Book: Жизнь способ употребления



Жизнь способ употребления

Жорж Перек

ЖИЗНЬ СПОСОБ УПОТРЕБЛЕНИЯ

в память о Рэймоне Кено

Дружба, история и литература подарили мне некоторых персонажей этой книги. Любое другое сходство с ныне живущими, а также действительно или фиктивно существовавшими лицами может быть лишь случайным.

Смотри во все глаза, смотри.

Жюль Верн. «Мишель Строгофф»

Преамбула

Глаз следует путями, которые ему были уготованы в картине.

Пауль Клее. Pädagogisches Skizzenbuch

Лишь на первый взгляд искусство пазла кажется искусством недалеким, искусством неглубоким, целиком умещающимся в узких рамках преподавания гештальт-теории: рассматриваемый предмет — идет ли речь о восприятии, обучении, физиологической системе или, как в занимающем нас случае, о деревянном пазле — есть не сумма отдельных элементов, которые приходится предварительно вычленять и затем анализировать, а настоящая система, то есть некая форма, некая структура: элемент не предшествует системе, не опережает ее ни по своей очевидности, ни по своему старшинству; не элементы определяют систему, а система определяет элементы: познание законов целого не может исходить из познания составляющих его частей; это означает, что можно три дня подряд разглядывать отдельную деталь пазла и полагать, что знаешь все о ее конфигурации и цветовой гамме, но при этом не продвинуться ни на йоту: по-настоящему важной оказывается лишь возможность связывать эту деталь с другими деталями, и в этом смысле есть что-то общее между искусством пазла и искусством го; лишь собранные вместе детали могут явить отчетливое соединение линий, обрести какой-то смысл: отдельно рассматриваемая деталь пазла не значит ничего; она всего лишь невозможный вопрос, непроницаемый вызов; но как только — по прошествии долгих минут, потраченных на пробы и ошибки, или за долю секунды чудесного озарения — деталь удается приставить к одной из ее ближайших соседок, она тут же исчезает, перестает существовать как деталь: изрядная сложность, которая предшествовала этому сближению и которую так удачно передает английское слово puzzle — загадка, теперь уже представляется несущественной и даже кажется совершенно безосновательной, столь быстро она уступила место очевидной простоте: две чудесным образом соединенные детали превратились в единую деталь, которая в свою очередь становится источником предстоящих заблуждений, сомнений, растерянности и ожидания.

Определить роль изготовителя пазла весьма непросто. В большинстве случаев — в первую очередь это относится к головоломкам из картона — пазлы изготавливаются на станке, и их рисунок ничем не обусловлен: режущий пресс, отрегулированный по неизменному шаблону, рассекает картонные листы одинаковым образом; такие пазлы истинный любитель отвергает не просто потому, что они картонные, а не деревянные, и не потому, что на упаковке воспроизведена собираемая картинка, но потому, что такой способ дробления уничтожает специфичность пазла: вопреки глубоко укоренившемуся представлению публики, не так уж и важно, считается ли изначальное изображение простым (жанровая сцена в духе Вермеера, например, или цветная фотография замка в Австрии) или же сложным (композиция Джексона Поллока, пейзаж Писсарро или — наивная попытка поразить воображение — совершенно белый пазл): сложность пазла зависит не от сюжета картины и не от техники художника, а от ухищренности разрезания; непредсказуемая разбивка изображения обязательно вызовет непредсказуемые трудности, которые будут варьироваться от предельной простоты элементов, представляющих края пазла, детали, пятна света, четко очерченные предметы, линии, переходы, до сложности всего остального: безоблачного неба, песка, прерии, пашни, затененных мест и т. д.

В таких пазлах все детали распределяются по большим группам, из которых наиболее известны

человечки


Жизнь способ употребления

лотарингские кресты


Жизнь способ употребления

кресты


Жизнь способ употребления

и после того, как собрана рамка, локализованы некоторые детали — стол и красная ковровая скатерть со светло-желтой, почти белой бахромой, пюпитр с открытой книгой, богатый резной багет зеркала, лютня, красное женское платье, — а большие пространства дальнего плана разделены на участки в зависимости от оттенков серого, коричневого, белого и небесно-голубого, — разгадывание пазла сводится лишь к поочередному перебиранию всех возможных комбинаций.

Истинное искусство пазла начинается с деревянных головоломок, изготовляемых вручную; и тот, кто их вырезает, придумывает задачи, разрешить которые предстоит тому, кто будет эти головоломки собирать; когда, запутывая следы, мастер уже не полагается на случай, но сознательно идет на хитрость, уловку, обман; так, каждый представленный на собираемой картинке элемент — кресло с золотой парчовой обивкой, черная треуголка, украшенная слегка потрепанным черным пером, светло-желтая ливрея, расшитая серебряными галунами, — изначально задуман так, чтобы произвести ложное впечатление: организованное, связное, структурированное, осмысленное пространство картины разбивается на элементы не просто слабые, аморфные, информационно и содержательно скудные, но еще и заведомо неверные, дезинформирующие: два фрагмента карниза, прекрасно подходящие друг к другу, а на самом деле относящиеся к двум весьма отдаленным участкам потолка, пряжка на ремне поверх униформы, отгаданная in extremis как металлическая шайба, поддерживающая торшер, почти идентичные детали, врастающие — одни — в карликовое апельсиновое деревце, установленное на камине, другие — в его тусклое отражение в каминном зеркале, — оказываются классическими уловками, уготованными для любителей пазлов.


Из всего этого можно вывести то, что, вне всякого сомнения, является высшим, истинным смыслом пазла: вопреки кажущейся очевидности в эту игру не играют в одиночку: каждое движение, которое делает собиратель, ранее уже было сделано изготовителем; все детали, которые он прикладывает и откладывает, рассматривает и ощупывает, все комбинации, которые он пробует составить, все его попытки, предположения, чаяния и отчаяния уже были изучены, просчитаны и предрешены другим.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Глава I

На лестнице, 1

Да, все могло бы начаться именно таким образом, здесь, вот так, несколько тяжеловесно и медлительно, в этом нейтральном месте, которое принадлежит всем и никому, где люди встречаются, но почти не видят друг друга, куда доносится отдаленный непрекращающийся шум жилого дома. Происходящее за массивными квартирными дверями чаще всего доходит расколотым эхом: отголоски, обрывки, оговорки, отклики, окрики, происшествия и несчастные случаи доносятся до мест, называемых «местами общего пользования», мелкие ватные звуки, приглушаемые некогда красным шерстяным ковром, зачатки совместной жизни, всегда обрывающиеся на лестничной площадке. Обитатели дома живут в нескольких сантиметрах друг от друга, их разделяет простая перегородка, они делят одинаковые пространства, повторяющиеся на каждом этаже, они делают в одно и то же время одни и те же движения, — открыть кран, спустить воду, зажечь свет, накрыть на стол, — несколько десятков одновременных существований, которые повторяются от этажа к этажу, от дома к дому, от улицы к улице. Они баррикадируются в своих частных владениях, — поскольку именно так это и называется, — и им бы хотелось, чтобы ничто не выходило наружу, но то немногое, что они согласны выпустить, — собаку на поводке, ребенка за хлебом, провожаемого посетителя или выставляемого просителя, — они выпускают по лестнице. Ибо все, что происходит, происходит на лестнице; все, что приходит, приходит по лестнице, — письма, уведомления, мебель, которую грузчики вносят или выносят, врач, вызванный для оказания скорой помощи, путешественник, возвращающийся из длительного путешествия. Именно поэтому лестница остается местом анонимным, холодным, почти враждебным. В старых домах еще были каменные лестницы, кованые железные перила, статуи, лампы, иногда даже банкетки, на которых пожилые люди могли сделать передышку между этажами. В современных зданиях есть лифты, чьи стены покрыты граффити, претендующими на звание непристойных, так называемые «пожарные» лестницы: бетонные, грубые, грязные и гулкие. В этом же доме, где старый лифт почти никогда не работает, лестница — истертое пространство сомнительной чистоты, которое от этажа к этажу деградирует согласно условностям буржуазной респектабельности: с первого до четвертого — ковер в два слоя, затем — в один слой и два последних этажах — без ковра.

Да, все начнется здесь: между четвертым и пятым этажом в доме № 11 по улице Симон-Крюбелье. Женщина лет сорока поднимается по лестнице; на ней длинный плащ из кожзаменителя и фетровая шапочка в форме сахарной головы (примерно так мы представляем себе колпачки гномов), разделенная на красные и серые квадраты. На ее правом плече висит большая холщовая сумка, которая в просторечии именуется «рандевушкой». К одному из хромированных колец, соединяющих сумку с ремешком, привязан маленький батистовый платочек. По всей поверхности сумки регулярно повторяются три орнамента, отпечатанные как будто по трафарету: большие часы с маятником, разрезанная пополам буханка деревенского хлеба и какой-то медный сосуд без ручек.

Женщина смотрит на план, держа его в левой руке. Это простой лист бумаги, на котором еще видны следы сгибов, свидетельствующих о том, что он был сложен вчетверо, и который прикреплен скрепкой к толстой пачке копий: пакет документов о праве совместной собственности на квартиру, которую женщина собирается осмотреть. На самом деле на листе воспроизведен не один, а целых три плана: первый, вверху справа, позволяет определить местонахождение дома, приблизительно на середине улицы Симон-Крюбелье, наискосок пересекающей четырехугольник в квартале Плен Монсо XVII округа, образованный улицами Медерик, Жаден, де Шазель и Леон Жост; второй план, вверху слева, показывает дом в разрезе и схематическое расположение всех квартир с указанием фамилий некоторых жильцов: мадам Ношер, консьержка; мадам де Бомон, третий этаж справа; Бартлбут, четвертый этаж слева; Реми Роршаш, телевизионный продюсер, пятый этаж слева; доктор Дентевиль, седьмой слева, а также пустую квартиру на седьмом этаже справа, которую, пока не умер, занимал Гаспар Винклер, ремесленник; третий план, в нижней части листа, дает планировку квартиры Винклера: три комнаты с окнами на улицу, кухня и туалетная комната с окнами во двор, глухой чулан.

В правой руке женщина держит большую связку ключей, вне всякого сомнения, от всех квартир, осмотренных за день; к некоторым из них прикреплены брелоки: миниатюрная бутылочка «Marie-Brizard», метка для игры в гольф и оса, костяшка домино «шесть-шесть» и восьмиугольный пластмассовый жетон с изображением цветка туберозы.


Гаспар Винклер умер почти два года назад. Детей у него не было. Ничего не было известно и о его семье. Бартлбут поручил нотариусу отыскать возможных наследников. Его единственная сестра, мадам Анна Вольтиман, умерла еще в 1942 году. Его племянник Грегуар Вольтиман погиб на реке Гарильяно в мае 1944-го, во время прорыва линии Густава. Нотариусу потребовалось несколько месяцев, чтобы обнаружить правнучатого племянника Винклера; его звали Антуан Рамо, он работал на мебельной фабрике по изготовлению раскладных диванов. Налог на право наследования вкупе с расходами по выискиванию наследника оказались столь высоки, что Антуану Рамо пришлось все продать с молотка. Вот уже несколько месяцев, как мебель вывезли и распродали на аукционе, и несколько недель, как квартиру приобрело агентство недвижимости.


Женщина, поднимающаяся по лестнице, — не директор агентства, а ее заместительница; она не занимается ни коммерческими вопросами, ни работой с клиентами; в ее ведении лишь техническая сторона дела. Как объект недвижимости эта квартира не должна создавать никаких проблем: квартал — достойный, фасад здания выложен камнем, лестница — приличная, несмотря на ветхость лифта; женщина собирается более тщательно все осмотреть и уточнить план помещения, в частности, выделить более жирной чертой капитальные стены, чтобы они отличались от перегородок, и указать полукруглыми стрелками, в какую сторону открываются двери, а также предусмотреть все необходимые работы, подготовить первую смету ремонта: перегородка, отделяющая туалетную комнату от чулана, будет снесена, что позволит обустроить душевую с сидячей ванной и унитазом; плитку на кухне заменят; вместо старой угольной печки будет установлен настенный газовый нагреватель, работающий сразу в двух режимах (центральное отопление, горячая вода); в трех комнатах паркет елочкой снимут, сделают цементную стяжку, которую застелют войлочной подложкой, а затем ковролином.

От убранства трех маленьких комнат, в которых почти сорок лет жил и работал Гаспар Винклер, мало что осталось. Его мебель, маленький верстак, ножовку, крохотные напильники уже увезли. На стене напротив кровати, у окна, уже нет квадратной картины, которую он так любил: на ней была изображена прихожая, в которой находились трое мужчин. Два господина, бледные, одутловатые, стояли в сюртуках и цилиндрах, словно приросших к голове. Третий сидел около двери с таким видом, с каким обычно ждут гостей, весь в черном, и медленно натягивал новые перчатки, тесно облегавшие пальцы.

Женщина поднимается по лестнице. Вскоре старая квартира станет уютной «трешкой», дв. гост. + сп., все уд., вид, спок. Гаспар Винклер уже давно умер, но давняя жажда мести — той, которую он так терпеливо, так кропотливо сплетал, — остается по-прежнему неутоленной.



Глава II

Бомон, 1

Гостиная мадам Бомон почти целиком занята огромным концертным роялем, на пюпитре которого стоит закрытый клавир знаменитой американской песенки «Gertrude of Wyoming» Артура Стенли Джефферсона. Пожилой мужчина с завязанным на голове оранжевым нейлоновым платком сидит за роялем и собирается его настраивать.

В левом углу комнаты стоит большое современное кресло с сидением из гигантской полусферы плексигласа, окантованной сталью, и основанием из хромированного металла. Расположенный рядом восьмиугольный мраморный блок служит журнальным столом; на нем — стальная зажигалка и цилиндрическое кашпо с карликовым дубом, одним из тех японских деревьев бонзай, чей рост до такой степени контролировался, замедлялся, изменялся, что они, являя все признаки зрелости и даже дряхлости, практически так и не вырастали, и чье совершенство, по словам тех, кто их выращивает, зависит не столько от проявленной по отношению к ним материальной заботы, сколько от медитативной собранности, которую им посвящает растениевод.

Прямо на паркете светлого дерева, перед креслом, почти выложена «рамка» деревянного пазла. В его правой нижней части составлено еще несколько деталей: они изображают овальное лицо спящей девушки; ее скрученные и приподнятые надо лбом светлые волосы схвачены двойной плетеной лентой; ее щека лежит на правой ладони, сложенной пригоршней, как будто она во сне к чему-то прислушивается.

Слева от пазла, на расписном подносе стоят чайник, чашка на блюдце и сахарница из сплава, который называется «британским металлом». Три этих предмета частично закрывают сцену, изображенную на подносе, позволяя рассмотреть лишь два цельных фрагмента: справа, на берегу, склонившись над водой, стоит маленький мальчик в узорчатых штанах; в центре на крючке бьется выуженный из воды карп; рыбак и прочие персонажи совершенно не видны.

Перед пазлом и подносом, на паркете разбросаны книги, тетради и скоросшиватели. Название одной из книг можно прочесть: «Правила безопасности работы на шахтах и карьерах». Один из скоросшивателей открыт на странице, которая частично заполнена уравнениями, написанными изящным убористым почерком:


Если f ϵ Hom (v, μ) (соотв. g ϵ Hom (ξ, v)) есть однородный морфизм и его степень — это матрица α (соотв. β), то f о g — однородный морфизм, степень которого равна произведению матриц α и β.

Пусть α = (αij), 1 ≤ i ≤ m, 1 ≤ j ≤ n; β = (βkl), 1 ≤ k ≤ n, 1 ≤ l ≤ ρ(|ξ| = ρ) — рассматриваемые матрицы. Предположим, что f = (f1…, fm) и g = (g1…., gn) и пусть h Π —> ξ — морфизм (h = h1…., hp).

Пусть, наконец, (α) = (α1…, αр) — элемент Аρ. Выпишем для каждого индекса i от 1 до m (|μ| = m) морфизм

xi =fi o g o (a1h1…, aphp). Во-первых,

xi=fi о (aβ111 … aβp1p g1…, aβ1i1… aβpi1 gi , aβp1p … aβppp gp) о h, следовательно,

xi=a1αi1βi1ijβj1inβn1 …ajαi1βij+…αinβ1j …apαi1βip+ fio g o h f o g, следовательно, удовлетворяет требуемому однородностью степени α и β равенству ([1.2.2.]).


Стены комнаты покрыты блестящей белой краской. На них развешены афиши в рамках. На одной из них изображены четыре монаха со сладострастным выражением лица, сидящих вокруг коробки с сыром камамбер, на этикетке которой сидят те же самые четыре монаха со сладострастным выражением лица. Сцена отчетливо повторяется четыре раза.


Фернан де Бомон был археологом, чьи амбиции могли сравниться с амбициями Шлимана. Он задался целью отыскать остатки легендарного города, который арабы называли Лебтитом и считали своей столицей в Испании. Существование этого города никто не оспаривал, но большинство специалистов — как испанистов, так и исламистов — сходились во мнении, идентифицируя его либо с Сеутой на африканском материке, напротив порта Гибралтар, либо с Жаеном в Андалузии, у подножия Сьерра-де-Махина. Бомон опровергал эти гипотезы, опираясь на тот факт, что в результате раскопок в Сеуте и Жаене так и не удалось выявить никаких особенных черт, приписываемых Лебтиту. Так, в одном из рассказов описывался некий замок, «чьи двустворчатые врата не служили ни для входа, ни для выхода. Им надлежало оставаться запертыми. Всякий раз, когда умирал один эмир, а августейший трон наследовал другой, наследник собственноручно врезал во врата еще один замок. В итоге врата насчитывали двадцать четыре замка — по одному на каждого эмира». В замке было семь зал. Седьмая зала «была столь длинной, что стрела, пущенная от порога самым ловким лучником, не могла долететь до противоположной стены». В первой зале находились «совершенные фигуры», представлявшие арабов «в тюрбанах со шлейфами, развевающимися за плечами, которые скакали на быстрых конях и верблюдах, с кривыми саблями, пристегнутыми на ремнях, и копьями, зажатыми в правой руке».

Бомон принадлежал к школе медиевистов, которая сама себя именовала «материалистической» и чья методика могла, например, подвигнуть какого-нибудь профессора истории религии перебрать все счета папской канцелярии с единственной целью доказать, что в первой половине XII века потребление пергамента, свинца и лент с печатью настолько превышало количество расходных материалов, соответствующее числу официально объявленных и зарегистрированных папских грамот, что, даже делая скидку на возможную халатность и вероятный брак, напрашивался вывод о том, что значительная часть булл (речь шла именно о буллах, а не о бреве, ибо только буллы запечатывались свинцовыми печатями, тогда как бреве — восковыми) оставалась если не запрещенной к распространению, то, по крайней мере, конфиденциальной. Кстати, именно так родилась заслуженно отмеченная в свое время работа «Секретные буллы и вопрос об антипапах», которая представила в новом свете отношения между Иннокентием II, Анаклетом II и Виктором IV.

Почти таким же образом Бомон доказал, что, если отталкиваться не от мирового рекорда — 888 метров, установленного султаном Селимом III в 1789 году, а от безусловно замечательных, но все же неисключительных результатов, показанных английскими лучниками при Креси, седьмая зала замка в Лебтите должна была иметь как минимум двести метров в длину и — учитывая траекторию стрелы — никак не меньше тридцати метров в высоту. Нигде — ни в Сеуте, ни в Жаене, ни где-либо еще — раскопки так и не выявили существование залы требуемых размеров, что позволило Бомону сделать следующий вывод: «Если основанием для этого легендарного города и служила некая гипотетическая крепость, то ею ни в коем случае не может быть ни одна из тех фортификаций, чьи развалины нам сегодня известны».

Кроме этого однозначно негативного аргумента, бесспорным указанием на местонахождение цитадели Бомон посчитал другой фрагмент легенды о Лебтите. По рассказам, на стене залы, недостижимой для стрел лучников, была выгравирована надпись следующего содержания: «Если какой-либо Эмир когда-либо откроет врата этого Замка, его воины окаменеют, как воины первой залы, и враги опустошат его царство». В этой метафоре Бомон усмотрел отражение тех потрясений, которые раскололи Reyes de taifas и привели к Reconquista. А еще точнее, по мнению Бомона, легенда о Лебтите описывала то, что он называл «кантабрийским поражением мавров», то есть битву при Ковадонге, в ходе которой Пелайо разгромил эмира Алькаму, после чего там же, на поле брани, был провозглашен королем Астурии. И именно в Овьедо, в самом сердце Астурии, Фернан де Бомон, проявляя энтузиазм, вызвавший восхищение даже у его самых ярых оппонентов, решился искать фрагменты легендарной крепости.

Происхождение Овьедо оставалось неясным. Для одних это был монастырь, основанный двумя монахами, спасавшимися от мавров; для других — вестготская цитадель; для третьих — древнее испано-римское укрепленное сооружение, называемое то Lucus asturum, то Ovetum, для четвертых — город, заложенный самим Пелайо, которого испанцы называют Дон Пелайо и принимают за бывшего копьеносца короля Родриго в Херезе, а арабы — Белай Эль-Руми, поскольку он был римского происхождения. Противоречивость этих гипотез облегчала аргументацию Бомона: по его мнению, Овьедо как раз и был тем сказочным Лебтитом, самым северным из мавританских гарнизонов в Испании и в силу этого — символом их господства на всем полуострове. Потеря этого рубежа означала конец исламскому владычеству в Западной Европе, и именно для того, чтобы подчеркнуть значимость этого поражения, победоносный Пелайо там и обосновался.

Раскопки начались в 1930 году и продолжались более пяти лет. В последний год к Бомону заехал Бартлбут, направлявшийся в соседний городок Хихон, еще одну древнюю столицу Астурии, чтобы нарисовать там первый из своих морских пейзажей.

По прошествии нескольких месяцев Бомон вернулся во Францию. Он составил 78-страничный технический отчет об организации раскопок и, кстати, предложил обрабатывать результаты с помощью специальной системы, основанной на универсальной децимальной классификации, которая и сегодня остается в некотором роде эталоном. После чего, 12 ноября 1935 года, он покончил с собой.

Глава III

Четвертый этаж справа, 1

Это будет гостиная, почти пустое помещение, в котором пол выложен паркетными досками. Стены будут покрыты металлическими панно.

В центре комнаты четверо мужчин будут, согнувшись, сидеть почти на пятках, опираясь локтями на широко разведенные в стороны колени, соединив ладони и скрестив средние пальцы. Трое из этих мужчин будут располагаться на одной линии перед четвертым. Все будут оголены по пояс, босы, в черных шелковых штанах с одинаковым изображением слона. У каждого на мизинце правой руки будет надето металлическое кольцо с обсидианом круглой формы.


Единственный предмет в комнате — кресло в стиле Людовик XIII, с витыми ножками, с подлокотниками и спинкой, обитыми кожей. На одном из подлокотников висит длинный черный носок.

Мужчина, сидящий напротив трех других мужчин, — японец. Его зовут Асикагэ Ёсимицу. Он является членом секты, которую в Маниле, в 1960 году, основали моряк с рыболовецкого судна, почтовый служащий и посыльный из мясной лавки. Японское название секты — «Сира нами» («Белая волна»); английское — «The Three Free Men» («Три Свободных Человека»).

За три года, прошедших после основания секты, каждому из этих «трех свободных человек» удалось обратить в свою веру еще трех других. За три последующих года девять человек второго набора сумели привлечь еще двадцать семь. Шестой выпуск, в 1975 году, насчитывал уже семьсот двадцать девять членов, и нескольким, в том числе Асикагэ Ёсимицу, было поручено отправиться на Запад, чтобы распространять новую веру и там. Вступление в секту «Три Свободных Человека» — процесс долгий, непростой и исключительно дорогостоящий, но Ёсимицу, похоже, без особого труда нашел трех прозелитов, достаточно богатых для того, чтобы располагать временем и деньгами, необходимыми для подобной затеи.

Новички находятся в самом начале инициации: им предстоит одолеть предварительные задания, чтобы научиться погружаться в созерцание какого-нибудь совершенно заурядного — реального или воображаемого — предмета и забывать о любых, даже самых болезненных ощущениях; с этой целью под пятками неофитов, сидящих на корточках, установлены металлические кубики с очень острыми гранями, удерживаемые в неподвижности; при малейшем выпрямлении ступни кубик тут же отскакивает, что влечет за собой незамедлительное и бесповоротное исключение не только виновного ученика, но и двух его товарищей; при малейшем изменении положения угол кубика вонзается в ступню, вызывая боль, которая быстро становится невыносимой. Трое мужчин должны оставаться в этой мучительной позе в течение шести часов; им разрешается вставать на две минуты через каждые три четверти часа, хотя использование этого разрешения более трех раз за занятие отнюдь не приветствуется.

Что до предмета их медитации, то он у каждого свой. Первый мужчина, эксклюзивный представитель во Франции шведского предприятия по производству подвесных картотек, должен отгадать загадку, которая представлена в виде каллиграфически написанного фиолетовыми чернилами на белом бристоле вопроса

Какая Белладонна в Липу превратилась?

с нарисованным сверху английским велосипедом и цифрой 2.

Второй ученик — немец, владелец завода по производству ящиков и сундуков в Штутгарте. Перед ним на стальном кубе лежит деревянная щепка, по форме весьма напоминающая корень женьшеня.

Третий — француз и эстрадная звезда; он сидит перед объемистым опусом по кулинарному искусству, одной из тех книг, которые принято пускать в продажу к новогодним праздникам. Книга лежит на пюпитре для нот. Она открыта на иллюстрации, представляющей прием, который в 1890 году лорд Рэднор устроил в салоне Лонгфорд-Касл. На странице слева, в рамке из цветочков в стиле модерн и декоративных гирлянд, приводится следующий рецепт:

ЗЕМЛЯНИЧНЫЙ МУССЛИН

Взять триста граммов земляники или клубники. Протереть через мелкое венецианское сито. Смешать с двумястами граммами сахарной пудры. Перемешать и в полученную массу добавить пол-литра хорошо взбитых сливок. Залить массой круглые бумажные формочки и оставить охлаждаться на два часа в обложенных льдом емкостях. Перед тем как подать на стол, украсить каждую порцию большой клубникой.

Ёсимицу и сам сидит на пятках, но от острых кубиков не испытывает никакого неудобства. В руках он держит маленькую бутылочку апельсинового сока, из которой поднимаются вставленные одна в другую соломинки, а верхняя доходит до его губ.

Смотф подсчитал, что к 1978 году секта «Три Свободных Человека» примет еще две тысячи сто восемьдесят семь новых адептов и — если предположить, что к этому времени ни один из старых учеников не умрет, — будет насчитывать три тысячи двести семьдесят семь приверженцев. Затем их численность станет увеличиваться еще быстрее: к 2017 году девятнадцатый выпуск будет включать в себя более миллиарда индивидуумов. К 2020-му посвященными окажутся все люди, живущие на этой планете и даже далеко за ее пределами.



Жизнь способ употребления

В квартире на четвертом этаже справа нет никого. Ее владелец — некий господин Фуро, который жил в Шавиньоле, что между Каном и Фалезой, в своем имении с замком и фермой на территории в тридцать восемь гектаров. Несколько лет назад телевидение снимало там драму под названием «Шестнадцатая грань этого куба»; Реми Роршаш присутствовал при съемках, но самого владельца так и не встретил.

Похоже, его вообще никто никогда не видел. Ни на его входной двери, ни в списке жильцов на двери консьержки его фамилии нет. Ставни этой квартиры всегда закрыты.

Глава IV

Маркизо, 1

Пустая гостиная на пятом этаже справа.

На полу ковер из сизаля, чьи волокна переплетаются таким образом, что получается орнамент в виде звезды.

Обои имитируют рисунок набивной ткани Жуй, с большими четырехмачтовыми португальскими парусниками, оснащенными пушками и пищалями, — корабли готовятся зайти в порт; ветер раздувает большой фок и бизань; забравшиеся на реи моряки убирают остальные паруса.

На стенах висят четыре картины. Первая, натюрморт, несмотря на современную манеру письма, явно напоминает традиционные композиции на тему пяти чувств, столь распространенные по всей Европе от эпохи Возрождения до конца XVIII века: на столе — пепельница с дымящейся сигарой, книга (можно разобрать название и подзаголовок: «Неоконченная симфония», роман) — но имя автора закрыто, бутылка рома, бильбоке и ваза с сушеными фруктами, грецкими орехами, миндалем, курагой, черносливом и т. п.

Вторая картина представляет ночную улицу в предместье среди каких-то пустырей. Справа — металлическая башня, на перекладинах которой, в точках их пересечений, горят большие электрические лампы. Слева — созвездие, в точности повторяющее форму башни, но в перевернутом виде (основание в небе, верхушка на земле). Все небо в растительных узорах (темно-синих на светло-синем фоне), напоминающих морозные рисунки на стекле.

Третья картина изображает сказочного зверя таранда, первое описание которого дал Гелон Сарматский:

«Таранд — животное величиной с молодого быка; голова у него напоминает оленью, разве лишь немножко больше, с великолепными ветвистыми рогами, копыта раздвоенные, шерсть длинная, как у большого медведя, кожа чуть мягче той, что идет на панцири. В Скифии его можно найти по тому, как он меняет окраску в зависимости от местности, где живет и пасется; он принимает окраску травы, деревьев, кустарника, цветов, пастбищ, скал, вообще всего, к чему бы он ни приблизился. Это придает ему сходство с морским полипом, с тоями, индийскими ликаонами, с хамелеоном, который представляет собой настолько любопытный вид ящерицы, что Демокрит посвятил ему целую книгу, где описал его наружный вид, устройство внутренних органов, а также чудодейственные свойства его и особенности. Да я и сам видел, как таранд меняет цвет, не только приближаясь к окрашенным предметам, но и самопроизвольно, под действием страха и других сильных чувств. Я видел, как он приметно для глаза зеленел на зеленом ковре, как потом, некоторое время на нем посидев, становился то желтым, то голубым, то бурым, то лиловым — точь-в-точь как гребень индюка, меняющий свой цвет в зависимости от того, что индюк ощущает. Особенно поразило нас в таранде, что не только морда его и кожа, но и вся его шерсть принимала окраску ближайших к нему предметов».



Четвертая картина — черно-белая репродукция работы Форбса под названием «Крыса за занавеской». Сюжетом для произведения послужило реальное событие, которое произошло в Ньюкасле-апон-Тайн зимой 1858 года.

Пожилая леди Фортрайт владела коллекцией часов и механизмов, которой она очень гордилась и в которой особенно ценила часики, оправленные в хрупкое алебастровое яйцо. Хранить коллекцию она доверила старейшему из своих слуг, кучеру, который служил ей уже более шестидесяти лет и был в нее безумно влюблен с того самого первого раза, когда ему выпала честь ее куда-то повезти. Свою невысказанную страсть он перенес на хозяйскую коллекцию и — проявляя исключительную искусность — заботился о ней с неистовым рвением; днями и ночами поддерживал в исправном состоянии и отлаживал капризные механизмы, среди которых встречались образцы более чем двухсотлетней давности.

Самые красивые экспонаты коллекции находились в маленькой комнате, отведенной исключительно для этой цели. Некоторые хранились в витринах, но большая часть была развешена по стенам за тонкой кисейной занавеской, защищавшей их от пыли. После того, как неподалеку от замка некий ученый устроил свою лабораторию и — подобно Мартену Магрону или туринцу Велла — принялся изучать на крысах парадоксальное воздействие стрихнина и кураре, кучер перебрался ночевать в смежный с коллекционной комнатой закуток, поскольку ни он, ни пожилая леди не сомневались в том, что на самом деле сей ученый был разбойником, которого занесла в их края исключительно жажда наживы и который вынашивал дьявольские планы с целью завладеть бесценными сокровищами.

Однажды ночью старый кучер проснулся, как ему показалось, от тихого писка, который доносился из комнаты. Он решил, что чертов ученый приручил одну из своих крыс и подослал ее выкрасть часы. Он встал, взял из сумки с инструментами, с которой никогда не расставался, маленький молоток, вошел в комнату, бесшумно приблизился к занавеске и изо всех сил ударил по тому месту, откуда, как ему казалось, исходил звук. Увы, это была не крыса, а великолепные часы, встроенные в алебастровое яйцо, чей механизм слегка разладился и начал едва слышно поскрипывать. Разбуженная шумом леди Фортрайт прибежала на место происшествия и застала там остолбеневшего безмолвного слугу с молотком в одной руке и разбитым сокровищем в другой. Леди тут же вызвала людей и, не дожидаясь никаких объяснений по поводу случившегося, приказала отправить кучера как буйного помешанного в сумасшедший дом. Через два года она умерла. Узнав об этом, кучер сбежал из своей психбольницы, приехал в замок и повесился в той самой комнате, где разыгралась драма.

В этой работе, относящейся к раннему периоду творчества, еще не вполне свободному от влияния Бонна, Форбс весьма вольно обошелся с описанным случаем из криминальной хроники. Он показывает нам комнату, где все стены увешаны часами. Старый кучер в белой кожаной униформе стоит на лакированном темно-красном китайском стуле изогнутой формы и привязывает к потолочной балке длинный шелковый шарф. Пожилая леди Фортрайт стоит в дверях; она смотрит на слугу с выражением крайнего негодования; в вытянутой правой руке она держит серебряную цепочку, на конце которой висит осколок алебастрового яйца.


Среди жильцов дома немало коллекционеров, зачастую превосходящих своей маниакальностью персонажей картины. Вален и сам долгое время хранил почтовые открытки, которые Смотф отправлял ему с каждой стоянки. Одна из таких открыток пришла как раз из Ньюкасла-апон-Тайн, а другая — из австралийского Ньюкасла, что в Новом Южном Уэльсе.

Глава V

Фульро, 1

Шестой этаж, прямо, в глубине: как раз над этим помещением располагалась мастерская Гаспара Винклера. Вален вспоминал о посылках, которые тот получал раз в две недели в течение двадцати лет: даже в самый разгар войны эти одинаковые, абсолютно одинаковые пакеты продолжали регулярно приходить; разумеется, почтовые марки были разными, и консьержка — в то время это была не мадам Ношер, а мадам Клаво — выпрашивала их для своего сына Мишеля; кроме марок ничто не отличало один пакет от другого: та же крафт-бумага, та же бечевка, та же восковая печать, та же этикетка; можно подумать, что перед отъездом Бартлбут приказал Смотфу запастись необходимым количеством папиросной бумаги, крафт-бумаги, бечевки и воска для изготовления пятисот пакетов! Хотя ему, наверняка, даже не пришлось отдавать подобное распоряжение, поскольку Смотф и сам все понимал. Лишний сундук не имел для них никакого значения…

Здесь, на пятом этаже, справа, пустое помещение. Это ванная комната, окрашенная матовой оранжевой краской. На бортике ванны лежит большая перламутровая раковина от жемчужной устрицы, с куском мыла и пемзой. Над раковиной — зеркало в восьмиугольной мраморной раме с прожилками. Между ванной и раковиной стоит складное кресло, на которое брошены кардиган из шотландского кашемира и юбка на лямках. Дверь в глубине открыта в длинный коридор. По нему, направляясь в ванную, идет девушка лет восемнадцати. Она обнажена. В правой руке девушка держит яйцо, которым собирается вымыть голову, а в левой руке — журнал «Леттр Нувель» (№ 41 за июль-август 1956 года), в котором, кроме заметки Жака Лёдерера о «Дневнике пастора» Поля Жюри (издательство Галлимар), опубликована датируемая 1913 годом новелла Луиджи Пиранделло под названием «В пропасти», рассказывающая о том, как Ромео Дадди сошел с ума.

Глава VI

Комнаты для прислуги, 1

Комната для прислуги на восьмом этаже, слева от той, которую, в глубине коридора, занимает старый художник Вален. Комната принадлежит мадам Бомон, вдове археолога, но сама она с двумя внучками, Анной и Беатрис Брейдель, живет в большой квартире на третьем этаже, справа. Младшей, Беатрис, семнадцать лет. Будучи способной и даже блестящей ученицей, девушка готовится к поступлению в Севрскую высшую педагогическую школу. Она добилась от строгой бабушки разрешения если не переселиться в эту отдельную комнату, то, по крайней мере, приходить сюда заниматься.

Пол выложен красной терракотовой плиткой, на стенах — обои с разнообразными рисованными кустарниками. Несмотря на тесноту комнатушки, Беатрис пригласила в гости пятерых одноклассниц. Сама она сидит около письменного стола на стуле с высокой спинкой и витыми ножками: на ней юбка на лямках и красная блузка с прибранными рукавами и широкими манжетами; на правом запястье — серебряный браслет; она смотрит на дымящуюся длинную сигарету, зажатую между большим и указательным пальцами левой руки.

Одна из ее подруг, в длинной белой льняной накидке, стоит напротив двери и внимательно изучает план парижского метро. Другие подруги, одетые в стандартные джинсы и полосатые рубашки, сидят на полу вокруг подноса с чайным сервизом, что стоит подле лампы с основанием в виде бочонка, который — как можно представить — носили сенбернары. Одна из девушек разливает чай. Вторая открывает коробку с маленькими кубиками сыра. Третья читает роман Томаса Харди, на обложке которого изображен бородатый персонаж, сидящий в лодке посреди реки и удящий рыбу, а также всадник в доспехах, который его, похоже, окликает с берега. Четвертая с безразличным выражением рассматривает гравюру, изображающую епископа, склонившегося над столом, на котором лежит игра под названием «солитер». Это деревянная доска трапециевидной — подобно прессу для теннисной ракетки — формы с двадцатью пятью расположенными ромбом лунками для попадания шариков, которые в данном случае заменены весьма крупными жемчужинами, что лежат на маленькой подушечке из черного шелка, справа от доски. На гравюре — та явно имитирует знаменитую картину Босха под названием «Фокусник», хранящуюся в муниципальном музее Сен-Жермен-ан-Лэ, — имеется забавная, хотя и не очень понятная надпись, каллиграфически выведенная готическими буквами:


Жизнь способ употребления

После самоубийства Фернана де Бомона его вдова Вера осталась одна с маленькой шестилетней дочкой Элизабет: та никогда не видела отца, который вдали от Парижа занимался своими кантабрийскими раскопками, и почти никогда — мать, которая в Старом и Новом Свете продолжала свою оперную карьеру, почти не отвлекаясь на кратковременный брак с археологом.

Родившаяся в начале века Вера Орлова — именно под этим именем ее до сих пор знают меломаны, — весной восемнадцатого года бежала из России и сначала обосновалась в Вене, где стала ученицей Шёнберга по «Verein für musikalische Privataufführungen». За Шёнбергом она последовала в Амстердам, а потом, когда учитель решил вернуться в Берлин, с ним рассталась и приехала в Париж, где дала серию концертов в зале Эрар. Несмотря на сарказм и негодование враждебно настроенной публики, явно не привыкшей к технике Sprechgesang, певице, которую поддерживала лишь горстка фанатичных почитателей, удалось включить в свою программу, составленную главным образом из оперных арий, ранее неизвестные парижанам lieder Шумана и Хуго Вольфа, песни Мусоргского, вокальные пьесы Венской школы. На приеме, устроенном графом Орфаником, по просьбе которого Вера приехала спеть финальную арию Анжелики из «Орландо» Арконати:

Innamorata, mio cuore tremante,

Voglio morire…

она встретила того, кому впоследствии довелось стать ее мужем. Но, принимая все более настойчивые приглашения отовсюду, соглашаясь на триумфальные гастроли, которые иногда затягивались на целый год, она почти не жила с Фернаном де Бомоном, который, со своей стороны, выбирался из кабинета лишь ради того, чтобы проверить свои рискованные гипотезы в полевых условиях.

Родившаяся в 1929 году Элизабет воспитывалась у бабушки по отцовской линии, пожилой графини де Бомон, и видела мать лишь несколько недель в году, когда той удавалось отбиваться от растущих требований импресарио и вырываться на кратковременный отдых в замок Бомон под Лединьяном. Лишь в конце войны, когда Элизабет уже исполнилось пятнадцать лет, ее мать оставила концертно-гастрольную деятельность, чтобы посвятить себя преподаванию вокала, и перевезла дочь к себе в Париж. Но девушка очень быстро отказалась жить под опекой женщины, которая — распрощавшись с блистающими ложами и пышными декорациями, а также букетами роз, осыпавшими ее в конце каждого концерта, — стала властной и сварливой. Уже через год Элизабет сбежала. Все поиски, предпринятые матерью с целью отыскать след дочери, остались безрезультатными: увидеться им так и не привелось. Лишь в сентябре 1959 года Вера Орлова узнала одновременно и о том, как жила, и о том, как умерла ее дочь. За два года до этого Элизабет вышла замуж за бельгийского каменщика Франсуа Брейделя. Они поселились в Арденнах, в Шомон-Порсьене. У них уже было две дочери, годовалая Анна и грудная Беатрис. В понедельник 14 сентября соседка услышала плач и попыталась проникнуть в их дом. Сделать это ей не удалось, и она побежала за полицейским. Вдвоем они принялись звать хозяев, но, не добившись никакого ответа, кроме все более пронзительных детских криков, призвали на помощь деревенских жителей, высадили дверь на кухню, прошли в спальню и обнаружили там обоих родителей, лежавших на кровати голыми, в луже крови, с перерезанным горлом.

Вера Бомон узнала об этом в тот же вечер. Крик, который вырвался из ее груди, слышали все жильцы дома. Извещенный консьержкой шофер Бартлбута по имени Клебер тут же предложил ей свою помощь, и, проехав всю ночь, она на следующее утро прибыла в Шомон-Порсьен и сразу же оттуда уехала, забрав с собой обеих внучек.

Глава VII

Комнаты для прислуги, 2

Морелле

Комната Морелле располагалась под самой крышей, на девятом этаже. На двери еще можно было прочесть написанный зеленой краской номер «17».

Перепробовав множество профессий, один перечень которых он, шутя, любил зачитывать в постепенно ускоряющемся темпе, — слесарь-монтажник, шансонье, младший кочегар, моряк, учитель верховой езды, эстрадный артист, дирижер, мойщик ветчины, святой, клоун, солдат на пять минут, сторож в спиритуалистской церкви и даже статист в одном из первых короткометражных фильмов Лорела и Харди, — Морелле в двадцать девять лет стал лаборантом на кафедре химии Политехнического института и, вне всякого сомнения, им бы и остался до самой пенсии, если бы однажды ему — как, впрочем, и многим другим — не повстречался Бартлбут.


Вернувшись из своего путешествия в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, Бартлбут принялся искать метод, который позволил бы ему после складывания пазлов получать обратно свои изначальные морские пейзажи: для этого следовало сначала склеить деревянные детали между собой, каким-то образом убрать все следы распила и вернуть бумаге ее первичную фактуру. Затем, разделяя лезвием два склеенных слоя, можно было бы получить невредимую акварель, такую, какой она была в тот день, когда — двадцать лет назад — Бартлбут ее нарисовал. Задача была непростой: хотя на тот момент и существовали синтетические клеи и шпатлевки, которыми торговцы игрушек склеивали выставляемые в витринах образцы пазлов, следы распила оставались всегда на виду.

Следуя своим привычкам, Бартлбут пожелал, чтобы человек, призванный помогать ему в этих экспериментах, жил если не в его доме, то, по крайней мере, как можно ближе. Вот так, при посредничестве своего верного Смотфа, жившего на том же этаже, что и лаборант, он встретился с Морелле. Сам Морелле не имел никаких теоретических знаний, необходимых для решения подобной задачи, но он направил Бартлбута к своему руководителю, химику немецкого происхождения по фамилии Кюссер, дальним родственником которому приходился композитор

КЮССЕР или КУССЕР (Иоганн Сигизмунд), немецкий композитор венгерского происхождения (Пошони, 1660 — Дублин, 1727). Во время пребывания во Франции (1674–1682) работал вместе с Люлли. Состоял капельмейстером при многих великокняжеских дворах Германии, был дирижером в Гамбурге, где поставил несколько опер: «Эриндо» (1693), «Порус» (1694), «Пирам и Фисба» (1694), «Сципион Африканский» (1695), «Ясон» (1697). В 1710 году стал капельмейстером кафедрального собора в Дублине и оставался им до самой смерти. Был одним из создателей гамбургской оперы, в которую внедрил «увертюру по-французски», и одним из предшественников Генделя в жанре оратории. Из наследия композитора сохранилось шесть увертюр и несколько других сочинений.

После многочисленных, но безуспешных экспериментов, проведенных со всевозможными клеями животного и растительного происхождения, а также с различными акрилами, Кюссер решил подойти к проблеме совершенно иначе. Он понимал, что следовало найти субстанцию, способную коагулировать волокна бумаги, не нарушая нанесенные на нее цветовые красители, и однажды, весьма кстати, вспомнил об одной технике, которую в молодости видел у итальянских медальеров: они засыпали внутрь чекана очень тонкий слой алебастровой пыли, и выходящие из формы детали были совершенно гладкими, что делало ненужной дальнейшую работу по зачистке и полировке. Продолжая поиски в этом направлении, Кюссер нашел некий состав, похожий на гипс, который ему показался вполне удовлетворительным. Измельченный до состояния порошка или почти неосязаемой пыли, смешанный с желатиновым коллоидом, при определенной температуре и под сильным давлением впрыскиваемый из тончайшего шприца, управляемого таким образом, чтобы в точности повторять самые сложные очертания выпиленных Винклером деталей, этот гипс связывал волокна бумаги и восстанавливал ее изначальную структуру. По мере остывания гипсовая пыль становилась совершенно прозрачной и не оказывала никакого воздействия на акварельные цвета.

Процедура была несложной и требовала лишь терпения и точности. Вся необходимая, специально изготовленная аппаратура была установлена в комнате Морелле, который, получая щедрое вознаграждение от Бартлбута, все чаще пренебрегал своими обязанностями в Политехническом институте и посвящал все свободное время проекту богатого мецената.

По правде говоря, от Морелле требовалось совсем немного. Раз в две недели Смотф приносил ему очередной пазл, едва Бартлбут завершал его сложнейшую сборку. Морелле устанавливал пазл в металлическую раму и помещал его под специальный пресс, выдающий отпечаток всех распилов. С этого отпечатка методом электролиза он изготавливал ажурную станину, эдакое сказочное металлическое кружево, которое — сообразно тщательно выверенной матрице — воспроизводило конфигурацию деталей пазла. Заранее приготовленной и до нужной температуры разогретой гипсовой суспензией Морелле наполнял микрошприц, который затем вставлял в механический зацеп таким образом, чтобы острие иглы, толщина которой не превышала нескольких микрон, устанавливалось точно напротив ажуров решетки. Остальные действия производились автоматически: впрыскиванием гипса и перемещением шприца управлял электронный прибор с таблицей координат X-Y, что обеспечивало медленное, но регулярное нанесение субстанции.

К последней фазе операции лаборант уже не имел никакого отношения: скрепленный пазл — вновь превратившийся в акварель, наклеенную на тонкую основу из тополиной древесины, — поступал к реставратору Гийомару, который лезвием отсоединял лист ватмана и убирал все следы клея на обороте: процедура деликатная, но рутинная для эксперта, который прославился тем, что расчищал фрески, покрытые многослойной штукатуркой и краской, и даже сумел разрезать вдоль бумажный лист, изрисованный Гансом Беллмером с обеих сторон.

Итак, от Морелле требовалось лишь раз в две недели готовить и контролировать определенную последовательность манипуляций, которые, включая чистку и уборку, занимали в общей сложности чуть меньше одного дня.

Эта вынужденная праздность привела к досадным последствиям. Избавленный от финансовых затруднений, но одержимый бесом экспериментаторства, Морелле решил не тратить свободное время зря и полностью отдался физическим и химическим опытам, которых ему, похоже, так недоставало все эти долгие лаборантские годы. Распространяя во всех близлежащих кафе визитные карточки, подтверждавшие его помпезную должность «Руководитель Практических Работ Пиротехнического Института», он щедро предлагал свои услуги и получал многочисленные заказы на суперактивные шампуни, сверхэффективные очистители ковровых покрытий, пятновыводители, энергетические экономайзеры, сигаретные фильтры, мартингалы 421, настойки против кашля и прочие чудодейственные средства.

В один из февральских вечеров тысяча девятьсот шестидесятого года, когда он нагревал в скороварке смесь канифоли и дитерпенический карбид кальция для изготовления зубной пасты с лимонным ароматом, произошел взрыв. Морелле раздробило левую руку и оторвало три пальца.

Этот несчастный случай лишил Морелле работы — ведь подготовка металлической рамы, осуществлявшаяся вручную, требовала маломальской дееспособности — и вынудил его жить на пенсию, мелочно урезанную Политехническим институтом, и небольшое пособие, определенное Бартлбутом. Однако изобретатель не пал духом, а его изобретательские позывы даже обострились. Несмотря на строгую критику Смотфа, Винклера и Валена, он упрямо продолжал ставить свои опыты — большей частью безуспешные, но вполне безобидные, если не считать того, что у некоей мадам Шван выпали все волосы после того, как она помыла голову особым красителем, который Морелле изготовил специально для нее. Несколько раз его манипуляции все же заканчивались взрывами — скорее зрелищными, нежели опасными — и возгораниями, которые удавалось оперативно нейтрализовать.

Подобные инциденты весьма радовали двух жильцов, а именно его соседей справа, молодую пару Плассаер, торговцев индианщиной, которые к тому времени весьма удачно превратили три каморки для прислуги в свою норку (если так можно назвать жилье, расположенное под самой крышей), и теперь, чтобы еще немного расшириться, рассчитывали на жилплощадь Морелле. После каждого взрыва они писали жалобы и ходили по всему дому с петициями, требуя выселить бывшего лаборанта. Комната принадлежала управляющему, который при переводе здания в совместное пользование выкупил на свое имя почти все помещения двух верхних этажей. Долгие годы управляющий не решался выгнать старика, вызывавшего симпатию у многих жильцов и, прежде всего, у мадам Ношер, которая принимала господина Морелле за настоящего ученого, мыслителя, обладателя тайных знаний, а из мелких катастроф, периодически сотрясавших последний этаж дома, извлекала личную выгоду, выражавшуюся не столько в получении скромных вознаграждений, что иногда имело место при подобных обстоятельствах, сколько в обосновании мелодраматических, мистических, а иногда и фантастических рассказах, коими она снабжала всю округу.

А потом, несколько месяцев назад, на одну неделю пришлось сразу два инцидента. Первый на несколько минут обесточил весь дом; в результате второго раскололось шесть керамических плиток. На этот раз Плассаерам удалось выиграть дело, и Морелле увезли.


На картине комната изображена так, как она выглядит сейчас: торговец индианщиной выкупил ее у управляющего и уже начал перепланировку. На стенах — пока еще прежняя поблекшая светло-коричневая краска, а на полу — ковер с жестким ворсом, почти повсюду протертый до основания. Сосед уже поставил два предмета мебели: низкий столик — столешница дымчатого стекла на многограннике шестиугольного сечения — и ларь в стиле Ренессанс. На столике лежат коробка сыра мюнстер с изображенным на крышке единорогом, почти пустая упаковка из-под тмина и нож.

Трое рабочих собираются выходить из комнаты. Они уже приступили к работам по объединению двух помещений. На дальней стене, около двери, прикреплен вычерченный на кальке большой план, указывающий будущее расположение радиатора, разводку труб и электрических проводов, а также ту часть перегородки, которая будет снесена.

Один из рабочих — в больших перчатках вроде тех, которыми электрики пользуются для протягивания кабеля. На другом рабочем — вышитый замшевый жилет с бахромой. Третий читает письмо.

Глава VIII

Винклер, 1

Сейчас мы находимся в помещении, которое Гаспар Винклер называл гостиной. Из трех комнат его квартиры эта расположена ближе всего к лестнице, от нас — крайняя слева.

Комната — скорее маленькая, почти квадратная, ее дверь выходит прямо на лестницу. Стены оклеены джутовой тканью, некогда голубой, а сейчас почти бесцветной за исключением тех мест, которые были закрыты от света мебелью и картинами.

Мебели в гостиной было немного. К этому помещению Винклер так и не привык. Целыми днями он работал в третьей комнате, той, что обустроил под мастерскую. Дома он никогда не ел: готовить никогда не умел, да и не любил. Начиная с тысяча девятьсот сорок третьего года даже на завтраки он спускался в кафе с табачной лавкой «У Рири», на углу улиц Жаден и де Шазель. И только когда к нему приходили малознакомые посетители, он принимал в гостиной. Там стояли круглый раздвижной стол, раздвигать который, впрочем, ему доводилось нечасто, шесть плетеных стульев и буфет с вырезанными им самим фигурными панно по мотивам ключевых сцен «Таинственного острова»: падение воздушного шара, вылетевшего из Ричмонда, невероятное спасение Сайреса Смита, последняя спичка, оставшаяся в жилете Гедеона Спилета, находка сундука, вплоть до душераздирающих исповедей Айртона и Немо, которые завершают все эти приключения и великолепно их связывают с романами «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой». Посетители всегда обращали внимание на этот буфет и даже подолгу рассматривали его. Издалека он был похож на любой бретонский деревенский буфет в стиле Генрих II. И лишь приблизившись, чуть ли не коснувшись пальцем резьбы, можно было разглядеть все эти миниатюрные сцены и представить себе терпение, скрупулезность и даже талант, которые требовались для их создания. Вален знал Винклера с тысяча девятьсот тридцать второго года, но лишь в начале шестидесятых он заметил, что этот буфет отличается от других и заслуживает того, чтобы его разглядывали. В то время Винклер занимался изготовлением перстней, и Вален привел к нему девушку, которая к рождественским праздникам собиралась открыть отдел безделушек в своем парфюмерном магазине на улице Ложельбак. Они втроем уселись за стол, и на демонстрационных подставках, обитых черным сатином, Винклер разложил в ряд все свои изделия: в то время их было штук тридцать. Винклер извинился за плохой свет, падающий от плафона, затем открыл буфет и достал из него три рюмки и графин с коньяком 1938 года; сам он пил очень редко, но Бартлбут ежегодно отправлял ему несколько бутылок отборного вина и крепкого алкоголя, которыми Винклер щедро одаривал соседей по дому и кварталу, оставляя лишь одну-две для себя. Вален сидел вблизи буфета и, пока парфюмерша робко перебирала и рассматривала перстни, цедил коньяк, разглядывая резьбу; его удивило — причем еще до того, как он это полностью осознал, — что вместо ожидаемых оленьих морд, гирлянд, сплетенных листьев и пухлых ангелочков ему предстали маленькие персонажи, море, линия горизонта и даже целый остров, еще не названный именем Линкольна и представленный таким, каким его целиком, едва достигнув самой высокой точки, впервые сумели охватить взором изумленные, но не обескураженные путешественники, потерпевшие бедствие. Вален спросил у Винклера, не он ли так украсил свой буфет, и Винклер ответил, что да, и добавил: в молодости, — но не стал углубляться в детали.

Сейчас уже, конечно, ничего не осталось: ни буфета, ни стульев, ни стола, ни плафона, ни трех репродукций в рамах. Вален хорошо помнит лишь одну из них: на ней был изображен «Большой парад на празднике Каррузель»; Винклер нашел ее в рождественском номере газеты «Иллюстратор», а спустя многие годы, то есть всего лишь несколько месяцев назад, Вален, пролистывая энциклопедический словарь «Малый Робер», выяснил, что картина принадлежала кисти Израэля Сильвестра.

Все исчезло в один день: приехали грузчики, какой-то дальний кузен все отправил на аукцион, но не в Отель Друо, а в Лёваллуа; когда они об этом узнали, было уже слишком поздно; Смотф, Морелле или Вален, возможно, попытались бы туда съездить и, может быть, даже купить какой-нибудь предмет, которым Винклер особенно дорожил; конечно, не буфет, — они вряд ли нашли бы для него место, — а, например, вот эту гравюру или другую, которая висела в спальне и изображала трех мужчин в костюмах, или какие-нибудь его инструменты и книги с картинками. Они поговорили об этом между собой и решили, что вообще-то может быть даже и хорошо, что они туда не поехали, и что единственным человеком, который должен был это сделать, был Бартлбут, но сказать ему об этом ни Вален, ни Смотф, ни Морелле никогда бы не осмелились.

Сейчас в маленькой гостиной осталось то, что остается, когда не остается ничего: мухи, например, или рекламные проспекты, которые студенты рассовали под все двери этого дома и в которых расхваливается новая зубная паста или предлагается скидка в двадцать пять сантимов каждому покупателю трех коробок стирального порошка, а также старые номера журнала «Французские игрушки», который он выписывал всю свою жизнь и продолжал получать еще несколько месяцев после своей смерти, а еще все те незначительные предметы, которые валяются на полу или в углах шкафов и которые непонятно откуда взялись и непонятно почему остались: три увядших полевых цветка на обмякших стеблях с иссушенными, словно спекшимися, волоконцами; пустая бутылка с этикеткой «Coca-Cola»; вскрытая коробка из-под пирожных, на которой сохранилась тесемка из искусственной рафии, а слова «Услада Людовика XV, кондитер-пирожник с 1742 года» образуют красивый овал, обрамленный гирляндами и поддерживаемый четырьмя пухлыми амурами; и, наконец, за дверью, сразу у входа, вешалка из кованого железа с зеркалом, — расколотым на три неравные части трещиной, отдаленно напоминающей букву Y, — под раму которого все еще подсунута почтовая открытка, изображающая молодую, предположительно японскую спортсменку с горящим факелом в вытянутой руке.


Двадцать лет назад, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, Винклер, как и предусматривалось, закончил последний из пазлов, заказанных ему Бартлбутом. Ничто не мешает предположить, что подписанный с миллиардером договор включал в себя пункт, в котором однозначно оговаривалось, что Винклер обязуется никогда более не изготавливать другие пазлы, хотя маловероятно, что подобное желание у него могло появиться.

Он взялся за маленькие деревянные игрушки, очень простые детские кубики, с рисунками, которые копировал из альбомов с нравоучительными картинками и раскрашивал цветными чернилами.

Чуть позднее он принялся делать перстни; он брал маленькие камушки — агаты, сердолики, осколки Птикса, гальку Рейна, авантюрины — и закреплял их на хрупких кольцах из тщательно свитой серебряной проволоки. Однажды он объяснил Валену, что это тоже своего рода пазл, причем один из самых трудных; турки называют их «дьявольскими кольцами» и делают из семи, одиннадцати или семнадцати золотых либо серебряных колечек, которые сцепляются одно с другим таким образом, что в результате этого сложного сцепления получается ровный, будто цельный и идеально правильный круг. В кофейнях Анкары иностранцам показывают такие составные кольца, а затем в одно касание распускают составляющие их колечки; большей частью это упрощенные модели из пяти деталей, которые торговцы едва заметным движением соединяют, потом снова разъединяют, заставляя туриста изрядно помучиться, пока какой-нибудь соучастник, чаще всего один из официантов, не согласится собрать украшение в два-три приема и снисходительно не раскроет фокус, что-нибудь вроде: первое — сверху, второе — снизу, а перед последним все перевернуть.

Самым восхитительным в технике Винклера было то, что при соединении колечек воедино и сохранении их строгой правильности открывался крохотный круглый проем, куда двумя легкими прикосновениями большого пальца вставлялся какой-нибудь полудрагоценный камень, который, — оказавшись уже в оправе, — скреплял кольца навсегда. «Эти кольца — дьявольские, — сказал он однажды Валену, — но только для меня. Даже сам Бартлбут ничего бы в них не нашел». Так в первый и последний раз Вален услышал от Винклера имя англичанина.

Винклер потратил около десяти лет на изготовление приблизительно сотни перстней. Над каждым ему приходилось трудиться несколько недель. Вначале он пытался их сбывать, предлагая местным ювелирам. Затем начал терять к ним интерес: несколько штук отдал на комиссию парфюмерше, еще несколько оставил мадам Марсия, владелице квартиры и антикварного магазина на первом этаже. Потом принялся их раздавать. Он дарил их мадам Рири и ее дочкам, мадам Ношер, Мартине, мадам Орловска и двум ее соседкам, двум малышкам Брейдель, Каролине Эшар, Изабелле Грасьоле, Веронике Альтамон, а под конец даже людям, которые были не из этого дома и которых он почти не знал.

Через какое-то время на блошином рынке в Сент-Уан он нашел целый набор маленьких выпуклых зеркал и принялся изготавливать так называемые «колдовские зеркала» в ажурных деревянных рамах, которые вырезал с неизменной искусностью. У него были сказочно ловкие пальцы, и до самой смерти он сохранял исключительную точность, уверенность, зоркость, но к этому времени ему, похоже, уже окончательно расхотелось работать. Каждую раму он оттачивал неделями, без конца выпиливая и вырезая, пока она не превращалась в воздушные деревянные кружева, из которых маленькое зеркальце словно взирало широко открытым холодным, металлическим глазом, полным иронии и неприязни. Контраст между этим фантастическим ореолом, сработанным как пламенеющий витраж, и строгим серым отсветом зерцала создавал ощущение неловкости, как если бы это несоразмерное — и в количественном, и в качественном отношении — обрамление присутствовало здесь лишь ради того, чтобы подчеркнуть злую силу этой выпуклости, которая будто пыталась сжать в одну точку все доступное ей пространство. Тем, кому он их показывал, зеркала не нравились: посетители брали в руки одно, затем другое, крутили, переворачивали, восхищались деревянной резьбой и спешили, словно испытывая смущение, поставить их на место. Так и хотелось у него спросить, почему он посвящал этим зеркалам столько времени: ведь он никогда не пытался их продавать и никогда никому их не дарил; он даже не вешал их у себя; едва законченное зеркало он клал плашмя в шкаф и тут же приступал к следующему.

Это была его последняя работа. Когда запас зеркал был исчерпан, он смастерил еще несколько безделушек, мелких игрушек, которые мадам Ношер умоляла сделать для своих бесчисленных внучатых племянников, детей, живущих в доме или по соседству, болевших коклюшем, краснухой или свинкой. Он начинал всегда с отказа, но в итоге соглашался — каждый раз в виде исключения — изготовить то деревянного кролика с шевелящимися ушами, то картонную марионетку, то тряпичную куклу, а то и снабженный рукояткой маленький пейзаж, на котором поочередно появляются челнок, парусник и ладья в виде лебедя, тянущие человечка на водных лыжах.

Затем, четыре года назад, за два года до своей смерти, он окончательно перестал работать, тщательно сложил все инструменты и разобрал станок.

Сначала он охотно выходил из дома. Он ходил гулять в парк Монсо или спускался по улице де Курсель и авеню Франклина Рузвельта до садов Мариньи в нижней части Елисейских Полей. Он садился на скамейку, сдвигал ноги, опирался подбородком на набалдашник трости, обхватив ее обеими руками, и неподвижно сидел час или два, глядя прямо перед собой: на детей, играющих в песке, на старую карусель с голубым и оранжевым шатром, лошадками со стилизованными гривами и двумя лодочками, украшенными оранжевым солнцем, на качели, на маленький театр Гиньоля.

Со временем он стал выходить на прогулки все реже и реже. Однажды он спросил у Валена, не хочет ли тот сходить с ним в кино. Они пошли в Синематеку Дворца Шайо, после обеда, на фильм «Зеленые пастбища», приторную и уродливую переработку «Хижины дяди Тома». Выйдя из зала, Вален спросил, почему Винклеру хотелось посмотреть этот фильм; Винклер ответил, что пошел только из-за названия, из-за слова «пастбище», и что если бы он знал, что они увидят то, что они только что увидели, то он бы на него никогда не пошел.

Через какое-то время его прогулки свелись к тому, что он выходил лишь чтобы поесть у Рири. Он приходил в кафе к одиннадцати часам. Садился за маленький круглый столик, между стойкой и террасой, и мадам Рири или одна из ее дочерей приносила ему большую чашку горячего шоколада и две аппетитные тартинки с маслом. Для него это был не завтрак, а обед, состоящий из его любимой пищи, единственной, которую он ел с удовольствием. Затем он читал газеты, все газеты, которые Рири получала, — «Le Courrier arveme», «L’Ėcho des Limonadiers» — и те, которые оставляли утренние клиенты: «L'Aurore», «Le Parisien libéré» или, куда реже, «Le Figaro», «L’Humanité» или «Libération». Он не пролистывал, а читал, вдумчиво, строчку за строчкой, не высказывая ни восторженных, ни проницательных, ни возмущенных замечаний; он читал степенно, спокойно, не поднимая глаз, не обращая внимания на полуденный взрыв активности, который наполнял кафе шумом игральных и музыкальных автоматов, звоном бокалов, тарелок, гомоном голосов, скрипом придвигаемых стульев. В два часа — когда обеденное возбуждение спадало, мадам Рири отправлялась домой отдохнуть, две ее дочери уходили в закуток мыть посуду, а господин Рири уже дремал над своими счетами — Винклер все еще сидел со своей газетой, между спортивными новостями и объявлениями о продаже подержанных машин. Иногда он не выходил из-за стола до самого вечера, но чаще всего поднимался к себе около трех часов и спускался в шесть: и тогда для него наступал главный момент дня, время игры в «жаке» с Морелле. Они оба играли с яростным возбуждением, которое выливалось в восклицания, переругивания, оскорбления и даже ссоры, что было вовсе не удивительно со стороны Морелле, но казалось совершенно необъяснимым в отношении Винклера: спокойный до апатии, терпеливый, мягкий, выносливый в любых испытаниях, он, которого никто никогда не видел в гневе, был способен — когда, например, Морелле ходил первым и выкидывал двойную пятерку, что позволяло ему с первого хода поставить первую шашку, называемую «ямщиком» (которую он упорно называл «жокеем» во имя мнимой этимологической точности, почерпнутой из сомнительных источников типа «Альманаха Вермо» или статьи «Обогатите свой словарь» из «Reader’s Digest»), — итак, он был способен перевернуть и отшвырнуть доску, обозвать незадачливого Морелле шулером и спровоцировать размолвку, которую клиентам кафе зачастую приходилось долго улаживать. Чаще всего игроки успокаивались довольно быстро и возобновляли партию, после чего, окончательно помирившись, вместе съедали телячью отбивную с макаронами или печенку с пюре, которые мадам Рири готовила специально для них. Но не раз случалось, что тот или другой, хлопая дверью, уходил, тем самым лишая себя и игры, и ужина.

В последний год Винклер вообще не выходил из дома. Смотф два раза в день посылал ему еду и следил за тем, чтобы у него убирали и меняли белье. Морелле, Вален или мадам Ношер покупали ему то, в чем он мог нуждаться. Он целые дни проводил в пижамных штанах и красной хлопчатобумажной майке, поверх которой — когда становилось холодно — напяливал некое подобие флисового шлафрока и наматывал кашне в горошек. Вален нередко заходил к нему после обеда и заставал его сидящим за столом и рассматривающим гостиничные этикетки, которые Смотф вкладывал для него в каждую посылку с нарисованной акварелью: отель «Hilo» (Гонолулу), вилла «Carmona» (Гранада), отель «Theba» (Алгесирас), отель «Peninsula» (Гибралтар), отель «Nazareth» (Галилея), отель «Cosmo» (Лондон), пакетбот «Île-de-France», отель «Regis», отель «Canada» (Ф. О. Мехико), отель «Astor» (Нью-Йорк), «Town House» (Лос-Анджелес), пакетбот «Pennsylvania», отель «Mirador» (Акапулько), «La Compaña Mejicana de Aviación» и т. д. Как объяснял сам Винклер, ему хотелось придумать для этих этикеток какую-нибудь классификацию, но это оказалось делом непростым: разумеется, имелся хронологический порядок, но он находил его скучным, еще скучнее алфавитного. Он пробовал сортировать их по континентам, затем по странам, но это его не удовлетворило. Ему хотелось, чтобы каждая этикетка была связана со следующей, но чтобы всякий раз причинно-следственная связь была иной: например, этикетки могли бы иметь общую деталь — гору или вулкан, освещенный залив, цветок, одинаковую красно-золотую каемку или радостное лицо грума, либо иметь одинаковый формат, одинаковый шрифт, близкие названия («Океанская Жемчужина», «Береговой Алмаз»); либо эта связь была бы основана не на сходстве, а на различии или на хрупкой, почти произвольной ассоциации идей: за крохотной деревушкой на берегу итальянского озера открывались небоскребы Манхэттена, лыжники следовали за пловцами, фейерверк — за ужином при свечах, железная дорога — за самолетом, стол для игры в баккара — за железной дорогой и т. д. Это не просто трудно, добавлял Винклер, это еще и бесполезно: смешав все этикетки и выбирая две наугад, можно быть уверенным, что у них всегда найдется как минимум три общих признака.

Спустя несколько недель он сложил этикетки в коробку из-под обуви, где они хранились, и засунул коробку вглубь шкафа. Ничего особенного он больше не предпринимал. Целый день сидел в своей комнате, в кресле у окна, и глядел на улицу, и даже не на улицу, а в пустоту. На тумбочке у его кровати стоял радиоприемник, который работал все время и очень тихо; никому так и не удалось выяснить, слышит ли его Вален, хотя однажды он попросил мадам Ношер его не выключать, так как каждый вечер он, по его словам, слушал передачу «Поп-клуб».

На протяжении почти сорока лет, изо дня в день, Валена — чья комната находилась прямо над мастерской Винклера — сопровождали доносящиеся снизу звуки: легкий скрежет крохотных напильников мастера, едва слышный стрекот его ножовки, скрип его паркета, свист его чайника, когда он кипятил воду, но не для того, чтобы приготовить чай, а для того, чтобы изготовить тот или иной клей или шпатлевку для пазлов. Отныне — после того, как он разобрал станок и убрал инструменты — Винклер уже никогда не заходил в эту комнату. Он никому не рассказывал, как проводил дни и ночи. Было известно только, что он почти не спал. Когда Вален заходил к нему, он принимал его в спальне, предлагал кресло у окна, а сам садился на край кровати. Говорили они мало. Однажды он сказал, что родился в Ла Ферте-Милон, на берегу канала Урк. Другой раз, с неожиданной теплотой, он вдруг принялся рассказывать Валену о том, кто научил его работать.


Его наставника звали господин Гуттман, он изготавливал предметы культа, которые сам продавал в церквях и общинах: кресты, медали, четки всевозможных размеров, канделябры для молелен, портативные алтари, искусственные букеты, Иисусовы сердца из голубого картона, святых Иосифов с красной бородой, фарфоровые распятия. Гуттман взял Винклера в подмастерья, когда тому едва исполнилось двенадцать лет; он привел мальчика к себе — в лачугу под Шарни, в Мёзе, — устроил его в чулане, который служил мастерской, и с удивительным — учитывая весьма скверный характер — терпением принялся обучать тому, что умел делать сам. Это длилось долгие годы, так как он умел делать все. И все же, обладая многогранным талантом, Гуттман был не очень удачливым предпринимателем. Всякий раз, распродав свои изделия, он уходил в город и за два-три дня растрачивал все вырученные деньги. Затем возвращался домой и вновь принимался лепить, ткать, плести, нанизывать, вышивать, шить, месить, раскрашивать, лакировать, вырезать, собирать до тех пор, пока запас изделий не пополнялся, после чего вновь отправлялся его сбывать. Однажды он не вернулся. Позднее Винклер узнал, что он насмерть замерз на обочине лесной дороги под Аргонном между Лез Илетт и Клермоном.


В тот день Вален спросил у Винклера, как тот оказался в Париже и как встретил Бартлбута. Но Винклер ответил только, что это произошло потому, что он был молод.

Глава IX

Комнаты для прислуги, 3

В этой комнате художник Хюттинг поселил свою прислугу, Жозефа и Этель.

Жозеф Нието — шофер и подсобный рабочий. Это парагваец лет сорока, в прошлом старший матрос на торговом флоте.

Этель Роджерс, голландка двадцати шести лет, служит кухаркой и кастеляншей.

Почти всю комнату занимает огромная кровать в стиле ампир со стойками, которые увенчаны до блеска начищенными медными шарами. Этель Роджерс занята утренним туалетом за ширмой из рисовой бумаги с цветочным орнаментом, через которую перекинута большая кашемировая шаль. Нието, в белой вышитой рубашке и черных брюках на широком ремне, лежит на кровати; в левой руке, поднятой до уровня глаз, он держит письмо с маркой ромбовидной формы, изображающей статую Симона Боливара, а в правой, украшенной перстнем с печаткой на среднем пальце, — зажигалку с язычком пламени, как если бы он собирался сжечь только что полученное письмо.

Между кроватью и дверью находится вырезанный из какого-то фруктового дерева небольшой комод, на котором стоит бутылка виски марки «Black and White», узнаваемой по двум собакам на этикетке, и тарелка с солеными крекерами.

Стены комнаты окрашены в светло-зеленый цвет. Пол покрыт паласом в желтую и розовую клетку. Убранство дополняют трельяж и плетеный стул, на котором лежит учебник «Французский язык в текстах. Средний уровень. Второй год обучения» в выцветшей обложке.

Над кроватью булавками приколота репродукция картины «Арминий и Сигимер»: на ней изображены два колосса в широких серых плащах, с бычьими шеями, мышцами как у Геракла, с красными лицами, заросшими пышными усами и густыми бакенбардами.

К двери кнопками приколота почтовая открытка: на ней изображена монументальная скульптура Хюттинга «Ночные звери», которая украшает парадный двор Префектуры в Понтарлье: нагромождение шлаковых обломков в целом имеет весьма отдаленное сходство с каким-то доисторическим животным.

Бутылка виски и соленое печенье получены как подарок, или точнее чаевые, которые авансом выдала им мадам Альтамон. Хюттинг и Альтамоны знакомы довольно близко, и художник одолжил им своих слуг, которые сегодня вечером будут прислуживать на ежегодном приеме, устроенном в большой квартире на третьем этаже, под квартирой Бартлбута. Так происходит каждый год, и Альтамоны отплачивают ему тем же, когда художник, раз в три месяца, закатывает пышные праздники в своей мастерской.


ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ УЗНАТЬ ОБ ЭТОМ БОЛЬШЕ:

Боссёр Ж. Скульптуры Франца Хюттинга. Париж: Галерея Майяр, 1965.

Жаке Б. Хюттинг и Тревожность // Форум. 1967. № 7.

Ксертиньи А. де. Хюттинг портретист // Журнал нового искусства. Вып. 3. Монреаль, 1975.

Наум Е. Дымка Бытия. Эссе о живописи Франца Хюттинга. Париж: XYZ, 1974.

Хюттинг Ф. Манифест Mineral Art. Брюссель: Галерея 9 + 3, 1968.


Hutting, F. Of Stones and Men. Urbana Museum of Fine Arts, 1970.

Nahum, E. Towards a Planetary Consciousness: Grillner, Hagiwara, Hutting. in: S. Gogolak (Ed.), An Anthology of Neocreative Painting. Los Angeles, Markham and Coolidg, 1974.

Глава X

Комнаты для прислуги, 4

На последнем этаже, под самой крышей, совсем крохотную комнатку занимает шестнадцатилетняя англичанка, Джейн Саттон, которая работает няней в семье Роршаш.

Девушка стоит у окна. Ее лицо светится радостью, она читает — или, может быть, в сотый раз перечитывает письмо, грызя хлебную горбушку. На окне висит клетка; в ней — птица с серым оперением и окольцованной левой лапкой.

Кровать — очень узкая: по сути, это синтетический матрац, положенный на три деревянных куба, служащих ящиками, и покрытый лоскутным покрывалом. Над кроватью прикреплена пробковая доска размером метр на шестьдесят сантиметров, к которой булавками приколоты разные бумажки — инструкция по эксплуатации электрического тостера, квитанция из прачечной, календарь, расписание занятий в «Альянс Франсэз» и три фотографии самой девушки — двух-трехлетней давности, — снятые во время спектаклей, что устраивала ее школа в Англии, в Грин-Хилле, недалеко от Хэрроу, где каких-нибудь шестьдесят пять лет назад в местном колледже — вслед за Байроном, сэром Робертом Пилом, Шериданом, Спенсером, Джоном Персивалем, лордом Пальмерстоном и целой когортой не менее знаменитых личностей — учился Бартлбут.

На первой фотографии Джейн Саттон стоит в костюме пажа: обшитые золотым позументом короткие парчовые штаны, светло-красные чулки, белая рубашка и короткий красный камзол без воротника с рукавами-буфами и желтыми шелковыми отворотами с бахромой по краям.

На второй фотографии она, уже в роли принцессы Берил, стоит на коленях у изголовья своего деда, короля Утера Пендрагона («Чувствуя приближение смерти, король Утер Пендрагон призвал к себе принцессу…»).

Третья фотография представляет четырнадцать девушек, выстроившихся в ряд. Джейн — четвертая слева (если бы не крестик над ее головой, ее было бы трудно узнать). Это финальная сцена пьесы Йорика «Граф фон Гляйхен».


Граф фон Гляйхен был взят в плен при битве с сарацинами и отдан в рабство. Его отправили работать в сад сераля, и там его увидела дочь султана. Она распознала в нем благородного человека, влюбилась в него и вызвалась помочь с побегом, если он возьмет ее в жены. Граф ей ответил, что женат, но это вовсе не смутило принцессу, воспитанную в традициях многоженства. Вскоре они все же сговорились, сбежали и приплыли в Венецию. Граф отправился в Рим и рассказал свою историю во всех подробностях Григорию IX. Папа взял с графа слово, что тот обратит сарацинку в христианство, и выдал ему разрешение сохранить обеих жен.

Первая была так рада возвращению мужа, что даже не задумывалась, на каких условиях он был ей возвращен: она согласилась на все и приняла свою благодетельницу с чувством огромной признательности. История нам сообщает, что своих детей у сарацинки не было, и она любила детей своей соперницы как родных. Как жалко, что она не произвела на свет существо, которое походило бы на нее!

В Гляйхене показывают кровать, на которой они спали втроем. Их похоронили в одной могиле на бенедиктинском кладбище в Петербурге; граф, переживший обеих жен, приказал высечь на надгробной плите сочиненную им самим эпитафию:


«Здесь покоятся две женщины-соперницы, которые любили друг друга как сестры, а еще больше любили меня. Одна отвергла Магомета, чтобы супруга не потерять, а другая бросилась в объятья соперницы, чтобы супруга обрести. Связанные узами любви и брака, мы всю жизнь делили на троих одно брачное ложе, а после смерти разделили один могильный камень».

Над могилой посадили, как полагается, один дуб и две липы.


Небольшое пространство между кроватью и окном занято вторым предметом в комнате: это узкий низкий столик, на котором находятся электрофон — подобные маленькие аппараты еще называют пожирателями пластинок, — на три четверти пустая бутылка пепси-колы, пачка игральных карт и кактус в горшке, украшенном разноцветными камушками, пластмассовым мостиком и крохотным зонтиком.

Под столиком лежит стопка пластинок. Одна из них вынута из конверта и почти вертикально поставлена у борта кровати: это джазовая пластинка «Gerry Mulligan Far East Tour», на конверте которой изображены храмы Ангкор Ват, окутанные утренним туманом.

На вешалке, прикрепленной к двери, висят плащ и длинный кашемировый шарф.

К стене справа, — недалеко от того места, где стоит девушка, — кнопками приколота четвертая фотография, на этот раз квадратная и больших размеров: на ней изображена гостиная зала с наборным версальским паркетом, совершенно пустая, если не считать гигантского резного кресла в стиле Наполеон III, справа от которого, положив одну руку на спинку кресла, а другую себе на пояс, стоит маленький человечек с выступающим вперед подбородком, одетый в костюм мушкетера.

Глава XI

Мастерская Хюттинга, 1

В правом крыле двух последних этажей дома художник Хюттинг объединил восемь комнат для прислуги, часть коридора и соответствующие им чердаки, чтобы сделать себе огромную мастерскую, которую с трех сторон окружает примыкающая к комнатам просторная лоджия. Вокруг винтовой лестницы, ведущей на эту лоджию, он устроил небольшую гостиную, где любит отдыхать в перерывах между работой, а также принимать друзей и клиентов, и которую от мастерской отделяет расположенный буквой L книжный шкаф без задней стенки в китайском стиле, то есть черный, лакированный, с инкрустациями под перламутр и коваными медными засовами — высокий, широкий и вытянутый стеллаж, длинный отсек которого — чуть более двух метров, а короткий — метра полтора. На верхней панели в ряд стоят муляжи, обшарпанная статуэтка национальной героини Марианны, несколько больших ваз, три внушительные алебастровые пирамиды, а на пяти прогибающихся от тяжести полках выставлены различные безделицы, диковины и гаджеты: предметы китча с конкурса Лепина тридцатых годов, как, например, нож для чистки картофеля, майонезный миксер с маленькой воронкой для вливания растительного масла по каплям, один инструмент для нарезания вкрутую сваренного яйца на тонкие ломтики, другой — для придания сливочному маслу формы ракушек, какой-то ужасно сложный коловорот, а по сути всего лишь усовершенствованный штопор; сюрреалистические редимейды (полностью посеребренный батон) и объекты поп-арта (банка «Seven-up»); а еще засушенные цветы под стеклом в рамках романтик или рококо из крашеного картона и ткани, очаровательные обманки, в которых каждая деталь — кружевная скатерть на столике высотой в два сантиметра или паркет елочкой с половицами длиной не более двух-трех миллиметров — воспроизведена с тщательной достоверностью; наборы старых почтовых открыток, изображающих Помпеи в начале века: Der Triumphbogen des Nero (Arco di Nerone, Arc de Néron, Nero’s Arch), la Casa dei Vetti («один из лучших образцов римской аристократической виллы с живописными фресками и мраморным декором, сохранившимися на перистиле, некогда украшенном растениями…»), Casa di Cavio rufo, Vico de Lupanare, и т. п. Самыми красивыми экспонатами этой коллекции являются хрупкие музыкальные шкатулки: одна из них, предположительно старинная, — это крохотная церковь, чьи колокола — стоит лишь слегка наклонить колоколенку — начинают вызванивать знаменитую мелодию «Smanie implacabili che m’agitate» из «Cosi fan tutte»; другая — маленькие настольные часики с маятником, который, раскачиваясь, оживляет маленькую крысу в балетной пачке.

В прямоугольном пространстве, ограниченном этим L-образным стеллажом с угловыми проемами, которые при желании могут завешиваться кожаными шторами, Хюттинг поместил низкий диван, несколько пуфов и маленький бар на колесиках, с бутылками, бокалами и ведерком для льда из знаменитого ночного клуба «The Star» в Бейруте: ведерко сделано в виде толстого и низкорослого монаха; он сидит, держа в правой руке чарку; одет он в длинный серый плащ и подпоясан витым шнуром, а его голова и плечи скрыты под черным капюшоном, который является крышкой ведерка.

Стена слева, напротив длинной секции L, оклеена пробковой бумагой. Приблизительно в двух с половиной метрах от пола установлен карниз с передвижными металлическими рамами, к которым художник прикрепил десятка два холстов, по большей части малоформатных; почти все они относятся к прежней манере художника, которая прославила его и которую он сам называет своим «туманным периодом»: Хюттинг делал точные копии известнейших работ — «Джоконда», «Анжелюс», «Отступление из России», «Завтрак на траве», «Урок анатомии» и т. п., — а затем покрывал их пеленой различной густоты, в результате чего его знаменитые модели казались окутанными эдакой серой дымкой. На открытии парижской выставки в «Галерее 22» в мае 1960 года был создан искусственный туман, который — к большой радости хроникеров — еще более усилился от наплыва посетителей, куривших сигары и сигареты. Успех был мгновенным. Поиздевались лишь два-три критика, в частности, швейцарец Бейсандр, написавший следующее: «Серая серия Хюттинга напоминает отнюдь не „Белый квадрат на белом фоне” Малевича, а скорее столь дорогую для Пьера Дака и генерала Вермо битву негров в тоннеле». Но большинство рецензентов были в восторге от «метеорологического лиризма», который, по словам одного из них, ставил Хюттинга в один ряд со знаменитым и почти омонимичным Хюффингом, нью-йоркским лидером в жанре arte brutta. Прислушавшись к мудрым советам, Хюттинг сохранил большую часть своих работ: сегодня он готов с ними расстаться лишь на совершенно нереальных условиях.

В маленькой гостиной — три человека. Из лоджии по лестнице спускается женщина лет сорока; она одета в черный кожаный комбинезон, а в руках у нее — искусно сделанный восточный кинжал, который она протирает замшевой тряпкой. Согласно легенде, именно этим кинжалом фанатик Сулейман Эль-Халеби убил генерала Жан-Батиста Клебера в Каире 14 июня тысяча восьмисотого года, после того, как этот стратег и наместник Бонапарта после не очень успешной Египетской кампании ответил на ультиматум адмирала Кейта убедительной победой при Гелиополисе.

Двое других присутствующих сидят на пуфах. Это шестидесятилетняя чета. На женщине лоскутная юбка, доходящая до колен, и сетчатые черные чулки в очень крупную ячейку; она тушит испачканную губной помадой сигарету в хрустальной пепельнице, по форме напоминающей морскую звезду. На мужчине — темный костюм в тонкую красную полоску, светло-голубая рубашка, ей в тон голубые с красной диагональной полосой галстук и платок; у него короткие жесткие волосы с проседью и очки в черепаховой оправе, а на коленях — небольшая брошюра в красной обложке под названием «Налоговый кодекс».

Моложавая женщина в кожаном комбинезоне — секретарь Хюттинга. Мужчина и женщина, сидящие на пуфах, — австрийские клиенты. Они специально приехали из Зальцбурга, чтобы договориться о приобретении одного из самых котируемых «туманов» Хюттинга, того самого, для которого исходной моделью послужила ни много ни мало «Турецкая баня»; следуя своей технике, Хюттинг погрузил ее в клубы очень густого пара. Издали произведение удивительным образом напоминает акварель Тёрнера «Harbour near Tintagel», которую Вален, — когда он еще давал уроки, — неоднократно демонстрировал Бартлбуту как совершенный пример того, чего можно добиться в акварели, и точную копию которой англичанин сделал на пленэре, в Корнуай.

Хюттинг, деля большую часть своего времени между нью-йоркским лофтом, замком в Дордони и домиком в окрестностях Ниццы, нечасто бывает в своей парижской квартире; в Париж он вернулся ради приема у Альтамонов. Сейчас он как раз работает в одной из верхних комнат, где беспокоить его, конечно же, строго запрещается.

Глава XII

Реоль, 1

Очень долго маленькую двухкомнатную квартирку на шестом этаже занимала одинокая дама, мадам Уркад. До войны она работала на картонажной фабрике, где производились футляры из картона, обтянутые шелком, кожей или искусственной замшей, для художественных альбомов с названиями, тисненными холодным способом, а также скоросшиватели, рекламные пакеты, канцелярские папки, кляссеры из ткани темно-красного или светло-зеленого, так называемого «имперского» цвета с позолоченной тесьмой, а еще причудливые упаковки — для перчаток, сигарет, шоколада, мармелада — с украшениями, нанесенными по трафарету. И, разумеется, именно ей в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, за несколько месяцев до своего отъезда, Бартлбут заказал коробки, в которые Винклеру предстояло укладывать пазлы по мере их изготовления: пятьсот совершенно одинаковых коробок длиной в двадцать, шириной в двенадцать, высотой в восемь сантиметров, склеенных из черного картона и перевязанных черной лентой, которую Винклер запечатывал воском без каких-либо указаний, кроме инициалов П. Б. и порядкового номера на овальной этикетке.

Во время войны фабрике не хватало качественных материалов, ее пришлось закрыть. Мадам Уркад едва сводила концы с концами, пока ей не повезло и она не нашла место в большом магазине скобяных изделий на авеню де Терн. Эта работа ей, похоже, понравилась, так как она осталась там и после освобождения Парижа, когда ее фабрика вновь открылась и ей предложили туда вернуться.

Она вышла на пенсию в начале семидесятых годов и переехала в принадлежавший ей маленький домик в окрестностях Монтаржи. Там она ведет уединенную и спокойную жизнь и раз в год отвечает на поздравительную открытку, которую ей присылает мадмуазель Креспи.

После нее эту квартиру заняла семья Реоль. Когда они вселились, это была молодая пара с трехлетним мальчиком. Через несколько месяцев после переезда они прикрепили на стеклянной двери консьержки объявление о своей свадьбе. Мадам Ношер обошла весь дом, предлагая делать взносы для покупки свадебного подарка, но собрала всего лишь 41 франк.

Семья Реоль будет находиться в столовой: они только что поужинают. На столе будет стоять бутылка пастеризованного пива, остатки савойского пирога с воткнутым в него ножом и граненая хрустальная компотница с «побирушками», то есть смесью сушеных фруктов, миндаля, фундука, грецких орехов, изюма из Смирны и Коринфа, инжира и фиников.

Молодая женщина, стоя на цыпочках около посудного шкафа в стиле Людовик XIII, снимает с верхней полки декоративное фаянсовое блюдо с изображением романтического пейзажа: окруженные лесами просторные луга, разрезанные темными хвойными рощицами и полноводными ручейками, разливающимися в озера, а вдали — узкая и высокая постройка с балконом и усеченной крышей, на которой сидит аист.

На мужчине свитер в горошек. Он смотрит на карманные часы на цепочке, которые держит в левой руке, а правой рукой переводит стрелки больших настенных часов с маятником типа «Early American», на корпусе которых вырезана группа Negro Ministrels: десяток музыкантов в цилиндрах, фраках и больших галстуках-бабочках играют на различных духовых инструментах, банджо и shuffleboard.

Стены затянуты джутовой тканью. На них нет ни картин, ни репродукций, ни даже бесплатно присылаемого почтового календаря. Ребенок — сейчас ему уже восемь лет — стоит на четвереньках на плетеном соломенном коврике. На голове у него что-то вроде красной кожаной фуражки. Он играет с маленьким гудящим волчком, на котором птички нарисованы таким образом, что при замедлении вращения кажется, будто они машут крыльями. Рядом лежит журнал комиксов, на обложке которого высокий молодой человек с развевающейся шевелюрой, в синем свитере в белую полоску, сидит верхом на осле. В «пузыре», выходящем из ослиной пасти — так как говорит именно этот персонаж, — можно прочесть следующую фразу: «Кто валяет дурака, превращается в осла».

Глава XIII

Роршаш, 1

Вестибюль большой двухэтажной квартиры, которую занимает семья Роршаш. Помещение пусто. Стены покрыты белой блестящей краской, пол выложен большими сланцевыми плитами серого цвета. Единственная мебель — стоящее посреди комнаты большое бюро в стиле ампир с ящиками на задней панели, которые разделены маленькими деревянными колоннами, образующими центральный портик; его украшают часы с маятником и резное панно: обнаженная женщина, лежащая у небольшого каскада. Посреди бюро, на виду, два предмета: гроздь винограда, где каждая виноградинка сделана из тонкого дутого стекла, и бронзовая статуэтка художника, который стоит перед высоким мольбертом, приосанившись и чуть откинув голову назад; у него длинные заостренные усы и волосы, ниспадающие буклями на плечи. На нем широкий камзол, в одной руке он держит палитру, в другой — длинную кисть.

На задней стене большой рисунок пером изображает самого Реми Роршаша, высокого, сухопарого старика с птичьей головой.


Жизнь Реми Роршаша, — в том виде, в каком он ее представил в книге своих мемуаров, услужливо написанных одним литературным специалистом, — является болезненным сочетанием дерзаний и недоразумений. Его карьера началась в конце Первой мировой войны в одном марсельском мюзик-холле, где он выступал, подражая Максу Линдеру и американским комикам. Высокий, худой, с меланхоличным и скорбным выражением лица, и в самом деле напоминавший Китона, Ллойда и Лорела, он возможно и сумел бы пробиться, если бы на несколько лет не опережал свою эпоху. В то время была мода на шансонье с солдафонским юмором, и пока толпа превозносила Фернанделя, Габена и Прежана, которых уже готовился прославить кинематограф, Гарри Кавер — этот псевдоним он себе выбрал сам — прозябал в тоскливом забвении и находил все меньше возможностей пристраивать свои номера. Недавняя война, «Священный союз», «Небесно-голубая палата» подсказали ему идею основать труппу, специализирующуюся на задорных мотивах, уланских кадрилях и песенках в духе «Мадлон» и «Самбр-е-Мёз». На одной из фотографий того времени он позирует с оркестром «Альбер Префлёри и его Веселые Новобранцы» в роли бравого вояки, в причудливой пилотке набекрень, гимнастерке, украшенной широкими брандебурами, и в безупречно затянутых обмотках. Успех был несомненный, но продлился всего лишь несколько недель. Нашествие пасодоблей, фокстротов, бигинок и прочих экзотических танцев из трех Америк, а также других мест закрыло для него двери дансингов и бальных залов, и все его вообще-то похвальные намерения сменить имидж («Barry Jefferson and His Hot Pepper Seven», «Пако Доминго и трое Кабальерос», «Федор Ковальский и его степные Мадьяры», «Альберто Сфорци и его Гондольеры») оборачивались, одно за другим, явными провалами. Правда, вспоминает он по этому поводу, в основном менялись лишь названия да шляпы: репертуар оставался практически прежним, а все перемены ограничивались тем, что чуть варьировался ритм, гитара сменялась балалайкой, банджо или мандолиной, и сообразно каждому конкретному случаю добавлялись характерные «Baby», «Ole!», «Tovaritch», «mio amore» и «corazón».

Немного спустя разочарованный Роршаш решил покончить с артистической карьерой, но, не желая оставлять сцену, стал импресарио одного воздушного гимнаста, акробата, отличавшегося двумя особенностями, которые очень быстро принесли ему успех: во-первых, он был крайне молод — когда Роршаш с ним познакомился, ему не было и двенадцати лет; во-вторых, он мог часами не слезать с трапеции. Толпа набивалась в цирки и мюзик-холлы, где он выступал, чтобы увидеть не только, как он выполняет свои номера, но еще и то, как на узкой жердочке трапеции, на высоте тридцати-сорока метров от земли, он спит, умывается, одевается и выпивает чашку какао.

Поначалу их сотрудничество процветало, и невероятным акробатическим достижениям рукоплескали все крупные города Европы, Северной Африки и Среднего Востока. Но с возрастом акробат становился все более требовательным. Сначала, побуждаемый лишь стремлением к совершенству, а затем привычкой, довольно быстро ставшей тиранической, он организовал жизнь таким образом, чтобы оставаться на своей трапеции круглосуточно, пока не завершались его выступления в том или ином заведении. Слуги сменяли друг друга, обеспечивая его всем необходимым и выполняя его пожелания, которые, впрочем, были довольно скромными; эти люди дежурили под трапецией и в специально изготовленных емкостях поднимали или спускали то, что требовалось для жизнедеятельности артиста. Подобный образ жизни не причинял окружающим никаких серьезных неудобств, хотя и несколько мешал исполнению других номеров программы: скрыть то, что кто-то остался наверху, было невозможно, и взгляды обычно спокойных зрителей иногда наталкивались на акробата. Но администрация на него не сердилась, так как акробатом он был исключительным и никто никогда не сумел бы его заменить. К тому же не без удовольствия отмечалось, что такой образ жизни он выбрал не из озорства, а потому что это было для него единственной возможностью удерживать себя в постоянной форме и доводить свое мастерство до совершенства.

Проблема значительно осложнялась, когда срок действия контракта заканчивался, и акробату предстояло перемещаться в другой город. Импресарио делал все, чтобы облегчить его страдания: в крупных населенных пунктах он арендовал гоночные машины, которые ночью и рано утром неслись на полной скорости по пустынным улицам, но для нетерпеливого артиста это все равно было недостаточно быстро; в поездах заказывали целое купе, где он мог устраиваться так же, как на своей трапеции, и спать в багажной сетке: походную трапецию устанавливали задолго до прибытия акробата, все двери настежь открывались, а коридоры освобождались для того, чтобы тот имел возможность, не теряя ни секунды, добраться до своей высоты. «Глядя на то, — писал Роршаш, — как он ставит ногу на веревочную лестницу, молниеносно забирается наверх и оказывается на своем шестке, я переживал один из самых прекрасных моментов в жизни».


Но, увы, наступил день, когда акробат отказался спуститься. Его последнее выступление в Большом театре Ливорно только что закончилось, и ему в тот же вечер предстояло переехать на машине в Тарб. Не обращая внимания на уговоры Роршаша и директора мюзик-холла, к которым вскоре присоединились все более нетерпеливые призывы остальных членов труппы, музыкантов, рабочих, служащих театра и даже зрителей, — те уже начали выходить, но остановились и, услышав все эти причитания, вернулись обратно в зал, — акробат гордо перерезал веревку, предусмотренную для его возвращения на землю, и принялся выполнять непрерывную череду «больших солнц» в постепенно ускоряющемся ритме. Это рекордное выступление длилось уже два часа, а среди зрителей пятьдесят три человека потеряли сознание. Пришлось вызвать полицию. Несмотря на все предупреждения Роршаша, полицейские внесли высокую пожарную лестницу и начали карабкаться наверх. Они не успели добраться и до середины, как акробат развел руки в стороны, с протяжным криком прыгнул и, описав безукоризненную кривую, упал посреди арены.


После выплаты неустоек директорам, месяцами переманивавшим акробата, у Роршаша осталось немного наличных, которые он решил вложить в экспорт-импорт. Он закупил целую партию швейных машинок и отплыл с ними в Аден, надеясь выменять их на специи и благовония. От этой идеи его отговорил один коммерсант, с которым он познакомился во время плавания и который, со своей стороны, сплавлял разнообразные медные инструменты и утварь — от рычага клапана до спирали перегонного куба, не считая сит, сотейников и прочих сковородок. Как объяснил ему этот коммерсант, рынок специй и вообще все, что касается обмена между Европой и Ближним Востоком, жестко контролируется англо-арабскими концернами, которые, стремясь сохранить свою монополию, способны пойти на физическое устранение даже самых мелких конкурентов. А вот коммерция между Аравией и черной Африкой отслеживалась не так строго и давала возможность совершать весьма прибыльные операции. В частности, торговлю каури: как известно, эта ракушка все еще служит разменной монетой для многих африканских и индийских народностей. Но мало кто знает, — и именно здесь можно сорвать крупный куш, — что существуют различные виды каури, которые разными племенами оцениваются по-разному. Так, каури с Красного моря (Cyproea turdus) очень высоко котируются на Коморских островах, где их легко обменять на индийские каури (Cyproea caput serpentis) по весьма выгодному курсу из расчета пятнадцать капут серпентис за одну турду. Однако совсем неподалеку, в Дар-эс-Саламе, курс капуты серпентис постоянно растет, и зачастую операции совершаются из расчета одна капута серпентис за три Cyproea moneta. Этот третий вид каури все называют монетой каури: мало того, что она принимается к оплате почти везде, — в западной Африке, Камеруне и особенно Габоне она ценится так высоко, что некоторые народы готовы покупать ее на вес золота. Таким образом, даже за вычетом всех накладных расходов, можно рассчитывать на десятикратную прибыль. Операция не представляла никакого риска, но требовала времени. Роршашу, не ощущавшему в себе призвания великого путешественника, эта идея показалась не очень заманчивой, но уверенность коммерсанта произвела на него достаточно сильное впечатление, и он, не раздумывая, принял предложение скооперироваться, которое тот ему сделал во время высадки в Адене.

Сделки прошли в точности, как это предсказывал коммерсант. В Адене они без труда обменяли свои медные товары и швейные машинки на сорок ящиков Суртеа turdus. Коморские острова они покинули с восемью сотнями ящиков капут серпентис; единственная проблема, с которой они столкнулись, была в том, чтобы найти нужное количество деревянных досок для изготовления этих ящиков. В Дар-эс-Саламе они наняли караван из двухсот пятидесяти верблюдов, чтобы пересечь Танганьику с тысячью девятьюстами сорока ящиками, набитыми каури, достигли большой реки Конго и спустились по ней почти до устья за четыреста семьдесят пять дней: двести двадцать один день занял спуск по реке, сто тридцать семь — погрузки на поезд, двадцать четыре — погрузки на носильщиков, девяносто три — ожидание, отдых, вынужденное бездействие, переговоры, административные конфликты, различные мелкие происшествия и неурядицы, а в целом все прошло на редкость удачно.

Они высадились в Адене чуть больше двух с половиной лет назад. И поэтому не знали, — да и как они могли об этом узнать?! — что в тот самый момент, когда они прибыли в Аравию, другой француз по имени Шлендриан покидал Камерун, успев заполонить его занзибарской каури и тем самым вызвать необратимую девальвацию во всей западной и центральной Африке. Каури Роршаша и его компаньона не только не обменивались, но даже стали опасными: французские колониальные власти не без основания посчитали, что выброс на рынок семисот миллионов ракушек — более тридцати процентов общей массы каури, служивших обмену во всей ФЗА, — спровоцирует беспрецедентную экономическую катастрофу (одни лишь слухи о новой партии вызвали нарушение ценовой политики колониальных продовольственных товаров, сбой, который некоторые экономисты единодушно расценили как одну из основных причин краха Уолл-стрит): итак, на каури был наложен арест; Роршашу и его компаньону вежливо, но настоятельно предложили сесть на первый же пакетбот, отплывающий во Францию.


Роршаш был готов пойти на все, только бы отомстить Шлендриану, но напасть на его след он так и не сумел. Ему удалось узнать лишь то, что в войне 1870 года действительно участвовал некий генерал Шлендриан. Но сам генерал уже давно умер и, похоже, наследников у него не осталось.

Не очень понятно, каким образом Роршаш жил в последующие годы. Сам он в своих воспоминаниях высказывается на этот счет крайне сдержанно. В начале тридцатых он написал книгу, сюжет которой в значительной степени основывался на его африканских приключениях. Роман был опубликован в тысяча девятьсот тридцать втором году в издательстве Эдисьон дю Тонно под названием «Африканское золото». Единственный критик, отметивший произведение, сравнивал его с «Путешествием на край ночи», которое вышло в свет приблизительно в то же время.

Роман не вызвал большого интереса у читателей, но позволил Роршашу войти в литературные круги. Спустя несколько месяцев он основал журнал, которому дал весьма странное название «Предубеждения», наверняка желая тем самым показать, что в его журнале их как раз и нет. Журнал выходил четыре раза в год до самой войны. Среди публиковавшихся в нем авторов некоторые впоследствии добились определенной известности. Высказываясь на эту тему, Роршаш ограничивается весьма скупыми комментариями, но все-таки можно с изрядной долей вероятности предположить, что издание осуществлялось именно за счет вышеуказанных авторов. Во всяком случае, из всех довоенных проектов этот был единственным, который Роршаш считал не совсем провальным.

Некоторые рассказывают, что Роршаш провел войну в рядах «Свободной Франции» и неоднократно выполнял задания дипломатического характера. Другие, напротив, утверждают, что он сотрудничал с Силами Оси Берлин — Рим и после войны был вынужден скрываться в Испании. С уверенностью можно сказать лишь то, что во Францию он вернулся в начале шестидесятых: богатым, преуспевающим и даже женатым. Именно в ту пору, когда — как он шутливо вспоминает — достаточно было занять один из многочисленных свободных офисов недавно организованного Дома Радио, чтобы стать продюсером, Роршаш начал работать на телевидении. В ту же пору он купил у Оливье Грасьоле две последние квартиры, которые у того еще оставались в доме, не считая занимаемого им самим жилья. Роршаш объединил их в престижный дуплекс, который неоднократно фотографировали «Французский Дом», «Дом и Сад», «Форум», «Искусство и Архитектура сегодня» и прочие специализированные журналы.

Вален еще помнит, как увидел его впервые. Это произошло в один из тех дней, когда лифт — как это за ним водится — опять не работал. Он вышел из своей квартиры, спустился по лестнице и, направляясь к Винклеру, прошел перед дверью нового жильца. Дверь была открыта настежь. В большую прихожую входили и выходили рабочие, а сам Роршаш, почесывая затылок, слушал советы художника-декоратора. Тогда он выглядел по-американски, со своими цветастыми рубашками, носовыми платками вместо кашне и цепочками на запястье. Затем он стал похож на старого утомленного льва, одинокого пожилого путешественника, который помотался по свету и чувствовал себя вольготнее в пустыне у бедуинов, чем в парижских салонах: сапоги, кожаные куртки, серые льняные рубашки.

Сегодня это больной старик, обреченный на почти постоянное пребывание в клинике или долгие реабилитационные процедуры. Его женоненавистничество остается по-прежнему общепризнанным, но находит все меньше возможности для проявления.


БИБЛИОГРАФИЯ

Роршаш Р. Воспоминания борца. Париж: Галлимар, 1974.

Роршаш Р. Африканское золото, роман. Париж: Изд-во дю Тонно, 1932.

Генерал Костелло А. Могла ли атака Шлендриана спасти Седан? // Журнал военной истории № 7. 1907.

Згаль, А. Системы внутреннего африканского обмена. Мифы и действительность // Журнал этнологии № 194. 1971.

Landès, D. The Cauri System and African Banking. Harvard. J. Économ. 48, 1965.

Глава XIV

Дентевиль, 1

Кабинет доктора Дентевиля: кушетка, письменный металлический стол, — почти пустой, если не считать телефона, лампы на шарнирной стойке, блокнота для рецептов, стальной матовой ручки в углублении мраморной чернильницы, — маленький желтый кожаный диван, над которым висит большая репродукция Вазарелли; по обе стороны окна — два толстых растения, пышно и вальяжно разросшиеся в двух кашпо из рафии, стеллаж с какими-то инструментами, стетоскопом, хромированной металлической коробкой для ваты и маленькой бутылочкой девяностоградусного спирта; во всю стену справа — блестящие металлические панели, скрывающие разную медицинскую аппаратуру, а также шкафы, где доктор хранит свои инструменты, досье и фармацевтические препараты.

Доктор Дентевиль сидит за своим столом и с видом полного безразличия выписывает рецепт. Это мужчина сорока лет, с почти лысой головой яйцевидной формы. Его пациентка — пожилая женщина. Она собирается встать с кушетки, на которой только что лежала, и поправляет стягивающую лиф брошь-заколку, металлический ромб со стилизованной рыбой внутри.

Третий человек сидит на диване; это мужчина преклонного возраста в кожаной куртке и широком клетчатом шарфе с обтрепанными краями.


Род Дентевилей восходит к почтовому смотрителю, которому Людовик XIII пожаловал дворянский титул за услугу, оказанную Люину и Витри при убийстве Кончини. Кадиньян оставил нам поразительное описание этого персонажа, который, судя по всему, был солдафоном с прескверным характером:

«Дентевиль был мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, не высокий, не низенький, с крючковатым, напоминавшим ручку от бритвы, носом, любивший оставлять с носом других, в высшей степени обходительный, впрочем, слегка распутный и от рождения приверженный особой болезни, о которой в те времена говорили так: безденежье — недуг невыносимый. Со всем тем он знал шестьдесят три способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная кража, и был он озорник, шулер, кутила, гуляка и жулик, каких и в Париже немного; и вечно строил каверзы полицейским и ночному дозору».

Его потомки, как правило, отличавшиеся большей рассудительностью, подарили Франции добрую дюжину епископов и кардиналов, а также прочих примечательных персонажей, среди которых надлежит особо отметить следующих:


Жильбер де Дентевиль (1774–1796), ярый республиканец, семнадцатилетним юношей записался в армию добровольцем, а через три года был уже полковником. Лично повел свой батальон на приступ Монтенотте. Этот героический поступок стоил ему жизни, но предрешил победный исход битвы.


Эмманюэль де Дентевиль (1810–1849), друг Листа и Шопена, известен прежде всего как автор утомительного вальса, заслуженно прозванного «Волчком».


Франсуа де Дентевиль (1814–1867), в семнадцать лет окончил Политехнический институт с самыми высокими оценками, но отказался от открывавшейся перед ним блестящей карьеры инженера и промышленника, дабы посвятить себя научным исследованиям. В 1840 году он решил, что открыл секрет получения алмаза из угля. Основываясь на теории, названной им «дупликацией кристаллов», сумел путем замораживания осуществить кристаллизацию насыщенного раствора углерода. Академия наук, которой он представил свои образцы, заявила, что его эксперимент интересен, но не очень убедителен, так как полученные им алмазы были тусклыми, раскалывались, легко царапались ногтем, а иногда даже крошились. Отказ не смутил Дентевиля, который запатентовал свой метод и за оставшиеся двадцать семь лет своей жизни опубликовал по этой теме 34 статьи и технические разработки. Эрнест Ренан упоминает о нем в одной из своих заметок («Сборник», 47, passim): «Даже если бы Дентевиль действительно научился получать алмазы, то ему, несомненно, в той или иной степени пришлось бы пойти на поводу у грубого материализма, с которым вынуждены все чаще считаться те, кто своими изобретениями надеются повлиять на ход истории всего человечества; он все равно не сумел бы открыть идеалистам ту суть чудной одухотворенности, на которой вот уже столь долгое время все еще продолжает основываться вся наша жизнь».


Лорелла де Дентевиль (1842–1861) стала одной из несчастных жертв, а возможно, и главной виновницей одного из самых ужасных происшествий за всю Вторую Империю. Во время приема, устроенного герцогом де Креси-Куве, который должен был через несколько недель на ней жениться, молодая женщина произнесла тост за семью своего будущего мужа, залпом осушила бокал шампанского и подбросила его вверх. Волею судьбы в тот момент она стояла прямо под гигантской люстрой, изготовленной в знаменитой мастерской Бавкида из Мурано. Люстра сорвалась, упала и раздавила насмерть восемь человек, в том числе Лореллу и ее будущего свекра, старого маршала де Креси-Куве, который прошел всю русскую кампанию без единой царапины, хотя под ним убило трех лошадей. Версия о покушении была сразу же отклонена. Присутствовавший на приеме дядя Лореллы Франсуа де Дентевиль выдвинул гипотезу «маятниковой амплификации, вызванной противоположными фазами вибрации хрустального бокала и люстры», но никто не согласился принять это объяснение всерьез.

Глава XV

Комнаты для прислуги, 5

Смотф

Под самой крышей, между мастерской Хюттинга и комнатой Джейн Саттон, комната Мортимера Смотфа, старого метрдотеля Бартлбута.

Комната пуста. На оранжевом покрывале, прикрыв глаза и выставив передние лапы как сфинкс, дремлет белошерстая кошка. Возле кровати, на маленькой тумбочке — пепельница из граненого стекла треугольной формы с выгравированным словом «Guinness», сборник кроссвордов и детективный роман под названием «Семь преступлений в Азинкуре».


Вот уже более пятидесяти лет Смотф состоит на службе у Бартлбута. Хотя он сам себя и величает метрдотелем, его деятельность сводится скорее к обязанностям камердинера или секретаря; а точнее, того и другого одновременно: вообще-то он был преимущественно сопровождающим и доверенным лицом и если уж не Санчо Пансой, то по крайней мере Паспарту (Бартлбут и вправду чем-то походил на Филеаса Фогга), поочередно носильщиком, чистильщиком, брадобреем, шофером, гидом, казначеем, туристическим агентом и держателем зонта.

Путешествие Бартлбута, а следовательно, и Смотфа, продолжалось двадцать лет, с тысяча девятьсот тридцать пятого до тысяча девятьсот пятьдесят четвертого, и охватило — не без курьезных задержек — весь мир. Начиная с тысяча девятьсот тридцатого года Смотф занимался организацией этих путешествий: он предоставлял необходимые документы для получения виз, справлялся о правилах, принятых в различных транзитных странах, открывал в нужных пунктах своевременно пополняемые счета, собирал путеводители, карты, справочники с расписаниями и тарифами, бронировал номера в гостиницах и заказывал билеты на пароходы. Идея Бартлбута заключалась в том, чтобы посетить пятьсот побережий и нарисовать пятьсот морских пейзажей. Побережья выбирал — причем большей частью наугад — сам Бартлбут, листая атласы, географические альбомы, путевые очерки и туристические проспекты и по ходу отмечая то, что ему нравилось. Затем Смотф изучал средства передвижения и условия проживания.

Первым пунктом, в первой половине января тысяча девятьсот тридцать пятого года, был Хихон, расположенный на берегу Бискайского залива, недалеко от тех самых мест, где незадачливый Бомон упрямо выискивал останки маловероятной арабской столицы в Испании. Последним пунктом — Бруверсхавен, в Зеландии, в устье Эскаут, во второй половине декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Между этими датами была маленькая гавань Мвиканнокизиргоухоулья, неподалеку от Костелло, на берегу залива Камус в Ирландии, и была еще более мелкая гавань Ю на Каролинских островах; были гавани балтийские и гавани латвийские, гавани китайские, гавани мадагаскарские, гавани чилийские, гавани техасские; гавани крохотные с двумя рыбачьими суденышками и гавани гигантские с многокилометровыми пирсами, доками, причалами, сотнями башенных и мостовых кранов; гавани, окутанные в туман, гавани, плывущие в знойном мареве, гавани, затянутые льдом; гавани заброшенные, гавани, занесенные песком, гавани для прогулочных судов с искусственными пляжами, завезенными пальмами, фасадами роскошных отелей и казино; адские стройки, выпускающие тысячи liberty ships; гавани, опустошенные людьми; гавани тихие, в которых голые маленькие девочки брызгаются водой возле сампанов; гавани для пирог; гавани для гондол, гавани для военных судов, бухты, сухие доки, рейды, внутренние стоянки, фарватеры, молы; нагромождения бочек, снастей и губок; навалы красного дерева, кучи удобрений, фосфатов, минералов; клети с кишащими омарами и крабами; прилавки с триглами, калканами, бычками, дорадами, мерланами, скумбриями, скатами, тунцами, каракатицами, миногами; гавани, воняющие мылом или хлоркой; гавани, разрушенные бурей; гавани пустынные, выжженные засухой; выпотрошенные крейсеры, по ночам восстанавливаемые с помощью тысяч автогенов и паяльных ламп; ликующие пакетботы в окружении плавучих цистерн, пускающих водные струи под громкие сигналы сирен и звон рынд.

Каждому пункту Бартлбут отводил две недели, включая время на то, чтобы до него добраться, что обычно позволяло ему проводить пять-шесть дней непосредственно на месте. Первые два дня он гулял по морскому берегу, разглядывал корабли, болтал с рыбаками, если, конечно, они говорили на одном из пяти языков, которыми он владел, — английском, французском, испанском, арабском и португальском, — и иногда даже выходил с ними в море. На третий день он выбирал место и делал несколько набросков, которые тут же рвал на клочки. В предпоследний день он рисовал морской пейзаж, как правило, поздним утром, если не искал или не ожидал какого-нибудь специального эффекта: восхода или захода солнца, надвигающейся грозы, сильного ветра, мелкого дождя, прилива или отлива, пролета птиц, выхода судов, прибытия кораблей, появления женщин, стирающих белье, и т. д. Он рисовал невероятно быстро и никогда не перерисовывал. Едва краски высыхали, он отрывал от блокнота лист ватмана с готовой акварелью и отдавал его Смотфу. Во всякое другое время Смотф мог заниматься чем угодно — посещать рынки, храмы, трактиры и бордели, но во время сеансов рисования от него требовалось обязательное присутствие: он должен был стоять позади Бартлбута и крепко удерживать большой зонт, защищавший художника и его хрупкий этюдник от дождя, солнца и ветра. Смотф обертывал пейзаж в папиросную бумагу, вкладывал в твердый конверт, заворачивал все в крафт-бумагу, перевязывал тесьмой и запечатывал. В тот же вечер или — если почтового отделения поблизости не было, — самое позднее на следующий день пакет отправлялся


Жизнь способ употребления

Точку, с которой рисовалась акварель, Смотф тщательно запоминал и отмечал в реестре ad hoc. На следующий день Бартлбут наносил визит английскому консулу, если таковой имелся в округе, либо какому-нибудь важному лицу местного уровня. Через день они уезжали. Иногда длительность переезда могла слегка нарушить этот график, но, как правило, он скрупулезно соблюдался.

Очередной пункт назначения не всегда оказывался ближайшим. В зависимости от удобства транспортного средства им случалось возвращаться или делать довольно большие крюки. Так, например, они проехали на поезде из Бомбея в Бандар, затем — переплыв Бенгальский залив и добравшись до Андаманских островов — вернулись в Мадрас, поплыли на Цейлон, после чего направились на Малакку, Борнео и Сулавеси. Оттуда — вместо того, чтобы приехать прямо в Пуэрто-Принсеса, что на острове Палаван, — они сначала заехали на Минданао и Лусон, потом вообще уехали на Формозу и лишь после этого повернули обратно на Палаван.

Тем не менее, можно сказать, что они исследовали один за другим практически все континенты. Изъездив большую часть Европы с 1935 по 1937 год, они перебрались в Африку и обогнули материк по часовой стрелке с 1938 по 1942 год; затем их ждали Южная Америка (1943–1944), Центральная Америка (1945), Северная Америка (1946–1948) и, наконец, Азия (1949–1951). В 1952 году они охватили Океанию, в 1953-м Индийский океан и Красное море. В последний год они пересекли Турцию, переплыли Черное море, въехали на территорию СССР, поднялись до расположенной в устье Енисея, за Полярным кругом, Дудинки, на борту китобойной шхуны переплыли Карское и Баренцево моря, от Нордкапа спустились вдоль скандинавских фьордов и завершили свои долгие странствия в Бруверсхавене.

Исторические и политические обстоятельства — Вторая мировая война, а также все локальные конфликты, которые в период с 1935 по 1954 годы ей предшествовали и за ней следовали: Эфиопия, Испания, Индия, Корея, Палестина, Мадагаскар, Гватемала, Северная Африка, Кипр, Индонезия, Индокитай и т. д. — практически никак не повлияли на эти путешествия, если не считать того, что в Гонконге путешественникам несколько дней пришлось ждать кантонскую визу, а в Порт-Саиде в их гостинице разорвалась бомба. Заряд был незначительным, и их багаж почти не пострадал.

Из этих путешествий Бартлбут вернулся почти с пустыми руками: он путешествовал лишь для того, чтобы рисовать свои акварели и по мере готовности отправлять их Винклеру. Что касается Смотфа, то он собрал целых три коллекции — марки для сына мадам Клаво, гостиничные этикетки для Винклера и почтовые открытки для Валена, а также привез три предмета, которые до сих пор находятся в его комнате.


Первый предмет — великолепный морской сундук из нежного кораллового дерева (крылоплодного камеденосного, как любит уточнять его владелец) с медными замочными скважинами. Он нашел его у судового поставщика из Сент-Джона с Ньюфаундленда и переправил на траулере во Францию.


Второй предмет — курьезная скульптура, базальтовая статуэтка трехглавой Богини-Матери высотой около сорока сантиметров. Смотф выменял ее на Сейшельских островах, отдав за нее другую, также трехглавую, скульптуру совершенно иного характера: это было распятие, на котором одним штырем были прибиты сразу три деревянные фигурки: черный ребенок, высокий старик и — в натуральную величину — изначально белый голубь. Распятие Смотф нашел на одном из базаров Агадира, и продавший его человек объяснил ему, что фигуры Троицы — двигающиеся, и что каждый год одна из них «берет верх». На тот момент Сын был сверху, а Святой Дух (почти скрытый) ближе к кресту. Предмет был громоздкий, но Смотф, в силу своеобразного склада ума, был им буквально и надолго заворожен, а посему, не торгуясь, его купил и с 1939 по 1953 год повсюду возил с собой. На следующий день по прибытии на Сейшельские острова он зашел в один бар: первое, что он увидел, была статуэтка Богини-Матери, которая стояла на стойке между помятым шейкером и стаканом с маленькими флажками и палочками для размешивания шампанского в виде миниатюрных клюшек. Он был так поражен, что тут же отправился к себе в гостиницу, вернулся с распятием и завел с малайским барменом оживленную беседу на пиджин-инглиш о статистической квази-невозможности встретить за четырнадцать лет две трехглавые статуи: в результате продолжительной беседы Смотф и бармен поклялись друг другу в нерушимой дружбе, которую закрепили, обменявшись своими произведениями искусства.


Третий предмет — большая гравюра в духе нравоучительных картинок. Смотф нашел ее в Бергене, в последний год своих странствий. На ней изображен ребенок, получающий из рук пожилого магистра премиальную книгу. Мальчику лет семь-восемь, на нем синяя суконная тужурка, короткие штанишки и лакированные туфельки, а на голове — лавровый венок; он поднимается по трем ступенькам на возвышение, выложенное паркетом и украшенное большими растениями. На старике — мантия, у него длинная с проседью борода и очки в стальной оправе. В правой руке он держит самшитовую линейку, в левой — большой фолиант в красном переплете, на обложке которого можно прочитать «Erindringer fra en Reise i Skotland» (как выяснил Смотф, это рассказ о путешествии по Шотландии, которое датский пастор Пленге совершил летом 1859 года). Около учителя стоит стол, покрытый зеленой суконной скатертью, на которой лежат другие книги, карта мира и открытые ноты итальянского формата. На узкой медной табличке, прикрепленной к деревянной раме, выгравировано название «Laborynthus», на первый взгляд никак не связанное с изображенной на гравюре сценой.


Смотфу хотелось бы оказаться на месте этого награждаемого ребенка. Его сожаление о том, что он так и не получил образования, с годами сменилось болезненной страстью к четырем алгебраическим действиям. В самом начале своих странствий, в одном из больших лондонских мюзик-холлов он увидел человека, обладавшего феноменальной способностью к счету, и за двадцатилетнее путешествие вокруг Земного шара, читая и перечитывая трактат о математических и арифметических задачках, найденный у букиниста из Инвернессе, он научился считать в уме и по возвращении был способен довольно быстро извлекать квадратные и кубические корни из девятизначных чисел. После того, как это занятие стало для него слишком простым, его охватило яростное увлечение факториалами: 1! = 1; 2! = 2; 3! = 6; 4! = 24; 5! = 120; 6! = 720; 7! = 5040; 8! = 40320; 9! = 362880; 10! = 3628800; 11! = 39916800; 12! = 479001600; […]; 22! =1124000727777607680000 или более миллиарда раз по семьсот семьдесят семь миллиардов!

Сегодня Смотф дошел до 76! но не может найти бумаги достаточного размера, хотя если бы она все же нашлась, то наверняка не нашлось бы достаточно длинного стола, на котором ее можно было бы полностью развернуть. Смотф доверяет своей памяти все меньше и меньше, а посему вынужден все чаще возобновлять свои расчеты. Несколько лет назад Морелле, желая его напугать, объяснил, что в числе 999, то есть девять в девятой степени в девятой степени, — самом большом числе, которое можно написать, используя не более трех цифр, — будет, если его написать полностью, триста шестьдесят девять миллионов цифр, которые со скоростью одна цифра в секунду пришлось бы писать одиннадцать лет подряд; само же число при нормативе две цифры на один сантиметр имело бы в длину тысячу восемьсот сорок пять километров! Но Смотф все равно продолжает исписывать бесконечными колонками цифр конверты, поля блокнотов, магазинные счета.


Сейчас Смотфу около восьмидесяти лет. Бартлбут уже давно предлагал ему выйти на пенсию, но он всякий раз отказывался. По правде говоря, делать ему в общем-то нечего. По утрам он готовит одежду Бартлбута и помогает тому одеться. Раньше, еще лет пять назад, он его брил — бритвой, принадлежавшей еще прапрадеду Бартлбута, — но теперь зрение заметно ослабло, рука начала подрагивать, вот его и сменил подмастерье, которого каждое утро присылает господин Пуа, парикмахер с улицы Прони.

Бартлбут уже больше не покидает своей квартиры, за целый день он может ни разу не выйти из кабинета. Смотф дежурит в соседней комнате вместе с другими слугами, у которых работы не больше, чем у него, и которые занимают себя игрой в карты и разговорами о прошлом.

С каждым днем Смотф все больше времени проводит в своей комнате. Он пытается продвигаться в своих умножениях; в виде отдыха решает кроссворды, читает детективы, одолженные мадам Орловска, и часами гладит белую кошку, которая мурлычет, покалывая когтями колени старика.

Белая кошка принадлежит не Смотфу, а всему этажу. Время от времени она живет у Джейн Саттон или мадам Орловска, а то спускается к Изабелле Грасьоле или мадмуазель Креспи. Она пришла по крыше года три-четыре назад с широкой раной на шее. Мадам Орловска взяла ее к себе и стала за ней ухаживать. Позднее заметили, что глаза у нее разного цвета: один — голубой, как китайский фарфор, другой — золотой. А еще позднее оказалось, что она совершенно глуха.

Глава XVI

Комнаты для прислуги, 6

Мадмуазель Креспи

Пожилая мадмуазель Креспи — в своей комнате, на восьмом этаже, между квартирой Грасьоле и комнатой для прислуги Хюттинга.

Она лежит в кровати, под серым шерстяным одеялом. Ей снится сон: прямо перед ней, в дверях, стоит служащий похоронного бюро со сверкающими от ненависти глазами; в его чуть приподнятой правой руке — визитная карточка в черной рамке. Левой ладонью он поддерживает круглую подушечку с двумя выложенными наградами, одна из которых — Крест Героя Сталинградской битвы.

За его спиной, уже за дверью, простирается альпийский пейзаж: окруженное лесами озеро, чей диск скован льдом и присыпан снегом; на том берегу наклонные плоскости гор как будто сливаются и, оттеняя снежные вершины, уходят на заднем плане в небесную синеву. На переднем плане три персонажа поднимаются по тропе к кладбищу, посреди которого над рощицей лавра и аукубы возносится колонна, увенчанная вазой из оникса.

Глава XVII

На лестнице, 2

На лестницах мелькают тени всех тех, кто некогда по ним проходил. Он помнил Маргерита, Поля Хебера и Летицию, и Эмилио, и шорника, и Марселя Аппенццелла (с двумя «ц» — вопреки кантону и сыру); он помнил Грегуара Симпсона, и таинственную американку, и весьма нелюбезную мадам Паукиту; он помнил господина в желтых ботинках, с гвоздикой в петлице и тростью с малахитовым набалдашником, который в течение десяти лет ежедневно приходил на прием к доктору Дентевилю; он помнил мсье Жерома, преподавателя истории, написавшего «Словарь Испанской церкви XVII века», который отказались издать 46 издателей; он помнил молодого студента, который несколько месяцев жил в комнате, занимаемой сегодня Джейн Саттон, и которого выгнали из вегетарианского ресторана, где он работал, уличив в том, что он вылил в котел с варившимся овощным супом большую бутыль консервированного мясного бульона «Viandox»; он помнил Труайяна, букиниста и владельца магазина на улице Лёпик, который однажды обнаружил в кипе детективных романов три письма Виктора Гюго бельгийскому издателю Анри Самюэлю по поводу публикации сборника «Возмездия»; он помнил Берлу, начальника пожарной дружины, полного кретина в сером халате и берете, жившего неподалеку, через два дома, который однажды утром в 1941 году, в силу неизвестно какого декрета Гражданской Обороны приказал установить в подъезде и заднем дворике, куда выносились пакеты с мусором, бочки с песком, которые так ни разу ни на что и не пригодились; он помнил о том, как президент Данглар устраивал пышные приемы для своих коллег по апелляционному суду: в такие дни у дверей дома вставал почетный караул из двух республиканских гвардейцев в парадной форме, вестибюль украшался большими горшками с аспидистрами и филодендронами, слева от лифта устанавливалась гардеробная вешалка — длинная стойка на колесиках с плечиками, которые консьержка постепенно завешивала норками, соболями, каракульчами, каракулями и широкими рединготами с ондатровыми воротниками. В такие дни мадам Клаво надевала черное платье с кружевным воротничком и усаживалась на стул в стиле режанс (взятый напрокат вместе с вешалкой и растениями) за столик с мраморной столешницей, на который она ставила шкатулку с жетонами, квадратную металлическую коробочку, украшенную маленькими купидонами с луками и стрелами, желтую пепельницу, прославляющую вкусовые свойства напитка «Oxygénée Cusenier» (белого или зеленого), и блюдечко с несколькими заранее положенными пятифранковыми монетами.


Он был старейшим жильцом дома. Он жил здесь дольше Грасьоле, переехавшего сюда уже во время войны, за несколько лет до того, как унаследовать от некогда владевших всем зданием родственников то, что осталось от их владения, а именно пять-шесть квартир, от которых он постепенно избавился, в итоге оставив себе одну двухкомнатную квартирку на восьмом этаже; дольше мадам Маркизо, которая чуть ли не родилась в этом доме, в квартире своих родителей, тогда как он на тот момент жил здесь уже почти тридцать лет; дольше пожилой мадмуазель Креспи, пожилой мадам Моро, четы Бомон, четы Марсия и четы Альтамон. Даже дольше Бартлбута: он очень хорошо помнил тот день тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда молодой человек, — ибо в то время тот был еще молодым человеком, ему не было и тридцати, — сказал ему по окончании их ежедневного урока акварели:

— Кстати, похоже, большая квартира на четвертом этаже освободилась. Думаю ее купить. Смогу тратить куда меньше времени на дорогу к вам.

И в тот же день он ее купил. Разумеется, не торгуясь.

К тому времени Вален жил в доме уже десять лет. Он начал снимать комнату в октябре тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда приехал из своего родного Этампа, который до тех пор практически никогда не покидал, и начал готовиться к поступлению в Академию художеств. Ему едва исполнилось девятнадцать лет. Эту комнату ему на время любезно предоставил друг его родителей. Впоследствии Вален, конечно, женился бы, прославился бы или вернулся бы в Этамп. Вален не женился и не вернулся в Этамп. Слава к нему не пришла; через пятнадцать лет он пользовался не более чем скромным признанием; несколько постоянных клиентов, несколько иллюстраций, опубликованных в сборниках сказок, да несколько частных уроков позволяли ему жить в относительном достатке, неторопливо писать картины и даже совершать путешествия. Позднее, когда ему представилась возможность найти более просторное жилье и даже настоящую мастерскую, он понял, что слишком привязан к своей комнате, к своему дому, к своей улице, чтобы их оставить.

Разумеется, были люди, о которых он не знал почти ничего, которых он вряд ли сумел бы идентифицировать, люди, которых он встречал на лестнице время от времени, не представляя себе, являются ли они жильцами или гостями жильцов; были люди, о которых он не помнил ничего, были и другие, о которых он сохранил по одному-единственному и незначительному воспоминанию: лорнет мадам Аппенццелл, вырезанные из пробок фигурки, которые господин Троке засовывал в бутылки и по воскресеньям продавал на Елисейских Полях, всегда горячий синий эмалированный кофейник на углу кухонной плиты мадам Френель.

Он пытался воскресить эти неуловимые детали, которые на протяжении пятидесяти пяти лет сплетали жизнь дома и с каждым годом стирались одна за другой: безукоризненно вощеный линолеум, ходить по которому можно было исключительно в войлочных тапочках, моющиеся скатерти в красную и зеленую полоску, на которых матери и дочери лущили горох; рифленые картонные подставки для блюд, белые фарфоровые люстры, которые поднимали в конце ужина; вечера вокруг радиоприемника с мужчиной в флисовой куртке, женщиной в переднике с цветочками и дремлющей кошкой, свернувшейся в клубок возле камина; дети в галошах, которые шли с помятыми бидонами за молоком; большие дровяные печи, из которых выгребали золу на старые газеты…

Где это все, где банки какао «Van Houten», коробки «Banania» с веселым стрелком на этикетке, лукошки с печеньем «Commercy»? Где продуктовые шкафчики под окнами, коробки старого доброго стирального порошка «Saponite» со знаменитой «мадам Сан-Жен», брикеты теплозащитной ваты с изрыгающим огонь чертом, нарисованным Каппьелло, пакетики литиевой соли от доброго доктора Гюстена?

Годы уходили, грузчики выносили пианино и сундуки, скатанные ковры, коробки с посудой, торшеры, аквариумы, птичьи клетки, старые часы, черные от сажи кухонные плиты, раздвижные столы, гарнитуры с шестью стульями, холодильники, большие семейные портреты.

Для него каждый пролет лестницы, каждый ее этаж были связаны с каким-то воспоминанием, каким-то чувством; это что-то отжившее и неосязаемое, где-то трепетавшее, мерцавшее в тусклом свете его памяти: жест, запах, звук, отблеск, голос молодой женщины, певшей оперные арии под собственный аккомпанемент на рояле, неуверенный стук пишущей машинки, стойкий запах толила, призыв, крик, гул, шелест шелков и мехов, жалобное мяуканье за дверью, удары в стенную перегородку, беспрестанные танго на шипящих фонографах или, на седьмом этаже, упрямое жужжание механической ножовки Гаспара Винклера, на которое, тремя этажами ниже, на четвертом этаже слева, продолжала отвечать лишь невыносимая тишина.

Глава XVIII

Роршаш, 2

Столовая семьи Роршаш, справа от просторной прихожей. Она пуста. Это прямоугольная комната, около пяти метров в длину и четырех метров в ширину. На полу толстый палас серого пепельного цвета.

На левой от входа стене матово-зеленого цвета, под стеклом в стальной раме выставлены 54 старинные монеты с изображением Сергия Сульпиция Гальбы, претора, который приказал умертвить в один день тридцать тысяч жителей Лузитании и избежал смертной казни лишь благодаря тому, что умилительно представил судьям своих детей.

На дальней стене, блестяще-белой, как и прихожая, над низким десертным столиком висит большая акварель под названием «Rake’s Progress» за подписью U.N. Owen, на которой изображена маленькая железнодорожная станция в глухой сельской местности. В левой части картины, облокотившись на высокую стойку, служащую кассой, стоит станционный смотритель. Это мужчина лет пятидесяти, с поредевшими висками, круглым лицом и пышными усами. На нем жилетка. Он делает вид, что сверяется с расписанием, но на самом деле заканчивает переписывать на маленький прямоугольный листок бумаги рецепт «mint-саке» из какого-то альманаха, частично прикрытого справочником. Перед ним, по другую сторону стойки, стоит господин в пенсне, чье лицо выражает крайнюю степень раздражения и который, в ожидании своего билета, полирует себе ногти. В правой части картины, толкая огромную бочку, от станции удаляется третий персонаж в рубашке с закатанными рукавами и широких пестрых подтяжках. Вокруг станции простираются поля люцерны с пасущимися коровами.

На правой от входа стене, окрашенной зеленой, но более темной, чем левая стена, краской, висят девять тарелок с рисунками, на которых изображены:

— священник, посыпающий пеплом голову прихожанина;

— мужчина, опускающий монету в копилку в виде бочонка;

— женщина, сидящая в углу вагона и просовывающая руку в какую-то лямку;

— двое мужчин в сабо, притоптывающие, чтобы согреться в студеную снежную пору;

— адвокат, с воодушевлением произносящий защитительную речь;

— мужчина в домашней куртке, намеревающийся выпить чашку какао;

— скрипач, играющий под сурдинку;

— мужчина в ночной рубашке со свечой в руке, разглядывающий; на стене паука — символ надежды;

— мужчина, протягивающий другому мужчине свою визитную карточку; агрессивный вид обоих наталкивает на мысль о дуэли.


Посреди комнаты находится круглый стол в стиле модерн из дерева туи, в окружении восьми стульев, покрытых бархатом шанжан. В центре стола — серебряная статуэтка высотой сантиметров в двадцать-двадцать пять. Она изображает быка, который несет на своей спине обнаженного мужчину в шлеме, с дароносицей в левой руке.


Акварель, статуэтка, античные монеты и тарелки свидетельствуют, если верить Реми Роршашу, о том, что он сам называет «своей неутомимой продюсерской деятельностью». Статуэтка, традиционное карикатурное изображение карты младшего аркана, именуемой Всадником Чаши, была где-то подобрана во время подготовки пресловутой «драмы» под названием «Шестнадцатая грань этого куба», о которой мы уже имели возможность рассказать и чей сюжет в точности повторяет перипетии одного темного дела о предсказании; тарелки были расписаны специально для титров сериала, в котором один и тот же актер поочередно играл роли священника, банкира, женщины, крестьянина, адвоката, ресторанного критика, виртуоза, доверчивого аптекаря и высокомерного князя; античные монеты — считающиеся подлинными — были подарены коллекционером, восторженно воспринявшим сериал о двенадцати цезарях, хотя Сергий Сульпиций Гальба не имел никакого отношения к Сервию Сульпицию Гальбе, который жил на полтора века позже, в период между Нероном и Отоном, и после семимесячного правления был зарублен прямо на Марсовом поле солдатами своей личной гвардии из-за того, что отказал им в donativum.

Что касается акварели, то это всего-навсего один из эскизов к декорациям современной франко-британской постановки оперы Стравинского.

Определить, насколько правдивы объяснения Роршаша, весьма непросто. Из упомянутых четырех проектов два так никогда и не были осуществлены: девятисерийный фильм, от съемок в котором после прочтения сценария отказались все предполагаемые актеры — Бельмондо, Буиз, Бурвиль, Кювелье, Алле, Ирш и Марешаль, — и осовремененная постановка «Rake’s Progress», бюджет которой Би-Би-Си посчитала чрезмерным. Сериал о двенадцати цезарях снимался для школьного телевидения, с которым Роршаш, похоже, вообще никак не был связан; то же самое можно сказать и о картине «Шестнадцатая грань этого куба», вероятнее всего, запущенной одной из тех компаний, которые оказывают съемочные услуги и к которым так часто обращается французское телевидение.

Телевизионная карьера Роршаша, по сути, делалась исключительно в кабинетах. За расплывчатостью функций «Уполномоченного при Главной Дирекции» или «Ответственного за реструктурирование изысканий и внедрение экспериментальных образцов», вся его деятельность сводилась к тому, что он ежедневно участвовал в подготовительных конференциях, совместных комиссиях, теоретических семинарах, управленческих комитетах, междисциплинарных коллоквиумах, генеральных ассамблеях, пленарных сессиях, редакционных советах и прочих производственных встречах, которые на этом уровне иерархии — вместе с телефонными переговорами, кулуарными беседами, деловыми обедами, просмотрами материала и командировками за границу — и являются смыслом жизни подобных организаций. В принципе ничто не мешает предположить, что на одном из таких собраний Роршаш мог подать идею франко-английской оперы или исторического сериала по книге Светония, но вероятнее он занимался тем, что готовил или комментировал опросы популярности, урезал бюджеты, составлял доклады о степени эффективности использования монтажных, диктовал служебные циркуляры и переходил из одного конференц-зала в другой, причем всегда ухитрялся быть нужным одновременно в разных — по крайней мере, двух — местах, и делать так, что всякий раз, едва он успевал сесть, его тут же вызывали по телефону, и ему приходилось срочно уходить.

Эта многопрофильная деятельность удовлетворяла честолюбие Роршаша, его стремление к власти, его пристрастие к интригам и разглагольствованиям, но никоим образом не унимала его «творческую» ностальгию: за пятнадцать лет ему все же удалось записать в свой актив два проекта, две учебные программы, предназначенные на экспорт: первая, «Дудун и Мамбо», была связана с преподаванием французского языка в черной Африке; вторая — «Конас и Анакос» — строилась по абсолютно идентичному сценарию, но имела целью «приобщить учащихся лицеев „Альянс Франсэз” к красоте и гармонии греческой цивилизации».


В начале семидесятых до Роршаша дошли слухи о проекте Бартлбута. В то время, — хотя Бартлбут уже пятнадцать лет как вернулся из своего путешествия, — никто не был в курсе дела. Те, кто мог об этом что-то знать, рассказывали мало или не рассказывали вообще ничего; остальные знали, например, что мадам Уркад поставляла ему коробки, или то, что он распорядился установить в комнате Морелле странный механизм, или то, что он со своим слугой двадцать лет путешествовал по всему свету, а Винклер в течение этих двадцати лет получал со всего света по две посылки в месяц. Но никто не знал, как все эти элементы на самом деле связаны, как, впрочем, никто особенно и не стремился это узнать. А Бартлбут, — даже если и догадывался, что мелкие секреты, окружавшие его существование, являются поводом для противоречивых и часто бессвязных гипотез, а иногда даже и для весьма нелестной мимики, — и думать не думал, что однажды его проекту кто-то сможет помешать.

Но Роршаш воодушевился: отрывочные сведения о двадцатилетних странствиях, о разрезанных, вновь составленных, вновь склеенных и т. д. картинках, об историях Винклера и Морелле натолкнули его на мысль о большой программе, в которой он предполагал — ни много, ни мало — раскрутить проект англичанина.

Разумеется, Бартлбут отказался. Аудиенция длилась четверть часа, после чего он распорядился проводить Роршаша до дверей. Но отступать Роршаш не собирался: он опросил Смотфа и других слуг, извел вопросами Морелле, который излил на него поток объяснений, одно абсурднее другого, надоел Винклеру, который упрямо молчал, поехал в Монтаржи ради беседы — совершенно безрезультатной — с мадам Уркад и в итоге отыгрался на мадам Ношер, которая мало что знала, зато охотно фантазировала.

Поскольку ни один закон не запрещает рассказывать историю человека, который рисовал морские пейзажи и изготавливал пазлы, Роршаш решил игнорировать отказ Бартлбута и представил в Дирекцию Программ проект передачи, которая походила одновременно на «Шедевры в опасности» и «Великие битвы прошлого».

Положение Роршаша на телевидении было слишком значительным, чтобы его идею могли отвергнуть. Но оно было и недостаточно влиятельным, чтобы ее могли быстро осуществить. Три года спустя, когда уже серьезно больному Роршашу пришлось за считанные недели сворачивать всю свою профессиональную деятельность, ни один из трех телеканалов еще не определился с принятием его проекта, и сценарий был еще не закончен.

Слегка опережая события, все же небесполезно отметить, что инициатива Роршаша будет иметь для Бартлбута самые серьезные последствия. Именно из-за этих неурядиц на телевидении об истории Бартлбута узнает Бейсандр. И любопытно то, что Бартлбут придет тогда именно к Роршашу, дабы тот порекомендовал ему оператора, который поехал бы снимать последнюю фазу его проекта. Впрочем, это ему никак не поможет, а напротив — еще глубже затянет в сеть препон и противоречий, непосильное бремя которых, как он знал уже многие годы, ему предстояло вынести.

Глава XIX

Альтамон, 1

На третьем, у Альтамонов, готовится традиционный ежегодный прием. В каждой из пяти фасадных комнат квартиры будет устроен фуршет. В комнате, обычно используемой как малая гостиная, — это первое помещение, в которое посетитель попадает из просторной прихожей и за которым следуют курительная-библиотека, большая гостиная, будуар и столовая, — уже свернули ковры, открыв для обозрения утонченный наборный паркет клуазоне. Почти всю мебель вынесли; осталось лишь восемь лакированных деревянных стульев со спинками, украшенными сценами восстания боксеров.

На стенах нет картин, поскольку стены, как и двери, являются сами по себе украшением интерьера: они обиты расписанными холстами — роскошной панорамой не без эффектов обманки, — которые, судя по всему, являются заказанными для этой комнаты копиями с более старых оригиналов, изображающих жизнь в Индии, такой, какой ее мог представить себе обыватель второй половины девятнадцатого века; сначала — буйные джунгли, населенные обезьянами с огромными глазами, затем — поляна на берегу пруда, в котором плещутся и обливают друг друга водой три слона; далее — соломенная хижина на сваях, перед которой женщины в желтых, небесно-голубых и бледно-зеленых сари и мужчины в набедренных повязках сушат чайные листья и корни имбиря, в то время как остальные, сидя перед деревянными рамами, раскрашивают квадратные кашемировые платки с помощью резных колодок, которые они окунают в горшки с растительными красками; и, наконец, справа — классическая сцена охоты на тигра: между двойными рядами сипаев, потрясающих трещотками и цимбалами, выступает слон в роскошной попоне и в прямоугольном, прикрывающем лоб покрывале с бахромой, помпонами и вышитым красным крылатым конем; на шее у толстокожего пахидерма сидит, скрючившись, погонщик, а за ним, в балдахине, восседают европеец с рыжими бакенбардами, в колониальном пробковом шлеме, и магараджа, чья накидка усыпана драгоценными камнями и чей белоснежный тюрбан украшен длинным султаном, скрепленным огромным алмазом; перед ними, из зарослей, за которыми начинаются джунгли, припав к земле и изготовившись к прыжку, выглядывает дикий зверь.

В центре стены слева — значительных размеров камин розового мрамора с большим зеркалом; на каминной полке — высокая хрустальная ваза прямоугольной формы, заполненная иммортелями, и копилка в стиле начала века: это фигурка чуть склонившегося негра с широкой улыбкой; на нем просторная шотландская накидка с преобладанием красного цвета, белые перчатки, очки в стальной оправе и цилиндр, украшенный stars and stripes с крупной сине-красной цифрой «75». Его левая рука вытянута, правая сжимает набалдашник трости. Если положить в протянутую ладонь монетку, то рука поднимается, и монетка тут же неумолимо заглатывается; в виде благодарности механический негр раз пять-шесть дергает ногами в определенной последовательности, что с большой натяжкой может сойти за джиттербаг.

Всю заднюю стену занимает застланный белыми скатертями стол на крестообразных подставках. Угощение, которое будет предложено на фуршете, еще не выставлено, если не считать пяти омаров с ярко-красными панцирями, выложенных звездой на большом серебряном блюде.

На табурете, между столом и дверью, что выходит в большую прихожую, откинувшись к стене, вытянув и слегка расставив ноги, сидит единственный в этой сцене живой персонаж — слуга в черных брюках и белой тужурке; это мужчина лет тридцати; с выражением неимоверной скуки на круглом красном лице он читает аннотацию романа, на обложке которого изображена почти обнаженная женщина с длинным мундштуком во рту, лежащая в гамаке и направляющая прямо на читателя маленький револьвер с перламутровой рукояткой:

«В последнем романе Пола Уинтера „Западня” читателя ждет приятная встреча с любимым героем, известным по многим книгам и, в частности, по таким безусловно сильнейшим произведениям детективной литературы сегодняшнего и завтрашнего дня, как „Уложи ее на эспарцет”, „Разгневанные шотландцы”, „Человек в плаще”: на этот раз Капитан Хорти столкнется с опасным психопатом, сеющим смерть в одном из портов Балтийского моря».

Глава XX

Моро, 1

Комната в большой квартире на втором этаже. Пол покрыт паласом табачного цвета; стены обиты светло-серой джутовой тканью.

В комнате три женщины. Одна из них — пожилая мадам Моро, хозяйка квартиры. Она лежит в большой кровати с изогнутыми спинками, под белым стеганым одеялом в голубой цветочек.

Перед кроватью, в плаще и кашемировом платке, стоит ее подруга детства, мадам Тревен; она вынимает из сумочки, чтобы показать мадам Моро, только что полученную почтовую открытку: там изображена обезьяна в фуражке за рулем грузовичка, над которым развевается лента с надписью: «На память о Сен-Муэзи-сюр-Эон».

Справа от кровати, на тумбочке — лампа под желтым шелковым абажуром, чашка кофе, коробка бретонского печенья, на крышке которой мы видим крестьянина, обрабатывающего поле, флакон духов, своей полусферической формой напоминающий былые чернильницы, блюдце с сушеным инжиром и куском вареного сыра эдам, а также — в ромбовидной металлической рамке с лунными камнями по углам — фотография мужчины лет сорока в отороченной меховым воротником куртке, который сидит за деревенским столом, ломящимся от яств: ростбифы, рубцы, кровяные и ливерные колбасы, куриное фрикасе, пенистый сидр, шарлотка с вареньем и крепкая настойка из сливы.

На нижней полке тумбочки лежит стопка книг. Верхняя — «Любовная жизнь Стюартов»; на ее обложке изображен мужчина в костюме Людовика XIII, — парик и шляпа с пером, широкие кружевные брыжи, — на коленях которого сидит субретка с откровенно оголенной грудью, подносящая к губам огромную фигурную пивную кружку: эта сомнительная литературная компиляция небрежно повествует о распутных и постыдных увеселениях, приписываемых Карлу I, и принадлежит к разряду книг, которые продаются запечатанными, без указания имени автора, с маркировкой «только для взрослых», на набережных у букинистов и в привокзальных киосках.

Третья женщина сидит поодаль слева. Это сиделка. Она лениво перелистывает иллюстрированный журнал, на обложке которого смазливый певец в смокинге цвета переливающейся морской волны с серебряными блестками и с мокрым от пота лицом стоит на коленях, широко раздвинув ноги и раскинув в стороны руки перед толпой обезумевших зрителей.


Восьмидесятитрехлетняя мадам Моро — старейшая обитательница дома. Она переехала сюда году в шестидесятом, когда ее дела пошли в гору и ей пришлось покинуть деревушку Сен-Муэзи-сюр-Эон (департамент Эндр), чтобы справляться со своими обязанностями по руководству предприятием. Унаследовав небольшую фабрику токарных деревянных изделий, которая главным образом поставляла детали торговцам мебелью с улицы Фобур Сент-Антуан, она довольно быстро проявила себя отменным дельцом. Когда в начале пятидесятых мебельный рынок рухнул и деревообрабатывающим производителям не оставалось ничего другого, как перейти на трудоемкую и труднореализуемую продукцию — балюстрады для лестниц и лоджий, подставки для торшеров и ламп, перегородки для алтарей, волчки, бильбоке и йо-йо, — мадам Моро решительно переориентировалась на изготовление, комплектование и распространение инструментов для домашних работ, предчувствуя, что повышение цен на профессиональные услуги неминуемо приведет к значительной активизации рынка в сфере любительского ремонта. Ее предположение подтвердилось, а результаты превзошли все ожидания; предприятие так преуспело, что вскоре достигло общенационального уровня и дошло до серьезного соперничества с немецкими, британскими и швейцарскими конкурентами, которые немедленно засыпали ее выгодными предложениями совместной деятельности.

Сегодня эта немощная, сорок лет как овдовевшая женщина — ее муж, офицер запаса, погиб шестого июня во время битвы на Сомме, — без детей и без друзей, — не считая мадам Тревен, школьную подругу, специально призванную в помощницы, — продолжает из своей спальни властно руководить преуспевающим предприятием, которое производит почти все инструменты и приспособления для строительно-отделочных работ, и даже некоторые товары, относящиеся к смежным областям:

НАБОР ДЛЯ ОБОЙНЫХ РАБОТ в пластиковом кейсе: 1 складной метр, 1 ножницы, 1 валик, 1 молоток, 1 металлическая линейка 2 м, 1 отвертка-определитель напряжения, 1 нож для подрезки, 1 нож для обрезки кромок, 1 кисть для нанесения клея, 1 отвес, 1 клещи, 1 шпатель, 1 резак. Длина пластмассового кейса — 45, ширина — 30, высота — 8. Вес — 2,5 кг. Полная гарантия 1 год.

СТЕПЛЕР ОБОЙНЫЙ. Для скоб 4, 6, 8, 12 и 14 мм. Продается в металлическом футляре вместе с комплектом скоб всех размеров в шести упаковках, общим количеством 7 000 штук. Инструкция. Дополнительно прилагаются: нож, скобы (для телевизионных, телефонных и электрических кабелей). Скрепковыниматель, куттер для ткани, намагниченный клин. Полная гарантия 1 год.

НАБОР ДЛЯ МАЛЯРНЫХ РАБОТ: пластмассовый бачок на 9 литров, 1 сито для краски, 1 поролоновый валик 175 мм, 1 шубка из поролона, 1 шубка для лака, 1 круглая кисть 25 мм, ЧИСТЫЙ ШЕЛК, длина 60 мм, 4 плоские кисти шириной 60,45, 25 и 15 мм, толщина 17,15,10 и 7 мм, ЧИСТЫЙ ШЕЛК. Качество экстра. Длина 55, 45, 38 и 33 мм. Полная гарантия 1 год.

КРАСКОРАСПЫЛИТЕЛЬ со сменными насадками, поставляемый вместе с насадкой для круглой струи и насадкой для плоской струи. Мембранный компрессор в алюминиевом корпусе. Максимальное давление 3 кг/см2, максимальная интенсивность подачи 7 м3/час. Пистолет для распыления краски, насос с манометром. Электрический мотор 220 В, 3 скоростных режима с переключателем вкл./выкл., кабель питания 2 м со штепселем с заземлением. Гибкий шланг для подачи воздуха 4 м с бронзовым штекером. Общий вес 12 кг. Полная гарантия 1 год.

ЛЕСА СТРОИТЕЛЬНЫЕ ПЕРЕДВИЖНЫЕ: 1 подъемная лестница шириной 1,6 м с колесами, 1 подъемная лестница шириной 1,6 м с наконечниками, 2 надставки 60 см, 1 рабочая площадка 145х50 м с ограждением, поручнями и поперечными перекладинами, высота настила регулируется пошагово на 30 см от 50 м до 220. Площадь основания 190х68 см. Тормозной механизм. Общий вес 38 кг. Полная гарантия 1 год.

ЛЕСТНИЦА-СТРЕМЯНКА РАЗДВИЖНАЯ. Направляющие из овальных алюминиевых трубок. 5 секций. Автоматическая фиксация (система запатентована), высота в раздвижном состоянии 5,12 м, в сложенном 2,40 м, габариты 145х65х20 см. Вес 23 кг. Дополнительные элементы: рабочая площадка, упор, съемные башмаки. Полная гарантия 1 год.

ВЕРСТАК ДЛЯ МЕХАНИЧЕСКИХ РАБОТ. Прочный, устойчивый верстак, к рабочей станине с оптимальными размерами 004х060х120 прилагаются 2 ящика на полозьях и стальная панель с ячейками для инструментов. Фиксация на конусообразных язычках. Может складываться до минимальной толщины. Конструкция из холодного профиля 20/10°. Ровное серое покрытие. Крепление на шурупах. Высота 90 см. Вес 60 кг. Полная гарантия 1 год.

ДРЕЛЬ УДАРНОГО ДЕЙСТВИЯ С ЭЛЕКТРОННОЙ РЕГУЛИРОВКОЙ. 220 В 250 Вт. Двойная изоляция. Защита от радио- и телевизионных помех. Холостая скорость 0-1400/3000 об/мин. Частота перфорации 0-14000/35200 удар/мин. Предельная толщина стали 10 мм, бетона 12 мм, дерева 20 мм. Поставляется вместе с зажимным патроном под ключ 10 мм. Кабель 3 м. Рукоятка с зажимным хомутом. Упор глубины. Рабочий ключ. Вес 2,5 кг. Прилагаемые элементы: универсальный адаптер, револьверная рукоятка, боковая рукоятка, верхняя рукоятка, винт для зажима, дополнительный патрон, редуктор, каретка, стойка для крепления, винт «звездочка», маленький верстак, низкая стойка, средняя стойка, высокая стойка, пробойник, насадка циркулярная, насадка для вырезания отверстий, насадка ленточная, насадка глянцевально-полировальная, насадка мягкая, насадка плоско-шлифовальная, насадка округлая, насадка для обработки камня, строгальный резец, диск отрезной, резец пазовальный, кромкошлифователь, гибкая пила, заточка, щетки, секатор, миксер, компрессор, пневматический пульверизатор, удлинитель, заточка ножей, тиски, кейс с 13 сверлами из быстрорежущей стали Ø 2–8, кейс с 4 сверлами из вольфрамовой стали Ø 4, 5, 6 и 8, коробка с 4 металлическими сверлами из хром-ванадия Ø 4, 5, 6 и 8, фреза 6 мм, фреза 8 мм, фреза 10 мм, клин, строгальный резец, насадка токарная по дереву, адаптер для фиксации строгальных резцов, насадка фрезерная по дереву, насадка пазовальная, насадка шлифовальная, уровень, барабан (для кабеля). Полная гарантия 1 год.

КЕЙС С ИНСТРУМЕНТАМИ. Комплект из 12 торцевых трубчатых ключей из хром-ванадия 12 сечений 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 16, 17, 19, 21, 23. Многофункциональные пассатижи хромированные с ручками изолированными на 250 В с насечками; универсальные плоскогубцы хромированные с ручками изолированными на 180 В; напильник полукруглый 200 мм, средняя насечка, с ручкой; напильник трехгранный 125 мм, средняя насечка, с ручкой; клепальный молоток блестящий, светлая полированная ручка 28; отвертка 175 из хром-ванадия; отвертка 125 из хром-ванадия; отвертка крестовая № 1 из хром-ванадия, отвертка крестовая № 2 из хром-ванадия; отвертка для электрики 125 из хром-ванадия с изоляцией; зубило; ключ на 18; масленка; разводной гаечный ключ с зубчатой рейкой на 20 из кованой стали с полированной головкой; микрометр с 10 пластинами; футляр для профессиональных полотен по металлу; тубус овальный хромированный, красный лак; выколотка с цинковым напылением; плоскогубцы хромированные. Полная гарантия 1 год.

ШКАФЧИК ДЛЯ ИНСТРУМЕНТОВ в форме чемодана. В комплекте 24 перфорированных листа и 80 крепительных скоб. Высота 55, ширина 45, глубина 15 см. Набор 7 плоских гаечных ключей 6–9; набор 9 торцевых трубчатых ключей 4/14; футляр для полотен; крестовая отвертка; отвертка для электрики 4х100; отвертка механическая 6х150; пассатижи многофункциональные с изоляцией; универсальные пассатижи с изоляцией; футляр для сверл 13 мм; комплект из 19 сверл 1-10 мм; рубанок № 3; ножовка столярная, 3 полотна; зубило 10; зубило 20; молоток клепальный 25 блестящий; рашпиль полукруглый 200, напильник полукруглый 175; напильник трехгранный 150; деревянный метр, выколотка с цинковым напылением; стальной кернер с цинковым напылением; 2 просечника; 2 бура; клещи 180; водяной уровень. Общий вес 14,5 кг. Полная гарантия 1 год.

КОМПЛЕКТ 12 ПЛОСКИХ ГАЕЧНЫХ КЛЮЧЕЙ из хром-ванадия 6–7, 8–9, 10–11, 12–13, 14–15, 16–17, 18–19, 20–22, 21–23, 24–26, 25–28, 27–32. Полная гарантия 1 год.

КЕЙС ДЛЯ ВИНТОРЕЗНЫХ РАБОТ. В комплекте 9 метчиков и 9 лерок для нарезания резьбы из вольфрамовой стали 3х0,5, 4х0,7, 5х0,8, 6х1,7х1, 8х1,25, 9х1,25, 10х1,50, 12х1,75, коробка для лерок; 1 трещотка. Полная гарантия 1 год.

КЕЙС для насадок. В комплекте 18 насадок, 12 размеров из хром-ванадия от 10 до 32,1 коловорот, 1 диск универсальный, 1 держатель, 1 стопор-трещотка, 1 маленькое кольцо, 1 большое кольцо. Полная гарантия 1 год.

НАБОР КАМЕНЩИКА-ШТУКАТУРА. В комплекте 1 металлический уровень, 3 пузырька 50; 1 мастерок круглый 22; 1 мастерок квадратный 20; 1 мастерок узкий «кошачий язык» 16; 1 штукатурный нож 300 х 16; 1 костыль 300 х 16,1 металлическая щетка «скрипка». Полная гарантия 1 год.

НАБОР ЭЛЕКТРИКА. В комплекте: 1 бокорезы с изоляцией 160; универсальные пассатижи хромовые с изоляцией 180; 1 щипцы радио, хром 160; 1 щипцы для оголения провода, хром с изоляцией 180; 1 отвертка-определитель напряжения; 1 отвертка из хром-ванадия с изоляцией рукоятки; 1 паяльник, мощность 60 Вт; 1 рулон изоляционной ленты. Полная гарантия 1 год.

НАБОР СТОЛЯРА. В комплекте: 1 ножовка столярная; 1 ножовка двусторонняя; 1 киянка; 1 кусачки; 1 плоскогубцы тонкие; 3 столярных ножа 8, 10 и 15; 1 стамеска; 1 отвертка 7х150; 1 отвертка 4х100. Полная гарантия 1 год.

НАБОР САНТЕХНИКА. Металлический кофр 440х210х100 мм. В комплекте: сварочный аппарат с автоматическим поджигом (без баллонов); 5 проволочных прутков для всех металлов; 1 плоскогубцы из хром-ванадия 250 мм; 1 труборез, отверстие 0/30 мм; 1 тиски 0/25 мм; 1 развальцовка для труб 6, 8, 10, 12, 14 мм. Полная гарантия 1 год.

НАБОР АВТОМОБИЛИСТА. В комплекте: баллонный ключ, сметка, набор из 9 торцевых трубчатых ключей 4/4, набор из 6 плоских ключей от 6х7 до 16х17, микрометр с калибровочными пластинами; фонарь с батарейкой, масленка, универсальные плоскогубцы с изоляцией, многофункциональные плоскогубцы, разводной гаечный ключ с зубчатой рейкой, щетки для свечей, набор 4 отверток, хромированный молоток, свечной ключ на шарнире, зачистка для контактов, набор ключей для стартера, оцинкованная выколотка, замшевые лоскуты, насос для заливки масла, ножной насос для накачивания шин, знак аварийной остановки, огнетушитель, гидравлический домкрат, определитель давления 0/3 бар, ацидометр, измеритель плотности антифриза, фонарь белый, красная линза. Полная гарантия 1 год.

АПТЕЧКА ПЕРВОЙ ПОМОЩИ. В комплекте: 1 флакон 3 % перекиси водорода, 1 флакон спирта 70°, 2 пластыря большого формата, 4 пластыря малого формата, 1 щипцы для заноз, 1 пара ножниц, 1 флакончик йода, 6 гигроскопических компрессов, 2 гигроскопических бинта 3х0,07 м, 2 креповые ленты 1х0,05 м, 1 жгут, 1 сантиметр (1,50 м), 1 металлический хромированный фонарик с лампочкой и батарейкой, 1 несмываемый мелок, 5 пакетиков с проспиртованными тампонами, 1 пакетик увлажняющих салфеток, 1 коробочка английских булавок, 1 пустая коробочка для лекарств, 5 гигроскопических ватных тампонов, 3 пары одноразовых резиновых перчаток, 1 РЕЗИНОВАЯ ТРУБКА РЕАНИМАЦИОННАЯ ДЛЯ ИСКУССТВЕННОГО ДЫХАНИЯ РОТ В РОТ с инструкцией по эксплуатации. Полная гарантия 1 год.

КОНТЕЙНЕР ДЛЯ ТУРИСТИЧЕСКИХ ПОХОДОВ на 6 человек «люкс». В комплекте: 1 пластмассовое ведро с крышкой, 1 салатница с герметичной крышкой, 6 плоских тарелок, 6 глубоких тарелок, 1 герметичная емкость для продуктов, 1 емкость для жидкости, 1 солонка, 1 перечница, 1 контейнер для яиц, 6 стаканчиков, 6 чашек, 6 комплектов столовых приборов (ножи, вилки и большие ложки). Размеры 42х31х24 см. Общий вес 4,2 кг. Полная гарантия 1 год.

СПОРТИВНЫЙ КОМПЛЕКС. 3, 5 м. 8 крюков с гимнастическими снарядами. Стальная труба, блестящая краска, цвет зеленый. Балка Ø 80 мм, 4 внутренние стойки Ø 40 мм, две внешние стойки Ø 35 мм. Длина 3,90 м, ширина 2,90 м. Максимальный габаритный объем 6 м. Крюки завинчены по патентованному сцеплению. Снаряды: 2 качели, 1 трапеция с полипропиленовыми канатами Ø 12 мм, 1 гладкий конопляный канат Ø 22 мм, 1 лестница с полипропиленовыми канатами Ø 10 мм. На заказ специальные компоненты: канат с узлами, набор колец, простая люлька, двойная люлька. Поставляется с инструкцией по монтажу и крепящими шпинделями. Полная гарантия 1 год.

ОФИСНЫЙ НАБОР из синтетического материала, великолепно имитирующего натуральную кожу, мелкое зерно, коричневый цвет, обрамление позолотой 23 пробы, изящная отделка; в комплекте: 1 бювар 48х33 см, подставка для настольного календаря, 1 чаша для карандашей, 1 папка для бумаг. Полная гарантия 1 год.

Глава XXI

В котельной, 1

На вершине бойлера, который отапливает весь дом, плашмя, на животе лежит мужчина. Ему лет сорок; он похож не на рабочего, а скорее на инженера или инспектора газовой компании; на нем не рабочий комбинезон, а синтетическая рубашка небесно-голубого цвета, костюм и галстук в горошек. Красный платок, повязанный у него на голове, стянут концами и отдаленно напоминает кардинальскую шапочку. Он протирает замшевой тряпочкой маленькую цилиндрическую деталь, которая с одной стороны заканчивается винтовым штырем, а с другой — клапаном на пружине. Рядом с ним лежит газетная страница, на которой прочитываются некоторые заголовки, рекламные объявления и отрывки статей:

Генерал Шалако, который осуществил зачистку «котла» в районе Везелиз, только что скончался в Чикаго

Книга «Устрашенный громила» Джона Уитмера (изд-во Кальбас) получила Гран-при Лит-

которые отнял у моего народа мир и правительство страны вот почему

Сегодня после полудня оркестр второго полка спаги даст концерт в парке

а на ней разложены прочие детали: болты, винты, шайбы, зажимные зацепы, заклепки, шпиндели и какие-то инструменты. На передней панели бойлера прикреплена круглая пластинка с надписью «RICHARDT & SECHER», над которой красуется стилизованный брильянт.

Центральное отопление было установлено относительно недавно. Пока большая доля общей собственности принадлежала семейству Грасьоле, они упорно вычеркивали статью расходов, которую полагали ненужной, так как сами — подобно почти всем парижанам того времени — обогревали жилье с помощью каминов, а также дровяных и угольных печей. И лишь в начале шестидесятых годов, когда Оливье Грасьоле продал Роршашу почти всю остававшуюся у него долю, пайщики проголосовали за это решение, и оно было воплощено в жизнь, кстати, в то же самое время, что и полная замена крыши и дорогостоящая реставрация фасада, навязанная недавним законом, которому Андре Мальро оставил свое имя: все это — а также приуроченные к этому внутренние капитальные перестройки дуплекса Роршашов и квартиры мадам Моро — почти на год превратило дом в грязную и шумную стройку.



Жизнь способ употребления

История Грасьоле начинается приблизительно так же, как и история маркиза де Карабаса, но заканчивается намного хуже: ни те, кто получил почти все, ни те, кто не получил почти ничего, никак не преуспели.

Когда Жюст Грасьоле, обогатившийся на производстве и продаже леса, — кстати, он был еще и изобретателем пазовального станка, который до сих пор используется на многих паркетных заводах, — умер в 1917 году, четверо оставшихся после него детей разделили его состояние согласно оставленному им завещанию. Наследство включало в себя дом, — тот самый, о котором здесь повествуется с самого начала, — сельскохозяйственные угодья в Берри, разделенные на три части — под зерновые культуры, под мясозаготовки, под лесоводство, — пакет акций «Горнодобывающей Компании Верхней Бубанджиды» (Камерун) и четыре большие картины бретонского пейзажиста и анималиста Лё Мериадека, который в то время котировался крайне высоко. Итак, старший брат Эмиль получил дом, Жерар — ферму, Фердинан — акции, а единственная дочка Элен — картины.

Элен, за несколько лет до этого вышедшая замуж за своего учителя танцев — некоего Антуана Бродена, — тут же попыталась оспорить завещание, но заключения экспертов оказались для нее явно неблагоприятными. Ей разъяснили, что, с одной стороны, оставив ей произведения искусства, отец прежде всего думал избавить ее от забот и той ответственности, которая легла бы на ее плечи в связи с управлением парижским домом, распорядительством сельскохозяйственной вотчиной или ведением африканских дел, а с другой стороны, в ее случае будет очень сложно, если вообще возможно, доказать, что раздел имущества сделан несправедливо, так как четыре холста прославленного художника стоят по меньшей мере столько же, сколько пакет акций рудников, которые еще не разработаны и, возможно, не будут разрабатываться никогда.

Элен продала картины за 60 000 франков, сумму на тот момент колоссальную, если учесть, что через несколько лет интерес к Лё Мериадеку пропал и начал пробуждаться лишь в наши дни. С этим небольшим капиталом они с мужем уехали в Соединенные Штаты. Там они, став профессиональными игроками, устраивали в ночных поездах и провинциальных притонах нелегальные игры в кости, и партии иногда растягивались на целую неделю. На заре 11 сентября 1935 года Антуан Броден был убит; три хулигана, которых за два дня до этого он не впустил в свой игровой зал, увезли его на заброшенный карьер Джимайма Крик, в сорока километрах от Пенсейкола (Флорида), и там забили насмерть палками. Через несколько недель Элен вернулась во Францию. От своего племянника Франсуа, который за год до этого, после смерти Эмиля, унаследовал дом, она добилась права на владение маленькой двухкомнатной квартирой на седьмом этаже, рядом с доктором Дентевилем. Там она, напуганная и смирившаяся, незаметно прожила до самой смерти в тысяча девятьсот сорок седьмом году.

В течение семнадцати лет Эмиль управлял домом старательно, умело и даже предпринял некоторые работы по модернизации, в частности, установку лифта в 1925 году. Однако, сознавая то, что, выполнив волю отца, он оказался единственным бенефициарием наследства и ущемил интересы братьев и сестры, Эмиль чувствовал свою ответственность, причем в столь гипертрофированной форме, что даже решил взять на себя их расходы. Из-за этой совестливости и началось разорение старшего брата.

Второй сын, Жерар, занимался своими сельскохозяйственными угодьями более или менее удачно. Зато у третьего, Фердинана, возникли серьезные трудности. «Горнодобывающая Компания Верхней Бубанджиды» (Камерун), в которой он состоял довольно крупным акционером, была создана лет за двенадцать до этого для изучения и последующей разработки богатых месторождений оловянной руды, обнаруженных тремя голландскими геологами из группы Звиндейна. С тех пор сменилось немало разведывательных экспедиций, но полученные заключения были отнюдь не обнадеживающими: одни, подтверждая наличие значительных жил касситерита, выказывали серьезную озабоченность условиями разработки и особенно транспортировки; другие утверждали, что залежи слишком скудны, чтобы оправдать расходы по добыче руды, себестоимость которой оказалась бы слишком высокой; третьи же не усматривали во взятых образцах и следа олова, зато констатировали значительное содержание боксита, железа, марганца, меди, золота, алмазов и фосфатов.

Преимущественно пессимистический характер этих противоречивых заключений совершенно не мешал Компании активно поддерживать свои акции на бирже и с каждым годом увеличивать свой капитал. К тысяча девятьсот двадцатому году «Горнодобывающая Компания Верхней Бубанджиды» (Камерун) имела в активе около двадцати миллионов франков, собранных по подписке с семи с половиной тысяч акционеров, а в ее правление входили три бывших министра, восемь банкиров и одиннадцать крупных промышленников. В тот год во время генеральной ассамблеи, которая началась довольно бурно, а закончилась прямо-таки восторженно, было единогласно решено покончить с бесполезными подготовками и перейти к немедленной организации разработки месторождений, какими бы они ни оказались.

Фердинан, по профессии инженер-проектировщик дорог и мостов, добился того, чтобы его назначили инспектором работ. 8 мая 1923 года он прибыл в Гаруа, затем отправился вверх по течению верхнего притока Бубанджиды к высокогорным плато Адамауа с пятьюстами местными рабочими, одиннадцатью с половиной тоннами оборудования и двадцатью семью служащими европейского происхождения.

Работы по закладке и проходке туннелей были сложны и тормозились ежедневными дождями, вызывавшими на реке периодические и непредсказуемые паводки, средняя сила которых каждый раз оказывалась достаточной для того, чтобы река сметала все, что до этого было расчищено и укреплено.

Через два года Фердинан Грасьоле подхватил лихорадку и был отправлен домой во Францию. Он ничуть не сомневался в том, что разработка олова Верхней Бубанджиды никогда не сможет быть рентабельной. Зато районы, через которые ему довелось проезжать, изобиловали зверьем всевозможных видов и разновидностей, и это навело его на мысль о торговле кожей. Едва оправившись от болезни, он продал свои акции и основал фирму импорта экзотического сырья — кожи, меха, рогов и панцирей, — которая весьма скоро стала специализироваться на меблировке: в то время действительно была мода на прикроватные коврики из меха и ротанговую мебель в чехлах из шкур скунсов, антилоп, жирафов, леопардов и зебу; какой-нибудь комодик из болотной сосны, отделанный буйволовой кожей, легко продавался за 1 200 франков, а зеркало псише от Тортози в раме из панциря трионикса покупалось на аукционе в Отеле Друо за 38 295 франков!

Предприятие открылось в 1926 году. А с 1927 года началось обвальное падение мировых цен на кожу и меха, которое продолжалось шесть лет. Фердинан отказывался верить в наступивший кризис и упрямо продолжал накапливать свои запасы. К концу тысяча девятьсот двадцать восьмого года весь его капитал был заморожен, а товар практически негоден для реализации, и он не мог заплатить ни транспортным, ни охранным компаниям. Чтобы снять с брата обвинение в мошенническом банкротстве, Эмиль помог ему деньгами, продав ради этого две квартиры в своем доме, в одну из которых, кстати, въехал Бартлбут. Но это мало что изменило.

В апреле 1931 года, когда уже стало очевидно, что Фердинан — владелец целых залежей из сорока тысяч шкур, стоивших в три-четыре раза дороже того, что он мог за них выручить, — не способен ни обеспечить их сохранность, ни выполнить остальные связанные с ними обязательства, склад в Ла-Рошели, где хранился товар, сгорел дотла.

Страховые компании отказались платить и публично обвинили Фердинана в том, что преступный поджог совершил он сам. Фердинан, бросив жену, сына (который незадолго до этого блестяще сдал экзамены на должность профессора философии) и еще дымящиеся руины своего предприятия, пустился в бега. Через год его родные узнали, что он нашел смерть в Аргентине.

Но страховые компании продолжали неистово осаждать его вдову. Чтобы прийти ей на помощь, ее деверья Эмиль и Жерар пошли на определенные жертвы: Эмиль продал семнадцать из тридцати принадлежащих ему квартир, Жерар ликвидировал почти половину своих земель.

Эмиль и Жерар умерли в тысяча девятьсот тридцать четвертом году: первым, в марте, от воспаления легких, — Эмиль; в сентябре, от апоплексического удара, — Жерар. Своим детям они оставили более чем скромное наследство, которое за последующие годы не переставало уменьшаться.


Жизнь способ употребления

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Глава XXII

Вестибюль, 1

Вестибюль — довольно просторное, почти совершенно квадратное помещение. В глубине слева — дверь, ведущая в подвал; в центре — шахта лифта; на кованой железной двери висит табличка с надписью


Жизнь способ употребления

а справа начинается лестница. Стены окрашены светло-зеленой блестящей краской, пол покрыт веревочным ковром очень плотной фактуры. В стене слева — застекленная дверь в комнату консьержки, стекла прикрыты кружевными занавесками.

Перед этой дверью стоит женщина и читает список обитателей дома; она одета в широкий льняной плащ коричневого цвета, который заколот крупной брошью рыбообразной формы с оправленными алабандинами. На плече у женщины висит большая сумка из грубого полотна, а в ее правой руке — темная фотография с изображением мужчины в черном рединготе. У мужчины густые бакенбарды и пенсне; он стоит возле круглого библиотечного шкафа из акажу и меди в стиле Наполеон III, на котором красуется ваза литого стекла, полная цветов аронника. Его цилиндр, перчатки и трость лежат рядом, на большом письменном столе с черепаховой инкрустацией.


Мужчина — Джеймс Шервуд — стал жертвой едва ли не самого знаменитого мошенничества в истории: в тысяча восемьсот девяносто шестом году два гениальных жулика продали ему чашу, в которую аримафеец собрал кровь Христа. Женщина — американская романистка по имени Урсула Собески — уже три года пытается воссоздать обстоятельства этого темного дела, чтобы использовать материал для своей следующей книги, и сегодня, на завершающей стадии работы, она пришла в этот дом в поисках какой-то последней подробности.


Джеймс Шервуд родился в 1833 году в Алверстоне (Ланкашир); еще в юности он покинул родину и устроился аптекарем в Бостоне. В начале семидесятых годов Шервуд изобрел таблетки от кашля на основе имбиря. Менее чем за пять лет леденцы получили всеобщее признание: оно отразилось в знаменитом с тех времен девизе «Sherwoods’ put you in the mood» и фирменных шестиугольных виньетках со сценкой, где на фоне туманного пейзажа рыцарь в латах протыкает копьем поверженного противного старикашку — аллегорическое изображение гриппа; эти виньетки, широко распространенные по всей Америке, печатались на школьных промокашках, спичечных коробках, пробках от бутылок с минеральной водой, коробках с сыром, а также на многотысячных партиях мелких игрушек и школьных принадлежностей, которыми премировали всякого, кто покупал хотя бы одну упаковку, но в определенный период; виньетки красовались на пеналах, тетрадях, наборах кубиков, маленьких пазлах, мелких ситечках для просеивания золотого песка (исключительно для калифорнийской клиентуры), а также на фотографиях с фальшивыми посвящениями, подписанных звездами мюзик-холла.

К сожалению, колоссальных доходов, сопутствующих этой невероятной популярности, было недостаточно для того, чтобы излечить Шервуда от его болезни: непроходящей неврастении, практически постоянно поддерживающей его в состоянии летаргии и прострации. Зато они предоставляли аптекарю возможность заниматься единственным делом, которое хоть как-то его отвлекало от цепкого недуга, а именно выискиванием уник.

На жаргоне букинистов, старьевщиков и торговцев редкостями у́ника, как можно догадаться из ее названия, — вещь, которая существует лишь в одном-единственном экземпляре. Это несколько расплывчатое определение охватывает различные классы предметов; униками могут быть предметы, изначально изготовленные в единственном экземпляре, как, например, октобас, сей чудовищный контрабас, игра на котором требует участия двух музыкантов: одного, отвечающего за аккорды, — на верхней площадке лестницы, и второго, удерживающего смычок, — на простой стремянке; или модель «Legouix-Vavassor Alsatia», получившая Амстердамский Гран-при в 1913 году, но так и не запущенная в коммерческое производство из-за начавшейся войны; униками могут быть виды животных, известные лишь по одной особи, такие, как тенрек Dasogale fontoynanti, пойманный на Мадагаскаре и находящийся в парижском Музее естественной истории, как бабочка Troides allottei, которую один любитель приобрел в 1966 году за 1 500 000 франков, или как Monachus tropicalis, тюлень с белой спиной, о существовании которого известно лишь по фотографии, сделанной на Юкатане в 1962 году; униками могут быть также предметы, оставшиеся в единственном экземпляре, как это нередко случается со многими марками, книгами, гравюрами или фонографическими записями; и наконец, униками могут быть предметы, ставшие уникальными в силу той или иной особенности их истории: ручка, которой был подписан Версальский договор; корзина с опилками, в которую скатилась голова Людовика XVI или голова Дантона; остаток мела, которым Эйнштейн воспользовался во время памятной конференции в 1905 году; первый миллиграмм чистого радия, полученный Кюри в 1989 году; эмская депеша, боксерские перчатки, в которых Демпси победил Карпантье 21 июля 1921 года; первые трусы Тарзана, перчатки Риты Хейворт из фильма «Джильда» — классические примеры этой последней категории, наиболее распространенной, но и наиболее неопределенной, если учесть, что любой предмет можно всегда представить уникальным, а в Японии существует целое производство для серийного изготовления наполеоновских шляп-треуголок.

Недоверчивость и страстность — две характерные черты любого собирателя уник. Недоверчивость заставляет его беспрерывно собирать доказательства подлинности и — особенно — уникальности предмета, который он разыскивает; страстность приводит его к ничем не ограниченной доверчивости. Именно так, постоянно имея в виду обе эти особенности, мошенники сумели избавить Шервуда от трети его состояния.


Однажды, в апреле 1896 года, итальянский рабочий по имени Лонги, за две недели до этого нанятый красить решетку парка, подошел к аптекарю в тот момент, когда тот вывел на ежедневную прогулку трех своих борзых, и на весьма неуверенном английском объяснил, что три месяца назад сдал комнату своему соотечественнику, некоему Гвидо Мандетте, представившемуся студентом-историком; этот Гвидо уехал без предупреждения и, разумеется, не заплатил, оставив лишь старый сундук, полный книг и бумаг. Лонги собирался продать книги и таким образом покрыть часть своих расходов, но опасался, что его надуют, и попросил Шервуда ему помочь. Шервуд, не ждавший ничего интересного от учебников по истории и лекционных конспектов, уже был готов отказаться или направить к итальянцу одного из своих слуг, когда Лонги уточнил, что в основном там были старые книги на латыни. Аптекарь заинтересовался, и его любопытство оказалось отнюдь не напрасным. Лонги привел его к себе, в большой деревянный дом, кишащий мамашками и ребятишками, и завел в мансардную каморку, где проживал Мандетта; едва он открыл сундук, как Шервуд задрожал от удивления и радости: среди вороха тетрадей, дневников, разрозненных страниц, газетных вырезок и затертых книг он обнаружил старинное издание Карли, один из тех знаменитых фолиантов в деревянном окладе с окрашенным обрезом, которые печатались типографщиками Карли в Венеции с 1530 по 1570 годы и уже давно стали библиографической редкостью.

Шервуд тщательно осмотрел книгу: она была в очень плохом состоянии, но ее подлинность не вызывала никаких сомнений. Аптекарь, не задумываясь, вытащил из бумажника две стодолларовые купюры, протянул их Лонги и, оборвав сбивчивую благодарственную речь итальянца, распорядился доставить весь сундук к себе, где принялся систематически исследовать его содержимое, ощущая — по мере того, как часы пролетали и предположения, связанные с находкой, подтверждались, — все более сильное возбуждение.

Сама книга Карли имела ценность не только для библиофилов. Это была знаменитая «Vita brevis Helenae» Арно де Шемийе, в которой автор, очертив главные события из жизни матери Константина Великого, воскрешает строительство церкви Гроба Господня и обстоятельства обретения Истинного Креста. В некое подобие конверта, пришитого к веленевому форзацу, были вложены пять рукописных листов, куда более поздних по сравнению с самой книгой, но все же старинных и несомненно относящихся к концу восемнадцатого века: в этом подробнейшем и скучнейшем списке нескончаемыми столбцами, исписанными убористым и очень неразборчивым почерком, перечислялись местоположение и описание реликвий Страстей Христовых: фрагменты Святого Креста — базилика Святого Петра в Риме, собор Святой Софии, Вормс, Клерво, Ла Шапель-Лозен, Приют для Неизлечимых в Божэ, церковь Сент-Томас в Бирмингеме и т. д.; Гвозди — аббатство Сен-Дени, кафедральный собор в Неаполе, Сан-Феличе на Сиракузах, Апостоли в Венеции, Сен-Сернен в Тулузе; Копье, которым Лонгин проткнул Тело Господа, — Сан-Паоло-фуори-ле-мура, Сан-Джованни-ин-Латерано, Нюрнберг и Сент-Шапель в Париже; Потир — Иерусалим; Три Кости, которые солдаты бросали, играя на хитон Христа, — Софийский собор; Губка, пропитанная уксусом и желчью, — Сан-Джованни-ин-Латерано, Санта-Мария-ин-Трастевере, Санта-Мария-Маджоре, Сан-Марко, Сан-Сильвестро-ин-Капите; Шипы из тернового венца — Сен-Торен в Эврё, Шатомейан, Орлеан, Божанси, Нотр-Дам в Реймсе, Аббвиль, Сен-Бенуа-сюр-Луар, Везелэ, Палермо, Кольмар, Монтобан, Вена и Падуя; Чаша — Сан-Лоренцо в Генуе; Плат Вероники (vera icon) — Сан-Сильвестро в Риме; Святая Плащаница — Рим, Иерусалим, Турин, Кадуэн в Перигоре, Каркассон, Майенс, Парма, Прага, Байонна, Йорк, Париж и т. д.

Не меньший интерес вызывали и другие документы. Гвидо Мандетта собрал всевозможные исторические и научные справки о реликвиях Голгофы и особенно о наиболее почитаемой, а именно — о той самой Чаше, которой аримафеец воспользовался, дабы собрать Кровь, пролившуюся из Ран Иисуса: в частности, имелась серия статей профессора древней истории Колумбийского Университета в Нью-Йорке, Дж. П. Шоу, где рассматривались легенды о Святой Чаше и выявлялись достоверные детали, на которых можно было бы построить их рациональное обоснование. Выводы профессора Шоу отнюдь не обнадеживали: традиционная версия, согласно которой аримафеец лично привез Чашу в Англию и ради ее сохранения заложил монастырь в Гластонбери, основывалась, — доказывал ученый, — лишь на христианской (более поздней?) контаминации легенды о Святом Граале; Sacro Catino из собора в Генуе, якобы найденная крестоносцами в Кесарии в 1102 году, оказалась изумрудной чашей, которая непонятно как могла очутиться у аримафейца; хранящаяся в храме Гроба Господня в Иерусалиме золотая Чаша с двумя ручками, о которой ни разу не видевший ее Беда Достопочтимый говорил, что она вмещала Кровь Господа, была лишь заурядным потиром, а ошибка произошла из-за описки копииста, который прочел «вмещала» вместо «освящала». Что до четвертой легенды, — бургунды Гундериха, по приказу Аэция вступившие в союз с саксами, аланами, франками и вестготами, дабы остановить гуннов Аттилы, пришли на Каталаунские поля и захватили — как часто практиковалось в то время — заступнические реликвии, в частности Святую Чашу, которую им оставили обратившие их в свою веру арианские миссионеры, а тридцать лет спустя в битве при Суассоне отобрал Хлодвиг, — то профессор Шоу отбрасывал ее как самую неправдоподобную, ибо арианам, отрицающим пресуществление Иисуса, никогда бы не пришло в голову почитать или предлагать для почитания его реликвии.

Однако, — заявлял в заключение профессор Шоу, — вполне вероятно, что в гуще активных обменных процессов, которые с начала IV до конца XVIII века существовали между христианским Западом и Константинополем и в которых Крестовые походы были всего лишь краткими эпизодами, Истинная Чаша могла сохраниться, поскольку уже на следующий день после положения Иисуса во гроб она стала предметом величайшего почитания.


После всестороннего изучения документов, собранных Мандеттой — большая часть из которых, впрочем, осталась нерасшифрованной, — Шервуд уже не сомневался в том, что итальянец вышел на след Святой Чаши. На поиски студента он бросил целую армию детективов, что не принесло никаких результатов, так как Лонги не смог предоставить ему точных сведений. Тогда Шервуд решил посоветоваться с профессором Шоу. Он нашел его адрес в свежем выпуске справочника «Who’s Who in America» и написал ему письмо. Через месяц пришел ответ: профессор Шоу недавно вернулся из поездки; он очень занят экзаменами, завершающими конец учебного года, и не может приехать в Бостон, но готов принять Шервуда у себя.

Встреча произошла в нью-йоркском доме Дж. П. Шоу 15 июня 1896 года. Едва Шервуд упомянул о находке книги, изданной Карли, как Шоу его прервал:

— Речь идет о «Vita brevis Helenae», не так ли?

— Совершенно верно, но…

— К задней обложке пришит конверт со списком всех реликвий Голгофы?

— Да, действительно, но…

— Так вот, уважаемый, как я рад, что наконец-то с вами встретился! Вы нашли мой личный экземпляр! Насколько мне известно, других и не осталось. Его у меня украли два года назад.

Профессор встал, отошел к шкафчику, покопался в нем и вернулся, держа несколько помятых страниц.

— Смотрите, вот объявление, которое я опубликовал в специализированных газетах и направил во все библиотеки страны:

6 апреля 1893 года из дома г-на профессора Дж. П. ШОУ в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки, БЫЛ УКРАДЕН редчайший экземпляр «VITA BREVIS HELENAE» Арно деШемийе, Карли, Венеция, 1549,171 нум. стр., 11 стр. б. нум. Переплетные доски в весьма плохом состоянии. Веленевые форзацы. Раскрашенный обрез. Из трех замков сохранились два. Многочисленные ркп отметки на полях. 5 ВЛОЖЕННЫХ РУКОПИСНЫХ СТРАНИЦ Ж.-Б. РУССО.

Шервуду пришлось отдать Шоу книгу, которую он уже полагал своим окончательным — и к тому же весьма выгодным — приобретением. Он даже отказался от предложенных ему двухсот долларов компенсации. Зато попросил историка разобрать вместе с ним обширную документацию итальянца. На этот раз отказался профессор: работа в университете занимала все его время, но самое главное, он не верил, что бумаги Мандетты могли открыть ему что-нибудь новое: историю реликвий он изучал уже лет двадцать и, как ему представлялось, ни один более или менее важный документ не мог ускользнуть от его внимания.

Шервуд принялся настаивать и в итоге предложил профессору такую баснословную сумму, что тот согласился. Через месяц, по окончании экзаменационной сессии, Шоу перебрался в Бостон и принялся изучать кипы многочисленных заметок, статей и газетных вырезок, оставленных Мандеттой.

Перечень Реликвий Голгофы был составлен в 1718 году поэтом Жаном-Батистом Руссо, который после изгнания из Франции в результате весьма темного дела о куплетах в «Кафе Лоран» служил секретарем у принца Евгения Савойского. За год до этого принц, сражаясь за Австрию, отбил у турок Белград. Сия победа, последовавшая за чередой других, на время устранила затяжной конфликт, противопоставлявший Венецию и Габсбургов Оттоманской Порте, и 21 июля 1718 года в Пожаревце при посредничестве Англии и Голландии был подписан мирный договор. Именно по случаю этого пакта, в надежде снискать благосклонность принца Евгения, султан Ахмед III передал ему целую груду важных реликвий, происходивших из тайника в одной из стен собора Святой Софии. Опись этого дара нам известна по письму Морица Саксонского — решившего служить под началом принца, дабы овладеть военным искусством, в котором он, кстати сказать, уже не знал себе равных, — своей жене, графине де Лобен: «… древко Святого Копья, терновый Венец, путы и прутья Бичевания, издевательские Багряница и Трость Страстей Христовых, Святые Гвозди, Пресвятая Чаша, Плащаница и Пресвятой Плат».

Никто не знал, что с этими реликвиями произошло потом. Они не составляли гордость церковных сокровищниц ни в Австро-Венгрии, ни за ее пределами. После буйного расцвета в период Средневековья и Возрождения культ реликвий начал значительно ослабевать, и вполне вероятно, что принц Евгений в насмешку попросил Жана-Батиста Руссо описать реликвии, которые на тот момент почитались.

Однако спустя пятьдесят лет Святая Чаша объявилась вновь: в письме, написанном по-итальянски и датированном 1765 годом, публицист Беккариа поведал своему покровителю Карлу Иосифу фон Фирмиану о посещении знаменитого кабинета античности, — переданного в 1727 году Коллежу Святого Иеронима в Утрехте согласно завещанию его бывшего ректора, филолога Питискуса, — и в частности упомянул «одну глиняную чашу с клеймам, о которой нам было сказано, что это чаша Голгофы».

Разумеется, профессору Шоу была известна и опись Жана-Батиста Руссо, оригинал которой был приложен к его экземпляру Карли, и письмо Морица Саксонского. Зато он ничего не знал о письме Беккариа: оно заставило его подпрыгнуть от радости, ибо упоминание о «глиняной чаше с клеймом» наконец подтвердило гипотезу, которой он всегда придерживался, но которую никогда не осмеливался высказать: Чаша, в которую на исходе Страстей Христовых Иосиф Аримафейский собрал кровь Господа, никак не могла быть из золота, меди, бронзы и тем паче из цельного изумруда, а была, разумеется, из глины: перед тем, как отправиться омывать Раны Спасителя, Иосиф купил на рынке простой керамический горшок. Шоу, в порыве воодушевления, хотел тут же опубликовать письмо Беккариа, сопроводив его своими комментариями, и Шервуд с превеликим трудом сумел его отговорить, пообещав, что еще более сенсационный материал для статьи появится в тот день, когда они отыщут саму Чашу.

Но сначала следовало раскрыть происхождение чаши из Утрехта. Бо́льшая часть кабинета Питискуса происходила из гигантской коллекции королевы Кристины Шведской, — при дворе которой филолог долгое время был стипендиатом, — но в ее каталогах «Nummophylacium Reginae Christinae» Хаверкампа и «Musoeum Odescalcum» чаша не фигурировала. Впрочем, и к лучшему, ибо коллекция королевы Кристины была составлена задолго до того, как Ахмед III подарил Святые Реликвии принцу Евгению. Следовательно, речь шла о более позднем приобретении. Поскольку принц Евгений не передал Реликвии церкви и не оставил их себе, — в известной подробной описи его собственной коллекции о них нет никаких упоминаний, — вполне логично предположить, что он одаривал ими придворных из своего окружения или, по крайней мере, тех придворных из своего окружения, — к тому времени уже достаточно многочисленных, — которые питали живой интерес к археологии; причем это происходило в тот самый период, когда эти реликвии были получены, то есть во время переговоров о Пожаревецком мире. Шоу изучил это наиважнейшее обстоятельство и обнаружил, что секретарем голландской делегации был не кто иной, как литератор Жюст ван Эффен, не только ученик, но еще и крестник Питискуса; таким образом, становилось очевидно, что именно он попросил и получил эту чашу в дар для своего крестного, но не как предмет почитания — голландцы были реформистами, а, следовательно, ярыми противниками культа мощей, — а как музейный экспонат.

Шоу завязал активную переписку с голландскими профессорами, хранителями и архивистами. Подавляющее большинство не могло ему предоставить никаких полезных сведений. Лишь один из них, некий Якоб ван Деект, библиотекарь из областного архива Роттердама, сумел прояснить историю коллекции Питискуса.


В 1795-м, в период становления Батавской республики, Коллеж святого Иеронима был закрыт и превращен в казарму. Большая часть книг и произведений искусства была перевезена в «надежное место». В 1814 году бывший коллеж принял в свои стены новую военную Академию Королевства Нидерланды. Его коллекция вместе с коллекциями многих других общественных и частных организаций, в том числе бывшего Художественного и Научного Общества Утрехта, составили основу собрания Музея Античности (Museum van Oudheden). Но в каталоге этого музея, при упоминании о многочисленных керамических вазах с клеймами римского периода, указывалось, что речь идет об образцах, найденных неподалеку от Утрехта, в Фехтене, где некогда находился римский лагерь.

Между тем эта атрибуция стала поводом для ожесточенных споров, и многие ученые посчитали, что при составлении первой описи возникла путаница. Профессор Берцелиус из университета города Лунд изучил керамические изделия и в результате сравнения клейм, отпечатков и надписей сделал заключение о том, что одно из них, занесенное в каталог под инвентарным номером ВС 1182, вне всякого сомнения, намного древнее других и вряд ли могло быть обнаружено во время раскопок в Фехтене, месте, как всем известно, более позднего поселения. Эти выводы были изложены в написанной по-немецки статье, опубликованной журналом «Antikvarisk Tidsskrift» (Копенгаген, 1855, выпуск 22), специальный оттиск которой — включавший репродукции рисунков упомянутой вазы и пространные комментарии — Якоб ван Деект приложил к своему письму. Однако, добавлял в заключение своего письма Якоб ван Деект, лет пять тому назад все та же ваза № ВС 1182 была похищена. Сам библиотекарь не очень хорошо помнил, при каких обстоятельствах произошла кража, зато ответственные работники из Museum van Oudheden наверняка могли бы предоставить точную информацию.

Едва сдерживая нетерпение Шервуда, Шоу написал главному хранителю музея. В ответ пришло длинное письмо с приложенными вырезками из газеты «Nieuwe Courant». Кража произошла ночью 4 августа 1891 года. За год до этого расположенный в Хугланд-парке музей был значительно переоборудован, и некоторые залы все еще оставались закрытыми для посещения. В одном из таких залов, которые в отсутствие посетителей никем не охранялись, работал студент художественной Академии по имени Тео ван Схалларт, получивший разрешение сделать несколько копий с античных произведений. Вечером 3 августа он ухитрился остаться в музее после закрытия, после чего выбрался оттуда с ценной чашей, просто выбив окно и спустившись по водосточной трубе. Обыск, сделанный в его квартире на следующее утро, показал, что кража была спланирована, но все поиски злоумышленника оказались безуспешными. Дело еще не закрыли за сроком давности; письмо хранителя заканчивалось просьбой предоставить любую информацию, которая поспособствует поимке похитителя и возвращению античной вазы.

Теперь у Шервуда не оставалось никаких сомнений в том, что эта ваза была Пресвятой Чашей, а студент Гвидо Мандетта и студент изящных искусств Тео ван Схалларт являлись одним и тем же лицом. Но как его найти? Вот уже шесть месяцев, как Мандетта исчез, а все усилия нанятых Шервудом детективов, продолжавших искать похитителя по обе стороны Атлантики, оставались тщетными.


И тут — о, счастливая случайность! — к Шервуду пришел Лонги, итальянский рабочий, у которого Мандетта-ван Схалларт снимал комнату. Лонги работал в Нью-Бедфорде и три дня назад случайно увидел, как его прежний постоялец-прощелыга выходит из гостиницы «Эспадон». Он перешел на другую сторону улицы, чтобы поговорить со студентом, но тот запрыгнул в фиакр и умчался.

Уже на следующий день Шервуд и Шоу были в «Эспадоне». Они тут же навели справки и выяснили, что Мандетта остановился в гостинице под именем Джима Брауна. Из гостиницы он еще не выходил и в тот момент находился в своем номере. Профессор Шоу ему представился; Джим Браун-Мандетта-ван Схалларт сразу же согласился принять их с Шервудом и раскрыл им неясные обстоятельства этого дела.


Будучи студентом юридического факультета в Утрехте, он как-то обнаружил в букинистической лавке отдельный том из собрания писем Беккариа — автора, который, разумеется, был ему известен по знаменитому трактату «О преступлениях и наказаниях», ознаменовавшему коренной переворот в уголовном праве. Он купил книгу и, вернувшись домой, принялся ее пролистывать, позевывая, тем более, что его знания итальянского были поверхностными, пока не наткнулся на письмо, рассказывающее об осмотре коллекции Питискуса. А в Коллеже святого Иеронима когда-то воспитывался прадед Схалларта. Заинтригованный всеми этими совпадениями правнук принялся искать Чашу с Голгофы и, найдя, решил ее выкрасть. Кража удалась, и когда музейные сторожа обнаружили пропажу, он уже находился на борту рейсового судна, связывающего Амстердам с Нью-Йорком.

Разумеется, он рассчитывал продать чашу, но первый же антиквар, которому он ее предложил, рассмеялся ему в лицо, потребовав более серьезных доказательств подлинности, нежели какое-то невнятное письмо юриста и скудные выписки из каталогов. Однако даже если чаша была предположительно той, которую описал Берцелиус и наверняка той, которую увидел Беккариа, ее более раннее происхождение оставалось трудно доказуемым. В ходе своих изысканий Схалларту доводилось часто слышать о профессоре Шоу, настоящем светиле, причем как в Старом, так и в Новом Свете (при этих словах профессор густо покраснел); студент глубоко и всесторонне изучил тему в библиотеке, незаметно пристроился к профессорскому курсу лекций и семинаров, после чего прошел на торжественный прием, который Шоу давал у себя дома по случаю своего назначения на пост заведующего кафедрой древней истории, и выкрал его экземпляр Карли. Так, отталкиваясь от другого источника, нежели Шоу и Шервуд, студенту удалось воссоздать историю Чаши. Получив вещественные доказательства, он отправился в поездку по Соединенным Штатам, начав с Юга, где — как ему сказали — будет нетрудно найти богатых клиентов. И действительно, в Новом Орлеане хозяин одной книжной лавки представил его некоему богатейшему торговцу хлопком, который предложил ему 250 000 долларов; в Нью-Бедфорд он вернулся за Чашей.

— Я предлагаю вам вдвое больше, — спокойно произнес Шервуд.

— Это невозможно, ведь я уже пообещал.

— За двести пятьдесят тысяч долларов сверх того, что я предложил, вы можете взять ваше слово обратно.

— И речи быть не может!

— Я даю вам миллион!

Схалларт замялся.

— А где доказательства, что у вас есть миллион долларов? Ведь не возите же вы его с собой?

— Нет. Но я могу собрать эту сумму к завтрашнему вечеру.

— А где гарантии, что вы не сдадите меня полиции?

— А где гарантии, что вы отдадите мне Чашу?

Шоу прервал их и предложил следующую схему. Как только подлинность Чаши будет установлена, Шервуд и Схалларт вместе положат ее в банковский сейф. В банке они встретятся на следующий день, Шервуд передаст Схалларту миллион долларов, и они вместе приступят к процедуре открытия сейфа.

Схалларт нашел идею удачной, но отказался от банка, потребовав место нейтральное и более безопасное. Шоу вновь пришел им на помощь: он был близко знаком с Майклом Стефенсоном, деканом Гарвардского университета, у которого дома, в кабинете, был сейф. Почему не попросить декана проконтролировать эту щепетильную процедуру? Его бы попросили держать ее в тайне, к тому же ему не обязательно знать, что именно находится в пакетах, которыми они собирались обменяться. Шервуд и Схалларт приняли предложение профессора. Шоу позвонил Стефенсону и получил его согласие.

— Только не делайте ничего такого, о чем вам пришлось бы потом пожалеть! — сказал внезапно Схалларт. Он вытащил из кармана маленький пистолет, отошел вглубь комнаты и добавил: — Ваза под кроватью. Можете ее осмотреть, но будьте осторожны.

Шоу достал из-под кровати маленький чемодан и открыл его. Внутри находилась плотно обернутая Пресвятая Чаша. Она в точности соответствовала рисункам Берцелиуса, изображавшим экспонат № ВС 1182, а над основанием имелся четко прочитываемый номер, нанесенный красной краской.

В тот же вечер они приехали в Гарвард, где их уже ждал Стефенсон. Четверо мужчин зашли в кабинет декана, тот открыл сейф и поместил внутрь чемодан.

Вечером следующего дня четверо мужчин встретились вновь. Стефенсон открыл сейф, вытащил из него чемодан и вручил его Шервуду. Шервуд отдал Схалларту саквояж. Схалларт наспех осмотрел его содержимое — двести пятьдесят пачек по двести двадцатидолларовых купюр в каждой, — затем быстро кивнул трем мужчинам и вышел.

— Я считаю, господа, — сказал Шоу, — что мы заслужили по бокалу шампанского.

Было уже поздно, и после нескольких бокалов Шоу и Шервуд с благодарностью воспользовались гостеприимством декана. Но когда на следующее утро Шервуд проснулся, то в доме не было ни души. Чемодан стоял на тумбочке у его кровати, Чаша по-прежнему находилась в чемодане. Дом, который накануне был залит ярким светом, заполнен слугами и всевозможными произведениями искусства, оказался опустевшей анфиладой танцевальных залов и гостиных, а кабинет декана — скудно меблированной комнатушкой, судя по всему гардеробной, напрочь лишенной книг, картин и сейфа. Позднее Шервуд узнал, что его принимали в одной из резиденций, которые многочисленные ассоциации выпускников — «Фи Бета Ро», «Тау Каппа Пи» и т. п. — снимают для своих ежегодных встреч, и что за два дня до этого ее зарезервировал некий Артур Кинг по поручению некоей фирмы «Galahad Society», следы которой, конечно же, никто никогда так и не сумел отыскать.

Шервуд принялся дозваниваться до Майкла Стефенсона и в итоге услышал на другом конце провода голос, который он не слышал никогда в жизни, а тем паче накануне. Декан Стефенсон знал профессора Шоу, правда, понаслышке, и был удивлен, что тот так быстро вернулся из руководимой им экспедиции в Египте.


Шумные мамашки и ребятишки в доме Лонги, также как и слуги в особняке Стефенсона, были статистами с почасовой оплатой. Лонги и Стефенсон были соучастниками, которым поручалось играть конкретные роли, но они довольно туманно представляли себе всю подноготную аферы, которую Схалларт и лже-Шоу — чьи личности так и остались неустановленными — выстроили от начала и до конца. Талантливый фальсификатор Схалларт сфабриковал письмо Беккариа, статью Берцелиуса и фальшивые вырезки из «Nieuwe Courant». Из Роттердама и Утрехта он отправил фальшивые письма, якобы написанные Якобом ван Деектом и хранителем Museum van Oudheden, после чего вернулся в Нью-Бедфорд для розыгрыша финальной сцены и развязки. Остальные материалы, то есть статьи настоящего Шоу, книга «Vita brevis Helenae», опись Жана-Батиста Руссо и письмо Морица Саксонского, были подлинными, если, конечно, два последних не готовились для другого, более раннего мошенничества: мнимый профессор Шоу нашел эти документы — что и послужило отправной точкой для всей истории — в библиотеке настоящего профессора, квартиру которого он самым законным образом снимал после того, как тот уехал в Страну Фараонов. Что касается чаши, то это был обыкновенный, хотя и слегка подмазанный горшок из пористой глины, купленный на базаре в Набуле (Тунис).


Джеймс Шервуд — двоюродный дед Бартлбута, брат его деда по материнской линии или, если угодно, дядя его матери. Когда он умер — через четыре года после этой истории, в тысяча девятисотом году, в год рождения Бартлбута, — остатки его гигантского состояния отошли его единственной наследнице, племяннице Присцилле, которая за полтора года до этого вышла замуж за лондонского бизнесмена Джонатана Бартлбута. Недвижимость, борзые, лошади, коллекции были распроданы в самом Бостоне, и цена на «римскую вазу вместе со списком Берцелиуса» все же дошла до двух тысяч долларов; Присцилла перевезла в Англию кое-какую мебель, в том числе кабинетный гарнитур из акажу в чистейшем колониальном английском стиле, включающий письменный стол, этажерку, кресло для отдыха, крутящееся и откидывающееся кресло, три стула и вертящуюся библиотеку, возле которой и был сфотографирован Шервуд.

Эта библиотека, а также остальная мебель и прочие предметы того же происхождения, в том числе одна из уник, столь страстно разыскиваемых аптекарем, — первый цилиндрический фонограф, изготовленный Джоном Крузи по проектам Эдисона, — сегодня находятся у Бартлбута. Урсула Собески надеется их осмотреть и найти документ, который позволил бы положить конец ее долгому расследованию.

Воссоздавая всю эту историю, изучая взаимоотношения между главными действующими лицами (настоящими профессорами Шоу и Стефенсоном, личным секретарем Шервуда, чей дневник романистке довелось прочесть), Урсула Собески не раз подумывала о том, что Шервуд с самого начала разгадал мистификацию: возможно, он заплатил не за чашу, а за инсценировку; он позволял себя заманивать, на план самозваного профессора Шоу реагировал с надлежащим воодушевлением, умело выказывая то доверие, то сомнение, и воспринимал эту игру как средство отвлечься от меланхолии, причем более эффективное, чем настоящие поиски настоящего сокровища. Эта гипотеза весьма привлекательна, к тому же она соответствует характеру Шервуда, но пока Урсуле Собески не удается подкрепить ее серьезными аргументами. В ее пользу, кажется, свидетельствует лишь то, что Джеймс Шервуд, потеряв миллион долларов, похоже, не особенно переживал; вероятно, объяснением может служить происшествие, случившееся через два года после закрытия дела: в 1898 году, в Аргентине, была арестована целая сеть фальшивомонетчиков, пытавшихся сбыть большую партию двадцатидолларовых купюр.

Глава XXIII

Моро, 2

Мадам Моро ненавидела Париж.

В сороковом, после смерти мужа, она приняла на себя руководство мастерской. Это было маленькое семейное дело, которое ее муж унаследовал после Первой мировой войны и которым успешно и беспечно управлял, имея в штате трех добродушных столяров, а она вела отчетность в больших тетрадях в черных холщовых переплетах, нумеруя страницы в клетку фиолетовыми чернилами. Остальное время она вела почти крестьянскую жизнь, занималась птицами и огородом, заготавливала варенье и паштеты.

Лучше бы она все продала и вернулась на ферму, где некогда родилась. Курицы, кролики, несколько теплиц с помидорами, несколько грядок с капустой и салатом — что ей надо было еще? Она сидела бы у камина в окружении безмятежных кошек, слушала бы, как тикают ходики, капает по цинковым трубам дождь и вдалеке гудит семичасовой автобус; она согревала бы постель перед тем, как в нее лечь, сидела бы на каменной скамье, щурясь на солнышко, вырезала бы из местной газетки «Новая Республика» рецепты, которые вкладывала бы в большую поваренную книгу.

Вместо этого она занялась предприятием и начала развивать, изменять, преобразовывать. Она сама не понимала, зачем все это затеяла. Она убеждала себя, что делает это в память о муже, но муж не узнал бы свою пропахшую опилками мастерскую после того, что она с ней сделала; теперь там работали две тысячи человек: фрезеровщики, токари, слесари-сборщики, механики, монтеры, электромонтажники, браковщики, чертежники, заготовщики, макетчики, маляры, кладовщики, упаковщики, укладчики, водители, экспедиторы, бригадиры, инженеры, секретари, рекламисты, коммивояжеры, торговые агенты, изготавливающие и распространяющие ежегодно более сорока миллионов инструментов всевозможных видов и размеров.

Она была безжалостна и непреклонна. Она вставала в пять часов, ложилась в одиннадцать; она выполняла все свои дела с образцовой пунктуальностью, расчетливостью и определенностью. Властвуя и одновременно опекая, не доверяя никому, веря своей интуиции не меньше, чем своей предусмотрительности, она устранила всех конкурентов и закрепилась на рынке с легкостью, которая превзошла все прогнозы, как если бы была одновременно хозяйкой предложения и спроса, как если бы — по мере запуска на рынок новых товаров — инстинктивно находила для них необходимые каналы сбыта.

До последнего времени, еще несколько лет назад, когда возраст и болезнь не успели приковать ее к постели, она делила свою жизнь между заводами в Пантене и Роменвиле, офисами на авеню де ла Гранд-Арме и этой представительской квартирой, которая так мало ей соответствовала. Она инспектировала мастерские на бегу, терроризировала бухгалтеров и стенографисток, распекала поставщиков, не соблюдавших сроки, и с непоколебимой энергией председательствовала на директорских собраниях, где все опускали головы, едва она открывала рот.

Все это она ненавидела. Едва ей удавалось, хотя бы на несколько часов, освободиться от бремени своей деятельности, она сразу уезжала в Сен-Муэзи. Но старая родительская ферма была в запустении. Сад и огород заросли сорняками; фруктовые деревья не плодоносили. От сырости внутри дома покрывались плесенью стены, отклеивались обои, разбухали дверные и оконные рамы.

Вместе с мадам Тревен они разжигали огонь в камине, открывали окна, проветривали матрацы. Имея в Пантене четырех садовников, которые ухаживали за газонами, цветниками, бордюрами и изгородями, окружавшими завод, здесь она не могла найти ни одного человека, который бы изредка присматривал за садом. Сен-Муэзи, некогда настоящий городок с рынком, теперь превратился в аккуратный ряд отреставрированных загородных домов, по будням — пустых, а по субботам и воскресеньям — переполненных горожанами, которые, вооружившись дрелями «Моро», дисковыми пилами «Моро», складными верстаками «Моро», универсальными стремянками «Моро», таскали брусья и камни, вешали каретные фонари, обустраивали хлева и сараи.

Тогда она возвращалась в Париж, вновь надевала свои наряды от Шанель и устраивала для богатых иностранных клиентов пышные ужины на посуде, созданной специально для нее по эскизам самого известного итальянского стилиста.

Она была не скупой и не расточительной, а скорее безразличной к деньгам. Она решила стать деловой женщиной и, чтобы ею стать, с легкостью согласилась радикально изменить свой уклад, гардероб, образ жизни.

Этой концепции отвечало и обустройство ее квартиры. Она оставила себе одну комнату, спальню, распорядилась сделать в ней абсолютную звукоизоляцию и перевезти с фермы большую кровать с изогнутыми спинками, высокую и глубокую, а также кресло с подголовником, сидя в котором ее отец слушал радиоприемник. Все остальное она доверила дизайнеру, которому в двух словах объяснила, что тот должен сделать: парижскую квартиру крупного руководителя — просторный, изысканный, богатый, пышный и даже роскошный интерьер, способный произвести благоприятное впечатление как на баварских промышленников, швейцарских банкиров, японских оптовиков, итальянских инженеров, так и на профессоров Сорбонны, заместителей министров торговли и промышленности, а также на представителей сетевой дистрибуции по каталогам. Она не давала ему никаких советов, не выказывала никаких пожеланий, не ставила никаких финансовых ограничений. Он должен был заниматься всем и отвечать за все: выбирать стекла, осветительные приборы, электробытовую технику, безделушки, столовые скатерти, цветовую гамму, дверные ручки, шторы, занавески и т. д.

Дизайнер Анри Флери не просто выполнил порученное ему задание, а пошел еще дальше. Он понял, что здесь ему представилась уникальная возможность создать настоящий шедевр: если обустройство среды обитания всегда является результатом компромисса (подчас деликатного) между концепциями проектировщика и противоречивыми (зачастую) требованиями заказчика, то здесь, в этой престижной и изначально безликой обстановке он мог в полной мере проявить свой талант, адекватно применить на практике свои теории в области дизайна: моделирование пространства, управление светом, создание стиля.

Помещение, в котором мы находимся сейчас, — одновременно курительная и библиотека — достаточно показательно для его творчества. Изначально это была прямоугольная комната шести метров в длину и четырех в ширину. Флери начал с того, что сделал ее овальной, а на стенах прикрепил восемь резных деревянных панно, за которыми специально ездил в Испанию и которые предположительно происходят из дворца Прадо. Между этими панно он установил высокие стеллажи из черного палисандра с медными вставками, на широких полках которых в алфавитном порядке расставил множество книг, одинаково переплетенных в кожу табачного цвета, преимущественно альбомов по искусству. Под этими стеллажами, точно повторяя их изгибы, расставлены диваны, обитые коричневой кожей. Между диванами расположены изящные круглые столики на одной ножке из амаранта, а в центре возвышается тяжелый с четырьмя крыльями и одним центральным основанием стол, на котором лежат газеты и журналы. Паркет почти везде скрыт под толстым ковром темно-красной шерсти с треугольными узорами еще более темного красного цвета. Перед одним из стеллажей находится дубовая стремянка, позволяющая добраться до верхних полок; ее сочленения и петли сделаны из меди, а одна из стоек полностью инкрустирована золотыми монетами.

Некоторые стеллажные полки обустроены под выставочные витрины. Так, в первом стеллаже, слева, представлены старые календари, альманахи, ежедневники Второй Империи, а также несколько маленьких афиш, в том числе «Нормандия» Кассандра и «Гран-При Триумфальной Арки» Поля Колена; во втором — единственное напоминание о роде деятельности хозяйки — старые инструменты с монограммой Суэцкой Компании, применявшиеся при прокладке канала: три рубанка, два декселя, одно тесло, шесть слесарных зубил, два напильника, три молотка, три бурава, два пробойника, а также восхитительный Multum in pravo Шеффилда, на первый взгляд обыкновенный — хотя и более толстый — складной нож, укомплектованный не только напильниками различных размеров, но еще и отвертками, штопорами, кусачками, перьями, пилочками для ногтей и шилами; в третьем — различные предметы, принадлежавшие физиологу Флурансу, и в частности совершенно красный скелет поросенка от свиноматки, которую на последних 84 днях беременности ученый кормил пищей с примешанной мареной, дабы экспериментально доказать существование прямой связи между эмбрионом и матерью; в четвертом — кукольный домик прямоугольной формы, метр в высоту, девяносто сантиметров в ширину, шестьдесят в глубину, датирующийся концом XIX века и до мельчайших подробностей воспроизводящий типичный британский коттедж: гостиная с baywindow (стрельчатыми арками в двойном ланцете) и прикрепленным градусником, маленькая гостиная, четыре спальни, две комнаты для слуг, выложенная кафелем кухня с кухонной плитой, буфетная, прихожая с бельевыми шкафами, книжные полки из мореного дуба с «Encyclopaedia Britannica» и «New Century Dictionary», коллекции старинного средневекового и восточного оружия, гонг, алебастровая лампа, подвешенная жардиньерка, эбонитовый телефонный аппарат со справочником, кремовый ковер с длинным ворсом и ажурной окантовкой, ломберный столик на одной резной ножке, камин с медной фурнитурой, а на камине точные часы с вестминстерским боем, барометр-гигрометр, канапе, покрытые плюшевыми покрывалами цвета рубина, трехстворчатая японская ширма, центральная люстра с подсвечниками и хрустальными подвесками призматической формы, жердочка с попугаем и несколько сотен обиходных предметов, безделушек, посуды, одежды, воссозданных в микроскопических размерах и с маниакальной точностью: табуретки, хромолитографии, бутылки с шипучкой, висящие на вешалке пелеринки, сохнущие в прачечной чулки и носки, и даже два крохотных — меньше швейных наперстков — кашпо из красной меди, из которых торчат два пучка зеленых растений; и, наконец, в пятом стеллаже, на наклонных подставках — раскрытые ноты, в том числе титульный лист ре-минорной симфонии № 70 Гайдна в том виде, в каком она была опубликована в Лондоне Уильямом Форстером в 1782 году:


Жизнь способ употребления

Мадам Моро никогда не говорила Флери, что именно она думает о его интерьере. Она лишь признавала, что он удачен, и была ему благодарна за подборку предметов, каждый из которых мог послужить поводом для приятной беседы перед ужином. Миниатюрный домик вызывал восхищение у японцев; ноты Гайдна позволяли блистать профессорам; старые инструменты обычно вызывали у заместителей министров торговли и промышленности несколько уместных фраз о непреходящих ценностях ручного труда и французского ремесленничества, неутомимым гарантом которых остается мадам Моро. Но, разумеется, наибольшим успехом пользовался красный скелет свинячьего детеныша Флуранса, и ей часто предлагали за него значительные суммы. Что касается золотых монет, инкрустированных в одну из стоек библиотечной стремянки, то мадам Моро пришлось их заменить простыми, имитирующими позолоту, после того, как она заметила, что чьи-то пальцы не раз пытались, а иногда даже ухитрялись их выцарапывать.


В этой комнате мадам Тревен и сиделка пили чай перед тем, как зайти в спальню к мадам Моро. На одном из столиков находится круглый поднос из вязового капа с тремя чашками, чайником, кувшином с водой и блюдцем, на котором осталось несколько крекеров. На ближайшем диване лежит газета, сложенная таким образом, что виден только кроссворд: заполнены лишь некоторые клетки, а полностью вписаны лишь два слова: второе из первой строчки по горизонтали: ЛУК и первое из восьмой строчки по горизонтали: ПОРАЗИ.

На ковре — две домашние кошки, Пип и Ла Минуш: вальяжно растянувшись, расслабленно раскинув лапы и уронив головы, они спят в той позе, которая ассоциируется с так называемой «парадоксальной» стадией сна и которая, как принято считать, соответствует тому моменту, когда спящему что-то снится.

Рядом с ними лежат осколки маленького кувшинчика из-под молока. Можно догадаться, что как только мадам Тревен и сиделка покинули комнату, одна из кошек — Пип? Ла Минуш? или же они объединились для этой преступной акции? — смахнула его быстрым, но, увы, бесполезным движением лапы, так как ковер тут же впитал ценнейшую жидкость. Пятна еще видны, из чего следует, что эта сцена произошла совсем недавно.

Глава XXIV

Марсия, 1

Подсобное помещение антикварного магазина мадам Марсия.

Мадам Марсия живет с мужем и сыном в трехкомнатной квартире на первом этаже справа. Ее магазин также находится на первом этаже, но слева, между квартирой консьержки и черной лестницей. Мадам Марсия никогда не делала разницы между мебелью, которую продает, и той, с которой живет, а посему ее деятельность довольно часто сводится к тому, чтобы перемещать мебель, люстры, лампы, посуду и прочие предметы, распределяя их между своей квартирой, своим магазином, подсобным помещением своего магазина и своим подвалом. Эти перемещения, вызванные как удачными обстоятельствами покупки или продажи (надо освободить место), так и внезапными озарениями, причудами, капризами и разочарованиями, не исчерпывают двенадцати возможных вариантов пермутации, которые могут происходить между четырьмя пунктами и наглядно показаны на рисунке 1; они строго следуют схеме на рисунке 2: когда мадам Марсия что-нибудь покупает, она помещает это в свою квартиру или в свой подвал; оттуда указанный предмет может попасть в подсобное помещение магазина, а оттуда и в сам магазин; и, наконец, из магазина он может вернуться — или переместиться, если он был поднят из подвала — в квартиру. Но абсолютно исключается то, что какой-либо предмет может вернуться в подвал или переехать в магазин, минуя подсобное помещение, или вернуться из магазина в подсобное помещение или из подсобного помещения в квартиру и, наконец, из подвала в квартиру.


Жизнь способ употребления

Подсобное помещение — это узкая и темная комната с линолеумом на полу, полностью заставленная предметами всевозможных размеров. Нагромождение настолько беспорядочно, что составить полный перечень того, что там находится, невозможно, и приходится довольствоваться описанием того, что более или менее выделяется из этого разнородного скопления.

У стены слева, рядом с дверью, соединяющей подсобку с лавкой, — кстати, проем двери — это единственно свободное пространство помещения, — стоит большое бюро довольно грубой фактуры в стиле Людовик XVI с откинутой круглой крышкой; внутри бюро, на письменной столешнице, отделанной зеленой кожей, лежит частично развернутый эмаки (разрисованный свиток) с изображением сцены из знаменитого сюжета японской литературы: принц Гэндзи, проникнув во дворец губернатора Ё Но Ками и спрятавшись за занавеску, подсматривает за его супругой, красавицей Уцусэми, в которую он безумно влюблен, а та в это время играет в го со своей подругой Нокиба Но Оги.

Далее, вдоль стены, шесть крашеных деревянных стульев бледно-зеленого цвета, на которых лежат рулоны набивной ткани Жуй. Верхний украшен сельскими картинками, где распахивающего поле крестьянина сменяет откинувший шляпу на спину, опирающийся на посох и поднявший глаза к небу пастух с собакой на поводке и рассеянными вокруг баранами.

Еще дальше, за развалом военной амуниции — оружие, портупеи, барабаны, папахи сако, остроконечные каски, патронташи, ремни с бляхами, суконные доломаны, украшенные брандебурами, кожаное снаряжение и чуть выделяющаяся на общем фоне груда коротких и чуть кривых пехотных сабель, прозванных «тесаками», — стоит канапе из акажу S-образной формы, обитое тканью с цветочными узорами, которое, как рассказывают, в 1892 году Гризи получила в подарок от одного русского князя.

В глубине, занимая весь правый угол комнаты, в шаткие стопки свалены книги: темно-красные ин-фолио, переплетенные коллекции «Театральной недели», прекрасный экземпляр двухтомного словаря Треву и целая серия книг fin-de-siècle в зелено-золотых картонных переплетах, среди которых попадаются сочинения Жипа, Эдгара Уоллеса, Октава Мирбо, Фелисьена Шансора, Макса и Алекса Фишеров, Анри Лаведана, а также редчайший роман Флоранс Баллар под названием «Месть Треугольника», который считается одним из самых удивительных произведений, предвосхитивших научную фантастику.

Затем, вперемешку — на этажерках, тумбочках, столиках, трельяжах, плетеных церковных стульях, ломберных столиках, скамьях — десятки, сотни безделушек: табакерки, пудреницы, шкатулочки для лекарств, коробочки для мушек, посеребренные металлические подносы, подсвечники, канделябры и светильники, письменные приборы, чернильницы, лупы с костяными ручками, флаконы, масленки, вазы, шахматные доски, зеркала, рамки, копилка для пожертвований, а также возвышающийся в центре комнаты монументальный разделочный стол мясника, на котором находятся пивная кружка с серебряной лепной крышкой и три натуралистские диковины: гигантский паук-птицеед, мнимое яйцо ископаемого дронта на мраморном кубе и внушительный аммонит.

С потолка свисает несколько голландских, венецианских, китайских люстр. Стены почти полностью завешаны картинами, гравюрами и репродукциями. Из-за царящего в помещении полумрака большая их часть сливается в эдакую расплывчатую сероватость, из которой глазу лишь иногда удается выловить какую-нибудь подпись (Пеллерен), какое-нибудь название, выгравированное на пластинке в нижней части рамы («Стремление», «А Day at the Races», «Первое восхождение на Мон-Сервен»), или даже целый фрагмент: там китайский крестьянин тянет двуколку, тут сюзерен посвящает в рыцари коленопреклоненного юношу. Более подробного описания заслуживают лишь пять картин.


Первая — женский портрет под названием «Венецианка». На женщине темно-красное бархатное платье с золотым поясом; в разрезе подбитого горностаем широкого рукава видна ее обнаженная рука, которая касается перил поднимающейся сзади лестницы. Слева от женщины — высокая колонна, что тянется к верхнему краю холста и упирается в арку, украшенную архитектурным орнаментом. Внизу можно с трудом рассмотреть почти черные группы апельсиновых деревьев, а над ними — резко очерченное голубое небо, иссеченное белыми облаками. На балюстрадном столбике, покрытом ковром, — серебряный поднос, букет цветов, янтарные четки, кинжал и ларец из старой, чуть пожелтевшей слоновой кости, заполненный золотыми цехинами; несколько монет даже вывалилось на пол, эти сверкающие брызги образуют цепь, следуя за которой, взгляд опускается к ступне, непринужденно поставленной на предпоследнюю ярко освещенную ступеньку.


Вторая — гравюра в либертинском духе под названием «Челядь»: жирный повар насилует мальчугана лет пятнадцати в приспущенных штанах и поварском колпаке, склонившегося всем корпусом к массивному кухонному столу; перед столом, на скамье лежит слуга в ливрее, у которого из расстегнутой ширинки торчит эрегированный член, а на него верхом, подняв и удерживая руками юбки и передник, усаживается горничная. Пятый персонаж, старик в черном, сидящий у другого конца стола перед внушительной миской с макаронами, относится к происходящему с явным безразличием.


Третья — сценка из сельской жизни: прямоугольный пологий луг, густая зеленая трава, россыпью желтые цветы (по-видимому, обыкновенные одуванчики). На вершине склона — шале, перед дверью которого стоят две увлеченно болтающие женщины, крестьянка в платке и нянька. В траве играют три ребенка: два маленьких мальчика и маленькая девочка собирают желтые цветочки и составляют из них букеты.


Четвертая — карикатура под названием «Когда рак на горе свистнет», подписанная Бланшаром. Она изображает генерала Буланже и депутата Шарля Флоке, пожимающих друг другу руки.


И, наконец, пятая — акварель под названием «Платок», которая иллюстрирует классическую сценку из парижской жизни: на улице де Риволи молодая элегантная женщина роняет платок, а мужчина во фраке — тонкие усики, монокль, лакированные туфли, гвоздика в петлице — бросается, чтобы его поднять.

Глава XXV

Альтамон, 2

Столовая Альтамонов, как и все остальные фасадные комнаты квартиры, специально подготовлена к предстоящему большому приему.

Это восьмистенная комната, в ее четырех срезанных углах устроены стенные шкафы. Пол покрыт блестящей терракотовой шестигранной плиткой, стены оклеены пробковыми обоями. В глубине — дверь на кухню, где хлопочут три белых силуэта. Слева, вдоль стены, на деревянных крестообразных подпорках стоят четыре бочонка с вином. В центре, под люстрой-чашей из опалового стекла, подвешенной на трех золоченых медных цепях, — стол из блока застывшей помпейской лавы цилиндрической формы с установленной на нем восьмигранной столешницей из дымчатого стекла; он заставлен маленькими розетками с китайским орнаментом, наполненными легкой закуской к аперитиву: маринованное рыбное филе, креветки, оливки, маслины, орехи кешью, копченые шпроты, долма, канапе, украшенные лососиной, головками спаржи, кружочками вареного яйца и помидора, говяжьим языком, анчоусами, миниатюрные запеканки с ветчиной, карликовые пиццы, птифуры из слоеного теста с сыром.

Под бочонками несомненно, из опасения, что вино будет капать — подстелена вечерняя газета. На одной из страниц помещен кроссворд, тот самый, который решала сиделка мадам Моро, но здесь он частично решен, хотя заполнены еще не все клетки.


Жизнь способ употребления

До войны, еще до того, как Альтамоны сделали из нее столовую, в этой комнате, во время своего недолгого пребывания в Париже, жил Марсель Аппенццелл.


Сформировав свое научное мировоззрение под влиянием школы Малиновского и мечтая довести теорию учителя до ее логического завершения, Марсель Аппенццелл решил жить в изучаемом племени, чтобы полностью разделить его судьбу. В 1932 году двадцатитрехлетний ученый отправился один на Суматру. Собрав скудный багаж с минимальным количеством инструментов, оружия и предметов западной цивилизации, преимущественно подарков (табак, рис, чай, бусы), он нанял малайского проводника по имени Соелли и поплыл на пироге вверх по течению черной реки Алритам. В первые дни они встретили собирателей камеди гевеи, потом добытчиков ценной древесины, сплавлявших по реке огромные древесные стволы. Затем они остались совершенно одни.

Целью экспедиции была неуловимая народность, которую малайцы называют анадалам, или оранг-кубу, или кубу. Оранг-кубу означает «те, кто защищаются», а анадалам — «Сыновья Глубины». Почти все жители Суматры живут близ побережья, тогда как кубу селятся в центре острова, в одном из самых неблагоприятных мест в мире, в знойных лесах с болотами, кишащими пиявками. Однако многочисленные легенды, документы и останки наводят на мысль, что некогда кубу были хозяевами острова, но, потерпев поражение от завоевателей с Явы, ушли к своему последнему убежищу в самое сердце джунглей.

За год до этого Соелли удалось обнаружить одно племя кубу, чья деревня была выстроена недалеко от реки. Через три недели плавания и пеших переходов Аппенццелл и его проводник наконец туда добрались. Но деревня — пять домов на сваях — была заброшена. Аппенццелл уговорил Соелли подняться еще выше по реке. Другие деревни они так и не нашли, а через восемь дней Соелли решил вернуться к побережью. Аппенццелл заупрямился и в итоге, оставив Соелли пирогу и почти все ее содержимое, один, практически без всякого снаряжения, ушел в джунгли.

Соелли, вернувшись на побережье, сообщил о случившемся голландским властям. Было организовано несколько поисковых экспедиций, но они не дали никаких результатов.


Через пять лет и одиннадцать месяцев Аппенццелл нашелся. Один из геологоразведочных отрядов обнаружил его более чем в шестистах километрах от исходного пункта, на берегах реки Музи. Он весил двадцать девять килограммов, и его единственной одеждой было некое подобие штанов, сшитых из бесчисленных коротеньких тряпочек и держащихся на желтых подтяжках, оставшихся целыми, но потерявшими былую эластичность. Его доставили в Палембанг и, после нескольких дней госпитализации, репатриировали, но не в Вену, откуда он был родом, а в Париж, куда к тому времени переехала его мать.

Обратная дорога заняла целый месяц, в течение которого Аппенццелл сумел прийти в себя. Сначала немощный, почти неспособный самостоятельно двигаться и принимать пищу, практически утративший навыки речи, низведенной до нечленораздельных выкриков или — во время приступов лихорадки, которые с ним случались через каждые три-четыре дня, — долгих бредовых монологов, он постепенно сумел обрести элементарные физические и умственные способности, вновь научился садиться в кресло, пользоваться вилкой и ножом, причесываться и бриться (после того, как судовой парикмахер состриг девять десятых его шевелюры и сбрил ему всю бороду), надевать рубашку, воротничок, галстук и даже — что несомненно было труднее всего, так как его ступни напоминали роговые наросты, рассеченные глубокими трещинами, — обувь. Когда он высадился в Марселе, приехавшая за ним мать все же без труда смогла его узнать.


До отъезда Аппенццелл работал ассистентом на кафедре этнографии в Граце (Штирия). О том, чтобы туда вернуться, не было и речи. Он был евреем, а в результате Аншлюса, провозглашенного несколько месяцев назад, все австрийские университеты ввели numerus clausus. Даже зарплата, которую ему продолжали начислять все эти годы работы в экспедиции, была заморожена. Тогда он списался с Малиновским и через него встретился с Марселем Моссом, который поручил ему вести в Институте этнологии семинар об обычаях и нравах анадаламов.

Марсель Аппенццелл не привез ни предметов, ни документов, ни заметок, ничего, что могло бы служить подтверждением тому, что произошло за этот 71 месяц; он практически ничего не рассказывал, отговариваясь тем, что до первой конференции следовало сохранить всю полноту воспоминаний, впечатлений и выводов. Чтобы все упорядочить и изложить, он отвел себе шесть месяцев. Сначала он работал быстро, с удовольствием, почти с рвением. Но вскоре стал тянуть, задумываться, зачеркивать. Когда мать заходила к нему в комнату, чаще всего он сидел не за письменным столом, а на краю кровати; сидел выпрямившись, положив руки на колени, и невидящим взглядом следил за осой, которая кружила у окна, или же пристально смотрел, — будто желая найти какую-то потерянную нить, — на бежевое льняное полотенце с бахромой и двойной коричневой каймой, висящее на гвозде за дверью.

За несколько дней до своей первой конференции — тема «Анадаламы с Суматры. Предварительное знакомство» была уже объявлена в разных газетах и еженедельниках, хотя Аппенццелл все еще не представил в секретариат Института резюме в сорок строчек для публикации в «Социологическом ежегоднике», — молодой этнолог сжег все свои записи, сунул несколько вещей в чемодан и уехал, оставив матери лаконичную записку, в которой сообщал, что возвращается на Суматру и не чувствует себя вправе разглашать что бы то ни было относительно оранг-кубу.


В огне уцелела лишь тонкая тетрадь, частично заполненная преимущественно неразборчивыми заметками. Несколько студентов из Института этнологии взялись за их расшифровку и — благодаря редким письмам, отправленным в основном Малиновскому, давним сведениям с Суматры и последним свидетельствам тех, кому Аппенццелл изредка проговаривался и сообщал подробности своего приключения, — сумели воссоздать в общих чертах то, что с ним случилось, и набросать схематический портрет загадочных «Сыновей Глубины».


Пройдя несколько дней, Аппенццелл наконец нашел деревню кубу в десять хижин, которые стояли вокруг маленькой лужайки. Сначала деревня показалась ему безлюдной, потом он заметил под навесами лачуг нескольких стариков, которые лежали на циновках и за ним наблюдали. Он подошел к ним, поприветствовал их по малайскому обычаю — дотронувшись до их пальцев, а затем поднеся правую руку к сердцу, — и положил перед каждым, в дар, маленький пакетик с чаем или табаком. Но они ничего не ответили, не кивнули головой и не притронулись к подаркам.

Чуть позднее залаяли собаки, и деревня наполнилась мужчинами, женщинами и детьми. Мужчины были вооружены копьями, но даже не думали ему угрожать. Никто на него не смотрел и, кажется, даже не замечал его присутствия.

Аппенццелл провел несколько дней в деревне, но так и не сумел войти в контакт с неразговорчивыми жителями. Он совершенно бездарно исчерпал свой скудный запас чая и табака; ни один кубу — это касалось даже детей — так и не взял ни один из пакетов, которые в результате ежедневных грозовых дождей были подпорчены и негодны к использованию. Самое большее, что ему удалось, это осмотреть, как живут кубу, и начать записывать то, что он увидел.

Его главное наблюдение, кратко изложенное в письме к Малиновскому, подтверждало, что оранг-кубу — действительно потомки достаточно развитой народности, которая, будучи изгнана со своей территории, ушла во внутренние леса и там регрессировала. Так, кубу по-прежнему носили на копьях железные наконечники, а на пальцах серебряные кольца, хотя сами уже разучились обрабатывать металлы. Что касается их наречия, то оно было очень похоже на языки побережья, и Аппенццелл понял его без особого труда. Особенно его поразило то, что кубу использовали крайне ограниченный словарь, не превышавший нескольких десятков слов, и он даже подумал, что по примеру своих дальних соседей, папуасов, кубу добровольно сокращали свой словарь, упраздняя слова всякий раз, когда в деревне кто-нибудь умирал. Одним из последствий подобного сокращения было то, что одно и то же слово обозначало все большее количество предметов. Так, малайское слово Pekee, означавшее «охота», означало еще и «охотиться», «ходить», «нести», «копье», «газель», «антилопа», «черная свинья»; а my'am, название очень острой специи, широко используемой при приготовлении мясной пищи, — «лес», «завтра», «заря» и т. п. Точно так же дело обстояло со словом cinuya — которое Аппенццелл сопоставил с малайскими словами usi («банан»), nuya («кокосовый орех»), — означавшее «есть», «еда», «суп», «калебаса», «лопатка», «скатерть», «вечер», «дом», «горшок», «огонь», «кремень» (чтобы добыть огонь, кубу чиркали один кремень о другой), «застёжка», «гребень», «волосы», и hoja' (краска для волос, изготовленная из кокосового молока, смешанного с землей и различными растениями). Из всех отличительных свойств жизненного уклада кубу лингвистический аспект известен лучше всего, поскольку Аппенццелл его детально описал в длинном письме шведскому филологу Хамбу Таскерсону, с которым познакомился в Вене и который в то время работал в Копенгагене с Ельмслевом и Брёндалем. Кстати, Аппенццелл отметил, что эту лингвистическую особенность можно обнаружить и в Западной Европе, у какого-нибудь столяра, который, подзывая своего подмастерья со специальным инструментом, имеющим конкретное название — пазник, пазовик, фуганок, крейцмейсель, шерхебель, зензубель и т. д., — скажет просто: «Дай-ка мне эту фиговину».


Утром четвертого дня, когда Аппенццелл проснулся, деревня оказалась безлюдна. Хижины были пусты. Все жители деревни — мужчины, женщины, дети, собаки и даже старики, которые обычно не слезали с циновок, — ушли, захватив свои скудные запасы ямса, своих трех коз, свои sinuya и свои pekee.

Аппенццеллу потребовалось более двух месяцев, чтобы их снова найти. На этот раз их хижины были наспех построены на берегу болота с тучами комаров. Как и в первый раз, кубу с ним не разговаривали, не отвечали на его попытки сближения; однажды, увидев, как двое мужчин пытались поднять толстый ствол дерева, сраженного молнией, он подошел к ним, чтобы помочь, но едва он дотронулся до их ноши, как мужчины бросили ее на землю и удалились. На следующее утро деревня вновь была пуста.


Почти пять лет Аппенццелл продолжал их упрямо преследовать. Всякий раз, когда он выходил на их след, они тут же от него ускользали, уходили еще дальше, к еще более диким местам, и возводили там еще менее прочные жилища. Долгое время Аппенццелл не мог понять, в чем смысл подобного миграционного поведения. Кубу не были кочевниками, у них не было никаких причин так часто переселяться; это не связывалось ни с охотой, ни с собирательством. Могла ли идти речь о религиозном ритуале, об испытании при инициации, о некоем магическом действии, связанном с рождением или смертью? Ничто не позволяло это утверждать; ритуалы кубу, если они вообще существовали, проходили в атмосфере глубокой секретности, и, казалось, ничто не связывало между собой их уходы, которые Аппенццеллу каждый раз представлялись совершенно непредсказуемыми.


Однако настал день, когда правда, жестокая правда предстала перед ним во всей своей очевидности. Истинную причину Аппенццелл ясно изложил в конце письма, отправленного матери из Рангуна месяцев через пять после своего отъезда:

«Какими бы горькими ни были разочарования, подстерегающие того, кто отдает себя душой и телом этнографии, — стремясь таким образом составить конкретное суждение о глубинной природе Человека или, иначе говоря, представление о социальном минимуме, который определяет условия человеческого существования в разнообразии различных культур, — он вправе надеяться лишь на то, что сумеет пролить свет на относительные истины (надежда постичь абсолютную истину иллюзорна). Наибольшая трудность, с которой мне пришлось столкнуться, была другого рода: я стремился отыскать высшую степень дикости, и разве я не был щедро вознагражден встречей с добродушными туземцами, которых никто не видел до меня и, возможно, никогда не увидит после меня? В результате увлекательных изысканий я наконец-то обрел своих дикарей и желал лишь быть одним из них, делить их жизнь, их горести, их ритуалы! Увы, оказалось, что я им не нужен, и что они совершенно не собираются знакомить меня со своими обычаями и верованиями! Им не было дела до подарков, которые я подносил, до помощи, которую я надеялся оказать! Они покидали свои деревни из-за меня; они всякий раз выбирали все более враждебные места, навязывая себе все более ужасные условия жизни лишь для того, чтобы меня обескуражить, чтобы меня убедить в тщетности моего упорства, чтобы мне доказать, что они предпочитают иметь дело с тиграми и вулканами, болотами, удушливыми туманами, слонами, ядовитыми пауками, чем с людьми! Я полагал, что в достаточной мере постиг физические страдания. Но мучительнее всего чувствовать, как умирает душа…»

Других писем от Марселя Аппенццелла не было. Поиски, предпринятые его матерью с целью найти ученого, оказались безрезультатными. Вскоре их прервала начавшаяся война. Упрямая мадам Аппенццелл не желала покидать Париж даже после того, как ее фамилия была занесена в список не носящих звезду евреев, который публиковал еженедельник «К позорному столбу». Как-то вечером какой-то доброжелатель просунул под дверь записку, в которой предупреждал о том, что на следующее утро ее должны арестовать. В тот же вечер ей удалось выехать в Лё-Ман, затем перебраться в неоккупированную зону и примкнуть к Сопротивлению. Она была убита в июне тысяча девятьсот сорок четвертого года под Вассьё-ан-Веркор.

Альтамоны — мадам Альтамон приходится мадам Аппенццелл внучатой племянницей — заняли ее квартиру в начале пятидесятых. На тот момент это была молодая пара. Сегодня ей сорок пять лет, ему — пятьдесят пять. У них семнадцатилетняя дочь Вероника, которая занимается акварелью и игрой на фортепьяно. Господин Альтамон — эксперт международного уровня, который почти никогда не бывает в Париже, и предстоящий большой прием, судя по всему, устраивается в честь его очередного ежегодного приезда.

Глава XXVI

Бартлбут, 1

Прихожая Бартлбута.

Это почти пустая комната, меблированная лишь несколькими плетеными стульями, двумя трехногими табуретами с красными круглыми сиденьями, украшенными мелкой бахромой, и длинной банкеткой с прямой спинкой, обитой зеленоватым молескином, какие некогда стояли в залах ожидания на вокзалах.

Стены окрашены в белый цвет, на полу толстое покрытие из пластика. К большому квадратному пробковому стенду, расположенному на дальней стене, приколоты почтовые открытки: поле боя при Пирамидах, рыбный рынок в Дамьетте, старая пристань китобоев в Нантакете, английская набережная в Ницце, высотное здание «Hudson’s Bay Company» в Виннипеге, солнечный закат на Кодкапе, Бронзовый павильон Летнего дворца в Пекине, репродукция рисунка, на котором Пизанелло вручает Лионелю д’Эсте футляр с четырьмя золотыми медалями, а также уведомительная открытка с черной каемкой:


Жизнь способ употребления

В прихожей трое слуг Бартлбута пребывают в ожидании возможного звонка хозяина. Смотф с поднятой рукой стоит у окна, в то время как Элен, домработница, зашивает правый рукав тужурки, на котором под мышкой слегка разошелся шов. Клебер, шофер, сидит на одном из стульев. Он одет не в ливрею, а в вельветовые штаны с широким поясом и белый свитер с высоким воротом. На молескиновой банкетке он только что разложил пятьдесят две карты (в четыре ряда) картинками вверх и теперь собирается раскладывать пасьянс, который заключается в том, чтобы, изъяв из расклада четырех тузов и используя пустые места, разложить карты по масти в четыре правильные последовательности. Рядом с картами лежит открытая книга: это американский роман Джорджа Бретцли, озаглавленный «The Wanderers», действие которого происходит в нью-йоркской джазовой среде в начале пятидесятых годов.

Как мы уже знаем, Смотф состоит на службе у Бартлбута пятьдесят лет. Когда Бартлбут и Смотф вернулись из своего кругосветного путешествия в 1955 году, Клебер, шофер, был нанят одновременно с поварихой, мадам Адель, ее помощницей Симоной, метрдотелем-сомелье Леонаром, кастеляншей Жерменой, подсобным работником Луи и выездным лакеем Тома. В то время Бартлбут часто выезжал в свет и охотно принимал, устраивая не только свои знаменитые ужины, но и предоставляя приют дальним родственникам, а также лицам, с которыми познакомился во время путешествий.

С тысяча девятьсот шестидесятого года этот праздничный ритм начал замедляться, и слуги, покидавшие место, уже не заменялись новыми. Три года назад, когда мадам Адель вышла на пенсию, Смотф нанял Элен. Элен, которой недавно исполнилось тридцать лет, заведует всем: она отвечает за белье, питание, уборку, а в тяжелых работах ей помогает Клебер, которому теперь почти не предоставляется возможности воспользоваться машиной.

Бартлбут уже давно не принимает и за последние два года почти не выходит из квартиры. Большую часть времени он сидит, запершись, в своем кабинете, раз и навсегда наказав, чтобы его не беспокоили, пока он не вызовет сам. Иногда он сутками не подает признаков жизни, засыпая одетым в кресле двоюродного дедушки Шервуда, питаясь гренками или имбирными галетами. В своей большой и суровой столовой ампир он ест лишь в исключительных случаях. Тогда, заручившись его согласием, Смотф напяливает свой старый фрак и подает, удерживая дрожь в руках, яйцо всмятку, немного копчёной пикши, обданной кипятком, и чашку вербеновой настойки, что, к большому огорчению Элен, уже многие месяцы составляет единственную пищу, которую Бартлбут соглашается принимать.



Жизнь способ употребления

Валену потребовалось несколько лет на то, чтобы понять, чего именно добивался Бартлбут. Придя к нему в первый раз, в январе тысяча девятьсот двадцать пятого года, Бартлбут сказал лишь, что хочет в совершенстве овладеть искусством акварели и желает брать ежедневные уроки в течение десяти лет. Услышав о частоте и длительности этих занятий, Вален изумился: он бывал счастлив, если ему удавалось набирать восемнадцать уроков за триместр. Но Бартлбут, кажется, всерьез решил посвятить этому ученичеству все необходимое время и, похоже, не испытывал финансовых затруднений. Хотя, пятьдесят лет спустя, Вален иногда говорил себе, что в итоге этот десятилетний курс оказался не таким уж затянутым, учитывая полное отсутствие естественных склонностей, которое продемонстрировал Бартлбут.

Бартлбут не только ничего не знал о таком тонком искусстве, как акварель, но никогда не притрагивался к кисти и почти никогда не держал в руке карандаша. Первый год Вален преподавал ему рисунок и предлагал углем, графитом и сангиной перерисовывать модели с помощью квадратной сетки, делать постановочные эскизы, штрихованные по светлым меловым пятнам этюды, растушёванные рисунки, наброски перспективы. Затем он задавал ему раскрашивание и размывание тушью и сепией, утомительные упражнения по каллиграфии, показывая, как смягчать мазки, чтобы накладывать валеры различных тонов и получать полутона.

Через два года Бартлбут сумел овладеть этими предварительными операциями. Остальное — как утверждал Вален — дело техники и практики. Они начали работать на пленэре, сначала в парке Монсо, на берегах Сены, в Булонском лесу, а затем и в парижских предместьях. Каждый день в два часа за Валеном заезжал шофер Бартлбута — это был не Клебер, а Фосетт, служивший еще при Присцилле, матери Бартлбута; в большом черно-белом лимузине «Chenard et Walker» находился его ученик, предусмотрительно экипированный в брюки для гольфа, гетры, шотландскую фуражку и жаккардовый свитер. Они ехали в лес Фонтенбло, в Сенлис, в Ангьен, в Версаль, в Сен-Жермен или в долину Шеврёз. Встав рядом, они раскладывали треногие стулья марки «Pinchart», втыкали острые наконечники зонтиков с согнутой ручкой и устанавливали хрупкие мольберты на шарнирах. С маниакальной, почти неловкой от чрезмерной старательности точностью Бартлбут прикалывал кнопками к своей планшетке из волокнистого ясеня лист тонкозернистой бумаги ватман, предварительно увлажненный с изнанки, — чтобы убедиться в выборе правильной стороны, следовало посмотреть на свет и найти фабричную марку, — открывал свою цинковую палитру, внутренняя эмалированная поверхность которой была тщательно очищена в конце предыдущего сеанса накануне, и расставлял в ритуальном порядке тринадцать маленьких чашечек с красками — черная кость, цветная сепия, сиена жженая, охра желтая, желтая индийская, светло-желтый хром, киноварь, краплак, зеленая веронская, зеленая оливковая, ультрамарин, кобальт, синяя прусская, а также несколько капель цинковых белил мадам Мобуа, — наливал воду, готовил губки, карандаши, проверял еще раз, чтобы кисти были правильно закреплены, их кончики четко обрезаны, середины не слишком раздуты, волоски приглажены, и, решившись, набрасывал легкими карандашными штрихами крупные участки, горизонт, первый план, уходящие линии, после чего пытался уловить, — во всем великолепии их сиюминутности, их непредсказуемости, — эфемерные превращения облака, рябь от бриза на глади пруда, закатный сумрак над Иль-де-Франс, пролетающих скворцов, пастуха, загоняющего свое стадо, луну, поднимающуюся над уснувшей деревней, дорогу, обсаженную тополями, собаку, остановившуюся на краю чащи и т. д.

Чаще всего Вален качал головой и — небрежно очерчивая и перечеркивая — тремя-четырьмя краткими фразами (небо слишком густое, нет равновесия, эффект не удался, не хватает контрастности, атмосфера не передана, нет полутонов, нет глубины и т. п.) безжалостно разносил работу Бартлбута, который молча срывал лист с ясеневой планшетки, прикалывал другой и начинал все заново.

Помимо этой лаконичной педагогики, Бартлбут и Вален почти не разговаривали. Несмотря на то, что они были сверстниками, Бартлбут, похоже, совершенно не интересовался Валеном, а Вален, хоть и заинтригованный эксцентричностью персонажа, чаще всего не решался задавать ему вопросы. И все же несколько раз, на обратном пути, он спрашивал, почему тот так упорно стремится овладеть акварелью. «Почему бы и нет?» — обычно отвечал Бартлбут. «Потому что, — подхватил однажды Вален, — на вашем месте большинство моих учеников уже давно бы бросили». «Неужели я так плох?» — спросил Бартлбут. «За десять лет можно научиться всему, и у вас получится, но почему вы хотите так глубоко познать искусство, которое, на первый взгляд, вам совершенно безразлично?» — «Меня интересуют не акварели, а то, что я собираюсь из них делать». — «А что вы собираетесь из них делать?» — «Разумеется, пазлы», — не задумываясь, ответил Бартлбут.

С того дня у Валена начало складываться более четкое представление о том, что замыслил Бартлбут. Но только после знакомства со Смотфом, а затем Гаспаром Винклером, он сумел оценить масштаб амбиционного проекта англичанина.


Представим себе человека, чья обеспеченность может сравниться лишь с безразличием к тому, что обычно обеспеченность гарантирует, и чье неимоверно амбициозное желание заключается в том, чтобы уловить, описать, исчерпать, но не всю полноту мира, — одного заявления подобной цели уже достаточно для того, чтобы проект провалился, — а один из составляющих его фрагментов: речь идет о том, чтобы запутанной хаотичности мира противопоставить несомненно ограниченную, но полную и цельную программу, которая будет реализована с неумолимым совершенством.

Иначе говоря, Бартлбут однажды решил, что вся его жизнь будет строиться вокруг единственного проекта, обоснованием которого станет одна лишь произвольная необходимость его свершения.

Эта идея у него возникла, когда ему было двадцать лет. Сначала эта идея была расплывчатой; на сформулированный вопрос: «Что делать?» намечался ответ: «Ничего». Бартлбута не интересовали ни деньги, ни власть, ни искусство, ни женщины. Ни наука, ни игра. От силы — галстуки и лошади или, если угодно, то, что скрывалось за этими ничтожными внешними признаками (хотя тысячи людей весьма эффективно выстраивают свою жизнь вокруг своих галстуков, а еще большее количество — вокруг своих воскресных лошадей), а именно некая неопределенная, но волнующая идея совершенства.

За последующие месяцы и годы она развилась и оформилась на основании трех главных принципов.


Первый был этического порядка: речь шла не о подвиге, не о рекорде, не о покорении вершины, не об исследовании морского дна. То, что собирался сделать Бартлбут, не представлялось бы ни зрелищным, ни героическим; это был бы простой и скромный, разумеется, трудный, но осуществимый, контролируемый с начала и до конца проект, который в свою очередь управлял бы до мельчайших деталей жизнью того, кто ему себя посвятил.


Второй был логического порядка: исключая любую поправку на случай, проект заставлял бы время и пространство функционировать как абстрактные координаты, в которые с неизбежной повторяемостью вписывались бы одинаковые события, непреклонно происходящие в нужном месте и в нужный час.


И, наконец, третий был эстетического порядка. Бесполезный проект, — ведь лишь бесцельность гарантировала его неукоснительную обязательность, — сам бы себя аннулировал по мере своей реализации; его совершенство было бы цикличным: последовательность событий, которые, выстраиваясь в цепь, сами себя упраздняли бы: исходя из ничего — через выверенные преобразования конкретных предметов — Бартлбут к ничему бы и пришел.


Таким образом, определилась конкретная программа, которую можно вкратце представить следующим образом:

За десять лет, с 1925 по 1935-й, Бартлбут приобщается к искусству акварели.

За двадцать лет, с 1935 по 1955-й, он объезжает весь мир, рисуя, из расчета одна акварель в две недели, пятьсот морских пейзажей одинакового формата (65х50 или 50х65) с изображением портов и гаваней. Всякий раз, по завершении, акварель отправляется мастеру-специалисту (Гаспару Винклеру), который ее приклеивает на тонкую деревянную пластину и разрезает на пазл из семисот пятидесяти деталей.

За двадцать лет, с 1955 по 1975-й, вернувшийся во Францию Бартлбут по порядку восстанавливает приготовленные пазлы, из расчета один пазл в две недели. По мере собирания пазлов пейзажи, проходя стадию «ретекстуризации» и отклеивания от основы, доставляются на то самое место, где двадцать лет назад они были нарисованы, и погружаются в стирающий раствор, из которого выходят чистыми и нетронутыми листами ватмана.


Таким образом, не осталось бы никаких следов от проекта, который на протяжении пятидесяти лет полностью занимал его автора.

Глава XXVII

Роршаш, 3

Это будет что-то вроде окаменевшего воспоминания, вроде какой-нибудь картины Магритта, где не очень понятно, ожил ли камень, или жизнь мумифицировалась, что-то вроде раз и навсегда зафиксированного, несмываемого изображения: вот, сложив на столе руки, сидит человек с вислыми усами и бычьей шеей, вылезающей из косоворотки; вот, положив левую руку ему на плечо, позади него стоит женщина с затянутыми назад волосами, в черной юбке и лифе в цветочек; вот перед столом, держась за руки, стоят два близнеца с нарукавными повязками после первого причастия, в матросских рубашках и коротких штанишках, в гольфах, спадающих до лодыжек; вот стол, покрытый клеенкой, с синим эмалированным кофейником; вот фотография дедушки в овальной рамке; вот камин, на котором — между двумя вазами на конических ножках, декорированными черно-белым меандром и увенчанными голубоватыми пучками розмарина, — под вытянутым стеклянным колпаком лежит свадебный венок с искусственным флёрдоранжем — катышками ваты, опущенными в воск, подставкой, украшенной бисером, гирляндами, птицами и перьями с глазка́ми.

В пятидесятые годы — еще до того, как Грасьоле продал Роршашу две расположенные одна над другой квартиры, которые тот собирался переоборудовать в дуплекс, — здесь, на пятом этаже, слева, какое-то время жила итальянская семья Грифалькони. Эмилио Грифалькони, веронский краснодеревщик и специалист по реставрации мебели, приехал в Париж, чтобы работать на восстановлении деревянной скульптуры в Шато де ла Мюэт. Он приехал со своей женой Летицией, которая была моложе его на пятнадцать лет, и которая, за три года до этого, родила ему двух близнецов.

Летиция, чья строгая, почти суровая красота сразу же очаровала дом, улицу и весь квартал, каждый день выгуливала детей в парке Монсо в специальной двойной коляске. Наверняка во время одной из таких прогулок она и встретила мужчину, которого ее красота потрясла больше, чем остальных. Его звали Поль Хебер, он жил в этом же доме на шестом этаже справа. 7 октября 1943 года, во время большой облавы на бульваре Сен-Жермен после покушения, стоившего жизни капитану Диттерсдорфу и лейтенантам Небелю и Кнёдельвурсту, Поля Хебера, которому едва исполнилось восемнадцать лет, арестовали и четыре месяца спустя отправили в Бухенвальд. Он освободился в сорок пятом, прошел почти семилетний курс лечения в санатории де Гризон, после чего вернулся во Францию и устроился работать учителем физики и химии в колледж Шапталь, где ученики, конечно же, сразу дали ему прозвище «pH».

Их связь, которая, не будучи умышленно платонической, вероятно, ограничивалась краткими объятьями и беглыми пожатиями рук, длилась около четырех лет, до осени 1955 года, когда — по специальному запросу врачей, рекомендовавших ему сухой предгорный климат, — «pH» перевели в Мазаме.

В течение многих месяцев он писал Летиции, умоляя ее приехать; всякий раз она отказывалась. Волею случая черновик одного из ее писем попал в руки мужа:

«Мне грустно, тоскливо, до ужаса противно. Как и два года назад, я вновь воспринимаю все чересчур болезненно. Все меня терзает, все меня изводит. От двух твоих последних писем у меня сердце забилось так сильно, что чуть не разорвалось. Как они меня взволновали! Когда конверт распечатан, я начинаю ощущать запах бумаги, чувствовать сердцем аромат твоих ласковых слов. Пощади меня; от твоей любви у меня голова идет кругом! Мы должны согласиться с тем, что нам невозможно жить вместе. Нам не остается ничего другого, как примириться с пресным тусклым существованием. Мне бы хотелось, чтобы ты привык к этой мысли, чтобы мой образ тебя не распалял, а согревал, чтобы он тебя утешал, а не повергал в отчаяние. Так надо. Мы не можем все время пребывать в этом состоянии душевных конвульсий и в ожидании последующего за ними изнеможения — смерти. Работай, думай о чем-нибудь другом. Ты ведь такой умный, так направь свой ум на что-нибудь более спокойное. Мои силы на исходе. У меня хватало мужества для себя одной, но не для двоих! Я должна всех поддерживать, словно в этом моя работа, я разбита, не расстраивай меня еще больше своим отношением, которое заставляет меня проклинать себя саму, поскольку я не вижу никакого выхода…»

Разумеется, Эмилио не знал, кому был адресован этот недописанный черновик. Он до такой степени доверял Летиции, что вначале подумал, что она просто переписала реплики из какого-нибудь фоторомана, и захоти Летиция его в этом убедить, у нее бы это легко получилось. Но если все эти годы Летиция была способна утаивать правду, то она оказалась неспособной на откровенную ложь. На вопрос Эмилио она с пугающим спокойствием призналась, что больше всего на свете ей хотелось бы быть с Хебером, но она вынуждена пожертвовать этим желанием ради мужа и детей.

Грифалькони ее отпустил. Он не покончил собой, не спился, а, наоборот, взялся с неутомимым усердием воспитывать близнецов: утром, до работы, он их отводил в школу, а вечером забирал, ходил на рынок, готовил, кормил, купал, перемалывал им мясо, проверял их уроки, читал им сказки на ночь, по субботам ездил на авеню де Терн, чтобы покупать им обувь, короткие пальтишки с капюшонами и рубашки, отправлял их учить катехизис, готовил их к первому причастию.

В 1959 году, когда срок его контракта с Министерством культуры — от которого зависела реставрация Шато де ла Мюэт — истек, Грифалькони вернулся со своими детьми в Верону. А за несколько недель до этого пришел к Валену и заказал ему картину. Он хотел, чтобы художник изобразил его с женой и двумя детьми. Они бы находились все вчетвером в своей столовой. Он бы сидел, на ней была бы ее черная юбка и корсаж в цветочек, она бы стояла позади него, ее левая рука лежала бы у него на левом плече доверительно и спокойно, близнецы были бы в красивых матросских костюмчиках с повязками после первого причастия, на столе красовалась бы фотография его деда, который посетил Пирамиды, а на камине — свадебный венок Летиции и две вазы с розмарином, которые ей так нравились.

Картину Вален так и не написал, зато сделал рисунок пером и цветной тушью. Написав портреты Эмилио и близнецов с натуры, воссоздав портрет Летиции по уже устаревшим фотографиям, художник тщательно прорисовал детали, о которых его просил краснодеревщик: маленькие сиреневые и голубые цветочки на корсаже Летиции, колониальный шлем и гетры предка, набившая оскомину позолота на свадебном венке, узорчатые складки на повязках близнецов.

Эмилио оказался так доволен работой Валена, что не только ему заплатил, но еще и подарил два предмета, которыми больше всего дорожил. Он пригласил художника к себе, поставил на стол какой-то удлиненный футляр из зеленой кожи, затем, включив закрепленный на потолке прожектор, чтобы подсветить содержимое, его открыл: на ярко-красной подкладке лежал нож с гладкой ручкой из ясеня и плоским серповидным лезвием из золота. «Вы знаете, что это такое?» — спросил он. Вален лишь недоуменно поднял брови. «Это золотой серп, тот самый, которым галльские друиды пользовались для сбора омелы». Вален недоверчиво посмотрел на Грифалькони, но краснодеревщик не смутился: «Ручку я, конечно же, сделал сам, но лезвие подлинное; его нашли в могиле в окрестностях Экса; похоже, это типичный серп салийцев». Вален внимательнее осмотрел лезвие; на одной стороне были выгравированы семь крохотных рисунков, но даже с помощью сильной лупы ему не удалось рассмотреть, что они изображали; лишь на некоторых он, как ему показалось, увидел женщину с очень длинными волосами.


Второй предмет был еще более странным. Когда Грифалькони вынул его из обитого тканью ящика, Вален подумал, что это коралловый куст. Но Грифалькони покачал головой: на чердаке Шато де ла Мюэт он обнаружил останки стола; овальная, прекрасно инкрустированная перламутром столешница великолепно сохранилась, но центральная опора, тяжелая веретенообразная колонна из дерева с прожилками, оказалась совершенно трухлявой; в результате скрытой внутренней деятельности червей возникло бесчисленное множество каналов и канальцев, заполненных источенной в порошок древесиной. Снаружи ничто не выдавало эту подрывную работу, и Грифалькони понял, что сохранить изначальное основание, — которое, будучи почти пустотелым, уже не могло поддерживать тяжелую столешницу, — можно было, лишь укрепив его изнутри; для этого, продув и вычистив каналы всех червоточин, он принялся впрыскивать под давлением почти жидкий сплав свинца, квасцов и асбестового волокна. Операция удалась, но вскоре стало ясно, что даже усиленное таким образом основание было по-прежнему хрупким, и Грифалькони пришлось его заменить. И вот тогда у него и возникла идея полностью растворить оставшуюся древесину и тем самым выявить это фантастическое разветвление, точный след того, что было жизнью червя в древесной массе, застывшую, ископаемую схему всех тех движений, которые составляли его слепое существование, выявить это уникальное упорство, это неумолимое стремление, эту точную материализацию всего того, что червь ел и переваривал, вырывая из плотности окружающего мира неощутимые частицы, необходимые для его выживания, зримый и даже нарочито показательный образ, пугающий своей болезненностью, образ того бесконечного продвижения, которое превратило самую твердую древесину в скрытую сеть распыляющихся проходов.


Грифалькони вернулся в Верону. Раза два Вален посылал ему маленькие линогравюры, которые дарил друзьям под Новый год. Но ответа так и не получил. В 1972 году пришло письмо от Витторио — одного из близнецов, ставшего профессором таксономии растений в Падуе, — который ему сообщал, что его отец умер от трихиноза. В письме от другого близнеца, Альберто, сообщалось лишь то, что тот живет в Южной Америке и что у него все хорошо.


Через несколько месяцев после отъезда Грифалькони занимаемую ими квартиру Грасьоле продал Реми Роршашу. Сегодня это первый этаж дуплекса. Столовая превратилась в гостиную. Камин, на котором Эмилио Грифалькони хранил свадебный венок своей жены и две вазы с розмарином, был модернизирован и внешне представляет собой конструкцию из шлифованной стали; пол покрыт настеленными один на другой шерстяными коврами с экзотическими рисунками; из мебели — три так называемых «режиссерских кресла» из металлических трубок и серовато-коричневатой ткани, по сути это всего лишь слегка улучшенная модель складного туристского стульчика; повсюду разбросаны американские гаджеты, в частности «Feedback-Gammon», электронная игра «жаке», где от игроков требуется только бросить кости и нажать на две клавиши, соответствующие выпавшим числам, а продвижение шашек совершается благодаря микропроцессорам, скрытым в аппарате; сами же шашки, представленные световыми кружками, перемещаются по прозрачной доске, исходя из оптимально просчитанной стратегии; каждый игрок по очереди получает возможность для лучшей атаки и/или лучшей защиты, а наиболее вероятным исходом партии оказывается обоюдная блокировка фигур, означающая ничью.

После неясной истории с опечатыванием и наложением ареста квартира Поля Хебера перешла к управляющему домом, который сразу же стал ее сдавать. В настоящий момент ее снимает Женевьева Фульро с маленьким ребенком. Летиция так и не вернулась, и никто не получал от нее никаких известий. Дальнейшая судьба Поля Хебера, хотя и не полностью, стала известна благодаря малышу Рири, который случайно встретился с ним в тысяча девятьсот семидесятом году.

Младшего Рири, которому сегодня уже лет двадцать, на самом деле зовут Валентен, Валентен Колло. Это самый младший из трех детей Анри Колло, владельца кафе с табачной лавкой на углу улиц Жаден и де Шазель. Его все всегда называли Анри Рири, его жену Люсьену — мадам Рири, его дочерей Мартину и Изабеллу — малышками Рири, а Валентена — малыш Рири, все, кроме мсье Жерома, бывшего учителя истории, который предпочитал говорить «Рири-младший», а одно время даже попробовал ввести в обиход «Рири Второй», но так и не нашел ни одного последователя, даже в лице Морелле, обычно весьма благосклонного к подобным инициативам.

Итак, малыш Рири, — который целый год промучился в колледже Шапталь и все еще с ужасом вспоминал об уроках «pH» со всякими «джоулями», «кулонами», «эргами», «динами», «омами», «фарадами» и прочими «кислота плюс основание дает соль плюс воду», — служил в Бар-лё-Дюке. Однажды, в субботу пополудни, прогуливаясь по городу с ощущением непреходящей скуки, присущим исключительно солдатам срочной службы, он заметил своего бывшего преподавателя: Поль Хебер, наряженный нормандским крестьянином — синяя рубаха, красный клетчатый платок и картуз, — стоял у входа в супермаркет и предлагал прохожим деревенские колбасы и окорока, сидр в бутылках, бретонское печенье и хлеб, испеченный в дровяной печи. Малыш Рири подошел к лотку, купил несколько кружочков чесночной колбасы, но заговорить с бывшим учителем так и не решился. Когда Поль Хебер отсчитывал ему сдачу, их взгляды на какой-то миг пересеклись: по глазам учителя ученик понял, что тот смущен встречей и умоляет его уйти.

Глава XXVIII

На лестнице, 3

Именно здесь, на лестнице, года три назад, он увидел его в последний раз: на лестничной площадке шестого этажа, напротив двери в квартиру, где жил несчастный Хебер. Лифт в который уже раз не работал, и Вален, с трудом поднимаясь к себе, встретился с Бартлбутом, который, вероятно, направлялся к Винклеру. На англичанине были традиционные серые фланелевые брюки, клетчатый пиджак и одна из тех шотландских рубашек, что так ему нравились. В знак приветствия он коротко кивнул Валену на ходу. Он не очень изменился: шел, сутулясь, но без палки; его лицо слегка осунулось, а глаза почти обесцветились. Именно это больше всего поразило Валена: взгляд, который не встречался с его взглядом, как если бы Бартлбут пытался что-то увидеть за ним, стремился пройти сквозь него, чтобы там, по ту сторону, достичь убежища — нейтральной лестничной клетки с ее окраской под мрамор и гипсовыми плинтусами с фактурой древесных волокон. В этом избегающем взгляде было что-то куда более сильное, чем пустота, не только гордость и презрение, а чуть ли не паника, бессмысленная надежда, просьба о помощи, сигнал бедствия.

Семнадцать лет назад Бартлбут вернулся, семнадцать лет назад он приковал себя к столу, вот уже семнадцать лет, как он упрямо складывал один за другим пятьсот морских пейзажей, каждый из которых Гаспар Винклер разрезал на семьсот пятьдесят деталей. За это время Бартлбут уже сложил более четырехсот пазлов! Вначале он продвигался быстро, трудился с удовольствием, с увлечением возрождал пейзажи, нарисованные двадцать лет назад, и с детским ликованием наблюдал за тем, как Морелле тщательно заполняет самые узкие щели в уже сложенных пазлах. Позднее, с годами, ему начало казаться, будто пазлы становятся все более сложными, все более каверзными, несмотря на то, что его техника, его методика, его навыки и даже озарения были доведены до совершенства. И если уготованные ему Винклером ловушки он чаще всего — причем заранее — выявлял, то уже был не всегда способен сразу же найти подходящий ход: он мог часами корпеть над одним и тем же пазлом, целыми днями сидеть в вертящемся и качающемся кресле, принадлежавшем еще его двоюродному дедушке из Бостона, но с каждым пазлом ему становилось все труднее соблюдать сроки, которые он сам себе определил.

Для Смотфа, приносившего своему хозяину чай, который тот чаще всего забывал выпивать, яблоко, которое тот надкусывал и оставлял чернеть в корзинке, или письма, которые тот распечатывал лишь в исключительных случаях, пазлы, — разложенные на большом квадратном столе, покрытом черным сукном, — все еще были связаны с обрывками воспоминаний, запахом водорослей, шумом волн, что разбиваются о высокие молы, далекими названиями: Маджунга, Диего-Суарес, Коморы, Сейшелы, Сокотра, Моха, Ходейда…

Для Бартлбута они были всего лишь нескладными фигурками в бесконечной игре, правила которой он подзабыл, уже не понимая, против кого играет, какова ставка и в чем смысл самой игры; маленькие деревяшки, чьи капризные очертания становились причиной кошмаров, предметом бесцельного перебирания в угрюмом одиночестве, бессмысленным и безжалостным условием для вялых и беспредметных исканий. Маджунга была не городом, не гаванью, не тяжелым небом, не лентой лагуны, не горизонтом с ощетинившимися ангарами и кладбищами, а лишь набором семисот пятидесяти едва различимых вариаций серого цвета, непонятными обрывками бездонной загадки, лишь образами пустоты, которую никакая память, никакое ожидание не могли заполнить, лишь еще одной ловушкой для его иллюзий.

Через несколько недель после той встречи Гаспар Винклер умер, и Бартлбут почти совсем перестал выходить из своей квартиры. Время от времени Смотф сообщал Валену новости об абсурдном путешествии, которое англичанин с интервалом в двадцать лет продолжает в тишине своего звуконепроницаемого кабинета: «мы покинули Крит» (Смотф довольно часто отождествлял себя с Бартлбутом и говорил о себе в первом лице множественного числа, но ведь они и в самом деле совершали эти путешествия вместе!); «мы заехали на Киклады: Зафорас, Анафи, Милос, Парос, Наксос, здесь придется повозиться!»


Иногда у Валена складывалось впечатление, что время остановилось, зависло, застыло в каком-то непонятном ожидании. Сама идея картины, — которую Вален планировал написать и чьи расколотые, рассыпанные образы преследовали его ежесекундно, заполняя сны и вызывая воспоминания, — сама идея представить этот развороченный дом, обнажая трещины прошлого и развал настоящего, это беспорядочное скопление грандиозных и жалких, фривольных и трогательных историй ассоциировалась у него с гротескным мавзолеем, воздвигнутым в память о статистах, застывших в финальных позах, одинаково незначительных как в своей торжественности, так и в своей заурядности, как если бы художник хотел одновременно предупредить и задержать то медленные, то быстрые наступления смерти, которая как будто задумала этаж за этажом завоевать всех жильцов: мсье Марсия, мадам Моро, мадам де Бомон, Бартлбута, Роршаша, мадмуазель Креспи, мадам Альбен, Смотфа. И его, разумеется, и его, Валена, самого древнего обитателя дома.


А иногда его пронизывало чувство невыносимой грусти; он думал о других, обо всех тех, кто уже ушел, обо всех тех, кого поглотила жизнь или смерть: мадам Уркад — в маленьком домике под Монтаржи, Морелле — в Веррьер-лё-Бюиссон, мадам Френель с сыном — в Новой Каледонии, и Винклера, и Маргариту, и Дангларов, и Клаво, и Элен Броден с ее пугливой улыбкой, и мсье Жерома, и пожилую даму с собачкой, имя которой он забыл; имя, разумеется, пожилой дамы, так как собачку, которая, кстати, была именно сучкой, звали — это он помнил прекрасно — Додека, а поскольку сучка нередко справляла нужду на лестничной площадке, консьержка — мадам Клаво — никогда не называла ее иначе, как Додекака. Пожилая дама жила на пятом этаже слева, рядом с Грифалькони, и частенько разгуливала по лестнице в одной сорочке. Ее сын хотел стать священником. Спустя годы, уже после войны, Вален встретил его на улице де Пирамид: тот пытался продавать туристам, отправлявшимся на обзорную экскурсию по Парижу в двухэтажных автобусах, порнографические книжонки; именно он рассказал Валену запутанную историю о махинациях с золотом из СССР.


И опять у него в голове кружилась печальная вереница грузчиков и служителей похоронных бюро, агентов по недвижимости и их клиентов, сантехников, электриков, маляров, плиточников, обивщиков и обойщиков; он задумывался о спокойной жизни вещей, о ящиках с посудой, заполненных стружкой, о коробках с книгами, о слишком ярком свете голых лампочек, болтающихся на проводах, о медленной расстановке мебели и утвари, о неспешном привыкании тела к пространству, обо всех тех мелких, несущественных и не поддающихся пересказу событиях — выбрать подставку для торшера, репродукцию, безделушку, поместить между двумя дверьми высокое прямоугольное зеркало, разбить перед окном японский сад, оклеить тканью в цветочек полки в шкафу, — обо всех микроявлениях, к которым будет чаще всего и достовернее всего сводиться жизнь любой квартиры, о тех непредусмотренных или неизбежных, трагических или незначительных, мимолетных или окончательных, но всегда внезапных разломах, которые время от времени сотрясают повседневность, напрочь лишенную каких-либо историй: однажды дочка Маркизо сбежит с молодым Реолем, однажды мадам Орловска решит уехать без явной причины, без причины вообще; однажды мадам Альтамон выстрелит из револьвера в мсье Альтамона, и кровь зальет блестящую терракотовую плитку на полу в их восьмиугольной столовой; однажды полиция нагрянет арестовывать Жозефа Нието и у него в комнате, в одном из медных шаров большой кровати ампир, обнаружит знаменитый алмаз, некогда похищенный у князя Луиджи Вудзоя.


В конце концов исчезнет весь дом; умрет вся улица, а затем и весь квартал. На это потребуется время. Сначала это будет восприниматься как выдумка, как едва ли достоверный слух: кто-то услышит, как кто-то рассказывает о возможном расширении парка Монсо или о предполагаемом строительстве большой гостиницы либо магистрали, связывающей Елисейский дворец и Руасси, которая, на пути к окружной дороге, должна будет пройти через авеню де Курсель. Позднее слухи подтвердятся; станут известны названия подрядческих фирм, их конкретные цели и намерения, что будет отражено в роскошных буклетах, изданных с использованием четырехцветной печати:

«…В соответствии с седьмым планом, в рамках проекта по расширению и перестройке корпусов Центрального Почтамта XVII округа (улица де Прони), обусловленных значительным увеличением объема почтовых услуг, оказываемых населению за два последних десятилетия, представляется желательным и технически возможным осуществить полное преобразование всех близлежащих кварталов…»

Затем:

«…Результат совместных усилий государственной политики и частного предпринимательства, этот обширный многоцелевой комплекс, — призванный сохранить экологическое равновесие окружающей среды, но также имеющий все предпосылки для развития социально-культурной и бытовой сферы, необходимого для приоритетной гуманизации условий современной жизни, — внесет свой вклад в своевременное и эффективное обновление инфраструктуры города, уже давно находящейся в состоянии перенасыщенности…»

И, наконец:

«…В нескольких минутах от Этуаль-Шарль де Голль (ветка метро RER) и вокзала Сен-Лазар, в нескольких метрах от зеленого массива парка Монсо, ГОРИЗОНТ 84 предлагает на площади в три миллиона квадратных метров ТРИ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ самых прекрасных офисов в Париже: трехслойный палас, плавающие панели, обеспечивающие термическую и фоническую изоляцию, antiskating, съемные перегородки, телекс, сеть внутреннего телевидения, терминалы для компьютеров, конференц-залы с кабинами для синхронного перевода, корпоративные рестораны, кафе, бассейн, club-house… ГОРИЗОНТ84 — это еще и СЕМЬСОТ квартир, от однокомнатной студии до пятикомнатных апартаментов, оснащенных полностью — от электронной охраны и наблюдения до программируемой кухни, это еще ДВАДЦАТЬ ДВЕ представительские квартиры, — триста квадратных метров гостиных и террас, а еще коммерческий центр, объединяющий СОРОК СЕМЬ магазинов и офисов, и, наконец, ДВЕНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ парковочных мест на подземной стоянке, ТЫСЯЧА СТО СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ квадратных метров зеленых насаждений, ДВЕ ТЫСЯЧИ ПЯТЬСОТ установленных телефонных линий, антенна AM-FM, ДВЕНАДЦАТЬ теннисных кортов, СЕМЬ кинотеатров и самый современный гостиничный комплекс в Европе! ГОРИЗОНТ 84, 84 ГОДА УСПЕШНОЙ ПРАКТИКИ НА СЛУЖБЕ НЕДВИЖИМОСТИ БУДУЩЕГО!»

Но перед тем как из земли вырастут эти коробки из бетона, стали и стекла, будут вестись долгие прения о продажах и перекупках, выплатах, обменах, переездах, выселениях. Один за другим будут закрываться магазины, одно за другим будут заколачиваться окна освобождаемых квартир, а полы — разбираться в пику сквотерам и клошарам. Вся улица превратится в череду слепых фасадов, — с окнами, что глаза без мысли, — и заборов, заляпанных изорванными афишами и ностальгическими граффити.


Кому, при взгляде на какой-нибудь парижский дом, не приходила в голову мысль о том, что он неуязвим? Конечно, дом может рухнуть во время бомбардировки, пожара, землетрясения, но что может случиться еще? Отдельно взятому человеку, семье и даже нескольким поколениям город, улица, дом представляются чем-то неизменным, неподвластным ни времени, ни превратностям человеческой жизни, причем до такой степени, что можно, кажется, сопоставить и противопоставить шаткость нашего положения и незыблемость камня. Но та же самая лихорадочная сила, которая в середине девятнадцатого века в кварталах Батиньоль и Клиши, Менильмонтан и Бют-о-Кай, Балар и Пре-Сен-Жерве заставляла здания словно вырастать из земли, отныне их неумолимо разрушала.

Придут ликвидаторы и эвакуаторы, и их полчища ринутся сбивать штукатурку и плитку, сносить перегородки, выкручивать железную арматуру, разбирать балки и стропила, выбивать известняк и камень: гротескные образы дома, низвергнутого, низведенного до свалки утильсырья, которое будут делить старьевщики в больших рукавицах: свинец труб, мрамор каминов, дерево стропил и паркетин, дверей и плинтусов, медь и латунь дверных ручек и водопроводных кранов, высокие зеркала и позолоту рам, каменные раковины и столешницы, ванны, кованый чугун лестничных перил…

Неутомимые бульдозеры нивелировщиков займутся тем, что останется: тоннами и тоннами строительного мусора и пыли.

Глава XXIX

Четвертый этаж справа, 2

Большая гостиная в квартире на четвертом этаже справа могла бы послужить классической иллюстрацией того, что бывает на следующее утро после праздничной вечеринки.

Это просторная комната, отделанная светлыми деревянными панелями, в которой скатали или отодвинули ковер, открыв взору фигурно выложенный паркет. Вся стена в глубине занята книжными стеллажами в стиле режанс, центральной частью которых на самом деле является дверь, расписанная с эффектом обманки. Через эту полуоткрытую дверь можно увидеть длинный коридор, по которому идет девушка лет шестнадцати, держа в правой руке стакан молока.

В гостиной, на сером замшевом диване, лежит другая девушка, возможно, та самая, для которой предназначен спасительный стакан; зарывшись в подушки, она спит, накрытая черной шалью с вышитыми цветами и листьями, и на ней, кажется, нет ничего, кроме нейлоновой блузки, которая ей явно велика.

На полу по всей комнате — последствия вчерашнего раута: разрозненная обувь, белый гольф, пара чулок, цилиндр, фальшивый нос, сложенные в стопки, лежащие порознь и смятые картонные тарелки с объедками и остатками, хвостики редиски, головы сардин, куски хлеба, куриные кости, сырные корки, корзиночки из гофрированной бумаги из-под птифуров и шоколадных конфет, окурки, бумажные салфетки, картонные стаканчики; на низком столе — различные пустые бутылки и едва початый брикет масла со старательно вмятыми в него окурками; рядом — целый ассортимент маленьких треугольных салатниц с оставшимися закусками: зеленые оливки, жареные орехи, соленые крекеры, креветочные чипсы; чуть дальше, на более расчищенном пространстве, — бочонок вина «Côte du Rhône» на маленьких козлах, под которым расстелены половые тряпки, несколько метров оторванных от рулона и беспечно размотанных бумажных полотенец, целая батарея пустых, а иногда частично наполненных бокалов и пластмассовых стаканчиков; то там, то здесь попадаются кофейные чашки, кубики рафинада, рюмки, вилки, ножи, лопаточка для торта, ложечки, банки из-под пива и кока-колы, почти непочатые бутылки джина, портвейна, арманьяка, «Marie-Brizard», «Cointreau», бананового ликера, шпильки для волос, бесчисленные ёмкости, служившие пепельницами и переполненные горелыми спичками, пеплом, трубочным табаком, измазанными или не измазанными губной помадой окурками, косточками от фиников, скорлупой от орехов, миндаля и арахиса, огрызками яблок, кожурой апельсинов и мандаринов; в разных местах стоят блюда с обильными остатками снеди: ветчинные рулеты в уже успевшем растечься желе, куски ростбифа, осыпанные кружками огурцов, половина сайды, украшенная пучками петрушки, четвертинки помидоров, майонезные завитушки и зубчатые лимонные дольки; другие останки яств приютились в самых невероятных местах: чуть не падая с радиатора — большая японская салатница из лакированного дерева с остатками, на самом донышке, рисового салата с маслинами, анчоусами, вареным яйцом, каперсами, ломтиками сладкого перца и креветками; под диваном — серебряное блюдо, на котором нетронутые куриные ножки соседствуют с полностью и частично обглоданными костями; в глубине кресла — пиала с липким майонезом; под бронзовым пресс-папье, воспроизводящим статую «Отдыхающий Арес» работы Скопаса, — блюдце, полное редиски; почти на самой верхушке книжного стеллажа, над шеститомным собранием либертинских романов Мирабо, — уже вялые огурцы, баклажаны, манго, подкисшие листья салата, а также чудом уцелевшая от фигурного торта и опасно втиснутая меж складок одного из ковров гигантская меренга, вылепленная в форме белки.

По комнате раскидано большое количество пластинок — в конвертах и без — преимущественно танцевальной музыки, но встречаются и другие, совершенно неожиданные жанры: «Марши и Духовые оркестровки 2-й б.д.», «Земледелец и его Дети в арготическом пересказе Пьера Дево», «Фернан Рейно: номер 22, Аньер», «Май 68 года в Сорбонне», «La Tempesta di Mare, концерт ми-бемоль мажор, оп. 8, n°5 Антонио Вивальди, в исполнении Леонии Пруйё, синтезатор»; и, наконец, повсюду раскрытые коробки, небрежно разорванные упаковки, бечевки, золотые ленты, закрученные в спираль, указывающие на то, что праздник устраивался по случаю дня рождения одной из девушек и именинница была избалована дружеским вниманием: так, среди прочих вещей, не считая продуктов и напитков, принесенных некоторыми гостями в качестве подарков, ей вручили маленькую музыкальную шкатулку, которая — рассуждая логически — должна играть «Happy birthday to you»; рисунок пером Торвальдсена, изображающий норвежца в свадебном костюме: короткий жакет с частыми серебряными пуговицами, накрахмаленная рубаха широкого покроя, жилет, окаймленный шелковым сутажом, узкие панталоны, перехваченные у колена связками шерстяных помпонов, фетровая шляпа, желтоватые сапоги и — на ремне, в кожаных ножнах — скандинавский нож Dolknif, с которым никогда не расстается ни один настоящий норвежец; крохотную коробочку с английской акварелью, из чего можно заключить, что именинница с удовольствием занимается рисованием; ностальгический плакат, где бармен с лукавыми глазами и длинной глиняной трубкой в руке наливает себе рюмку можжевеловой настойки «Hulstkamp», которую — на висящей сразу за ним афишке в манере mise-en-abîme[1] — он намеревается уже попробовать в то время, как толпа готовится заполнить кабачок, а трое мужчин, один в соломенном канотье, другой в фетровой шляпе, третий в цилиндре, толкаются перед входом; еще один рисунок под названием «The Punishment» («Наказание»), выполненный неким Уильямом Фолстеном, американским карикатуристом начала века, изобразившим маленького мальчика, лежащего в постели и представляющего, — видение материализовано в облаке, плывущем у него над головой, — как его родственники поедают роскошный торт, которого он лишен за какую-то провинность; и, наконец, подарки шутников с явно болезненным вкусом, образчики всяких штучек для розыгрышей и мистификаций, в частности, нож с пружиной, поддающейся самому легкому надавливанию, и до ужаса скверно сымитированный огромный черный паук.

По общему виду комнаты можно заключить, что праздник получился пышным и, возможно, даже грандиозным, но закончился без эксцессов: несколько перевернутых бокалов, несколько подпалин от сигарет на подушках и коврах, немало жирных и винных пятен, но ничего непоправимого, если не считать того, что абажур из пергаментной бумаги был продырявлен, острая горчица вытекла из банки на золотой диск Иветты Орне, а водкой из бутылки, разбившейся в жардиньерке, залило лежащий там хрупкий папирус, который от этого уже, наверное, никогда не сумеет оправиться.

Глава XXX

Маркизо, 2

Это ванная комната. Пол и стены выложены блестящей шестигранной плиткой охристо-желтого цвета. В ванне, наполовину заполненной водой, стоят на коленях мужчина и женщина. И ему и ей лет по тридцать. Мужчина держит женщину за талию и лижет ей левую грудь, в то время как она, слегка выгнувшись, левой рукой гладит себя, а правой сжимает член партнера. При этой сцене присутствует третий персонаж: это растянувшаяся на бортике ванны молодая черная кошка, чьи желто-зеленые глаза взирают на происходящее с величайшим удивлением. У нее на плетеном кожаном ошейнике висит обязательная бляха с кличкой «Пальчик», регистрационным номером ОЗЖ и номером телефона хозяев, Филиппа и Каролины Маркизо, но не парижской квартиры, — так как маловероятно, что Пальчик из нее выберется и потеряется в Париже, — а их дома в деревне: 50, Жуи-ан-Жозас (Ивлин).

Каролина Маркизо получила эту квартиру от своих родителей, Эшаров. В 1966 году, едва ей исполнилось двадцать лет, она вышла замуж за Филиппа Маркизо, которого несколькими месяцами раньше встретила в Сорбонне, где они оба изучали историю. Маркизо был родом из Компьени, а в Париже жил в крохотной комнатушке на улице Кюжас. Молодожены поселились в комнате, в которой Каролина выросла, а ее родители оставили за собой спальню и гостиную-столовую. Нескольких недель оказалось достаточно для того, чтобы совместная жизнь этих четверых людей стала невыносимой.


Первые перепалки разразились из-за пользования ванной комнатой. Филипп, — вопила мадам Эшар как можно истошнее и желательно при настежь распахнутых окнах, чтобы было слышно всему дому, — Филипп часами просиживал в туалете и всякому входящему туда после него ни разу не отказал в удовольствии вымыть за ним унитаз; Эшары, — замечал в ответ Филипп, — специально клали свои искусственные челюсти в стаканы, которыми он и Каролина пользовались для полоскания рта. Благодаря миротворческому посредничеству мсье Эшара эти стычки удерживались на стадии оскорбительных высказываний и уничижительных намеков; в результате некоторых проявлений доброй воли и мер, направленных на облегчение совместной жизни — как с той, так и с другой стороны, — удалось выработать приемлемый status quo: временной регламент на использование мест общего пользования, строгое разделение пространства, распределение полотенец, мочалок и прочих туалетных принадлежностей.

Но если мсье Эшар — пожилой библиотекарь на пенсии и страстный собиратель доказательств того, что Гитлер все еще жив — был воплощением самого добродушия, то его жена оказалась настоящей мегерой, чьи постоянные попреки за обеденным столом очень скоро разожгли нешуточный конфликт; каждый вечер старуха поносила своего зятя, всякий раз придумывая новый повод: опаздывает, не моет руки перед едой, не зарабатывает того, что съедает, к тому же еще и привередливый, мог бы иногда помогать Каролине накрывать на стол, мыть посуду и т. д. Чаще всего Филипп спокойно сносил неиссякаемый поток этой брани, а иногда даже пытался подтрунивать, — например, как-то вечером он подарил мадам Эшар маленький кактус, «идеально выражающий ее характер», — но однажды, в конце воскресного обеда, когда теща приготовила то, что он больше всего ненавидел — гренки из черствого хлеба, вымоченные в молоке, — и попыталась его заставить их съесть, зять не сдержался, вырвал из ее рук лопаточку для торта и этой лопаточкой несколько раз ударил ее по голове. Затем спокойно собрал чемодан и уехал в Компьень.

Каролина уговаривала его вернуться: оставаясь в Компьени, он не только расстраивал их брак, но еще и ставил под угрозу свою учебу и возможность сдавать экзамены в ИПСО, что, в случае успеха, позволило бы им на следующий год снять отдельное жилье.

Филипп позволил себя убедить, и мадам Эшар, уступая настоятельным просьбам мужа и дочери, согласилась еще какое-то время терпеть присутствие зятя под своей крышей. Но ее природная сварливость очень быстро одержала верх, и на молодую чету посыпались притеснения и ограничения: запрещалось пользоваться ванной после восьми часов утра, запрещалось входить на кухню, если только не для мытья посуды, запрещалось пользоваться телефоном, запрещалось принимать гостей, запрещалось возвращаться после десяти часов вечера, запрещалось слушать радио и т. д.

Каролина и Филипп героически сносили эти жесткие условия. По правде говоря, у них не было выбора: мизерного пособия, которое Филипп получал от своего отца — богатого негоцианта, не одобрявшего брак сына, — и мелочи, которую отец Каролины тайком совал ей в руку, едва хватало на то, чтобы доехать до Латинского квартала и пообедать в студенческой столовой: в те годы посидеть на террасе кафе, сходить в кино, купить «Монд» было для них почти роскошью, а чтобы купить Каролине шерстяное пальто, незаменимое в февральские холода, Филипп решился продать антиквару с улицы де Лилль единственный действительно ценный предмет, который у него был: мандолу XVII века с выгравированными на деке силуэтами Арлекина и Коломбины в домино.


Эта тяжелая жизнь длилась почти два года. В зависимости от настроения мадам Эшар то проявляла человечность и могла даже предложить дочке чашку чая, то, наоборот, усиливала гнет и репрессии и, например, отключала горячую воду именно в тот момент, когда Филипп собирался бриться, включала на полную громкость работающий с утра до вечера телевизор в те дни, когда молодые люди в своей комнате готовились к устному экзамену, или вешала замки с шифром на все шкафы под предлогом того, что ее запасы сахара, печенья и туалетной бумаги систематически разворовываются.

Финал этих тяжких лет учения оказался столь же внезапным, сколь и нежданным. В один прекрасный день мадам Эшар насмерть подавилась костью; мсье Эшар, который лет десять только того и ждал, переселился в маленький домик под Арлем; еще через месяц мсье Маркизо погиб в автомобильной катастрофе, оставив сыну в наследство неплохое состояние. Филипп, так и не сдавший экзамены ИПСО, зато успевший получить ученую степень лицензиата, как раз намеревался писать докторскую диссертацию «Использование болотистых земель под овощные культуры и хлебопашество в Пикардии во времена царствования Людовика XV», но охотно от нее отказался и с двумя товарищами основал рекламное агентство, которое сегодня процветает и отличается тем, что продвигает не какие-нибудь чистящие средства, а звезд мюзик-холла: среди его лучших питомцев — «Трапеции», Джеймс Чарити, Артюр Рэйнбоу, «Гортензия», «The Beast» и «Heptaedra Illimited».

Глава XXXI

Бомон, 3

Мадам де Бомон сидит в своей спальне, на кровати в стиле Людовика XV, опираясь на четыре искусно вышитые подушки. Это пожилая женщина семидесяти пяти лет с серыми глазами, снежно-седыми волосами и лицом, испещренным морщинами. Она одета в белую шелковую ночную накидку, на левом мизинце — кольцо с топазом ромбовидной формы. На коленях у нее большой альбом по искусству «Ars Vanitatis», раскрытый на странице с репродукцией одного из знаменитых натюрмортов «суета сует» страсбургской школы: череп в окружении далеко не канонических по сравнению с традиционной трактовкой, но все же прекрасно узнаваемых атрибутов, символизирующих пять чувств; вкус представлен не свежезабитым жирным гусем или кроликом, а подвешенным к балке окороком и изящным белым фаянсовым кувшинчиком для отваров вместо классического бокала вина; осязание — игрой в кости и алебастровой пирамидой, увенчанной хрустальной, граненной под алмаз, пробкой; слух — иногда используемой в духовых оркестрах маленькой трубой, но не с пистонами, а с отверстиями; зрение, которое, согласно аллегории подобных картин, есть еще и восприятие неумолимого времени, символизируют сам череп и драматично ему противопоставленные богато украшенные стенные часы с маятником, называемые картелями; и, наконец, обоняние ассоциируется не с традиционными букетами роз или гвоздик, а с жирным растением, эдаким антуриумом, чьи двухлетние соцветия испускают сильный запах мирры.



Жизнь способ употребления

Для выяснения обстоятельств двойного убийства в Шомон-Порсьен был назначен комиссар из Ретеля. Его расследование длилось от силы неделю и только еще больше сгустило тайну, окутывающую это темное дело. Как было установлено, убийца, чтобы проникнуть в дом Брейделей, не взламывал входную дверь, а воспользовался, вероятнее всего, дверью в кухню, которая почти никогда, даже ночью, не запиралась, и вышел тем же путем, но теперь уже закрыв за собой дверь на ключ. Орудием убийства стала бритва, или скорее скальпель со складывающимся лезвием, который убийца, вне всякого сомнения, принес и уж во всяком случае унес с собой, так как в доме не нашли никаких следов, как, впрочем, не нашли ни отпечатков, ни улик. Преступление было совершено в ночь с воскресенья на понедельник; точное время установить не удалось. Никто ничего не слышал. Ни крика, ни шума. Скорее всего, Франсуа и Элизабет были убиты во сне, и так быстро, что даже не успели оказать сопротивления: преступник перерезал им горло с такой ловкостью, что, согласно первым заключениям полиции, он мог быть профессиональным убийцей, мясником с бойни или хирургом.

Все эти обстоятельства явно указывали на то, что преступление было тщательно подготовлено. Но никто — ни в самом Шомон-Порсьен, ни за его пределами — не мог представить себе, чтобы кто-то захотел убить таких людей, как Брейдель и его жена. В деревню они приехали чуть больше года назад, откуда переехали, никто точно не знал, возможно, с юга, но уверенности в этом не было, и казалось, что перед тем, как здесь обосноваться, они вели скорее странствующий образ жизни. Допросы родителей Брейделя, живших в Арлоне, и Веры де Бомон не добавили ничего нового: так же, как и мадам де Бомон, Брейдели уже долгие годы не получали никаких известий от своего сына. Запросы сведений с фотографиями двух жертв были разосланы повсюду во Франции и за границей, но также оказались безрезультатными.

В течение нескольких недель общественное мнение было страстно увлечено загадкой, над которой бились десятки доморощенных мегрэ и жаждущих сенсации журналистов. В этом двойном преступлении усматривали отдаленную связь с делом Базуки, поскольку, по мнению некоторых, Брейдель был сообщником Ковача; сюда впутывали ФНО, «Красную руку», рексистов и даже вспоминали о темной истории с претендентами на трон Франции, ибо некий Состен де Бомон, гипотетический предок Элизабет, оказывался ни больше, ни меньше, как внебрачным, но узаконенным сыном герцога Беррийского. Затем дело застопорилось; следователи, хроникеры, детективы-любители и прочие любопытные отступились. По итогам следствия, вопреки очевидным фактам, было объявлено, что преступление совершил «какой-нибудь бездомный бродяга с неуравновешенной психикой, каких еще немало в городских предместьях и на сельских окраинах».

Возмущенная этим вердиктом, не разъяснившим ей то, что она полагала вправе знать о судьбе дочери, мадам де Бомон попросила своего адвоката Леона Салини, чей интерес к криминальным происшествиям был ей известен, взять расследование в свои руки.

Несколько месяцев Вера де Бомон почти не получала от Салини новостей. Время от времени он отправлял ей лаконичные почтовые открытки, информируя о том, что не теряет надежду и продолжает вести поиски в Гамбурге, Брюсселе, Марселе, Венеции и т. д. Наконец, 7 мая 1960 года Салини приехал к ней лично.

— Все, — сказал он, — и в первую очередь полицейские, понимали, что супруги Брейдель были убиты за то, что они когда-то сделали, или в результате того, что с ними случилось. Но до сего дня никто так и не сумел выявить никаких зацепок, которые позволили бы направить расследование по какому-либо определенному следу. На первый взгляд жизнь четы Брейдель просматривалась совершенно ясно, несмотря на заметную склонность к переездам в первый год после женитьбы. Они встретились в июне 1957 года в Баньоль-сюр-Сэз и через шесть недель поженились; он работал в Маркуле, она незадолго до этого устроилась работать официанткой в ресторане, куда он приходил ужинать каждый вечер. В его холостой жизни не было ничего таинственного. В маленьком городке Арлоне, откуда он четыре года назад уехал, его считали хорошим рабочим, в будущем бригадиром и даже, возможно, мелким начальником; но найти работу ему удалось только в Германии, точнее в Сааре, в Нейвайлере, деревушке под Саарбрюкеном; затем он перебрался в Шато д’Окс, в Швейцарии, а оттуда — в Маркуль, где взялся строить виллу для одного инженера. Ни в одном из этих мест с ним не случалось ничего достаточно серьезного, чтобы за это его через пять лет убили. Похоже, единственной историей, к которой он оказался причастен, была драка с военными после танцевального вечера.

В отношении Элизабет дело обстоит совсем иначе. В период между ее отъездом из вашего дома в 1946 году и приездом в Баньоль-сюр-Сэз в 1957 году о вашей дочери неизвестно ничего, абсолютно ничего, если не считать того, что хозяйке ресторана она представилась как Элизабет Лёдинан. Впрочем, все это было установлено при официальном дознании, и полиция безуспешно пыталась выяснить, что именно Элизабет могла делать в течение этих одиннадцати лет. Они изучили не одну сотню досье. Но так ничего и не нашли.

На этой безосновательной стадии дела я и взялся за расследование. Моя рабочая гипотеза или, точнее, мой исходный сценарий заключался в следующем: за несколько лет до замужества Элизабет совершила серьезный проступок, в результате чего была вынуждена сбежать, а затем скрываться. Сам факт ее замужества означает то, что в тот момент она посчитала себя окончательно избавленной от угрожающей ей мести со стороны человека, которого она имела все основания бояться. Однако через два года месть осуществилась.

В общем, ход моих рассуждений был логичным; оставалось лишь заполнить пробелы. Тогда я и предположил, что ответ может быть найден, если событие оставило хоть какой-то ощутимый след, и я решил прошерстить всю ежедневную прессу с 1946 по 1957 год. Эта работа была нудной, но выполнимой: я нанял пятерых студентов, которые подбирали в Публичной библиотеке все статьи и заметки, где речь шла — прямо или косвенно — о женщине от пятнадцати до тридцати лет. Как только находилась заметка о происшествии, отвечающем этому основному критерию, я предпринимал более тщательное расследование. Так, я изучил несколько сотен случаев, соответствующих первой фазе сценария; например, некий Эмиль Д., управляя небесно-голубым «Мерседесом», в котором сидела молодая блондинка, сбил на участке дороги между Парантисом и Мимизаном австралийского туриста, который путешествовал автостопом и просил его подвезти; или во время драки в баре Монпелье проститутка по имени Вера изрезала разбитой бутылкой лицо некоему Люсьену Кампену по прозвищу «мсье Люлю»; эта история мне очень понравилась, особенно из-за псевдонима «Вера», который более чем странно характеризовал бы личность вашей дочери. К моему разочарованию, господин Люлю сидел в тюрьме, а Вера, живая и невредимая, заведовала галантерейной лавкой в Паленсаке. Что касается первой истории, то и она закончилась быстро и неправильно: Эмиля Д. арестовали, осудили и приговорили к крупному штрафу и трехмесячному заключению условно; личность его спутницы скрыли от прессы из-за боязни скандала, так как это была законная супруга действующего министра.

Ни один из отобранных для меня случаев не выдерживал дополнительного изучения. Я уже был готов отказаться от расследования, когда один из завербованных мною студентов предположил, что событие, следы которого мы ищем, могло запросто случиться за границей. Перспектива перебирать задавленных собак со всей планеты нас не очень прельщала, однако мы принялись за работу. Если бы ваша дочь сбежала в Америку, думаю, я бы очень скоро прекратил поиски, но на этот раз нам повезло: в эксетерской газете «Express and Echo» от понедельника, четырнадцатого июня 1953 года мы прочли о следующем прискорбном происшествии: Эва Эриксон, жена шведского дипломата, служившего в Лондоне, и их пятилетний сын проводили каникулы в снятой на месяц вилле в Стиклхэвене, в Девоне. Ее муж, Свен Эриксон, задержавшийся в Лондоне из-за церемонии Коронации, должен был приехать к ним в воскресенье тринадцатого июня после большого приема на две тысячи персон, который королевская чета устраивала вечером двенадцатого июня в Бэкингемском дворце. Хрупкая здоровьем Эва еще в Лондоне, прямо перед отъездом, наняла няню французского происхождения, которой предписывалось заниматься исключительно ребенком, поскольку за уборку и приготовление пищи должна была отвечать приглашенная уже на месте домработница. Когда Свен Эриксон приехал в воскресенье вечером, его взору предстало душераздирающее зрелище: его сын, разбухший как бурдюк, плавал в ванне, а Эва с перерезанными запястьями лежала на кафельном полу ванной комнаты; их смерть наступила как минимум за сорок восемь часов до этого, то есть в пятницу вечером. Происшедшее объяснили следующим образом: пока Эва отдыхала в своей комнате, няня купала мальчика в ванне, и он — по ее умышленной или неумышленной вине — утонул. Осознав неминуемые последствия случившегося, няня решила немедленно бежать. Позднее Эва обнаружила труп ребенка и, обезумев от горя и не в силах его пережить, покончила с собой. Поскольку домработница, которая должна была выйти на работу только в понедельник утром, отсутствовала, Свен Эриксон оказался первым, кто очутился на месте трагедии, а няня получила временно́е преимущество в сорок восемь часов.

Француженку Свен Эриксон видел всего один раз, да и то мельком. Эва помещала короткие объявления в разных местах: YWCA, Датском культурном центре, Французском лицее, Гёте-Институте, Доме Швейцарии, Фонде Данте Алигьери, «Америкэн Экспресс» и т. д. и наняла первую же девушку, которая явилась на собеседование: молодая француженка двадцати лет, студентка, дипломированная медсестра, высокая, со светлыми волосами и глазами. Ее звали Вероника Ламбер; за месяц до этого у нее украли паспорт, но она показала мадам Эриксон справку об утрате документов, выданную французским консульством. Свидетельство домработницы почти не внесло дополнительных уточнений; она явно недолюбливала манеры и вкусы француженки и старалась как можно реже с ней видеться, но все же смогла указать, что у девушки под правым веком имелась родинка, что на флаконе ее духов был нарисован китайский корабль и что она немного заикалась. Эти приметы были разосланы в Великобритании и во Франции, но не дали никаких результатов.

— Я без труда сумел установить, — продолжал Салини, — что этой Вероникой Ламбер была Элизабет де Бомон, а ее убийцей — Свен Эриксон. Когда я приехал две недели назад в Стиклхэвен, чтобы попытаться найти ту домработницу и показать ей фотографию вашей дочери, первое, что я узнал, было то, что Свен Эриксон, который после трагедии продолжал круглогодично снимать виллу, но не прожил в ней и дня, туда вернулся и там покончил с собой семнадцатого сентября прошлого года, то есть через три дня после двойного убийства в Шомон-Порсьен. Но если это самоубийство на месте первой трагедии вне всякого сомнения указывало на то, кто убил Элизабет, оставалось по-прежнему неясным главное: как шведскому дипломату удалось выйти на след той, которая за шесть лет до этого стала виновницей смерти его жены и сына? Я надеялся на то, что он оставил записку, объясняющую его поступок, но заключение полиции было категорическим: ни рядом с трупом, ни где бы то ни было никаких записок они не нашли.

Однако мое предчувствие было правильным: когда мне наконец удалось разыскать ту самую домработницу, миссис Уидс, я спросил у нее, не слышала ли она о некоей Элизабет де Бомон, которая была убита в Шомон-Порсьен. Она принесла и вручила мне письмо.

«Мистер Эриксон, — сказала она мне по-английски, — наказал отдать письмо тому, кто придет и начнет расспрашивать о той француженке и ее смерти в Арденнах».

«А если бы я не пришел?»

«Я бы продолжала ждать и через шесть лет отправила бы его по указанному адресу».

«Вот это письмо, — продолжал Салини. — Оно адресовано вам. На конверте — ваша фамилия и ваш адрес».


Вера де Бомон, словно в каком-то оцепенении, молча взяла конверт, протянутый Салини, распечатала его и принялась читать.

Эксетер, семнадцатое сентября 1959 г.

Мадам,

в какой бы день это ни случилось, найдете ли Вы это письмо сами или с чей-либо помощью, либо Вы его получите по почте через шесть лет — именно столько времени потребовалось для свершения моей мести, — оно окажется у Вас в руках, и Вы наконец узнаете, почему и как я убил Вашу дочь.

Приблизительно шесть лет назад Вашу дочь, выдавшую себя за Веронику Ламбер, на один месяц наняли за еду и проживание, поскольку моя больная жена хотела, чтобы кто-то занимался нашим сыном Эриком, которому только что исполнилось пять лет. В пятницу 11 июня 1953 года, по причинам, которые мне до сих пор непонятны, умышленно или неумышленно, она позволила нашему сыну утонуть. Не найдя в себе мужества понести ответственность за это преступление, она, вероятно, в тот же час сбежала. Чуть позднее моя жена, обнаружив нашего утонувшего сына, от горя потеряла рассудок и ножницами перерезала себе вены. В тот момент я был в Лондоне и смог их увидеть только в воскресенье вечером. Тогда я и поклялся посвятить свою жизнь, свое состояние и свои умственные способности отмщению.

Я видел Вашу дочь всего лишь несколько секунд на станции Паддингтон, куда она прибыла, чтобы сесть на поезд вместе с моей женой и нашим сыном, а когда я узнал, что фамилия, под которой мы ее знали, была вымышленной, я отчаялся когда-либо напасть на ее след.

В одну из изнурительных бессонных ночей — с тех пор бессонница не оставляет мне ни минуты покоя — мне припомнились две незначительные детали, о которых упомянула жена, пересказывая свой разговор с Вашей дочерью до того, как та была взята на работу: узнав, что девушка француженка, моя жена заговорила с ней об Арле и Авиньоне, где мы неоднократно отдыхали, и Ваша дочь ей сказала, что выросла в этих местах; а когда жена похвалила ее английский, Ваша дочь сообщила, что живет в Англии уже два года и изучает археологию.

Миссис Уидс, домработница, — которая служила в снятом моей женой доме и которая будет хранить это решающее письмо, пока оно не попадет к Вам в руки, — оказала мне еще более ценную услугу: от нее я узнал, что у Вашей дочери под правым веком была родинка, что она душилась духами «Sampang» и заикалась. Вместе с домработницей я перерыл всю виллу от подвала до чердака в поисках следов, которые лже-Вероника Ламбер могла оставить. К моему большому огорчению, она не украла ни драгоценности, ни вещи; лишь прихватила кошелек с деньгами на хозяйственные расходы, который жена приготовила для миссис Уидс и в котором насчитывалось три фунта стерлингов, одиннадцать шиллингов и семь пенсов. Зато она не успела забрать с собой все свои вещи; в частности, ей пришлось оставить одежду, ранее отданную в стирку: дешевое нижнее белье, два носовых платка, шейный платок из набивной ткани весьма кричащей расцветки и — самое главное — белую блузку с вышитыми инициалами Э. Б. Блузка могла быть украдена или позаимствована, но я все равно решил рассматривать эти инициалы как возможную зацепку; в доме я нашел еще несколько предметов, которые несомненно принадлежали ей, и в частности, в гостиной, — куда она не осмелилась войти перед тем, как сбежать, из страха разбудить мою жену, спавшую в соседней комнате, — первую часть романной серии Анри Труайя, озаглавленной «Сев и жатва», которая была за несколько месяцев до этого опубликована во Франции. На этикетке указывалось, что экземпляр является собственностью специализированной библиотеки иностранной литературы Роланди (Бернерс-стрит, дом № 20).

Я отнес книгу в библиотеку и там узнал, что Вероника Ламбер пользовалась читательским абонементом: она была студенткой Археологического Института при Британском музее и жила в комнате bed and breakfast в доме № 79 по Кеппел-стрит, расположенном прямо за музеем.

Я проник в ее комнату, но, оказалось, совершенно зря: она съехала после того, как была нанята моей женой. Я ничего не узнал ни от владелицы, ни от постояльцев гостиницы. В Археологическом Институте мне повезло больше: я не только нашел ее фотографию в досье приемной комиссии, но даже сумел встретиться с некоторыми из ее товарищей, в том числе с парнем, с которым она провела два-три вечера; этот парень и сообщил мне главную деталь: несколько месяцев назад он пригласил ее послушать оперу «Дидона и Эней» в Ковент-Гардене. «Я ненавижу оперу, — сказала она и добавила: — Что, в общем, и неудивительно; моя мать была певицей».

Я поручил нескольким частным детективным агентствам найти, будь то во Франции или за ее пределами, следы чуть заикающейся молодой женщины двадцати-тридцати лет, высокой, светловолосой, светлоглазой, с родинкой под правым веком; в описании также указывалось, что она может душиться духами «Sampang», выдавать себя за Веронику Ламбер, что ее настоящие инициалы могут быть Э. Б., что она воспитывалась на юге Франции, жила в Англии, очень хорошо говорит по-английски, получила образование, интересуется археологией и, наконец, что ее мать была певицей.

Это последнее сведение оказалось решающим: изучение биографий — в «Who’s who» и прочих специализированных справочниках — всех певиц с фамилией, начинающейся на «Б», не дало ничего, но когда мы перебрали всех тех, у кого с 1912 по 1935 год родилась дочь, то в числе остальных семидесяти пяти фамилий появилась и Ваша: Вера Орлова, род. 1900 в Ростове, с 1926 в браке с французским археологом Фернаном де Бомоном; дочь Элизабет Наташа Викторина Мария, род. 1929. Быстрая проверка показала, что Элизабет воспитывалась у своей бабушки в Лединьяне, департамент Гар, и сбежала от Вас 3 марта 1945 года в возрасте шестнадцати лет. Как я понял, она скрывала свое настоящее имя, чтобы ускользнуть от Ваших поисков, но — увы — это еще и значило, что наконец-то найденный мною след на этом обрывался, поскольку, несмотря на многочисленные объявления по радио и в газетах, ни Вы, ни Ваша свекровь уже семь лет не имели от нее никаких известий.

Шел уже тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год: я потратил почти год на то, чтобы выяснить, кого я должен убить: мне потребовалось еще более трех лет, чтобы напасть на след.

Хочу Вам сообщить, что за эти три года я оплачивал целые отряды детективов, которые, сменяя друг друга, за Вами круглосуточно следили и повсюду следовали, едва Вы выходили из дому; в Париже — за Вами, в Лединьяне — за графиней де Бомон, на тот все менее вероятный случай, если бы Ваша дочь попыталась увидеться с Вами или укрыться у своей бабушки. Эта слежка была совершенно бесполезна, но я не хотел пренебрегать ничем. Все, что имело пусть ничтожный шанс направить меня по следу, было систематически испробовано: так, я профинансировал огромный маркетинговый опрос покупательниц всех «экзотических» духов и фирмы «Sampang» в частности; я собрал фамилии всех читателей, бравших в публичных библиотеках один или несколько томов «Сева и жатвы»; я направил во все кабинеты пластической хирургии Франции личное письмо, в котором спрашивал, не приходилось ли им с 1953 года проводить удаление невуса под правым веком у молодой женщины приблизительно двадцати пяти лет; я проверил всех логопедов и преподавателей дикции в поисках высоких блондинок, желавших избавиться от заикания; и, наконец, я организовал несколько археологических экспедиций, одна неправдоподобнее другой, с единственной целью привлечь объявлениями «молодую женщину, хорошо говорящую по-английски, для участия в работе североамериканской научной группы, ведущей археологические раскопки в Пиренеях».

На последнюю уловку я очень рассчитывал. Она не сработала. Каждый раз был большой наплыв кандидатов, но Элизабет так и не появилась. К концу тысяча девятьсот пятьдесят шестого года я не продвинулся ни на йоту; я потратил три четверти своего состояния; я продал все принадлежащие мне ценные бумаги, земли, владения. У меня осталась моя коллекция картин и драгоценности жены. Я начал их сбывать, одну за другой, чтобы оплачивать армию ищеек, выслеживающих Вашу дочь.

Смерть Вашей свекрови, графини де Бомон, в начале 1957 года меня обнадежила, ибо я знал, насколько Ваша дочь была привязана к бабушке; но она, как, впрочем, и Вы, отсутствовала на похоронах, и в течение нескольких недель я совершенно напрасно следил за лединьянским кладбищем, предполагая, что она захочет прийти на могилу и положить цветы.

Эти повторяющиеся неудачи меня все больше раздражали, но я не позволял себе останавливаться. Я не хотел даже думать о том, что Элизабет могла умереть, как если бы отныне лишь мне одному дозволялось распоряжаться ее жизнью и смертью, и я продолжал надеяться, что она находится во Франции. Тем более, что я уже знал, как ей удалось покинуть Англию, не оставив никаких следов во время регистрации: на следующий день после преступления, 12 июня 1953 года, она села в Торки на корабль, отправлявшийся на Нормандские острова; соскоблив первую букву своей фамилии на справке об утере паспорта, она исхитрилась записаться под именем Вероники Амбер, и портовая полиция не обратила внимания на ее посадочный талон в списке на букву «А». Это запоздалое открытие никак не ускорило мои поиски, но я от него отталкивался, чтобы убедить себя в том, что Элизабет продолжала скрываться во Франции.

Думаю, в тот год я начал терять рассудок. Я выстраивал следующие умозаключения: я ищу Элизабет де Бомон, то есть высокую светлоглазую блондинку, хорошо говорящую по-английски, выросшую в Гаре и т. д. Однако Элизабет де Бомон знает, что я ее разыскиваю, а значит, скрывается, а в таком случае скрываться означает по возможности уничтожить отличительные признаки, по которым — как предполагает она — я ее определяю: следовательно, мне следует искать не Элизабет, не высокую женщину, блондинку и т. д., а анти-Элизабет, и я начал приглядываться к низкорослым брюнеткам, коряво изъяснявшимся по-испански.

В другой раз я проснулся весь в поту. Во сне я только что нашел очевидное решение своей кошмарной задачи. Возле огромной черной доски, исписанной уравнениями, какой-то математик заканчивал доказывать перед шумной аудиторией, что пресловутая теорема «Монте-Карло» была обобщаема; это означало, что в рулетке игрок, ставивший наугад, имел не меньше шансов выиграть, чем игрок, делающий ставку с помощью непогрешимой системы мартингаль, но это означало еще и то, что, например, если на следующий день в шестнадцать часов восемнадцать минут я зашел бы выпить чашку чая в заведение «У Румпельмейера», то имел бы столько же, если не больше, шансов обнаружить Элизабет, чем если бы продолжал ее повсюду выслеживать с помощью четырехсот тринадцати детективов.

Я был слишком слаб, чтобы не поддаться. Ровно в 16 часов 18 минут я вошел в этот чайный салон. В ту же минуту из него вышла высокая рыжеволосая женщина. Я приказал за ней следить и, конечно же, напрасно. Позднее я рассказал о своем сне одному из работавших на меня детективов: совершенно серьезно он сказал мне, что я просто совершил ошибку при истолковании, хотя количество детективов должно было привлечь мое внимание: перевернув 413, мы получили бы 314, то есть число π: в 18 часов 16 минут что-нибудь наверняка бы произошло.

Тогда я обратился к неисчерпаемым ресурсам в области иррационального. Если бы Ваша красивая и загадочная соседка-американка была бы здесь, — можете не сомневаться, — я бы прибег и к ее подозрительным услугам; я крутил столы, я носил кольца с особенными камнями, я вшивал в складки своей одежды магниты, ногти повешенных и крохотные флакончики с травами, семенами, раскрашенными камешками; я консультировался у всевозможных колдунов, лозоходцев, ясновидцев, гадалок, прорицательниц: они бросали кости, они сжигали фотографию Вашей дочери в белой фарфоровой тарелке и разглядывали пепел, они натирали левую руку листьями свежей вербены, они клали жёлчные и почечные камни гиены под язык, они рассыпали муку по полу, они составляли бесконечные анаграммы из имен и псевдонимов Вашей дочери или заменяли буквы ее фамилии на цифры, стараясь дойти до числа 283, они рассматривали пламя свечи сквозь вазы с водой, они бросали в огонь то крупинки соли, прислушиваясь к треску, то семена жасмина или веточки лавра, разглядывая дым, они вливали в наполненную водой чашу белок яйца, только что снесенного черной курицей, свинец и расплавленный воск и изучали образующиеся фигуры; они жарили овечьи лопатки над раскаленными углями, подвешивали к веревке решето и его раскручивали, рассматривали молоки карпов, черепа ослов, рассыпанные по кругу семена, склевываемые петухом.

Одиннадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года наступила неожиданная развязка: один из наблюдателей, которых я отправил в Лединьян и которые, — несмотря на смерть графини де Бомон, — продолжали вести наблюдение, позвонил мне и сообщил, что Элизабет прислала в мэрию письмо с запросом справки о гражданском состоянии. В обратном адресе она указала какую-то гостиницу в Оранже.

Было бы логично, — если после всего случившегося еще позволительно взывать к логике, — воспользоваться такой удобной возможностью и окончательно разрешить эту безвыходную ситуацию. Мне достаточно было достать хранящееся в ножнах из зеленой кожи оружие, которое за три года до этого я решил сделать орудием своей мести — похожий на опасную бритву, но куда более острый походный скальпель с роговой рукояткой, которым я научился владеть в совершенстве, и нагрянуть в Оранж. Вместо этого я неожиданно для себя самого приказал своим людям лишь найти Вашу дочь и не выпускать ее из поля зрения. Кстати, в Оранже они ее упустили, — указанной гостиницы там никогда не было; Элизабет, придя на почту, сказала, что ошиблась, и почтовый работник отдела возврата нашел и вручил ей письмо из мэрии Лединьяна, — но спустя несколько недель обнаружили ее в Балансе. Именно там она вышла замуж за Франсуа Брейделя, в присутствии двух свидетелей, которые были приятелями, работавшими с ее супругом на стройке.

В тот же вечер она и ее муж покинули Баланс. Они наверняка заметили, что за ними ведется слежка, и больше года пытались от меня ускользнуть; они делали все, что было в их силах: придумывали ложные следы и зацепки, шли на уловки и ухищрения, скрывались в гнусных меблированных комнатах, ради выживания соглашались на самую жалкую работу и устраивались ночными сторожами, мойщиками посуды, сборщиками винограда, мусорщиками. И все же с каждым днем, благодаря четырем детективам, чьими услугами я еще мог пользоваться, кольцо вокруг них сжималось все теснее. Раз двадцать мне предоставлялась возможность безнаказанно убить Вашу дочь. Но всякий раз под тем или иным предлогом я эту возможность упускал, как будто за эти долгие годы преследования я забыл, ради чего поклялся преследовать: чем легче я мог утолить свою месть, тем больше мне это претило.

8 августа 1958 года я получил письмо от Вашей дочери:


Мсье,

я всегда знала, что Вы сделаете все возможное, чтобы меня найти. В тот самый миг, когда Ваш сын умер, я поняла, что вымаливать милость и жалость у Вас, равно как и у Вашей жены, совершенно бесполезно. Известие о ее самоубийстве дошло до меня через несколько дней, и я уже не сомневалась, что Вы будете всю жизнь за мной охотиться.

То, что я лишь интуитивно чувствовала и чего опасалась сначала, подтвердилось в последующие месяцы; я прекрасно отдавала себе отчет в том, что Вы почти ничего обо мне не знаете, но была уверена, что Вы сделаете все возможное, чтобы максимально использовать те скудные данные, которыми располагаете; так, однажды на улице Шоле мне подарили пробный флакон духов, которые у меня были в тот год в Англии, и предложили ответить на вопросы анкеты, я инстинктивно почувствовала ловушку; через несколько месяцев я прочла в одном объявлении, что для сопровождения археологов требуется молодая женщина, хорошо говорящая по-английски, и поняла, что Вы знаете меня лучше, чем мне представлялось. С этого момента моя жизнь стала постоянным кошмаром: мне казалось, что за мной все, всегда и везде следят; я подозревала всех без разбора — обращающихся ко мне официантов, обслуживающих меня кассирш, покупателей в мясной лавке, которые меня ругали за то, что я влезала без очереди; меня отслеживали, выслеживали и преследовали таксисты, полицейские, мнимые бродяги, разлегшиеся на скамейках в сквере, продавцы каштанов, распространители лотерейных билетов, разносчики газет. Как-то вечером, в зале ожидания на вокзале в Бриве я не сдержалась и набросилась с кулаками на мужчину, который меня пристально разглядывал. Меня арестовали, отвели в участок и лишь каким-то чудом не отправили в сумасшедший дом: молодой человек и дедушка, присутствовавшие при этой сцене, выступили поручителями и предложили мне поехать к ним: они жили в Севеннах, в заброшенной деревне, где восстанавливали разрушенные дома. Там я прожила почти два года. Мы жили там одни, три человека, два десятка коз и кур. У нас не было ни газет, ни радио.

Со временем мои страхи рассеялись. Я убедила себя в том, что Вы отказались от своего плана или умерли. В июне 1957 года я вернулась жить среди людей. Какое-то время спустя я познакомилась с Франсуа. Когда он сделал мне предложение, я рассказала ему всю свою историю, и ему не составило труда убедить меня в том, что я выдумала эту постоянную слежку из чувства вины.

Я постепенно избавлялась от подозрительности и даже рискнула, забыв о всякой осторожности, попросить в мэрии справку о своем гражданском состоянии, необходимую для регистрации брака. Полагаю, это была одна из ошибок, которую Вы, притаившись в своем углу, от меня как раз и ждали.

С тех пор наша жизнь превратилась в непрерывное бегство. Целый год я полагала, что еще сумею от Вас ускользнуть. Отныне я знаю, что это невозможно. Удача и деньги были и всегда будут на Вашей стороне; бесполезно рассчитывать, что однажды я сумею обойти расставленные Вами сети; не менее наивно надеяться, что Вы перестанете меня преследовать. В Вашей власти меня убить, и Вы считаете, что имеете на это право, но Вам больше не удастся заставить меня бежать: отныне мы все — мой муж Франсуа, недавно родившаяся дочь Анна и я — будем жить в Шомон-Порсьене, в Арденнах. Я буду ждать Вас безмятежно.


Больше года я запрещал себе подавать любые признаки жизни; я распустил всех нанятых мною детективов и следователей; я заперся в своей квартире и почти никуда не выходил, питался лишь имбирными пряниками и чаем в пакетиках, постоянно поддерживая себя с помощью алкоголя, сигарет и таблеток макситона в лихорадочном состоянии, которое порой сменялось фазами полного оцепенения. Уверенность в том, что Элизабет меня ждала, каждый вечер засыпала, думая, что, возможно, не проснется, каждое утро целовала дочь, почти удивляясь, что все еще живет, понимание того, что отсрочка являлась для нее ежедневно возобновляемой пыткой, иногда переполняли меня мстительным упоением; восторженное злорадство от ощущения всесилия и всемогущества иногда повергало меня в состояние беспредельной подавленности. Целыми неделями, днем и ночью, не в силах спать больше нескольких минут подряд, я ходил по коридорам и комнатам своей пустой квартиры, посмеивался или плакал навзрыд, представляя, как вдруг оказываюсь перед ней, катаюсь по полу и вымаливаю у нее прощение.

В прошлую пятницу, 11 сентября, Элизабет прислала мне второе письмо:


Мсье,

я пишу Вам из родильного дома в Ретеле, где только что родила свою вторую дочь, Беатрис. Старшей дочери Анне недавно исполнился один год. Приезжайте, я Вас умоляю, Вы должны приехать сейчас или никогда.


Через два дня я ее убил. Убивая, я понял, что смерть освободила ее, как послезавтра освободит и меня от меня самого. Жалкие остатки моего состояния переданы моим нотариусам и, согласно моему последнему волеизъявлению, будут разделены между Вашими внучками в день их совершеннолетия.

Мадам де Бомон, даже если и была потрясена известием о смерти дочери, прочла, не дрогнув, о развязке этой истории, которая, похоже, опечалила ее не более, чем двадцать пять лет тому назад самоубийство мужа. Возможно, причина этого кажущегося безразличия к смерти кроется в ее личной истории: одним утром тысяча девятьсот восемнадцатого года, когда семья Орловых, рассеянная после революции по разным концам Святой Руси, каким-то чудом сумела почти целиком воссоединиться, отряд красных взял приступом их дом. На глазах у Веры ее дед, Сергей Илларионович Орлов, которого Александр III назначил полномочным послом в Персии, ее отец, полковник Орлов, который командовал знаменитым батальоном краснодарских уланов и которого Троцкий прозвал «кубанским мясником», а также пятеро ее братьев, самому младшему из которых едва исполнилось одиннадцать лет, были расстреляны. Самой Вере и ее матери удалось сбежать под покровом густого тумана, который продержался три дня. После семидесяти девяти дней этого невероятно ужасного перехода они сумели добраться до Крыма, занятого Добровольческой армией Деникина, а оттуда перебраться в Румынию и Австрию.

Глава XXXII

Марсия, 2

Мадам Марсия — в своей комнате. Это крепкая, суховатая, широкоплечая женщина лет шестидесяти. Она сидит в современном типовом кресле из дерева и черной кожи: полураздетая, в белой нейлоновой комбинации с кружевной каймой, в поясе и чулках; у нее на голове — бигуди. В правой руке она держит большой стеклянный бокал в форме бочонка, заполненный маринованными огурчиками, и один из них пытается вытащить указательным и средним пальцами левой руки. На стоящем рядом журнальном столике — кипы бумаг, книги и прочие предметы: рекламный проспект, напечатанный в виде приглашения на бракосочетание, фирмы «Delmont and С°» (архитектурный дизайн, оформление, предметы искусства) и компании «Artifoni» (флористика, устройство декоративных садов, теплиц, террас, клумб, разведение комнатных растений и цветов); приглашение от Ассоциации франкопольской культуры на ретроспективу фильмов Анджея Вайды; приглашение на вернисаж художника Зильберзельбера: на открытке напечатана репродукция с акварели под названием «Японский сад. IV», нижняя треть которой заштрихована параллельными пунктирными линиями, а две верхние трети отданы под реалистически переданное тяжелое грозовое небо; бутылка «Schweppes»; несколько браслетов; предположительно детективный роман под названием «Clocks and Clouds» с изображенной на обложке доской для игры в жаке, на которой лежат наручники, алебастровая фигурка персонажа с картины Ватто «Равнодушный», пистолет, блюдце, наполненное явно сладкой жидкостью, поскольку к ней прилипло несколько пчел, и шестиугольная жестяная бляха с четко выступающей цифрой «90»; почтовая открытка с надписью «Choza de Indios. Beni, Bolivia», представляющая группу сидящих на корточках аборигенок в полосатых набедренных повязках, которые, щурясь и морща лбы, в полудреме кормят грудью младенцев посреди оравы детишек, копошащихся перед сплетенными из ивовых прутьев хижинами; фотография не иначе, как самой мадам Марсия, хотя и сорокалетней давности: хрупкая девушка в дамской шляпке и жилете в горошек сидит за рулем ненастоящей машины, — такие раскрашенные фанерные декорации, часто с отверстиями для головы, выставляются на ярмарках, — меж двух молодых людей в шляпах канотье и белых пиджаках в тонкую полоску.


Обстановка является результатом дерзкого смешения ультрасовременных элементов — кресло, японские обои, три напольных светильника, похожих на огромные люминесцентные валуны — и диковин самых различных эпох: две заполненные коптскими тканями и папирусами витрины, над которыми два больших сумрачных пейзажа с далекими очертаниями городов и всполохами пожарищ работы эльзасского художника XVII века словно обрамляют вывешенную на почетном месте плитку, испещренную иероглифами; редкая серия бокалов, прозванных «жуликами», которые широко использовали трактирщики XIX века в крупных портах, надеясь сократить количество драк между матросами: снаружи эти бокалы имеют обыкновенную цилиндрическую форму, но внутри сужаются книзу подобно швейным наперсткам, ловко маскируя сей умышленный недостаток крупными пузырями в стекле; на стенках выгравированы параллельные кольца, которые указывают, какое количество напитка можно выпить за ту или иную сумму; и, наконец, московское чудо — экстравагантное ложе, якобы предложенное оставшемуся ночевать в Петровском дворце Наполеону I, который ему наверняка предпочел свою обычную походную кровать; резная махина сплошь инкрустирована крохотными ромбиками из шестнадцати сортов дерева и черепашьего панциря, составляющими сказочную картину: из мира розеток и переплетенных гирлянд является обнаженная боттичеллиевская нимфа, прикрытая лишь своими ниспадающими волосами.

Глава XXXIII

Подвалы, 1

Подвалы.

Подвал Альтамонов — чистый, упорядоченный, правильный: от пола до потолка — полки и ящики с большими четко прочитываемыми этикетками. Свое место для каждой вещи, и каждая вещь на своем месте; здесь продумано все: запасы, припасы, чтобы продержаться в случае кризиса, выдержать блокаду, пережить войну.

Стена слева отведена под продовольственные продукты. Сначала — основные: пшеничная мука, пшеничная крупа, кукурузная мука, картофельная мука, тапиока, овсяные хлопья, рафинад, сахарный песок, сахарная пудра, соль, оливки, каперсы, приправы, горчица и корнишоны в больших банках, оливковое масло в баллонах, высушенная зелень в мешочках, горошины перца в пакетиках, гвоздика, сушеные грибы, нарезанные трюфеля в баночках; винный и спиртовой уксус; продолговатый миндаль, грецкий орех без скорлупы, фундук и арахис в вакуумных упаковках, крекеры для аперитива, конфеты, шоколад для растапливания и шоколад для еды, мед, варенье, молоко консервированное, молоко порошковое, яичный порошок, дрожжи, десерты «Francorusse», чай, кофе, какао, травяные настои, бульонные кубики «Cub», томатная паста, острая приправа, мускатный орех, сушеный стручковый перец, ваниль, специи и травы, сухари панировочные, толченые, тертые, печенье, изюм, засахаренные фрукты, цукат из лепестков дягиля; затем — консервы рыбные: тунец размельченный, сардины в масле, анчоусы в рулетах, макрель в белом вине, сардина в томатном соусе, сайда по-андалузски, копченые шпроты, икра пинагора, тресковая печень; консервы овощные: зеленый горошек, головки спаржи, шампиньоны, стручковая фасоль экстра, шпинат, сердечки артишоков, бобовая смесь, испанский козелец, овощное ассорти; а еще пакеты с засушенными овощами, горох, фасоль белая, чечевица, бобы, фасоль красная, мешки с рисом, лапша, макароны, вермишель, рожки, спагетти, картофельные чипсы, картофельные хлопья для пюре, супы в пакетиках; консервы фруктовые: половинки абрикосов без косточек, груши в собственном соку, черешни, персики, сливы, упаковки с инжиром, финиками, сушеными бананами, черносливом; консервы мясные и готовые блюда: тушенка, ветчина, паштеты из свинины, гусятины, утятины, заливное, говяжьи губы, свинина с кислой капустой, рагу из птицы и фасоли, сосиски с чечевицей, пельмени, баранье рагу с репой и морковью, овощное рагу, кускус, цыпленок с вареными овощами и рисом, паэлья, телячье рагу под белым соусом по старинному рецепту.

Стена в глубине и большая часть стены справа заняты бутылками, разложенными по секциям проволочных стеллажей в чуть ли не каноническом порядке: сначала так называемые «столовые» вина, затем божоле, кот-дю-рон и белые вина с Луары последнего года, затем вина краткосрочного хранения из областей Кагор, Бургёй, Шинон, Бержерак, затем, наконец, настоящий, так сказать, главный погреб, обустроенный согласно специальному винному реестру, в котором напротив каждой бутылки указываются место изготовления, фамилия винодела, фамилия поставщика, год выпуска, дата поступления, срок оптимального хранения, а иногда и дата реализации: эльзасские вина: «рислинг», «траминер», «пино нуар», «токай»; бордо красное: «медок»: Château-de-l’Abbaye-Skinner, Château-Lynch-Bages, Château-Palmer, Château-Brane-Cantenac, Château-Gruau-Larose; «грав» Château-La-Garde-Martillac, Château-Larrivet-Haut-Brion, «сент-эмильон»: Château-La-Tour-Beau-Site, Château-Canon, Château-La-Gaffellière, Château-Trottevieille; «помроль»: Château-Taillefer; бордо белое: «сотерн»: Château-Sigalas-Rabaud, Château-Caillou, Château-Nairac; «грав» Château-Chevalier, Château-Malartic-Lagravière; бургундское красное: «кот де нюи»: Chambolle-Musigny, Charmes-Chambertin, Bonnes-Mares, Romaneé-Saint-Vivant, La Tâche, Richebourg; «кот де бон»: Pemand-Vergelesse, Aloxe-Corton, Santenay Gravières, Beaune Grèves Vignes-de-l’Enfant-Jésus, Volnay Caillerets; бургундское белое: Beaune Clos-des-Mouches, Corton Charlemagne; «кот-дю-рон»: Côte-Rôtie, Crozes-Hermitage, Comas, Tavel, Châteauneuf-du-Pape; «кот-де-прованс»: Bandol, Cassis; вина из Макона и Дижона, вина натуральные из Шампани — Vertus Bouzy, Crémant, — различные вина из Лангедока, Беарна, Сомюра и Турени; вина иностранные: Fechy, Pully, Sidi-Brahim, Château-Mattilloux, вина дорсетские, рейнские и мозельские, Asti, Koudiat, Haut-Mornag, Sang-de-Taureau и т. д.; и, под конец, ящики с шампанским, аперитивами и прочими алкогольными напитками — виски, джин, кирш, кальвадос, коньяк, ликеры Grand-Marnier и Bénédictine, а также, на полках, коробки с различными газированными и негазированными безалкогольными напитками, минеральной водой, пивом, фруктовыми соками.

И, наконец, тут же справа, между стеной и дверью, — решетчатый деревянный стеллаж, обитый железными планками, закрывающимися на два больших амбарных замка. Это — место чистящих, моющих, туалетных средств и прочего: стопки половых тряпок, контейнеры стирального порошка, средства от накипи и нагара, средства для очистки посуды и прочистки труб, жавелевая вода, губки, составы для ухода за паркетом, стеклом, медью, серебром, хрусталем, кафельной плиткой и линолеумом, щетки для швабры, мешки для пылесоса, свечи, спички, пачки электрических батареек, фильтры для кофеварки, витаминизированный аспирин, лампочки для люстр, бритвенные лезвия, литровая бутыль одеколона, мыло, шампунь, вата, ватные палочки для ушей, наждачные пилки, баллончики с чернилами, мастика, баночки с краской, бинты, инсектициды, фитили для розжига, мусорные мешки, кремни для зажигалок, рулоны кухонных бумажных полотенец, которыми можно вытирать абсолютно все.



Жизнь способ употребления

Подвалы.

Подвал Грасьоле.

Из поколения в поколение сюда сносили хлам, который никто никогда не разбирал и не сортировал. Этот развал простирается на три метра в глубину под неспокойным взором толстой полосатой кошки, которая сидит по другую сторону подвального окна и сверху, сквозь решетку, отслеживает недоступное и все же не такое уж неуловимое передвижение мышей.

Постепенно привыкая к темноте, под тонким слоем серой пыли глаз мог бы различить разрозненные предметы, оставшиеся от многочисленных потомков Грасьоле: кроватные витые спинки и стойки на колесиках, лыжи из гикори, уже давно утратившие эластичность, некогда безупречно белый колониальный шлем, теннисные ракетки, скрепленные тяжелым трапециевидным зажимом, старая пишущая машинка «Underwood» знаменитой серии «Четыре миллиона», которая благодаря автоматической табуляции считалась в свое время одним из самых совершенных механизмов, когда-либо изобретенных человечеством, и на которой Франсуа Грасьоле, задумав модернизировать свою бухгалтерию, печатал квитанции; старый том «Нового Ларусса», начинающийся с наполовину оборванной страницы 71: АСПИД м.р. (гр. aspis), разговорное название гадюки, перен. Langue d'aspic — «злой язык» — и заканчивающийся на странице 1530: МАРОЛЬ-ЛЕ-БРО, г. в окр. Мамер (департ. Сарта), население 2 тыс. жит. (950 в гор. зоне); вешалка из кованого железа, на которой все еще висит суконная шинель в разноцветных лоскутных заплатах: солдат второго класса Грасьоле Оливье был взят в плен в Аррасе двадцатого мая 1940 года и освобожден в мае 1942 года благодаря вмешательству дяди Марка (Марк, сын Фердинана, был не родным, а двоюродным братом его отца Луи, но Оливье его называл «дядей», как и другого брата отца, Франсуа); ветхий и изрядно продырявленный картонный глобус; кипы разрозненных газет и журналов: «Иллюстратор», «Точка зрения», «Радар», «Детектив», «Реальность», «Образы мира», «Комедия»; на обложке журнала «Пари-Матч» Пьер Булез во фраке машет дирижерской палочкой на премьере «Воццека» в парижском Оперном театре; на обложке журнала «История» два подростка, один — в форме полковника гусаров (белые кашемировые панталоны, синий доломан с жемчужно-серыми брандебурами, папаха сако с эгреткой), другой — в черном рединготе, галстуке и кружевных манжетах, бросаются друг к другу с распростертыми объятиями, а ниже помещенная надпись гласит: «Неужели Людовик XVII и Орленок тайно встречались во Фьюме восьмого августа 1808 года? Самая фантастическая загадка истории наконец-то разгадана!». Шляпная коробка, переполненная скукожившимися от времени фотографиями, желтыми и коричневатыми снимками, которые непонятно кому принадлежали и кого изображали: трое мужчин на узкой проселочной дороге; грациозный брюнет с кокетливо завитыми черными усами в светлых клетчатых брюках, наверняка Жюст Грасьоле, прадед Оливье, первый владелец дома, в окружении друзей, вероятно, братьев Жака и Эмиля Беро, на сестре которых, Марии, он женился; а вот двое других мужчин в увешанных орденами и медалями кителях с болтающимися правыми рукавами стоят перед памятником героям, павшим в Бейруте, и левой рукой отдают честь трехцветному флагу, — это Бернар Лёамо, кузен Марты, жены Франсуа, со своим старым другом, полковником Августом Б. Вилхардом, под началом которого он служил переводчиком при Главном штабе Главнокомандующего союзных войск в Перонне и который, как и он сам, потерял правую руку при обстреле вышеуказанного Главштаба «Красным бароном» 19 мая 1917 года; а вот этот явно дальнозоркий мужчина, что читает книгу, лежащую на наклонном пюпитре, — дед Оливье по имени Жерар.

Рядом, в квадратной жестяной коробке, свалены ракушки и морские камешки, собранные Оливье Грасьоле на пляже Гатсо острова Олерон третьего сентября 1934 года, в день смерти его деда, а также перетянутая резинкой стопка нравоучительных картинок, которыми в начальной школе премируют отличников. Верхняя картинка изображает встречу Царя Российской Империи и Президента Французской Республики на военном судне. Повсюду и до самого горизонта курсируют корабли, дым от которых рассеивается в безоблачном небе. Царь и Президент широко шагают навстречу друг другу, протягивая руки в приветственном жесте. За ними, по одному с каждой стороны, следуют сопровождающие их лица, которые, в отличие от нарочито радостных лидеров, выглядят сдержанно-серьезными. Взгляд каждого из них устремлен на своего правителя. Внизу, — видимо, сцена происходит на верхней палубе корабля, — наполовину срезанные окантовкой картинки, в длинной шеренге стоят навытяжку матросы.

Глава XXXIV

Лестницы, 4

Жильбер Берже спускается по лестнице, прыгая на одной ноге. Он почти доскакал до площадки второго этажа. В правой руке он держит пластмассовое мусорное ведро оранжевого цвета, из которого выглядывают два стоптанных ботинка, пустая бутылка из-под кленового сиропа «Arabelle» и овощные очистки. У пятнадцатилетнего мальчугана светлая, почти белесая шевелюра. На нем льняная шотландская рубашка и широкие черные подтяжки с вышитыми стеблями ландыша. На его левом безымянном пальце — алюминиевое кольцо, из тех, что обычно прилагаются к шарику жевательной резинки с химическим привкусом в голубых коробочках под названием «Радость Дарить — Удовольствие Получать», которые вытеснили традиционные упаковки-сюрпризы и теперь за один франк продаются в автоматах, установленных возле канцелярских и галантерейных магазинов. В овальную оправу кольца вставлена имитация камеи с выпуклым изображением головы длинноволосого юноши, которая отдаленно напоминает рельефные портреты эпохи итальянского Возрождения.

Жильбер Берже, несмотря на не очень благозвучное повторение слога «бер», назван Жильбером потому, что его родители — фанатичные поклонники Жильбера Беко — впервые встретились на концерте певца, который проходил в 1956 году в «Театр де л’Ампир» и во время которого, кстати, было сломано восемьдесят семь кресел. Берже живут на пятом этаже слева, рядом с Роршашем, под семьей Реоль, над Бартлбутом, в двухкомнатной квартире с отдельной кухней, где некогда жила дама, которая выходила на лестничную площадку в неглиже и держала собачку по кличке Додека.

В этом году Жильбер перешел в лицей. Учитель французского языка предложил им всем классом выпускать стенгазету. Каждый ученик или группа учеников отвечает за отдельную рубрику и сочиняет тексты, которые весь класс, оставаясь на еженедельное двухчасовое собрание редколлегии, обсуждает, а иногда даже и отвергает. В газете представлены следующие разделы: политическая и профсоюзная хроника, спорт, комиксы, новости лицея, кроссворды, мелкие объявления, местная информация, происшествия, реклама, — обычно размещаемая родителями, чья коммерческая деятельность осуществляется неподалеку от лицея, — а также «занимательные игры» и «умелые руки» («как наклеить обои?», «изготовьте доску для игры в жаке», «сумеете ли вы сделать красивую рамку?» и т. д.). С двумя товарищами, Клодом Кутаном и Филиппом Эмоном, Жильбер вызвался написать многосерийный роман. История называется «Загадочный укол», и соавторы как раз приступили к пятой части.


В первой части — «За любовь Констанции» — к художнику Люцеро, недавнему лауреату главной премии Римской академии, обращается знаменитый актер Франсуа Гормас с просьбой написать картину, в которой была бы изображена сцена, снискавшая ему славу, а именно та, где он, в роли д’Артаньяна, дерется на дуэли с Рошфором, завоевывая любовь юной и очаровательной Констанции Бонасье. Люцеро, полагая, что надутый от самодовольства актеришка недостоин его кисти, все же соглашается, польстившись на щедрое вознаграждение. В указанный день Гормас приходит в большую мастерскую Люцеро, облачается в свой сценический костюм и встает в позу со шпагой в руке; но натурщик, за несколько дней до этого ангажированный художником на роль Рошфора, в назначенный час не явился. Чтобы найти ему срочную замену, Гормас в последнюю минуту посылает за сыном своей консьержки, Фелисьеном Мишаром, который служит полотером у графа де Шатонёф. Конец первой части.


Вторая часть: «Удар Рошфора». Итак, все готово для первого сеанса. Противники занимают исходные позиции; Гормас делает вид, что ловко отбивает in extremis страшный и коварный удар, который Мишар ему якобы наносит с целью проколоть шейную вену. В этот момент в мастерскую залетает пчела и принимается кружить вокруг Гормаса; тот внезапно хватается за затылок, теряет сознание и падает на пол. К счастью, в этом же доме живет врач, и Мишар бежит за ним; врач приходит через несколько минут, констатирует, что укус пчелы поразил продолговатый мозг и спровоцировал паралич, после чего срочно отправляет актера в больницу. Конец второй части.


Третья часть: «Смертельный яд». Во время транспортировки в больницу Гормас умирает. Врач, удивленный столь быстрым действием укуса насекомого, не дает разрешение на погребение. Вскрытие показывает, что на самом деле пчела была ни при чем: отравляющим веществом оказался топазин, чье микроскопическое количество кто-то нанес на острие шпаги Мишара. Это производное от кураре вещество, используемое индейскими охотниками Южной Америки и называемое «бесшумной смертью», обладает удивительным свойством: оно действует лишь на тех, кто недавно болел вирусным гепатитом. А Гормас перенес это заболевание совсем недавно. Это новое обстоятельство, указывающее на предумышленное убийство, становится поводом для расследования, которое возлагается на старшего комиссара Винчестера. Конец третьей части.


Четвертая часть: «К делу подключается Сегесвар». Старший комиссар Винчестер излагает своему помощнику Сегесвару соображения по поводу этого дела:

— во-первых, убийца был знаком с актером, поскольку знал, что тот недавно перенес вирусный гепатит;

— во-вторых, он должен был достать:

а) яд и, особенно,

б) пчелу, так как действие происходило в декабре, а в декабре пчел не бывает;

— в-третьих, он должен был иметь доступ к шпаге Мишара.

А эту шпагу, как и шпагу Гормаса, художнику одолжил торговец картинами Громек, чья жена, как известно, была любовницей актера.

Итак, в деле оказывается шесть подозреваемых, и каждый из них может иметь свой личный мотив:

1. Художник Люцеро, уязвленный необходимостью писать портрет человека, которого он презирает; к тому же вызванный этим делом скандал может оказаться для него коммерчески очень выгодным;

2. Мишар: некогда мадам Гормас предложила маленькому Фелисьену провести каникулы с ее сыном; с тех пор актер без всякого стеснения понукает бедным парнем и постоянно его унижает;

3. Граф де Шатонёф, пчеловод-любитель, который, как известно, питает смертельную ненависть к семье Гормас, так как Гасьен Гормас, будучи председателем Комитета общественного спасения Божанси, в 1793 году отправил Хюда де Шатонёф на гильотину;

4. Торговец картинами Громек, действующий как из ревности, так и из рекламных соображений;

5. Лиза Громек, так и не простившая Гормасу то, что он предпочел ей итальянскую актрису Анжелину ди Кастельфранко;

6. И, наконец, сам Гормас: осыпанный почестями актер, но некомпетентный и неудачливый продюсер на самом деле полностью разорен; ему не удалось получить банковский кредит на финансирование съемок своего крупнобюджетного кинофильма; самоубийство, представленное как убийство, является для него единственным средством достойно покинуть сцену и, — застраховав свою жизнь на внушительную сумму, — оставить детям наследство, которое бы соответствовало их запросам. Конец четвертой части.


Вот на какой стадии находится этот роман с продолжением с легко определяемыми основными первоисточниками: статья в журнале «Наука и Жизнь» о кураре, статья в газете «Вечерняя Франция» об эпидемии гепатита, приключения комиссара Бугрэ и его верного помощника Шароля в комиксах «Рубрикавардак» Готлиба, сообщения об уже привычных финансовых скандалах во французской кинематографии, бегло прочитанный «Сид», детектив Агаты Кристи «Смерть в облаках», фильм с Дэнни Кэй в главной роли под названием «Knock on wood», переведенным во французском прокате как «Заскок». Первые четыре части были встречены всем классом с неподдельным восторгом. Пятая же вызывает у соавторов серьезные сомнения. В шестой и последней части выясняется, что истинный преступник — врач, живущий в доме, где находится мастерская Люцеро. Действительно, Гормасу грозит разорение. Покушение, после которого он чудом остается в живых, обеспечило бы достаточную рекламу для того, чтобы работа над его последним фильмом, приостановленная спустя неделю после начала съемок, возобновилась. Этот хитрый план он задумывает вместе с доктором Борбейлем, который приходится ему молочным братом. Но сын актера Жан-Поль Гормас любит дочь Борбейля Изабеллу. Гормас категорически противится их браку, доктор же, наоборот, относится к этой идее довольно благосклонно. Вот почему, оказавшись с Гормасом наедине в машине «скорой помощи», направляющейся в больницу, врач делает ему укол топазина, не сомневаясь, что подозрение падет на Мишара и его шпагу. Но натурщик, которого Фелисьен Мишар заменил in extremis, на допросе признается, что ему заплатили за то, чтобы он не пришел позировать, и благодаря этой зацепке старший комиссар Винчестер воссоздает всю преступную комбинацию. За исключением двух-трех разоблачений, сделанных в последний миг и противоречащих одному из золотых правил детективного жанра, раскрытие дела и его окончательные последствия составляют вполне приемлемую развязку. Но перед тем как до нее дойти, юные соавторы должны оправдать всех остальных подозреваемых, а как это сделать, они не очень хорошо себе представляют. Филипп Эмон, взяв за образец «Убийство в Восточном экспрессе», предложил сделать виновными всех, но два его компаньона этому энергично воспротивились.

Глава XXXV

Комната консьержки

Мадам Клаво работала в этом доме консьержкой до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Она была среднего роста, седоволосая, с маленьким ртом, всегда в платке табачного цвета и всегда (кроме тех вечеров, когда устраивались приемы и она заведовала гардеробом) в черном переднике в голубой цветочек. Она следила за чистотой дома с такой тщательностью, как будто была его владелицей. Она была замужем за доставщиком вин от «Nicolas», который разъезжал по Парижу на трехколесном мотоцикле, в картузе набекрень, с сигаретой во рту, а закончив работу и сменив потрескавшуюся кожаную куртку бежевого цвета на флисовую тужурку, оставленную ему Дангларом, часто помогал жене: надраивал медные ручки лифтовых дверей или натирал мелом большое зеркало в вестибюле, не переставая насвистывать самые свежие шлягеры — «Парижский романс», «Рамона» и «Первое свидание». У них был сын по имени Мишель, и именно для него мадам Клаво просила у Винклера марки с посылок, которые тот получал от Смотфа два раза в месяц. В 1955 году девятнадцатилетний Мишель разбился насмерть на своем мотоцикле, и эта преждевременная смерть явно повлияла на решение его родителей уехать. На следующий год они перебрались в Юра. Морелле долгое время утверждал, что там они открыли кафе, которое быстро разорилось, поскольку отец Клаво наливал себе чаще, чем другим, но эти слухи никто никогда так и не удосужился ни подтвердить, ни опровергнуть.

Им на смену пришла мадам Ношер. В то время ей было двадцать пять лет. Незадолго до этого она потеряла мужа, кадрового военного в звании старшего сержанта, который был старше ее на пятнадцать лет. Он умер в Алжире, но не во время бомбардировки, а в результате гастроэнтерита, развившегося вследствие чрезмерного поглощения маленьких кусочков резинки, но не жевательной — что оказало бы менее пагубное воздействие, — а старательной. На самом деле Анри Ношер был помощником заместителя начальника 95-го отдела, то есть подразделения «Статистика» дивизии «Разработки и Проекты» службы личного состава Главного штаба X Военного округа. Его достаточно рутинная до 1954 года работа, начиная с первых призывов солдат срочной службы, становилась все более хлопотной, и Анри Ношер, пытаясь унять нервозность и превозмочь усталость, все чаще грыз карандаши и жевал резинки, когда ему приходилось в сотый раз садиться за свои бесконечные расчеты. Подобные пищевые добавки — в принципе, безвредные, пока они остаются в разумных пределах, — могут оказаться пагубными в случае злоупотребления, ибо чрезмерное поглощение крохотных частиц резины приводит к язвам и поражению слизистой оболочки кишечника, тем более опасным, что они выявляются не сразу, а значит, не поддаются быстрой и точной диагностике. Госпитализированный из-за «желудочного расстройства» Ношер умер еще до того, как врачи поняли, от чего он страдал. Вообще-то его случай так и остался бы медицинской загадкой, если бы в тот же самый период и, возможно, по той же самой причине унтер-офицер Оливетти из Отдела зачисления в Оране и старший капрал Маргерит из Транзитного центра в Константине не скончались при обстоятельствах практически идентичных. Отсюда и название «Синдром Трех Сержантов», которое является совершенно некорректным с точки зрения военной субординации, но достаточно красноречивым для того, чтобы его продолжали употреблять при заболеваниях подобного рода.


Сейчас мадам Ношер сорок четыре года. Эта маленькая полноватая женщина очень говорлива и услужлива. Она совершенно не соответствует общепринятому представлению о консьержках: она не сварлива, не криклива, не раздражительна, не враждебна по отношению к домашним животным, она не выгоняет торговых агентов и коммивояжеров (что некоторые совладельцы и квартиросъемщики склонны, впрочем, вменять ей в вину), она не подобострастна и не алчна, она не оставляет телевизор включенным весь день, не сердится на тех, кто выбрасывает мусор в контейнер по утрам и воскресеньям, или на тех, кто разводит на балконе цветы в горшках. Она напрочь лишена мелочности, и единственное, в чем ее можно было бы упрекнуть, так это то, что она излишне и даже навязчиво словоохотлива, что она всегда хочет знать все обо всех, всегда готова посочувствовать, поспособствовать, помочь. Каждый мог оценить ее любезность и уехать в отпуск со спокойной душой, не сомневаясь, что золотые рыбки будут накормлены, собаки — выведены на прогулку, цветы — политы, показания счетчика — сняты.

В доме есть лишь один человек, который мадам Ношер по-настоящему ненавидит: это мадам Альтамон, которая не может забыть историю, случившуюся как-то летом. Мадам Альтамон уезжала в отпуск. С присущим ей пристрастием к порядку и чистоте она освободила холодильник и отдала консьержке неиспользованные продукты: осьмушку масла, фунт свежей стручковой фасоли, два лимона, полбаночки смородинового джема, остатки сметаны, несколько черешен, немного молока, несколько кусочков сыра, два-три пучка зелени и три йогурта. По причине не очень понятной, но, возможно, связанной с длительными отлучками мужа, мадам Альтамон не смогла уехать в намеченное время и была вынуждена остаться дома еще на целые сутки. Она снова зашла к мадам Ношер и, несколько смущаясь, объяснила, что у нее ничего не осталось на ужин и ей бы хотелось взять обратно отданную утром стручковую фасоль. «Дело в том, — сказала мадам Ношер, — что я ее почистила и поставила вариться». «А что же делать мне?» — возразила мадам Альтамон. Тогда мадам Ношер сама отнесла наверх мадам Альтамон сваренную фасоль и прочие отданные ей продукты. На следующее утро, уезжая на этот раз уже по-настоящему, мадам Альтамон снова отнесла остатки продуктов мадам Ношер. Но консьержка от них вежливо отказалась.

История, рассказанная — на сей раз — безо всяких преувеличений, быстро распространилась по дому, а вскоре и по всему кварталу. С тех пор мадам Альтамон не пропускает ни одного собрания совладельцев и всякий раз под самыми разными предлогами требует, чтобы мадам Ношер заменили. Это предложение поддерживают управляющий домом и торговец индианщиной Плассаер, которые не могут простить консьержке то, что она заступалась за Морелле, но большинство жильцов неизменно отказывается ставить этот вопрос в повестку дня.



Жизнь способ употребления

Мадам Ношер — в своей комнате; она только что заменила пробки от одного плафона в вестибюле и сейчас спускается со стремянки. Ее швейцарская — это комната метров двенадцати, где стены окрашены в светло-зеленый цвет, а пол выложен красной шестигранной плиткой. Помещение разделено на две части деревянной перегородкой с просветами. По ту сторону перегородки, на едва различимой в глубине «спальной» половине, — кровать с гипюровым покрывалом, раковина с нависающим над ней водонагревателем, туалетная тумба с мраморной столешницей, двухконфорочная плитка, стоящая на крохотном деревенском комоде, и несколько полок, заставленных чемоданами и коробками. По эту сторону перегородки, собственно в швейцарской, стоит стол, а на нем — три растения: одно — хилая, поблекшая бугенвилия — принадлежит консьержке, два других — цветущие фикусы — жильцам со второго этажа справа, Луве, которые уехали в путешествие и поручили ей за ними ухаживать; там же разложена вечерняя почта, в частности бросающийся в глаза журнал мадам Моро «Дни Франции» с фотографией Джины Лоллобриджиды, Жерара Филиппа и Рене Клера и надписью «Двадцать лет назад „Ночные красавицы” торжествовали в Каннах» на обложке. Собака мадам Ношер, маленькая жирная крысоловка с хитрой мордочкой, отзывающаяся на кличку Сардель, лежит под другим столом, фигурным, на котором мадам Ношер расставила посуду и столовые приборы — мелкую тарелку, глубокую тарелку, нож, ложку, вилку и бокал, — а рядом выложила дюжину яиц в картонном контейнере с ячейками и три пакетика мятно-вербеневого настоя с изображенными на этикетках девушками из Ниццы в соломенных шляпах. Вдоль перегородки стоит пианино, на котором дочь консьержки, Мартина — в настоящий момент заканчивающая медицинское училище — когда-то добросовестно отбивала «Турецкий марш», «К Элизе», «Детский уголок», «Ослика» Поля Дюка и которое теперь, окончательно закрытое, служит подставкой для горшка с геранью, шляпы без полей небесно-голубого цвета, телевизора и плетеной колыбели, где, сжав кулачки, спит младенец, которого Женевьева Фульро (шестой этаж справа) оставляет консьержке ежедневно в семь часов утра и — вернувшись домой, приняв ванну и переодевшись — забирает не раньше восьми вечера.

На дальней стене, над столом с растениями, — деревянная доска с пронумерованными крючками, большая часть которых занята связками ключей; пояснение к работе предохранительных устройств центрального отопления; вырезанная не иначе как из каталога цветная фотография кольца с огромным солитёром, а также квадратная вышивка по канве с удивительным — по сравнению с традиционными псовыми охотами и прочими маскарадами на Канале Гранде — сюжетом, а именно представлением перед большим цирком шапито: справа один акробат — эдакий Портос, шестифутовый, большеголовый, широкоплечий гигант с грудью как кузнечные меха, ногами как стволы вековых деревьев, руками как машинные рычаги, ладонями как механические зажимы, — держит на весу второго акробата, маленького, щуплого, худого двадцатилетнего паренька, вес которого в фунтах раза в четыре меньше веса его напарника в килограммах; в центре — группа карликов, выделывающих кульбиты вокруг своей королевы, похожей на собачонку карлицы в платье с фижмами; и, наконец, слева — укротитель, потрепанный приземистый человечек с черной повязкой на глазу, в черном камзоле и великолепном сомбреро с длинными шнурами и кисточками, игриво болтающимися у него за спиной.

Глава XXXVI

Лестницы, 5

Лестничная площадка третьего этажа. Дверь в квартиру Альтамонов — между двумя карликовыми апельсиновыми деревцами в шестиугольных мраморных кашпо — открыта. Из квартиры выходит старый друг семьи, прибывший на прием слишком рано.


Это немецкий промышленник по имени Герман Фуггер, который сразу же после войны сколотил состояние на продаже оборудования для кемпинга, затем переориентировался и теперь работает с незагибающимися коврами и немнущимися бумажными обоями. На нем костюм в строгом стиле, из двубортного пиджака выбивается фиолетовый шарф в красный горошек. У него под мышкой дублинская ежедневная газета «The Free Man», на верхней странице которой можно разобрать заголовок

NEWBORN POP STAR WINS PIN BALL CONTEST

а также, в маленькой рамке, объявление туристического агентства:


Жизнь способ употребления

На самом деле Герман Фуггер не случайно прибыл раньше времени: повар-любитель — все время сетующий на то, что дела не позволяют ему проводить больше времени у плиты, мечтающий о том все более гипотетическом дне, когда он смог бы полностью посвятить себя этому искусству, — вызвался приготовить для сегодняшнего вечернего приема кабаний окорок в пиве по своему собственному рецепту, обещая из голяшки сделать самое изысканное в мире лакомство, но Альтамоны это предложение с негодованием отвергли.

Глава XXXVII

Луве, 1

Квартира Луве на втором этаже справа. Типичная гостиная руководящих работников высшего звена: стены, обитые кожей табачного цвета, встроенный шестигранный камин с запасенными в топке дровами, аудиовидеоцентр, включающий проигрыватель, магнитофон, усилитель с колонками, телевизор, диапроектор, а также диван и кресла из натуральной кожи. Общая гамма — рыжеватая, светло-коричневая, бурая. Низкий столик со столешницей, покрытой коричневато-серой каменной плиткой, на которой стоит широкая неглубокая ваза с колодой покерных карт, несколькими яйцами для штопки, флакончиком ангустуры, пробкой от шампанского, а на самом деле зажигалкой, и рекламным коробком спичек из сан-францисского клуба «Diamond’s»; письменный стол изогнутой формы с современной лампой итальянского производства, тонкой металлической конструкцией черного цвета, сохраняющей равновесие почти в любом положении; в алькове с красными шторами — кровать, заваленная маленькими пестрыми подушками; на задней стене — акварель большого формата, изображающая музыкантов, играющих на старинных инструментах.


Луве уехали в путешествие. Они много путешествуют, как по делам, так и ради удовольствия. Луве похож — возможно, даже слишком — на то представление, которое о нем складывается у окружающих и которое он складывает о себе сам: английский стиль, бакенбарды а ля Франц-Иосиф. Мадам Луве — лет под сорок; это шикарная женщина, которая любит носить юбки-брюки, желтые клетчатые жилеты, кожаные пояса и массивные черепаховые браслеты.


Фотография изображает их во время охоты на медведя в Андах, в районе Макондо; они позируют вместе с другой парой, которую иначе как ejusdem farinae охарактеризовать нельзя: все четверо одеты в куртки хаки с многочисленными карманами и затянуты патронташами. На первом плане — вставший на одно колено и пригнувшийся Луве с ружьем в руке; за ним — его жена, сидящая в складном кресле; за креслом стоит вторая пара.


Пятый персонаж — судя по всему, сопровождающий их проводник — стоит несколько в стороне: это мужчина высокого роста с очень короткой стрижкой, смахивающий на американского G.I.; он одет в камуфляжную брезентовую куртку и, кажется, полностью углублен в чтение дешевого детективного романа с иллюстрированной обложкой под названием «El Crimén piramidal».

Глава XXXVIII

Машинное отделение лифта, 1

Лифт, как всегда, не работает. Он вообще-то никогда не работал хорошо. Уже через несколько недель после установки, в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля 1925 года, лифт вышел из строя на семь часов. В нем оказались заперты четыре человека, что послужило поводом для страховой компании не платить за ремонт, так как лифт был рассчитан максимум на трех пассажиров или двести килограммов. Четырьмя жертвами оказались мадам Альбен, которую тогда звали Флора Шампини, Рэймон Альбен, ее жених, который тогда служил в армии, мсье Жером, в то время еще молодой преподаватель истории, и Серж Вален. Они ездили на Монмартр смотреть фейерверк и возвращались пешком через Пигаль, Клиши и Батиньоль, по пути заходя в питейные заведения пропустить по бокальчику белого сухого и охлажденного розового. И вот около четырех часов утра они, будучи изрядно навеселе, застряли в лифте между пятым и шестым этажами. Когда первый испуг прошел, они принялись звать консьержку: в то время это была еще не мадам Клаво, а пожилая испанка, жившая здесь с момента заселения дома; ее звали мадам Паукита, и она действительно соответствовала своему имени, так как была маленькой, сухонькой, скрюченной и чернявой. Итак, консьержка наконец явилась — в оранжевом пеньюаре с зелеными разводами и каком-то трикотажном чулке, нахлобученном на голову вместо ночного чепца, — приказала им замолчать и посоветовала в ближайшие часы на помощь не рассчитывать.


Оставшись одни в сероватом сумраке, четыре молодых человека, — в то время все они были молоды, — произвели инвентаризацию своих сокровищ. У Флоры Шампини на дне сумочки нашлись остатки жареных орешков, которые они поделили и съели, о чем вскоре пожалели, так как это лишь усилило жажду. У Валена была зажигалка, а у мсье Жерома — сигареты; они несколько раз покурили, но явно предпочли бы что-нибудь выпить. Рэймон Альбен предложил заполнить время партией в белот и вынул из кармана засаленную колоду, но тут же обнаружил, что в ней не хватает трефового валета. Тогда решили утерянную карту заменить прямоугольной бумажкой такого же размера и по всем правилам нарисовать на ней валета в зеркальном отражении, то есть «валетом», и трефу (♣), а также написать большую букву «V» и даже имя валета. «Бальтар», — сказал Вален. «Нет! Огиер», — сказал мсье Жером. «Нет! Ланселот», — сказал Рэймон Альбен. Они немного поспорили вполголоса и в итоге решили, что имя валета указывать совсем необязательно. Затем принялись искать бумагу. Мсье Жером предложил свою визитную карточку, но она не подошла по размерам. Более удачной находкой оказался обрывок конверта от письма, которое Вален накануне вечером получил от Бартлбута и в котором тот извещал, что в связи с национальным французским праздником у него не будет возможности прийти на следующий ежедневный урок по рисованию, хотя об отмене Бартлбут уже сообщил ему на словах в конце последнего занятия (видимо, в этом проявилась особенность его характера, а может, просто ему представилась возможность использовать недавно заказанную писчую бумагу, великолепную почти бронзового цвета «облачную» велень со своей личной монограммой в стиле модерн внутри ромбовидной рамки). После того, как маникюрными ножницами Флоры Шампини удалось более-менее ровно вырезать фрагмент нужного размера, Вален, — у которого при себе, естественно, был карандаш, — несколькими штрихами набросал портрет вполне презентабельного трефового валета, отчего три его спутника даже восторженно присвистнули, оценив совершенство копии (Рэймон Альбен), быстроту исполнения (мсье Жером) и красоту изображенного персонажа (мадмуазель Флора Шампини).

Но тут возникла новая проблема, так как, несмотря на все свои достоинства, эта карта разительно отличалась от других, что можно было бы легко допустить в принципе, но никак не в игре «белот», где валет играет наиважнейшую роль. Единственное решение, — сказал тогда мсье Жером, — состоит в том, чтобы превратить какую-нибудь безобидную карту — например, трефовую семерку — в трефового валета, а новую трефовую семерку нарисовать на другом клочке конверта. «Надо было раньше об этом думать», — проворчал Вален. Действительно, конвертной бумаги оставалось слишком мало. К тому же, Флора Шампини, не дождавшись, когда ее научат играть в «белот», заснула, а жених последовал ее примеру. Какое-то время Вален и мсье Жером рассматривали возможность сыграть в «белот» вдвоем, но ни того, ни другого эта идея по-настоящему не прельщала, и они довольно скоро от нее отказались. Им хотелось спать, а еще больше пить и есть; они вздумали описывать самые вкусные блюда, которые им доводилось отведывать, затем принялись обмениваться кулинарными рецептами — в этих вопросах мсье Жером не знал себе равных. Он не успел закончить перечисление необходимых ингредиентов для приготовления паштета из угря (по его словам, рецепт восходил к Средневековью), как в свою очередь уснул Вален. Мсье Жером, явно выпивший больше всех и не желавший мириться с окончанием праздника, какое-то время пытался разбудить художника. У него ничего не получилось, и тогда, чтобы как-то скоротать время, мсье Жером принялся напевать самые популярные на тот момент шлягеры, а затем, осмелев, перешел к вольной импровизации того, что, по его представлению, должно было соответствовать финальной теме из парижской постановки «Дитя и волшебство», на которой несколько недель до этого он присутствовал в Театре Елисейских Полей.

Его ликующие рулады вызвали незамедлительную реакцию у жителей пятого и шестого этажей; из своих постелей, а затем и квартир выскочили мадам Хебер, мадам Уркад, дедушка Эшар с намыленным для бритья подбородком, Жервеза, гувернантка мсье Коломба, в ночном пеньюаре из вуали, кружевном чепчике и шлепанцах с помпонами, и, наконец, сам домовладелец Эмиль Грасьоле с воинственно вздернутыми усами, живший в то время на шестом этаже слева, в одной из двух трехкомнатных квартир, которые спустя тридцать лет объединил Роршаш.

Эмиль Грасьоле отнюдь не был образцом великодушия. При других обстоятельствах он наверняка немедленно выселил бы четырех возмутителей спокойствия. Праздник ли Четырнадцатого июля настроил его на великодушный лад? Или военная форма новобранца Рэймона Альбена? Или очаровательный румянец Флоры Шампини? Так или иначе, он задействовал ручной механизм, чтобы разблокировать двери лифта снаружи, помог четырем гулякам вылезти из узкой кабины и отправил их спать, даже не пригрозив ни судом, ни штрафом.

Глава XXXIX

Марсия, 3

Леон Марсия, муж владелицы антикварной лавки, — в своей комнате. Это тщедушный до худобы больной старик с почти серым лицом и костлявыми руками. Он сидит в черном кожаном кресле, в пижамных штанах и рубашке без воротника; на его острые плечи наброшен оранжевый клетчатый шарф, на босу ногу надеты выцветшие теплые домашние туфли, а на голову нахлобучено что-то фланелевое, похожее на фригийский колпак.

Даже сегодня этого угасшего человека с пустым взором и вялыми жестами большинство аукционных оценщиков и торговцев произведениями искусства считают лучшим в мире специалистом в таких разных областях, как прусские и австро-венгерские монеты и медали, керамика династии Цин, французская гравюра эпохи Возрождения, старинные музыкальные инструменты, а также молитвенные ковры Ирана и всего Персидского залива. Его репутация упрочилась в начале тридцатых годов, когда в серии статей, опубликованных в «Журнале Института Варбурга и Курто», он доказал, что малоформатные гравюры, приписываемые Леонару Готье и проданные в 1899 году на аукционе Сотбис под названием «Девять муз», на самом деле изображают девять наиболее известных героинь Шекспира — Крессиду, Дездемону, Жюльетту, Леди Макбет, Офелию, Порцию, Розалинду, Титанию и Виолу — и принадлежат резцу Жанны де Шенани; атрибуция оказалась заслуженно сенсационной, поскольку работы этой художницы были ранее совершенно неизвестны и определены лишь по ее монограмме и биографической справке, составленной Гумбертом и опубликованной в его «Историческом очерке зарождения и развития гравюры рельефной, ксилографической, а также гравюры углубленной» (Берлин, 1752, ин-октаво), где утверждалось, — увы, без указания источников, — что она работала в Брюсселе и Экс-ла-Шапели между 1647 и 1662 годами.


Леон Марсия — и это, вне всякого сомнения, самое удивительное — абсолютный самоучка. Он проучился в школе лишь до девятилетнего возраста. В двадцать лет он едва умел читать, и его единственным регулярным чтением была ежедневная газета по конному спорту «Удача»; в то время он работал на авеню де ла Гранд-Арме в ремонтной мастерской, где конструировали гоночные машины, которые не только никогда не выигрывали, но почти всегда ломались. В итоге, мастерская очень быстро закрылась, и Марсия, благодаря небольшим сбережениям, мог несколько месяцев не работать: он жил в маленькой непритязательной гостинице «Де л’Авейрон», вставал в семь часов, спускался в кафе, пролистывая «Удачу», выпивал у стойки чашку горячего кофе, поднимался к себе в комнату, где за это время успевали застелить его кровать, и это позволяло ему устраивать себе небольшую сиесту и прилечь, не забывая подложить под ноги газету, чтобы не пачкать покрывало ботинками.

Марсия, потребности которого были более чем скромны, мог бы прожить таким образом еще много лет, но следующей зимой он заболел; врачи определили у него туберкулезный плеврит и настоятельно рекомендовали переехать в горы; Марсия, конечно же, не имел возможности оплачивать длительное пребывание в горных санаториях и решил проблему, устроившись коридорным в самый шикарный из них, «Пфистерхоф д’Аскона», в Тессине. Именно там, дабы заполнить долгие часы вынужденного покоя, который по окончании рабочего дня он заставлял себя неукоснительно соблюдать, Марсия начал с растущим удовольствием читать все, что оказывалось под рукой, заимствуя книгу за книгой у богатых клиентов, — магнатов или детей магнатов консервированной говядины, гевеи или закаленной стали, — которые приезжали в санаторий из разных стран. Первой книгой, которую он прочел, оказался роман «Зильберманн» Жака де Лакретеля, получивший премию «Фемина» той осенью; второй — академическое издание поэмы «Кубла Хан» Кольриджа с параллельным переводом:

In Xanadu did Kublaï Khan

A stately pleasure-dome decree…

За четыре года Леон Марсия прочел добрую тысячу книг и овладел шестью языками: английским, немецким, итальянским, испанским, русским и португальским; последний он выучил за одиннадцать дней, но не по оригиналу «Лузиад» Камоэнса, — который некогда штудировал Паганель, рассчитывая выучить испанский, — а по четвертому и последнему тому «Bibliotheca Lusitana» Диего Барбоза Машадо, найденному в коробке с книжками по десять сантимов у одного книготорговца из Лугано.

Чем больше он узнавал, тем больше ему хотелось узнать. Казалось, его увлеченность не знала границ, так же как не ведала предела его восприимчивость. Ему было достаточно прочесть что-либо один раз, чтобы запомнить это на всю жизнь, и он с одинаковой быстротой, одинаковой жадностью и одинаковой результативностью поглощал трактаты по греческой грамматике, труды по истории Польши, эпические поэмы в двадцати пяти песнях, учебники по фехтованию или садоводству, популярные романы и энциклопедические словари, причем — стоит признать — оказывая последним явное предпочтение.


В тысяча девятьсот двадцать седьмом году несколько пансионеров «Пфистерхофа», по инициативе самого мсье Пфистера, в складчину собрали для Марсия стипендию сроком на десять лет, позволявшую ему полностью отдаться изучению предмета, который он мог выбрать на свое усмотрение. Марсия, которому тогда было тридцать лет, почти четыре месяца колебался, выбирая между курсами Эренфельса, Шпенглера, Гилберта и Витгенштейна, затем, прослушав лекцию Панофски о греческой скульптуре, понял, что его истинное призвание — история искусств, тут же отправился в Лондон и поступил в Институт Курто. Спустя три года он сделал уже известное нам сенсационное открытие в области экспертизы произведений искусства.

Его здоровье по-прежнему оставалось слабым и вынуждало его почти все время проводить в своей комнате. Долгое время Марсия жил в гостиницах, сначала в Лондоне, затем в Вашингтоне и Нью-Йорке; он выезжал из них лишь для того, чтобы проверить ту или иную деталь в какой-нибудь библиотеке или музее: не покидая своей кровати или кресла, он формулировал все более глубокие и авторитетные заключения. Так, не считая прочих открытий, именно он доказал, что «Адриании» из Атри (более известные как «Ангелы Адриана») — не более чем фальсификация; именно он с уверенностью установил хронологию миниатюр Сэмюэла Купера, собранных в коллекции Фрика. Кстати, во время последнего изыскания он и познакомился со своей будущей женой: Клара Лихтенфельд, дочь польских евреев, эмигрировавших в Соединенные Штаты, в этом музее проходила стажировку. Через несколько недель они поженились, хотя она была на пятнадцать лет моложе, и решили переехать во Францию. Вскоре после прибытия в Париж, в тысяча девятьсот сорок шестом году, у них родился сын Давид и они переехали на улицу Симон-Крюбелье, где в помещении бывшей шорной мастерской мадам Марсия открыла антикварную лавку, к которой ее муж — как это не странно — никогда не проявлял ни малейшего интереса.


Леон Марсия — подобно еще нескольким жильцам дома — уже несколько недель не выходит из своей комнаты; он питается исключительно молоком, крекерами и печеньем с изюмом; он слушает радио, читает — или делает вид, что читает — старые журналы по искусству; один — «American Journal of Fine Arts» — лежит у него на коленях, два других — югославский журнал «Уметност» и «Burlington Magazine» — в ногах; на обложке «American Journal» с поразительной цветовой гаммой — золотой, красный, зеленый, индиго — воспроизведен великолепный старый американский эстамп: через ночную прерию, над которой неистовствует буря, локомотив с гигантской трубой, большими барочными фонарями и потрясающим путеочистителем тянет за собой сиреневые вагоны; искры сверкают, черный дым клубится и смешивается с темными сгустками туч, готовых разразиться ливнем. На обложке журнала «Уметност», который почти целиком закрывает «Burlington Magazine», — фотография работы венгерского скульптора Меглепетта Эгера: скрепленные между собой прямоугольные металлические пластины, образующие одиннадцатигранник.


Чаще всего Леон Марсия сидит молча и неподвижно, погрузившись в воспоминания: одно из них, восходя из глубин его феноменальной памяти, уже несколько дней неотвязно его преследует: это лекция «Наполеоновская мифология», которую прочел Жан Ришпен, приехавший в санаторий незадолго до своей смерти. Ришпен рассказал, что когда он был маленьким, раз в год перед ветеранами-инвалидами открывали могилу Наполеона и показывали забальзамированного императора — зрелище, вызывавшее скорее ужас, нежели восхищение, поскольку императорское лицо было зеленым и распухшим, из-за чего, кстати, ритуальный осмотр позднее отменили. Однако Ришпену довелось его увидеть, сидя на руках у двоюродного дедушки, который некогда служил в Африке и для которого могилу открыли по специальному распоряжению коменданта Дома Инвалидов.

Глава XL

Бомон, 4

Ванная комната с полом, выложенным большими квадратными плитами кремового цвета. На стене моющиеся обои в цветочек. Обстановка лишена декоративных элементов, если не считать маленький круглый столик — узорная чугунная ножка и мраморная в прожилках столешница, окантованная бронзовыми пролетами в стиле, отдаленно напоминающем ампир, — на котором стоит агрессивно уродливая в своем модернизме ультрафиолетовая лампа.

На деревянной вешалке висит зеленый сатиновый халат с вышитым на спине силуэтом кошки, а также символом карточной масти пики. По мнению Беатрис Брейдель, бабушкин пеньюар, — а хозяйке еще случается иногда им пользоваться, — некогда принадлежал американскому боксеру по прозвищу Кэт Спэйд, который встретился с бабушкой во время ее турне по Соединенным Штатам и даже стал ее любовником. Анна Брейдель совершенно не согласна с этой версией. В тридцатые годы действительно существовал чернокожий боксер по прозвищу Кэт Спэйд. Его карьера оказалась весьма непродолжительной. Победив в общевойсковом турнире по боксу в тысяча девятьсот двадцать девятом году, он ушел из армии в профессиональный спорт, но потерпел поражение от Джина Танни, Джека Дэлани и даже от Джека Демпси, хотя спортивная слава последнего уже клонилась к закату. После этого Кэт вернулся в армию. Сомнительно, что боксер мог вращаться в тех же кругах, что и Вера Орлова, но если бы они и встретились, то эта белая русская с укоренившимися предрассудками никогда бы не отдалась негру, будь он хоть каким превосходным тяжеловесом. Аргументация Анны Брейдель — совершенно иная, хотя и она основывается на многочисленных анекдотах об интимной жизни бабушки: халат мог быть действительно подарком одного из любовников, а именно преподавателя истории из Carson College в Нью-Йорке, Арнольда Флекснера, автора замечательной работы «Путешествия Тавернье и Шардена: образ Персии в европейской литературе от Скюдери до Монтескье», а также детективных романов, написанных под различными псевдонимами (Морти Роулендз, Кекс Камлот, Трим Джайнимьювич, Джеймс У. Лондон, Херви Эллиот) и приправленных если не эротическими, то уж во всяком случае откровенно либертинажными сценами: «Убийства в районе Пигаль», «Горячая ночь в Анкаре» и т. д. Они могли встретиться в Цинциннати, штат Огайо, куда Веру Орлову пригласили петь партию Блондины в «Die Entführung aus dem Serail». Вне зависимости от эротических ассоциаций — о которых Анна Брейдель упоминает лишь вскользь — кошка и пики напрямую отсылают, как ей кажется, к знаменитому роману Флекснера «Седьмой фаворит Саратоги»: это история карманника, промышлявшего на ипподромах и прозванного за ловкость и гибкость «Кошкой»; воришка оказался невольным участником полицейского расследования и сумел блестяще раскрыть преступление.

Мадам де Бомон даже не догадывается о существовании двух этих версий; сама она за всю жизнь не сказала ни слова о происхождении своего халата.

На бортике ванны — достаточно широком для того, чтобы служить подставкой, — несколько флаконов, гофрированная резиновая мочалка небесно-голубого цвета, косметичка в форме кошелька из розоватого пористого материала, стянутая плетеной тесьмой, и блестящая металлическая коробочка прямоугольной формы, в крышке которой проделана длинная щель, откуда выглядывает бумажная салфетка.

Перед ванной, на зеленом банном коврике, лежит на животе Анна Брейдель. На ней тонкая батистовая ночная рубашка, задранная до лопаток; на ягодицах в целлюлитных складках — валик электрического термо-вибромассажера приблизительно сорока сантиметров в диаметре, обернутый красной клеенчатой тканью.


Сестра Беатрис, младше ее на год, — высокая и стройная, сама Анна — низкорослая и оплывшая жиром. Постоянно переживая за свой вес, она назначает себе строжайшие диеты, которые не в силах соблюдать до конца, и прописывает себе всевозможные методы лечения, включая грязевые ванны и потогонные смеси, сауны с вениками и пилюли для похудания (анорексопатические), акупунктуру и гомеопатию, медицинбол и домашние тренажеры, спортивную ходьбу, батманы, эспандеры, параллельные брусья и прочие изнурительные меры, не говоря уже о разнообразных видах массажа с использованием рукавичек из конского волоса, сушеной тыквы, самшитовых шариков, специальных мыл, пемзы, квасцов, горечавки, женьшеня, огуречного сока, крупной соли. Процедура, которую Анна проделывает в настоящий момент, имеет по сравнению со всеми остальными явное преимущество: пациентка может параллельно заниматься чем-то еще; так, она использует эти ежедневные семидесятиминутные сеансы, — в течение которых электрический валик будет последовательно оказывать якобы благотворное действие на ее плечи, спину, бедра, ягодицы, ляжки и живот, — дабы подвести итог своей диете: она держит перед собой маленький дневник, озаглавленный «Полная таблица энергетической ценности самых распространенных пищевых продуктов», где позиции, выделенные специальным шрифтом, должны неукоснительно исключаться из рациона, и сравнивает их калорийность — цикорий 20, айва 70, пикша 80, говяжий филей 220, изюм 290, кокосовый орех 620 — с количеством калорий, потребленных накануне и занесенных в записную книжку, явно предназначенную исключительно для этой цели:


Жизнь способ употребления

Этот перечень, даже вместе с Сен-Нектэром, был бы более чем благоразумным, если бы не грешил упущениями; разумеется, Анна скрупулезно записывает все, что съедает и выпивает за завтраком, обедом и ужином, но она абсолютно не учитывает того, что между тремя приемами пищи раз сорок-пятьдесят наведывается к холодильнику и буфету, дабы унять свой ненасытный аппетит. Бабушка, сестра и мадам Лафюэнт, домработница, которая служит у них более двадцати лет, перепробовали все, чтобы ей в этом помешать, и даже пытались каждый вечер вынимать все продукты из холодильника и запирать на ключ в буфет; но все без толку: лишенная возможности подкрепляться, Анна Брейдель впадала в состояние неописуемой ярости и выходила удовлетворять свою безудержную булимию в кафе или к подругам. В данном случае, самое страшное заключается не в том, что Анна ест вне установленных приемов пищи, — многие диетологи считают это даже благоприятным, — а то, что, безукоризненно соблюдая строжайшую диету за столом и к тому же навязывая ее бабушке и сестре, она, едва покинув столовую, позволяет себе абсолютно все: не желая видеть на столе не только хлеб или масло, но даже такие вроде бы нейтральные продукты, как оливки, серые креветки, горчица или испанский козелец, она просыпается ночью и безо всякого стыда пожирает тарелки овсяных хлопьев (350), тартинки с маслом (900), плитки шоколада (600), булочки с начинкой (360), сыр Блё д'Овернь (320), орехи (600), гусиные и свиные паштеты (600), сыр Грюйер (380) или тунца в масле (300). На самом деле она почти всегда что-нибудь грызет; вот и сейчас, записывая обнадеживающие суммы калорий правой рукой, она обгладывает куриную ножку, удерживая ее в левой.


Анне Брейдель всего восемнадцать лет. Она не менее способна к наукам, чем ее младшая сестра. Однако если Беатрис сильна в языках — первая премия по греческому на Общем конкурсе — и готовит себя к занятиям древней историей или даже археологией, то Анна склонна к точным наукам: в семнадцать лет она получила степень бакалавра, а совсем недавно с первого раза сдала вступительные экзамены в Центральную Высшую школу и оказалась в списке седьмой.

Свое инженерное призвание Анна обнаружила в 1967 году, в возрасте девяти лет. В тот год панамский танкер «Silver Glen of Alva» со ста четырьмя человеками на борту потерпел крушение у берегов Огненной Земли. Из-за шторма, обрушившегося на Южную Атлантику и море Уэдделла, сигналы бедствия были слабыми, что не позволило точно определить местонахождение корабля. В течение двух недель с помощью курсирующих неподалеку судов аргентинские пограничники и бригады чилийских спасателей неустанно прочесывали бесчисленные островки у мыса Горн и в заливе Нассау.

Ежедневно, с нарастающим, чуть ли не лихорадочным интересом, Анна читала в газете отчеты о поисковых работах; их темп значительно замедлился из-за непогоды, и шансы найти выживших с каждой неделей уменьшались. Когда уже не осталось никакой надежды, крупные газеты принялись прославлять самоотверженность спасателей, которые в ужасных условиях сделали все возможное, чтобы найти предполагаемых уцелевших; но некоторые комментаторы не без основания отмечали, что истинной причиной катастрофы была не штормовая погода, а отсутствие на Огненной Земле, да и вообще на всей планете, достаточно мощных приемников, способных, вне зависимости от атмосферных условий, ловить сигналы судов, терпящих бедствие.

Именно после чтения этих статей — которые она вырезала и вклеивала в специальную тетрадь, а позднее использовала в качестве материала для школьного доклада (тогда она была в шестом классе) — Анна Брейдель решила изготовить самый высокий радиомаяк в мире, антенну восьмисотметровой высоты под названием Брейделева башня, способную принимать любой сигнал, посланный с расстояния до восьми тысяч километров.

До четырнадцати лет большую часть свободного времени Анна чертила планы своей башни; она высчитывала вес и прочность, проверяла радиус действия, изучала оптимальное место — Тристан да Кунья, острова Крозе, Баунти, Сен-Поль, архипелаг Маргарита-Тереза и, наконец, острова Принс-Эдуард к югу от Мадагаскара — и сама себе во всех подробностях рассказывала о чудесных случаях спасения, которые смогут произойти благодаря ее изобретению. С этого мифического образа, с этой веретенообразной мачты, выплывающей из морозных туманов Индийского океана, и начала развиваться ее склонность к физике и математике.

Три года обучения на подготовительных курсах к экзаменам в высшие технические учебные заведения и развитие спутниковой связи положили конец ее проекту. От него осталась лишь газетная фотография, изображающая двенадцатилетнюю девочку, позирующую перед макетом, который она строила шесть месяцев: воздушная металлическая конструкция, составленная из двух тысяч семисот пятнадцати стальных иголок от проигрывателя и скрепленная микроскопическими капельками клея, возносится на два метра, — тонкая как кружево, легкая как балерина, — и умещает на своей вершине триста шестьдесят шесть крохотных параболических антенн.

Глава XLI

Маркизо, 3

Объединив бывшую комнату родителей Эшар и маленькую столовую, добавив примыкающий к ней участок прихожей, ставший нефункциональным, Филипп и Каролина Маркизо получили довольно большое помещение и обустроили его под совещания для своего агентства: это отнюдь не рабочий кабинет, а пространство, отдающее дань последним веяниям в области «брэйнсторминга» и «группологии», которое американцы называют «Informal Creative Room», сокращенно ICR, в просторечии «I see her»; что касается Маркизо, то они называют его своей «ругательной», своим «когиториумом» или, что еще лучше, — имея в виду музыку, продвижением которой они занимаются, — своей «попсовочной»: именно здесь определяются основные направления проводимых ими кампаний, чьи детали позднее разрабатываются в офисах агентства на семнадцатом этаже одного из высотных зданий в районе Ла Дефанс.

Стены и потолок отделаны белыми виниловыми панелями, пол покрыт ковром из пенистой резины, точно таким же, какой используется адептами некоторых боевых искусств; на стенах нет ничего и почти отсутствует мебель: белый лакированный низкий буфет, на котором стоят пакеты с овощным соком «Seven-up» и безалкогольным пивом (root-beer); восьмигранная жардиньерка «дзен», заполненная тонкими слоями песка с редкой галькой, большое количество подушек разных форм и расцветок.

Основное пространство занимают четыре предмета.

Первый — бронзовый гонг, размером похожий на тот, что появляется в титрах фильмов студии «Rank», то есть чуть больше человеческого роста: он прибыл не с Дальнего Востока, а из Алжира, где якобы служил для созыва невольников печально известной берберской каторги, на которой, в числе прочих пленников, побывали Сервантес, Реньяр и Сен Венсан де Поль: во всяком случае, на нем по центру выгравирована арабская надпись


Жизнь способ употребления

та самая ал-Фатиха, с которой начинается каждая из ста сорока сур Корана: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного».

Второй предмет — «элвиспресливский» игровой автомат в блестящем хромированном корпусе.

Третий — электрический бильярд особенной модели, которую называют «Flashing Bulbs»: на табло и на столе отсутствуют стартовые зажимы, пружины, счетчики: это просто зеркала с бесчисленным множеством маленьких отверстий, за которыми расположено такое же количество лампочек, подключенных к электронной вспышке; перемещение стального шарика, само по себе невидимое и беззвучное, вызывает светящиеся всполохи такой яркости, что в темноте зритель, стоящий в трех метрах от аппарата, может без труда читать буквы, набранные таким же мелким шрифтом, как и в каком-нибудь словаре; для того, кто стоит перед или рядом с аппаратом — даже если у него защитные очки, — эффект оказывается столь «психоделическим», что один поэт-хиппи назвал его «астральным коитусом». После того, как в результате подобного воздействия было выявлено шесть случаев ослепления, производство таких автоматов было приостановлено; доставать их стало очень трудно, так как некоторые любители, пристрастившиеся к этим миниатюрным молниям, как к наркотику, не задумываясь, окружают себя четырьмя-пятью аппаратами и играют на них одновременно.

Четвертый предмет — это электрический орган с двумя сферическими колонками по бокам, ошибочно называемый синтезатором.


Маркизо, увлеченные «водными процедурами», пока еще не вернулись в эту комнату, где их ожидают два человека, являющиеся одновременно их друзьями и клиентами.

Первый — молодой человек в хлопчатобумажном костюме, но без обуви, развалившийся на подушках и прикуривающий сигарету от зажигалки «Zippo», — шведский музыкант Свенд Грундтвиг. Будучи учеником Фалькенхаузена и Хазефельда, поклонником пост-веберновской музыки, автором в одинаковой степени сложных и сдержанных звуковых конструкций, — курьезная нотная запись самой знаменитой из них, «Crossed Words», напоминает кроссворд, где горизонтальное и вертикальное прочтения соответствуют последовательностям аккордов, а черные клеточки означают паузы, — Свенд Грундтвиг не прочь перейти к более популярной музыке и недавно сочинил ораторию «Proud Angels», либретто которой основывается на истории падения Ангелов. Сегодня вечером собравшиеся будут обсуждать рекламные мероприятия, предваряющие исполнение этого произведения во время фестиваля на Табарке.


Вторая личность — знаменитая «Гортензия» — куда более любопытный персонаж. Это женщина лет тридцати, с суровым лицом и беспокойным взглядом; она сидит на корточках перед электрическим органом и играет на нем, слушая музыку в наушниках. Она также босая — вероятно, перед входом в эту комнату принято снимать обувь; на женщине — длинные шелковые шаровары цвета хаки, стянутые на бедрах и лодыжках белыми шнурами, украшенными подвесками из стразов, и короткая куртка или скорее болеро, сшитое из большого количества маленьких кусочков меха.

До тысяча девятьсот семьдесят третьего года «Гортензия» — ее имя повелось писать в кавычках — была мужчиной по имени Сэм Хортон. Он был гитаристом и композитором нью-йоркской группы «Wasps». Его первая песня «Come in, little Nemo» продержалась три недели в хит-параде Тор 50 журнала «Variety», но последующие — «Susquehanna Mammy», «Slumbering Wabash», «Mississippi Sunset», «Dismal Swamp», «I'm homesick for being homesick» — не принесли ожидаемого успеха, несмотря на свой шарм «сороковых годов». Итак, группа прозябала, и музыканты с ужасом отмечали, что их приглашали все реже и реже, а директоры фирм грамзаписи все чаще не находили возможности с ними встретиться из-за каких-то постоянных переговоров, и тут, в начале 1973 года, в одном из журналов, валявшихся в приемной у дантиста, Сэм Хортон случайно прочел статью о некоем офицере индийской армии, который стал(а) респектабельной леди. Мгновенный интерес Сэма Хортона объяснялся не тем, что мужчина мог изменить свой пол, а издательским успехом, вызванным рассказом об этом редком эксперименте. Уступая обманчивой соблазнительности аналогии, Сэм Хортон убедил себя, что поп-группа из транс-сексуалов должна обязательно иметь успех. Разумеется, ему не удалось уговорить четырех своих партнеров, но сама идея продолжала его увлекать. И наверное, причиной тому была не одна лишь потребность в рекламе, поскольку он все же уехал в Марокко, где в специальной клинике с ним проделали соответствующие хирургические и эндокринные процедуры.

Когда «Гортензия» вернулась в Соединенные Штаты, «Wasps», которые тем временем подыскали себе нового гитариста и, похоже, пошли в гору, отказались взять ее обратно, а четырнадцать издателей вернули ей рукопись, «просто копию с недавно изданной и успешной книги», по их словам. Так начался период горьких лишений, продлившийся несколько месяцев, когда за кусок хлеба насущного ей приходилось работать по утрам уборщицей в туристических агентствах.

В глубоком отчаянии, — если использовать формулировку из краткой биографии, приведенной на обложках ее дисков, — «Гортензия» вновь принялась писать песни и, поскольку никто не хотел их петь, в конце концов решилась исполнять их сама: вне всякого сомнения, именно ее хриплый и неровный голос внес тот new sound, который постоянно выискивают профессионалы, и сами песни прекрасно отвечали тревожным ожиданиям с каждым днем все более восторженных слушателей, и вскоре она стала несравненным олицетворением всей хрупкости мира: песня «Lime Blossom Lady» — ностальгическая история о том, как магазин лекарственных трав снесли, чтобы построить пиццерию — за считанные дни принесла ей первый из пятидесяти девяти золотых дисков.


Филипп Маркизо, сумев подписать с этим пугливым и трепетным существом эксклюзивный контракт на концерты в Европе и Северной Африке, безусловно, заключил самую удачную сделку в своей пока еще короткой карьере: не из-за самой «Гортензии», чьи бесконечные побеги, разрывы контрактов, самоубийства, депрессии, судебные разбирательства, розовые и голубые балеты, реабилитации и разнообразные прихоти обходятся ему в сумму, едва ли не большую, чем он может на ней заработать, а потому, что отныне все, мечтающие сделать себе имя в мюзик-холле, стремятся принадлежать тому же агентству, что и «Гортензия».

Глава XLII

Лестницы, 6

Двое мужчин встречаются на площадке пятого этажа; оба — лет пятидесяти, оба — в очках с прямоугольной оправой, оба — в одинаковых черных костюмах: брюки, пиджак, жилет, черный галстук на белой рубашке с закругленным воротником, черная круглая шляпа. Правда, у того, кто стоит спиной, — пестрый набивной шарф из кашемира, а у другого — розовый шарф в фиолетовую полоску.

Это — распространители. Первый предлагает «Новый Толкователь Снов», якобы основанный на учении некоего колдуна Яки, изложенного в конце XVII века английским путешественником по имени Генри Барретт, но на самом деле написанный несколько недель назад студентом-ботаником Мадридского университета. Если не учитывать анахронизмы, без которых этот сонник вряд ли способен что-либо разъяснить, и риторические фигуры, которыми испанский выдумщик несколько приукрашивает утомительное перечисление с целью усиления хронологической и географической экзотичности, многие из предложенных ассоциаций отличаются удивительно яркой образностью:

МЕДВЕДЬ = ЧАСЫ

ПАРИК = КРЕСЛО

СЕЛЕДКА = СКАЛА

МОЛОТОК = ПУСТЫНЯ

СНЕГ = ШЛЯПА

ЛУНА = ТУФЛЯ

ТУМАН = ПЕПЕЛ

МЕДЬ = ТЕЛЕФОН

ВЕТЧИНА = СОЛИТЕР

Второй распространитель продает газету под названием «Подъем!», являющуюся печатным органом Свидетелей Новой Библии. Каждая брошюрка содержит несколько фундаментальных статей: «Что такое счастье человечества?», «67 истин Библии», «А был ли Бетховен действительно глухим?», «Таинственные и магические свойства кошек», «Оцените опунцию по достоинству», несколько заметок общего характера: «Действуйте, пока не поздно!», «Случайно ли возникла жизнь?», «Меньше браков в Швейцарии» и несколько изречений в духе Statura justa et aequa sint pondere. Между страницами якобы невзначай вложены проспекты, рекламирующие товары личной гигиены и предлагающие их бесплатную и конфиденциальную доставку на дом.

Глава XLIII

Фульро, 2

Комната на шестом этаже справа. Эту студенческую каморку с шерстяным ковром, до дыр прожженным сигаретами, зеленоватыми обоями на стенах и угловым диванчиком с полосатой обивкой занимал до ареста Поль Хебер.


Организаторы покушения седьмого октября 1943 года на бульваре Сен-Жермен, стоившего жизни трем немецким офицерам, были арестованы в тот же день, еще до наступления вечера. Виновными оказались два бывших кадровых офицера из «Группы Действия Даву», которая, — как выяснилось очень скоро, — состояла лишь из них двоих; этим актом они предполагали вернуть французам утраченное достоинство: их арестовали в тот момент, когда они собрались распространять листовки, начинавшиеся следующим образом: «Фриц — существо сильное, здоровое и помышляющее лишь о величии своей страны. Deutschland über alles! А мы погрязли в дилетантизме!».


Все лица, задержанные при облаве, проведенной в первый же час после взрыва, были опрошены и освобождены на следующий день, за исключением пятерых студентов, чьи действия показались подозрительными, а данные, по мнению оккупационных властей, нуждались в дополнительной проверке. Поль Хебер оказался в их числе: его документы были в порядке, но комиссар полиции, проводивший допрос, обратил внимание на то, что в четверг, в три часа пополудни, юноша оказался на перекрестке Одеон, хотя в это время ему следовало находиться в Инженерном училище по адресу: авеню де Ваграм, дом 152 и готовиться к вступительным экзаменам в Высшую химическую школу. Сам факт еще ни о чем не говорил, но данные Полем объяснения оказались совершенно неудовлетворительными.

Дед Поля Хебера держал аптеку в доме 48 по улице де Мадрид, и балованный внук потихоньку таскал оттуда болеутоляющее средство на основе опия, которое продавал от сорока до пятидесяти франков за флакончик юным наркоманам Латинского квартала; в тот день он как раз сбыл свой месячный запас и уже собирался поехать на Елисейские Поля и прокутить только что заработанные пятьсот франков, как его задержали. Но вместо того, чтобы просто сказать, что он прогулял занятия ради похода в кино на «Понкарраль, полковник Империи» или «Гупи Красные руки», он пустился в путаные объяснения и для начала выдумал, что ему надо было поехать в магазин «Жибер» и купить там «Органическую химию» под редакцией Полоновски и Леспаньоля, внушительный восемьсотпятидесятишестистраничный трактат, опубликованный за два года до этого издательством Массон. «И где же этот учебник?» — спросил комиссар. «В „Жибере“ его не было», — заявил Хебер. Комиссар, который на этой стадии расследования наверняка хотел всего лишь немного позабавиться, отправил в «Жибер» агента; через несколько минут тот вернулся с указанной книгой. «Да, но для меня это было слишком дорого», — прошептал Хебер, окончательно запутавшись в собственной лжи.


Учитывая, что организаторы покушения были уже арестованы, комиссар не горел желанием выискать других террористов, но все же для очистки совести приказал обыскать Хебера: обнаружив при нем пятьсот франков, он решил, что вышел на сеть торговцев черного рынка и приказал провести обыск на дому.

В чулане, примыкавшем к комнате Хебера, среди сваленной старой обуви, запасов настоя вербены с мятой, покореженных медных электронагревателей, коньков, ракеток с растянутыми сетками, разрозненных журналов, иллюстрированных романов, потрепанной одежды и перетертых бечевок, был найден серый плащ, а в кармане плаща — плоская картонная коробка размером десять на пятнадцать сантиметров, на которой было написано:


Жизнь способ употребления

Внутри коробки находились зеленый шелковый платок, возможно вырезанный из парашютной ткани, записная книжка, испещренная загадочными записями, например: «Стоя», «гравюры ромбом», «Х-27», «Го-дю-Перш» и т. д., утомительная расшифровка которых не дала никаких убедительных результатов; обрывок карты Ютландии в масштабе 1:160 000, впервые составленной Я. X. Манса; и чистый конверт со сложенным вчетверо листом бумаги внутри: в верхнем левом углу листа имелся литографированный заголовок


Жизнь способ употребления

венчающий силуэт льва, которого по законам геральдической терминологии назвали бы «идущим» или «пятнистым». Во весь лист фиолетовыми чернилами был тщательно перерисован план центра Гавра, от Гран-Ке до площади Гамбетта: красный крест отмечал расположение гостиницы «Лез Арм де ла Виль», почти на углу улиц д’Эстимовиль и Фредерик-Соваж.


Однако именно в этой реквизированной немцами гостинице 23 июня, чуть больше трех месяцев назад, был убит генерал инженерных войск Пфердляйхтер, один из высших чинов организации «Todt», которому после руководства фортификационными работами в прибрежных районах Ютландии — где, кстати, он чудом ускользнул от двух покушений — сам Гитлер поручил осуществлять общий надзор за операцией «Парсифаль»: эта операция, аналогичная проекту «Циклоп», началась за год до этого в районе Дюнкерка и должна была завершиться возведением в двадцати километрах за Атлантическим Валом, между Годервилем и Сен-Ромен-де-Кольбоск, трех радионавигационных баз и восьми бункеров, откуда могли запускаться «Фау-2» и многоступенчатые ракеты, способные долететь до Соединенных Штатов.

Пфердляйхтер был застрелен в большом холле гостиницы без четверти десять — по немецкому времени, — когда играл в шахматы с одним из своих заместителей, японским инженером по имени Усида. Стрелявший устроился на чердаке пустого дома, расположенного прямо напротив гостиницы, и воспользовался тем, что окна холла были настежь открыты; несмотря на весьма неудобный угол прицеливания одной пули оказалось достаточно, чтобы поразить Пфердляйхтера насмерть, перебив ему сонную артерию. Из этого сделали вывод, что стрелял профессиональный снайпер, что и подтвердилось на следующее утро, когда в кустах парка на площади Ратуши было обнаружено использованное им оружие, а именно спортивный карабин 22 калибра итальянского производства.

Расследование велось по разным направлениям, но ни одно из них ни к чему не привело: официального владельца оружия, некоего мсье Грессена из Эг-Морт не нашли; что касается владельца дома, в котором прятался стрелявший, им оказался колониальный чиновник, работавший в Нумеа.

В результате данных, полученных в ходе обыска, устроенного у Поля Хебера, дело получило новый импульс. Но Поль Хебер никогда в жизни не видел этот плащ и тем более коробку с ее содержимым; как гестаповцы его ни пытали, они так и не сумели у него ничего выведать.

Несмотря на свой юный возраст Поль Хебер жил в этой квартире один. Его опекали дедушка-аптекарь и дядя, которого он видел от силы раз в неделю. Мать умерла, когда ему было всего десять лет, а отец Жозеф Хебер, инспектор подвижного состава в государственной компании железных дорог, почти никогда в Париже не появлялся. Подозрения немцев пали на отца, от которого Поль Хебер уже больше двух месяцев не получал никаких известий. Довольно быстро выяснилось, что он бросил работу, но все попытки его найти оказались тщетными. В Брюсселе не существовало заведения «Hély and Со», как не существовало портного по имени Антон в доме 16-бис по авеню де Мессин, причем номер дома был выдуман, так же, как и номер телефона, который, как выяснилось чуть позднее, просто соответствовал времени покушения. Через несколько месяцев немецкие власти, убежденные в том, что Жозеф Хебер был убит или сумел перебраться в Англию, закрыли дело, а сына Хебера отправили в Бухенвальд. После ежедневных пыток он воспринял это как настоящее освобождение.


Сегодня эту квартиру занимает семнадцатилетняя Женевьева Фульро со своим сыном, которому только что исполнился один год. Бывшая комната Поля Хебера стала детской, почти пустым помещением с несколькими предметами детской мебели: белая колыбель в виде плетеной корзины на складывающейся подставке, столик для пеленания, квадратный манеж с краями, окантованными защитным ободком.

Стены пусты. Лишь к двери приколота булавками одна фотография. На ней изображена ликующая Женевьева, которая держит на вытянутых руках своего младенца; в купальнике шотландской расцветки она позирует у складного бассейна, чьи внешние металлические перила украшены большими стилизованными цветами.

Эта фотография взята из каталога товаров по почте, в котором Женевьева фигурирует среди шести постоянных женских моделей. Там можно увидеть, как Женевьева — в надувном спасательном жилете из оранжевой искусственной ткани — гребет, управляя бутафорским каноэ, или — в ночной рубашке, украшенной кружевами — поднимает маленькие гантели, или сидит в садовом кресле из трубок и сине-желтой полосатой материи возле палатки с голубой крышей в компании с мужчиной (она — в зеленом банном халате, он — в розовом), а дальше она позирует в разнообразной рабочей одежде: в халатах медсестер и продавщиц, в платьях учительниц начальной школы, в спортивных костюмах тренеров по гимнастике, в передниках официанток, в фартуках мясников, в комбинезонах, куртках, робах, блузах и т. д.

Кроме этого мало престижного заработка, Женевьева Фульро ходит на курсы драматического искусства и уже снялась в нескольких фильмах и телесериалах. Возможно, она вскоре сыграет главную женскую роль в телеспектакле по рассказу Пиранделло, который она как раз собирается читать, лежа в ванне, в глубине квартиры: благодаря ангелоподобному лику, большим ясным глазам и длинным черным волосам она была отобрана среди трех десятков кандидаток, чтобы стать той самой Габриэллой Ванци, чей наивный и вместе с тем порочный взгляд низвергает в пропасть безумия Ромео Дадди.

Глава XLIV

Винклер, 2

Лишь на первый взгляд искусство пазла кажется искусством недалеким, искусством неглубоким, целиком умещающимся в узких рамках преподавания гештальт-теории: рассматриваемый предмет — идет ли речь о восприятии, обучении, физиологической системе или, как в занимающем нас случае, о деревянном пазле — есть не сумма отдельных элементов, которые приходится предварительно вычленять и затем анализировать, а настоящая система, то есть некая форма, некая структура: элемент не предшествует системе, не опережает ее ни по своей очевидности, ни по своему старшинству; не элементы определяют систему, а система определяет элементы: познание законов целого не может исходить из познания составляющих его частей; это означает, что можно три дня подряд разглядывать отдельную деталь пазла и полагать, что знаешь все о ее конфигурации и цветовой гамме, но при этом не продвинуться ни на йоту: по-настоящему важной оказывается лишь возможность связывать эту деталь с другими деталями, и в этом смысле есть что-то общее между искусством пазла и искусством го; лишь собранные вместе детали могут явить отчетливое соединение линий, обрести какой-то смысл: отдельно рассматриваемая деталь пазла не значит ничего; она всего лишь невозможный вопрос, непроницаемый вызов; но как только — по прошествии долгих минут, потраченных на пробы и ошибки, или за долю секунды чудесного озарения — деталь удается приставить к одной из ее ближайших соседок, она тут же исчезает, перестает существовать как деталь: изрядная сложность, которая предшествовала этому сближению и которую так удачно передает английское слово puzzle — загадка, теперь уже представляется несущественной и даже кажется совершенно безосновательной, столь быстро она уступила место очевидной простоте: две чудесным образом соединенные детали превратились в единую деталь, которая в свою очередь становится источником предстоящих заблуждений, сомнений, растерянности и ожидания.

Определить роль изготовителя пазла весьма непросто. В большинстве случаев — в первую очередь это относится к головоломкам из картона — пазлы изготавливаются на станке, и их рисунок ничем не обусловлен: режущий пресс, отрегулированный по неизменному шаблону, рассекает картонные листы одинаковым образом; такие пазлы истинный любитель отвергает не просто потому, что они картонные, а не деревянные, и не потому, что на упаковке воспроизведена собираемая картинка, но потому, что такой способ дробления уничтожает специфичность пазла: вопреки глубоко укоренившемуся представлению публики, не так уж и важно, считается ли изначальное изображение простым (жанровая сцена в духе Вермеера, например, или цветная фотография замка в Австрии) или же сложным (композиция Джексона Поллока, пейзаж Писсарро или — наивная попытка поразить воображение — совершенно белый пазл): сложность пазла зависит не от сюжета картины и не от техники художника, а от ухищренности разрезания; непредсказуемая разбивка изображения обязательно вызовет непредсказуемые трудности, которые будут варьироваться от предельной простоты элементов, представляющих края пазла, детали, пятна света, четко очерченные предметы, линии, переходы, до сложности всего остального: безоблачного неба, песка, прерии, пашни, затененных мест и т. д.

В таких пазлах все детали распределяются по большим группам, из которых наиболее известны

человечки


Жизнь способ употребления

лотарингские кресты


Жизнь способ употребления

кресты


Жизнь способ употребления

и после того, как собрана рамка, локализованы некоторые детали — стол и красная ковровая скатерть со светло-желтой, почти белой бахромой, пюпитр с открытой книгой, богатый резной багет зеркала, лютня, красное женское платье, — а большие пространства дальнего плана разделены на участки в зависимости от оттенков серого, коричневого, белого и небесно-голубого, — разгадывание пазла сводится лишь к поочередному перебиранию всех возможных комбинаций.

Истинное искусство пазла начинается с деревянных головоломок, изготовляемых вручную; и тот, кто их вырезает, придумывает задачи, разрешить которые предстоит тому, кто будет собирать эти головоломки; когда, запутывая следы, мастер уже не полагается на случай, но сознательно идет на хитрость, уловку, обман; так, каждый представленный на собираемой картинке элемент — кресло с золотой парчовой обивкой, черная треуголка, украшенная слегка потрепанным черным пером, светло-желтая ливрея, расшитая серебряными галунами, — изначально задуман так, чтобы произвести ложное впечатление: организованное, связное, структурированное, осмысленное пространство картины разбивается на элементы не просто слабые, аморфные, информационно и содержательно скудные, но еще и заведомо неверные, дезинформирующие: два фрагмента карниза, прекрасно подходящие друг к другу, а на самом деле относящиеся к двум весьма отдаленным участкам потолка, пряжка на ремне поверх униформы, отгаданная in extremis как металлическая шайба, поддерживающая торшер, почти идентичные детали, врастающие — одни — в карликовое апельсиновое деревце, установленное на камине, другие — в его тусклое отражение в каминном зеркале, — оказываются классическими уловками, уготованными для любителей пазлов.


Из всего этого можно вывести то, что, вне всякого сомнения, является высшим, истинным смыслом пазла: вопреки кажущейся очевидности в эту игру не играют в одиночку: каждое движение, которое делает собиратель, ранее уже было сделано изготовителем; все детали, которые он прикладывает и откладывает, рассматривает и ощупывает, все комбинации, которые он пробует составить, все его попытки, предположения, чаяния и отчаяния уже были изучены, просчитаны и предрешены другим.



Жизнь способ употребления

В поисках мастера Бартлбут дал объявление в журналы «Французские игрушки» и «Toy Trader» и предложил кандидатам представить ему по одному пробному пазлу размером четырнадцать на девять сантиметров из двухсот деталей: он получил двенадцать образцов, но они оказались большей частью обыкновенными и безыскусными, в духе классических образцов «Встреча в Лагере Золотого Покрова» или «Вечер в английском коттедже» со всеми деталями национального колорита: пожилая леди в черном шелковом платье с восьмиугольной брошью из кварца, дворецкий, вносящий поднос с кофе, мебель в стиле режанс, портрет предка, джентльмена с маленькими бакенбардами в красном сюртуке эпохи последних дилижансов, белых панталонах, сапогах с отворотами, цилиндре с тросточкой в руке, столик на одной ножке, покрытый маленькой лоскутной скатертью, стол у стены с разложенными газетами «Times», большой китайский ковер с небесно-голубым фоном, генерал в отставке — узнаваемый по волосам с проседью, постриженным ёжиком, коротким седым усам, красноватому цвету лица и орденским планкам — стоящий возле окна и высокомерно взирающий на барометр, молодой человек, перед камином, погруженный в чтение газеты «Punch» и т. д.

Несколько иной пазл, на котором был изображен лишь великолепный павлин, распустивший хвост, понравился Бартлбуту больше, и он даже пригласил к себе автора, но тот — бедствующий в Лё-Ренси русский князь-эмигрант — показался ему слишком старым для предстоящего проекта.

Полностью ожидания Бартлбута оправдал пазл Гаспара Винклера. Винклер вырезал его из некоей нравоучительной картинки, подписанной инициалами М. В. и озаглавленной «Последняя экспедиция на поиски Франклина». В первые часы разгадывания Бартлбут думал, что пазл представлял собой всего лишь различные вариации белого цвета, но на самом деле основная часть композиции изображала скованный льдами корабль «Fox»: закутанные в светло-серые меховые тулупы с поднятыми воротниками, почти скрывающими их лица землистого цвета, двое мужчин — начальник экспедиции, капитан Мак-Клинток, и его переводчик с языка инупик Карл Петерсен — стоят около обледенелого штурвала, протягивая руки к группе эскимосов, которые выезжают на собачьих упряжках из плотного, скрывшего горизонт тумана и направляются к ним; по углам пазла, в каждом из четырех картушей, трактовался отдельный сюжет: одиннадцатого июня 1847 года сэр Джон Франклин умирает от изнеможения на руках двух хирургов, Пэдди и Стэнли; два экспедиционных судна — «Erebus» под командованием Фитц-Джемса и «Terror» под командованием Крозье — ведут поиски; шестого мая 1859 года на Земле короля Вильгельма лейтенант Хобсон, второй помощник с судна «Fox», находит гурий с последним сообщением, которое пятьсот уцелевших моряков оставили двадцать пятого апреля 1848 года, перед тем, как бросить раздавленные льдами корабли и попробовать добраться на санях или пешком до Гудзонова пролива.

Гаспару Винклеру, который незадолго до этого приехал в Париж, на тот момент не было и двадцати двух лет. О контракте, который молодой человек заключил с Бартлбутом, никто никогда ничего так и не узнал; но уже несколько месяцев спустя он переехал на улицу Симон-Крюбелье со своей женой Маргаритой, художницей-миниатюристкой: это ее рисунок гуашью Винклер взял за основу для изготовления своего пробного пазла.

В течение почти двух лет Винклеру не оставалось ничего другого, как обустраивать свою мастерскую — дверь и стены которой он обил пробкой, — заказывать инструменты, готовить материалы, экспериментировать. Затем, в последние дни тысяча девятьсот тридцать четвертого года, Бартлбут и Смотф отправились в путешествие, и три недели спустя Винклер получил из Испании первую акварель. С тех пор они прибывали беспрерывно в течение двадцати лет, как правило, по две в месяц. Ни одна посылка не потерялась, даже в самый разгар войны, когда их лично привозил второй атташе посольства Швеции.


В первый день Винклер ставил акварель на мольберт у окна и смотрел на нее, не притрагиваясь. Во второй день он наклеивал ее на основу — лист тополиной фанеры — чуть большего размера. Он использовал специальный самодельный клей красивого синего цвета и прокладывал между ватманом и фанерой тонкий лист белой бумаги, чтобы тот облегчал последующее отделение восстановленной акварели от фанеры и служил рамкой для будущего пазла. Затем на всю поверхность он наносил слой защитного лака широкой и плоской кистью, которая называлась «тресковый хвост». В течение трех-четырех дней он рассматривал акварель через лупу или же, вновь ставя ее на мольберт, сидел перед нею часами, время от времени вставал, чтобы подойти и лучше разглядеть какую-нибудь деталь, или же ходил вокруг как тигр в клетке.

Первая неделя проходила в этом тщательном и беспокойном рассматривании. Затем все ускорялось: Винклер накладывал на акварель тончайшую кальку и, практически не отрывая руки, рисовал контуры деталей пазла. Остальное было делом техники, техники кропотливой и медленной, требующей предельной ловкости, но не предполагающей никакой изобретательности: по кальке мастер изготавливал что-то вроде формы, — прообраз ажурной решетки, которую через двадцать лет Морелле использует для восстановления акварелей, — что позволяло ему безошибочно оперировать лобзиком S-образной формы. Последние дни второй недели уходили на полировку каждой детали наждачной бумагой, затем замшей и доведения до совершенства последних мелочей. Пазл укладывался в одну из тех черных коробок с серой лентой, что клеила мадам Уркад; прямоугольная этикетка, указывающая место и дату рисования акварели

* ФОРТ-ДОФИН (МАДАГАСКАР) 12 ИЮНЯ 1940 *

или

* ПОРТ-САИД (ЕГИПЕТ) 31 ДЕКАБРЯ 1953 *

приклеивалась с внутренней стороны крышки, после чего пронумерованная и запечатанная коробка отправлялась к другим, уже готовым, в сейф банка «Сосьете Женераль»; на следующий день или через день курьер приносил очередную акварель.

Гаспар Винклер не любил, когда смотрели, как он работает. Маргарита никогда не входила в мастерскую, где он запирался на целый день, и когда к нему заходил Вален, мастер всегда находил повод, чтобы прервать процесс и скрыть начатую работу. Он ни разу не сказал: «Вы мне мешаете», а говорил что-нибудь вроде: «О, вы заскочили кстати, я как раз собирался сделать перерыв»; он открывал окно, чтобы проветрить помещение, начинал прибираться, принимался протирать свой станок льняной тряпкой или опорожнять пепельницу, большую перламутровую устричную раковину, заполненную яблочными огрызками и недокуренными сигаретами «Gitanes», которые он никогда снова не закуривал.

Глава XLV

Плассаер, 1

Квартира Плассаеров состоит из трех мансардных комнат на последнем этаже. Четвертая комната — та, которую занимал Морелле до того, как его увезли в лечебницу, — еще обустраивается.

Помещение, в котором мы находимся сейчас, — это комната с паркетным полом, диваном-кроватью и складным столом типа столика для бриджа; она так мала, и мебель расположена таким образом, что из-за тесноты невозможно разложить диван, не сложив предварительно стол, и наоборот. На стене — голубые обои с узором из рассыпанных в определенном порядке четырехконечных звезд; на столе — разложенные кости домино, фарфоровая пепельница в виде головы крайне раздраженного бульдога в ошейнике с шипами и букет мирабилисов в прямоугольной вазе из особенного материала, так называемого «лазурного стекла», или «лазурного камня», который своим цветом обязан окиси кобальта.

На диване лежит Реми, сын Плассаеров, двенадцатилетний мальчик в свитере каштанового цвета, черных коротких штанишках и сандалиях; он раскладывает свою коллекцию рекламных бюваров; по большей части это медицинские проспекты, прилагаемые к специализированным журналам: «La Presse médicale», «La Gazette médicale», «La Tribune médicale», «La Semaine médicale», «La Semaine des Hôpitaux», «La Semaine du Médecin», «Le Journal du Médecin», «Le Quotidien du Médecin», «Les Feuillets du Praticien», «Aesculape», «Caeduceus» и т. п., которыми регулярно заваливают доктора Дентевиля и которые он, даже не открывая, относит мадам Ношер, а та отдает собирающим макулатуру студентам, не забывая перед этим тщательно распределить бювары между живущими в доме детьми: от этого больше всего выигрывают Изабелла Грасьоле и Реми Плассаер, так как Жильбер Берже собирает марки и не интересуется бюварами, Махмуд, сын мадам Орловска, и Октав Реоль до бюваров еще не доросли, а остальные девочки в доме их уже переросли.

Исходя из какой-то своей, сугубо личной классификации, Реми Плассаер разложил бювары на восемь стопок, каждую из которых соответственно венчают:

— поющий тореадор (зубная паста «Email Diamant»);

— восточный ковер XVII века из трансильванской базилики («Kalium-Sedaph», раствор пропионата калия);

— «Лиса и Журафль» (sic), гравюра Жан-Батиста Удри (Канцелярские магазины Marquaize, Stencyl, Reprographie);

— полностью позолоченный лист («Sargenor», физическая усталость, нарушение сна. Лаборатории Сарже);

— тукан (Ramphastos vitellinus) (Коллекция Жевеор «Фауна всего мира»);

— несколько золотых монет (риксдалеры Курляндии и Торна), представленные в увеличенном размере с лицевой стороны (Лаборатория Жемье);

— разинутая огромная пасть гиппопотама («Диклоцил» (диклоксациллин). Лаборатория Бристоль);

— Четыре Мушкетера Большого Тенниса — Коше, Боротра, Лакост и Брюньон («Aspro», серия «Великие чемпионы прошлого»).


Отдельно от этих восьми стопок лежит самый старый из бюваров, с которого и началась коллекция: он рекламирует марку «Ricqlès» — с пахучей мятой — здоровьем богатый — и безукоризненно воспроизводит рисунок Анри Жербо, иллюстрирующий песенку «Папа, кораблики!»: «папа» — маленький мальчик в сером рединготе с черным воротником, цилиндре, перчатках, синих брюках, белых гетрах, с лорнетом и стеком; ребенок — младенец в большой красной панаме, курточке с красным поясом и большим кружевным воротником и бежевых гольфах; в левой руке он держит серсо, а в правой — трость, и указывает на маленький круглый пруд, в котором плавают три кораблика; на парапете пруда сидит один воробей, а внутри четырехугольной вставки с текстом песенки летит второй.

Плассаеры нашли этот бювар за радиатором, когда вступили во владение квартирой.

До них здесь жил Труайян, владелец магазина старой книги на улице Лёпик. В его мансарде был радиатор, а еще кровать, вернее, топчан с совершенно выцветшей хлопчатобумажной обивкой в цветочек, плетеный стул, туалетная тумбочка с разрозненными предметами — щербатым кувшином, потрескавшейся раковиной и стаканом, — на которой чаще встречались остаток свиной отбивной или початая бутылка вина, нежели полотенце, губка или мыло. Но большая часть помещения была завалена грудами книг и вещей, которые поднимались до потолка, и среди которых отважный исследователь мог иногда, если повезет, обнаружить что-нибудь интересное: так, Оливье Грасьоле нашел там картонку, вероятно из кабинета окулиста, на которой крупными буквами было напечатано

ВАС ПРОСЯТ ЗАКРЫТЬ ОБА ГЛАЗА

и

ВАС ПРОСЯТ ЗАКРЫТЬ ОДИН ГЛАЗ

Мсье Троке попала в руки гравюра, изображающая принца в доспехах, который верхом на крылатом коне и с копьем наперевес преследует чудовище с львиной головой и гривой, козлиным туловищем и змеиным хвостом; мсье Cinoc выудил старую почтовую открытку, портрет мормонского миссионера по имени Уильям Хитч, высокорослого мужчины с черными волосами и черными усами, в черных чулках, черной шелковой шляпе, черном жилете, черных брюках, белом галстуке, перчатках из собачьей кожи; мадам Альбен обнаружила лист пергамента, на котором были напечатаны ноты немецкого гимна

Mensch willtu Leben seliglich

Und bei Gott bliben ewiglich

Sollt du halten die zehen Gebot

Die uns gebent unser Gott

который мсье Жером определил как хорал Лютера, опубликованный в Виттенберге в 1524 году в знаменитой «Geystliches Gesangbuchlein» Иоганна Вальтера.


Но самая удачная находка досталась мсье Жерому: на дне большой картонной коробки со старыми лентами от пишущей машинки и мышиным пометом лежала в несколько раз сложенная, загнутая, но прекрасно сохранившаяся большая карта на холщовой подкладке под заголовком


Жизнь способ употребления

В центре карты располагалась Франция, а в двух вставках — план окрестностей Парижа и карта Корсики; внизу условные обозначения и четыре масштаба, соответственно данные в километрах, милях географических (sic), английских и немецких. По углам — колонии; в верхнем левом углу — Гваделупа и Мартиника; в верхнем правом — Алжир; в нижнем левом, чуть оборванном — Сенегал и Новая Каледония с ее владениями; в нижнем правом — Французская Кохинхина и Реюньон. Вверху — гербы двадцати городов и портреты двадцати родившихся в них знаменитостей: Марсель (Тьер), Дижон (Боссюэ), Руан (Жерико), Аяччо (Наполеон I), Гренобль (Байяр), Бордо (Монтескье), По (Генрих IV), Альби (Лаперуз), Шартр (Марсо), Безансон (Виктор Гюго), Париж (Беранже), Макон (Ламартин), Дюнкерк (Жан Барт), Монпелье (Камбасерес), Бурж (Жак Кёр), Кан (Обер), Ажен (Бернар Палисси), Клермон-Ферран (Версенжеторикс), Ла Ферте-Милон (Расин) и Лион (Жаккар). Справа и слева — двадцать четыре маленьких картуша, двенадцать из которых представляют города, восемь — сценки из истории Франции, четыре — национальные костюмы; слева: Париж, Руан, Нанси, Лаон, Бордо и Лилль; костюмы жителей Оверни, Арля и Нима, а также нормандцев и бретонцев; осада Парижа (1871); изобретение фотографии Дагером (1840); взятие Алжира (1830); открытие движущей силы пара Паленом (1681); справа: Лион, Марсель, Кан, Нант, Монпелье, Ренн, костюмы жителей Рошфора, Ла-Рошели и Макона, а также Лотарингии, Вогезов и Анси; оборона Шатодэна (1870), изобретение воздушного шара братьями Монгольфье (1783), взятие Бастилии (1789) и церемония, во время которой Парментье вручил Людовику XVI букет цветущего картофеля (1780).


Ветеран интернациональных бригад, Труайян почти всю войну провел в плену, в лагере Люрс, из которого ему удалось бежать в конце 1943 года, после чего он ушел в партизаны. В Париж он вернулся в 1944-м и после нескольких месяцев активной политической деятельности стал букинистом. Его магазин старой книги на улице Лёпик на самом деле занимал едва обустроенную подворотню дома. Там он продавал книжки по одному франку и журнальчики с «обнаженкой» — «Sensations», «Soirs de Paris», «Pin-Up», — на которые облизывались школьники. Раза три-четыре через его руки проходили более интересные вещицы: например, три письма Виктора Гюго, справочник «Bradshaw’s Continental Railway Steam Transit and General Guide» 1872 года или «Мемуары» Фалькенскьольда с приложенными воспоминаниями об участии в русских кампаниях 1769 года против турок, размышлениями о военном состоянии Дании, а также примечанием Секретана.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

Глава XLVI

Комнаты для прислуги, 7

Мсье Жером

Комната на восьмом этаже практически никем не занята; как и другие комнаты для прислуги, она принадлежит управляющему домом, который ее оставил за собой и иногда предоставляет в распоряжение друзей из провинции, приезжающих в Париж на несколько дней по случаю каких-нибудь салонов или международных ярмарок. Он обставил ее более чем безлико: джутовые панно на стенах; две одинаковые кровати, разделенные ночным столиком в стиле Людовик XV с рекламной пластмассовой пепельницей оранжевого цвета, на восьми гранях которой, поочередно, четыре раза каждое, написаны слова «СОСА» и «COLA»; вместо ночника — светильник на прищепке, к его лампочке пристроен маленький конический абажур из крашеного металла; затертый палас; шкаф с зеркалом и случайными вешалками из разных гостиниц; кубические пуфы в чехлах из искусственного меха; низкий стол на трех тонких ножках с наконечниками из позолоченного металла и цветной пластиковый поднос изогнутой формы, на котором лежит номер журнала «Дни Франции», чья обложка украшена крупно снятым улыбающимся лицом певца Клода Франсуа.


В эту комнату в конце пятидесятых годов вернулся доживать и умирать мсье Жером.


Мсье Жером не всегда был тусклым и желчным стариком, каким стал в последние десять лет своей жизни. В октябре 1924 года, когда он впервые поселился в доме на улице Симон-Крюбелье, — не в этой комнате для прислуги, а в квартире, которую позднее занял Гаспар Винклер, — это был молодой преподаватель истории, уверенный в себе выпускник престижной Высшей педагогической школы, переполняемый энергией и замыслами. Стройный, элегантный, питавший американскую страсть к рубашкам в тонкую полоску, с белыми накрахмаленными воротничками, бонвиван, гурман, любитель коктейлей и гаванских сигар, завсегдатай английских баров и активный участник светской жизни Парижа, он щеголял передовыми идеями и защищал их, умело дозируя снисходительность и непринужденность, дабы собеседник чувствовал себя одновременно уязвленным тем, что он об этом не знает, и польщенным тем, что ему это разъясняют.

Несколько лет он преподавал в лицее Пастера в Нейи, затем получил стипендию Фонда Тьер и написал диссертацию. Он выбрал тему «Пряный путь» и с изяществом, не лишенным юмора, проследил экономический аспект эволюции первых контактов между Западом и Востоком, сопоставляя их с западными кулинарными привычками того времени. Желая показать, что внедрение в Европу маленьких сушеных перцев, окрещенных «птичьими перчиками», знаменовало настоящий переворот в искусстве приготовления мясных блюд, он во время защиты диссертации предложил трем пожилым профессорам из экзаменационной комиссии отведать маринады своего собственного приготовления.

Разумеется, ему поставили наивысшую оценку со специальным поздравлением комиссии, и через какое-то время, получив должность атташе по культуре в Лахоре, он покинул Париж.

Несколько раз Валену доводилось слышать, как о нем говорили. Его имя неоднократно фигурировало под манифестами и призывами Наблюдательного Комитета Антифашистской Интеллигенции в период Народного Фронта. Как-то, будучи проездом во Франции, он прочитал в Музее Гиме лекцию на тему «Системы каст в Пенджабе и их социально-культурные последствия». Чуть позднее в журнале «Пятница» он опубликовал большую статью о Ганди.

В дом на улице Симон-Крюбелье мсье Жером вернулся в 1958-м или 1959 году совершенно неузнаваемым: он был какой-то потертый, помятый, побитый.

Он не претендовал на свое прежнее жилье, а лишь попросил сдать ему, если найдется, какую-нибудь свободную комнату для прислуги. Он уже не был ни преподавателем, ни атташе по культуре; он работал в библиотеке Института Истории Религии. Некий «пожилой эрудит», с которым он познакомился, кажется, в поезде, платил ему сто пятьдесят франков в месяц за составление картотеки по испанскому духовенству. За пять лет мсье Жером написал семь тысяч четыреста шестьдесят две биографии священников, состоявших на службе во время царствования Филиппа III (1598–1621), Филиппа IV (1621–1665) и Карла II (1665–1700), а затем рассортировал их под двадцатью семью рубриками (по какой-то магической случайности, — добавлял он, ухмыляясь, — в универсальной десятичной классификации, более известной как система УДК, порядковый номер 27 соответствует общей истории христианской религии).

За это время «пожилой эрудит» успел умереть. Историей испанской Церкви XVII века — куда более увлекательной, чем это можно себе представить, — мсье Жером тщетно пытался заинтересовать Министерство образования, Государственный центр научных исследований (ГЦНИ), Практическую школу высших наук (6-й отдел), Коллеж де Франс, а также другие государственные и частные организации, после чего пробовал — опять безрезультатно — предлагать ее издателям. Получив сорок шесть категорических и окончательных отказов, мсье Жером взял свою рукопись — более тысячи двухсот страниц, исписанных невероятно убористым почерком, — и сжег ее во дворе Сорбонны, за что, кстати, и поплатился, проведя ночь в полицейском участке.

Однако общение с издателями оказалось не совсем бесполезным. Чуть позднее один их них предложил ему переводить с английского языка. Речь шла о книгах для детей, о тех самых книжечках, которые в англоязычных странах называют primers и в которых до сих пор частенько можно встретить что-нибудь похожее на:

Куд-кудах-тах-тах

Ко-ко-ко

Вот наша черная курочка

Она для нас несет яйца

Она так рада, что снесла яичко

Ко-ко-ко

Куд-кудах-тах-тах

Вот добрый дядюшка Лео

Он просовывает руку под нее и достает свежее яичко

Ко-ко-ко

Куд-кудах-тах-тах —

и их следовало перевести, разумеется, адаптируя к французским реалиям.

Этими заработками мсье Жером и перебивался до самой смерти. Трудиться ему приходилось немного, и большую часть времени он проводил в своей комнате, лежа на старом диване, обитом бутылочно-зеленым молескином, в одном и том же жаккардовом свитере или сероватой фланелевой фуфайке, положив голову на единственную вещь, которая у него осталась от многолетних индийских путешествий: лоскут — размером чуть больше носового платка — некогда роскошной ткани с серебряной вышивкой по пурпурному фону.

Паркетный пол вокруг дивана был завален детективными романами и одноразовыми носовыми платками (у мсье Жерома постоянно текло из носа); он легко проглатывал два-три детектива за день и гордился тем, что прочел и запомнил сто восемьдесят три книжки из серии «След» и не менее двухсот книжек из серии «Маска». Он любил исключительно старые добрые детективы с расследованиями, довоенные англоязычные романы в классическом стиле — с замкнутыми пространствами и неоспоримыми алиби, оказывая явное предпочтение нелепым названиям: «Убийца-пахарь», «А на рояле вам сыграет труп» или «Разгневанный Агнат».

Он читал чрезвычайно быстро — привычка и техника, оставшиеся от Педагогической школы, — но никогда не читал помногу. Часто прерывал чтение, лежал без дела, закрывал глаза. Поднимал на лоб толстые очки в черепаховой оправе, клал роман на пол у диванной ножки, заложив страницу почтовой открыткой с изображением глобуса, из-за точеной деревянной ручки похожего на волчок. Это был один из первых известных глобусов, изготовленный приятелем Коперника картографом Иоганнесом Шенером в 1520 году в Бамберге и хранившийся в нюрнбергской библиотеке.

Он так никогда никому и не сказал, что именно с ним произошло. Он почти не рассказывал о своих путешествиях. Однажды мсье Рири спросил у него, какое зрелище его больше всего удивило в жизни; он ответил, что это был один магараджа, который, сидя за инкрустированным костью столом, ужинал с тремя наместниками. Все они молчали, и в присутствии начальника три свирепых воина выглядели как малые дети. В другой раз, хотя у него ничего не спрашивали, мсье Жером сказал, что для него самым красивым, самым великолепным в мире видом был некий свод, разделенный на позолоченные и посеребренные восьмиугольники, который по искусности резьбы превосходил любое ювелирное украшение.

Глава XLVII

Дентевиль, 2

Приемная доктора Дентевиля. Довольно просторное прямоугольное помещение, паркет, выложенный «елочкой», обитые кожей двери. У дальней стены — диван в синем бархатном чехле; повсюду кресла, стулья с лирообразными спинками, выдвижные столики с разложенными журналами и каталогами: на обложке одного из них — цветная фотография Франко на смертном одре, в окружении четырех монахов на коленях, которые словно сошли с полотна Де Латура. У стены справа — бюро с отделанной кожей столешницей, на которой лежит пенал в стиле Наполеон III из папье-маше, в мелких черепаховых инкрустациях и тонких золоченых арабесках, а под стеклянным колпаком стоят настольные лакированные часы, остановленные без десяти два.

В приемной два посетителя. Один из них — неимоверно худой старик, преподаватель французского языка на пенсии, продолжающий давать заочные уроки, — ждет своей очереди с целой кипой письменных заданий и остро отточенным карандашом. На сочинении, которое он как раз собрался проверять, можно прочесть тему:

«В Аду встречаются Раскольников и Мерсо («Посторонний»). Представьте себе их разговор, используя цитаты из произведений двух авторов».

Другой посетитель — не пациент: это представитель телефонной компании, которого доктор Дентевиль вызвал под конец дня, чтобы тот показал ему новые модели автоответчиков. Он сидит возле маленького столика, заваленного печатной продукцией, и листает одну из брошюр: это садоводческий каталог с изображенными на обложке садами храма Сузаку в Киото.

На стенах — много картин. Одна из них особенно привлекает внимание, не столько своей «псевдопримитивистской» манерой, сколько размерами — почти три на два метра — и сюжетом: это тщательно, почти скрупулезно воспроизведенный интерьер бистро. В центре, облокотившись на стойку, молодой человек в очках надкусывает сэндвич с ветчиной (сливочное масло и слишком много горчицы), намереваясь запить его пивом. За спиной у него — электрический бильярд, аляповато разрисованный в испанском или мексиканском духе, с портретом поигрывающей веером женщины в центре между четырьмя лузами. Согласно принципу, который часто применялся в средневековой живописи, на этом автомате играет тот же самый молодой человек в очках, причем весьма успешно, поскольку счетчик показывает 67 000 набранных очков, хотя 20 000 уже дают право на одну дополнительную бесплатную партию. За его успехами с восторгом следят четверо ребят, выстроившиеся в ряд вдоль автомата и не спускающие глаз с шарика: три мальчугана в потрепанных свитерах и беретах, соответствующие традиционному образу уличных сорванцов, и девчушка с красной бусиной на черной плетеной тесемке вокруг шеи и персиком в левой руке. На переднем плане, прямо у оконного стекла, где большими белыми буквами выведено наоборот:


Жизнь способ употребления

двое мужчин играют в таро: один из них открывает карту — так называемого Шута, то есть Дурака, персонажа с палкой и котомкой, за которым бежит собака. Слева, за стойкой, хозяин, тучный мужчина в рубашке с закатанными рукавами и подтяжках в шотландскую клетку, настороженно рассматривает афишу, которую молодая женщина робкого вида просит, судя по всему, вывесить на витрине: вверху — длинный и заостренный металлический корнет с несколькими отверстиями; в середине — объявление о мировой премьере «Малахитес», опуса № 35 для пятнадцати духовых, вокала и ударных Морриса Шметтерлинга, в исполнении «New Brass Ensemble of Michigan State University at East Lansing» под управлением автора, которая состоится в церкви Сен-Сатюрнен в Шампини в субботу девятнадцатого декабря 1960 года, начало в 20 часов 45 минут. Внизу — план Шампини-сюр-Марн с маршрутом от ворот Венсенн, ворот Пикпюс и ворот Берси.

Доктор Дентевиль — участковый врач. В своем кабинете он принимает утром и вечером, а на дом к больным ходит в послеобеденное время. Люди его не очень любят, ставя ему в упрек недостаточную душевность, но, ценя за компетентность и пунктуальность, обращаются все равно к нему.

Уже давно доктор питает тайную страсть: ему хотелось бы связать свое имя с кулинарным рецептом, но пока он еще не определился с названием: «Крабовый салат а ля Дентевиль», «Крабовый салат Дентевиля» или более загадочный «Салат Дентевиль».

На 6 персон: три еще живых больших краба — или три майяс (морских паука) либо шесть маленьких крабов. 250 граммов макаронных ракушек. Упаковка сыра стилтон. 50 граммов сливочного масла, рюмка коньяка, столовая ложка соуса с хреном, несколько капель соуса «Ворчестер». Листья свежей мяты. Три грана укропа. Для пряного отвара: крупная соль, перец в зернах, 1 луковица. Для майонеза: яичный желток, крепкая горчица, соль, перец, оливковое масло, уксус, паприка, десертная ложка томатной пасты.

1. В большом котле, на три четверти заполненном холодной водой, приготовить пряный отвар из крупной соли, пяти горошин серого перца, одной очищенной луковицы, разрезанной пополам. Варить 10 минут. Снять с огня и остудить. В теплый отвар положить крабов. Довести до кипения, закрыть крышкой и варить на медленном огне 15 минут. Вытащить крабов и остудить.

2. Поставить котел на огонь и довести отвар до кипения. Засыпать в отвар ракушки. Перемешивая, варить на сильном огне 7 минут, но ни в коем случае не разваривать. Слить отвар. Промыть ракушки холодной водой и побрызгать оливковым маслом, чтобы они не склеились.

3. В ступке пестиком или деревянной лопаткой размять сыр стилтон, смоченный коньяком и несколькими каплями соуса «Ворчестер», масло и хрен. Хорошо растереть до получения жирной, но не очень жидкой массы.

4. Отрезать конечности и клешни остывших ракообразных. Выпотрошить их содержимое в большую чашу. Разрезать панцири, удалить центральные хрящи, слить воду, вытащить мясо и студенистую мякоть. Нарезать все большими кусками, посыпать растолченными семенами укропа и мелко нарезанными листьями свежей мяты.

5. Приготовить густой майонез. Подкрасить его паприкой и томатной пастой.

6. В большую салатницу выложить ракушки и, очень аккуратно помешивая, постепенно добавлять нарезанное мясо ракообразных, стилтон и майонез. Украсить по вкусу тонко нарезанными листьями салата, редисом, пильчатыми креветками, огурцами, помидорами, вареными яйцами, оливками, апельсиновыми дольками и т. п. Подавать очень охлажденным.

Глава XLVIII

Мадам Альбен (комнаты для прислуги, 8)

Мансарда под крышей между прежней комнатой Морелле и комнатой мадам Орловска. В ней никого нет, если не считать красную рыбку в круглой банке. Съемщица, мадам Альбен, невзирая на тяжелую болезнь, отправилась, как она это делает каждый день, на кладбище к мужу.

Как и мсье Жером, мадам Альбен вернулась на улицу Симон-Крюбелье после долгого пребывания вдали от родины. Вскоре после свадьбы — но не с военным Рэймоном Альбеном, первым женихом, которого она оставила через несколько недель после инцидента в лифте, а с неким Рене Альбеном, — типографским рабочим, приходившимся предыдущему Альбену всего лишь однофамильцем, — она уехала из Франции в Дамаск, где ее муж нашел работу в большой типографии. Они планировали как можно быстрее заработать сумму, достаточную для того, чтобы вернуться во Францию и открыть свое дело.

Французский протекторат поддержал или, точнее, подстегнул их амбиции целой системой беспроцентных займов, направленной на развитие колониальных инвестиций, что позволило им основать типографию для издания учебников, которая очень скоро развила бурную деятельность. Когда разразилась война, Альбены сочли за благо остаться в Сирии, где их предприятие продолжало процветать, но когда в тысяча девятьсот сорок пятом году они уже собрались продать производство и, консолидировав весь свой капитал, гарантировавший им более чем надежный доход, вернуться во Францию, антифранцузский мятеж и его суровое подавление враз свели на нет все их усилия: их издательство, символ французского присутствия, было сожжено националистами, а несколько дней спустя, в результате артобстрела города франко-британскими войсками, большая гостиница, которую они построили и в которую вложили более трех четвертей своих средств, была разрушена.

Рене Альбен умер от разрыва сердца в ту самую ночь, когда начался артобстрел. Флора была репатриирована в 1946 году. Она перевезла останки супруга и похоронила их в Жювизи. Благодаря консьержке, мадам Клаво, с которой она продолжала поддерживать отношения, ей удалось снять свою прежнюю комнату.

И вот началась нескончаемая череда судебных разбирательств, которые она проигрывала одно за другим и которые поглотили оставшиеся у нее миллионы, драгоценности, серебряную утварь, ковры: она проиграла Французской Республике, она проиграла Ее Британскому Величеству, она проиграла Сирийской Республике, она проиграла муниципалитету Дамаска, она проиграла всем страховым и перестраховочным компаниям, на которые подавала в суд. В результате она получила лишь пособие для пострадавших гражданских лиц и, поскольку основанная вместе с мужем типография была национализирована, — компенсацию, переоформленную в виде пожизненной ренты: сегодня это дает ей свободный от налогообложения месячный доход в размере четырехсот восьмидесяти франков, что составляет ровно 16 франков в день.

Мадам Альбен — одна из тех высоких, сухих и костлявых женщин, которые словно писаны с «Этих дам в зеленых шляпах». Каждый день она ездит на кладбище: она выходит из дома приблизительно в два часа, едет на 84-м автобусе от улицы де Курсель до вокзала д’Орсэ, садится на поезд до Жювизи-сюр-Орж, а возвращается домой, на улицу Симон-Крюбелье, к половине шестого или около семи; все остальное время она проводит в своей комнате.

Комнату она поддерживает в безукоризненном порядке: пол, выложенный плиткой, тщательно вымыт, и всех приходящих она просит надевать бахилы, вырезанные из мешковины; два кресла покрыты нейлоновыми чехлами.


На столе, камине и двух столиках все предметы завернуты в старые номера единственной газеты, которую она читает с удовольствием: «Воскресная Франция». Получить приглашение для осмотра этих вещей — большая честь; она никогда не разворачивает их все сразу и редко больше двух-трех — для одного и того же посетителя. Валену, например, она позволила полюбоваться шахматами из палисандра с перламутровыми инкрустациями и ребабом, ценной арабской двухструнной скрипкой, датируемой XVI веком; мадмуазель Креспи она показала, — не объяснив, как он ей достался и какое отношение имел к ее пребыванию в Сирии, — китайский эротический эстамп с изображением лежащей на спине женщины, которую ублажают шесть гномиков с очень морщинистыми личиками; Джейн Саттон, которую она недолюбливает, потому что та — англичанка, она дала посмотреть лишь четыре открытки, также никак не связанные с ее биографией: петушиный бой на Борнео, закутанные самоеды, объезжающие на запряженных оленями санях снежную пустыню на севере Азии; молодая марокканка в пестрых шелках, цепочках, кольцах и блестках, с полуобнаженной пышной грудью, раздутыми ноздрями, очами, исполненными какой-то животной чувственности, и открытыми в улыбке белыми зубами; греческий крестьянин в большом берете, красной рубашке и сером жилете, толкающий плуг. Но мадам Орловска, которой, как и ей самой, довелось пожить в исламском мире, она показала самое ценное, что у нее было: ажурную медную лампу с узкими овальными прорезями, которые складываются в сказочные цветы, из мечети Омайяд, где похоронен Салах-ад-дин, и вручную раскрашенную фотографию возведенной ею гостиницы: просторный квадратный двор, с трех сторон окруженный белыми постройками с широкими горизонтальными красными, зелеными, синими, черными полосами, огромный куст олеандра, чьи распустившиеся цветы выделяются на фоне зелени яркими красными пятнами; посреди мощенного цветным мрамором двора семенит маленькая газель с крохотными копытцами и черными глазами.

Мадам Альбен начинает терять память и, возможно, немного разум; о чем соседи по этажу стали догадываться, когда она вздумала по вечерам стучать к ним в двери и предупреждать о скрытой опасности, исходящей, по ее мнению, от чернокурточников, харки, а иногда даже от OAC; в другой раз она принялась разворачивать одну из своих упаковок, чтобы показать ее содержимое Смотфу, и Смотф обнаружил, что предмет, оберегаемый как одно из ценнейших воспоминаний, оказался маленьким пакетиком апельсинового сока. Несколько месяцев назад, утром, она забыла вставить свою искусственную челюсть, которую каждый вечер опускала в стакан с водой; с тех пор она ее так и не вставила; челюсть по-прежнему пребывает в стакане с водой, на прикроватной тумбочке, и покрывается эдаким мохнатым инеем, в котором иногда можно высмотреть крохотные желтые цветочки.

Глава XLIX

Лестницы, 7

На самом верху лестницы.

Справа — дверь в квартиру, которую занимал Гаспар Винклер; слева — шахта лифта; в глубине — застекленная дверь, которая выходит на маленькую лестницу, ведущую в комнаты для прислуги. Вместо разбитого стекла — страница журнала «Детектив» с легко читаемым заголовком «Пятеро несовершеннолетних, сменяя друг друга днем и ночью, удовлетворяют директоршу кемпинга» и напечатанной ниже фотографией вышеупомянутой директорши, женщины лет пятидесяти в шляпе в цветочек и белом плаще, под которым — как ничто не мешает предположить — ничего нет.


Сначала два последних этажа занимала исключительно прислуга. Слугам не дозволялось появляться на парадной лестнице; им предписывалось входить и выходить через черный ход в конце левого крыла дома и пользоваться черной лестницей, соединявшей двери из кухонь и офисов на всех этажах, а на двух последних этажах — от этой лестницы начинались длинные коридоры, ведущие в комнаты и мансарды. Застекленная дверь наверху парадной лестницы должна была использоваться лишь в тех редчайших случаях, когда хозяевам приходилось подниматься в комнату для прислуги, например, чтобы «проведать вещи», то есть убедиться, что выставленная за дверь челядь не прихватила серебряную ложечку, а то и пару подсвечников, либо отправить старой умирающей Виктории чашку настоя или плошку елея…

С окончанием войны Четырнадцатого года это святое правило, нарушить которое не приходило в голову ни хозяевам, ни слугам, начало смягчаться, главным образом потому, что комнаты и мансарды предоставлялись уже не только прислуге. Пример подал мсье Арди, марсельский торговец оливковым маслом, живший на третьем этаже слева, в квартире, которую позднее займут Аппенццеллы, а затем Альтамоны. Он снял одну из таких служебных комнат у Анри Френеля; Анри Френель относился некоторым образом к прислуге, поскольку был шеф-поваром в ресторане, который мсье Арди незадолго до этого открыл в Париже, привлекая клиентов свежестью и превосходным качеством своего товара («Во славу буйабес» по адресу: улица де Ришелье, дом 99, рядом с рестораном «Гранд Ю») в ту знаменитую эпоху, когда там бывали политические деятели и журналисты, но он — мсье Френель — не служил в самом доме, а посему с совершенно чистой совестью мог спускаться, пользуясь застекленной дверью и парадной лестницей. Второй пример подал Вален: мсье Коломб, пожилой чудак, издатель специализированных альманахов («Альманах Ипподромщика», «Альманах Нумизмата», «Альманах Меломана», «Альманах Специалиста по разведению устриц» и т. п.), отец акробата Родольфа, в то время блиставшего в «Новом Цирке», и дальний приятель родителей Валена, сдал ему за несколько франков — которые часто возвращались к художнику в виде гонорара за оформление какого-нибудь альманаха — свою служебную, но совершенно не нужную комнату, поскольку его гувернантка Жервеза уже давно спала в одной из комнат его квартиры на четвертом этаже справа, под Эшарами. А когда, спустя несколько лет, этой застекленной дверью, открывавшейся ранее лишь в исключительных случаях, стал ежедневно пользоваться юный Бартлбут, который поднимался к Валену на урок акварели, то уже никто не мог с уверенностью определить классовую принадлежность жильцов по их отношению к этой застекленной двери, точно так же, как старшее поколение уже не могло обосновывать эту принадлежность такими же укоренившимися понятиями, как первый этаж, полуэтаж и благородный этаж.


Сегодня из двадцати фасадных комнат, некогда отведенных для прислуги и изначально пронумерованных с помощью трафарета зелеными цифрами от 11-ти до 30-ти, и двадцати других комнат, от 1-й до 10-й и от 31-й до 40-й, расположенных по другую сторону коридора и выходящих во двор, осталось лишь две, действительно занимаемые прислугой, работающей в доме: № 13 Смотфа и № 26, где ночует нидерландско-парагвайская чета, которая служит у Хюттингов; к ним можно с натяжкой прибавить № 14, комнату Джейн Саттон, которую та оплачивает двумя часами ежедневной уборки у Роршашей, что в принципе оказывается невероятно дорогой квартплатой за такую маленькую комнатку; и — с большим трудом — № 15, где живет мадам Орловска, которая также иногда ходит убирать, но обычно не в этом доме (делая исключение — и то крайне редко — для Луве и Маркизо), когда гонораров за перевод с польского и арабского языков для «Библиографического бюллетеня ГЦНИ» ей не хватает, чтобы прокормить себя и своего маленького сына.

Другие комнаты и мансарды не обязательно принадлежат владельцам квартир: управляющий выкупил несколько из них и, проведя воду, начал сдавать их как «отдельные комнаты»; некоторые жильцы, начиная с наследника прежних владельцев Оливье Грасьоле, объединили по две или более комнаты, но нашлись и такие, кто, игнорируя правила совместного владения, с помощью процедурных хитростей и взяток присвоили себе часть территорий «общего пользования», как это сделал Хюттинг, который при обустройстве своей большой мастерской присоединил к ней старые коридоры.

Черной лестницей пользуются лишь курьеры и экспедиторы, а также рабочие, которые ведут какие-нибудь работы в доме. Лифтом — когда он работает — свободно пользуются все. А застекленная дверь остается незаметным, но навечно укоренившимся знаком отличия. Даже если наверху живут люди намного богаче тех, что живут внизу, все равно с точки зрения тех, что внизу, те, что наверху, — ниже их по положению: если это не слуги, то в любом случае бедняки, дети (молодежь) или художники, средой обитания которых должны быть обязательно узкие каморки, где есть место лишь для кровати, шкафа и полки с вареньем на черный день в ожидании грядущей зарплаты. Разумеется, нет никакого сомнения в том, что Хюттинг, художник с мировой известностью, намного богаче Альтамонов, и Альтамоны всегда польщены, когда принимают у себя Хюттинга, гостят у него в замке (Дордонь) или в поместье (Гатьер), но Альтамоны никогда не упустят возможности напомнить, что в XVII веке художники, писатели и музыканты были не более чем специализированной прислугой, подобно тому, как в XIX веке к этой категории относились парфюмеры, парикмахеры, портные и владельцы ресторанов, сегодня отмеченные не только крупными состояниями, но иногда и славой; но если портной или владелец ресторана способен, благодаря лишь своему труду, стать коммерсантом и даже промышленником, то художники останутся художниками и будут всегда зависеть от потребностей буржуазии.

Эта точка зрения великолепно изложена в 1879 году Эдмоном Абу, который в книге под названием «Букварь трудящегося» совершенно серьезно подсчитал, что когда мадмуазель Патти (1843–1919) поет в салоне какого-нибудь финансиста, то она, открывая рот, производит продукт, эквивалентный сорока тысячам килограммов чугуна по пятьдесят франков за тонну. Разумеется, разделить это мнение с одинаковым воодушевлением могут не все жильцы дома. Одни находят в нем повод для ревности и зависти, осуждения и пренебрежения; другим оно представляется фольклорным курьезом без каких-либо значительных последствий. Но и те и другие, как, впрочем, те, что внизу и те, что наверху, в итоге воспринимают это суждение как бесспорный факт: например, Луве говорят о Плассаерах, что те «обустроили комнаты для прислуги, однако получилось вовсе недурно»; со своей стороны, Плассаеры чувствуют себя обязанными каждый раз подчеркнуть «безумное очарование» своих трех мансард и прибавить, что это досталось им почти даром, и намекнуть, что они, Плассаеры, в поддельном золоте а ля Людовик XV не купаются, в отличие от мамаши Моро, что, в данном случае, совершенно неверно. Приблизительно в том же духе Хюттинг охотно скажет, как бы извиняясь, что он устал от того «ангара типа люкс», который у него был рядом с Орлеанскими воротами, и что он всегда мечтал о маленькой спокойной мастерской в тихом районе; с другой стороны, управляющий, говоря о Морелле, скажет: «Морелле», а говоря о Cinoc’e и Винклере, скажет: «мсье Cinoc» и: «мсье Винклер»; а если мадам Маркизо случится проехать на лифте вместе с мадам Орловска, то она, возможно, неосознанно, сделает жест, который будет означать, что это ее лифт и что она снисходит, предоставляя право на его временное использование тем, кто, доехав до седьмого, будет еще два этажа карабкаться пешком.

Дважды верхние и нижние жильцы вступали в открытый конфликт: в первый раз — когда Оливье Грасьоле предложил собственникам жилья проголосовать за то, чтобы протянуть ковровую дорожку до восьмого и девятого этажей, по ту сторону от застекленной двери. Его поддержал управляющий, для которого ковер на лестнице означал увеличение квартплаты на сто франков в месяц с каждой комнаты. Но большинство собственников, признавая само решение вполне легитимным, потребовало, чтобы связанные с ним расходы взяли на себя не все собственники, а лишь те, которые владеют собственностью на двух последних этажах. Это совершенно не устраивало управляющего, которому пришлось бы в таком случае почти единолично и полностью оплатить этот ковер, и он изловчился быстрее замять это дело.

Во второй раз конфликт произошел из-за доставки почты. Несмотря на то, что нынешняя консьержка, мадам Ношер, — добрейшая женщина в мире, она, тем не менее, не лишена классовых предрассудков, и отмеченный застекленной дверью рубеж для нее является вовсе не надуманным: она относит корреспонденцию тем, кто живет по эту сторону двери; остальные должны забирать ее из швейцарской сами; таковы инструкции, которые мадам Паукита некогда получила от Жюста Грасьоле, передала мадам Клаво, а та, в свою очередь, передала мадам Ношер. Хюттинг и еще более категорично Плассаеры потребовали упразднения этого позорного критерия: собственники были вынуждены уступить, дабы никто не усмотрел в их действиях продолжение дискриминационной практики, унаследованной от XIX века. Но мадам Ношер наотрез отказалась; после распоряжения управляющего разносить корреспонденцию всем жильцам, невзирая на этажи проживания, она попросила у самого доктора Дентевиля выдать ей медицинскую справку, удостоверяющую, что состояние ее ног не позволяет ей подниматься по лестнице пешком. В этом деле мадам Ношер руководствовалась главным образом неприязнью к Плассаерам и Хюттингу, поскольку она носит корреспонденцию даже тогда, когда лифт не работает (что случается весьма часто), и, как правило, не проходит и дня, чтобы она не зашла к мадам Орловска, к Валену или к мадмуазель Креспи и заодно не занесла им их корреспонденцию.

Разумеется, в практическом смысле эта история не имела серьезных последствий ни для кого, кроме самой консьержки, которая знает, что впредь может уже не рассчитывать на солидные новогодние подарки от Хюттинга и Плассаеров. Это один из тех расколов, вокруг которых организуется жизнь дома, один из поводов для всевозможных мелких проблем, микро-конфликтов, намеков, недомолвок, стычек; это одно из тех разногласий, которые приводят к спорам и зачастую превращают собрания жильцов в ожесточенные препирательства по самым разным поводам: цветочные горшки мадам Реоль, мотоцикл Давида Марсия (он имел или все же не имел право ставить свой мотоцикл во дворике в пристройку с мусорными баками: сегодня этот вопрос уже не актуален, но тогда для его разрешения были задействованы — впрочем, совершенно безрезультатно — пять или шесть юристов) или ужасная меломанская привычка одного дебила с третьего этажа справа в глубине двора, который ощущал острую потребность слушать — с непредсказуемой регулярностью и неопределенной продолжительностью, но не меньше 36 раз подряд и предпочтительнее с полуночи до трех часов ночи — «Хайли Хайло», «Лили Марлен» и прочие перлы гитлеровской музыки.


Существуют расслоения еще менее заметные, почти непостижимые: например, разделение жильцов на «старых» и «новых» по совершенно неуловимым признакам. Так, Роршаш, купивший свои квартиры в 1960 году, — «старый», тогда как Берже, приехавший меньше, чем через год после него, — «новый», хотя Берже въехал сразу же, тогда как Роршаш делал ремонт полтора года; или крыло Альтамонов и крыло Бомонов; или поведение во время последней войны: из тех четверых, которые и по сей день живут в доме, а в ту пору были достаточно взрослыми, чтобы сделать свой выбор, лишь один Оливье Грасьоле стал активным участником Сопротивления; в своем подвале он устроил подпольную типографию и почти целый год хранил под кроватью разобранный американский пулемет, который затем частями переносил в продуктовой кошелке; Вера де Бомон, наоборот, охотно афишировала свои пронемецкие настроения и неоднократно появлялась на людях в компании изысканных высокопоставленных пруссаков; двое других, мадмуазель Креспи и Вален, относились к происходящему скорее безразлично.


Все это складывается в довольно спокойную историю с драмами из-за собачьих какашек и трагедиями из-за помойных баков, слишком раннего утреннего радио и кофемолки Берже, которая будит мадам Реоль, часового боя Грасьоле, на который без устали жалуется Хюттинг, или бессонницы Леона Марсия, которую с трудом переносят Луве: часами пожилой мужчина меряет шагами комнату, идет на кухню, чтобы достать из холодильника молоко, или в ванную, чтобы освежить лицо, а еще включает приемник — очень тихо, но очень громко для соседей — и слушает хрипящие передачи с другого конца света.


За всю историю дома было не так много серьезных событий, если не считать мелкие инциденты, возникавшие при опытах Морелле, и еще ранее, под рождество 1925 года, пожар в будуаре мадам Данглар, превращенном сегодня в кабинет, где Бартлбут собирает свои пазлы.

Данглары ужинали в городе; комната была пуста, но в камине горел разведенный слугами огонь. Предположительно, пожар возник из-за того, что горящая головня перелетела через высокий прямоугольный экран из крашеного металла, находившийся перед камином, и угодила в вазу на журнальном столике. К несчастью, в вазе стояли великолепные искусственные цветы, которые мгновенно загорелись. Огонь перекинулся на прибитый гвоздями ковер и обои из набивной ткани Жуи с изображением античной пасторали: прыгающий фавн, удерживающий одну руку на бедре, изящно согнувший другую над головой, темная овца в гуще пасущихся барашков, крестьянка, срезающая серпом траву.

Сгорело все, включая самое ценное украшение мадам Данглар: одно из 49 пасхальных яиц Карла Фаберже, яйцо из горного хрусталя с розовым кустом внутри; когда яйцо открывалось, то розы образовывали круг со стайкой поющих птиц посередине.

Нашли лишь жемчужный браслет, который мсье Данглар подарил своей супруге на день рождения. Он купил его на торгах, устроенных одним из потомков мадам де Лафайетт, которая получила жемчужины в дар от Генриетты Английской. Ларец, в котором находился браслет, прекрасно перенес пожар, но жемчуг стал совершенно черным.

Половина квартиры Дангларов была разрушена. В доме больше никто не пострадал.


Порой Вален представлял, как какой-нибудь катаклизм, ураган или смерч, уносит весь дом как соломинку, и потрясенным жителям открываются бесчисленные чудеса солнечной системы; или как невидимая трещина словно дрожь пробегает сверху донизу через весь дом, и он, с глубоким и протяжным треском, раскалывается пополам и медленно погружается в неописуемую зияющую бездну; и тогда его захватывают какие-нибудь орды, чудовища с мрачными зелеными глазами, гигантские насекомые со стальными челюстями, слепые термиты, жирные белые черви с ненасытным зевом; дерево крошится, камень стирается в песок, шкафы разваливаются под собственным весом, все обращается в прах.

Но нет. Одни лишь гнусные перепалки по поводу ведер, спичек и раковин. А за этой навеки закрытой дверью — смертельная скука медленной мести, томительное соперничество выживающих из ума мономанов, навсегда завязнувших в своих вымышленных сюжетах и жалких ухищрениях.

Глава L

Фульро, 3

Комната, или точнее будущая комната, Женевьевы Фульро.

Комнату недавно покрасили. Потолок — матово-белый, стены — блестящие, цвета слоновой кости; покрытый лаком паркет «елочкой» — черный. Голая лампочка на конце электрического провода частично прикрыта импровизированным абажуром, сделанным из большого листа конусообразно свернутой красной бумаги.

В комнате еще нет никакой мебели. Еще не повешенная картина огромного формата стоит у стены справа и частично отражается в темном зеркальном паркете.


На картине изображена комната. На подоконнике стоит банка с красными рыбками и горшок с резедой. Из настежь открытого окна виден сельский пейзаж: нежно-голубой округлый свод неба упирается на горизонте в зубчатый фриз леса; на переднем плане, у обочины дороги, в пыли стоит босоногая маленькая девочка, пасущая корову. Поодаль, у подножия дуба, сидит художник в синей блузе с коробкой красок на коленях и что-то рисует. На заднем плане сверкает озеро, над его берегами возносится туманный город с постройками, наползающими одна на другую верандами и высокими набережными, чьи парапеты с перилами выступают над водой.

Перед окном, чуть слева, сидит мужчина в вычурном костюме: белые панталоны, набивной хлопчатый китель, увешанный эполетами, бляхами, ташками, брандебурами, широкая черная накидка, сапоги со шпорами; перед ним — грубый письменный стол, старая школьная парта с углублением для чернильницы и слегка покатой крышкой, на которой стоят графин с водой, узкий бокал для шампанского под названием «флейта» и подсвечник с основанием в виде восхитительного яйца из слоновой кости в серебряной оправе. Мужчина только что получил письмо и читает его с совершенно подавленным видом.

Слева от окна на стене висит телефон, а еще левее — картина: на ней изображен морской берег; на переднем плане — куропатка сидит на ветви засохшего дерева, чей скрученный изрезанный ствол выбивается из скалистой кручи, спускающейся в бухту с бурлящей водой. Вдали, на море — лодка с треугольным парусом.

Справа от окна — большое зеркало в позолоченной раме, в котором, надо полагать, отражается сцена, происходящая за спиной у сидящего персонажа и представляющая трех других, подобно ему ряженых персонажей: женщину и двоих мужчин. На женщине — длинное серое шерстяное платье строгого покроя и квакерский чепец, а в руке — глиняный кувшин с пикулями; второй персонаж, явно чем-то озабоченный худощавый мужчина лет сорока, облачен в костюм средневекового шута: красно-желтый камзол, сшитый из чередующихся длинных треугольных лоскутов, шутовской жезл и колпак с бубенцами; третий персонаж, тусклый юноша с редкими желтоватыми волосами и кукольным выражением лица, изображает младенца в прорезиненных панталонах, раздутых от пеленок и подгузников, коротких белых носочках, лакированных туфлях и слюнявчике; он сосет пластмассовую погремушку, из тех, что дети постоянно суют себе в рот, а в руке держит гигантский рожок с рисками и просторечными, если не жаргонными выражениями, которые отмеряют амурные подвиги и фиаско, соответствующие количеству потребленного алкоголя («Иди ко мне, моя птичка», «Залезай и увидишь Монмартр», «Мост через реку Квай», «Недовольна — возместим убытки», «Пожалуйста, еще», «Баю-баюшки-баю», «Погасли огни» и т. п.).


Автор этой картины — дед Женевьевы по отцовской линии, Луи Фульро, — более известен как декоратор, чем художник. Он — единственный член семьи Фульро, который не отрекся от девушки после того, как та, желая сохранить и воспитать своего ребенка, сбежала из дома. Луи Фульро взял на себя все хлопоты по обустройству квартиры для своей внучки и, похоже, справился с этим хорошо: черновые работы уже закончены, кухня и ванная — готовы, дело за малярными и отделочными работами.

Идея картины возникла у него после прочтения детективного романа «Убийство красных рыбок», который ему так понравился, что он решил использовать его как сюжет для картины и даже собрать в одной сцене почти все элементы этого загадочного преступления.

Действие происходит в местности, которая напоминает итальянские Озера, неподалеку от вымышленного города под названием Вальдрад. Рассказчик — художник. Однажды он работал на пленэре, и к нему прибежала пастушка. Она услышала громкий крик из роскошной виллы, незадолго до этого снятой богатейшим торговцем драгоценностями, швейцарцем по имени Освальд Цайтгебер. В сопровождении девочки художник проникает в дом и обнаруживает жертву: рядом с телефоном лежит причудливо наряженный ювелир, убитый электрическим током. Посреди комнаты стоит стремянка, а к кольцу для люстры привязана веревка со скользящей петлей на конце. Красные рыбки в банке также мертвы.

Инспектор Вальдемар ведет расследование и делится своими соображениями с художником-рассказчиком. Он тщательно обыскивает все помещения виллы и отправляет материалы на судебную экспертизу. Самые важные следы обнаружены внутри школьной парты; там находятся: а) живой тарантул, б) маленькое объявление о сдаче виллы в аренду, в) программка проходившего в день преступления маскарада, на котором присутствовал певец Микки Мальвиль, и г) вложенный в конверт совершенно чистый лист, на который наклеена следующая заметка, вырезанная из какой-то африканской ежедневной газеты:

БАМАКО (АИА), 16 июня. В районе Фуидра обнаружено массовое захоронение человеческих останков, которое насчитывает, по меньшей мере, 49 скелетов. По предварительной оценке, трупы были захоронены около 30 лет назад. Ведется расследование.

В тот день к Освальду Цайтгеберу приходили три человека. Они явились приблизительно в одно и то же время, — художник видел, как они заходили один за другим с интервалом в несколько минут, — и ушли все вместе. Все трое были в маскарадных костюмах. Их быстро идентифицировали и допросили порознь.

Первой явилась дама-квакерша. Ее зовут мадам Кастой. Она уверяет, что приходила предложить свои услуги в качестве домработницы, но никто не может это подтвердить. К тому же в ходе расследования вскоре обнаружится, что ее дочь была горничной у мадам Цайтгебер и умерла, утонув при невыясненных обстоятельствах.

Второй посетитель — мужчина в костюме шута. Его зовут Жарье, он — хозяин виллы. По его словам, он приходил проверить, хорошо ли устроился съемщик, и составить с ним опись мебели. Мадам Кастой, присутствовавшая при их разговоре, подтверждает его рассказ, а также сообщает, что, не успев зайти, Жарье поскользнулся на недавно натертом паркете, ухватился за подоконник и чуть не перевернул банку с красными рыбками, расплескав воду на ковер у настенного телефона.

Третий посетитель — певец Микки Мальвиль, наряженный «младенцем». Он сразу же признается, что на самом деле является зятем Освальда Цайтгебера и что приходил к нему одолжить денег. И Жарье, и мадам Кастой уточняют, что едва певец вошел, ювелир попросил их оставить его с зятем наедине. Чуть позднее он попросил их войти, извинился, что не может сопровождать их на бал, но пообещал к ним присоединиться после того, как сделает несколько срочных телефонных звонков. Художник видел, как три маски вышли, и, по его словам, когда они все вместе уходили, бок о бок, занимая всю ширину дорожки, у него вдруг возникло какое-то неприятное чувство. Приблизительно через час пастушка услышала крик.

Обстоятельства смерти удается выяснить без труда: под ковром имелась длинная стальная пластина: направляясь к телефону, Цайтгебер спровоцировал короткое замыкание, которое оказалось для него фатальным. Эту стальную пластину мог подложить только Жарье, и сразу же становится понятно, что он, едва войдя, специально залил ковер водой, дабы подстроить удар электрического тока. Но обнаруживаются еще более важные подробности: с одной стороны, именно он придумал Цайтгеберу маскарадный костюм; подковы и шпоры на сапогах, металлические бляшки на кителе также должны были проводить электрический ток; с другой стороны, и самое главное, он настроил телефон таким образом, чтобы смертельный удар тока произошел лишь тогда, когда уже подготовленная жертва — в своем маскарадном костюме Цайтгебер стал идеальным сверхпроводником — набрала определенный телефонный номер, а именно — номер медицинского кабинета, в котором работала мадам Жарье!

При изложении этих бесспорных улик Жарье почти сразу же признается: отличаясь болезненной ревностью, он заметил, что Освальд Цайтгебер, чье донжуанство хорошо известно в округе, вертится вокруг его жены. Желая в этом убедиться, он устанавливает смертоносный механизм, который должен сработать лишь в том случае, если торговец окажется действительно виновным, то есть если он попытается позвонить в медицинский кабинет.

Даже если мотив может показаться надуманным — мадам Жарье весит сто сорок килограммов и выражение «вертеться вокруг» должно здесь пониматься буквально, — все равно убийство является предумышленным: Жарье обвиняют, арестовывают и заключают под стражу.

Но это, разумеется, не может удовлетворить ни детектива, ни читателя: ничто не объясняет смерть красных рыбок, веревку с петлей, тарантула, конверт с заметкой из африканской газеты и последнее открытие Вальдемара: длинная булавка, наподобие шляпной, но без головки, которую нашли воткнутой в горшок с резедой. Заключения судебной экспертизы открывают два новых обстоятельства: с одной стороны, рыбки были отравлены веществом мгновенного действия — фибротоксином; с другой стороны, на острие булавки были обнаружены следы другого, менее быстрого яда, эрго-гидантоина.

В результате второстепенных коллизий, после рассмотрения и отказа от нескольких ложных версий, возлагающих вину на мадам Жарье, мадам Цайтгебер, художника, пастушку и одного из организаторов маскарада, инспектор Вальдемар наконец находит неожиданное и универсальное решение этой увлекательной головоломки, что позволяет, во время одного из собраний на месте преступления, в присутствии оставшихся в живых актеров, — без которых детективный роман не был бы детективным романом, — блистательно воспроизвести все обстоятельства преступления: разумеется, виновными оказываются все трое, но у каждого находится свой личный мотив.

Мадам Кастой — чья дочь, отвергая посягательства старого распутника, была вынуждена броситься в воду, чтобы спасти свою честь, — явилась к ювелиру и, выдав себя за ясновидицу, вызвалась погадать ему по руке: улучив момент, она уколола его булавкой, смоченной в яде, который, как ей было известно, подействует не сразу. Затем она спрятала булавку и подложила в парту тарантула, до поры до времени спрятанного в крышке от банки с пикулями: она знала, что укус тарантула вызывает реакцию, схожую с реакцией на ее яд, и, понимая, что эта уловка в итоге раскроется, все же наивно полагала, что следователи будут пребывать в заблуждении достаточно долго для того, чтобы она успела безнаказанно скрыться.

Что касается Микки Мальвиля, зятя жертвы, то этот несостоявшийся певец, опутанный долгами, не мог нести расходы, в которые вводила его дочка ювелира, взбалмошная дурочка, привыкшая к яхтам, каракульче и икре; он знал, что только смерть тестя поможет ему выбраться из положения, которое с каждым днем становилось все более безвыходным: он просто вылил в графин с водой содержимое флакончика фибротоксина, скрытого в соске огромного рожка.

Но главная и последняя разгадка этого дела, его неожиданный заключительный оборот, его завершающий поворот, его финальное разоблачение, его венчающий аккорд — в другом. Письмо, которое читал Освальд Цайтгебер, оказалось его смертным приговором: недавно обнаруженное в Африке захоронение человеческих останков — это все, что осталось от взбунтовавшейся деревни, население которой Цайтгебер приказал полностью уничтожить, а дома сровнять с землей, перед тем как разграбить баснословное кладбище слонов. Именно этому хладнокровно свершенному преступлению он и был обязан своим колоссальным состоянием. Человек, отправивший ему это письмо, выслеживал его в течение двадцати лет и без устали выискивал доказательства его вины: теперь он их получил, и уже на следующий день новость должна была появиться во всех швейцарских газетах. Цайтгебер получил подтверждение этой информации, позвонив коллегам, которые были его соучастниками и которые, как и он, получили такие же письма: для них всех смерть была единственным способом избежать скандала.

Итак, Цайтгебер пошел за стремянкой и веревкой, чтобы повеситься. Но, заметив, что в банке с красными рыбками, которую до этого умышленно опрокинул Жарье, не хватает воды, он — желая, возможно из суеверия, совершить перед смертью какой-нибудь добрый поступок, — вылил туда воду из графина. Затем занялся веревкой. К этому времени появились первые симптомы отравления эрго-гидантоином (тошнота, холодный пот, желудочные спазмы, учащенное сердцебиение) и ювелир, корчась от боли, позвонил докторше, но не потому, что был в нее влюблен (на самом деле он заглядывался на босоногую пастушку), а для того, чтобы позвать ее на помощь.

Неужели человек, готовящийся к самоубийству, будет так сильно переживать из-за изжоги? Автор, сознавая всю обоснованность вопроса, считает своим долгом уточнить в постскриптуме, что, одновременно с токсичным действием, эрго-гидантоин способен вызывать псевдогаллюцинаторные психические эффекты, и возможность подобных реакций вполне допустима.

Глава пятьдесят первая

Вален (комнаты для прислуги, 9)

На картине он был бы изображен сам, как те художники Возрождения, что всегда оставляли себе крохотное место посреди толпы вассалов, солдат, епископов и купцов; не центральное положение, не привилегированное и значимое место в выбранном пересечении, вдоль некоей оси, в зависимости от той или иной освещающей перспективы, в продолжение исполненного смысла взора, от которого могла бы измениться вся интерпретация картины, а место на первый взгляд невинное, как будто это произошло просто так, между прочим, случайно, да и сама мысль об этом возникла непонятно почему, как если бы не очень хотелось, чтобы это было заметно, как если бы это была всего лишь подпись для посвященных, что-то вроде знака, дозволенного заказчиком картины, который смирился с тем, что художник подписал свое произведение, что-то, известное лишь немногим и быстро забываемое: после смерти художника это сразу же превратилось бы в анекдот, который передавался бы из поколения в поколение, из мастерской в мастерскую, легенда, в которую никто бы уже не верил до тех пор, пока в один прекрасный день не нашли бы доказательство, — произвольно сличая произведения или сравнивая картины с подготовительными эскизами, найденными на чердаке какого-нибудь музея, или даже совершенно случайно, подобно тому, как, читая книгу, можно натолкнуться на уже где-то прочитанные фразы, — и, возможно, заметили бы, что в этом маленьком персонаже было всегда что-то особенное, не только более тщательная проработка черт лица, но и более подчеркнутая непричастность или какой-то особенный едва заметный наклон головы, что-то похожее на понимание, на какую-то нежность, на какую-то радость, возможно, слегка окрашенную ностальгией.

На картине он был бы изображен сам, почти наверху справа, как внимательный паучок, сплетающий мерцающую сеть, он стоял бы в своей комнате возле своей картины, с палитрой в руке, в своей длинной серой блузе, перепачканной красками, и фиолетовом шарфе.


Он стоял бы возле своей почти законченной картины и как раз рисовал бы самого себя, выписывая концом кисти крохотный силуэт художника в длинной серой блузе и фиолетовом шарфе с палитрой в руке, рисующего микроскопическую фигурку рисующего художника: еще одна из тех картинок mise-en-abîme, которые он хотел бы продолжать до бесконечности, как если бы могущество его глаз и его руки было бы беспредельным.


Он рисовал бы самого себя, рисующего самого себя, а вокруг него, на большом квадратном холсте, все было бы уже на месте: шахта лифта, лестницы, лестничные площадки, половички у дверей, комнаты и гостиные, кухни, ванные, швейцарская, вестибюль с американской романисткой, изучающей список жильцов, лавка мадам Марсия, подвалы, котельная, аппаратная лифта.


Он рисовал бы самого себя, рисующего самого себя, и уже были бы видны поварешки и ножи, шумовки, дверные ручки, книги, газеты, ковры, графины, подставки для дров, для зонтиков, для блюд, радиоприемники, лампы у изголовья, телефоны, зеркала, зубные щетки, бельевые вешалки, игральные карты, окурки в пепельницах, семейные фотографии в рамках из специального материала, отпугивающего насекомых, цветы в вазах, радиаторы, миксеры, коньки, связки ключей в корзиночках, мороженицы, контейнеры для кошек, стеллажи для минеральной воды, люльки, чайники, будильники, керосиновые лампы «Pigeon», универсальные плоскогубцы. И два цилиндрических кашпо из плетеной рафии доктора Дентевиля, четыре календаря Cinoc’a, тонкинский пейзаж Берже, резной сундук Гаспара Винклера, аналой мадам Моро, тунисские тапки, привезенные Беатрис Брейдель для мадмуазель Креспи, изогнутый стол управляющего, механические аппараты мадам Марсия и план Намюра ее сына Давида, страницы, испещренные расчетами Анны Брейдель, банка для специй кухарки мадам Моро, «Адмирал Нельсон» Дентевиля, китайские стулья Альтамонов и их ценный ковер с влюбленной пожилой парой, зажигалка Нието, макинтош Джейн Саттон, корабельный сундук Смотфа, звездная бумага Плассаеров, перламутровая раковина Женевьевы Фульро, покрывало с большими треугольными композициями из листьев Cinoc’a, и кровать Реолей из искусственной кожи — замша, ручная работа, обшивка, с ремнем и хромированной пряжкой — теорба Грасьоле, курьезные кофейные банки в столовой Бартлбута и свет от его хирургической лампы, не дающей тени, экзотический ковер Луве и палас Маркизо, корреспонденция на столике в швейцарской, большая хрустальная люстра Оливии Роршаш, тщательно завернутые предметы мадам Альбен, античный каменный лев, найденный Хюттингом в окрестностях местечка Тубурбо-Майюс…


А вокруг — целая когорта персонажей со своими историями, своим прошлым, своими легендами:


1 Пелайо, чествуемый в Ковадонге после разгрома алькамских орд

2 Русская певица в изгнании, поехавшая к Шёнбергу в Нидерланды

3 Глухой котенок с разноцветными глазами с лестничной площадки

4 Тупой дружинник, решивший все завалить песочными баррикадами

5 Скупая женщина, записывающая все расходы в особую тетрадочку

6 Собиратель пазлов, отдающийся игре в жаке сполна и безудержно

7 Консьержка, поливающая растения, когда никого из соседей нет

8 Родители, назвавшие сына Жильбером из любви к серенадам Беко

9 Графиня, принявшая бигамию мужа, которому султанша дала волю

10 Деловая женщина, мечтающая переселиться в простую деревеньку


11 Мальчик, выносящий мусор, сочиняя очередной эпизод детектива

12 Племянник австралийской путешественницы, юный модник и франт

13 Пугливое племя, постоянно прятавшееся от безвредного ученого

14 Кухарка, избегающая пользоваться антинагарным духовым шкафом

15 Директор мировой сети отелей, дающий 1 % дохода на искусство

16 Санитарка, лениво разглядывающая картинки в дешевых журналах

17 Поэт-паломник с корабля, затонувшего на рейде у Архангельска

18 Итальянский скрипач, измучивший речами придворного художника

19 Жирная чета, поглощающая сосиски при всегда работающем радио

20 Полковник, потерявший одну руку при попадании снаряда в штаб


21 Печальные размышления мечтательницы, сидевшей у кровати отца

22 Австрийские клиенты, обсуждающие цену дымных «Турецких бань»

23 Парагвайский рабочий, собравшийся предать огню чье-то письмо

24 Молодой миллиардер, являвшийся в бриджах на занятия графикой

25 Инспектор лесничества, строящий в одиночку птичий заповедник

26 Вдова, закутывавшая сувениры и безделушки в газетные обрывки

27 Жулик международной категории, выдававший себя за главу суда

28 Робинзон Крузо, живущий в свое удовольствие на своем острове

29 Хомяк, играющий в домино и изъедающий все корки от сыра эдам

30 Cкорбный истребитель слов, ежедневно бродивший по букинистам


31 Рекламный агент в черном, предлагающий новый справочник снов

32 Торговец оливковым маслом, удачно основавший рыбный ресторан

33 Пожилой маршал, погибший под сорвавшейся хрустальной люстрой

34 Изуродованный стайер, обнадеженный браком с сестрой ведущего

35 Повариха, чьи функции сводились к варке пикши и яйца всмятку

36 Молодая пара, живущая в долг два года ради модного гарнитура

37 Жена галерейщика и арт-дилера, ревнующая к итальянской актрисе

38 Подруга детства, на отдыхе читающая биографию пяти племянниц

39 Мсье, с ловкостью продевающий резные фигурки в горло бутылки

40 Археолог, ищущий следы резиденции арабских королей в Испании


41 Бывший клоун, некогда кумир Варшавы, ныне прозябающий в Уазе

42 Теща, нарочно выводящая из строя водогрей перед бритьем зятя

43 Голландец, утверждавший, что суть числа есть сумма простых К

44 Сипьон, давший удачное определение термину «девяностолетний»

45 Ассистент, угадывающий формулы по губам глухонемого ученого

46 Албанский рецидивист, воспевающий любовь к голливудской диве

47 Немецкий заводчик, мечтавший приготовить пряное кабанье рагу

48 Сын пожилой дамы с шавкой, прочимый в кюре и продающий порно

49 Малаец, предложивший на пиджин-инглиш выменять у него богиню

50 Парнишка, днем лишенный десерта и ночью увидевший его во сне


51 Семь комедиантов, отвергнувших роль после прочтения сценария

52 Офицер, дезертир из войск США в Корее, погубивший свой отряд

53 Певец, додумавшийся изменить пол и ставший эстрадной звездой

54 Махараджа, предлагающий рыжему европейцу пострелять в тигров

55 Свободонравный дедушка, черпающий вдохновение в одном романе

56 Усердный каллиграф, перерисовывающий в Медине суру из Корана

57 Ландграф Орфаник, ждущий арию Анжелики из «Орландо» Арконати

58 Модный актер, инсценирующий с братом покушение на свою жизнь

59 Удерживающая в руке олимпийский факел юная атлетка из Японии

60 Доблестный Аэций, разбивший орды Аттилы на Каталаунском поле


Жизнь способ употребления

61 Султан Селим III, пускающий стрелу на 888 м через целое зало

62 Старший сержант, умирающий от чрезмерного поглощения резинок

63 Лейтенант с «Fox», отыскавший след Фитц-Джемса и его матроса

64 Студент, который полгода безвылазно просидел в своей каморке

65 Жена продюсера в ожидании пред очередным кругосветным вояжем

66 Монтер, регулирующий подачу мазута для центрального обогрева

67 Собиратель, передающий в дар библиотеке музыкальную подборку

68 Мальчуган, разбирающий медицинские бювары из своей коллекции

69 Комедиант, нанятый поваром к богатенькой американской миссис

70 Устроительница притонов, превратившаяся в тихую, робкую даму


71 Невезучий химик-любитель, которому оторвало взрывом 3 пальца

72 Девушка, живущая с бельгийским каменщиком в г. Шомон-Порсьен

73 Химик, выращивающий синтетически перекристаллизованный алмаз

74 Молодая женщина, заверявшая для клиентов договоры с дьяволом

75 Сын антикварши, лихо проносящийся в красном мото-комбинезоне

76 Чиновник, отметающий секретные проекты химиков немецкой зоны

77 Бывший учитель, жгущий свою рукопись после очередного отказа

78 Пожилой японский промышленник, магнат подводных ручных часов

79 Дипломат, горящий желанием отомстить за погибших жену и сына

80 Дама, застрявшая на сутки и требующая свою стручковую фасоль


81 Звездный актер, медитирующий над рецептом земляничного мусса

82 Пожилая леди, собирающая коллекцию часов и редких механизмов

83 Фокусник, просто угадывающий все по номерам, выпавшим наугад

84 Русский князь, подаривший Гризи очаровательную софу из акажу

85 Ничем не занятый шофер, отныне проводящий время за пасьянсом

86 Доктор, страстно мечтающий дать свое имя кулинарному рецепту

87 Инженер, разорившийся на бойкой торговле африканскими кожами

88 Японец-мучитель, обращающий в свою веру Трех Свободных Людей

89 Старый автодидакт, живущий воспоминаниями о санаторной жизни

90 Двоюродный внук, вынужденный поставить наследство на аукцион


91 Таможенники, взявшиеся распаковывать самовар гневной княгини

92 Торговец индианщиной, оборудовавший на 9-м гостевую комнатку

93 Композитор, написавший для оперы Гамбурга францозиш-увертюру

94 Маргарита, разглядывающая отреставрированный рисунок в линзу

95 Жирный рыжий котище изготовителя пазлов, названный Шери-Биби

96 Официант ночного клуба, отплясывающий и распевающий на сцене

97 Чиновник, устраивающий очень помпезный прием для сослуживцев

98 Сотрудница агентства по продаже жилья в продающейся квартире

99 Дама, которая клеит коробки для пазлов по заказу англичанина

100 Маленькая девчушка, откусывающая уголочек песочной печенинки


101 Пророк, из-за которого в один день погибли 30 000 лузитанцев

102 Девушка в долгополой накидке, изучающая план метро г. Парижа

103 Удрученный управдом, планирующий, как свести концы с концами

104 Пожилой мастер, отдающий резные кольца в парфюмерный магазин

105 Книгоиздатель, оставшийся ни с чем после восстания в Дамаске

106 Критик, не устоявший пред преступлением ради марины британца

107 Служанка, которой на старости приснился негодующий могильщик

108 Ученый, проводящий опыт, сравнивая эффект стрихнина и кураре

109 Студент, сгоряча заливший мясной бульон в вегетарианский суп

110 Третий рабочий, уходящий со стройки, читая полученное письмо


111 Седой мажордом, безостановочно высчитывающий свои факториалы

112 Аббат, помогающий французу, оказавшемуся на мели в Нью-Йорке

113 Очень состоятельный аптекарь, идущий по следу Пресвятой Чаши

114 Химик-органик, применивший технологию итальянского литейщика

115 Пожилой господин в черном плаще, натягивающий новые перчатки

116 Чудной Гийомар, разрезающий рисунок Ганса Беллмера в толщину

117 Автор изнурительного вальса, а также приятель Листа и Шопена

118 Эконом Дом Периньон, угощающий Кольбера наилучшим шампанским

119 Помирающий Америго, знающий, что его именем назван континент

120 Осовевший после обеда и задремавший у своей стойки мсье Рири

Жизнь способ употребления

121 Опешивший Марк Твен, читающий в газете некролог о себе самом

122 Секретарша, чистящая нож, коим Клебера сразил фанатик ислама

123 Бывший ректор, передающий вузу коллекцию, собранную им самим

124 Молодая мать, зачитывающаяся в ванной пиранделловыми драмами

125 Историк, пишущий под чужими именами серию скабрезных романов

126 Архивариус, взявшийся доказать, что Гитлер жив на самом деле

127 Слепой настройщик за настройкой рояля для русской примадонны

128 Декоратор, выгодно представивший скелет поросенка в мадженте

129 Импресарио, мечтающий сделать состояние, наладив обмен каури

130 Клиентка, у которой выпали волосы, вымытые красящим шампунем


131 Библиотекарь, помечающий красным статьи об оперном искусстве

132 Влюбленный кучер, которому за шторой послышался мышиный писк

133 Официанты, несущие горы горячих канапе для огромного фуршета

134 Пип и Ла Минуш, опрокинувшие кувшин молока на махровый ковер

135 Солдат, застрявший со своей невестой в лифте меж двух этажей

136 Английская няня, наконец-то прочитавшая письмо от бой-френда

137 Букинист, находящий в старой книге три письма самого В. Гюго

138 Любители сафари, позирующие вместе со своим гидом-аборигеном

139 Красивая полька, покидающая Тунис со своим маленьким дитятей

140 Главный инженер, убитый опытным снайпером в салоне гостиницы


141 Хирург, оперировавший пациента под дулами направленных ружей

142 Учитель по французскому, выверяющий домашние задания на лето

143 Жена судьи, взирающая на жемчуг, потемневший во время пожара

144 Гонщик, тщетно добивающийся, чтобы ему зачли рекорд скорости

145 Солдат пред торговцем — своим бывшим учителем химии и физики

146 Бывший рантье, мечтающий явить пример истинного героя романа

147 Слишком требовательный джазмен, уморивший группу репетициями

148 Поклонники с Тасмании, дарующие модной актрисе 71 белую мышь

149 Ас в математике, задумывающая смастерить самую высокую башню

150 Образ хореографа, пылкого безумца, мучающий суровую балерину


151 Экс-консьержка испанка, не сумевшая отладить застрявший лифт

152 Рассыльный фирмы «Nicolas», моющий большое зеркало вестибюля

153 Юноша, внимающий рупору граммофона, раскурив «Рог Larranaga»

154 Порнографический старик, сметливо караулящий у школьных врат

155 Ботаник, жаждущий своим именем окрестить кенийский эпифиллум

156 Юный Моцарт, играющий симфониетту Луи XVI и Марии Антуанетте

157 «Русский», который неизменно участвовал в газетных конкурсах

158 Жонглер, проглотивший меч и выплюнувший кучку мелких гвоздей

159 Мастеровой церковной мелочи, насмерть замерзший под Аргонном

160 Старые слеповатые ломовые лошади, тянущие вагонетки в шахтах


161 Уролог, увлеченный мудрым спором между Асклепиадом и Галеном

162 Красивый пилот, вымеряющий по карте маршрут к замку Корбеник

163 Краснодеревщик, смиренно греющийся у печи, топящейся щепками

164 Туристки, которым не удается собрать воедино турецкое кольцо

165 Балетмейстер, умерший от побоев, нанесенных тремя мерзавцами

166 Погруженная в молитву юная принцесса у изголовья деда-короля

167 Временная съемщица, проверяющая действие сантехники в ванной

168 Начальник, умудряющийся треть года проводить вдали от отдела

169 Антиквар, смачно выуживающий из баночки малосольные огурчики

170 Ювелирный магнат, увидевший в заметке свой смертный приговор


171 Художник-модернист, заволакивающий дымкой знаменитые шедевры

172 Принц Римский Евгений, поручающий сделать опись Святых Мощей

173 Ушлый император, привлекающий «Орла» к союзу против англичан

174 Некая мадам в платье в горошек, увлеченная вязанием на пляже

175 Юные меланезийки, занимающиеся гимнастикой под хорал Генделя

176 Ранимый акробат, решивший никогда боле не слезать с трапеции

177 Безмолвный Гедеон Спилет, достающий из кармана жилета спичку

178 Ремесленник из Италии, материализующий скрытую работу червей

179 Умелый старый художник, уместивший на своей картине весь дом

Глава LII

Плассаеры, 2

Одна из комнат квартиры Плассаеров: та, которую они заняли лет тринадцать назад, за год до рождения своего ребенка. Через несколько лет умер Труайян, и они выкупили у управляющего его мансарду. Затем прикупили комнату в конце коридора, принадлежавшую Маркизо — в то время ее занимал пожилой мужчина по имени Троке, который жил тем, что собирал и сдавал пустые бутылки; некоторые он сохранял и, помещая внутрь маленьких человечков, вырезанных из пробок, — пьяниц, боксеров, моряков, морисов шевалье, генералов де голлей и т. п., — по воскресеньям продавал зевакам на Елисейских Полях. Так как Троке вносил квартплату нерегулярно, Плассаеры немедленно инициировали процедуру его выселения, а поскольку Троке имел репутацию чуть ли не бродяги, то их требование было легко удовлетворено.


В первой из их комнат года два жил необычный молодой человек, которого звали Грегуар Симпсон. Он был студентом-историком и какое-то время работал младшим помощником библиотекаря в Оперной Библиотеке. Нельзя сказать, что его работа была невероятно интересной: некий богатый любитель, Анри Астра, оставил Библиотеке коллекцию материалов, которую собирал на протяжении сорока лет. С тысяча девятьсот десятого года этот страстный поклонник оперы не пропустил практически ни одной премьеры и, не задумываясь, пересекал Ламанш, а два-три раза — даже Атлантический океан, чтобы послушать, как Фуртвенглер дирижирует постановкой «Кольца», Тебальди поет Дездемону, а Каллас — Норму.

По случаю каждого представления Астра собирал целое досье с выдержками из прессы, куда прикладывал программку — щедро подписанную дирижером и исполнителями — и, в зависимости от самого события, различные детали костюмов и декораций: фиолетовые подтяжки Марио дель Монако в роли Родольфо («Богема», Ковент-Гарден, Неаполитанская Опера, 1946 г.), дирижерская палочка Виктора де Сабата, партитура «Лоэнгрина» с ремарками Хайнца Титьена для исторической мизансцены, которую тот осуществил в Берлине в 1929 году, макеты Эмиля Преториуса для декораций того же самого спектакля, форма для отливки бутафорского мрамора, в который Карл Бём облек Хейга Вилхарда, игравшего Командора в «Don Giovanni» на майском фестивале в Урбино, и т. п.

С передачей коллекции Анри Астра поступили и соответствующие средства, позволявшие финансировать развитие этого специализированного справочника, не имевшего себе равных во всем мире. Благодаря этому Оперная Библиотека сумела основать Фонд Астра и получить три выставочно-читальных зала с двумя смотрителями, а также два кабинета: один — для хранителя, другой — для младшего библиотекаря и помощника младшего библиотекаря на пол ставки. Хранитель — профессор истории искусств, специализирующийся на Праздниках эпохи Возрождения — принимал лиц, допущенных к фондам, — исследователей, театральных критиков, историков, музыковедов, режиссеров, декораторов, музыкантов, костюмеров, актеров и т. д., — и готовил выставки (Посвящение МЕТ, Столетие «Травиаты» и т. п.); младший библиотекарь вычитывал почти все ежедневные парижские газеты, довольно большое количество еженедельных изданий, альманахов, журналов и прочих публикаций, и обводил красным карандашом все статьи об опере вообще («Закроют ли Оперу?», «Оперные проекты», «Что с Оперой?», «Призрак в Опере», «Легенда и действительность» и т. д.) и об определенной опере в частности; помощник младшего библиотекаря на полставки вырезал обведенные красной чертой статьи и помещал их, не наклеивая, во «временные папки» (ВП) на резинках; по истечении нефиксированного, но обычно не превышавшего шесть недель срока, вырезки из прессы (также имевшие аббревиатуру ВП) вынимали, наклеивали на листы белой бумаги размером 21x27 см и в левом верхнем углу красными чернилами писали название произведения — заглавными буквами и подчеркивая двумя чертами, — жанр (опера, комическая опера, опера-буфф, драматическая оратория, водевиль, оперетта и т. д.), фамилию композитора, фамилию дирижера, фамилию режиссера-постановщика, название зала — строчными буквами и подчеркивая одной чертой, — и дату первого публичного исполнения; затем приклеенные вырезки вновь складывали в папки, которые уже стягивались не резинками, а завязывались льняными тесемками, что переводило их в разряд «предварительные подборки» (ПП), и убирали в застекленный шкаф в кабинете младшего библиотекаря и помощника младшего библиотекаря на пол ставки (ПМБНПС); через две-три недели, когда уже становилось окончательно понятно, что публикаций о данной постановке больше не будет, ПП переносили в высокие обрешеченные шкафы, находящиеся в выставочно-читальных залах, где они наконец превращались в «завершенные подборки» (ЗП) и попадали под действие того же регламента, что и остальные единицы хранения Фонда Астра, то есть предоставлялись «для работы в читальном зале по предъявлении постоянного пропуска или специального разрешения, выданного Хранителем, заведующим Фондом» (выдержка из Правил, статья XVIII, § 3, пункт в).

К несчастью, должность на полставки была упразднена. Финансовый инспектор, который выявлял причины необъяснимого бюджетного дефицита, отмечаемого из года в год в библиотеках вообще и Оперной Библиотеке в частности, указал в своем отчете, что держать для трех залов двух смотрителей — расточительно, а сто семьдесят пять франков и восемнадцать сантимов, потраченных каждый месяц на вырезание газетных статей, это сто семьдесят пять франков и восемнадцать сантимов, потраченных бессмысленно, так как, если сократить одного смотрителя, второй, — у которого, кроме присмотра, других дел все равно не появится, — сможет прекрасно присматривать и вырезать статьи одновременно. Младший библиотекарь, робкая женщина пятидесяти лет с большими грустными глазами и слуховым аппаратом, попыталась объяснить, что в результате перемещений ВП и ПП между ее кабинетом и выставочно-читальными залами будут постоянно возникать проблемы, которые могут негативно сказаться на подготовке ЗП, — она, кстати, оказалась права, — но хранитель, слишком довольный уже тем, что сохранил свою собственную должность, поддержал мнение инспектора и, желая «решительно воспрепятствовать хронической финансовой геморрагии» своего отдела, постановил: 1) что останется лишь один смотритель; 2) что больше не будет помощника младшего библиотекаря на полставки (ПМБНПС); 3) что выставочно-читальные залы будут открыты лишь три неполных дня в неделю; 4) что младший библиотекарь будет сама вырезать статьи, которые посчитает «наиважнейшими», а остальные отдаст вырезать смотрителю; и, наконец, 5) что впредь в целях экономии вырезки будут наклеиваться на обе стороны листа.

Грегуар Симпсон закончил учебный год, перебиваясь временными заработками: он показывал продающиеся квартиры, советуя потенциальным покупателям вставать на высокие табуреты, дабы они сами могли убедиться, что если наклонить голову, то из окна будет видна церковь Сакре-Кёр; он пробовал работать торговым агентом, звоня в двери и предлагая «книги по искусству», уродливые энциклопедии с предисловиями маразматических знаменитостей, фирменные дамские сумочки «без фирменной этикетки», но со скидкой, которые являлись скверной имитацией посредственных марок, «молодежные» газеты типа «А вы любите студентов?», салфеточки, вышитые сиротами, коврики, сплетенные слепыми. А также, по поручению жившего рядом Морелле, — тот еще не успел оправиться после несчастного случая, в результате которого потерял три пальца, — он распространял в округе его мыло, его конусообразные трубочки, удаляющие неприятный запах, его таблетки, убивающие мух, его шампуни для мытья головы и его средства для чистки ковров.

На следующий год Грегуар Симпсон получил стипендию, которая была невелика, но все же позволяла ему, по крайней мере, выживать, избавляя от необходимости искать и находить какую-нибудь работу. Но вместо того, чтобы заняться учебой и защитить диплом лиценциата, он заболел неврастенией, погрузился в странную прострацию, из которой, казалось, ничто не могло его вывести. У тех, кому довелось с ним встречаться в то время, складывалось впечатление, что он жил словно в состоянии невесомости, пребывая в бесчувственности и безразличии ко всему происходящему: к погоде, времени, информации, которая продолжала поступать к нему из внешнего мира, но которую он был все менее расположен воспринимать; его жизнь становилась все более однообразной, он одевался всегда одинаково, питался каждый день в одной и той же забегаловке, где, не присаживаясь, прямо у стойки поглощал одну и ту же еду — «комплексный обед», то есть стейк с жареной картошкой, большой бокал красного вина, чашку кофе, — а каждый вечер в глубине кафе строчку за строчкой читал «Монд», хотя иногда сидел дома целый день, который уходил на раскладывание пасьянса и стирку в розовом пластмассовом тазу одной из четырех имевшихся у него пар носков и одной из трех имевшихся у него рубашек.

Затем наступил период долгих прогулок по Парижу. Он болтался бесцельно, брел наугад, смешивался с толпами служащих по окончании рабочего дня. Он шел вдоль витрин, заходил в каждую галерею, медленно проходил через крытые пассажи девятого округа, останавливался перед каждым магазином. С одинаковым вниманием он рассматривал деревенские комоды, ножки кроватей и пружины матрацев у мебельщиков, искусственные венки в похоронных бюро, карнизы для занавесок у галантерейщиков, «эротические» игральные карты с супергрудастыми красотками у торговцев парижскими сувенирами («Mann sprich deutsch», «English spoken»), пожелтевшие фотографии в художественных студиях: карапуз с круглым, как полная луна, лицом в сшитом на заказ костюмчике моряка, некрасивый мальчик в фуражке для игры в крикет, подросток с приплюснутым носом, мужчина бульдожьей внешности перед совершенно новой машиной; шартрский собор из свиного сала у колбасника, юмористические визитные карточки в лавке «Сюрпризы и Розыгрыши»:


Жизнь способ употребления

блеклые визитные карточки, типы бланков, объявления граверов:


Жизнь способ употребления

Иногда он давал себе смехотворные задания — например, пересчитать в XVII округе все русские рестораны и составить маршрут, который соединил бы их, но так, чтобы пути следования ни разу не пересеклись, — но чаще всего выбирал какую-нибудь нелепую цель — сто сорок седьмую скамью, восемь тысяч двести тридцать седьмой шаг, — и часами сидел на какой-нибудь зеленой деревянной скамейке с чугунными ножками, отлитыми в форме львиных лап, где-нибудь в районе Данфер-Рошро или Шато-Ландон, или застывал как статуя напротив торговца торговым оборудованием, выставлявшего за стеклом кроме манекенов с осиной талией и демонстрационных подставок, демонстрирующих лишь самих себя, еще и целый набор транспарантов, этикеток и табличек:


Жизнь способ употребления

которые он рассматривал по нескольку минут, словно размышляя о парадоксальности, присущей подобным витринам.

Затем он все чаще оставался дома и начал понемногу терять всякое представление о времени. Как-то его будильник остановился на четверти шестого, и он даже не подумал его завести; иногда у него свет горел всю ночь; иногда проходили день, два, три, а то и целая неделя, в течение которых он выходил из своей комнаты лишь для того, чтобы дойти до туалета в конце коридора. Иногда он выходил из дома около десяти часов вечера и возвращался уже утром в своем обычном состоянии и, похоже, ничуть не устав от бессонной ночи; он ходил на Большие бульвары смотреть фильмы в грязных кинотеатрах, вонявших хлоркой; он просиживал в кафе, открытых всю ночь, часами играл в электрический бильярд или поверх своей чашки кофе искоса разглядывал подвыпивших гуляк, печальных пьяниц, жирных мясников, моряков, девиц.

Последние полгода он практически не выходил из своей комнаты. Время от времени его встречали в булочной на улице Леон-Жост (которую в то время почти все еще называли улицей Руссель); он клал на стеклянный прилавок монету в двадцать сантимов, и если булочница поднимала на него вопрошающий взгляд, — так было сначала, да и то всего несколько раз, — он лишь кивком головы указывал на багеты в плетеных корзинах, а пальцами левой руки делал жест, напоминавший ножницы, который означал, что ему нужна только половинка.

Отныне он уже ни к кому не обращался, а когда ему что-то говорили — отвечал лишь глухим бурчанием, которое отбивало всякое желание с ним общаться. Время от времени замечали, как он приоткрывает дверь, дабы убедиться, что никого нет у туалетной комнаты на лестничной площадке, и выходит набрать воды в розовый пластмассовый таз.

Однажды Труайян, его сосед справа, возвращаясь к себе около двух часов ночи, заметил, что в комнате студента горит свет; он постучал, не получил ответа, постучал еще, немного подождал, толкнул дверь, которая оказалась не запертой. Грегуар Симпсон лежал на кровати, в верхней одежде, с широко раскрытыми глазами и курил, удерживая сигарету средним и безымянным пальцами и стряхивая пепел в старый шлепанец. Когда Труайян вошел, студент даже не поднял глаз; Труайян спросил у него, не болен ли он, не принести ли ему стакан воды, не нуждается ли он в чем-нибудь, но тот ничего не ответил; и только когда Труйаян легонько дотронулся до его плеча, словно желая удостовериться, что он еще жив, тот резко отвернулся к стене, прошептав: «Отвяжитесь».

Через несколько дней он исчез уже окончательно, и никто так никогда и не узнал, что с ним сталось. В доме большинство склонялось к тому, что он покончил с собой, а некоторые даже уточняли, что он бросился под поезд с моста Кардине. Но доказать это никто так и не сумел.

Спустя месяц управляющий, которому принадлежала эта комната, распорядился опечатать дверь; по истечении второго месяца он вызвал судебного исполнителя, дабы установить незанятость помещения, и выкинул находившиеся внутри скарб и пожитки: узкая короткая банкетка, едва способная служить кроватью, розовый пластмассовый таз, расколотое зеркало, несколько грязных рубашек и носков, кипы старых газет, колода из пятидесяти двух заляпанных, засаленных и рваных карт, будильник, остановившийся на четверти шестого, металлический штырь, заканчивающийся на одном конце шурупом, а на другом — пружинным клапаном, репродукция портрета эпохи кватроченто, изображающего мужчину с энергичным, хотя и оплывшим лицом и крохотным шрамом над верхней губой, переносной электрофон в чехле из кожзаменителя гранатового цвета, рифленый радиатор воздушного типа, модель «Congo», и несколько десятков книг, в том числе работа Рэймона Арона «Восемнадцать лекций об индустриальном обществе», заложенная на странице 112, и седьмой том монументальной «Истории Церкви» Флиша и Мартена, за шестнадцать месяцев до того взятый в библиотеке Педагогического института.


Несмотря на явно английскую фамилию, Грегуар Симпсон не был англичанином. Он приехал из Тонон-ле-Бэн. Однажды, еще до того, как им овладела эта фатальная прострация, он рассказал Морелле, что когда-то маленьким мальчиком играл на барабане в колонне матагассьеров на празднике в День середины поста. Мать, работавшая швеей, даже сшила ему традиционный костюм: красно-белые клетчатые штаны, просторную синюю рубаху, белый хлопчатобумажный колпак с кисточкой, а отец купил картонную маску, напоминавшую кошачью морду, в красивой круглой коробке с арабесками. Гордый, как царь парфянский, и серьезный, как Папа Римский, он прошел с процессией по улицам старого города от площади дю Шато до ворот Алленж и от ворот Рив до улицы Сен-Себастьян, после чего отправился в верхний город Бельведер объедаться приправленной можжевельником ветчиной, запивая ее белым вином «Ripaille», светлым, как ледниковая вода, и сухим, как кремень.

Глава LIII

Винклер, 3

Третья комната квартиры Гаспара Винклера.


Именно здесь, напротив кровати, у окна находилась квадратная картина, которую мастер пазлов так любил и на которой были изображены трое мужчин в черном, стоящие в какой-то прихожей; это была не живописная работа, а ретушированная фотография, вырезанная из «Юного иллюстратора» или «Театральной недели». На картине была изображена первая сцена третьего акта жалкой мелодрамы «Утраченные амбиции», скверной имитации в духе Анри Бернстейна, поставленной режиссером по имени Полен-Альфор, где два секунданта явились к герою — его играл Мак Корней за полчаса до дуэли, которая оказалась для него фатальной.

Маргарита нашла эту фотографию на дне одной из коробок со старыми книгами, которые в то время еще продавались под арками театра «Одеон»: она наклеила ее на холст, подфактурила, подкрасила, поместила в рамку и подарила Гаспару по случаю их переезда на улицу Симон-Крюбелье.

Из всех помещений дома именно эта комната запомнилась Валену лучше всего, комната спокойная, с несколько гнетущей обстановкой: высокие деревянные плинтусы, кровать под сиреневым покрывалом, витая деревянная этажерка, прогибающаяся под тяжестью самых разных книг, а у окна большой стол, за которым работала Маргарита.

Он вспоминал, как она рассматривала в лупу тончайшие арабески на венецианской картонной шкатулке с позолотой и рельефными фестонами или смешивала краски на своей крохотной палитре из слоновой кости.

Она была миловидна и скромна: бледноватое лицо, усыпанное веснушками, слегка впалые щеки, серо-голубые глаза.

Она была миниатюристкой. Она редко придумывала сюжеты, а предпочитала воспроизводить или брать за основу уже существующие произведения; например, пробный пазл, который Гаспар Винклер вырезал для Бартлбута, она срисовала с гравюр, опубликованных в «Журнале Путешествий». Она умела в совершенстве и в мельчайших, почти неуловимых подробностях копировать самые крохотные сценки, писанные внутри карманных часов на цепочке, на шкатулках или форзацах миниатюрных требников, а также реставрировать табакерки, веера, бонбоньерки и медальоны. Ее клиентами были коллекционеры, торговцы курьезами и диковинами, торговцы фарфором, желавшие воссоздать престижные египетские и мальмезонские сервизы, торговцы украшениями, которые просили ее изобразить внутри медальона для хранения локона портрет близкого человека (с фотографии, нередко в скверном состоянии), и торговцы книгами по искусству, для которых она ретушировала романтические виньетки или рукописные миниатюры в часословах.

Маргарита работала с невероятной точностью, тщательностью и ловкостью. В рамку размером четыре на три сантиметра она умудрялась вмещать целый пейзаж: голубое небо, усеянное маленькими белыми облачками, на горизонте волнистые холмы со склонами, поросшими виноградниками, замок, две дороги, перекресток которых на гнедой лошади проскакивал всадник в красном одеянии, кладбище с двумя могильщиками при лопатах, кипарис, оливковые деревья, обсаженная тополями речка, сидящие на берегу три рыбака и плывущие в лодке два крохотных персонажа в белом.

А еще она могла на эмалевой печатке перстня воссоздать загадочную картинку: под утренним небом подмерзшее озеро, на берегу в чахлой траве — ослик, принюхивающийся к корням близ стоящего дерева; к стволу прибит серый фонарь, а в ветвях таится пустое гнездо.

Парадоксально, но эта столь пунктуальная и аккуратная женщина имела непреодолимую склонность к беспорядку. Ее стол был вечно завален всякими случайными вещами, ненужными принадлежностями, мешаниной самых разнородных предметов, которые ей приходилось постоянно разгребать, чтобы приступить к работе: письма, бокалы, бутылки, этикетки, ручки для пера, тарелки, спичечные коробки, чашки, трубки, ножницы, записные книжки, лекарства, денежные купюры, монеты, компасы, фотографии, газетные вырезки, марки; отдельные листы, страницы, вырванные из блокнотов и отрывных календарей, весы для писем, латунная ткацкая лупа, чернильница из грубо граненого стекла, перьевые пеналы, зелено-черная коробка со ста перьями «La République» № 705 фирмы «Gilbert et Blanzy-Poure» и серовато-бежевая коробка со ста сорока закругленными перьями № 394 фирмы «Baignol et Faijon», нож для разрезания бумаги с роговой ручкой, резинки, коробочки с кнопками и скрепками, наждачные пилочки для ногтей, бессмертник в вазе от «Kirby Beard», пачка сигарет «Athletic», — на которой спринтер в белой майке с синей полосой и красным номером «39» на спине раньше остальных пересекал финишную черту, — связка ключей на цепочке, желтый деревянный двойной дециметр, коробка с надписью «CURIOUSLY STRONG altoids PEPERMINT OIL», синий фаянсовый горшочек со всеми ее карандашами, пресс-папье из оникса, маленькие полусферические плошки, похожие на емкости, которыми пользуются, чтобы промывать глаза (или варить улиток) и в которых она размешивала краски, и чаша из британского металла с двумя постоянно заполненными отделениями, одно — солеными фисташками, другое — леденцами с ароматом фиалки.

Перемещаться в этом нагромождении, ничего не опрокидывая, могла лишь кошка, и у Гаспара и Маргариты действительно жил кот, большой рыжий котище, которого они сначала называли Рыжиком, затем — Гастоном, позже — Шери-Биби, и, в итоге, после окончательной аферезы, — Рибиби; больше всего кот любил погулять между этими предметами, никогда не нарушая их порядка, а потом удобно устроиться посреди стола, если, конечно, ему не разрешалось запрыгнуть к хозяйке на шею и вальяжно разлечься, расслабленно свесив с двух сторон лапы.

Однажды Маргарита рассказала Валену, как она встретилась с Гаспаром Винклером. Это произошло в тысяча девятьсот тридцатом году, ноябрьским утром, в Марселе, в кафе на улице Бле, неподалеку от арсенала и казармы Сен-Шарль. Моросил холодный дождик. На ней был серый костюм и черный дождевик, стянутый на талии широким поясом. Ей было девятнадцать лет, она только что вернулась во Францию и пила у стойки черный кофе, читая объявления в «Марсельских новостях». Хозяин кафе по имени Лабриг, не очень похожий на одноименного персонажа Куртелина, подозрительно наблюдал за одним военным, которому — как он определил заранее — было нечем заплатить за большую чашку кофе со сливками и тартинки с маслом.

Этим военным был Гаспар Винклер, и хозяин кафе не так уж и ошибался: после смерти мсье Гуттмана его подмастерье оказался в трудном положении; юноша, которому едва исполнилось девятнадцать лет, прекрасно освоил самые разнообразные технические приемы, но по-настоящему не владел ни одним ремеслом, не накопил почти никакого профессионального опыта и не имел ни жилья, ни друзей, ни семьи.

Когда владелец дома, снимаемого Гуттманом в Шарни, выставил его вон, Гаспар вернулся в Ла Ферте-Милон и узнал, что его отец погиб под Верденом, мать вновь вышла замуж за служащего страховой компании и жила в Каире, а сестра Анна, младше его на год, только что обвенчалась с неким Сириллом Вольтиманом, рабочим-плиточником из девятнадцатого округа города Парижа. И вот однажды, в марте 1929 года, Гаспар Винклер пешком прибыл в столицу, которую до этого никогда в жизни не видел. Он методично обходил улицы девятнадцатого округа и у всех встречных плиточников вежливо справлялся о Вольтимане Сирилле, который как-никак приходился ему зятем. Зятя он так и не нашел и, не зная, что делать дальше, пошел служить в армию.

Последующие восемнадцать месяцев он провел в форте, расположенном между Бу-Джелу и Баб-Фету, неподалеку от испанской зоны Марокко, где ему было практически нечем заняться, разве что вырезать филигранно отделанные кии для большей половины гарнизона, занятие не бог весть какое, но, по крайней мере, оно позволило ему не потерять сноровку.

Он вернулся из Африки накануне. Во время плавания сел играть в карты и спустил почти все свои сбережения. Маргарита и сама была без работы, но оплатить его кофе и тартинки все же смогла.

Через несколько дней они поженились и уехали в Париж. Сначала им пришлось нелегко, а потом повезло, так как они довольно быстро нашли работу: он — у торговца игрушками, который не справлялся с заказами в преддверии Рождества; она, чуть позднее, — у коллекционера старинных музыкальных инструментов, который предложил ей, копируя старые образцы, разрисовать якобы принадлежавший Шампьону де Шамбоньеру чудесный спинет, чью крышку все-таки пришлось заменить: среди пышной листвы, гирлянд и завитков, имитирующих маркетри, в двух окружностях трехсантиметрового диаметра Маргарита написала два портрета: один — молодого человека с томным лицом, повернувшего голову в три четверти, в напудренном парике, черном камзоле, желтом жилете и белом кружевном галстуке, стоящего, облокотившись о мраморный камин, перед отдернутым большим розовым занавесом, открывающим часть окна, за которым просматривается решетка; другой — миловидной, хотя и полноватой молодой женщины с большими карими глазами и пунцовыми щеками, в напудренном парике с розовой лентой и розой, и белом муслиновом фишю, оставляющим плечи открытыми.


Вален познакомился с Винклерами через несколько дней после их переезда на улицу Симон-Крюбелье, на ужине у Бартлбута, куда они все трое были приглашены. Его сразу же привлекла к себе эта мягкая и насмешливая женщина, которая взирала на мир так спокойно и просто.

Ему нравилось, как она откидывает волосы назад; ему нравилось, как она уверенно и в то же время грациозно опирается на левый локоть перед тем, как кончиком тонкой, как волос, кисти навести микроскопическую зеленую тень на чье-то глазное яблоко.

О своей семье, о своем детстве, о своих путешествиях она почти никогда ему не рассказывала. Лишь однажды обмолвилась, что ей приснился загородный дом, в котором еще девочкой она проводила каждое лето: большое белое строение, заросшее вьющимися клематисами, с чердаком, которого она побаивалась, и маленькая тележка, которую тянул ослик, откликавшийся на ласковое прозвище Бонифаций.

Несколько раз, когда Винклер запирался в своей мастерской, они прогуливались вдвоем. Они шли в парк Монсо, где следовали вдоль железной дороги малого кольца по бульварау Перейр или выбирались посмотреть какую-нибудь выставку на бульваре Осман, авеню де Мессии, улице дю Фобур Сент-Оноре. Иногда Бартлбут вез их всех троих к замкам Луары или сманивал на несколько дней в Довиль. А как-то летом тысяча девятьсот тридцать седьмого года даже пригласил их на свою яхту «Алкиона», которую перегонял вдоль адриатического побережья, и проплавал с ними два месяца между Триестом и Корфу, показывая розовые дворцы Пирана, отели в духе fin-de-siècle Портороза, диоклетиановы руины Спалато, мириады островов Далматии, Рагузу, ставшую спустя несколько лет Дубровником, и изрезанные очертания Бока-Которска и Черногории.

Во время этого незабываемого путешествия, как-то вечером, на фоне зубчатых стен Ровиньи, Вален признался молодой женщине в любви, но в ответ получил лишь неземную улыбку.

Сколько раз он мечтал убежать с ней или от нее, но их отношения оставались прежними, одновременно близкими и далекими — нежными и безнадежными узами непреодолимой дружбы.

Она умерла в ноябре тысяча девятьсот сорок третьего года, родив мертвого ребенка.

Всю зиму Гаспар Винклер провел, сидя у стола, за которым она работала; он перебирал один за другим предметы, которые она трогала, которые она рассматривала, которые она любила: стеклянный камень с белыми, бежевыми и оранжевыми прожилками, маленький нефритовый единорог, чудом оставшийся от дорогого шахматного набора, и флорентийская брошь, которую он подарил ей, прельстившись микроскопической мозаикой с изображением трех маргариток.

А потом, однажды, он выбросил все, что было на столе, сжег сам стол, отнес Рибиби к ветеринару на улице Альфред-де-Виньи и попросил его усыпить; он выкинул книги и витую деревянную этажерку, сиреневое стеганое одеяло, английское кресло с низкой спинкой и черной кожаной обивкой, в котором она сидела, — все, что хранило ее присутствие, все, что хранило ее прикосновение, — оставив в комнате лишь кровать и, напротив кровати, эту меланхоличную картину с тремя мужчинами в черном.

Затем он вернулся в мастерскую, где в конвертах с аргентинскими и чилийскими марками одиннадцать еще не тронутых акварелей ожидали своей очереди превратиться в пазлы.

Сегодня бывшая мастерская — это серая от пыли и печали комната, пустое и грязное помещение с выцветшими обоями; за приоткрытой дверью в обветшалый туалет можно увидеть раковину в ржавчине и разводах, на выщербленной кромке которой стоит початая бутылка апельсинового напитка «Pschitt», успевшего за два года совершенно позеленеть.

Глава LIV

Плассаер, 3

Адель и Жан Плассаеры бок о бок сидят за своим бюро, серым металлическим сооружением, оснащенным подвесными картотеками. Рабочая поверхность стола завалена открытыми бухгалтерскими книгами с длинными колонками, исписанными аккуратным почерком. Свет падает от старой керосиновой лампы на латунной подставке с двумя зелеными стеклянными шарами. Рядом — бутылка виски «McAnguish’s Caledonian Panacea», на этикетке которой изображена ликующе разбитная маркитантка, подносящая выпивку усатому гренадеру в меховой шапке.

Жан Плассаер — мужчина низкорослый и скорее полноватый; на нем пестрая вычурная рубашка в духе «карнавал в Рио» и галстук — по сути, стянутый плетеным кожаным кольцом черный шнур с двумя блестящими наконечниками. Перед Жаном стоит щедро усыпанная этикетками, марками, штемпелями и печатями красного воска белая деревянная шкатулка, из нее он только что достал пять серебряных брошей со стразами, на которых изображены в стиле ар деко пять спортсменок: пловчиха, плывущая кролем посреди расходящихся гирляндами волн; лыжница на скоростном спуске; гимнастка в балетной пачке, жонглирующая горящими факелами; гольфистка с занесенной клюшкой; прыгунья, выполняющая безукоризненный прыжок в воду с разведенными в стороны руками. Четыре броши Плассаер разложил в ряд на бюваре, а пятую — с прыгуньей — показывает жене.

Адель — маленькая суховатая женщина лет сорока с тонкими губами. Она одета в красный бархатный костюм, отороченный меховым воротником. Чтобы рассмотреть указанную мужем брошь, она оторвала глаза от книги, которую в тот момент читала: это объемный путеводитель по Египту, открытый на развороте, воспроизводящем отрывок одного из первых известных словарей по египтологии «Великолепная Книга Чудес, кои можно обозреть во Эгипте» (Лион, 1560):

Иероглифики: резные священные образы. Так назывались буквы древних мудрецов эгипетских, посредством коих составлялись описания разных дерев, трав, зверей, рыб, птиц, приспособлений как природных, так и искусственных, и кои означали их вид и свойства.

Обелиски: высокие и длинные каменные шпили, широкие внизу и постепенно завершаемые острием вверху. Оные имеются: один цельный в Риме подле храма святого Петра и другие в прочих местах. На тех шпилях около берегов морских зажигали огонь, дабы светить мореплавателям в бурю и назывались оне обелисковые светочи.

Пирамиды. Большие строения из камня или квадратного кирпича, широкие внизу и острые вверху, формой подобные пламеню. Оные можно во множестве видеть на Ниле, подле Каира.

Катадупы Нила. Место в Этиопии, где Нил падает с высоких гор с таким страшным грохотом, что соседствующие жители почти все глухие, как пишет Клаудий Гален. Грохот слышен в трех днях пути, как от Парижа до Тура. См. Птол., Цицерон «Сон Сципиона», Плин. кн. 6, гл. 9 и Страбон.

Торговцы индианщиной и прочими экзотическими аксессуарами, Плассаеры организованны, результативны и, как они сами говорят, «профессиональны».

Их первая встреча с Востоком совпала с их знакомством, тридцать лет тому назад. В тот год местный комитет банка, в котором они оба проходили стажировку, он — в Обервилье, она — в Монруж, организовал для своих служащих путешествие во Внутреннюю Монголию. Сама страна показалась им мало привлекательной; Улан-Батор оказался большим поселком с редкими административными постройками в типично сталинском стиле, а пустыня Гоби не могла предложить взору ничего, кроме лошадей да улыбчивых широкоскулых монголов в меховых шапках; зато места, где они останавливались — по пути туда — в Персии, и — на обратном пути — в Афганистане, их действительно заинтересовали. Обоюдная склонность к путешествиям и махинациям, более чем богатое воображение, редкая способность к некоей богемной изворотливости — все это привело к тому, что они оставили банковские окошки — которые и в самом деле не сулили им ничего увлекательного — и стали старьевщиками. Имея в своем распоряжении подъемный капитал в несколько тысяч старых франков и отремонтированный грузовичок, они начали собирать хлам по чердакам и подвалам, прочесывать сельские распродажи; на тогда еще мало посещаемом блошином рынке Ванв они предлагали слегка помятые трубы, недоукомплектованные энциклопедии, стертые серебряные вилки и декоративные тарелочки («Скверный фарс»: один мужчина предается послеобеденному отдыху в саду, а другой, подкравшись, заливает ему в ухо какую-то жидкость; «Куда подевались полы шинели?»: взбешенный сельский полицейский стоит между деревьев, в сросшихся кронах которых видны фигурки двух спрятавшихся ухмыляющихся озорников; или юный шпагоглотатель в костюме моряка, под которым красуется надпись: «Талант всегда прорвется»).

Конкуренция была серьезной, и при всем их отменном чутье опыта им не хватало; не раз сбывали им целые партии товара, в которых не оказывалось ничего интересного; все их удачные сделки были связаны с нераспроданными запасами старой одежды: куртки летчиков, американские рубашки с воротником на пуговицах, швейцарские мокасины, футболки, шапки в стиле Дэйви Крокетта и джинсы позволяли им в те годы если не развернуться, то хотя бы выжить.

В начале шестидесятых годов, — незадолго до того, как переехать на улицу Симон-Крюбелье, — в одной пиццерии на улице де Сизо они познакомились с курьезным персонажем, адвокатом голландского происхождения и неврастенического вида, который, обосновавшись в Индонезии и долгое время проработав представителем различных торговых предприятий в Джакарте, в итоге основал свою собственную фирму по экспорту-импорту. Прекрасно разбираясь во всех народных промыслах Юго-Восточной Азии, умея как никто другой увиливать от таможенных проверок, обходиться без страховых и посреднических компаний, а также уходить от налогов, он какой уже год подряд забивал до отказа три ветхих судна малайскими ракушками, филиппинскими платками, формозскими кимоно, индийскими рубахами, непальскими френчами, афганскими мехами, сингальскими лакированными изделиями, барометрами из Макао, игрушками из Гонконга, а также сотней других самых разных товаров из самых разных мест и реализовывал их в Германии, получая от двухсот до трехсот процентов чистой прибыли.

Плассаеры ему понравились, и он решил взять их в дело. Какую-нибудь рубаху, стоившую ему три франка, Плассаеры покупали у него за семь франков, а затем — в зависимости от обстоятельств — продавали за семнадцать, двадцать один, двадцать пять или тридцать франков. Они начали с крохотной лавочки, переоборудованной из сапожной мастерской, вблизи улицы Сент-Андре-дез-Ар. Сегодня им принадлежат три магазина в Париже, два магазина в Лилле и Каннах; они планируют открыть еще десяток постоянных или сезонных филиалов вблизи целебных источников, на атлантических пляжах и горнолыжных курортах. За это время они сумели утроить — если не учетверить — площадь своей парижской квартиры и полностью отремонтировать деревенский домик под Бернэ.

Деловая хватка супругов прекрасно сочетается с практичностью их индонезийского компаньона: они не только ездят туда за местной продукцией, которая легко сбывается во Франции, но еще и заказывают там украшения и побрякушки европейского вида, по образцам в стиле модерн и ар деко: на острове Сулавеси, в Макассаре они выискали гениального, на их взгляд, ремесленника, который, привлекая десяток рабочих, готовит им на заказ — по несколько сантимов за штуку — клипсы, кольца, броши, необычные пуговицы, зажигалки, курительные наборы, ручки, накладные ресницы, волчки на веревочке, очечные оправы, расчески, мундштуки, чернильницы, ножи для бумаги и массу прочих стекляшек, деревяшек, а также безделушек из бакелита, целлулоида, галалита и других пластмассовых материалов, которым можно смело дать как минимум полвека и которые поставляются с патиной «под старину», а иногда даже со следами якобы проведенной реставрации.

Хотя Плассаеры продолжают сохранять свойско-приятельский стиль общения, угощая клиентов кофе и обращаясь к работникам на «ты», такое быстрое расширение производства вызывает все больше проблем в сфере реализации, финансового учета, рентабельности, найма рабочей силы, что заставляет их варьировать ассортимент, передавать часть своей деятельности крупным универмагам и фирмам, доставляющим товары почтой, искать в новых регионах новые материалы, новые предметы и новые идеи; они начали налаживать контакты с Южной Америкой и черной Африкой и уже подписали соглашение с одним египетским торговцем о поставках тканей, копий коптских украшений и мелкой крашеной мебели, обеспечив себе эксклюзивное право распространять эту продукцию по всей Западной Европе.

Отличительной чертой Плассаеров является скупость, продуманная методичная бережливость, которой им иногда даже случается гордиться: к примеру, они хвалятся тем, что ни у них дома, ни в их магазинах никогда не бывает цветов — материала, портящегося слишком быстро, — зато есть композиции из бессмертника, камыша, синеголового чертополоха и лунника, украшенные павлиньими перьями. Эта ежесекундная скаредность никогда не ослабляет свои тиски и не только вынуждает их отказываться от всего бесполезного — необязательные расходы разрешены лишь в том случае, если они несут представительский характер, отвечают требованиям их профессии и могут рассматриваться как своеобразные инвестиции, — но доводит их до невообразимого скупердяйства; так, они разливают бельгийский виски в бутылки известных марок, когда ожидают гостей, систематически выносят из кафе сахар для своей сахарницы и программки «Досуг за неделю», которые затем кладут у кассы для своих клиентов, урезают расходы на свое пропитание, экономя гроши, торгуясь за каждую покупку, и предпочитают покупать просроченные продукты.

С точностью, не упускающей ничего на самотек, — подобно тому, как в девятнадцатом веке хозяйка дома въедливо проверяла расходную книгу кухарки и, не колеблясь, спрашивала с нее шесть сантимов, переплаченных за камбалу, — Адель Плассаер день за днем ведет в школьной тетрадке безжалостный учет своих ежедневных расходов:

Жизнь способ употребления

За Плассаерами, на светлой стене с лепниной, окрашенной светло-желтой блестящей краской, висят шестнадцать маленьких прямоугольных рисунков, по манере напоминающих карикатуры в духе fin-de-siècle. На рисунках изображены «мелкие ремесленники и лавочники Парижа», и под каждым имеется указание на специализацию и характерный профессиональный клич:

ТОРГОВКА РАКУШКАМИ

«О, литорина, по два сантима литорина!»


СТАРЬЕВЩИК

«Продаем тряпье-железо!»


ТОРГОВЕЦ УЛИТКАМИ

«Улитки свежие и пригожие,

По шесть грошей за дюжину!»


ТОРГОВКА РЫБОЙ

«Креветка,

Хорошая креветка!

И скат живой,

Живой-преживой!»


ТОРГОВЕЦ БОЧКАМИ

«Бочки, бочонки, бочоночки!»


ТРЯПИЧНИК

«Одежду,

Торгую одежду

Оде-жду!»


ЗЕЛЕНЩИЦА

«Овощи и зелень свежайшие, нежнейшие!

Артишоки красивейшие!

Ар-тишоки!»


ЛУДИЛЬЩИК

«Жу-жу-жу!

Я паяю и лужу!

Даже на дорогу заплату положу!

Дно везде приделаю!

Дыры все заделаю!

Лудим! Паяем!»


ТОРГОВКА ВАФЛЯМИ

«Наслажденье для дам, наслажденье!»


ТОРГОВКА АПЕЛЬСИНАМИ

«Из Баланса апельсины, прекрасные валенсины,

свежие апельсины!»


СТРИГАЛЬЩИК СОБАК

«Собак стрижем,

Кошек режем!

Уши-хвосты!»


ОВОЩНИК

«Римский салат! Римский салат!

Не продаем,

А выставляем на променад!»


ТОРГОВЕЦ СЫРАМИ

«Вкусный сыр, вкусный сыр на любой сырный вкус!»


ТОЧИЛЬЩИК

«Пилы точить-затачивать!

Точильщик!»


СТЕКОЛЬЩИК

«Стеколь, Стеколь-щик,

Битые стекла!

А вот и стекольщик!

Стеколь-щик!»

Глава LV

Комнаты для прислуги, 10

Повар Анри Френель поселился в этой комнате в июне тысяча девятьсот девятнадцатого года. Это был меланхоличный южанин лет двадцати пяти, маленький, сухопарый, с тонкими черными усиками. Он готовил изысканные блюда из рыб и ракообразных, а также овощные закуски: артишоки в перце, огурцы в укропе, баклажаны в куркуме, холодное соте с мятой, редис с кервелем под сметаной, тушеные сладкие перцы с базиликом, помидоры оливет с тимьяном. В честь своего дальнего однофамильца он даже придумал специальный рецепт почти прозрачной чечевицы, которая варится в сидре, охлаждается, приправляется оливковым маслом и шафраном, а затем подается на жареных круглых хлебцах, обычно используемых для бутербродов с помидорами, салатом, яйцом, тунцом и анчоусами.

В тысяча девятьсот двадцать четвертом году этот неразговорчивый человек женился на дочери коммерческого директора крупного колбасного производства в Питивье, специализирующегося на том самом паштете из жаворонков, которому город — наравне со знаменитыми миндальными пирожными — обязан своей славой. Не без оснований полагая, что мсье Арди слишком занят реализацией своего оливкового масла и своих анчоусов в бочках и вряд ли будет способствовать продвижению чужих кулинарных талантов, Анри Френель, окрыленный успехом, которым пользовалась его кухня, решил открыть собственное дело: вместе с молодой супругой Алисой, пожертвовавшей на это все свое приданое, они открыли ресторанчик на улице де Матюрен, в районе Мадлен. Они назвали его «Прекрасный жаворонок». Френель стоял у плиты, Алиса обслуживала в зале; они работали допоздна, привлекая актеров, журналистов, полуночников, праздных гуляк, которых в этом районе было немало; скромные цены при отменном качестве сделали заведение столь популярным, что вскоре посетителям уже приходилось выстраиваться в очередь, а на светлых деревянных панелях, покрывающих стены, стали появляться фотографии с автографами звезд мюзик-холла, известных актеров и призеров-тяжелоатлетов.

Все шло как нельзя лучше, и чета Френель уже строила планы на будущее, мечтая завести ребенка и выехать из своей узкой каморки. Но однажды утром, в октябре тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда Алиса была уже на шестом месяце беременности, Анри исчез, оставив жене лаконичную записку, в которой объяснял, что за кухонной плитой он умирает от скуки и уезжает, чтобы осуществить свою давнюю мечту: стать актером.

Алиса Френель восприняла новость с поразительным спокойствием: в тот же день она наняла повара и взялась очень энергично руководить своим заведением, ослабив бразды правления лишь однажды, чтобы родить щекастого мальчугана, который был окрещен Гиленом и тут же определен к кормилице. Что касается мужа, то никаких попыток его отыскать она не делала.

Она встретилась с ним через сорок лет. За это время ресторан успел захиреть, и она его продала; Гилен вырос и завербовался в армию, а сама Алиса, пользуясь рентой, продолжала жить в той же самой комнатушке и тушить на краю газовой плитки с облупившейся эмалью налима по-американски, говядину с луком и чесноком в маринаде, телятину с сельдереем и пореем в сметане, ягнятину с морковью в белом вине и прочие наполнявшие черную лестницу восхитительными запахами яства, которыми она иногда угощала соседей.


Анри Френель бросил все не из-за какой-то актрисы — как всегда считала Алиса, — а действительно ради театра. Как разорившийся дворянин, что в один прекрасный день уходил с Бродячими Актерами Великого Века, которые накануне под проливным дождем забредали во двор его ветхого замка в поисках приюта, Анри пустился странствовать с четырьмя товарищами по несчастью, провалившимися на экзаменах в театральную школу и уже отчаявшимися вообще где-либо играть. Труппа состояла из двух близнецов по имени Изидор и Люка, высоких и сильных уроженцев Юра́, игравших матаморов и героев-любовников, одной инженю родом из Тулона и одной несколько мужиковатой дуэньи, которая была всеобщей любимицей. Изидор и Люка перегоняли два грузовичка, обустроенные под кибитки, и устанавливали подмостки, Анри отвечал за кухню, счета и режиссуру, инженю Люсетта рисовала, шила и, главное, штопала костюмы, а дуэнья Шарлотта занималась всем остальным: мытьем посуды, уборкой в кибитках, покупками, завивкой и глажкой в последнюю минуту и т. д. У них было два раскрашенных задника: первый, с изображенным в перспективе дворцом, использовался с равным успехом для постановок Расина, Мольера, Лабиша, Фейдо, Кайаве и Куртелина; второй, подобранный в каком-то церковном приюте, представлял Вифлеемские ясли: благодаря двум фанерным деревьям и искусственным цветам они превращались в Заколдованный Лес, где разворачивалось действие самой успешной пьесы из их репертуара, пост романтической драмы «Сила Судьбы», не имевшей никакого отношения к Верди и в свое время прославившей бульварные подмостки «Театр де ла Порт Сен-Мартен» и шесть поколений антрепренеров: Королева (Люсетта) усматривает свирепого разбойника (Изидора), висящего на дыбе под раскаленным солнцем. Она сочувствует ему, подходит, дабы утолить его жажду, и замечает, что он молод, недурен собой и весьма мил. Под покровом ночи она его освобождает, предлагает ему бежать и укрыться в густом лесу, пока она не приедет за ним в своей королевской карете. Но в этот момент во главе своей армии (Люка и Френель) появляется блестящая воительница (Шарлотта) в позолоченном картонном шлеме:

— Королева Ночи, ты освободила юношу, который принадлежал мне! Готовься биться против армии Дня! Битва среди лесной чащи продлится до самой зари! (Exeunt omnes. Гаснет свет. Пауза. Раскат грома. Фанфары.)

И вот выступают две Королевы в шлемах с султанами, в доспехах, усыпанных драгоценными камнями, в перчатках-крагах, обе при длинных копьях и картонных щитах, украшенных один — сверкающим солнцем, другой — лунным месяцем на фоне звездного неба, обе верхом на сказочных животных, один из которых похож на дракона (Френель), другой — на верблюда (Изидор и Люка), чьи шкуры были сшиты неким венгерским портным с авеню дю Мэн.

С остальным не менее жалким реквизитом — табурет с ножками крест-накрест вместо трона, пружинный матрац и три подушки, черный шкафчик для нот, щиты, сбитые из старых ящиков и с помощью заштопанного зеленого драпа превращавшиеся в письменный стол с красными углами, заваленный бумагами и книгами, сидя за которым мечтательный кардинал, но не Ришелье, а его тень — Мазарини (Френель) решает послать в Бастилию за состарившимся заключенным, а именно Рошфором (Изидор), и поручает это задание лейтенанту черных мушкетеров, а именно д’Артаньяну (Люка), — в костюмах тысячу раз перекроенных, перешитых, перештопанных, переделанных с помощью клейких лент, скрепок, булавок, при свете двух ржавых прожекторов, то и дело сменяемых и через раз выходящих из строя, труппа ставила исторические драмы, комедии нравов, великих классиков, мещанские трагедии, современные мелодрамы, водевили, фарсы, кукольные представления в духе гранд-гиньоля, а также инсценировки таких произведений, как «Без семьи», «Отверженные» или даже «Пиноккио», где Френель исполнял роль Совести Джимини: старый подкрашенный фрак, в котором он выходил на сцену, ассоциировался с телом сверчка, а две приклеенные на лоб пружины, увенчанные пробками, заменяли усики.

Они играли на школьных дворах, в скверах перед мэриями, на площадях невообразимых предместий, где-нибудь в глуши Севенн или в Верхнем Провансе, каждый вечер проявляя чудеса выдумки и фантазии, выступая в одной и той же пьесе в шести ролях и двенадцати костюмах, перед публикой, состоявшей из десятка дремавших взрослых в воскресных нарядах и полутора десятка детей в беретах, вязаных шарфах и галошах, которые пихали друг друга локтями и давились от смеха, когда сквозь порванное платье молодой актрисы виднелись розовые трусики.

Спектакли срывались из-за дождя, грузовики отказывались заводиться, за несколько минут до выхода на сцену мсье Журдена бутылка с маслом проливалась на единственный презентабельный костюм Людовика XIV — вышитый цветами небесно-голубой бархатный камзол с кружевными манжетами, на груди героинь высыпали неприличные фурункулы, но в течение трех лет они не сдавались. А потом, за одну неделю, все вдруг развалилось: как-то ночью Люка и Изидор сбежали, угнав один из грузовичков и забрав недельную выручку, которая в кои-то веки оказалась не совсем плачевной; через два дня Люсетта ушла с глуповатым кадастровым агентом, который безуспешно волочился за ней уже третий месяц. Шарлотта и Френель продержались еще две недели, пытаясь вдвоем играть репертуарные пьесы и позволяя себе тешиться ложной надеждой, что им не составит труда восстановить труппу, едва они окажутся в каком-нибудь большом городе. Они добрались до Лиона и там с обоюдного согласия расстались. Шарлотта вернулась к родителям, швейцарским банкирам, для которых театр всегда был занятием в высшей степени греховным, а Френель присоединился к труппе бродячих циркачей, направлявшейся в Испанию и состоявшей из человека-змеи в бессменном тонком чешуйчатом трико, который, изгибаясь, проползал под раскаленной пластиной, установленной в тридцати сантиметрах от земли, и пары карлиц, — одна из них на самом деле оказалась карликом, — которые исполняли номер сиамских близнецов с банджо, трещотками и шансонетками. Что касается Френеля, то он стал «Мистером Мефисто», магом, прорицателем и целителем, которого зазывали коронованные особы со всей Европы. Красный смокинг с гвоздикой в петлице, цилиндр, трость с бриллиантовым набалдашником и неуловимый русский акцент — таким он являлся зрителям: он доставал из высокого и узкого кожаного чемодана без крышки большие колоды таро, раскладывал на столе прямоугольник из восьми карт и с помощью лопаточки из слоновой кости посыпал их серо-голубым порошком; это был всего лишь размельченный галенит, но Френель величал его Галеновым Веществом, приписывая ему опотерапевтические свойства, способные лечить любые заболевания в прошлом, настоящем и будущем, и в частности рекомендуя его при удалении зубов, мигренях и головных болях, менструальных недомоганиях, артритах и артрозах, невралгиях, судорогах и вывихах, коликах и камнях, а также прочих недугах, в зависимости от места, времени года и нравов присутствующей публики.

Два года ушло на то, чтобы пересечь Испанию, затем они перебрались в Марокко, спустились до Мавритании и Сенегала. Году в тысяча девятьсот тридцать седьмом они отплыли в Бразилию, добрались до Венесуэлы, Никарагуа, Гондураса и, в итоге, одним апрельским утром тысяча девятьсот сорокового года Анри Френель уже один, с семнадцатью центами в кармане, очутился в Нью-Йорке (NY, USA), на скамейке возле церкви Сент-Марк в Боуэри, перед наклонно возложенной у деревянного портика каменной плитой с надписью, гласящей, что сия церковь, датируемая 1799 годом, является одним из 28 американских строений, возведенных до 1800 года. Он отправился просить о вспоможении у местного пастора, и тот, вероятно, тронутый акцентом просителя, согласился его выслушать. Услышав, что Френель был шарлатаном, иллюзионистом и актером, священник грустно покачал головой, но, узнав, что он заведовал рестораном в Париже и среди прочих клиентов принимал у себя Мистангет, Мориса Шевалье, Лифаря, жокея Тома Лэйна, Нунжессера и Пикассо, широко улыбнулся и, направившись к телефону, заявил французу, что на этом его невзгоды закончились.

Так, после одиннадцатилетних скитаний, Анри Френель стал поваром у богатой и эксцентричной американки Грэйс Твинкер. Семидесятилетняя Грэйс Твинкер была той самой знаменитой Твинки, которая в шестнадцать лет дебютировала в одном бурлескном спектакле, представляя Статую Свободы, — памятник только что торжественно открыли, — а на исходе века прославилась как одна из мифических Королев Бродвея, после того как побывала замужем поочередно за пятью миллиардерами, каждый из которых весьма удачно умирал вскоре после женитьбы, оставляя ей все свое состояние.

Экстравагантная и щедрая Твинки содержала огромную свиту театральных деятелей, режиссеров, музыкантов, хореографов, танцоров, авторов, либреттистов, декораторов и т. п., призванных сочинить музыкальную комедию, в которой предстала бы ее сказочная жизнь: ее триумфальный проезд по улицам Нью-Йорка в роли Леди Годивы; ее свадьба с принцем Геменоле; ее бурная связь с мэром Гронцем; ее выезд в автомобиле «Duesenberg» на взлетное поле Ист-Нойла во время авиационного выступления, когда аргентинский авиатор Карлос Кравшник, влюбленный в нее до безумия, выбросился из своего биплана после целой серии из одиннадцати «падений листом» и самого поразительного из всех когда-либо выполненных взлетов «свечой»; история с монастырем Братьев Милосердия в Гранбене, около Понт-Одемера, который она выкупила, перевезла по частям в Коннектикут и подарила Хайпулскому университету, дабы тот выстроил себе библиотеку; ее огромная хрустальная ванна, высеченная в форме чаши, которую она заполняла шампанским (калифорнийским); ее восемь сиамских кошек с темно-синими глазами, за которыми круглосуточно наблюдали два врача и четыре медсестры; ее участие в избирательных компаниях Хардинга, Кулиджа и Гувера, выражавшееся в пышных и чересчур роскошных выступлениях, без которых, как это неоднократно отмечалось, заинтересованные лица могли бы вполне обойтись; знаменитая телеграмма «Shut up, you singing-buoy!», которую она адресовала Карузо за несколько минут до его первого выступления в «Метрополитен Опера»; все это должно было фигурировать в «стопроцентно американском» шоу, по сравнению с которым самые безумные Folies того времени выглядели бы тусклыми местечковыми антрепризами.

Крайний национализм Грэйс Слотер — это была фамилия ее пятого мужа, производителя фармацевтических товаров и «профилактических» средств, который умер от перитонита, возникшего в результате ущемления грыжи, — допускал лишь два исключения, под которые вне сомнения попадал и ее первый муж, Астольф де Геменоле-Лонжермен: готовить должны французы мужского пола, а стирать и гладить — англичанки женского пола (ни в коем случае не китаянки). Поэтому Анри Френель и был взят на работу, причем ему даже не пришлось скрывать свою национальность, в отличие от озабоченных этой проблемой режиссера-постановщика (венгра), художника-декоратора (русского), хореографа (литовца), танцоров (итальянца, грека, египтянина), сценариста (англичанина), либреттиста (австрийца) и композитора (финна болгарского происхождения с изрядной долей румынской крови).

Бомбежка Пёрл-Харбора и вступление в войну Соединенных Штатов в конце 1941 года положили конец грандиозным проектам, которыми Твинки, кстати, так ни разу и не была удовлетворена, поскольку полагала, что вдохновляющая роль, сыгранная ею в жизни нации, отражалась в них недостаточно ярко. Несмотря на полное несогласие с позицией администрации Рузвельта, Твинки решила внести свой вклад в благотворительность и отправила всем американским военнослужащим, участвовавшим в Тихоокеанской кампании, посылки с товарами народного потребления, производимыми на предприятиях, которые она прямо или косвенно контролировала. Каждая посылка укладывалась в нейлоновый мешочек, окрашенный в цвета американского флага, и содержала зубную щетку, тюбик зубной пасты, три упаковки растворимых порошков, рекомендуемых при невралгиях, гастралгиях и изжогах, кусочек мыла, три флакончика шампуня, бутылочку с газированным напитком, шариковую ручку, четыре упаковки жевательной резинки, коробочку с бритвенными лезвиями, пластмассовую рамочку для фотокарточки — в качестве примера, Твинки распорядилась вставить в нее фотографию себя самой во время инаугурации торпедного катера «Remember the Alamo», — медальку, повторяющую очертания штата, в котором солдат родился (или всей территории Соединенных Штатов, если он родился за их пределами), и пару носков. Еще раньше исполнительный комитет «Американских крестных», уполномоченный Министерством обороны контролировать содержимое почтовых отправлений, распорядился изъять из этих подарочных пакетов «профилактические» средства и настоятельно порекомендовал не посылать их даже в индивидуальном порядке.

Грэйс Твинкер умерла в тысяча девятьсот пятьдесят первом году от малоизвестной болезни поджелудочной железы. Она оставила всем своим слугам более чем приличную ренту. На эти средства Генри Френель — отныне он писал свое имя по-английски — открыл ресторан, который в память об актерских странствиях назвал «Капитан Фракасс», опубликовал книгу с гордым названием «Mastering the French Art of Cookery» и основал школу кулинарного искусства, которая быстро начала процветать. Однако это не мешало ему удовлетворять свою глубокую страсть. Благодаря театральным деятелям, которые имели возможность оценить его кухню у Твинки и вскоре проторили путь к его ресторану, он стал продюсером, техническим консультантом и главным ведущим телепередачи под названием «I am the cookie» («Ай ям зи куки», — произносил он с неподражаемым марсельским акцентом, победно продержавшимся все годы эмиграции). Его программа, заканчивающаяся каждый раз представлением какого-нибудь оригинального рецепта, пользовалась таким успехом, что другие продюсеры начали предлагать ему роли симпатичных французов, но уже в своих передачах; так он наконец-то сумел осуществить свою мечту.

Он отошел от дел в 1970 году, в возрасте семидесяти шести лет, и решил вернуться в Париж, который оставил сорок лет назад.

Он, наверное, с удивлением узнал, что его жена по-прежнему жила в той же самой комнатушке на улице Симон-Крюбелье. Он пришел к ней и рассказал все, что ему довелось пережить: ночи в сараях, разбитые дороги, миски с картофелем, жаренным на сале и залитым дождевой водой, узкоглазые туареги, моментально разгадывавшие все его фокусы, жара и голод в Мексике, феерические приемы старой американки и приготовленные им гигантские торты, из которых в нужный момент вылетали стайки girls в страусовых перьях…

Она слушала его молча. Когда он закончил и робко предложил ей часть денег, накопленных в результате своих приключений, она сказала, что ее не интересуют ни его истории, ни его деньги, после чего указала ему на дверь, даже не пожелав записать его адрес в Майами.

Судя по всему, она жила в этой комнате лишь для того, чтобы дождаться — пусть даже такой короткой и нерадостной — встречи со своим мужем. Так как уже через несколько месяцев, распродав все свое имущество, она переехала жить к сыну, кадровому офицеру гарнизонной службы в Нумеа. Через год мадмуазель Креспи получила от нее письмо, в котором та рассказывала о своей жизни, о своей тоскливой жизни там, на краю света, где приходилось жить на правах прислуги, нянчить детей невестки, спать в комнате без удобств и мыться на кухне.


Сегодня комнату занимает мужчина лет тридцати: совершенно голый, он лежит в кровати с пятью надувными куклами, растянувшись на одной из них и сжимая еще двух в своих объятиях, и, похоже, испытывает в обществе этих непрочных симулякров ни с чем не сравнимый оргазм.

Все остальное в комнате выглядит более сурово: голые стены, одежда, разбросанная по водянисто-зеленому линолеуму. Стул, стол с клеенкой, остатки трапезы — жестяная банка из-под какого-то напитка, серые креветки на блюдце — и вечерняя газета, раскрытая на огромном кроссворде.

Глава LVI

Лестницы, 8

На седьмом этаже, перед дверью в кабинет доктора Дентевиля, ждет посетитель; это мужчина лет пятидесяти, по виду военный, эдакий покоритель североафриканских гор: волосы ежиком, серый костюм, галстук из набивного шелка с крохотным бриллиантом, солидные золотые часы-хронометр. Под левой мышкой у него ежедневная утренняя газета, на которой можно рассмотреть рекламу чулок, анонс скорого выхода на экраны фильма Гейта Фландерса «Любовь, Маракасы и Салями» с Фай Долорес и Санни Филипс в главных ролях, и заголовок «Княгиня де Фосиньи Люсенж вернулась!» над фотографией, где разъяренная княгиня сидит в кресле модерн, в то время как пять таможенников с превеликой осторожностью вынимают из большого ящика, испещренного иностранными печатями, самовар цельного серебра и тяжелое зеркало.

Возле половика установлена подставка для зонтиков: высокий цилиндр из крашеного гипса, имитирующий античную колонну. Справа — кипа перевязанных бечевкой газет, предназначенная для студентов, которые периодически заходят в дом за макулатурой. Доктор Дентевиль остается одним из их наилучших поставщиков даже после изъятий бюваров с картинками, практикуемых консьержкой. Верхняя в кипе газета — не медицинский печатный орган, а журнал по лингвистике следующего содержания:

Жизнь способ употребления

Глава LVII

Мадам Орловска (Комнаты для прислуги, 11)

Эльжбета Орловска — Прекрасная Полячка, как ее называет вся округа, — женщина лет тридцати, высокая, величественная и солидная, с копной светлых волос, чаще всего взбитых в высокую прическу, синеглазая, белокожая, с дородной шеей на округлых, почти пухлых плечах. Она стоит приблизительно в центре комнаты и, подняв руки, протирает маленький светильник с ажурными медными перекладинами, который кажется уменьшенной копией люстры в типичном голландском интерьере.

Ее крохотная комнатка тщательно убрана. Слева — придвинутая к стене кровать, узкая тахта с подушками и встроенными внизу ящиками для белья; затем белый деревянный столик с портативной пишущей машинкой и разными бумагами, а также другой, меньший размерами складной металлический столик, на котором умещаются газовая плитка и кухонная утварь.

У стены справа стоит кроватка с решетчатыми стенками и табурет. Другой табурет, находящийся рядом с тахтой и занимающий узкое пространство, отделяющее ее от двери, служит прикроватной тумбочкой: на нем соседствуют лампа на витой ножке, восьмигранная фаянсовая пепельница белого цвета, маленькая сигаретница из резного дерева, по форме напоминающая бочку, объемистое эссе под названием «The Arabian Knights, New Visions of Islamic Feudalism in the Beginnings of the Hegira» некоего Charles Nunneley и детективный роман Лоуренса Уоргрейва «Следователь-убийца»: X убивает А таким образом, что убежденные в его виновности судьи не могут выдвинуть ему обвинение; тогда один следователь убивает Б таким образом, что подозрение падает на X; подозреваемого X арестовывают, признают виновным и казнят, а он ничего не может сделать, дабы доказать свою невиновность.

Пол покрыт темно-красным линолеумом. Стены, увешанные полками с одеждой, книгами, посудой и т. д., окрашены светло-бежевой краской. Их оживляют прикрепленные на стену справа, между детской кроваткой и дверью, две красочные афиши: первая — портрет клоуна с шариком от пинг-понга на носу и морковно-красной челкой, в клетчатом костюме, гигантской бабочке в горошек и длинных плоских туфлях. На второй афише изображены шестеро мужчин, стоящих в ряд: у первого — большая черная борода, у второго — толстое кольцо на пальце, у третьего — красный пояс, у четвертого — разорванные на коленях штаны, у пятого открыт только один глаз, шестой скалит зубы.

Когда у Эльжбеты Орловска спрашивают, в чем смысл этой афиши, она отвечает, что это иллюстрация очень популярной в Польше считалочки, которую рассказывают маленьким детям на сон грядущий:

— Я встретила шестерых мужчин, — говорит мама.

— Каких мужчин? — спрашивает ребенок.

— У первого — черная борода, — говорит мама.

— Почему? — спрашивает ребенок.

— Да потому, что не умеет бриться, чтоб его!.. — говорит мама.

— А второй? — спрашивает ребенок.

— У второго — кольцо, — говорит мама.

— Почему? — спрашивает ребенок.

— Да потому, что женат, чтоб его!.. — говорит мама.

— А третий? — спрашивает ребенок.

— У третьего штаны на ремне, — говорит мама.

— Почему? — спрашивает ребенок.

— Да потому, что иначе спадут, чтоб его!.. — говорит мама.

— А четвертый? — спрашивает ребенок.

— Четвертый разорвал свои штаны, — говорит мама.

— Почему? — спрашивает ребенок.

— Да потому, что слишком быстро бежал, чтоб его!.. — говорит мама.

— А пятый? — спрашивает ребенок.

— У пятого открыт только один глаз, — говорит мама.

— Почему? — спрашивает р