лености, считают себя обязанными все же выполнить свой священный долг. Можно пропустить крестины, но не поминки. В корзине для пожертвований прибывают монеты и бумажные купюры.

Я живу одинокой жизнью, ее монотонность нарушают лишь ванны и перемена одежды по понедельникам и пятницам.

Надеюсь, я сумею справиться со своими обязанностями. Сердцем я согласна с теми требованиями, которые предъявляет нам религия. Я с самого детства старательно исполняла их, исполню и теперь. То, что я заперта в доме на четыре месяца и десять дней, пожалуй, не тяготит меня. Во мне живет столько воспоминаний — есть над чем подумать. Правда, я немножко побаиваюсь их, уж слишком много в них горечи.

В эти дни моя душа должна быть спокойной и чистой. Я прощаюсь с тобой до завтра, Аиссату.

4

Аиссату, друг мой, наверно, я наскучила тебе, пересказывая все то, что и без того известно.

Но сейчас я как бы другими глазами смотрю на все вокруг, так сильно встряхнула меня жизнь.

Сегодня утром в моей гостиной собрался семейный совет. Ты, конечно, легко догадаешься, кто принимал в нем участие: мадам теща, ее брат, совсем исхудавшая Бинету, брат Моду, старый Тамзир, имам местной квартальной мечети, Мавдо Ба, моя дочь и се муж Абду.

Коран требует, чтобы покойник освободился от всех своих тайн и секретов. То, что при жизни скрывалось самым тщательным образом, становится всеобщим достоянием. Только теперь я начинаю понимать, чего в действительности хотел Моду. Меня ужасает глубина его предательства. Бросив свою первую семью (моих детей и меня), он решил начать новую жизнь. Мы для него перестали существовать. Он строил свое будущее, совсем забыв о нашем существовании.[6]

Моду получил место технического советника при министерстве трудовых ресурсов; как говорят злые языки, в награду за то, что предотвратил профсоюзную забастовку, но это не помогло ему вырваться из опутавших его тенет расходов и долгов. Он умер, не оставив ни одного су. Зато спустил на нас целую свору кредиторов: торговцев тканями и золотом, поставщиков продуктов, мясников, механиков.

А теперь держись за стул, Аиссату! Оказывается, он просадил все, что имел, на виллу Бинету. Представь себе, полный комфорт, четыре спальные, две ванные — одна розовая, другая голубая, огромная гостиная, да еще отдельный домик из трех комнат во внутреннем дворе для мадам тещи. Не забудь еще мебель из Франции для молодей жены и мебель от местных краснодеревщиков для мадам тещи.

Эта роскошная вилла и вся обстановка были приобретены на банковский заем, предоставленный под залог виллы «Фален», где живу я. Хотя наша вилла и записана на его имя, но мы покупали ее вместе на сэкономленные нами деньги. Как видишь, он оказался настоящим авантюристом!



Впрочем, он продолжал ежемесячно выплачивать фирме СИКАП семьдесят пять тысяч франков. И ему предстояло платить еще десять лет, чтобы стать законным владельцем.

При его должности ему ничего не стоило занять четыре миллиона, на них он отправил тестя с тещей в Мекку за приобретением титулов хаджи и аль-хаджи, а на оставшиеся деньги менял «альфа-ромео» Бинету при малейшей царапине.

Только теперь я понимаю, почему Моду отказался от нашего общего банковского счета. Он хотел совсем отделиться от меня в финансовом отношении, просто-напросто развязать себе руки.

Но и это еще не все. Забрав Бинету из школы, он выплачивал ей каждый месяц пятьдесят тысяч франков — нечто вроде заработной платы. Способная девочка, конечно же, хотела продолжать учебу, сдать экзамены. Но Моду знал, что утвердит свою власть над ней, только если изолирует ее, скроется вместе с ней от насмешливых взглядов ее сверстников. Потому-то он согласился на все условия выжиги-тещи и даже подписал бумагу с обязательством регулярно выплачивать эту сумму. Мадам теща размахивала теперь этой бумажкой и твердила, что деньги должны выплачиваться и после смерти Моду, как бы по завещанию.

Моя дочь Даба размахивала протоколом судебного исполнителя, датированным днем смерти Моду, с точной описью всего, что находилось на вилле Бинету. В списке, представленном мадам тещей и Бинету, отсутствовали некоторые вещи и кое-какая мебель, они исчезли совершенно непонятным образом, возможно, их просто украли.

Я не могла слушать ни ту ни другую. Не знаю, может, я слишком сентиментальна...

5

Боюсь, что вчера, Аиссату, я совершенно поразила тебя...

Что же это? Безумие? Слабость? Страстная любовь? Что произошло с Моду? Какое внутреннее перерождение? Почему он женился на Бинету?

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я думаю о человеческой судьбе. В каждой жизни есть что-то героическое, каждый человек вынужден что-то принимать помимо своей воли, от чего-то отказываться, отрекаться.

Я думаю: сколько в мире слепцов, живущих в вечной темноте! Сколько паралитиков, еле-еле ползающих по земле! Сколько прокаженных, обезображенных болезнью!

О невольные жертвы несчастной судьбы, сколь же мало значат рядом с вашими мучениями мои счеты с покойником, который навсегда ушел из моей жизни? Попадись в ваши руки баловни фортуны, упивающиеся своим богатством, и им несдобровать! Вы могли бы объединиться, и, сильные своей бедой, ненасытной жаждой мщения, добыть хлеб, которого вас лишили.

Ваше терпение превращает вас в пусть не могучих и не грозных, но все же подлинных героев, хотя таких героев и не признает история, да и сами они, несмотря на свое жалкое положение, никогда не станут возмутителями спокойствия.

Я снова думаю о том, сколь же мало значат рядом с вашими увечьями моральные недуги, от которых вы, кстати, тоже не застрахованы! И начинаю благодарить бога за то, что мои глаза каждый день видят небо и землю. Хотя сегодня я так устала, что не в силах пошевельнуть рукой, завтра мое тело будет вновь здорово. Завтра я буду крепко стоять на ногах, полной грудью вдохну в себя голубой, йодистый воздух моря. Моими будут звезды и белые облака. Прохладный ветерок овеет мой лоб. Я растянусь на траве, оглянусь по сторонам, вздрогну. О господи! Здоровье, не покидай меня!

Но мысли мои невольно возвращаются к постигшему меня горю. Я пытаюсь вспомнить о грудном младенце, оставшемся сиротой. О слепом, который никогда не увидит, как смеется его ребенок. О мучениях одноруких. Ах!.. Но отчаяние не покидает меня, но горечь остается, но со всех сторон катятся волны безмерной тоски!

Так что же это было? Безумие или слабость? Бессердечие или страстная любовь? Что все-таки случилось с Моду Фаллем? Почему он женился на Бинету?

Подумать только, я страстно любила этого человека, я отдала ему тридцать лет своей жизни, двенадцать раз носила в себе его ребенка. Он заставил меня смириться с существованием соперницы. Но и этого мало — полюбив другую, он уничтожил наше прошлое и материально, и духовно. Вот на какое предательство он пошел...

А ведь как он добивался, чтобы я стала его женой!

6

Помнишь ли ты тот утренний поезд, что впервые привез нас в Понти-Виль, где находилось студенческое общежитие нашего училища? Помнишь зеленую деревеньку, еще не отряхнувшуюся после дождей, веселый праздник, танцы под банджо в дортуарах, превращенных в танцплощадки, разговоры в аллеях под густыми манговыми деревьями?

Моду Фалль, в тот момент, когда ты склонился передо мной, приглашая меня танцевать, я поняла, что именно тебя ждала всю жизнь. Как раз таким я тебя и представляла — высоким, сильным — настоящим атлетом. Кожа цвета янтаря — наследие далеких мавританских предков. Лицо мужественное и вместе с тем красивое, тонкое. Но главное, ты умел быть внимательным. Умел угадывать каждую мою мысль, любое мое желание... И еще много в тебе было такого, что я и определить не могу, но что привлекло и очаровало меня с первого взгляда.

Мы танцевали, твоя голова, уже с легкими залысинами, клонилась к моей. Наши лица светились одинаковой счастливой улыбкой. Ты сжимал мне руку нежно и властно. Я всей душой потянулась к тебе, и ни время, ни разлуки не затушили мою любовь. Я еще сильней привязалась к тебе, когда узнала твой ум, отзывчивость, заботливость — лучшее твое украшение, честолюбие, не признающее посредственности. Да, ты был очень честолюбив, потому и сумел после окончания школы самостоятельно приготовиться к экзаменам на степень бакалавра и сдать их. Потом ты уехал во Францию, где жил, если верить твоим письмам, как затворник, обращая мало внимания па блестящее окружение, в которое ты попал; оно лишь смущало тебя, но зато ты постигал глубокий смысл великой истории, страстно увлекался изучением памятников замечательной культуры. Молочно-белые лица женщин не привлекали тебя. Ты писал, что не понимаешь, почему считается, что белая женщина по своей физической организации превосходит негритянку: «Ну, может, волосы у них бывают разные: длинные, мягкие, светлые и каштановые всех оттенков, — да и глаза разных цветов: голубые, зеленые, а чаще всего медовые». Ты жаловался на мрачное пустое небо, где не колышутся верхушки пальм. Ты скучал по «негритянкам, с их неспешной походкой», по их грациозной, типично африканской медлительности, — она была тебе так по душе. Ты с трудом выносил бешеный ритм тамошней жизни, цепенел от холода. Ты писал, что с головой ушел в работу. Ты осыпал меня ласковыми словами. И в конце каждого письма уверял: «Ты, и только ты живешь в моем сердце. Ты мой ангел-хранитель. Скорее бы увидеть тебя, коснуться твоей руки и забыть о голоде, жажде и одиночестве».

Вернулся ты победителем. Лиценциат права! К тому же прирожденный дар оратора, прекрасная дикция — тебя ждала блестящая карьера адвоката, но ты предпочел работу поскромнее, ниже оплачиваемую, но необходимую для твоей страны.

Твои подвиги на этом не кончились. Приведя к нам своего друга Мавдо Ба, ты круто повернул жизнь моей лучшей подруги Аиссату.

Я смеялась над моей матерью, которая с недоверием и страхом смотрела на тебя, и только теперь поняла, что такое материнский инстинкт, — она беспокоилась за судьбу дочери. Я смеялась, когда мать говорила, что уж больно ты красив, вежлив, безупречен. Особенно ее тревожил просвет между твоими верхними зубами — знак преобладания чувственности над рассудком. Чего она только не придумывала, чтобы нас разлучить! Ее раздражал даже твой костюм цвета хаки — форма вашего училища. Твои посещения казались ей слишком продолжительными. Если у тебя столько свободного времени, значит, ты бездельник, морочишь мне голову и мешаешь встречаться с другими молодыми людьми, которые куда интереснее тебя.

Мы были первыми сенегальскими женщинами, получившими образование. Один мужчины считали нас сумасшедшими. Другие — чуть ли не ведьмами. Но очень многие желали нас, мечтали о нас. Возможно, чьи-то надежды и могли сбыться, стать основой долгого прочного счастья, но мы безжалостно разрушали их, а на их обломках строили свои воздушные замки, только и они не уцелели, рухнули под ударами судьбы.

7

Аиссату, я никогда не забуду ту белую женщину, которая первая решила добиться для нас лучшей доли. Помнишь нашу школу? Сколько красок — все цвета радуги: зеленый, розовый, голубой, желтый. Зеленый двор с голубыми и желтыми цветами, розовые дортуары — кровати всегда безукоризненно заправлены. Мы всей душой тянулись к знаниям, нас сжигала лихорадка нетерпения, и нам казалось, что даже школу трясет эта лихорадка. Наша вечерняя молитва в пьянящем полумраке звучала как песнь, полная надежд. Ученицы съезжались сюда со всей Западной Африки, ныне распавшейся на независимые государства. Разные обычаи, нравы, характеры, но вот мы все собрались вместе. Как это было важно! Никаких других различий не существовало, девушка фон из Дагомеи ничем не отличалась от девушки малинке[7] из Гвинеи, все мы были равны, все были друзьями, и дружба эта выдержала испытание временем и разлукой. Мы были сестрами, посвятившими себя единой цели. Трудные задачи стояли перед нашей директрисой: вырвать нас из пут традиций, предрассудков, привычек, дать нам возможность познакомиться с различными культурами, не принижая нашу собственную, расширить кругозор, воспитать нас, развить хорошие качества, искоренить недостатки, сделать нас порядочными, честными людьми. Директриса любила всех нас, как своих близких подруг, и ей было решительно все равно, что мы носим: платья или пани[8], — стоят ли наши косички торчком или уложены вокруг головы. Она умела понять и оцепить все хорошее, что было в нас.

Как часто я вспоминаю эту замечательную женщину! И сейчас, когда цветы уже не кажутся такими благоуханными, как прежде, а на смену восторженным мечтам пришли зрелость и опыт, я все отчетливее понимаю: путь, который она выбрала для нашего воспитания, был правильным. Этот путь подсказала ей сама жизнь, новая Африка, которая сделала решительный поворот к освобождению черной женщины.

Я не признавала никаких запретов и хотела сама распоряжаться своей судьбой, я совершенно не собиралась выходить замуж за Дауду Дьенга только потому, что на него мне указывала мать. Тогда Дауда был еще не женат, но в мои восемнадцать лет казался мне стариком. Он работал врачом в поликлинике, получал много денег и умел их тратить. У него была собственная вилла на вершине холма над самым океаном. Он часто устраивал там вечеринки, приглашал на них светскую молодежь и встречал гостей полным холодильником различных напитков и проигрывателем с набором пластинок — от задушевных песен до неистовых танцевальных ритмов.

Дауда Дьенг умел завоевывать сердца. Маме дарились вещи, полезные в хозяйстве, — например, мешок риса, неоценимый в военное время; мне — какая-нибудь безделушка, кокетливо запакованная и перевязанная ленточкой. Но я предпочитала «форму хаки». Мы поженились без приданого, без свадьбы, не обращая внимания па осуждающие взгляды моего отца, на горькое негодование матери, на насмешки сестер, на онемевших от удивления знакомых.

8

Потом ты вышла замуж за Мавдо Ба, он тогда только что окончил Национальный институт медицины и фармакологии. Ваша свадьба вызвала целую бурю. У меня до сих пор в ушах звенят возмущенные голоса:

— Как, тукулер[9] женится на дочери ювелира! На золотишко польстился...

— Подумать только, его мать из старинного рода Сине... Какой удар для нее, как она будет смотреть в глаза женам своего мужа! (Отец Мавдо умер.)

— Вот чем дело кончается, когда гоняются за мини- юбками.

— Все это школа проклятая! Они там ведьмами становятся, наши девушки, и сбивают мужчин с пути.

И это еще цветочки. Но Мавдо был тверд.

— Женитьба — личное дело каждого человека, — отвечал он тем, кто снисходил до разговора с ним.

Мавдо принял решение и не собирался отступать, в подтверждение этому он стал бывать у твоего отца, причем не дома, а приходил прямо в мастерскую. Он возвращался от твоего отца в восторге, радуясь тому, что сделал правильный выбор. Он называл отца мастером. Он восхищался этим человеком, который столько лет изо дня в день дышал едкой пылью и углекислым газом. Чего только не вытворял он с золотом: плавил, отливал, вальцевал, вытягивал, очищал, чеканил. «Вы бы только посмотрели на него за работой, — твердил Мавдо. — Посмотрели, как он раздувает огонь». Жизнь берет начало в легких, течет от них к щекам, щеки раздуваются, раздуваются, и вот оживает огонь — голубой, красный, он то устремляется ввысь, то клонится в сторону, затухает или разгорается с новой силой, — он целиком во власти ювелира, тот правит им по своему усмотрению. И прохожие останавливаются, засмотревшись на золотые бляшки, пляшущие в пучках огненных искр, заслушавшись суровой песней подмастерьев, — она звучит в такт ударам молотков и вздохам раздуваемых мехов.

Твой отец, Аиссату, работал с золотом, металлом джиннов, и тщательно исполнял все подобающие ритуалы. В каждой профессии есть свои секреты, известные только посвященным, они передаются от отца к сыну, из поколения в поколение. Твои старшие братья, сразу после обряда обрезания, приобщились к этому удивительному миру, овладели этой сложной профессией, которая стала для них средством существования.

А вот твои младшие братья захотели получить образование.

До чего же трудно взбираться на неприступную гору знаний!

Детский сад до сих пор роскошь, которую могут позволить себе только богачи. А ведь он нужен всем детям без исключения, из детского сада они выходят более развитыми, более собранными.

Что касается начальных школ, то, хотя число их и растет с каждым днем, поступить туда все так же трудно. Из-за нехватки мест огромное количество детей остается на улице.

Лицею не удастся справиться с трудностями переходного возраста, не спасает он и от таких опасностей, как наркотики, бродяжничество, порнография.

Университет тоже имеет свою оборотную сторону, с которой нельзя не считаться. Что будет с теми, кто провалится па экзаменах? Традиционные профессии кажутся унизительными тем, кто научился читать и писать. Все мечтают стать служащими. Мастерок каменщика считается позорным.

Безработные пополняют ряды преступников.

Радоваться ли нам тому, что пустеют кузницы, мастерские? Так ли уж это хорошо? Не исчезнут ли вовсе наши промыслы, наши прекрасные мастера?

Вечные вопросы, вечные споры. Мы все были согласны с тем, что не может современная жизнь безболезненно попрать старинные традиции. Разрываясь между прошлым и настоящим, мы заранее оплакивали старину... И пересчитывали возможные потери... Но вместе с тем мы чувствовали, что жить как прежде невозможно. Мы мучились ностальгией, но решительно стояли за прогресс.

9

Мавдо, сын принцессы, счел дочь ювелира достойной себя. Осуждение матери не остановило его.

Наши с тобой дороги по-прежнему шли рядом. Размолвки с мужьями, примирения — все это неизбежно в супружеской жизни. Мы обе, хотя и в разной степени, чувствовали на себе груз социальных законов, привычек, предрассудков. Я любила Моду. И старалась ладить с его семьей. Я терпеливо выносила его сестер, которые с большой охотой бывали у меня. Они великодушно позволяли мне холить их и лелеять. Они безмятежно смотрели, как их дети выплясывают на моих креслах и заплевывают мои ковры.

Его мать тоже часто наносила нам визиты — заглядывала по дороге за покупками, всегда в сопровождении подруг; она хвасталась перед ними процветающим домом своего сына, а главное, тем, что оставалась его главой. Я принимала ее с почестями, достойными королевы, и она уходила удовлетворенная, особенно если мне удавалось ловко сунуть ей в руку денежную купюру. Но, едва выйдя из дома, она уже мечтала, как приведет сюда следующую партию подруг и насладится их восхищением.

Отец Моду вел себя тактичнее. Чаще всего он даже отказывался присесть, когда заходил к нам. Выпивал стакан холодной воды и, призвав благословенно Аллаха па наш дом, уходил.

Я умела улыбаться всем и безропотно убивала свое время на пустые разглагольствования. Мои золовки считали, что я совершенно освобождена от домашних забот.

— Ведь у тебя две служанки, — твердили они.

Попробуйте доказать им, что женщина, которая работает, вовсе не освобождена от семейных обязанностей. Попробуйте доказать, что, если я пущу все на самотек, ничего хорошего из этого не выйдет; я обязана сама все проверить, а если надо, и переделать: перестирать, доубрать, приготовить ужни. Я должна мыть детей, ухаживать за мужем. У женщины, которая работает, две нагрузки, и обе достаточно изнурительные. Для того, чтобы их совместить, требуется большая сноровка. В конечном счете от этой сноровки и зависит благополучие семьи. Мои золовки, те, что поумней, ни за что бы не согласились поменяться со мной местами. Они видели, как, придя из школы, усталая, я продолжаю хлопотать дома. Они дорожили своим покоем, свободным временем, не жалея мужей, которые надрывались на работе, чтобы содержать семью.

Другие все-таки завидовали мне, особенно когда я делала какую-нибудь покупку. Они приходили в восторг от газовой плиты, миксера, щипцов для сахара. И забывали, какой ценой мне это достается: я вставала первой, ложилась последней, ни минуты не сидела без дела...

Ты, Аиссату, даже не пыталась завоевать расположение мужниной семьи, высокомерно отвернувшейся от тебя. «Твои родственники уважают тебя, — жаловалась ты, — цени! А мои взирают на меня с высоты своего оскорбленного величия. Я боюсь к ним подступиться».

Пока мать Мавдо вынашивала планы мести, мы наслаждались жизнью; в складчину, несколькими семьями, встречали Новый год. По старинке отплясывали страстные фокстроты, неистовые румбы, танго. Мы молодели сердцем, мы, как и прежде, горячо любили друг друга.

Мы часто ездили к морю. Как это было приятно — вырваться из душного города, надышаться свежим морским воздухом.

Дакарская дорога — одна из самых красивых в Западной Африке. Места тут удивительные; под нами океан, скалистый берег — скалы черные, охряные, круглые и остроконечные. Горы вокруг сплошь в зелени, под чистым, голубым небом цветут прекрасные сады. С Дакарской дороги мы сворачиваем на Уакамскую — на ней расположена деревенька Нгор, и чуть дальше — аэродром Иофф.

Наше излюбленное место — пляж в деревеньке Нгор. Старые бородатые матросы чинят рыболовные сети, сопливые ребятишки голышом плещутся в море.

На мелком песочке, умытом волной, грубо размалеванные пироги дожидаются, когда их спустят на воду. На днищах поблескивают голубые лужицы, и в них отражаются небо и солнце.

В выходные дни на пляже — настоящее столпотворение! Многочисленные семейства, изголодавшиеся по простору и чистому воздуху, прогуливаются по берегу. Все, и мужчины и женщины, не в силах устоять перед теплыми лучами солнца и ласковым соленым ветерком, без всякого стеснения скидывают с себя одежды. До чего же приятно поспать у моря под раскрытыми зонтами. Мальчишки, вооружившись лопатками и ведерками, строят, разрушают и снова строят песчаные замки.

Вечером возвращаются рыбацкие лодки с уловом. Они сумели выбраться из моря — этой загадочной, зыбкой ловушки. Сначала на горизонте появляются черные точки — они движутся к берегу и постепенно превращаются в лодки. Лодки танцуют на волнах и с неохотой позволяют вытащить себя на берег. Рыбаки весело спускают паруса, выносят на берег снасти, улов. Пока одни собирают трепещущую рыбу, другие выжимают промокшую одежду и утирают лицо.

Подпрыгивают рыбины, извиваются угри, приводя в полное восхищение собравшихся у лодок мальчишек. Что может быть красивее только что вынутой из воды рыбы? Яркие, блестящие глаза, серебристая чешуя отсвечивает голубоватыми блестками!

Рыбаки перебирают, сортируют, укладывают. Какую вкусную еду увезем мы отсюда домой!

Морской воздух вливает бодрость, сладко пьянит. Мы наслаждаемся и телом и душой. Мы словно очищаемся в этом полном, безграничном слиянии с природой. Забыты горести, тревоги, мы радуемся жизни, силе и здоровью.

Получив огромный заряд энергии, мы пускались в обратную дорогу. Как помогали нам эти неприхотливые радости и благотворный отдых в сутолоке буден!

А помнишь пикники в Сангалкаме, в саду, который Мавдо Ба получил в наследство от отца? Многие дакарцы, мечтая отдохнуть от бешеного городского ритма, устремляются в Сангалкам. Молодые семьи покупают там себе участки, где проводят конец недели. Какой там замечательный отдых, как радуются дети, как проясняется голова! К этому оазису ведет Руфискская дорога.

До женитьбы Мавдо его мать поддерживала в саду порядок. Бе тянуло сюда — когда-то они вместе с мужем в четыре руки терпеливо укрощали здесь буйную растительность и превратили дикие заросли в красивейший сад.

Ты построила небольшой домик в глубине сада: три простенькие комнатки, ванная, туалет, кухня. В разных концах сада ты разбила великолепные клумбы. Соорудила курятник, а позднее — загон для овец.

Пышные пальмы защищали нас от солнца. Сапотовые деревья, чьи плоды тают по рту, росли рядом с ароматными гранатами. Тяжелые плоды манго оттягивали ветви. Похожие на красивую женскую грудь, папани прятались па самой вершине деревьев, соблазнительные, но недоступные.

Земля была усыпана зелеными и красными листьями. У нас под ногами в молодой и уже пожелтевшей траве сновали муравьи, без устали строя свое жилище.

Мы ставили шезлонги в тени деревьев. И, разбившись на команды, играли в мяч, оглашая сад ликующими криками победы или печальными признаниями поражения.

Мы наслаждались фруктами, срывая их прямо с деревьев. Мы пили воду из половинок кокосовых орехов. Рассказывали друг другу пикантные истории. Танцевали под громкую музыку проигрывателя. А тем временем ягненок, приправленный перцем и чесноком, политый маслом, жарился на костре.

Мы жили. Мы входили в переполненные классы и отважно брались за гигантское дело ликвидации неграмотности.

Любая работа, самая немудреная или тонкая, виртуозная, требующая большой затраты физических сил или ловкости, умения, широких познаний или муравьиного упорства, все равно заслуживает уважения. Наша работа, как и работа врача, не прощает ошибок. С жизнью не шутят, а жизнь — это не только тело, но и разум. Изуродовать душу так же преступно, как совершить убийство. Преподаватели, где бы они ни работали: в детских садах или в университетах, — это солдаты благородной армии, которая каждый день совершает подвиг. И не ради похвал или наград. Это армия, которая всегда в пути, всегда на марше. Армия без барабанов, без парадной униформы. Это армия, которая, наперекор всем ловушкам и засадам, победно несет знамя знаний, знамя добра.

Мы, скромные учительницы скромных городских школ, всей душой преданы своему делу. Мы отдаем ему все наши силы и знания. Еще недавно в здании, рядом с нашей теперешней школой, опытные преподавательницы знакомили нас с основами педагогики и психологии, а теперь мы учимся применять эти знания на практике. Волна за волной школу покидают все новые выпуски, и каждый уносит с собой частичку нас самих.

Моду стал одним из руководителей профсоюзного движения. Он хорошо разбирался в людях, умело ориентировался в обстановке и потому был нужен и предпринимателям, и рабочим. Он ставил перед собой только реальные задачи и добивался облегчения труда и улучшения условий жизни рабочих. «Зачем гнаться за невозможным? Добиться возможного — это уже победа», — говорил он.

Не все разделяли эту точку зрения, но доверяли его здоровому реализму.

Мавдо не мог заниматься ни профсоюзной деятельностью, ни политикой, у него просто не хватало времени. Он приобрел репутацию превосходного врача и почти все время проводил в больнице: больница была забита до отказа — никто больше не хотел обращаться к знахарям, лечившим одними и теми же отварами от всех болезней.

Все теперь читали газеты и журналы. Африка пришла в движение.

Велись нескончаемые дискуссии, участники которых ссорились, соглашались, дополняли, опровергали друг друга — именно в этих дискуссиях и проступало лицо новой Африки. До сих пор наше мышление, образ жизни определяла ассимиляторская политика колонизаторов, и вдруг сразу целое поколение осознало, что наши кудрявые волосы, оказывается, прекрасно предохраняют головы от солнца, и нет нужды надевать на них шлемы, а дымящиеся трубки или белые шорты и мини-юбки, обнажающие не всегда красивые ноги, попросту смешны.

История неумолимо двигалась вперед. Перед Африкой стоял вопрос о выборе нового пути. Многие смельчаки томились в тюрьмах, по другие продолжали начатое ими дело.

Нашему поколению повезло, оно оказалось как бы на стыке двух исторических периодов: периода рабства и независимости. Мы были носителями новых идеалов, и нам некогда было стареть. Завоевав независимость, мы установили республику со своим гимном, со своим государственным флагом.

Мы понимали одно — все жизнеспособные силы страны должны сплотиться. И потому, приверженцы разных партий и разных общественных систем, мы все стремились к национальному единству. В это время очень многие из нас примкнули к правящей партии, влили в нее свежее пополнение. Действовать сегодня, сейчас было гораздо важнее, чем скрестить руки на груди и ждать, прикрываясь взятыми напрокат идеями.

И Моду действовал, добивался, чтобы профсоюзы оказали поддержку правительству. От правительства он требовал лишь самого необходимого. У нас тем временем чуть ли не каждый день открывалось новое посольство, приезжала с визитом новая делегация, и Моду приходил в полное негодование, он считал, что наша слаборазвитая страна не может себе этого позволить. «Сколько денег пускают на ветер ради мелкого тщеславия! — возмущался он. — Эти деньги можно было бы использовать для повышения зарплаты. На строительство школ. И дорог».

Вы с Мавдо слушали его. И пока мы решали вопросы государственной важности, твоя свекровь примечала, как дружно ты живешь с ее сыном, как ее сын все чаще и чаще заходит в мастерскую твоего отца, как твоя мать полнеет, насколько лучше она теперь одета. И твоя свекровь жаждала мести.

11

Наверное, мне не стоило бередить твою едва затянувшуюся рапу, по одиночество, в котором я оказалась, вынуждает меня жить воспоминаниями.

Мать Мавдо. Мы звали ее тетей Набу. Ее предки были королями Сине. Она носила прославленную в Сине фамилию: Диуф. Тетя Набу жила только прошлым, а то, что происходит вокруг, ее вообще не интересовало. Ни на минуту не забывая о своих знаменитых предках, она слепо верила, что благородство передается по наследству через кровь, и упорно твердила, что неблагородные родители не могут вырастить своего ребенка достойным человеком. Жизнь не пощадила мать Мавдо Ба. Она рано потеряла горячо любимого мужа и одна вырастила старшего сына, Мавдо, и двух дочерей, которых недавно выдала замуж... и удачно. Как тигрица, она любила своего сына Мавдо Ба, «единственного мужчину» в их семье, и когда она клялась именем сына, прижав палец к носу — символу жизни, никаких преград для нес не существовало. И вот теперь ее сын, «единственный мужчина» в их семье, ушел от нее — и к кому! К дочери ювелира. Дочь ювелира еще хуже, чем гриотка, та хотя бы приносит счастье... А дочь ювелира, как кузнечный огонь, все сожжет на своем пути.

И пока вы, ни о чем не подозревая, беспечно думали, что все решено раз и навсегда, свекровь день и ночь строила планы, как отомстить тебе, дочери ювелира...

И вот в один прекрасный день она надумала съездить в Диакао — навестить своего младшего брата Фарбу Диуфа. Одолжив у меня чемодан, она аккуратно сложила в него свои вещи, упаковала в корзину многочисленные подарки: продукты, редкие в Сине (французские фрукты, сыры, варенья), игрушки для племянников, отрезы для брата и четырех его жен.

Потом она попросила у Моду немного денег и спрятала их в кошелек. Сделала себе прическу, покрасила хной ногти на руках и ногах и, принарядившись, уехала.

Теперь у перекрестка Диамниадио Рюфискская дорога разветвлялась надвое: направо по Националь-I можно проехать через Мбур в Сине-Салум, а по Националь-II через Тиес и Тававан — в Сен-Луи, бывшую столицу Сенегала. Но тетя Набу не могла воспользоваться этими удобными путями сообщения. Подпрыгивая на ухабах проселочной дороги, автобус катил ее к родному дому. Она узнавала знакомые места. Вот Синдия, теперь налево Попенгин, где в пятидесятницу собираются католики. Тетя Набу с волнением предавалась воспоминаниям.

Сколько поколений людей прошло мимо этих селений, этих лесов и полян! Тетя Набу сравнивала недолговечность людей с бессмертием природы. Природа вечна — в этом ее превосходство над человеком, своеобразный вызов времени.

Вдоль шоссе росли баобабы, протягивая к небесам огромные пучки своих ветвей. Презрительно и угрюмо глядя на автобус, коровы медленно переходили дорогу, пастухи в пышных шароварах с кнутом в руке подгоняли стадо. Люди и животные жили одной жизнью, как на картинах старинных мастеров.

Тетя Набу закрывала глаза каждый раз, когда появлялась встречная машина. Особенно пугали ее доверху нагруженные грузовики. В то время прекрасная мечеть Мединату-Минауара еще не была построена, но одержимые религиозным порывом мужчины и женщины молились у края дороги. «Только когда выезжаешь из Дакара, убеждаешься, что старинные традиции живы», — шептала тетя Набу.

Справа зарослями колючего кустарника начинался лес Ндиассан, из него на шоссе то и дело выбегали обезьяны понежиться на солнце.

Тиадьяй, Татагуин, Диуруп, Ндиудиуф, Фатик, столица Сине. Пыльный, выдохшийся автобус свернул налево. Ухабы, опять ухабы. Наконец Диакао! Величественный Диакао, колыбель и гробница рода! Древний Диакао! Возлюбленный Диакао, старинный дом и при нем родовое кладбище.

И снова па сердце наваливается тяжесть, — так бывает каждый раз, когда она приезжает в отчий дом.

Прежде всего совершить омовение, вознести молитву, поклониться могиле родителей. Ее взгляд, исполненный грусти, скользит по другим могилам, — сколько воспоминаний! Па этом кладбище мертвые соседствуют с живыми: каждый король, сразу после восшествия на престол, сажал на своем дворе два дерева, которые и определяли границы его будущей могилы. Тетя Набу нараспев произнесла стихи Корана, обращаясь к этому кладбищу мертвых и живых. Па лице се застыла трагическая маска, под стать минувшему величию этих мест, под стать раскатам королевских тамтамов.

Она поклялась, что ты, Аиссату, не опозоришь ее благородного рода.

Она вспомнила о невидимых духах. Чтобы умилостивить их, в реку Сине лили молоко. Путая языческие обычаи с мусульманскими, она решила завтра же принести этот дар реке, оградить себя от дурного глаза и склонить духов на свою сторону.

Родственники приняли ее по-королевски, тут же передав ей все права старшей в доме. Разговаривать с ней разрешалось только стоя на коленях. Ела она в одиночестве, ей приносили все самое лучшее.

Множество посетителей приходили выразить ей свое уважение, и она все больше уверялась в нерушимости законов крови. Она вспоминала о подвигах своих предков, о жарких боях, о породистых скакунах. Наслаждаясь звуками коры[10], пьянея от тяжелых ароматов благовоний, она ворошила и ворошила пепел прошлого, и к ней возвращались сила и твердость. Наконец она позвала к себе брата.

— Я хочу, — сказала она ему, — взять на воспитание девочку, она будет мне утешением и подмогой в старости. Дом опустел с тех пор, как мои дети обзавелись семьями.

Тем временем она, конечно, думала о тебе и о мести, но обо всем об этом и словом не обмолвилась.

— За мной дело не станет, — ответил ей Фарба Диуф. — Я давно хотел отдать тебе одну из моих дочерей, но все боялся тебя обременить. С молодежью теперь стало трудно. Но раз ты просишь сама, бери малышку Набу, твою тезку. Она твоя.

Довольная собой, тетя Набу снова собрала чемодан, сложила в свои корзинки деревенские припасы, которые дорого стоят в городе: сухие травы, жареный арахис, ячмень, яйца, молоко, кур. Крепко ухватив маленькую Пабу за руку, она пустилась в обратный путь.

12

Возвращая мне чемодан, тетя Набу познакомила меня с девочкой, а потом представила ее всем друзьям и соседям.

С моей помощью маленькая Набу поступила в начальную французскую школу. Она росла под защитой своей покровительницы, которая открывала ей секреты приготовления замысловатых соусов, обучала управляться с утюгом и пестиком. Тетка никогда не упускала возможности напомнить ей о ее королевском происхождении и при каждом удобном случае внушала, что женщина прежде всего должна быть послушна и терпелива.

Девочка окончила начальную школу, а потом и лицей, и тогда тетка посоветовала ей поступить в государственное училище акушерок. «Это очень хорошее училище, там тебя научат делу. В нем учатся скромные девушки, они не носят серег, не украшают волосы бусами, они одеваются во все белое, а белое — цвет чистоты. Ты приобретешь прекрасную профессию, сможешь зарабатывать себе на жизнь, а главное — будешь помогать рождению рабов Мухаммеда и получишь право на место в раю. Во всяком случае, не будешь, как некоторые, молоть языком с утра до вечера... И за что только им деньги платят...»

И малышка Набу стала акушеркой. В один прекрасный день тетя Набу вызвала к себе Мавдо. «Мой брат Фарба отдает Набу тебе в жены, — объявила она ему, — в благодарность мне за то, что я воспитала ее столь достойным образом. Если ты откажешься от нее, я не встану с постели. От стыда умирают быстрее, чем от болезни».

Я все знала. Моду знал. Весь город знал. Только ты, Аиссату, ни о чем не подозревала, ни о чем не догадывалась.

И только потому, что мать назначила дату первой брачной ночи, Мавдо наконец решился сказать тебе то, о чем шептался весь город, он объявил тебе, что берет вторую жену: «Моя мать состарилась. Тяжелая жизнь, утраты подорвали ее здоровье. Если я откажусь от этой девочки, мать умрет с горя. Я говорю тебе это как врач, а не как сын. Для нее будет тяжким позором, если сын отвернется от дочери ее брата, которую она так заботливо вырастила и воспитала».

И вот, «чтобы его мать не умерла с горя», Мавдо дал согласие на этот брак. Да и что мог сделать Мавдо Ба со своей неистовой матерью, одержимой старыми предрассудками, признающей лишь дикие древние законы? Впрочем, он и не пытался сопротивляться, малышка Набу была такой привлекательной.

С тобой, Аиссату, он не посчитался. Да, вы долгие годы прожили вместе, вы горячо любили друг друга... Ну и что, все это пустяки, все это легко забывается. А сыновья? При чем здесь сыновья, когда «единственный мужчина» возвращается в родное семейство! Твоими сыновьями пренебрегли, твои сыновья всегда будут стоять ниже сыновей малышки Набу.

Гриоты, славя детей малышки Набу, скажут: «Кровь вернулась к своему источнику».

Твоими сыновьями пренебрегли. Мать Мавдо не хотела узнавать свои черты в сыновьях дочери ювелира. И потом, разве у дочери ювелира может быть достоинство и честь? Наверно, она сомневалась даже в том, есть ли у тебя тело и сердце? Увы! Многие думают, что дочь ювелира не способна чувствовать, не способна горевать...

Мавдо не гнал тебя. Он выполнял свой долг перед матерью, но и с тобой он не хотел расставаться. Малышка Набу продолжала жить у его матери. Каждую третью ночь он отправлялся проведать свою новую супругу, «чтобы мать не умерла», чтобы «выполнить свой долг». При этом он утверждал, что любит только тебя.

Насколько же ты оказалась выше тех, кто покусился на твое счастье!

Многие советовали тебе смириться: «Зачем рубить дерево, которое приносит плоды?»

Другие запугивали тебя, били по самому больному месту: «Мальчики не смогут встать па ноги без отца».

Ты презрела все советы и угрозы.

Прописные истины, перед которыми склоняла голову не одна взбунтовавшаяся супруга, на сей раз не подействовали. Ты не испугалась, ты решилась на разрыв и ушла из дома вместе с четырьмя сыновьями, оставив на вашей бывшей супружеской постели письмо к Мавдо, которое я помню наизусть:


Мавдо!

Принцы жертвуют своими чувствами во имя долга. Простолюдины склоняют головы и безмолвно сносят оскорбления.

Таков закон, по которому живет наше общество, бессмысленно расколотое пополам. Но я не подчинюсь. Я не сменю наше счастье на то, что ты предлагаешь мне сегодня. Ты отделяешь настоящую любовь от плотского влечения. А я считаю, что слияние тел невозможно без слияния сердец.

Если ты способен производить детей без любви в угоду стареющей матери, я презираю тебя. Ты упал с того пьедестала, куда вознесло тебя мое уважение. Ты уверяешь меня, что я «твоя жизнь, любовь, суженая», а малышку Набу ты «терпишь поневоле» — таких оправданий я не принимаю.

Мавдо, человек не может разорваться: величие и низость перемешаны в нем. Они проявляются и в каждом его поступке.

Я отказываюсь от твоей любви и твоего имени и продолжаю свой путь в одеянии достоинства.

Прощай!

Аиссату.


Ты ушла. У тебя хватило смелости самой распорядиться своей судьбою. Ты сняла дом и поселилась в нем. И вместо того, чтоб оглядываться назад, бесстрашно смотрела вперед. Ты поставила перед собой трудную цель; и тебя спасла не я, не мои утешения — тебя спасли книги. Они стали твоим прибежищем, твоей опорой.

Удивительным могуществом обладают книги, это чудесное изобретение человеческого гения. Знаки образуют звуки, звуки — слово, сцепление слов рождает мысль, идею, историю, науку, жизнь. В них — связь поколений, цивилизаций. В них — возможность отдать людям всего себя и одновременно столько получить от других. В книгах человечество черпает стимул для движения вперед. Они дали тебе то, в чем отказало общество, помогли обрести себя. Успешно сдав экзамены, ты уехала во Францию. Там ты окончила школу переводчиков, и тебя послали в Соединенные Штаты Америки, в Сенегальское посольство. У тебя большая зарплата. Судя по твоим письмам, на душе у тебя спокойно, ты решительно отвергла всех искателей мимолетных радостей и любителей легких приключений.

А что Мавдо? Он возвратился в «отчий дом». Родственники из Диакао часто наведываются к нему в гости, навещают малышку Набу. Конечно, Мавдо прекрасно понимает, что смешно даже сравнивать малышку Набу и тебя, такую красивую, ласковую, тебя, которая так нежно и бескорыстно любила его, которая во всем была верной подругой: утирала пот с его лба, находила слова утешения.

Мавдо горько жаловался:

— Я выбит из колен. Нельзя изменить привычки взрослого человека. Я ищу рубашки и брюки на прежних местах, а там — пустота.

Но я не жалела Мавдо.

— Я устал от родственников. Мне негде отдохнуть. Малышка Набу отдает гостям мою еду и одежду.

Я не слушала Мавдо.

— Тебя вчера видели с Аиссату. Это правда? Она здесь? Как она? Как мои сыновья?

Я не отвечала Мавдо.

Он продолжал оставаться для меня загадкой, а вместе с ним и все другие мужчины. Мавдо действительно был потрясен. Его грусть была искренней. Когда он говорил о тебе, у него менялся голос. Но хотя он был в отчаянии и искренне клял свой новый дом, свою жизнь, у малышки Набу время от времени все же вырастал живот. Она уже родила двоих мальчиков.

Когда я напоминала ему об этом очевидном факте, лицо его искажалось от злости. Он смотрел на меня испепеляющим взглядом:

— Не строй из себя дуру. Жить в одном доме с женщиной, постоянно с ней общаться — пи один мужчина тут не устоит.

И добавлял для убедительности:

— Я видел фильм, в котором люди, уцелевшие после авиационной катастрофы, выжили, питаясь погибшими. Вот какова сила инстинктов, скрытых в человеке, инстинктов, которые управляют им, порой вопреки его воле. Тебе надо освободиться от чрезмерной чувствительности. Принимай реальность с ее грубостью и уродством. Мужчина не может обходиться без питья и еды. Не может он обойтись и без самки. Я нарочно употребляю именно это слово, чтобы подчеркнуть животную природу инстинктов... Каждая женщина должна понять это раз и навсегда, простить и не страдать из-за таких измен. Самое главное — это то, что вот здесь, в сердце, только это определяет союз двух людей... (И он ударил себя кулаком в грудь.) Я загнан в тупик, лишен возможности сопротивляться, потому и кормлюсь тем, что могу достать рукой. Это некрасиво звучит, но это так. Это правда, а правда глаза колет.

Чтобы оправдаться, он низводил малышку Набу до уровня блюда. Оказывается, мужчины обманывают жен, чтобы разнообразить свое меню.

Мне было противно его слушать. Он просил у меня понимания. А что тут было понимать? Что инстинкты сильнее его? Что он имел право на измену? Что стремление к переменам закономерно? И это л должна была понимать?..

Как ты была спокойна в свой последний приезд к нам и как я завидовала тебе! Твое лицо совершенно прояснилось — страдание не оставило па нем следов. Несмотря на зловещие предсказания, твои сыновья росли благополучно. Ты не спрашивала про Мавдо. Ты словно раздавила каблуком свое прошлое. И я завидовала тебе, повинной жертве несправедливости, смелой пионерке новой жизни.

13

После пережитой тобой трагедии прошло три года — и настал мой черед. Но не семья мужа была повинна в моем несчастье. Причиной всему оказался сам Моду.

В то время моя дочь Даба готовилась к экзаменам па степень бакалавра и часто занималась дома с подругой, застенчивой и хрупкой девушкой, которая явно чувствовала себя неуютно в нашей семье. Но до чего же прелестна была эта девушка, совсем еще ребенок, в своих стираных, но всегда чистых платьицах! Ее грациозная фигурка невольно привлекала к себе внимание.

Время от времени Моду проявлял интерес к девочкам, но меня это, разумеется, нисколько не волновало. Довольно часто он вызывался отвезти Бинету домой, «чтобы девочка не возвращалась поздно одна».

Бинету преображалась. У нее появились красивые платья из дорогих магазинов. «Деньги на эти платья я вытягиваю из кармана одного старикана», — смеясь, объявляла она моей дочери.

Однажды, вернувшись из школы, Даба сообщила мне, что Бинету попала в трудное положение:

— Ты представляешь, старикан, покупавший Бинету платья, хочет па ней жениться. Родители решили забрать ее из школы до экзаменов и выдать замуж.

— Пусть не соглашается, — посоветовала я.

— А если он сулит ей виллу, машину, ежемесячную ренту, драгоценности, обещает отправить в Мекку ее родителей?

— Молодость не купишь.

— Я тоже так думаю, мама. Я скажу Бинету, чтобы она не уступала, но ее матери безумно хочется вырваться из нищеты. Она ноет целые дни напролет, вспоминает о своей красоте, увядшей в кухонном чаду. Видела бы ты, с какой завистью смотрит она на меня, на мои платья...

— Но счастье Бинету важней. Только бы она не согласилась.

И вот через несколько дней Даба сообщила мне печальный конец этой истории:

— Мама! Бинету в отчаянии, она все-таки выходит замуж за старикана. Ее мать рыдала несколько дней. Она умоляла Бинету «дать ей возможность спокойно умереть в приличном доме». Бинету уступила.

— И когда же свадьба?

— Они женятся в это воскресенье, но свадьбы не будет. Бинету стесняется своих подруг.

И вот в то самое воскресенье, едва стемнело, к моему дому подходят Тамзир, брат Моду, в сопровождении Мавдо Ба и имама местной мечети — все трое торжественные, разнаряженные в пух и прах. До чего же смешно они выглядят в накрахмаленных бубу! Наверно, у них важное дело к Моду. «Моду еще не возвращался», — говорю я им. Смеясь, они входят в дом, с удовольствием вдыхая напоенный благовониями воздух. Я смеюсь в ответ, мы садимся друг против друга. Разговор начинает имам:

— Когда всемогущий Аллах соединяет два существа, ничего тут не поделаешь.

— Да, да, — поддерживают его Тамзир и Мавдо.

Пауза. Имам переводит дыхание и продолжает:

— Все повторяется в этом мире.

— Да, да, — опять подхватывают Тамзир и Мавдо.

— Грустные события могут оказаться не столь уж грустными, если сравнить их с другими.

Я слежу за тем, как шевелятся их надменные губы, выдавливая из себя традиционные формулы, которые обычно предшествуют объявлению о каком-нибудь событии, радостном или печальном. К чему они клонят? Пожалуй, такое начало не предвещает ничего хорошего. Конечно, они пришли с какой-то целью. Но разве объявляют о несчастье в праздничном костюме? Или своими нарядными одеждами они хотят выразить мне уважение?

Моду! Где Моду? Из моего горла вырывается крик затравленного зверя:

— Моду!

Имам хватается за это имя, словно за соломинку, и уже не отстает от него. С молниеносной быстротой, как будто слова жгут ему горло, он выпаливает:

— Моду Фалль, благодарение богу, жив, и мы вместе с тобой радуемся этому. Сегодня Моду Фалль взял себе вторую жену. Мы прямо из мечети, где состоялось бракосочетание.

Имам расчистил дорогу, теперь слово за Тамзиром.

— Моду просил тебе передать, что все во власти Аллаха, и если суждено ему жениться во второй раз, он тут ни при чем. Он благодарит тебя за четверть века совместной жизни, ты была верной женой и сделала его счастливым. Все, в ком течет кровь Моду, его семья и я, его старший брат, благодарим тебя. Ты относилась к нам с уваженном.

Потом следуют обычные слова, призванные смягчить удар: «Ты останешься в этом доме, каким бы большим и дорогим он ни был. Ты первая жена Моду, мать для Моду, друг для Моду».

Адамово яблоко пляшет в горле у Тамзира. Он раскачивает левой ногой, закинув ее на правую. На его белых бабушах красная пыль. Такая же пыль на туфлях Мавдо и имама.

Мавдо молчит. Он вновь переживает свое несчастье. Он вспоминает тебя, твое письмо, а ведь мы с тобой так похожи. Он боится меня. Он сидит с опущенной головой, словно еще до начала боя признал себя побежденным.

Я киваю, а тем временем капли яда разливаются по моему телу: «четверть века совместной жизни», «несравненная женщина». Я мысленно проделываю обратный путь, пытаясь отыскать то место, где оборвалась нить, откуда стал распускаться весь клубок. Я вспоминаю мать: «Уж больно красив, безупречен...» И я заканчиваю за нее: «...чтобы быть честным». Я вспоминаю просвет между верхними зубами — признак преобладания чувственности над рассудком. Я вспоминаю, что его нет с утра. «Не ждите меня к обеду», — только это он и сказал. Последнее время его часто не было дома, и теперь я знаю почему, но еще вчера он ловко обманывал меня, отговариваясь профсоюзными собраниями. К тому же он сидел на строжайшей диете, «брюшко растет», — смеялся он. Брюшко — первый признак надвигающейся старости.

Каждый вечер, перед тем как уйти из дома, он тщательно наряжался, долго раздумывая, прежде чем сделать окончательный выбор. Отвергнутые вещи он раздраженно швырял прямо на пол. Я подбирала их за ним, вешала обратно в шкаф, и оказывается, он нагружал меня дополнительной работой только для того, чтобы выглядеть как можно элегантнее в глазах другой.

Я изо всех сил стараюсь сдержать негодование, — оно прямо душит меня. Главное — не дать моим гостям повода рассказывать потом о моем горе. Улыбнуться, иронически отнестись к тому, о чем они так весело мне сообщили. Поблагодарить за то, что они так тактично выполнили свою миссию. В свою очередь передать благодарность Моду, «достойному отцу и супругу». Поблагодарить семью мужа, имама, Мавдо. Еще раз улыбнуться. Предложить им что-нибудь выпить. Проводить их к выходу в аромате благовоний, который они шумно вдыхают в себя. Пожать им руки.

Тамзир и имам были в восторге, чего нельзя сказать про Мавдо — только он по-настоящему понимал, что здесь произошло.

14

Я остаюсь одна. Больше мне не надо сдерживать себя. Я могу отдаться своему горю. Господи! Я даже не спросила, кто моя соперница, не облекла мое несчастье в реальный образ.

Но на этот вопрос я очень скоро получаю ответ. Многочисленные знакомые, которые присутствовали на бракосочетании, спешат рассказать мне все в подробностях — одни из сочувствия ко мне, другие — возмущаясь, завидуя матери Бинету, которая так выгодно пристроила свою дочь.

Они не могли понять, зачем Моду, «такой солидный человек», связал себя с нищей семьей.

Так, значит, Бинету, ровесница моей дочери Дабы, и есть вторая жена моего мужа, моя соперница! Застенчивая Бинету. А старикан, который покупал ей новые платья, не кто иной, как Моду. И она простодушно поверяла свои секреты дочери соперницы, полагая, что эта безумная затея никогда не осуществится. Она рассказала обо всем: о вилле, о ежемесячной ренте, о путешествии в Мекку, обещанном ее родителям. Она считала себя сильней Моду, ей казалось, что она с легкостью возьмет над ним верх. Она не знала непреклонной воли Моду, ломающей все преграды на своем пути, его гордости, жаждущей побед, упорства, с каким он бросается на новый приступ при каждом поражении.

Даба была возмущена до глубины души. Она повторяла все прозвища, которыми Бинету награждала ее отца: «Пузан! Старикан!..» Ее отец, человек, давший ей жизнь, терпеливо сносил все эти насмешки. Даба кипела яростью. Она знала, что ее лучшая подруга говорила чистую правду, что она действительно не смогла сладить с матерью, обезумевшей от желания пожить «красивой жизнью».

Бинету — очередной ягненок, принесенный в жертву на алтарь семейного благополучия. По мере того как Даба осознавала случившееся, она распалялась все больше и больше.

— Мама, порви с ним! Выгони его! Он ведь не посчитался ни с тобой, ни со мной. Сделай так, как тетя Аиссату, порви с ним. Обещай мне! Не можешь же ты стать соперницей девчонки, моей ровесницы!

Я уже успокаивала себя тем, чем обычно успокаивают себя обманутые женщины: «Все сливки сняла я. А то, что осталось, полноте! Вода, чуть разбавленная молоком».

И все же я должна была что-то решить. Моду не пришел ночевать (очевидно, он вкушал радости первой брачной ночи), одиночество располагает к размышлению, и я смогла как следует все обдумать.

Уйти? Начать с начала, прожив с человеком двадцать пять лет, родив ему двенадцать детей? Хватит ли у меня сил одной нести груз ответственности и моральной, и материальной?

Уйти! Зачеркнуть прошлое. Перевернуть страницу жизни, может, не самой спокойной, но зато ясной, понятной. А что будет дальше, на следующей странице: любовь, благородство, доверие, надежды остались позади. До сих пор оборотная сторона замужества была мне не знакома. Да я и не хочу ее узнавать! Только начни прощать, и лавина обрушится тебе на голову — придется прощать бесконечно. Бежать, бежать отсюда! И спокойно спать по ночам, не мучаясь вопросами, не прислушиваясь к шуму шагов, в ожидании мужа, которого делишь с другой.

Я вспоминала знакомых женщин моего возраста, которых бросили мужья.

Некоторые вновь вышли замуж, хотя от их былой красоты остались одни воспоминания, их новые мужья, солидные, порядочные люди с хорошим положением, по всеобщему мнению, были в тысячу раз лучше прежних. Эти женщины избегли нищеты, новое счастье округлило их щеки, придало блеск их глазам. Другие потеряли всякую надежду, и одиночество раньше времени свело их в могилу.

Превратности судьбы предугадать невозможно. Ракушки, которые бросает передо мной соседка, не вселяют в меня оптимизма: раскрывают ли они передо мной свои створки, и их черная пустота предсказывает веселье, поворачиваются ли они ко мне другой стороной, возвещая о приближении «мужчины с мошной». «Ты только принеси в жертву красный и белый орехи кола, — уговаривает меня соседка Фармата. — Знаешь пословицу: не было бы счастья, да несчастье помогло, — наступает она. — Что ты сомневаешься? Почему не хочешь уйти? Женщина — она как мяч, кто бросает его, не может предсказать, сколько раз он подскочит. И не может проследить, куда этот мяч закатится и, тем более, кто им завладеет. Иногда его похватывает нежданная рука...»

Но я не слушаю разглагольствований моей соседки, которая уже видит себя в роли удачной свахи, получающей вознаграждение. Я рассматриваю себя в зеркало, оно красноречиво отвечает мне: фигура моя расплылась, движения перестали быть уверенными и быстрыми, живот выпирает, икры натруженные, мускулистые — сколько километров я отмерила с самого своего рождения! Груди из-за частого кормления потеряли округлость и упругость. Я старею, сомнений быть не может.

Женщина со временем все больше и больше привязывается к своему спутнику, а мужчина постепенно утрачивает свою нежность. Его самовлюбленный взгляд рыщет по сторонам. Сравнивает то, что имел, с тем, чего больше нет, то, что имеет, с тем, что мог бы иметь.

Много раз я была свидетельницей таких драм и теперь прекрасно понимаю, что происходит со мной. Я помню твое горе, Аиссату, горе многих других женщин, которых отодвинули на задний план, отшвырнули, выкинули, как изношенный, отслуживший свое бубу.

Нет сил бороться с отчаянием! Сколько мужества надо иметь, чтобы его победить? Каждая прожитая секунда укорачивает жизнь, и потому каждую секунду надо ценить, использовать до конца, ведь как раз из суммы вот таких потерянных и спасенных секунд складывается удавшаяся или загубленная жизнь. Собрать все свои силы, сжаться в кулак, трезво оценить свое положение. Не поддаться тоске, иначе неминуемо скатишься в нервную депрессию. Потихоньку, постепенно она подберется к тебе.

Нервная депрессия! Врачи говорят о ней равнодушно, с иронией, подчеркивая, что жизненно важные органы не задеты. Хорошо еще, если они не попрекнут вас: надоели ваши бесконечные недомогания, головные боли, горло, теснота в груди, сердце, печень, — все равно никакие анализы и рентгены их не подтверждают. Но как ужасно страдает человек!

Я вспоминаю Жаклин, вспоминаю, как она болела. Жаклин — уроженка Берега Слоновой Кости. Она из протестантской семьи и против воли родителей вышла замуж за Самбу Диака, который учился вместе с Мавдо Ба и после окончания Национального института медицины и фармакологии несколько лет работал в Абиджане. Наши мужья дружили, и Жаклин тоже бывала у нас. Сенегал показался ей другим миром, непохожим на тот, где она жила раньше: другие нравы, обычаи, ритм, отношение к жизни. Родители мужа — снова родители! — были ею недовольны, тем более что она никак не хотела принять мусульманство и ходила каждое воскресенье в протестантскую церковь.

Черная, африканка, она должна была бы без особых трудностей приспособиться к обществу таких же черных, как она, африканцев, тем более что и у Сенегала, и у Берега Слоновой Кости долгое время были одни и те же господа — французы. Но Африка разнолика, Африка разодрана на части. Да и одна страна на пути от севера к югу и с востока на запад не раз меняет свое лицо.

Жаклин очень хотела стать настоящей сенегалкой, но повсюду натыкалась на насмешки. Ее звали «дикаркой» — прозвище довольно обидное.

Ее муж, вернувшись из дальних краев, соскучился по чистокровным сенегалкам и даже не прилагал усилий, чтобы скрыть свои похождения от жены и детей. Он настолько обнаглел, что бросал где попало любовные записки, корешки чеков с фамилиями тех, на кого они выписаны, счета из ресторанов и гостиниц — неопровержимые свидетельства измен. Жаклин плакала, Самба Диак кутил, Жаклин худела, Самба Диак продолжал кутить. И вот однажды Жаклин почувствовала тяжесть слева в груди, ей казалось, что ее насквозь прошили большой иглой. Она стонала от боли. Мавдо послушал ее: с сердцем все в порядке, сказал он. И прописал успокаивающее. Жаклин, мучимая непонятной болью, набросилась на таблетки. Опустошив флакон, она обнаружила, что тяжесть не исчезла и боль не потеряла своей остроты.

Жаклин пошла к другому врачу, своему соотечественнику. Он заставил ее сделать электрокардиограмму и анализ крови. И все зря. Он тоже прописал успокоительное, какие-то огромные шипучие порошки, которые совершенно не помогали бедной Жаклин.

Жаклин мучила мысль о родителях, которые отказались благословить ее брак, она написала им трогательное письмо, умоляя о прощении. Родители благословили ее от всего сердца, по и это не помогло ей избавиться от странной тяжести в груди.

Жаклин положили в больницу Фаин, расположенную на Уакамской дорого, неподалеку от университета, там студенты обычно проходит практику. Когда Мавдо Ба и Самба Диак учились в Национальном институте медицины и фармакологии, этой больницы еще не существовало. В ней несколько отделений, размещенных в отдельных или сообщающихся друг с другом зданиях. Зданий много, но все же на территории, отведенной под больницу, остается довольно много свободного места. Попав в больницу, Жаклин начала бояться сумасшедших. Ей объяснили, что сумасшедшие находятся в психиатрическом отделении и называть их полагается душевнобольными. Кроме того, «буйных» здесь не принимают, а отправляют в психиатрическую больницу в Тиаруа. Жаклин поместили в неврологическое отделение. Придя ее навестить, мы узнали, что в больнице есть и туберкулезное, и инфекционное отделения.

Жаклин неподвижно лежала па кровати. С тех самых пор как она стала бегать по врачам, она ни разу не касалась расческой своих красивых черных волос, и теперь они, перепутавшись, всклокоченными прядями обрамляли ее лицо. Платок съехал набок, па волосах проступила мазь, которой мы усердно смазывали ей голову. Мы так стремились поскорее избавить нашу подругу от адских мук, что не брезговали и разными снадобьями. Как раз твоя мать, Аиссату, ходила по нашей просьбе к знахарям и возвратилась с баночкой зелья и указаниями по его применению.

Жаклин думала о смерти. Настрадавшаяся, измученная, ома ждала ее, прижав руку к груди, где неподвижно стоял невидимый ком, успешно противостоящий всем ухищрениям врачей и всевозможным транквилизаторам. Соседкой по комнате у Жаклин была преподавательница литературы из лицея Федерб. В Сен-Лун, рассказывала соседка, она успела увидеть только мост через реку. Она даже не приступила к работе, у нее совершенно неожиданно и очень сильно воспалилось горло, потом она попала сюда, а отсюда вернется на родину.

Я часто наблюдала за ней. Выглядит старой для своего возраста. Худая, даже тощая, лишена всякой женской привлекательности. Очевидно, всю свою молодость просидела над книжками. Озлобленная на весь мир, подавляла в себе все человеческие чувства. Ома была совершенно одинока и глубоко страдала. Получив назначение в Сенегал, она обрадовалась. Но приехав, сразу поняла, что напрасно надеялась на перемены, и тут все ее несбывшиеся мечты, долго подавляемое возмущение вылились в приступ острой боли. Она лежала, обвязав горло бирюзовым, в белый горошек, шарфиком, который ярким пятном выделялся на ее белой груди. Ей постоянно смазывали горло какими-то лекарствами, которые окрасили в синий цвет ее тонкие, судорожно сжатые губы. У нес были огромные светло-голубые глаза — единственное украшение, подачка этому обойденному божьей милостью лицу. Учительница смотрела на Жаклин. Жаклин смотрела на нее. Учительница трогала свое горло. Жаклин трогала свою грудь. Мы посмеивались над ними, особенно когда приходила поболтать больная из соседней палаты и сразу же подставляла свою спину под освежающие струп вентилятора. Она страдала от приливов крови.

Странные и разнообразные проявления неврозов! Врачи, если вы плохо разбираетесь в психиатрии и невропатологии, будьте осторожны! Очень часто причиной болезней, на которые вам жалуются, является нервное расстройство. Неожиданные удары судьбы могут сразу подкосить человека, а иногда напряжение постепенно скапливается в организме и вдруг начинает душить больного.

Жаклин очень хотела жить и терпеливо сносила бесконечные анализы. Ей снова сделали кардиограмму и снимок легких. Потом электроэнцефалограмму, которая показала следы болезни. Тогда ей назначили пневмоэлектроэнцефалограмму. Это очень болезненная процедура, связанная с люмбальной пункцией. В тот день Жаклин в изнеможении лежала на постели, совсем жалкая и потерянная.

Самба Диак участливо и заботливо относился к своей больной жене.

Жаклин пролежала в больнице почти месяц, ее исследовали, лечили внутривенными вливаниями и транквилизаторами. Тем временем соседка по палате вернулась во Францию. И вот наконец Жаклин вызвал к себе заведующий неврологическим отделением. Перед ней сидел немолодой мужчина, зрелый возраст и благородство профессии придавали его облику какую-то особую приятность — он сумел не очерстветь душой, ежедневно соприкасаясь с одним из самых печальных недугов — душевным расстройством. Он впился своими проницательными, опытными глазами в Жаклин, стараясь отыскать в ее душе причину тех тревог, от которых страдает организм. Ласковым уверенным голосом, который сам по себе уже был как бальзам для этого измученного существа, он сказал:

— Госпожа Диак, уверяю вас, вы совершенно здоровы. У вас прекрасные анализы и рентген. Но вы в подавленном состоянии, вы несчастливы. Вас не устраивает жизнь, которой вы живете, вы мечтали совсем о другом — в этом причина вашего состояния. К тому же между вашими беременностями не было достаточных промежутков, вы теряли жизненные силы и не имели времени их восстановить. Короче говоря, вашей жизни ничто не угрожает. Вы должны взять себя в руки, почаще выходить из дома, и вы найдете смысл в жизни. Смелее! Не сразу, но вы победите. Мы сделаем вам серию шоков под наркозом, которые помогут вам успокоиться. Потом вы сможете вернуться домой.

В подтверждение своих слов он кивал, улыбался и вселил в Жаклин надежду на выздоровление. Она ожила и, пересказывая нам разговор с доктором, заявила, что сразу же почувствовала себя почти здоровой. Теперь она знала природу своей болезни и была готова сражаться с ней. Она сумеет справиться с собой. Откуда-то издалека Жаклин возвращалась к нам.

Почему я вспомнила о Жаклин? Потому что все кончилось благополучно? Или просто чтобы протянуть время и помедлить с окончательным ответом, хотя про себя я уже приняла решение, мой разум всеми силами противился ему, но зато оно подкреплялось той огромной нежностью, которую я испытывала к Моду Фаллю.

Да, я знала, где искать правильный и достойный выход из моего положения. И все же, хотя все мои родственники были в полном недоумении, а дети под влиянием Дабы единодушно осудили меня, я решила остаться. Удивленные Моду и Мавдо не знали, что и думать... Ты же, Аиссату, даже не сделала попытки переубедить меня, ты уважительно отнеслась к моему решению.

Каждый день я плакала.

Отныне все должно перемениться. Я приготовилась к новой жизни в соответствии с исламом, по законам полигамной семьи. Однако и тут у меня ничего не получилось.

Мои дети, недовольные моим решением, сердились на меня. Я осталась в одиночестве.

— Тебя ждет столько горя, — предсказывала мне Даба.

Я жила в пустыне. Моду избегал меня. Все попытки дружески, по-родственному вернуть его к семейному очагу ни к чему не привели. Их соседка как-то рассказала мне, что «малышка» моментально впадает в истерику, если Моду упоминает мое имя или говорит о желании повидать детей. Он больше не пришел; его новое счастье постепенно стерло воспоминания о нас. Он нас забыл.

15

Аиссату, друг мой, я ужо писала, смешно даже сравнивать тебя и малышку Набу. Но с другой стороны, нет никакого сравнения между Набу и Бинету. Пабу росла под пристальным надзором своей тетки, которая с детства готовила ее в супруги своему сыну Мавдо. С юности Мавдо занимал воображение Пабу. Она привыкла к нему и без всякого принуждения, по доброй воле, согласилась на союз с ним, считая это совершенно естественным. Ее не смущали его седеющие волосы, его располневшее тело внушало ей доверие. Она любила и сейчас любит Мавдо, хотя у них не так уж много общих интересов. Школа не сыграла главной роли в формировании девочки, властная тетка с самого начала взяла воспитание племянницы в свои руки и в соответствии с разработанным ею планом мести продумала все до мельчайших подробностей. Основным методом воспитания тетя Набу считала сказки, она рассказывала их по ночам, под открытым небом: взволнованным голосом она славила мужество воина, сражающегося за правое дело, жалела его верную возлюбленную, снедаемую тревогой, восхваляла смелость отважных, клеймила хитрость, лень, злоязычие, требовала заботливого отношения к сиротам и уважения к старикам. Она рассказывала девочке про зверей и птиц и пела ей песни, исполненные тоски по родине, — малышка Набу слушала, затаив дыхание. И вот так, медленно, осторожно, но упорно, она прививала своей племяннице понятие о благородстве и величии их рода.

Девочка легко усваивала эти полные очарования уроки, и они незаметно закладывали прочную основу ее характера. Мягкость и благородство, покорность и вежливость, ловкость и красноречие — таковы были приятные качества малышки Набу. «Кукла», — пожимал плечами Мавдо.

Кроме того, малышка Набу работала. У нее не было времени копаться в своей душе. Ответственная должность — старшая акушерка районного отделения родильного дома Мандель, которое обслуживало окраины города — самые густонаселенные и бедные кварталы. В течение дня она не раз помогала рождению новой жизни. Сколько детей прошло через се опытные руки! Каждый раз, возвращаясь домой после дежурства, измученная, она возмущалась, что в больнице не хватает мест и приходится слишком рано, по ее мнению, отправлять рожениц домой, горько сетовала на нехватку персонала, инструментов, лекарств. «Ребенок, еще не успев окрепнуть, сразу попадает в антисанитарные условия», — волновалась она.

Ее мучила проблема детской смертности и сознание бесплодности своих усилий, а ведь она не боялась ни бессонных ночей, ни изнурительного труда. «Трудно вырастить ребенка здоровым человеком, — размышляла она, — и немногим матерям это удается».

Часто малышка Набу побеждала нищету и уродство жизни своим умением и опытом, но бывало, что и она терпела мучительные неудачи, оказываясь бессильной против смерти. Набу относится к жизни ответственно и сознательно, как ты, как я. Хоть она мне и но подруга, но в чем-то мы с ней очень похожи. Меньше всего се можно упрекнуть в легкомыслии, она живет трудовой жизнью, жизнью борца.

А Бинету выросла почти без надзора, среди людей, главная забота которых — не умереть с голода. У ее матери просто не хватало времени ею заниматься. Бинету красива, весела, добра, умна. Подруги из благополучных семей часто приглашали ее в гости, и она все острее ощущала, чего лишилась, выйдя замуж. Принеся себя в жертву, она обрела повадки палача. Изгнанная в чуждый ей мир взрослых, она хотела сделать свою тюрьму золотой. Проданная, она с каждым днем набивала себе цену. У нее портился характер, она изощренно мучила близких. С горечью вспоминая о своей прежней нищенской жизни, Бинету в отместку день ото дня увеличивала свои требования. Моду же ни в чем ей не отказывал. Отзвуки их жизни доносились до меня в пространных или скупых рассказах знакомых. Зрелость, поседевшие виски нисколько не привлекали Бинету. И Моду каждый месяц красил волосы. Он с трудом втискивался в брюки, давно вышедшие из моды, а Бинету то и дело отпускала шуточки в его адрес. Моду из последних сил старался удержать молодость, но она неумолимо отдалялась от него. Лицо портила складка двойного подбородка, походка стала тяжелой, неуверенной. Рядом с ним была сама красота и изящество, и он боялся оказаться не на высоте. Чтобы у Бинету не было времени пристально разглядывать его, он как мог развлекал ее, потакая ей во всем, и прелестная тонкорукая девочка, похожая на фею, привыкла к поклонению. Одна ее улыбка или недовольная гримаса делали погоду.

Люди поговаривали: «Его опоили». Подруги убежденно советовали мне принять меры: «Ты отдаешь другой плоды своего труда».

Они предлагали мне обратиться к марабутам, которые доказали на деле силу своих заклинаний и возвратили мужей в семью, отвратив их от порочных женщин. Советовали съездить в Казаманс, где диолы и манджаки готовят приворотные зелья. Далековато жили эти шарлатаны. Указывали мне на Лингере, страну фулани, которые охотно предоставят для мести свое колдовское искусство или оружие. Еще говорили о Мали, стране бамбара[11], чьи лица исполосованы глубокими шрамами.

Последовать этим призывам значило бы вновь подвергнуть себя пытке. Я и так упрекала себя в слабости, которая все равно не помогла мне сохранить семью. Во имя чего я должна была снова мучить себя? Нет, я не поддамся на уговоры. Мой разум и вера отвергают такие средства. Нельзя идти самым легким путем, так я лишусь всякой воли к борьбе. Я хотела смотреть правде в глаза.

Правда являлась мне в образе мадам тещи. Не теряя зря времени, алчная женщина хватала куски, которые ей кидали. Она не обманулась в своих надеждах. Шаткая хибара, крыша — вся в цинковых заплатах, комната, оклеенная фотографиями полуголых кинозвезд и рекламными плакатами, — все это постепенно стиралось из ее памяти. Вот она входит в ванную: поворот крана, и теплая вода нежно струится по ее спине. Теперь она в кухне: открыт кран, и из газовой горелки вырывается пламя, на котором она готовит себе такой омлет, что пальчики оближешь.

Теща была первой женой, но муж давно пренебрегал ею; теперь она снова вышла на передний план и постепенно прибрала к рукам своего неверного муженька. Она знала, чем его приручить: жаркое, жареные цыплята, а то и несколько купюр, которые она просто клала (а почему бы и нет?) в карман его бубу, висевшего в спальне. Теперь ей не надо было копить денег, чтобы купить бидон воды у ту- кулера, продававшего драгоценную влагу источников. Она познала нищету и с пониманием дела наслаждалась достатком. Моду не разочаровал ее. Он предупредительно посылал ей деньги на мелкие расходы и из каждой поездки привозил ей в подарок драгоценности и богатые бубу. Постепенно она превращалась в состоятельную даму, из тех, кого прославляют гриоты. Ей уже мерещилось, что по радио передают песни, посвященные ей, только ей.

На семейных торжествах она занимала почетное место, вес прислушивались к ее советам. Когда она выходила из длинной машину Моду, именно к ней тянулись просящие руки, и она совала в них деньги.

Правда представала передо мной и в образе Бинету, которая без устали ходила по ночным ресторанам в сопровождении Моду. Бинету появлялась в длинном дорогом платье; золотой пояс, подарок Моду к рождению их первого ребенка, блестел на ее талии. Каблучки громко стучали по полу, оповещая всех о ее прибытии. Официанты низко кланялись, расступаясь перед ней, и спешили услужить в надежде на щедрые чаевые. Презрительным взглядом она окидывала присутствующих. Скорчив капризную гримасу, кивала на столик, и как по мановению волшебной палочки перед ними вырастали бутыли с различными напитками. Она стремилась произвести впечатление и вызвать зависть. Бесспорно, Бинету была очень привлекательна. «Удивительно хороша», — говорили вокруг. Но проходил первый момент всеобщего восхищения, и она тоскливо опускала голову, чтобы не видеть других, чьим украшением была молодость, а все богатство — в счастье.

Танцующие то сближались, то расходились, повинуясь музыке медленной, задушевной или бурной, неистовой. Когда же вступала труба, поддерживаемая бешеным тамтамом, возбужденные танцоры неутомимо стучали ногами, вертелись, прыгали, визжали от восторга; Моду старался не отставать от остальных. Яркий свет выставлял его благодатной мишенью для насмешек, ему придумали обидное прозвище «волк в овчарне». А ему было все равно, он держал Бинету в своих объятиях и был счастлив.

Уставшая Бинету пустыми глазами смотрела на своих бывших подруг. Сердце у нее разрывалось, она сожалела о жизни, которую погубила собственными руками.

Даба, несмотря на все мои возражения, тоже иногда бывала в ночных ресторанах. Она появлялась с женихом попозднее, чтобы сесть на виду у своего отца. Забавное было зрелище: бывшие подруги, отец и дочь, зять и тесть напряженно следили друг за другом.

16

Жизнь продолжалась. Кроме моих прежних обязанностей, мне пришлось взвалить на себя и все обязанности Моду.

В конце месяца я закупала продукты впрок, чтобы не остаться без помидоров, масла, картошки или лука, если они вдруг исчезнут; я гонялась за сиамским сортом риса, который так ценят сенегалки. Голова моя была забита бесконечными подсчетами и расчетами.

Я старалась вовремя заплатить за электричество и воду. Часто в очереди я оказывалась единственной женщиной.

С тоской меняла я испорченные замки и задвижки, вставляла стекла, искала водопроводчика, когда засорялись раковины. Мой сын Мавдо Фалль, ворча, взял на себя обязанность менять перегоревшие лампочки.

Жизнь продолжалась. Я одна ходила в кино и первое время с трудом преодолевала смущение, усаживаясь на место. На женщину, пришедшую в кино без провожатого, обращают внимание. Я делала вид, что ничего не замечаю, но вся дрожала от возмущения, на глаза невольно навертывались слезы. Недоуменные взгляды, устремлявшиеся на меня, красноречиво говорили о том, сколь мало свободы отпущено женщине.

Чаще всего я ходила на утренние сеансы. Меньше любопытных. К тому же дети в школе, и меня не мучали угрызения совести, что я отнимаю это время у них.

Кино, какое же это прекрасное отвлечение! Серьезные философские фильмы, мелодрамы, детективы, комедии, вестерны, все они стали мне настоящими товарищами. Я училась благородству, смелости, упорству. Расширяла свой кругозор, приобщалась к мировой культуре. Я забывала о своих волнениях, волнуясь за других. Кино, не слишком дорогое удовольствие, может, оказывается, дарить настоящую радость.

Жизнь продолжалась. Постепенно я укреплялась в мысли, что Моду поступил правильно, прервав с нами отношения. Все получилось именно так, как хотели мои дети, только не по моей инициативе. Между нами не было лжи. Моду выбросил меня из своей жизни и недвусмысленно показал это.

А другие мужья? Они мнутся в нерешительности, через силу тащатся в свой старый дом, к старой семье, не испытывая ни любви, ни интереса. Ничто их там не трогает: ни принарядившаяся жена, ни сыновья, с нежностью льнущие к ним, ни вкусный ужин. Как каменные сидят они за столом и мечтают только о том, чтобы время летело побыстрее. Ночью, сославшись на усталость или недомогание, они храпят в супружеской постели. И с какой радостью приветствуют они освободительный рассвет, который кладет конец их мукам!

А Моду меня не обманывал. Он больше не интересовался мной и не скрывал этого. «За палым листом никто не нагнется», — сказала бы про меня бабушка.

Я старалась держать себя в руках. Выполняла свои обязанности: они занимали и мое время, и мои мысли. И только по вечерам на меня накатывалась тяжелая волна одиночества. Когда два человека прошли вместе долгий путь, преодолели много испытаний, не так-то легко разорвать связавшие их узы. В памяти невольно всплывают отдельные сцены нашей семейной жизни, я думаю о том, что мы обычно делали в то или другое время. Я скучаю по. нашим ночным разговорам; с тоской вспоминаю о том, как дружно и весело мы хохотали вдвоем, я не могу обойтись без всего этого, как больной без опиума. Меня обступают тени. Мысли мои кружат вокруг них и отгоняют сон. Я прячусь от несчастья, не в состоянии с ним бороться.

Тогда я включаю радио и слушаю все передачи подряд. Радио помогает мне отвлечься. Утихает тревога. Я слушаю песни старые, новые, и они вселяют в меня надежду. Мне становится легче.

Я зову, зову всей душой «другого», который занял бы место Моду.

После таких ночей я просыпалась с тяжелой головой, но меня спасала любовь к детям. Я была им опорой, им нужна была моя помощь, моя забота.

Понимал ли Моду, какую пустоту он оставил вместо себя в доме? Не переоценил ли он мои силы, считая, что я и одна смогу вырастить детей?

Нарочито бодрым голосом я бужу мой батальон. По дому разливается теплый аромат кофе. В ванных пенится вода, раздаются смех, вскрики. Начинается новый день, который требует от меня все новых сил! Пережить этот день и ждать...

Но чего ждать? Мои дети вряд ли потерпят другого мужчину в доме. Осудив отца, будут ли они снисходительны к чужому? Да и какой мужчина отважится предстать перед двенадцатью парами враждебных глаз, живьем сдирающих с него шкуру?

Ждать... Да чего же ждать? Мы ведь даже не разведены. Я просто брошена.

Жизнь продолжалась. Нам пришлось ездить на общественном транспорте. Мои дети весело преодолевали все препятствия. Однажды я случайно услышала, как Даба наставляет младших детей: «Смотрите, не проговоритесь маме, какая духотища в автобусах в часы «пик».

Я плакала от радости и грусти: от радости, что мои дети так любят меня, и от грусти, что я, мать, ничем не могу им помочь.

Без всякой задней мысли я рассказала тебе, как мы мучаемся, а мадам теща разъезжает по всему городу в машине Моду, и Бинету меняет красный «альфа-ромео» на белый.

Сестра моя, я никогда не забуду, как ты откликнулась на мои жалобы. Не забуду, как я удивилась и обрадовалась, когда меня вызвал представитель «Фиата» и предложил выбрать машину, оплату которой ты полностью взяла на себя. Мои дети прыгали от восторга, ты избавила их от мучений, которые, однако, остаются уделом многих школьников.

Дружба порой способна на такое благородство, до которого любви далеко. Трудности только укрепляют дружбу, а любовь может убить первое испытание. Дружба закаляется с течением времени, а любовь утомляется, гаснет. Дружба покоряет вершины, которые не подвластны любви.

Ты, дочь ювелира, отдала мне свои сбережения.

И я, преодолевая страх, стала учиться водить. Постепенно я привыкла к своему месту за рулем. Рукоятка переключения скоростей. Педаль тормоза. Педаль газа. С ней надо быть поосторожней, только нажми, и машина рванет вперед. Мои ноги научились танцевать на педалях. Иногда я падала духом. Но я тут же говорила себе: почему Бинету может сидеть за рулем, а я не могу? И еще я говорила: нельзя огорчать Аиссату. Я вступила в поединок со своими нервами. И победила, я получила водительские права и с ликованием сообщила об этом тебе.

А теперь... Теперь благодаря тебе мои дети сидят в «фиате-125», кремового цвета, и, встретив в городе хрупкую девушку или тучную матрону, могут смерить их презрительным взглядом...

Пораженный Моду пытался разузнать, откуда у нас машина. Он так и не поверил нам... Он, как и мать Мавдо, думал, что у дочери ювелира нет сердца.

17

Аиссату, я устала.

На одном дыхании я рассказала наши с тобой истории. Рассказала все как было, и сердце мое вновь, как тогда, разрывалось на части, я страдала и за тебя, и за себя. Я знаю, что и ты всегда переживала мои несчастья, как свои собственные. Прости меня, если я разбередила твою старую рану. Моя же, — все кровоточит.

Ты скажешь: жизнь есть жизнь. В ней всякое случается. Идеальных браков не бывает. Одни супруги не сходятся характерами, другие просто не любят друг друга. В одной семье страдает муж: жена завела любовника или занята только собой, а муж для нее не существует, его любовь ей просто безразлична. В другой семье — другой бич: муж пьет, пьянство подтачивает его здоровье, подрывает благополучие семьи. Муж постепенно теряет человеческий облик, с легкостью пускает в ход кулаки, а иной раз сует под нос супруге сверкающее лезвие ножа — верный способ заставить замолчать.

Есть семьи, чье благополучие зависит от фортуны; мужья, страстные игроки, дни и ночи проводят у зеленых столов, надеясь разбогатеть. С перекошенными от напряжения лицами они судорожно глотают раскаленный, ядовитый воздух игорных залов. Карты затягивают в свой головокружительный танец состояние, время, совесть, и так до конца, до последнего дыхания игрока.

Я стараюсь понять, есть ли моя вина в том, что наш брак оказался неудачным. Я отдавала не считая, отдавала больше, чем получала взамен. Я из тех женщин, которые не представляют свою жизнь вне семьи. Я понимаю тебя, Аиссату, я уважаю тех, кто решился жить свободной жизнью, но сама на такую роль не гожусь.

Я любила свой дом. Ты свидетельница тому, каким тихим и уютным я его сделала: каждая вещь на своем месте, все гармонично сочетается по цвету. Ты знаешь, как горячо и нежно я любила Моду. Ты можешь подтвердить — днем и ночью я верно служила ему, старалась предупредить малейшее его желание.

У меня были хорошие отношения с его семьей. Даже после того, как он покинул мой дом, его мать, отец, старший брат Тамзир и даже его сестры продолжали бывать у меня. Дети мои росли спокойно, прекрасно учились. Я была так горда, что могу порадовать Моду их успехами.

Моду пользовался полной свободой. Он располагал временем по своему усмотрению. Он целыми днями пропадал на работе, и я никогда не корила его за это. Я понимала, что он должен жить активной жизнью, многого добиться, реализовать себя.

Так чего же я все-таки не учла, где просчиталась? Устрой я себе бурную личную жизнь, и это неминуемо отразилось бы на карьере Моду. Обманутый, осмеянный муж, сможет ли он внушить уважение другим? Л если собственная жена небрежно относится к своей работе, хватит ли у мужа совести бороться за повышение заработной платы? Когда женщина ведет себя вызывающе, высокомерно, презрение и ненависть падают и на ее супруга. Жена одной своей приветливостью может оказать серьезную помощь мужу. Короче говоря, успешная карьера мужа во многом зависит от его жены.

Я снова и снова спрашиваю себя: почему?.. Ну почему Моду ушел от меня? Почему он поставил Бинету между нами?

Я знаю, что ты ответишь мне: любовь — чувство иррациональное; улыбка, поворот головы — и сердце завоевано навсегда.

Я хочу признаться тебе, Аиссату. Несмотря ни на что, я осталась верна любви своей молодости. Я оплакиваю Моду и ничего не могу с собой поделать.

18

Вчера, как положено, я отмечала сорок дней. Я простила Моду и все время молюсь за него! Только бы Аллах внял моим молитвам! Весь день я думала о боге. Святые люди читали Коран. Их страстные голоса возносились к небу. Аллах должен принять тебя в число избранных, Моду Фалль!

Отдав дань благочестию, Тамзир уселся в глубокое кресло в моей комнате, в то самое кресло, которое ты так любил, Моду Фалль! Он подозвал Мавдо и имама местной мечети. На этот раз говорил один Тамзир. Поразительное сходство между Моду и Тамзиром — нервный тик, это у них наследственное. Голос его звучит уверенно: он вспоминает (в который раз) годы моего замужества и заканчивает совершенно неожиданно: «Как только окончится траур, я женюсь на тебе, ты мне подходишь. Все останется по- прежнему, ты будешь жить в своем доме. По обычаю, вдову брата наследует младший брат. Но на сей раз я, старший брат, женюсь на тебе. Сама судьба послала мне тебя. Ты нравишься мне гораздо больше, чем его вторая жена, она слишком молода и легкомысленна. Я был против, когда Моду решил жениться на ней».

Как же он смеет объясняться в любви в доме, где царит траур. Да еще с каким самомнением, с каким апломбом! Я смотрю Тамзиру прямо в глаза. Я смотрю па Мавдо.

Смотрю на имама. Я стягиваю на груди свою черную шаль. Перебираю четки. На этот раз я не смолчу.

Мой голос молчал тридцать лет, тридцать лет он терпел несправедливость. И вот он яростно вырывается на волю, насмешливый, презрительный:

— Тамзир, ты когда-нибудь любил своего брата? Его тело еще не остыло, а ты уже женишься на его вдове? Пока мы молились за Моду, ты мечтал о будущей свадьбе? Ну что ж, ты, видно, все рассчитал, постарался опередить всех возможных претендентов, небось боялся, что у Мавдо больше шансов, чем у тебя, а он тоже как близкий друг покойного имеет право наследовать его жену. Но ты забыл, Тамзир, что у меня есть сердце, голова на плечах, что я не предмет, который можно передать из рук в руки. Я выйду замуж только за человека, которого полюблю, которого сама выберу (я сделала ударение на последнем слове), и ему я отдам себя целиком.

У тебя ведь несколько жен, Тамзир? И ты не в состоянии обеспечить ни их, ни своих десятерых детей. Чтобы помочь тебе, одна из твоих жен занимается окраской тканей, другая продает фрукты, а третья как заводная крутит ручку швейной машины. А ты, ты властвуешь над ними, тебя почитают, любое твое желание беспрекословно исполняется. Но не надейся, я не пополню твою коллекцию. Я вижу, куда ты метишь: не принимая на себя никаких обязательств, ты получаешь тихий уголок, куда будешь являться ежедневно и нежиться в чистоте и уюте, в довольстве и покое. К тому же еще Даба с мужем оказались кредитоспособными и приобрели все имущество твоего брата. Полное благополучие! С какой же завистью будут глядеть на тебя друзья.

Мавдо делал мне знаки рукой:

— Замолчи! Замолчи! Остановись! Остановись!

Но разве остановишь разъярившуюся фурию! Не помня себя, я закричала:

— Тамзир, ты не получишь меня. Напрасно ты тешил себя дурацкими надеждами целых сорок дней. Я никогда, никогда не буду твоей женой.

Имам призывал в свидетели бога:

— Ты кощунствуешь, да еще в траурной одежде!..

Ни слова не сказав, Тамзир встал. Он прекрасно понял,

что проиграл.

Я взяла реванш за тот день, когда эти трое без всякого стеснения явились объявить мне о свадьбе Моду Фалля и Бинету.

Лиссату, даже в траурных одеждах я не знаю покоя. После Тамзира — Дауда Дьенг... Ты, наверно, помнишь его, Дауда Дьенг, мой первый жених. Его зрелости я предпочла молодость и неопытность, его богатству — бедность, уравновешенности — непосредственность, устроенному существованию — неизвестность.

Он пришел на похороны и вручил Фатиме конверт с большой суммой денег. И его настойчивый взгляд был красноречив...

Когда мы случайно встречались с ним на улице, он, смеясь, шутил: «Первую любовь не забывают», и мне кажется, в этой шутке была большая доля правды.

Значит, после Тамзира, который исчез с того памятного дня, когда я пресекла его донжуанские притязания, после Тамзира — Дауда Дьенг, новый претендент на мою руку. Дауда Дьенг был любимцем моей матери. Я вспоминаю, как решительно убеждала она меня: «Женщина должна выходить замуж за мужчину, который любит ее, а не за того, которого любит она, — в этом секрет счастливого брака».

Дауда Дьенг меньше постарел по сравнению с Мавдо и Моду. Он сумел устоять перед настойчивыми атаками времени. Его волосы чуть посеребрились, и это шло ему. В сером фланелевом костюме он выглядел очень элегантным — холеный, опрятный, тщательно выбритый мужчина. Дауда многого достиг и имел все основания этим гордиться. Однако, даже когда его избрали депутатом Национальной ассамблеи, он остался простым, открытым человеком, каждое свое заявление он подкреплял реальными делами.

Вот уже три года он участвовал в политической борьбе и выгодно отличался от других деятелей серьезностью и честностью.

И вот теперь его машина, украшенная национальным флажком, стоит у тротуара напротив моего дома. Насколько приятней мне волнение Дауды, чем надменная уверенность Тамзира. Губы его чуть заметно дрожат. Он пристально смотрит мне в лицо. Я засыпаю его банальными вопросами: «Как поживает Амината (его жена)? Как дети? Ведешь ли ты прием больных? А как Национальная ассамблея?»

Я стараюсь дать ему время успокоиться, отвлечься, ведь после долгой разлуки всегда трудно начать разговор. Он отвечает кратко. По мой последний вопрос озадачил его, он глядит на меня насмешливо:

— Национальная ассамблея чувствует себя прекрасно.

Я тут же подхватываю:

— А с чего вашей мужской ассамблее плохо себя чувствовать?

Игривый тон, кокетливая улыбка — женская натура неисправима. Даже в траурных одеждах женщина остается женщиной, ей хочется уколоть, привлечь, заинтересовать.

По Дауду не проведешь. Он все понимает. Понимает, что я помогаю ему преодолеть неловкость и стараюсь пробиться сквозь занавес молчания и смущения, который разделил нас еще со времени моего отказа выйти за него замуж.

— Ты все такая же насмешница, Раматулай! Зачем ты издеваешься над нашей ассамблеей, ведь сама прекрасно знаешь, что в ней есть и женщины.

— Четыре женщины, Дауда, четыре на сто депутатов. Смех, да и только! И заметь, ни одной областной представительницы!

Дауда смеется весело, заразительно, и я следую его примеру.

Мы оба хохочем во все горло. Я вижу четкий ряд блестящих зубов, а над ними аккуратный треугольник черных причесанных усов. Вот эти зубы без единого просвета и завоевали доверие моей матери. «Да вы, женщины, просто взрывоопасны. Вы разрушительницы, бунтарки. Если пустить вас в ассамблею... Вы устроите пожар. Все взлетит на воздух!»

И мы продолжаем хохотать.

Немного успокоившись, сосредоточенно наморщив лоб, я произношу целую речь в защиту женщин: «Никакие мы не разрушительницы, Дауда, мы только не хотим давать себя в обиду. Во многих областях жизни мы теперь свободно пользуемся правами, которые женщины других стран отвоевали у истории. Так же как и вы, мужчины, мы имеем право на образование, нам открыт путь в науку — все теперь зависит только от наших способностей. Нам не чинят препятствий при приеме на работу, труд наш оплачивается по справедливости. Мы участвуем в выборах — это очень серьезное достижение. Недавно узаконенный «Устав семьи» закрепил за всеми женщинами без исключения право на уважение. Но, Дауда, мы все-таки не равны с мужчинами, пережитки живы, и как только заходит речь о политике, мужчины вновь полны иронии и скепсиса. Запретная зона, обнесенная колючей проволокой! А ведь прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как наша страна добилась независимости. Сколько же лет должно еще пройти, пока женщина станет министром, пока с ней начнут советоваться при решении важных проблем, пока ей доверят будущность нашей страны? А ведь женщины активны, целеустремленны, бескорыстно преданы делу — и это давно доказано. Женщина сильнее, чем мужчина, тянется к власти.

Дауда слушал меня. Правда, его, кажется, больше волновал мой голос, чем мои идеи.

Я не унималась:

— Когда же цивилизованное общество начнет оценивать человека не по принадлежности к мужскому или женскому полу, а по его действительным достоинствам?

Дауда Дьенг, сидя рядом со мной, грезил наяву. А я воспламенялась все больше и больше — застоявшаяся в стойле лошадка наконец вырвалась на волю и опьянела от воздуха и простора. Ах, какая же радость иметь рядом собеседника, да к тому же влюбленного!

Дауда прав, да, я осталась прежней Раматулай...

Я все же увлекла Дауду Дьенга своими речами. Как честный человек, он во всем стоял за справедливость. Не из корысти или амбиции, а чтобы помочь людям, занимался он политикой.

— В чем ты упрекаешь меня, Раматулай? Ты что, не слышала о моих выступлениях в Национальной ассамблее, ведь меня там уже прозвали «феминистом». Впрочем, я не одинок, очень многие, так же как и я, хотят изменить теперешнее положение вещей. Женщина не декорация, не предмет, который можно переставить с места на место, она не должна быть только женой, нельзя всю жизнь кормить ее одними обещаниями. Женщина — это основа основ нации, с нее начинается все новое, она питает животворными соками цветок. Женщины должны интересоваться судьбой своей страны. Сейчас ты мечешь громы и молнии, но ведь даже ты предпочла мужа, работу, детей любой общественной деятельности. Если женщины не желают участвовать активно в общественной деятельности, на что же они надеются? Сама знаешь, когда идет дележка, всякий хочет большего...

И вообще, не будь эгоисткой. Прежде всего надо думать о судьбе всей страны. Наша страна еще очень бедна. Мы, например, слывем богачами — мол, денег у нас считать не пересчитать, а ведь все они уходят на предвыборные кампании, попадают в алчные руки избирателей, — а те снисходительно вершат наши судьбы. Очень трудно преодолеть отсталость страны, и чем больше ты на себя берешь, том острее это ощущаешь, нищета наступает на тебя со всех сторон, нищета и материальная, и духовная, и у тебя нет оружия для борьбы с ней. Нам нужны дороги, жилье, колодцы, больницы, лекарства, зерно. Очень важно, например, ввести правильный севооборот — это будет выгодно, привлечет капиталы и, думаю, принесет хорошие результаты.

Нам нужны деньги, горы денег, и мы должны добыть их за границей. В Сенегале один сезон дождей и одна сельскохозяйственная культура, при всем желании далеко не уедешь.

С неба быстро спускалась ночь, она обволакивала людей, предметы, прокралась сквозь занавески и ко мне в гостиную. Муэдзин настойчиво приглашал к вечерней молитве; Усман поднялся на цыпочки и щелкнул выключателем. Брызнул яркий свет.

Дауда, помня о моем особом положении, встал. Он схватил Усмана и подбросил его высоко, к самой люстре, Усман загоготал, размахивая руками. Дауда бережно опустил его на пол. «До завтра, — сказал Дауда. — Я пришел к тебе по делу. Ты устроила политический диспут. Ну что же, всякий разговор полезен. До завтра», — повторил он.

Он улыбнулся, блеснув ровными красивыми зубами. Еще раз улыбнулся, открыл дверь. Шаги его стихли. Еще мгновение, он завел мотор своей мощной машины, и вот он уже на дороге к своему дому...

Интересно, что скажет он Аминате, своей жене и двоюродной сестре? Как объяснит ей, почему возвращается так поздно?..

Дауда Дьенг действительно пришел на следующий день. Но, к счастью для меня и к несчастью для него, присутствие моих тетушек с материнской стороны помешало ему объясниться со мной. Он не решился остаться после их ухода.

20

Сегодня пятница. Я приняла ванну. И сразу мне стало легче дышать, я успокоилась, приободрилась. Тело мое пахнет мылом. Скинув помятую несвежую одежду, я оделась во все чистое. Мне приятно чувствовать себя чистой. В женщине прежде всего я ценю чистоплотность. Самая захудалая хижина кажется привлекательной, если в ней царят чистота и порядок, и наоборот, роскошные апартаменты вызовут лишь брезгливость, если все в них покрыто слоем пыли.

Так называемые домашние хозяйки тоже заслуживают уважения. Они трудятся не покладая рук на благо семьи, а ведь им не платят за это звонкой монетой. Стопка благоухающего, тщательно выглаженного белья, блестящий кафель, по которому скользит нога, веселая кухня, пахнущая ароматным соусом, — вот их награда. У них все продумано до мелочей: сюда они поставят вазу с распускающимся цветком, а именно здесь повесят картину, и она подойдет по цвету к окружающим вещам.

Домашняя работа — это искусство, которому мы учимся всю жизнь. Даже меню составить не так уж просто, особенно если вспомнить, сколько дней в году, да еще каждый день бывает завтрак, обед и ужин. А денежный бюджет семьи, эти прыжки, порой довольно опасные, с первого на последнее число месяца — тут нужна и сила воли, и осторожность, и ловкость.

Быть женщиной! Жить, как настоящая женщина! Ох, Аиссату!

Не сердись на меня, но этой ночью мне не спится. Жизнь — это любовь. Смысл жизни — тоже любовь.

Дауда вновь пришел ко мне. На нем фланелевый костюм темно-синего цвета, в первый его приход костюм был серый, во второй — шоколадный.

На сей раз мы поменялись ролями, прямо с порога, не переводя дыхания, он выпаливает: «Как поживаешь? Как твоя личная ассамблея — твои дети? Где Усман?» Услышав свое имя, влетает Усман, весь перемазанный шоколадом.

Дауда сгреб Усмана в охапку, малыш отбивается, Дауда дружески шлепает его по попке и, вручив книжку с картинками, отпускает. Усман, в полном восторге, несется показывать свой подарок домашним. Дауда лукаво смеется:

— Ты одна, Раматулай. Предоставь сегодня слово мне, депутату мужской ассамблеи.

— Ты только не подумай, что мне доставляет удовольствие нападать на вас. Честно говоря, я сочувственно отношусь к программе вашей партии, она строится на принципах демократии, а демократия людям необходима. Вы стоите за социализм, и я надеюсь, что вы сумеете приспособить его к нашей действительности, как обещает ваш секретарь. Вы открываете перед Сенегалом новые перспективы, страна меняется на глазах, обретая свободу. Я считаю, что вы взяли правильный курс, тем более что правые претендуют на единоличное господство. Такие партии не могут выражать интересы всего народа. Не могут все люди быть отлиты но единому шаблону. А когда истинные патриоты, пекущиеся о благе народа, спорят друг с другом, защищая свою точку зрения, — такие споры только полезны.

— Хватит политики, Раматулай. Больше ты меня не проведешь. Хватит с меня «демократии», «свободы», «борьбы» и тому подобного, я и так сыт всем этим по горло. Остановись, Раматулай. Прошу, выслушай меня. Сплетницы передали по своему радио, что ты отказалась выйти замуж за Тамзира. Это правда?

— Да.

— Снова, во второй раз в моей жизни, я пришел просить твоей руки. Выходи за меня замуж, Раматулай, конечно, когда кончится твой траур. Я по-прежнему люблю тебя. Ни разлука, ни твое замужество, а потом моя женитьба ничего не изменили. Наоборот, разлука только сделала мою любовь острее, время укрепило ее, годы очистили от всего наносного, я люблю тебя страстно, но разумно. Ты осталась вдовой с маленькими детьми. Я глава семейства. Каждый из нас немало пережил, перестрадал, — может, теперь нам будет легче понять друг друга. Я открываю тебе мои объятья, я предлагаю тебе новое счастье — дело за тобой.

Я широко раскрыла глаза, нет, не от удивления — женщина всегда предвидит такого рода объяснения, — я была в упоении. Да, Аиссату, эти избитые слова, которые твердят все, кому не лень, подействовали на меня. Я упивалась нежностью, которой уже много лет была лишена, и мне не стыдно тебе в этом признаться.

Благоразумный депутат сказал мне напоследок:

— Не отвечай мне сразу. Подумай о моем предложении. Я приду завтра в то же время.

И улыбнувшись, Дауда ушел, как-то даже смущенный своим предложением.

Сразу после его ухода ко мне ворвалась моя соседка, Фармата. Она — гадалка, предсказывает будущее по ракушкам каури, и малейший намек на то, что ее предсказания могут оправдаться, приводит ее в полный восторг.

— Я встретила того мужчину, сильного и богатого, о котором говорили мне каури. Он подарил мне пять тысяч франков.

Ее бездонные глаза прямо впились в меня, силясь сию же минуту проникнуть во все мои тайны.

— Я принесла за тебя в жертву два ореха кола: белый и красный. Вы связаны навсегда. Его тень охраняет тебя. Нельзя рубить дерево, тень которого служит тебе прибежищем. Такое дерево надо поливать. За таким деревом надо ухаживать.

Ах, Фармата, Фармата, как же далека ты была от истины! Волнение, которое ты угадала во мне, не имело ничего общего с любовными переживаниями.

21

Значит, уже завтра! Как мне трудно! Еще недавно я проливала горькие слезы отчаяния, а теперь должна принять решение, которое может круто повернуть мою жизнь. Я вижу перед собой умные глаза Дауды Дьенга, его волевой рот — он кажется неожиданным для этого мягкого и удивительно доброго человека, который и в других-то видит только одно хорошее. Мне все в нем понятно и ясно, я читаю в его душе, как в книге, где каждый знак легко расшифровать.

Но только сердце мое уже не кружит в водовороте нежных слов. Я тронута их искренностью, но больше не поддаюсь им; мое волнение, порожденное тоской и стремлением к нежности, постепенно утихает.

Мне нечего ликовать. Этот праздник не для меня. Мое сердце не любит Дауду Дьенга. Умом я ценю этого человека. Но сердце и ум не всегда согласны друг с другом.

Как бы я хотела полюбить его, сказать ему: да! Меня не тревожит воспоминание о покойном муже: мертвые не имеют власти над живыми, кроме той, которую добровольно даруют им память и благодарность. И не мои дети смущают меня; он вполне мог бы заменить отца, бросившего их. Тридцать лет спустя мое сердце, и только оно, вновь отвечает отказом. Я даже не могу объяснить себе почему. Мое сердце молчит — только и всего.

Дауда Дьенг давно приобрел репутацию серьезного человека. Хороший ли он муж? Да, хороший. За ним не числится даже невинных интрижек, а люди ведь так любят позлословить, посплетничать о тех, кто на виду. Пять лет спустя после моего замужества он женился на своей двоюродной сестре «но долгу, а не по любви» (еще одно типично мужское объяснение), обзавелся детьми. Дауда — человек долга, всегда проявляет к своей семье внимание и уважение, собственными руками он создал себе уютный семейный очаг.

На все торжественные церемонии он неизменно берет с собой супругу. Она вместе с ним ездит па собрания, диспуты, вместе с ним наносит благотворительные визиты, которые немало способствуют увеличению числа его избирателей.

Фармата, гадалка, сказала мне перед уходом: «Твоя мать была права. Дауда замечательный человек. Кто сегодня подарит пять тысяч франков? Дауда и не собирался бросать жену и детей, и если он пришел к тебе, старой, обремененной семьей, то только потому, что любит тебя. Он готов взять тебя вместе с детьми. Соглашайся!»

Как соблазнительно! Но что значат все соблазны, если нет любви! Чтобы избежать объяснения в моем доме, я вручила Фармате запечатанный конверт и отправила ее к Дауде с таким напутствием: письмо отдать только самому Дауде и так, чтобы ни жена, ни дети ничего не видели.

Впервые я прибегла к помощи Фарматы, и это смущало меня. Она же, с юности мечтавшая об этой роли, ликовала. Я всегда действовала самостоятельно, не посвящая ее в мои проблемы, разве что безразличным тоном сообщала ей о случившемся. «Можно подумать, что я тебе просто знакомая», — жаловалась она. Наконец-то сбылась ее мечта. Бедняжка, она и не подозревала, какую неприятную миссию я на нее возложила.

Дауда принимал больных в своем кабинете — всего несколько минут езды на автобусе от моего дома. Государство предоставляло заем всем врачам и фармацевтам; воспользовавшись этим, Дауда Дьенг оборудовал себе кабинет и продолжал заниматься врачебной практикой. Он считал, что врач не имеет права пренебрегать своей профессией: «Надо долго и упорно учиться, чтобы стать врачом, врачей всегда не хватает, врачи приносят гораздо больше пользы людям на своем месте. Если они могут сочетать свою работу с другой деятельностью, ну что же, тем лучше, но перестать лечить людей — это, мягко скажем, безответственно». Вот так Дауда объяснял нашим общим знакомым свою точку зрения, Мавдо Ба и Самба Диак были совершенно с ним согласны.

И вот Фармата, терпеливо дождавшись своей очереди, наконец предстала перед Даудой и передала ему мое письмо. Дауда разорвал конверт:

Дауда!

Ты добиваешься моей любви, но я все та же, я не изменилась, несмотря на все страдания, выпавшие на мою долю.

Дауда, ты любил меня, ты любишь меня до сих пор я не сомневаюсь в этом, — постарайся же понять меня.

Совесть не позволяет мне согласиться на твое предложение, я испытываю к тебе лишь уважение, которое ты вполне заслужил.

Больше мне предложить тебе нечего, а этого мало. На одном уважении не построишь семью; я на собственном опыте знаю, сколько ловушек и подводных камней таит семейная жизнь.

И потом, Дауда, у тебя есть жена, дети, и я не могу забыть об этом. Мой муж бросил меня ради другой женщины, так неужели же у меня хватит совести встать между тобой и твоей семьей?

Тебя не волнует проблема полигамии. Но те, кто сталкивается с ней непосредственно, знают, что за мимолетное удовольствие приходится жестоко расплачиваться: лгать, обманывать, кривить душой. Не подумай, Дауда, что я сомневаюсь в тебе, я знаю, что тобой движет только любовь, любовь, зародившаяся еще до твоей женитьбы, любовь, которой суждено остаться безответной.

С глубокой печалью и со слезами на глазах я вынуждена предложить тебе только мою дружбу. Прими ее, дорогой Дауда. Ты всегда будешь желанным гостем в моем доме.

До скорого свидания, ты придешь, я верю. Раматулай.

Фармата внимательно следила за Даудой, и постепенно улыбка сползла с ее лица. Она поняла, что ее не ждет ничего приятного. Дауда хмурил брови, морщил лоб, кусал губы, вздыхал.

Наконец, он положил мое письмо на стол. Спокойно набил тысячефранковыми купюрами конверт. И на одной из них написал те же самые ужасные слова, которые я уже слышала от него тридцать лет назад: «Все или ничего. Прощай».

Аиссату, я больше не видела Дауду Дьенга.

— Бисмиллахи! Бисмиллахи! Что ты там такое написала? И зачем только я согласилась нести твое письмо! Ты его убила. Видела бы ты его лицо! Аллах послал его тебе в утешение за твои страдания, а ты прогнала его. Ты не пошла дорогой мира, и Аллах покарает тебя за это. Ты отвергла благородное сердце! Не будет тебе счастья. Найдешь себе второго Моду и заплачешь кровавыми слезами.

И что ты о себе воображаешь? В пятьдесят-то лет! Ты разорвала старую дружбу! Ты растоптала свое счастье.

Дауда Дьенг, богатый человек, депутат, врач, твой ровесник, с одной-единственной женой, предлагает тебе спокойную жизнь, любовь, и ты отказываешься! Многие женщины, даже девушки возраста Дабы с удовольствием поменялись бы с тобой местами. Ты ищешь себе оправданий. Вместо того чтобы говорить о хлебе, говоришь о любви. Мадам хочет, чтобы у нее забилось сердце. Да еще цветочков, как в кино.

Бисмиллахи! Бисмиллахи! Вспомни, сколько тебе лет, и не капризничай, как восемнадцатилетняя девица. Жизнь делает тебе такой подарок. Подожди, Раматулай, ты еще будешь кусать себе локти. Я не знаю, что написал тебе Дауда. Но он положил в конверт деньги. Это по-настоящему благородный человек, таких теперь немного осталось. Да вознаградит тебя Аллах, Дауда Дьенг. Сердце мое с тобой.

Так причитала Фармата, вернувшись из своего похода. Я с огорчением слушала ее. Конечно, Фармата желала мне добра — мы выросли вместе, наши семьи были очень дружны — и все же я не могла с ней согласиться... В который раз я отказывалась идти легким путем. Я вновь погрузилась в темноту, которую лишь на мгновение озарил яркий свет. Я вновь закуталась в одиночество, как в давно привычную одежду. Эта одежда очень идет мне. В ней я чувствую себя свободно и приятно, да уж простит меня Фармата. Конечно, я хочу для себя другой жизни. Но на эту другую жизнь должно дать согласие и мое сердце.

* * *

Отвергнув Тамзира и Дауду, я очистила дорогу для других искателей моей руки. И они повели на меня осаду: тут были и старики, которые надеялись поживиться за мой счет, и молодые люди, которые от безделья просто не знали, куда себя девать. Я отказывала всем подряд, и в городе меня называли кто «львицей», а кто «старой дурой».

Почему же эта голодная свора бросилась в погоню за мной? Ведь красота моя увяла с детьми, с годами, с пролитыми слезами. Ах да! Наследство! Моя дочь Даба и ее муж добились, чтобы большая часть наследства отошла ко мне.

Они взяли на себя все переговоры по разделу имущества Моду. Мой зять выложил на стол аванс за виллу и издержки за пять лет, моя дочь, держа в руках протокол судебного исполнителя, перечислила все, что находилось на вилле, и все купила.

Что касается виллы «Фален», то с ней дело обстояло совсем просто: и участок, и сам дом мы приобрели десять лет назад под заем, предоставленный на нашу общую зарплату. Два года назад я сама сменила всю мебель, и у меня хранились все счета.

Оставалась одежда Моду, та, которую купила еще я и содержала в порядке, и та, которую он носил в другой своей жизни — одежда молодящегося волка. Всю его одежду роздали родственникам.

Драгоценности и другие подарки, которые он делал мадам теще и ее дочери, по праву принадлежали им.

Мадам теща визжала, заливаясь слезами. Ее раздевали, и она просила пощады. Она не хотела съезжать с виллы...

Но Даба, как все молодые, была неумолима: «Вспомни, я была лучшей подругой твоей дочери. Ты сделала из нее соперницу моей матери. Вспомни! Пять лет назад ты отняла мужа у матери двенадцати детей! Вспомни! Моя мать так страдала. Женщина, которая покушается на счастье другой женщины, не заслуживает никакого снисхождения. Уезжай отсюда. А Бинету мне жаль. Она твоя жертва».

Мадам теща рыдала. А Бинету? Оставалась совершенно равнодушной. Ей было все равно, что говорят вокруг. Душой она была давно мертва... с того самого дня, когда вышла замуж за Моду.

22

Я в полном изнеможении. Конечно, это нервное истощение, но оно влияет и на физическое состояние.

Усман, мой младший сын, ему всего шесть лет, принес мне письмо от тебя. «От тети Аиссату», — говорит он.

Он всегда узнает твои письма. Интересно, как? По марке? По конверту? По красивому почерку — под стать тебе? По запаху лаванды? У детей собственные ориентиры, отличные от наших. Усман и на этот раз не ошибся. Он в полном восторге.

Я узнаю тебя в этих ласковых словах, от них на меня нисходит покой. Ты сообщаешь мне о своем приезде. Я прикидываю — завтра как раз кончается мой траур. И ты будешь со мной, я смогу пожать тебе руку, заглянуть в твои глаза, поговорить с тобой.

Что впереди: конец или еще одно начало? Я буду внимательно тебя разглядывать, привыкая к переменам. К своим я уже привыкла: огрубела кожа, заботы избороздили морщинами лоб, иссохло тело, там, где была упругая плоть, проступают ребра.

Наверное, мы обе очень изменились, но не это главное. Главное — наши сердца, дышат ли они, полнятся ли кровью, питают ли ею тело? Ты часто убеждала меня, что дружба выше любви, что ни время, ни разлуки не властны над ней. Мы связаны с тобой навечно, наши дети стали братьями и сестрами. Что принесет нам встреча: подведем ли мы итог нашим минувшим веснам или в надежде на новые всходы посеем новые семена?

Я слышу шаги Дабы. Она возвращается из лицея Блез Дьянь, куда ходила вместо меня по вызову директора. Конфликт между моим сыном Мавдо Фаллем и преподавателем философии: когда преподаватель раздавал сочинения после проверки, у них произошла стычка.

Между Дабой и Мавдо довольно значительная разница в возрасте, ведь ты знаешь, у меня было два выкидыша.

Ссора, которую Даба отправилась улаживать, третья за последние полгода. У Мавдо, безусловно, есть способности к философии. Он всегда был первым по этому предмету, но в этом году из-за каких-то мелочей: пропущенных запятых, неразборчиво написанного слова — преподаватель снизил ему оценку на несколько баллов. И теперь Жан-Клод, вечно второй, вышел на первое место. Жан- Клод — белый; разве можно допустить, чтобы черный был первым по философии! Мавдо оскорблен. Отсюда стычки с преподавателем и вызов в школу.

Даба была готова выложить директору все начистоту. Но я ее утихомирила. Жизнь — вечный компромисс. Самое главное, втолковывала я ей, экзаменационное сочинение... Представь себе, что оно попадет в руки того же преподавателя. Тогда все будет зависеть только от него. Так зачем сейчас его восстанавливать против нас из-за каких- то двух-трех баллов, которые не имеют ровным счетом никакого значения?

Я постоянно твержу моим детям: пока вы учитесь, о вас заботятся родители, они многим жертвуют ради вас, отплатите им за это хорошей учебой. Учитесь и не вступайте в споры. Вы обязательно должны получить диплом. Диплом — это не миф. Конечно, одного его недостаточно. Но он венчает собой знание, труд. А завтра все будет в ваших руках. Завтра вы сами будете решать судьбу страны.

Наше общество поколеблено в самых своих основах, разорвано на части: пороки, вывезенные из Европы, смыкаются с отчаянным сопротивлением пережитков прошлого.

Все мечтают, чтобы их дети вышли в люди, и думают только о том, как бы дать им образование, забывая о воспитании. Зараза витает в воздухе и гнездится в сердцах.

Такие, как мы, уже устарели, нас считают несовременными, старомодными. Но у нас, у всех четверых, были свои строгие принципы, мы не кривили душой, боль времени была нашей болью. Наши мужья, Аиссату, как бы несчастливо ни окончилась наша семейная жизнь, были все же людьми благородными. Всей душой преданные делу, они не отступали, даже когда удача отворачивалась от них и брали верх традиции тысячелетнего прошлого.

Я смотрю на молодых. Юноши с горящими глазами, готовые, не раздумывая, вступиться за попранную честь, — где они? Куда подевалась благородная гордость, будившая чувство долга в нашем поколении? Истинные ценности приносятся в жертву легкой жизни.

Видишь, как далеко я ушла от проблем моего сына.

Директор лицея прекрасно понимает, в чем суть конфликта между Фаллем и преподавателем философии! Но разве можно признать, что прав ученик, а не учитель!

Даба сидит рядом со мной и весело улыбается — она прекрасно справилась с поручением.

Вот Даба не обременена домашними заботами. Ее муж варит рис не хуже ее. «Ты портишь жену», — укоряю я его, а он отвечает: «Даба — моя жена, а не рабыня и не прислуга».

Я чувствую, что молодые супруги день ото дня все нежнее друг к другу, наверно, именно о такой семейной жизни мечтала я сама. Они все обсуждают вместе, стараясь понять, уступить, простить.

И Все же я волнуюсь за Дабу. Жизнь иногда преподносит пренеприятные сюрпризы. Когда я пытаюсь предостеречь ее, она только пожимает плечами. «Брак не кабала, — говорит она, — а добровольный союз. И если одного из супругов он перестает устраивать, зачем себя насиловать? Такое может случиться и с Абу (ее мужем), и со мной. А почему бы и нет? Женщина тоже может уйти от мужа».

Эта девочка обо всем судит самостоятельно... Она часто говорит мне:

— Не хочу заниматься политикой. Конечно, меня волнует судьба страны, особенно положение женщин. По мне нет дела до пустых раздоров в той или иной партии, мне претит честолюбие мужчин. Думаешь, я побоялась бы принять участие в политической борьбе? Но нас, женщин, держат от нее подальше. Законодательную власть мужчины еще долго из своих рук не выпустят, а нам остается общественная деятельность, которой я и занимаюсь. Это мне больше подходит: пи соперничества, ни расколов, ни группировок, ни драк за почетные должности и высокооплачиваемые места. Руководство сменяется каждый год. Все мы равны, свободно отстаиваем свое мнение. Любая из нас находит себе применение в борьбе за единое дело — эмансипацию женщин. Вся выручка от наших благотворительных мероприятий идет на дело. Наша работа не менее важна, чем любая другая, но только совершенно бескорыстна, награда одна — внутреннее удовлетворение.

Вот как рассуждает эта девочка... Она обо всем судит самостоятельно.

Я смотрю на Дабу, мою старшую дочь, мою помощницу, она так замечательно управлялась с младшими братьями и сестрами. А потом ее сменила Аиссату, твоя тезка, она приняла на себя часть забот о доме.

Аиссату помогает умыться самым маленьким: Умару, ему восемь лет, и твоему приятелю Усману. Остальные прекрасно справляются сами. Аиссату часто призывает на помощь двойняшек, Ами и Аву, и приучает их к делу.

Мои близняшки так похожи друг на друга, что даже я частенько их путаю. А какие озорницы — только и жди очередной проказы. Ава учится хуже, чем Амината. Почему же у них такие разные характеры, если внешне они так похожи?

С малышами я справляюсь легко, умытые, причесанные, сытые мои дети растут себе и растут; конечно, не обходится без происшествий: каждый день то царапина, то насморк, то головная боль, но я тут же бросаюсь в бой, и все обходится благополучно.

Когда начинаются серьезные болезни, я обращаюсь к Мавдо Ба. Как бы я ни осуждала его за тебя, я отдаю ему должное как врачу. Его друг Моду бросил нас, по сам он приходит ко мне на помощь в любой час дня и ночи.

23

Со старшими детьми забот больше. Я утешаюсь, вспоминая мою бабушку — на любой случай у нее имелась про запас пословица. «Хозяйкою дом стоит, а помереть она всегда успеет», — говаривала она. Бывало, она валилась с ног от усталости, а дел — непочатый край. «О Аллах, — жаловалась она, — когда ты даруешь мне покой?»

Я со смехом предлагала ей отдохнуть, показывала сразу на три кровати. Она сердилась: «Погоди, тебе жить да жить. Еще побываешь в моей шкуре».

И вот я оказалась в ее шкуре. Раньше я считала, что родить и вырастить детей проще простого — растет себе ребенок да растет, будто идет по прямой дорожке. Но теперь я на себе испытала правоту бабушкиных присказок.

«Родители-то одни, а дети у них разные, — говорила она, — каждый сам по себе, не похожи ни лицом, ни характером. От одной матушки, да не одни ребятушки».

Убедив меня, что у матерей не бывает легкой жизни, бабушка тут же приходила на выручку со своими рецептами:

«К разным характерам и подход разный нужен. Кого наказать, а кого и помиловать. Малышам подзатыльники только на пользу, а старшим они в обиду. Материнские нервы что лен — всё-то их треплют».

Однажды я застала наше трио (так мы их прозвали) — Арам, Ясин и Диейнабу — за курением. Привычка, видимо, была уже давняя: сигареты они держали уверенно, затягивались лихо — как заправские курильщики. А ведь они сидели над уроками... Я никогда не заходила к ним в комнату, боясь помешать их занятиям, — вот они и дымили в свое удовольствие.

Говорят, Диейнаба, Арам и Ясин похожи на меня. Они очень дружат — водой не разольешь, отделились от остальных детей и ревниво оберегают свой кружок; все трое примерно одного роста, и то и дело меняются платьями и брюками. Я не припомню, чтобы они когда-нибудь ссорились. Трио всегда имело репутацию примерных учениц.

И вот пожалуйста, оказывается, они курят. Я налетела на них как фурия. Как? Вместо свежего девичьего дыхания — горький табачный дым! Черные от никотина зубы! Впрочем, их зубы были пока белыми. И то слава богу!

Я всегда считала, что европейскую моду на брюки негритянкам перенимать не следует — у них совсем другие фигуры. При тонкой талии брюки подчеркивают широкие бедра. Брюки стягивают фигуру, мешают при ходьбе. Но в конце концов я уступила. Раз мои дочери хотят идти в ногу с модой, я согласилась на брюки.

Я представила себе, к чему может привести прогресс, и совсем перепугалась. А если они еще и выпивают? Один порок влечет за собой другие. Неужели прогресс непременно сопровождается упадком нравов?

Наверное, я сама во всем виновата, распустила своих дочерей. Мой дедушка как мог отваживал молодых людей.

В десять часов вечера он звонил в колокольчик: гостям пора домой, входная дверь закрывается. Под звон колокольчика он провозглашал: «Пусть уходит тот, кто здесь не живет».

А мои дочери, с моего позволения, разгуливают по вечерам. Они ходят без меня в кино, приглашают в гости подруг и приятелей. Я рассуждала так: в определенном возрасте все мальчики и девочки переживают первую любовь. Пусть мои дети открыто насладятся этим чувством, я не хочу, чтобы они таились, обманывали, унижались. Пусть лучше это будет у меня на глазах, пусть они чувствуют себя независимыми, и тогда сами всем со мной поделятся.

И вот первые результаты — они пристрастились к курению. Как гром с ясного неба! Снова пришла на память бабушкина присказка: «Дураков учить, что мертвого лечить».

Мне надо было спокойно подумать, как поступить, что предпринять. «Новую дурь по-новому и вышибать придется», — сказала бы моя бабушка.

Пусть меня считают старомодной. Но я знаю, что за гадость этот табак, и не могу примириться с курением. Все мое существо восстает против сигарет и вина.

С тех пор я объявила табаку войну. Мы играли с ним в прятки. Он дразнил меня — пощекочет ноздри и бесследно исчезнет. По ночам он обычно таился в туалете. Другого места я ему не оставила — мне удалось запугать злодея.

24

Сегодня я не смогла спокойно закончить вечернюю молитву: на улице раздался страшный визг, и как ошпаренная я вскочила с циновки.

Я бросилась на веранду и увидела моих сыновей, Алиуна и Малика, — они бежали к дому в сопровождении ватаги мальчишек. До чего же жалкий у них был вид: па глазах слезы, одежда в грязи, коленки в ссадинах, у Малика огромная дыра на правом рукаве свитера, а сама рука висит как плеть.

«Мы играли в футбол. На Малика и Алиуна наехал мотоцикл», — объясняет один из мальчишек.

Ко мне подходит молодой человек: длинные волосы, большие очки, на шее амулет. Джинсы в пыли, разорваны, нога разбита в кровь. Мальчишки яростно набрасываются на него, и он явно смущен такой откровенной враждебностью. Внятно и вежливо, что совершенно не соответствует его растерзанному виду, он извиняется:

— Я свернул налево и только тогда увидел ребят. На этой улице одностороннее движение, и я думал, что могу ехать свободно. Мне и в голову не пришло, что ребята устроят там футбольное поле. Затормозил я слишком поздно. Налетел на камни, которые у них были вместо ворот, сбил ваших детей, еще троих ребят и упал сам. Извините.

Парень с мотоциклом мне даже понравился. Конечно, я зла, но не на него. На собственном опыте я знаю, как трудно ездить по городу, особенно в районе Медины. Почему-то мальчишки предпочитают играть на самой середине улицы. Они приходят в такой азарт, что забывают все на свете. Гоняют мяч как безумные. А мяч могут смастерить из чего угодно — скомкают какую-нибудь тряпку, обмотают веревкой — и вперед! Не все ли равно, чем играть! Водителя может спасти только хладнокровие, он тормозит, сигналит, мальчишки расступаются, освобождая ему узкий проезд, и тут же снова устраивают свалку, оглашая улицу истошными воплями.

— Молодой человек, ты тут ни при чем. Во всем виноваты мои сыновья. Я молилась и недосмотрела за ними. Ты можешь идти, нет, погоди, надо перевязать тебе рану.

Аиссату, твоя тезка, приносит йод и вату. Она промывает рану незнакомцу, потом Алиуну. Соседские мальчишки явно мной недовольны. Они никак не ожидали, что я отчитаю их, а не мотоциклиста. Ох уж эти мальчишки. Сами во всем виноваты, но горят жаждой мщения.

Похоже, Малик сломал руку. Уж очень неестественно она висит.

— Аиссату, скорее отведи его в больницу. Если не найдешь Мавдо, обратись в «Скорую помощь». Поторопись, доченька!

Аиссату поспешно одевается и помогает Малику умыться и переодеться.

На полу веранды остались темные пятна засохшей крови. Вытирая их, я думаю, как люди похожи друг на друга. В их жилах течет одинаковая красная кровь. Их органы одинаково расположены и выполняют одни и те же функции. И под нашими, и под чужими небесами людей, черных и белых, лечат одинаковыми лекарствами от одинаковых болезней. Кажется, людей объединяет все. Так зачем же они убивают друг друга в этих страшных войнах? Как ничтожны причины, вызывающие эти побоища, по сравнению с ценностью человеческой жизни! Сколько их, этих опустошительных войн! А ведь человек считает себя высшим существом! Зачем же ему дарован разум, если он так же легко усваивает добро, как и зло, и зло — легче, чем добро?

Я снова сажусь на циновку — этой циновкой с изображением зеленой мечети и кувшином для омовений пользуюсь я одна. Алиун, хныча, отталкивает Усмана и жмется ко мне, он все еще надеется, что я его утешу. Но я, пользуясь случаем, читаю ему нотацию:

— Улица не место для игр. Слава Аллаху, сегодня с тобой ничего не случилось. А завтра? Сломаешь себе ногу или руку, как твой брат.

Алиун бурчит:

— А где нам играть? Во дворе не разрешают. Что же нам делать?

Он прав. Городские власти должны устроить площадки для игр и следить за ними, как за газонами.

Наконец Аиссату с Маликом возвращаются из больницы. Мавдо в который раз нам помог. Рука у Малика в гипсе — я не ошиблась. Ох, как же дорого дети заставляют платить за радость произвести их на свет.

И правда ведь, друг мой, беда не приходит одна. Так уж я устроена: напасти сыплются на меня скопом.

Твоя тезка Аиссату на третьем месяце. Фармата, гадалка, ловко подвела меня к этому печальному открытию. Не знаю, то ли сплетни до нее дошли, то ли сама догадалась — она очень наблюдательна.

Каждый раз, принимаясь гадать, чтобы положить конец нашим спорам — а мы спорим по любому поводу, — она недовольно хмурилась. Вздыхая, она указывала па беспорядочно разбросанные ракушки. «Где-то совсем рядом беременная девушка», — говорила она.

Я давно заметила, что твоя тезка сильно похудела, что у нее пропал аппетит и разбухла грудь: и как только могла я не догадаться в чем дело!

Впрочем, в определенном возрасте все подростки меняются, толстеют или худеют, начинают быстро расти. И потом, у Аиссату сразу после смерти отца был сильный приступ малярии. Мавдо Ба се лечил. Тогда-то она и начала худеть.

Аиссату была только довольна, что похудела, и гордилась своей тонкой талией. Этим я и объясняла отсутствие у нее аппетита и отвращение к некоторым блюдам. Я еще радовалась, что она перестала носить брюки — они теперь висели на ней.

Как-то раз маленький Умар доложил мне, что по утрам, когда Аиссату моет его в ванной, у нес начинается рвота. Я спросила об этом Аиссату, но она сделала удивленные глаза: Умар все выдумывает, она просто чистит зубы и потом долго полоскает рот. Умар больше об этом не заговаривал, и я занялась другими проблемами.

Могла ли я заподозрить правду? Могла ли я предположить, что моя дочь, моя верная союзница в борьбе с табаком, играет в куда более опасные игры? Безжалостная судьба вновь застала меня врасплох. И как всегда — безоружную.

Каждый день Фармата вспоминала про «беременную девушку». Каури все время указывали на нее. Фармата делала новые заходы:

— Смотри! Да смотри же наконец! Видишь ракушку, которая легла на раскрытые створки? А на ней другая — похоже на кастрюлю с крышкой. Это значит — мать, в животе у нее ребенок. Он и мать — одно. Смотри, они упали в стороне от других: мать-одиночка, мужа нет.

И она вновь и вновь кидала болтливые ракушки. Они разлетались по сторонам, стукались, громоздились одна на другую. Корзина многозначительно позванивала, и каждый раз две ракушки отделялись от остальных, предвещая беду. Я без всякого интереса следила за этими маневрами.

Но однажды вечером Фармата не выдержала:

— Раматулай, расспроси своих дочерей! Расспроси их. Уж больно ты простодушна. Мать семейства должна быть готова ко всему.

Ее постоянные намеки наконец встревожили меня, я согласилась. Опасаясь, как бы я не передумала, Фармата засеменила на своих стройных, изящных, как у газели, ножках в комнату Аиссату. Через минуту она появилась вместе с плачущей Аиссату. Фармата торжествовала. Она выгнала Усмана, который прятался в моем бубу, заперла дверь и объявила:

— Каури редко ошибаются. А уж если они изо дня в день твердят одно и то же, значит, дело нечисто. Земля, смешанная с водой, превращается в грязь. Раматулай, настала пора убирать грязь. Аиссату во всем призналась. Открыв тебе глаза, я спасла ее. Она не решалась рассказать тебе. А сама ты ни о чем бы не догадалась. Дело могло очень плохо кончиться.

У меня перехватило дыхание. Обычно такая скорая на расправу, сейчас я не могла даже слова вымолвить. Мне вдруг стало очень жарко. На минуту я закрыла глаза.

Первое, что приходит в голову в таком случае: кто? Кто этот вор? О да, настоящий вор! Кто этот злодей? Конечно же, он злодей! Кто посмел? Кто? Кто? Кто? Аиссату назвала некоего Ибрахиму Салля, который быстро превратился у нее просто в Иба.

Я в полном недоумении смотрела на свою дочь. Воспитанная, ласковая, так хорошо помогала мне по дому, и способная — ей все так легко дается. Такая прекрасная девочка, и вот, пожалуйста. Ну как могло это случиться?

Иба учился на юридическом факультете университета. Познакомились они па дне рождения у одной общей знакомой. Они встречались днем, Иба заходил за ной прямо в лицей. Дважды она была у него в комнате в университетском общежитии. Ей было с ним хорошо — так она сказала. Нет, Иба ни о чем не просил, ничего не требовал. Все произошло само собой. Да, Иба все знает. Один приятель предлагал им помочь, но Иба даже слышать не хочет о такой помощи. Иба любит ее и, хотя получает мизерную стипендию, готов на любые лишения и берет на себя все заботы о будущем ребенке.

Она обрушила на меня все разом. Голос ее то и дело прерывался, она всхлипывала, шмыгала носом, но все же я поняла — она ни о чем не жалеет. Понурив голову, Аиссату сидела передо мной. Я узнавала ее в этом правдивом, без уверток, без лжи, рассказе. Узнавала и в той доверчивости, с которой она отдалась своему возлюбленному, тому, кто сумел занять в ее сердце место рядом со мной. Она понимала, как мне тяжело. Я все еще не произнесла ни слова, только смотрела на нее, подперев рукой усталую голову. Аиссату не поднимала глаз. Она чувствовала, что делается со мной. Она понимала, каково мне, какой страшный это удар для матери, оставленной мужем, овдовевшей. После замужества Дабы она осталась старшей среди моих девочек. А со старших берут пример...

Моня душит гнев. По я вспоминаю, как нежно утешала меня дочь в моем горе, как помогала мне все долгие годы моей одинокой жизни, и, уцепившись за эти воспоминания, как за спасательный круг, изо всех сил стараюсь сдержаться. Всякий раз, когда я попадаю в беду, я обращаюсь к Аллаху. В чьей руке жизнь и смерть? В руке Аллаха всемогущего!

Мать на то и мать, чтобы понять необъяснимое. Мать на то и мать, чтобы отогнать черные тучи. Мать на то и мать, чтобы грудью защитить свое дитя, когда небо исполосовано молниями, земля дрожит от громовых раскатов и все вокруг залеплено вязкой грязью. Мать на то и мать, чтобы любить слепо и безрассудно.

Я должна принять на себя удар, направленный на мою дочь. В этот миг колебания и нерешительности я вдруг ясно осознала, как крепко связана с моим ребенком. Будто снова нас притянула друг к другу пуповина, которую никакие силы не могут порвать. Я вспоминаю, как впервые увидела свою девочку, только-только родившуюся, — маленькое сморщенное личико, мягкие волосенки, она дрыгала ножками в розовых пеленках. Долг обязывает меня отвернуться от нее, забыть о ней, но я на это неспособна. Ее жизнь, ее будущее — вот что для меня важнее всего на свете, а все остальное отступает на второй план. Новая жизнь, которая в ней трепещет, тоже ждет моего решения. Она просит моей защиты.

А ведь на самом деле я сама виновата перед Аиссату. Я жила в полном покое, не подозревая, какое горе она переживает, какую тревогу, какие мучительные мысли она в себе таит, какое чудо носит в себе.

Мать на то и мать, чтобы бороться со стихийными бедствиями. Неужели же я, видя, как страдает и мучается моя девочка, обрушусь на нее с угрозами?

Я обняла мою дочку и с невыразимой нежностью прижала ее к груди, во мне заговорил древний языческий инстинкт. Она захлебывалась слезами.

Как же она жила наедине со своей тайной? Мужественно скрывала от меня свое состояние, превозмогая дурноту, головокружение, продолжала возиться с неугомонной детворой? Мне было больно. Очень больно. Я застонала.

Неимоверным усилием воли я преодолела себя. Смелее! Тени рассеиваются. Смелее. Небо очищается, светлеет. Буря кончилась, я приняла решение: помочь и защитить. Оно крепнет во мне, пока я вытираю слезы, пока глажу горячий лоб дочери.

Завтра же малышка Аиссату отправится к врачу.

Фармата не может опомниться от удивления. Она ждала жалоб и причитаний, а я улыбаюсь. Она жаждала бурных упреков, а я утешаю. Она предвкушала ссору, а я простила.

Наверное, она никогда не перестанет мне удивляться. Утешать грешницу — нет, это просто не укладывалось у нее в голове. Она мечтала погулять у Аиссату на свадьбе, раз уж на моей погулять не удалось. Она часто славила тебя, Аиссату, надеясь, что ты щедро одаришь ее на свадьбе твоей тезки. История с «фиатом» еще больше разожгла ее аппетиты, она приписывала тебе сказочное богатство и упивалась сладкими надеждами, а девушка тем временем отдала себя нищему студенту. Фармата оказалась не у дел.

Она упрекала меня:

— У тебя столько дочерей. Чему ты их учишь? Берегись! Если уж Аиссату такое сотворила, чего же тогда ждать от твоих курильщиц? Утешай, утешай свою дочь, Раматулай. Поглядим, что будет дальше.

Я тоже хотела знать, что будет дальше, и пригласила на следующий день Ибрахиму Салля...

25

Ибрахима Салль предстал передо мной точно в назначенный час. Его пунктуальность мне понравилась.

Высокий, просто одетый. Приятные черты лица. И удивительно красивые глаза, нежные, бархатистые, обрамленные длинными ресницами. Таким глазам могла бы позавидовать любая женщина. Не говоря уж о его улыбке... Я взглянула на его зубы. К счастью, никаких подозрительных просветов. Держался он свободно, непринужденно. Вот так выглядел Ибрахима Салль в роли коварного соблазнителя. В общем, он мне понравился, и я не без удовольствия отметила короткие причесанные волосы, стриженые ногти, начищенные туфли. Ну что ж, среди аккуратных людей реже попадаются обманщики.

Хотя встретились мы по моему желанию, первым заговорил он:

— Я давно хотел увидеться и поговорить с вами. Я понимаю, что значит дочь для матери; Аиссату столько мне рассказывала, мне даже кажется, что я вас знаю уже много лет. Я не искатель приключений, не думайте так. Ваша дочь — моя первая любовь. И надеюсь, единственная. Мне жаль, что все так получилось. Я женюсь на Аиссату, если вы согласны. О ребенке будет заботиться моя мать. Мы не хотим бросать учебу.

Вот так, лаконично и четко, он ответил на все мои невысказанные вопросы. Что сказать? Так сразу согласиться с тем, что он предлагает? Фармата, конечно, присутствует на встрече и блюдет наши интересы. Она переходит в атаку:

— Ты ведь был первым мужчиной у Аиссату?

— Да, — подтверждает Иба Салль.

— Тогда предупреди мать. Завтра мы, нет, лучше я зайду к ней и расскажу, что ты наделал. Пусть готовит деньги, ей придется много заплатить за ущерб, нанесенный моей племяннице. Сам бы сначала устроился, а потом детей рожал...

Ибрахима Салль спокойно выслушал упреки Фарматы. Наверное, он кое-что знал о ней от Аиссату, потому и встречал се речи вежливым молчанием.

Меня же занимали совсем другие мысли. Учебный год в самом разгаре. Как сделать, чтобы мою дочь не исключили из лицея?

Я спросила об этом Ибрахиму Салля. Оказывается, он уже все продумал. Ребенок родится во время каникул. Самое главное — ближайшие месяцы, нужно их пережить спокойно, не поддаваясь панике. Пусть Аиссату носит платья посвободнее. Когда кончатся каникулы, ребенку будет два месяца, Аиссату как раз перейдет в выпускной класс. Как только она окончит лицей, они поженятся.

До чего же спокойно и трезво рассуждает друг моей дочери, он похож на Дабу.

Однако за себя Ибрахима Салль мог не беспокоиться, из университета его все равно не выгонят. Даже учись он в лицее, кто бы стал доносить начальству, что он вот-вот станет отцом? Короче, он в полной безопасности. По нему все равно ничего не заметишь, а торчащий живот моей дочери скоро будет ее обвинителем.

А что делать тем провинившимся школьницам, которым не повезло и их не выручат летние каникулы?

Да, Ибрахима Салль все продумал досконально, мне нечего было прибавить. Я почувствовала, что моя дочь отрывается от меня, как когда-то при рождении. Она больше не нуждается в моей защите. Она полностью принадлежит своему другу. На моих глазах рождалась новая семья.

Главная роль принадлежит уже не мне, с этим надо смириться. Созревший плод должен упасть с дерева.

Да облегчит Аллах моей девочке ее новую жизнь!

Но как же ей будет нелегко!

26

Ну вот, Аиссату, жизнь входит в свою обычную колею. Мое сердце вновь ровно бьется под черной тканью. Мне приятно чувствовать его плавные удары.

Ибрахима Салль бывает у нас каждый день и ко всем ищет особый подход. С Мавдо Фаллем он обсуждает темы сочинений и учит его логике и ясности. Умару и Усману регулярно поставляет шоколад. Он не считает ниже своего достоинства принять участие в играх Малика и Алиуна — они теперь предпочитают играть у нас во дворе. Рука Малика все еще в гипсе. Зато он нещадно колотит по мячу ногой — я так волнуюсь, не сломал бы он еще и ногу. Только трио, Арам, Ясин и Диейнаба, не приняло «самозванца». Они вежливо и холодно здороваются — и все. Его попытки к сближению встречаются в штыки. Они его не простили...

Ибрахима Салль следит, учит ли Аиссату уроки, следит и за отметками. Он боится, как бы она из-за него не отстала в учебе. А отметки у нее стали даже лучше — как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Фармата настороженно относится к Ибрахиме Саллю, он для нее все равно «бесстыжий» и «бессовестный». Она никогда не упускает случая поддеть его: «С каких это пор чужаки стали красть наших козочек?»

Ибрахима Салль невозмутим и изо всех сил старается приспособиться к нам. Он постоянно ищет моего общества, обсуждает со мной последние новости, приносит мне газеты, фрукты. Его родители, которых просветила бдительная Фармата, тоже захаживают к нам, справляются о здоровье Аиссату. Жизнь входит в привычную колею...

Как я завидую тебе — ведь у тебя одни сыновья. Ты даже не представляешь, какой ужас охватывает меня, когда я думаю о будущем моих дочерей.

Я наконец решаюсь обсудить с ними некоторые деликатные вопросы. Твоя тезка Аиссату захватила меня врасплох. Впредь буду умнее. Двойняшки еще не доросли, и я обращаюсь к моему трио.

Сколько я передумала, прежде чем отважилась на этот разговор. Не сделаю ли я ошибки, открыв им секрет чувственных радостей? Мир перевернулся. Раньше матери учили своих дочерей целомудрию, пригвождали к позорному столбу внебрачные связи.

Современные матери волей-неволей примирились с нарушением старых запретов. Им приходится выбирать из двух зол наименьшее. Они облегчают своим детям путь к свободе, сметая с него шипы и колючки. И я вынуждена поступать так же.

И все же я пытаюсь внушить моим дочерям уважение к своему телу. Слияние тел венчает любовь, — объясняю я им. — Появление противозачаточных средств не означает, что отныне все позволено, что можно идти на поводу у своих желаний. Человек отличается от животного силой и глубиной своего чувства, способностью сдерживать себя, размышлять, делать выбор.

Каждая женщина сама строит свою жизнь. Распутство не только безнравственно — оно ведет к преждевременной старости, к распаду, — настаиваю я.

Неимоверного труда мне стоило выговорить все это перед моей аудиторией. Но волновалась-то одна я. Трио сидело с равнодушным видом. Все, что я через силу выдавила из себя, было выслушано без всякого интереса. Мне казалось, что я ломлюсь в открытую дверь.

Наверное, им давно все известно... Молчание... И трио исчезает...

Я облегченно вздыхаю. Словно выбралась на свет из подземелья.

27

До завтра, Аиссату.

У нас будет много времени — мне продлили отпуск.

Я привыкла делиться с тобой всеми моими мыслями. И вот я снова записываю их в эту тетрадь.

Во всем мире женщины борются за свободу, и я с волнением слежу за их борьбой. Она захватила все области жизни и со всей очевидностью демонстрирует нашу силу.

В моей душе праздник каждый раз, когда еще одна женщина пробивается к свету. Я знаю, сколь ненадежны наши завоевания, как трудно их закрепить, удержать: на них ополчились социальные условности, им сопротивляется мужской эгоизм.

Женщина для мужчины — орудие или награда; к нам редко относятся с уважением, обычно нас презирают, а бывает, и затыкают рот; у всех у нас похожая судьба — так распорядились религия и закон.

Я вновь и вновь размышляю над нашей жизнью. Стараюсь представить, что готовит нам будущее. И вдумываюсь в то, что происходит в современном мире.

Мужчина и женщина нужны друг другу — в этом я уверена.

И только любовь, одна любовь, что бы она ни таила в себе, может их соединить.

Любить! Любить всей душой! Любить так, чтобы хотелось раствориться в любимом! Делить печали и радости.

Ценить достоинства и прощать недостатки. Жертвовать своими желаниями ради счастья другого. Уметь проникнуть в душу любимого и исцелить тайную боль.

И наградой будет семейное счастье, гармония звуков сольется в светлую симфонию.

Народ — это семьи, богатые и бедные, дружные и раздираемые ссорами, сознательные и беспечные. И счастье народа — в счастье каждой отдельной семьи.

* * *

Почему ты приедешь без сыновей? Ах да, они же учатся...

Завтра я наконец увижу тебя. Интересно, в чем ты будешь: в костюме или в длинном платье? Мы поспорили с Дабой, я стою за костюм. И еще в одном я уверена ты немедленно потребуешь стол, тарелки, стулья, вилки — ты так отвыкла от нашей жизни.

«Ну ведь это гораздо удобнее», — скажешь ты. Но я настою на своем и расстелю циновку. Я поставлю на нее огромный дымящийся котел, и придется тебе, как и всем, поработать руками.

И я уверена — ты дрогнешь, ты не сумеешь укрыться под могучей броней, в которую оделась много лет назад, не сумеешь спрятаться за скептическую улыбку.

Как и прежде, мы во всем будем советоваться друг с другом, как и прежде, мы вместе будем искать новый путь.

Я хочу, чтобы ты знала — я не отказалась от мечты построить новую жизнь. Я столько выстрадала, пролила столько слез, но меня не покидает надежда. Из земли, из перегноя поднимается молодая зелень, и я чувствую, как во мне прорастают новые всходы.

Счастье все-таки есть на свете, ты согласна со мной? И я буду искать его. Пусть даже мне придется вновь написать тебе такое же длинное письмо...

Твоя Раматулай.



Мариам Ба

Такое длинное письмо

Перевод с французского


Москва. Художественная литература, 1986

Примечания

1

Такое обращение подчеркивает серьезность того, о чем пойдет речь (примеч. автора).

2

Лах национальное сенегальское блюдо из просяной муки грубого помола. Подается с простоквашей (примеч. автора).

3

Бубу — легкая длинная одежда.

4

Тиакри — напиток из сладкой простокваши, смешанной с мукой (примеч. автора).

5

Уакаме, Тиаруа, Пикин — предместья Дакара (примеч. автора).

6

СИКАП (Societe Immobiliere du Cap Vert) — акционерное общество по строительству, продаже и аренде вилл (примеч, .автора).

7

Фон, малинке - народности Африки.

8

Пань — национальная одежда, кусок ткани, оборачиваемый вокруг бедер, конец перекидывается через плечо.

9

Тукулеры — народность Африки.

10

Кора — музыкальный инструмент, лютня.

11

Диолы, манджаки, фулаии, бамбара — народности Африки.


home | my bookshelf | | Такое длинное письмо |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу