Book: Пустельга для отрока



Пустельга для отрока

Пустельга для отрока

Пустельга для отрока

Пустельга для отрока

Barry Hines

A KESTREL FOR A KNAVE 1968

Перевод Б. Носика

РИЧАРДУ

Орел для императора, кречет для короля, сапсан для принца, балобан для рыцаря, дербник для знатной дамы, большой ястреб для йомена, малый — для священника, мушкетник для причетника, пустельга для отрока.

Извлечения из Книги святого Олбэна, 1486, а также из Харлеевской рукописи

Шторы еще не были подняты. Там, где находилось окно, чернел четкий квадрат цвета ночного неба. Внутри спальни темнота была зыбкой и словно бы рассыпчатой. Очертания кровати и шкафа смутно проступали во мраке. Ни звука.

Билли подвинулся, сполз на край постели. Джад потянулся за ним, и теперь добрая половина постели, от самой стенки, была пустой. Джад фыркнул и потер себе нос. Билли захныкал во сне. Потом оба угомонились. Ветер хлестал по окнам, ударял в стену.

Билли повернулся на бок. Джад повернулся следом за ним, кашляя ему в затылок. Билли натянул до ушей одеяло и вытер им шею. Большая часть постели была теперь открытой, и незанятое пространство выстывало мгновенно. Тишина. Ни звука. Потом зазвонил будильник. Билли вскочил и пошарил рукой во мраке, не разлепляя закрытых глаз. Джад застонал и нырнул к стене — в холод голой простыни. Он протянул руку за край постели, опрокинул будильник, но, пытаясь схватить его, только отпихивал все дальше.

— Ну где ты там, гад?

Он дотянулся и схватил будильник обеими руками. Прижимая одной ладонью стекло, он шарил другой рукой по рычажкам и кнопкам на задней стенке. Наконец нашарил нужную кнопку, и звон прекратился. Джад снова свернулся на постели, оставив будильник лежать вверх циферблатом.

— Вот дрянь!

Лежа на своей половине постели, он стонал и ворочался с боку на бок, а Билли, повернувшись к нему спиной, молча прислушивался. Потом Билли оторвал щеку от подушки.

— Джад?

— А?

— Ты бы вставал.

Молчание.

— Будильник звонил, слышал?

— А то нет!

Джад плотнее закутался в одеяло и зарылся головой в подушку. Оба лежали тихо.

— Джад?

— Ну чего тебе?

— Опоздаешь.

— Отвяжись.

— Часы-то не спешат...

— Кому сказал — отвяжись.

Джад сунул кулак под одеяло и ткнул Билли в спину.

— Кончай! Больно же!

— А ты отвяжись.

— Я вот маме про тебя скажу.

Джад снова сунул кулак под одеяло. Билли, всхлипывая, отполз на холодный край постели. Джад поднялся, сел на краешке кровати, потом вскочил и побрел на ощупь в другой конец комнаты, туда, где был выключатель. Билли снова уполз на середину постели и зарылся под одеяла.

— Джад, поставь для меня будильник. На семь.

— Сам поставишь.

— Ну поставь, ладно тебе.

Джад вытянул рубашку Билли из его свитера, надел свитер, а сверху — пиджак. Билли уютно свернулся на месте брата, и пружины матраса тихонько заскрипели. Джад поглядел на одеяла, сбитые в кучу, подошел и сдернул все.

— Кончай дурить и надевай штанишки.

Еще мгновение Билли лежал, свернувшись калачиком и стиснув ладошки между колен. Потом он приподнялся и пополз к спинке кровати за одеялами.

— Эх, гад, из-за того, что тебе вставать, ты и меня...

— Еще месяц-другой, приятель, и ты со мной вместе вставать начнешь.

Джад вышел на лестницу. Билли приподнялся на локте.

— Свет-то хоть выключи!

Джад уже спускался по ступенькам. Билли сел на краю постели, переставил стрелку будильника, потом пробежал босиком по линолеуму и выключил свет. Когда он добрался до постели, тепло уже почти улетучилось. Билли дрожал от холода и ерзал по постели, отыскивая теплое местечко.

Когда он встал и спустился вниз, на дворе еще было темно. Шторы в гостиной были опущены, и, когда Билли включил электричество, комната показалась ему холодной и мрачной, потому что огонь в камине не горел. Он поставил будильник на каминную полку, потом подобрал с кушетки материнский свитер и натянул его поверх рубашки.

Билли ссыпал золу в мусорное ведро, и тут вдруг зазвонил будильник. Бросив крышку ведра — так, что лицо обдало золой и пылью, — Билли кинулся в комнату, однако звон прекратился раньше, чем он добежал до камина. Он опустился на колени перед камином и скомкал листы газеты в тугие круглые бутоны, разложив их на каминной решетке, словно букет гортензий. На выступе камина он поставил на попа деревянную чурку и стукнул топориком по самой середине. Чурка треснула, но не раскололась. Билли поднял топорик вместе с расщепленной чуркой и ударил снова, так, что чурка распалась надвое, а лезвие топора раскололо кирпич в камине. Билли расщепил половинки на четвертинки, а четвертинки снова расщепил пополам и поставил все эти щепочки шалашиком над комками бумаги — точно остов индейского вигвама. Поверх этого сооружения Билли положил куски угля так, что бумага и щепки торчали между ними. Бумага вспыхнула от первой спички, и пламя быстро пошло в глубину, затрещали щепки, и задымился уголь. Билли дождался, пока огонь не охватит все его сооружение, потом встал, вышел в кухню и распахнул дверь в кладовку. На полке стояли только пачка сушеных бобов да бутылка уксуса. Хлебница была пуста. Сразу за дверью кладовки, под стеклом, медленно вращался валик электрического счетчика. Красная стрелочка то появлялась, то исчезала. Билли закрыл кладовку, подошел ко входной двери и отворил ее. Две пустые молочные бутылки стояли на ступеньке. Билли стукнул кулаком по дверному косяку.

— Каждое утро одно и то же. Вот буду на ночь все прятать...

Он повернул было в гостиную, но потом остановился и выглянул снова. Дверь гаража была распахнута. Билли по бетонной дорожке добежал до двери; свет, падавший из кухни, позволил ему разглядеть гараж внутри.

— Ну вот! Только этой подлости не хватало!

Билли поддал ногой банку из-под масла и побежал в дом. Уголь уже занялся в камине, и желтое пламя начало согревать гостиную. Билли сунул ноги в кеды, не потрудившись развязать шнурки, и схватил штормовку. Молния на ней была сломана, и полы развевались у него за спиной, когда он, выскочив из-за дома, побежал по улице.

Серый цвет неба, бледный вдали над полями, сгущался над окраиной, постепенно темнея над головой и становясь угольно-черным над центром города. На улице еще не были погашены фонари, и свет, зажженный в нескольких окнах, окрашивал их в цвета занавесей. Билли встретились два шахтера, шагавшие из ночной смены. Человек в рабочей спецовке проехал мимо на велосипеде, медленно крутя педали. На какое-то мгновение все четверо сошлись в одной точке и разошлись, в разные стороны и с разной скоростью.

Билли добрался до спортивной площадки. Ворота были заперты; он отошел на несколько шагов, разбежался и вскочил на проволочную ограду, влез наверх по поперечным проволокам и уже перенес ногу, собираясь спуститься по другой стороне. Ограда между двумя бетонными опорами провисла под его тяжестью и задрожала. Он раскачивался, поставив ногу на верхнюю проволоку и вцепившись в нее одной рукой, а второй размахивал, чтобы восстановить равновесие; однако, чем настойчивей пытался он сбалансировать, тем сильнее раскачивалась проволока, пока она не сбросила его в высокую траву по ту сторону ограды. Билли встал. Кеды и джинсы были мокрые, одной рукой он угодил в собачью кучку. Он вытер руку о траву, понюхал пальцы и побежал через футбольное поле. За футбольными воротами стояли ряды детских качелей, замотанных вокруг поперечины. Билли отыскал лаз, проделанный собаками в заборе на другой стороне футбольного поля, и выполз через него на Сити-роуд. Мимо проехал двухэтажный автобус, а за ним, впритык, — две машины. Когда шум их замер вдали, на дороге снова стало пустынно. Уличные фонари погасли, и некоторое время слышно было, лишь как скрипят кеды по асфальту.

Звякнул дверной колокольчик, и Билли вошел в лавку. Взглянув на него, мистер Портер снова стал раскладывать пачки газет на прилавке.

— Я думал, ты уже не придешь.

— Почему, я опоздал, что ли?

Вытянув часы из жилетного кармана, Портер держал их на ладони, точно хронометр. Потом запихнул их обратно в карман. Билли достал из-под прилавка матерчатый мешок, протащил лямку через голову и опустил ее ниже плеч. Газеты на дне мешка приходились ему чуть выше колен. Билли поправил лямку, поднял клапан и заглянул в мешок, где лежала пачка газет и журналов.

— Вообще-то я сегодня чуть было действительно того...

— Ты о чем?

— Да чуть не опоздал. Джад на шахту уехал на моем велике.

Портер посмотрел на него и перестал раскладывать газеты.

— И что ты собираешься делать?

— Пешком разнесу.

— Пешком? Сколько же, по-твоему, на это уйдет времени?

— Немного.

— Тебе, вероятно, известно, что большинство предпочитают читать свежие газеты?

— Я что, виноват? Я что, просил его забирать мой велик?

— Нет. Однако и я тебя не просил, чтобы ты мне дерзил. Слышишь?

Билли слышал.

— А то у меня на твое место знаешь сколько желающих — список длиной в километр. И среди них есть вполне взрослые ребята. Из Ферз-Хилла и его окрестностей.

Билли потоптался на месте и заглянул в свой мешок, как будто кое-кто из этих взрослых ребят уже мог сидеть там и ждать вакансии.

— Пешком времени не намного больше уйдет. Мне и раньше приходилось.

Портер покачал головой и выровнял стопку журналов, постукивая ею о прилавок то одной, то другой стороной. Билли прошмыгнул к воздушному обогревателю и встал перед ним, заложив руки за спину и широко расставив ноги. Но, как только Портер поднял на него взгляд, Билли сразу опустил руки по швам.

— Что я могу тебе сказать? Это в твоем стиле.

— Да что случилось-то? Я ведь не подвел вас, правда?

Звякнул дверной колокольчик. Портер распрямился с улыбкой.

— Доброе утро, сэр. Погода-то не радует.

— Пачку «Плэйерз».

— Пожалуйста, сэр.

Он повернулся и провел пальцем по полке, забитой сигаретами. Когда палец дошел до пачек «Плэйерз», он пополз вверх. Билли протянул руку и схватил две плитки шоколада со столика возле прилавка. Он бросил их в мешок в то самое мгновение, когда Портер отвернулся от полки. Хозяин получил деньги за сигареты и вытянул ящик кассы.

— Благодарю-ю-у. — Последний слог взмыл вверх вместе со звоном дверного колокольчика.

— До свидания, сэр.

Портер проводил покупателя глазами, потом повернулся к Билли.

— Ты знаешь, что говорили люди, когда я взял тебя на работу, а?

Он некоторое время молчал, словно ожидая, когда Билли ответит.

— Теперь держи ухо востро, говорили мне, потому что они тут все такие, на этих задворках, понял? Не будешь смотреть в оба, они тебя в дураках оставят.

— Но я же вас не оставил, правда?

— Оттого что я стараюсь не дать тебе случая, вот отчего.

— Можете и не стараться. Я теперь больше никаких номеров не выкидываю.

Портер даже рот открыл от изумления и заморгал, потом он вытащил часы из жилетного кармана.

— Ты что, целый день тут собираешься простоять?

Он потряс часы, приложил их к уху.

— Не хватало еще, чтоб клиенты начали мне звонить и спрашивать, отчего им почту вовремя не доставляют.

Билли вышел на улицу. Машины катили теперь по Сити-роуд непрерывным потоком; у остановки автобусов, следовавших в город, собрались очереди. Билли шел мимо них, прочь от города. Дойдя до стоящей на отлете вереницы коттеджей и бунгало, Билли начал разносить газеты по домам — всюду дорожки, посыпанные галькой или гравием, окна — в свинцовых переплетах. Когда этот ряд домиков, стоящих особняком, кончился, Билли повернул с главной улицы вверх на холм, в сторону Ферз-Хилла. Подъем был крутой. Вдоль подстриженной дерновой дорожки через равные промежутки были посажены деревья, дома стояли в глубине участков, отгороженные от дороги и друг от друга деревьями и высокими оградами. Билли остановился возле узорчатых железных ворот, увенчанных острыми пиками. На воротах висело объявление: вход торговцам и посторонним воспрещен. Билли оглядел подъездную дорожку, ведущую к дому, и сунул в рот две дольки шоколада. Оставив одну половинку ворот распахнутой, он зашагал к дому. По обе стороны дорожки до самой входной двери густо росли рододендроны. Билли надавил на крышку почтовой щели в дверях. Она подалась с трудом, тугая пружина скрипнула. Билли поглядел налево, направо, просунул газету в щель и медленно отпустил крышку, пока она не прижала газету. Шторы на всех окнах были опущены. Сад был в запустении, сквозь асфальт подъездной дорожки пробились трава и мох. Почти до самых ворот Билли шел, перескакивая с травы на мох и с моха на траву, но перед самыми воротами он вдруг бросился бежать и, выскочив на улицу, с силой захлопнул за собой створку.

Он вынул из обертки последние две дольки шоколада и оглянулся. Дрозд выпрыгнул из-под куста рододендрона и принялся вытягивать червяка из трещины в асфальте. Он стоял над ним и тянул вверх, открывая при этом свое пестрое, усыпанное крапинками, горлышко и подняв клюв к небу. Червяк растягивался, но еще цеплялся за почву. Дрозд склонил головку, отступил назад и потянул его под более острым углом. Червяк все еще держался, и тогда дрозд наступил на него лапкой и дернул вверх ослабевшее тельце. Вырвав червяка из земли, дрозд ускакал с ним под куст. Билли метнул шоколадную обертку через прутья ворот и зашагал дальше.

Мотоповозка молочника с визгом взбиралась вверх по холму впритык к обочине. Всякий раз, когда колеса ее попадали в решетку водостока, бутылки дребезжали в ящиках. Но вот повозка остановилась, и молочник, насвистывая, выскочил из кабины. Он снял с кузова ящик с бутылками и понес его через дорогу. Оглядевшись по сторонам, Билли подошел к повозке. На склоне холма не было ни души. Выхватив из кузова бутылку апельсинового сока и коробку яиц, Билли быстро сунул их в мешок. Когда шофер вернулся, Билли уже заносил газеты в дом по соседству. Повозка проехала мимо него вверх по холму. Шофер затормозил и закурил сигарету, ожидая, когда Билли поравняется с ним.

— Ну как дела, молодой человек?

Билли остановился и небрежно привалился к повозке.

— Да неплохо.

— Тебе бы тоже какой-нибудь транспорт не помешал. — Он ухмыльнулся и погладил свою повозку. — Все быстрей, чем пешком-то, а?

— Не намного быстрей. — Билли пнул ногой в заднюю шину. — Они небось и делают-то пять миль в час, твои колеса.

— А все же лучше, чем пешком, разве не так?

— Да я на детском самокате быстрей доеду.

Молочник отщипнул обгорелый кончик сигареты и загасил ее.

— У меня знаешь какая поговорка?

— Какая?

— Лучше ездить третьим классом, чем первым ходить пешком.

Он спрятал окурок в нагрудный карман своего халата и пошел через дорогу, неся по две бутылки в каждой руке. Следя за ним через открытую заднюю дверь повозки, Билли вытащил из своего мешка бутылочку с соком. Сперва он подержал ее горизонтально, зажав между большим пальцем и мизинцем, потом стал наклонять, наблюдая, как пузырьки воздуха поползли от донышка к горлышку и обратно. Вверх, вниз, вверх, вниз — до тех пор, пока в бутылке не поднялась настоящая снежная буря. Билли продавил крышечку большим пальцем, в два глотка осушил бутылку, поставил ее обратно в ящик и пошел вверх по склону холма.

На вершине холма улица обрывалась, упираясь в поперечную дорогу. Билли свернул налево. Тротуара здесь не было, и, когда мимо проезжала машина, Билли перебирался на другую сторону или просто сходил на обочину, пережидая в высокой траве. Поля и разделявшие их редкие деревья спускались по склону холма в долину. Крошечные автомобили мчались по Сити-роуд, а позади нее, на дне долины, раскинулся микрорайон. Ближе к городу над крышами домов высились трубы и сооружения головной шахты, а за границей микрорайона виднелись поля — черные, серые и по-зимнему блекло-зеленые; за ними начинался лес, который отчетливо, как чернильное пятно, выделялся на дальнем склоне.

Ветер прошуршал над вересковой пустошью, ворвался на улицу, и Билли плотнее запахнул куртку. Однако молния была сломана, и куртка распахнулась снова. Он пересек улицу и присел на корточки, прислонившись спиной к каменной стене. Камни были влажные, искрящиеся, коричневого и зеленого цвета, точно куски отполированной кожи. Билли открыл мешок и стал перебирать его содержимое. Наконец он вытащил номер «Дэнди» и углубился в комикс «Бедняга Дэн».

Дэн собирается на свадьбу. Племянник и племянница помогают ему в сборах. Племянница кладет его цилиндр на стул. Крак! Дэн уселся на стул. Дэн идет покупать новый цилиндр, но они все слишком малы. «Вот это самый большой, какой у нас есть», — говорит ему продавец. Дэн примеряет. «Почти в самый раз», — говорит он, но, когда начинает тянуть за поля, пытаясь надеть цилиндр плотнее, поля отрываются и падают ему на нос. «О боже!» — говорит он, видя поля у себя перед носом. Когда он выходит из магазина, ему в голову приходит новая идея, и он показывает пальцем на что-то такое, чего не видно на картинке. «Вот это то, что мне нужно!» — говорит Дэн, но сперва ему нужно очистить площадь, чтобы никто не видел, что он собирается сделать. За углом Дэн находит кран, наклоняется и отвинчивает его. Вода струями вырывается из фонтана на площади, окатывает всех, и площадь становится пустынной, потому что люди, промокшие насквозь, разбегаются по домам. «Отлично, — говорит Дэн, — вот теперь-то я добуду то, что мне нужно». На следующей картинке Дэн примеряет огромный серый цилиндр. Вид у него довольный, он говорит: «Это то, что нужно, и мне в самый раз». Дэн отправляется на свадьбу и в зале приемов отдает свою шляпу гардеробщику. Тот не может удержать ее, и шляпа — трах! — падает ему на ногу. «Ой-ой-ой!» — кричит гардеробщик. Он пытается поднять шляпу. «Помогите мне! Да она просто каменная!» На последней картинке показано, откуда взялась эта шляпа — с головы статуи на городской площади: Уильям Смит, мэр Кактусвилла, 1865—1889, убит среди бела дня черным Джейком.



Билли поднялся, растирая коленки, снова вышел на дорогу и побежал, прижав одной рукой мешок, чтобы он не бил его по ногам и не мешал бежать. На ферме он отдал «Дэнди», газету и еще несколько журналов. Колли с лаем преследовал его по пятам, пока он бежал через двор к фермерскому дому и обратно — к воротам. Собака даже выскочила за ним на улицу и лаяла до тех пор, пока он не скрылся за холмом. Билли побежал снова. Свернув газету наподобие подзорной трубы, он на бегу разглядывал местность. Когда в поле его зрения попал каменный дом, стоящий в стороне от дороги, Билли перешел на шаг, разгладил газету и скрутил ее в обратную сторону, чтобы распрямить.

Близ дома перед раскрытой дверью гаража стоял серый «бентли». Поднимаясь к парадному входу, Билли неотрывно смотрел на автомобиль, а дойдя до конца подъездной дороги, даже сделал крюк, чтобы взглянуть на приборный щиток машины. Дверь дома отворилась, Билли отскочил от машины и даже отвернулся в другую сторону. На крыльцо вышел мужчина в черном костюме, а за ним — две маленькие девочки в школьной форме. Все трое сели на переднее сиденье, и девочки помахали рукой женщине в домашнем халате, стоящей на пороге. Билли отдал ей газету и заглянул мимо нее в открытую дверь. Холл и лестница были устланы коврами. Вдоль стены тянулся радиатор отопления со стеклянной полкой, на которой стояла ваза с бледно-желтыми нарциссами. Машина на свободном ходу бесшумно скатилась вниз к воротам и выехала на улицу. Женщина, махнув газетой на прощание, закрыла дверь. Билли вернулся, нажал на крышку почтовой щели в дверях и заглянул внутрь дома. Шум воды доносился из ванной. Играло радио. Женщина поднималась по лестнице с транзистором в руке. Билли опустил крышку и пошел прочь. Шинный след отпечатался на подъездной дорожке двумя узорчатыми лентами, похожими на спинку змеи.

Уже подходя к лавке, Билли переложил коробку с яйцами из мешка в просторный карман, пришитый изнутри к подкладке его куртки. Карман провис под тяжестью, но, когда Билли запахнул куртку, вздутие на груди стало совсем незаметным.

Портер оглянулся на звук колокольчика. Он стоял позади прилавка на лестнице-стремянке и раскладывал на полках свежие газеты.

— Добрый вечер.

— Я ж говорил, что быстро, правда ведь, быстро?

— Что ты с ними сделал? Побросал через ограду?

— Зачем? Просто я знаю, как пройти напрямик.

— Не сомневаюсь, что ты шел через частные участки.

— Нет, через поля. В пять раз короче.

— Тебе повезло, что фермер тебя не увидел, не то получил бы ты заряд дроби в зад.

— За что? Там только трава.

Билли сложил мешок вдвое и опустил на прилавок.

— Не сюда. Ты знаешь, где его место.

Билли зашел за прилавок, протиснулся между ним и стремянкой. Портер ждал, пока он пройдет, и наблюдал, как он открывает ящик под прилавком и кладет в него мешок.

— Вот так, а то в следующий раз ты и газеты меня разносить заставишь.

Билли задвинул ящик коленкой и взглянул на Портера.

— Сколько сейчас времени?

— Самое время тебе быть в школе.

— Да нет, еще рано, наверно.

Портер отвернулся к своим полкам, медленно покачивая головой.

— Не хотел бы я быть твоим учителем.

Протискиваясь за прилавком, Билли вдруг дернул на

себя стремянку и схватил Портера за ноги.

— Осторожно, мистер Портер!

Портер раскинул руки вдоль полок, ища опоры.

— Все в порядке. Я держу вас!

Билли держал Портера за ноги до тех пор, пока тот не оттолкнулся от полок и не восстановил равновесие. Лицо Портера и его лысина покрылись потом.

— Ах ты, паршивец нескладный. Ты что, убить меня хочешь?

— Я бы ни за что не удержал равновесие.

— Да уж, это я б тебе тоже не доверил.

Портер спускался задом, держась за стремянку обеими руками.

— У меня прямо сердце оборвалось.

Спустившись на нижнюю ступеньку, он приложил руку

к грудному карману пиджака и прислушался. Немного успокоившись, мистер Портер сел на вертящийся табурет за прилавком и шумно вздохнул.

— Как вы себя чувствуете, мистер Портер?

— Отлично! Просто как чемпион мира!

— Тогда я пошел.

Билли направился к двери.

— И смотри вечером не опаздывай.

Окраина кишела детьми: ясельные малыши за руку с мамашами, малыши поодиночке и малыши с малышами, целые выводки малышей и младшеклассников; ребята из средней школы, тоже самостоятельно, парами, тройками, а то и целыми стайками на велосипедах. Они шагали молча, обгоняя друг друга, шли и беседовали тихо, беседовали громко, смеялись, кричали, бегали, гонялись друг за другом, играли в какие-то игры, ругались, курили, звонили в велосипедные звонки и окликали друг друга — все направлялись в школу.

Когда Билли добрался до дому, занавеси еще были задернуты, но огонь в гостиной уже горел. Он проходил через садик к парадной двери, и тут какой-то мужчина вышел из-за дома и направился к воротам. Билли долго смотрел ему вслед, пока он шел по улице, потом, обежав вокруг дома, вошел с черного хода в кухню.

— Это ты, Рег?

Билли хлопнул дверью и через кухню прошел в гостиную. Мать стояла в трусиках, держа в руке помаду и наблюдая в зеркало за дверью. Увидев, что это Билли, она принялась красить губы.

— А, это ты, Билли. Ты еще не в школе?

— Кто этот мужик?

Мать сжала губы и торчком, точно боевой патрон, поставила помаду на каминную полку.

— Это Per. Ну, ты же знаешь Peгa; неужели нет? Она взяла с полки сигаретную пачку, встряхнула ее.

— Черт! Забыла попросить у него сигарету.

Она бросила пачку в камин и повернулась к Билли.

— У тебя не осталось чинарика, дружок? Может, есть? Билли подошел к столу и обхватил чайник ладонями.

Мать натянула на себя юбку и пыталась застегнуть молнию на боку. Молния дошла до середины, но дальше застряла, так что пришлось заколоть юбку английской булавкой. Как только мать двинулась с места, молния раскрылась еще больше, и теперь разрез на ее боку принял форму мяча для регби. Билли засунул палец в носик чайника.

— Это ты с ним вчера вечером заявилась?

— Если хочешь чаю, он заварен, я только не знаю, принесли молоко или еще нет.

— С ним?

— О боже, не приставай ко мне, пожалуйста! Я и так опаздываю.

Она скатала свитер хомутом и просунула голову в ворот, стараясь не попортить прически.

— Сделай одолжение, дружок, сбегай в лавку за сигаретами.

— Там еще закрыто.

— А ты в заднюю дверь постучи. Мистер Харди не рассердится.

— Не могу. Опоздаю.

— Ну сходи, дружок, и заодно купи еще чего-нибудь: хлеба, масла, яичек, ну что-нибудь.

— Сама сходи.

— У меня нет времени. Скажи мистеру Харди, чтоб записал на меня, а в конце недели я расплачусь.

— Он говорит, что больше не будет тебе давать в долг, пока прежние долги не заплатишь.

— Он всегда так говорит. Я тебе шестипенсовик дам, если сбегаешь.

— Не нужен мне твой шестипенсовик. Я ухожу.

Билли направился к двери, но мать шагнула навстречу и загородила ему путь.

— Ну, Билли, сбегай в лавку и принеси, что тебе говорят. Он покачал головой. Мать сделала к нему шаг, но он отступил, выдерживая между ними прежнее расстояние. Хотя он и был слишком далеко от нее, она замахнулась. Он видел, что ей не достать до него, и все же невольно отпрянул.

— Не пойду.

Он спрятался за стол.

— Ах, не пойдешь? Это мы еще посмотрим.

Они стояли друг против друга по обе стороны стола, положив на скатерть растопыренные пальцы, как два пианиста, приготовившиеся играть.

— Сейчас мы увидим, пойдешь ты или не пойдешь, наглый паршивец.

Билли двинулся вправо. Мать тоже двинулась вправо. Он вышел из-за угла, и теперь между ними было расстояние в ширину стола. Мать попыталась схватить его. Билли снова спрятался за стол, но мать тоже вернулась на свое место, поджидая его. Она рванулась вперед через стол, он откинулся назад, так что они оказались в прежней позиции.

— Поймаю, всю душу из тебя вытрясу.

— Кончай, мам, я в школу опаздываю.

— Мало, что опоздаешь, еще хуже будет, если не сделаешь, как тебе говорят.

— Мне сказали, что раз опоздаю — по рукам будут бить.

— Это что, вот если я тебя поймаю, тебе действительно достанется.

Билли юркнул под стол, мать присела тоже, держась за край стола. Они были теперь друг против друга под крышкой стола, и Билли сделал обманное движение вперед. Мать рванулась к нему, но не поймала и растянулась на полу. Билли вскочил и обежал вокруг стола, пока мать не успела еще подняться с пола.

— Билли, вернись! Слышишь? Я сказала: вернись!

Он распахнул кухонную дверь и выскочил в сад. Билли успел пробежать до середины дорожки, когда мать появилась в дверях, тяжело дыша и грозя ему вслед пальцем.

— Ну погоди, парень! Ты у меня получишь вечером!

Она вернулась в дом и хлопнула дверью. Билли поглядел на сад, на поле за оградой. Жаворонок поднимался в небо, рассыпая над полем свои трели. Все выше и выше, становясь все меньше, пока одна только песня его не осталась в небе. Билли распахнул куртку и сунул руку в карман. Коробка с яйцами была помята. Билли открыл ее. Два углубления заполняла желтая масса с раздавленной скорлупой. Он вытащил целые яйца и сложил их на дорожке. Скорлупа была липкая, и Билли тщательно вытирал каждое яйцо и складывал их звездочкой на дорожке. Присев на корочки, он разглядывал их. Потом взял одно яйцо, взвесил его на ладони и метнул высоко, нацелясь в сторону дома. Яйцо описало параболу и упало на черепичную крышу. Билли зашвырнул туда и остальные, одно за другим, успевая нагнуться, схватить яйцо и метнуть его раньше, чем предыдущее упадет на крышу. Кухонная дверь открылась, и мать вышла во двор. Билли отступил назад по дорожке, растирая правое предплечье. Мать заперла дверь и обернулась.

— Не думай, что я уже все забыла, приятель, я ничего не забыла.

Она подсунула ключ под выступ крылечка и туго завязала под подбородком платок.

— Смотри не забудь занести Джадову ставку в контору. Тебе же будет лучше.

— Не понесу.

— Смотри, пожалеешь.

— Надоело. Пусть сам носит.

— Да когда ему носить, соня ты ленивый, он же домой поздно придет.

— А мне плевать. Не понесу, и все.

— Ну тогда пеняй на себя...

Она обогнула угол дома и торопливо пошла по дорожке к воротам. Билли кружным путем обошел дорожку и издал губами неприличный звук. Услышав, как хлопнула калитка, он повернулся и пошел к сараю, стоявшему в глубине сада. Небольшая квадратная площадка перед сараем была усыпана гравием и огорожена бордюром из поставленных на ребро побеленных кирпичей. Крыша и стенки сарая были аккуратно покрыты полосами толя. Дверь была недавно выкрашена, а в верхней ее части выпилен квадратик с двумя свежеоструганными поперечными планками. На полке за перекладинами стояла птица. Сокол-пустельга.

Она была рыжевато-коричневая. Грудь в крапинах, а на спинке и крыльях — темные полосы. Остроконечные крылья скрещены над огузком, полосатый хвост. Билли пощелкал языком и позвал тихонько:

— Пус-Пус-Пус-Пус.

Птица взглянула на него, прислушалась, ее красивая головка сидела высоко на сильном теле, коричневые круглые глаза глядели настороженно.

— Слышала, Пус, как она опять разоралась... Старая корова. То сделай, это сделай, один я в этом доме все делать должен... Да пошли они все! Надоело! Все меня тюкают, каждую минуту пристает кто-нибудь.

Билли медленно поднял руку и поскреб по деревянной планке пальцем. Птица неотрывно следила за ним.

— А хуже всех Джад, вечно ко мне привязывается... и раньше тоже. Как тогда, прошлым летом, помнишь, когда я тебя принес... Уж так пристал, сил нет...

Джад завтракал, когда Билли спустился вниз. Билли взглянул на часы. Тридцать пять шестого.

— Ты-то чего вскочил, сопляк?

— Мы идем за гнездами, с Тибби и Маком.

Билли со свистом поднял шторы и выключил электричество. Утренний свет, прозрачный, как вода, ворвался в комнату, и оба обернулись к окну. Солнце еще не встало, но воздух уже прогрелся и над крышей дома, стоящего напротив, на фоне безоблачного неба отчетливо выделялись дымовые трубы.

— Утро опять отличное.

— Ты бы так не думал, если б шел туда, куда я.

Джад налил себе еще чашку чаю. Билли смотрел, как последние капли падают с носика, потом поднес спичку к газовой горелке. Чайник начал урчать почти сразу.

— Подумать только, мы будем по лесу ходить, а ты в это время под землю в клети спускаться.

— Вот ты и подумай, ведь на будущий год ты со мной туда же пойдешь.

— Не пойду.

— Не пойдешь?

— Нет, я на шахте работать не буду.

— А где же ты будешь работать?

— Не знаю, только на шахте не буду.

— Не будешь... И сказать — почему?

Джад вышел на кухню, потом вернулся, держа в руках пиджак.

— Во-первых, чтоб тебя на работу взяли, надо научиться читать и писать. А во-вторых, на что им сдался такой дохляк.

Джад надел пиджак и ушел. Билли налил себе чаю. Завтрак Джада, аккуратно завернутый в провощенную бумагу, остался на столе. Попивая чай, Билли поворачивал сверток пальцем то так, то этак. Потом он налил себе еще одну чашку, развернул бумагу и надкусил бутерброд.

Кухонная дверь с грохотом распахнулась, и запыхавшийся Джад ворвался в кухню.

— Завтрак забыл.

Он взглянул на развернутый сверток, потом на Билли, который держал в руке надкушенный бутерброд. Запихнув в рот остатки бутерброда, Билли вскочил со стула и опрокинул его, прежде чем Джад успел на него броситься. Джад споткнулся о стул и растянулся на полу во весь рост. Билли промчался мимо в сад и, перемахнув через забор, в поле. Через несколько секунд из дома показался Джад, он на бегу заворачивал в бумагу остатки своего завтрака. Он издали погрозил Билли свертком.

— Вечером вернусь, изобью, как собаку.

Он запихнул завтрак в карман пиджака и торопливо свернул за угол дома. Взобравшись на забор, Билли уставился в небо.

Когда он добрался до дома Тибби на другом конце улицы, солнце уже показалось из-за гряды облаков, нависавшей над восточным краем неба. Высоко над горизонтом еще видна была тонкая, почти прозрачная луна, она становилась все бледней, по мере того как солнце, освещая облака, неуклонно поднималось все выше и выше. Наконец оно окончательно выплыло над горизонтом, ярко позолотив облака, а луна растворилась среди тепла и света, объявших небо.

Билли обошел дом, поглядывая на занавешенные окна. Он подергал кухонную дверь, потом отступил на шаг и, встав под окном спальни, позвал громким шепотом:

— Тибби. Тибби.

Шторы не шелохнулись. Билли пошарил рукой по бетонной дорожке, потом подобрал комок земли с газона. Сверху комок был влажным от росы, но, когда Билли разломил его, земля внутри оказалась такой сухой и рассыпчатой, что над ладонью поднялось облачко пыли. Билли подошел ближе к дому и швырнул горсть земли в окно спальни. Ударившись об оконную раму, земля посыпалась на подоконник, а оттуда — широкой дугой вниз на бетонную дорожку, точно вода, льющаяся из водопада. И при этом посыпалась прямо в лицо Билли. Он нагнул голову, сплевывая землю и вытирая рот, потом снова запрокинул голову, открыл глаза. В правый глаз попала пыль, и он начал слезиться. Билли потер его костяшками пальцев, глаз покраснел, но слезиться не перестал. Тогда он зажал реснички между большим и указательным пальцами и потянул веко вниз, часто моргая и глядя вверх, на окно. Шторы были по-прежнему опущены. Билли отпустил веко, оно дернулось раз или два, потом успокоилось.

Возле дома Мака он набрал мелких камешков и стал бросать их по одному в стекло. Звяк. Звяк. Звяк. Он бросил в окно уже полгорсти камешков, когда штора наконец поднялась и в окне, запахивая у горла ночную рубашку, показалась миссис Макдауэл. Она махнула Билли, чтоб уходил, но он, глядя на нее, проговорил почти беззвучно, одним ртом:

— Он встал?

Она распахнула окно и высунулась.

— Что тебе нужно в такую рань?

— Мак встал?

— Конечно же, нет. Ты знаешь, сколько сейчас времени?

— Он что, еще не проснулся?

— Нет, по-моему. Спит себе крепким сном.

— Герой. Сам все затеял, а теперь...

— Перестань кричать. Ты что, всех соседей разбудить хочешь?

— Значит, Мак не выйдет?

— Нет, конечно. Если он тебе нужен, приходи после завтрака.

Она закрыла окно, шторы опустились снова. Билли поскрипел камешками в кулаке, поднял взгляд к окну. И вдруг запустил в него оставшиеся камешки, а потом бросился бежать — еще раньше, чем они успели ударить в стекло.

Он пробежал через весь квартал, быстро спустился по главной улице и, добравшись до круглого тупика, похожего на утолщение на конце трубки в термометре, перешел на шаг. Срезая дорогу, он проскочил между двумя домами и вышел в поле, город остался за спиной.

Солнце поднялось высоко в небе, лента облаков истаяла до тоненькой нити над горизонтом, и огромный купол неба был совершенно безоблачным. Воздух был тих и прозрачен, и только пение жаворонков разносилось над скошенным лугом, раскинувшимся по обе стороны от тропинки. Россыпи лютиков испестрили ширь полей, и в этих переливах зеленого и желтого крошечные лики полевых маргариток ярко белели на ржавом фоне метелок щавеля. Ковром стлались цветы клевера — белые, розовые и сиреневые, — во всей своей красе представшие у края тропинки, там, где трава была покороче и где рядом с ними росли одни лишь маргаритки да вездесущие подорожники.



Пелена тумана повисла над полем. Трава пропиталась росой, и время от времени какая-нибудь капля, сверкнув ослепительно, привлекала внимание Билли.

Пучок травы зажегся серебряным пламенем. Билли наклонился, чтоб увидеть, откуда исходит это сияние. Тяжелая капля чуть ли не до самой земли пригнула травинку, затаившись в ее изгибе, точно крошечное яйцо какой-то мифической птицы. Билли склонял голову то к одному, то к другому плечу, и капля сверкала ослепительно, а если ловила солнечный луч, взрывалась искрами, разбрасывая во все стороны серебряные иголки и осколки хрусталя. Билли нагнул голову и медленно, осторожно приблизил к капле кончик языка. Она задрожала, словно ртуть, но не упала. Билли притронулся к ней снова. И тут капля распалась, стекла вниз, на землю, по травинке-желобу, а сама травинка начала медленно распрямляться, поднимаясь с такой же неотступностью, как стрелка часов.

Билли встал и пошел дальше. Поднявшись по ступенькам к лазу через ограду, он прошел по тропке мимо стада коров. Те, что щипали траву, медленно поднимали голову, не переставая жевать жвачку. Те же, что лежали в траве, даже не шелохнулись, они были похожи на игрушечных коров с игрушечной фермы. Стая куропаток вспорхнула у него из-под ног так неожиданно, что Билли, вскрикнув, подпрыгнул на месте. Они взлетели, шурша крыльями, и плоские их тела помчались вперед так стремительно и ровно, точно это был вал заградительной стрельбы. Билли подобрал камень и швырнул птицам вслед, но они уже скрылись из виду за живой изгородью. Камень вспугнул дрозда, который с криком пронесся понизу вдоль изгороди и снова скрылся в листве.

Билли добрался до ступенек лаза, ведущего прямо в лес, и, стоя на верхней ступеньке, оглянулся назад: поля, заборы, живые изгороди. Солнце уже довольно высоко поднялось в небе, и ничего не слышно было вокруг, кроме неумолчного пения птиц.

Войдя в лес, Билли свернул с тропинки и, взобравшись на пригорок, зашагал напрямик через заросли. Он отводил от лица ветки и отпускал их только тогда, когда они были уже у него за спиной, и они с шумом хлестали по листве. Он вырезал себе тросточку из молодого вяза и, орудуя ею как шпагой, отсекал и обламывал ветки, торчавшие у него на пути.

Подлесок становился реже, и между деревьями то и дело открывались зеленые лужайки. Ветки над головой Билли сплелись в сплошной зеленый полог, но кое-где лучи солнца, пробившись сквозь листву, расплескивали яркие пятна света на серо-зеленых стволах и вырывали из тени яркую зелень травы и листьев. Свет и тень, нескончаемая игра света и тени — с каждым порывом ветра, с каждым шорохом, с каждым всплеском листвы. Пение птиц слышалось здесь реже, зато звучало отчетливей. Зяблик, укрывшийся где-то в ветвях, тянул свою долгую вибрирующую трель, каждый раз завершая секвенцию какой-нибудь завитушкой. Лесной голубь то и дело начинал грудное свое воркование и всякий раз обрывал его резким и жалобным «ку», точно боль в груди мешала ему ворковать. В тишине, которая наступала между этим пением и вскриками, еще громче казался шум, с которым Билли продирался сквозь чащу, и птицы убирались с дороги загодя, отступая перед свистом и треском его трости: малиновка с немолчным «тик-тик-тик», чета крапивников, чей громкий клекот так не вязался с их крошечным мышиным тельцем, а за ними и сойка, сверкнувшая белым хвостом сквозь сплетение ветвей.

Билли петлял между деревьями, обыскивая подлесок возле стволов, а потом, отступив, высматривал, нет ли чего на ветвях. Высоко поднимая ноги, пробирался он через заросли ежевики и осторожно ступал на их плети, словно шагал по глубокому снегу. Внезапно прямо перед ним на земле раскрылись четыре маленьких клюва, и Билли, присев, увидел гнездо дрозда. Птенцы уже почти полностью оперились; уютно прижавшись друг к другу, они заполняли гнездо вплотную — точно сложенная мозаика-головоломка. Билли нежно погладил им спинки одним пальцем, поднялся и, прежде чем тронуться дальше, расправил над ними ветки ежевики.

Он дошел до проселка и с минуту постоял, прислонясь спиной к буковому стволу. Ветерок беспрерывно шелестел в верхушках деревьев, и под тенистой листвой бука, не пропускавшей солнца, было прохладно. Широкая зеленая полоса тянулась по серой коре дерева, и, когда Билли провел по ней пальцем, он снял налет мха, прохладный и влажный, напомнивший ему дрожжи. Он пересек дорогу и стал не спеша приближаться к шотландской сосне, не отрывая взгляда от гнезда, темным узелком маячившего среди ветвей вверху, у самой макушки дерева. Билли остановился под сосной и, засунув руки в карманы, стал внимательно разглядывать ствол. Он был прямой и толстый, как телеграфный столб. На пятнадцать футов в высоту он был совсем голый, а выше начиналась ненадежная лесенка из обломанных веток и сухих сучьев, уводившая в сквозную зелень кроны. Билли ощупал кору, поковырял ее, она была грубая, твердая, со множеством трещин в резных узорах. Билли отодрал кусочек коры и, прищурившись, поглядел вверх вдоль ствола, словно что-то прикидывая. Он покачал головой и пошел прочь, но вдруг остановился и повернул назад к дереву, на ходу снимая куртку. Билли поплевал на ладони, потер их одну о другую и, обхватив ствол, стал карабкаться вверх. Он взбирался медленно, маленькими отрезками, точно гусеница; руки, обхватившие ствол, подтягивали тело, ноги толкали его вверх, тоже цепляясь за ствол. Выше, еще чуть выше, еще выше, пальцы его царапали ствол, кеды скребли по коре. Вот он добрался до первой сухой ветки и передохнул, упершись ногой между основанием сучка и стволом. Пот капал у него с подбородка. Билли взглянул вниз, потом посмотрел вверх и начал карабкаться снова, ощупывая руками каждый выступ и только потом используя его как опору. Выше, еще чуть выше. Ствол дерева тихонько раскачивался, а ветки на верхушке мотались так сильно, словно дул сильный ветер. Добравшись до гнезда, Билли замер и огляделся. Множество деревьев было под ним, и кроны их круглились внизу, точно зеленые вершины холмов.

С поля прилетела ворона и, хлопая крыльями, начала кружить над самыми верхушками деревьев. Билли прижался к стволу и замер, ожидая, когда она подлетит поближе. Потом свистнул. Ворона полетела прочь и нырнула куда-то меж зеленых холмов, подобно тому как кролик прячется в свою нору. Билли усмехнулся и, протянув руку, осторожно ощупал изнутри край гнезда. Гнездо оказалось набито пожухлыми листьями и прутьями.

— Вот дрянь!

Он вытащил пригоршню сухих веточек, и они хрустнули, точно воздушная кукуруза, когда он сжал их в руке, а потом выкинул прочь.

В десяти футах от земли Билли оттолкнулся и спрыгнул, а приземлившись, перекатился по земле, как это делают парашютисты. Поднявшись, он взглянул вверх, на гнездо. Билли тяжело дышал, лицо у него пылало, а когда он осмотрел свои ладони, то увидел ссадины, проглядывавшие сквозь грязь, — так тусклая краснота остывающей кочерги проглядывает из-под налета сажи.

Вдоль лесной опушки тянулась живая изгородь из боярышника, прикрывавшая с одной стороны проселочную дорогу. На другой стороне дороги, за садом, была Монастырская ферма, а сбоку от нее виднелись развалины монастыря и уцелевшая монастырская стена. Билли пошел вдоль боярышниковой изгороди, ища в ней проход. Наконец отыскал просвет, и в тот миг, когда он выполз по ту сторону изгороди, с монастырской стены вдруг взлетела пустельга и унеслась прочь через поля, раскинувшиеся позади фермы. Встав на колени, Билли долго следил за ее полетом. Через мгновение она была уже точкой, едва различимой вдали; потом птица сделала круг и стала опять приближаться. Не шелохнувшись, он смотрел, как промчалась она вдоль стены, устремившись к дороге.

Над серединою сада пустельга плавной дугой заскользила в вышину, а потом с поразительной точностью опустилась на верхушку телеграфного столба у дороги. Птица осмотрелась, взъерошила перышки, потом скрестила на спине крылья и замерла. Билли ждал, когда она отвернется, потом, не отрывая взгляда от птицы, бесшумно улегся в траве под боярышником. Птица насторожилась, приподнялась и стала глядеть куда-то в поле за монастырем. Билли тоже повернулся в ту сторону. В небе было пусто. Две сороки пролетели над садом в сторону леса, казалось, что лишь учащенные взмахи крыльев позволяют им кое-как удержаться в воздухе. Усевшись неподалеку на дереве, они принялись стрекотать, и каждая новая их секвенция была как новый поворот трещотки на трибуне во время футбольного матча. Пустельга не обращала на сорок внимания и все так же смотрела вдаль. В небе по-прежнему ничего не было видно. Потом на горизонте появилась какая-то точка. Она маячила там, как одинокая звездочка, потом опустилась и померкла. Погасла. Но лишь для того, чтобы вновь возникнуть через мгновение, но уже намного дальше — на линии горизонта. Она то угасала, то возникала снова крошечной точкой на небесной тверди. Билли крепко зажмурил глаза, потер их. Пустельга на телеграфном столбе сидела все так же неподвижно. А темная точечка на горизонте все увеличивалась, пока не превратилась в самца пустельги, который кружил над полями вокруг фермы, высматривая добычу.

Внезапно сокол замедлял полет и замирал в воздухе, глядя вниз, маховые крылья его трепетали, ловя воздушные потоки, хвост был распущен и наклонен к земле. Потом, приподняв крылья, он отлетал вбок на несколько метров и, снова затрепетав крыльями, зависал на месте. Теперь все чаще он замирал в вышине и падал вниз вертикально, а потом, сложив крылья, вдруг камнем упал куда-то за стену, да так, что дух захватило. И вот он взлетел с жертвой, зажатой в когтях, и стремительно унесся через поле. Пустельга, в настороженном ожидании застывшая на столбе, крикнула и полетела к нему. Теперь они беспрерывно кричали оба, мчась навстречу друг другу, и наконец в исступлении криков встретились, и он передал ей в воздухе добычу. Самец исчез из виду где-то над лесом. Самка нырнула в щель, скрытую в монастырской стене. Билли заметил для себя это место. Через несколько секунд пустельга появилась снова и, сделав широкий круг над полями, опустилась на телеграфный столб.

Билли устроился поудобнее. Перед ним в развалинах монастыря копошились бесчисленные воробьи и скворцы. Ласточки со свистом и щебетом носились вокруг, а какие-то две ласточки стали гоняться друг за другом между деревьями сада; преследуемая ныряла то вверх, то вниз, потом уносилась прочь с такой скоростью, что казалось непостижимым, как может ее преследователь все время держаться сзади на столь близком расстоянии.

Стена отбрасывала тень на фермерский дом; во дворе за домом лаяла собака, перекликались двое мужчин, смеялся ребенок.

Билли вытянул травинку и аккуратно очистил сердцевину стебелька от листьев. У основания стебелек из зеленого становился белым, и Билли, зажав эту белую мякоть зубами, стал покусывать ее, высасывая влагу. Пустельга, повернув голову, посмотрела в дальний конец дороги, потом, бесшумно снявшись с телеграфного столба, улетела в противоположную сторону.

Из-за поворота дороги показался мужчина. Билли затаился. Приближаясь к нему, мужчина поддал ногой камешек и погнал его перед собой, а под конец краем подошвы элегантным ударом послал его вдоль дороги. Камешек перелетел через обочину и упал где-то возле живой изгороди. Мужчина усмехнулся и, проходя мимо Билли, принялся что-то насвистывать.

Билли положил голову на согнутую руку и закрыл глаза. Проснувшись, он увидел, что пустельга снова сидит на телеграфном столбе, а солнце стоит теперь прямо над фермой. Билли сладко зевнул и потянулся, прогнув ступни и обхватив руками ствол дерева, стоявшего у него в головах. Пустельга огляделась и, едва Билли просунул голову сквозь живую изгородь, тут же слетела со столба. Билли проводил ее взглядом, потом перешел дорогу и через стену перелез в сад. Он почти добрался до развалин, когда его заметила маленькая девочка, игравшая перед фермерским домом. Она побежала во двор и вернулась с отцом.

— Эй, ты что тут делаешь?

Билли остановился и оглянулся назад, в сторону леса.

— Ничо.

— Ну, тогда и вали отсюда. Ты что, не видишь, это частная собственность. Проход воспрещен.

— А можно я только до гнезда пустельги долезу?

— До какого еще гнезда?

Билли показал на монастырскую стену.

— Вон на той стене.

— Никакого гнезда там нет, так что давай-ка катись отсюда.

— Есть. Я видел, как она туда залетела.

Фермер пошел мимо развалин к стене. Девочка бежала за ним, стараясь не отстать, а Билли шел сзади, держась от них на почтительном расстоянии.

— И что ты будешь делать, когда туда доберешься? Яйца из гнезда повытаскиваешь?

— Там нет яиц, там птенчики.

— Ну вот, значит, и лезть туда незачем, верно?

— Я только взглянуть хотел, вот и все.

— Ясно, только ты будешь в гробу на них поглядывать, если тебе взбредет туда лезть.

— Можно я тогда хоть снизу гляну?

Фермер смотрел на него, стоя под самой стеной.

— Что ж, валяй, начальник, но что-то я тут сроду не видел гнезд соколиных.

— Тогда пойдемте.

Билли расплылся в улыбке и бросился бежать по кромке сада. Добежав до фермера, он уверенно показал ему пальцем на то место в стене, где было гнездо.

— Вон там оно, глядите, вон в той щели, возле окна.

Фермер поглядел на него сверху вниз и улыбнулся.

— Знаю. Оно там с незапамятных времен.

— Ну да! А я и не знал...

— Мало кто знает.

— А вы туда когда-нибудь лазили?

— Нет, мне даже в голову ни разу не пришло на такую высоту по лестнице лезть.

— Я за ними еще из леса следил. Ух, вы бы их видели! Одна пустельга вон там на телеграфном столбе уселась и сидит.

Билли обернулся, показал на столб.

— А я как раз внизу был, а потом смотрю — самец летит, издалека откуда-то, прилетел и стал парить вот над этим местом.

Билли раскинул руки и помахал кистями, изображая, как парит и «трепещет» в воздухе пустельга.

— Потом он нырнул вон туда за стену и принес что-то в когтях. Эх, жалко, мистер, что вы ничего этого не видели. Просто блеск!

Фермер усмехнулся и потрепал по голове девочку, которая стояла сзади, вцепившись в его штанину.

— Мы это каждый день видим, да, малышка?

— Она всегда-всегда вон на том столбе сидит, правда, па?

— Вот бы мне каждый день ее видеть.

Билли так долго и внимательно разглядывал стену, что фермер с дочкой подняли на него глаза, удивленные его долгим молчанием. Поверхность стены представляла собой многоцветную смесь щербатых кусков гранита и глыб местного песчаника. Огромные куски стены выкрошились и провалились, позднее эти дыры были заделаны кирпичами, которые тоже в свою очередь крошились и вываливались. В дырах и в щелях между камнями, откуда выпала штукатурка, росли мох и трава, и птицы вили здесь свои гнезда.

— Эту стену уже давным-давно снести собираются.

— Зачем?

— Опасно. Я вот, например, не разрешаю ей играть поблизости.

Он пошарил рукой сзади и, не найдя никого, обернулся. Девочка бегала среди развалин, перепрыгивая с камня на камень.

— Туда лазил кто-нибудь?

— Что-то я не слыхал об этом.

— На спор, я бы мог залезть.

— Только этого никогда не будет.

— Если б я тут жил, я бы достал птенца и стал его обучать.

— Неужто?

Уловив сомнение в его голосе, Билли взглянул на фермера.

— А что, их можно обучать.

— И как же ты это сделаешь?

Билли выдержал взгляд фермера и отвернулся, покусывая нижнюю губу. С минуту он сосредоточенно разглядывал свои кеды, потом быстро поднял голову.

— А вы знаете?

— Я нет, да и вряд ли много есть таких знатоков.

— А где про это можно узнать?

— Вот почему я и не подпускаю сюда никого. Если не знаешь, как их содержать, то и трогать не нужно.

— А вы знаете кого-нибудь, кто держал у себя сокола?

— Один-два моих знакомых держали, но только в конце концов непременно отпускали на волю, потому что справиться с ними не могли. Они, похоже, не приручаются, как другие птицы.

— А где бы я про это мог узнать?

— Не знаю. Из книг, наверно. Есть ведь, наверно, какие-то книги про соколов.

— Может, в библиотеке есть что-нибудь?

— В городской библиотеке должно быть. У них там книги про все на свете.

— Все, иду туда. До свиданья!

Билли побежал обратно через поле — той же дорогой.

— Эй?

— Что?

— Через ворота иди! Ты мне стену обвалишь, если будешь тут все время лазить!

Билли повернулся и побежал вдоль стены.

— Тетенька, у вас есть что-нибудь про соколов?

Девушка, раскладывавшая на лотке цветные билетики, подняла голову из-за стойки.

— Про соколов?

— Мне нужна книжка про обучение соколов.

— Точно не знаю. Поищи в отделе орнитологии.

— Это где?

— Вон там, под зоологией.

Перегнувшись через стол, она указала ему на проход между полками, но потом, спохватившись, настороженно взглянула на Билли.

— А ты у нас записан?

— Что значит «записан»?

— В библиотеку записан?

Билли прижал палец к штемпельной подушечке, стоявшей на столе, и стал внимательно рассматривать фиолетовое пятнышко на кончике пальца.

— Я не знаю, что значит «записан». Я просто хотел взять книжку про обучение соколов, вот и все.

— Если ты не записан, значит, не можешь взять у нас книжку.

— Да мне только одну.

— Ты заполнял такую карточку?

Она лизнула указательный палец и вытащила из коробки синюю карточку. Билли покачал головой.

— Ну, значит, ты не записан. А ты вообще-то из нашего города?

— В каком смысле?

— Ты живешь в нашем городе?

— Нет, я в Долинном пригороде живу. В микрорайоне.

— Ну так это же все равно наш город, верно?

Подошел какой-то мужчина и бросил две книжки на стол. Девушка немедленно занялась им. Страница — шлеп, штамп. Страница — шлеп, штамп. Сунув карточки в его читательский билет, она положила их на лоток. Мужчина сдвинул книги на самый край стойки и подхватил их, как только они начали падать, потом толкнул плечом вращающуюся дверь и вышел наружу.

— А теперь я смогу взять книгу?

— Ты должен взять карточку домой, чтоб твой отец ее подписал.

Она протянула ему карточку через стойку. Билли взял ее и стал разглядывать точки на месте пропуска и темные рамочки.

— Мой отец не здесь.

— Дождись, пока он вернется.

— Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что он вообще ушел из дому.

— А, понимаю... Ну, в таком случае твоя мать может подписать.

— Она на работе.

— Но ведь она может подписать, когда вернется, правда?

— Конечно. Но она до вечера не вернется, а завтра воскресенье.

— А что, это так спешно?

— Я не хочу ждать так долго. Мне сегодня нужна книжка.

— Ну и не хоти себе на здоровье.

— А можно я просто пройду туда и посмотрю, есть у вас такая книга или нет, и, если есть, я сяду вон там за стол и почитаю.

— Нельзя, ты же у нас еще не записан.

— Никто не узнает.

— Это запрещено.

— Да ладно, принесу я вам в понедельник эту бумажку.

— Я сказала: нет! Иди сейчас же домой, и пусть тебе подпишут карточку.

Она отвернулась и ушла в маленький застекленный кабинетик.

Билли снова окликнул ее:

— Простите...

— Что еще?

— А есть тут книжный магазин?

— В Пассаже, магазин «Прайерз». Это самый лучший.

— Ах да, я же знаю!

Билли вышел на улицу, залитую солнцем. Толпа текла по тротуарам и обочинам, а на проезжей части образовалась пробка — там в два ряда, беспрестанно сигналя, впритык стояли машины. Билли скомкал карточку и бросил ее на решетку водостока. Подпрыгнув, она провалилась через прутья в темноту. Протиснувшись между машиной и автобусом, Билли побежал по осевой линии дороги. Водители, сидя за рулем и положив руку на оконный бортик, провожали его взглядом. Потом головные машины медленно двинулись с места. Билли успел проскочить на тротуар, прежде чем эта цепная реакция достигла ближней к нему машины.

Он заглянул в витрину, вошел через распахнутые двери и направился прямиком к вращающимся стойкам с книгами в бумажных обложках. Обходя вокруг стойки и крутя ее, Билли разглядывал торговый зал, мелькающий в просветах между книгами и железными прутьями. Все четыре стены были заставлены стеллажами с книгами. В середине зала там и сям стояли круглые стойки и витрины с дешевыми книгами, а в самом центре на столе рядом с кассой книги лежали стопками. В зале было три продавца — один мужчина и две девушки. Несколько покупателей бродили по залу, листая книги, а какой-то молодой человек оплачивал покупку. В магазине было так же тихо, как и в библиотеке.

Билли начал осмотр от угла и, внимательно просматривая полки сверху донизу, потом снизу доверху и опять сверху донизу, проходил один стояк за другим, читая на белых карточках, прикрепленных к торцам полок, названия разделов: Ремесла... Словари... Благочестивые... Проза... Садоводство... История... Автоспорт... Природа-животные, одна полка, две полки. Птицы. Птицы, птицы. «Справочник сокольничего». Билли потянулся за книгой. Она стояла в самой середине и была стиснута с двух сторон другими книгами. Билли надавил сверху на корешок, потянул книгу на себя и поймал ее на лету. Он раскрыл книгу, перелистал от первой до последней страницы, задерживаясь на картинках и диаграммах. Ястреб-перепелятник смотрел на него в упор с глянцевой суперобложки. Билли огляделся. Мужчина и одна из девушек занимались покупателями. Вторая девушка, повернувшись спиной к Билли, расставляла книги на полке. Посетители склонились над книгами. Билли повернулся спиной ко всем и сунул книгу под куртку. Мужчина и девушка все так же занимались покупателями. Вторая девушка все так же расставляла книги на полке. Продолжая двигаться вдоль стены, Билли добрался до двери и вышел в Пассаж.

— На кой она тебе, если ты читать не умеешь?

Джад потянулся через плечо Билли и выхватил у него книгу. Билли, сидевший на пороге кухни, вскочил и бросился за Джадом в гостиную.

— Отдай! Обожди!

Джад, не подпуская его близко, держал книгу в вытянутой руке — она то захлопывалась, то раскрывалась снова, а Джад пытался прочесть ее название.

— Соколиная охота! Да что ты в этом понимаешь?

— Отдай!

Джад, отпихнув Билли на кушетку, стал не спеша разглядывать книгу.

— «Справочник сокольничего». Где ты это взял?

— Одолжил.

— Спер небось. Где ты ее откопал?

— В городе, в лавке.

— Вот уж чокнутый.

— Почему чокнутый?

— Кто же додумается книги тибрить?

Джад еще раз взглянул на картинку и захлопнул книгу.

— Понимаю еще, деньги стибрить, но уж книгу... чтоб мне сгнить!

Он швырнул книгу через всю комнату. Обе обложки захлопали на лету и загнулись, и, когда Билли схватил наконец книгу, пришлось отгибать и распрямлять помятые листы.

— Гляди, что ты наделал! Я так берегу эту книжку, а ты...

Билли разгладил еще раз согнутые страницы, потом, закрыв обложки, плотно прижал их с обеих сторон.

— Можно подумать, сокровище ему досталось.

— Книжка блеск! Полдня читаю. Уже половину прочел.

— Ну и какой толк будет, когда ты всю до конца прочтешь?

— А вот какой: я собираюсь достать птенчика пустельги и обучить его.

— Обучить! Да ты хоть блоху-то обучить сможешь?

Джад хохотал во все горло, он закинул голову, и смех его был похож на рычание.

— А где ты пустельгу-то возьмешь?

— Я знаю, где у них гнездо.

— А вот и не знаешь.

— Ладно, считай, что не знаю.

— Ну где, где?

— Не скажу.

Джад прыгнул на кушетку и, усевшись верхом на Билли, сунул его лицом в подушку и выкрутил ему руки назад полунельсоном.

— Ну, где, я спрашиваю?

— Кончай, Джад, руку сломаешь!

— Так где же?

— На Монастырской ферме.

Джад отпустил Билли и, поднимаясь, отвесил ему еще подзатыльник. Билли сел, смахивая слезы и растирая себе руку.

— Ты, идиот, чуть руку мне не сломал.

— Надо будет как-нибудь туда с ружьем наведаться.

— А я фермеру скажу, что ты туда собираешься.

— Ему-то что за дело?

— Он их охраняет.

— Охраняет! Что ты мелешь? Эти коршуны да соколы, они же их враги, они у фермеров кур пожирают и всякое такое.

— Знаю, они на коров даже сверху пикируют и пугают их.

— Сопливый ты дурачок.

— А ты чушь несешь! Ты видел, какие они? Совсем маленькие. Они только мышей едят, эти пустельги, да еще насекомых и иногда маленьких птичек.

— Вообразил, что ты уже знаток, да?

— Да уж побольше твоего знаю.

— Еще бы тебе не знать, если ты все время в этом чертовом лесу пропадаешь. Как еще сам дикарем не стал...

Оттопырив языком нижнюю губу, Джад захрюкал и стал скрести у себя под мышками.

— Билли Каспер — дикий человек из чащи! Мне бы тебя в клетке надо показывать. Я бы кучу денег загреб.

Билли вдруг сорвался с кушетки, вытянул руки параллельно полу и сделал несколько коротких, сильных взмахов.

— Эх, видел бы ты, как они падали сегодня — точно молния!

Билли вытянул руки вдоль туловища, а потом, пригнувшись, свел их сзади под углом.

— Я там лежал и долго-долго их разглядывал. Я никогда ничего лучше не видел.

Джад следил за братом в зеркале, подняв подбородок и напрягая шею — он затягивал галстук.

— Надеюсь, я тоже буду лежать сегодня и разглядывать какую-нибудь пташку. Перышек у нее, правда, нет, разве только кое-где...

Он улыбнулся самому себе в зеркале и опустил воротник.

— Эх, жалко, ты их не видел, Джад!

— Так. Сперва пару кружек пива...

— Ты бы только посмотрел, как они пикируют.

— А потом в танцзал прямым ходом.

— Они вниз за стенку так и падали! У-и-иш!

И Билли, поджав пальцы, словно когти, нырнул на кушетку.

Миссис Каспер вошла из прихожей, внимательно оглядывая себя и разглаживая на себе свитер. Каждый раз, когда она проводила по груди ладонями, видно было, как под свитером ходили туда-сюда два полушария.

— Что это вы тут разорались, поганцы? Небось вас на другом конце квартала слышно. И почему он у тебя выл, Джад?

— Я ничего ему не сделал.

— Ничего не сделал! Чуть было руку не вывернул, только и всего.

— В следующий раз я тебе шею сверну.

— Ой, да заткнитесь оба!

— Это же большой младенец.

— А ты большой хулиган.

— Я что сказала? Цыц!

Она стояла между ними, переводя взгляд с одного на другого, потом подошла к камину и оглядела себя в зеркале.

— Ты еще чай не пил, Билли?

— Нет.

— Ну так пей, что ты, не знаешь, где еду взять?

— Он так зачитался, что ему не до еды.

— Как там сегодня у тебя на скачках, Джад?

— Неплохо. Я удвоил свои деньги.

— Сколько же?

— Мне хватит.

— Так ты нам поставишь сегодня?

— Тебе каждый вечер есть кому ставить.

— И все же это было б неплохо. Подвинься, Билли.

Она заставила Билли подвинуться на край кушетки и вытянула у него из-за спины подушку. Под подушкой лежали чулки, сплюснутые, точно цветы, засушенные в книге. Она поднесла их к свету и долго рассматривала, надев на руку, потом, поставив ногу на кушетку, начала надевать чулок.

— Что у тебя нынче вечером, Джад, что-нибудь интересное?

— Наверно, как всегда.

— Только не приходи домой на бровях.

— А что, у тебя гости?

— Не дерзи!

— Ты сама затеяла этот разговор, будто кто-то приходит на бровях.

— Я ведь никогда домой пьяная не прихожу.

— Ну уж, рассказывай...

— Во всяком случае, я не блюю каждую субботу по всему дому.

— Может, просто не в этом доме...

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что ты не каждую субботу здесь ночуешь. Верно?

— Билли, голубчик, ты туфли мои не видел?

Она растерянно озиралась, заглядывала под стол, под стулья и наконец опустилась на колени и пошарила под кушеткой. Джад натянул пиджак, расправил плечи, оглядел себя сбоку в зеркале и улыбнулся самому себе.

— Какой-то пташке сегодня вечером здорово повезет.

Он взбил надо лбом кок и, насвистывая, вышел вон.

Миссис Каспер, повертев туфли в руках, послюнила палец и попыталась оттереть пятна на каблуках, потом подышала на туфли и потерла их краем скатерти.

— Почистить бы не мешало. Ну да ладно, все равно скоро стемнеет.

Она надела туфли и оглядела себя сзади.

— У меня петли не спустились, Билли?

Билли посмотрел на ее ноги и покачал головой.

— Не видно.

— И то ладно. А что ты вечером собираешься делать, дружочек?

— Книжку читать.

— Вот и прекрасно. О чем книжка?

— О соколах. Я хочу достать птенца пустельги и обучить его.

— Пустельги? Это еще что такое? Ой, сколько?..

— Это сокол такой — пустельга. А при чем тут «сколько»?

— Я спрашиваю, сколько сейчас времени?

— Ты знаешь, я уже сарайчик прибрал и ящик от апельсинов под гнездо приспособил...

— Без десяти восемь! Ой-ой-ой, как всегда, опаздываю.

Она выскочила в прихожую и стала лихорадочно перебирать одежду, развешанную на лестничных перилах, срывая все ненужное и швыряя на пол, пока не добралась до своего жакета.

— Вот тебе два шиллинга. Пойди купи себе лимонаду, воздушной кукурузы или еще чего-нибудь.

Миссис Каспер бросила монетки на каминную полку и улыбнулась своему отражению в зеркале.

— И смотри, чтоб ты был в постели, когда я вернусь.

Она пронеслась через кухню, хлопнула дверью, и в доме стало совсем тихо. Билли открыл книгу, отыскал место, где он остановился, и стал читать, шевеля губами и водя пальцем по строчкам.

Заслышав шаги на лестнице, Билли сунул книгу под подушку и рванулся к выключателю. Шаги были тяжелые, временами они замирали, и тогда казалось, что подъем прекратился.

В конце концов шаги достигли все же верхней площадки, щелкнул выключатель, и Джад, шатаясь, вошел в спальню, бубня себе что-то под нос. Он дошел до кровати и постоял, переминаясь на месте для устойчивости, так, словно пол качался под ним.

— Билли. Ты чо, шпишь, что ли, а, Билли?

Билли лежал неподвижно, уткнувшись лицом в простыню. Джад откачнулся и стал расстегивать верхнюю пуговицу сорочки, тщетно пытаясь искоса взглянуть на нее и морщась. Он тяжело дышал, и видно было, что эта немудреная операция требует от него не меньшей затраты сил, чем бег по пересеченной местности. Наконец он ухитрился расстегнуть две верхние пуговицы и стал стаскивать рубашку через голову, при этом он вывернул ее наизнанку и попытался вытащить руки из рукавов с нерасстегнутыми манжетами. И тут брюки спустились ниже колен, и он поднял ногу. Однако, когда он сделал попытку нагнуться и посмотреть на свои ноги, тут же потерял равновесие, и ему пришлось запрыгать, чтобы устоять на ногах. Он остановился, наткнувшись на стену. Ухмыльнулся, увидев розу на обоях, потом повернулся и прижал головой эту розу.

— Тпру, пакость, стой!

Он привалился к стене и, ухмыляясь, разглядывал свои штаны, комом сбившиеся вокруг лодыжек.

— Билли! Вставай, Билли!

Джад побрел через комнату, точно узник в кандалах.

— Билли, вставай!

Он остановился возле кровати и попытался стянуть с Билли простыню.

Билли повернулся, вцепившись в простыню изо всех сил.

— Отстань, Джад, я сплю.

— Помоги ми-не раз-деться, а, Билли. Я бухой. В лоскуты. Я такой бухой, что не могу портки снять.

Он плюхнулся на кровать и захихикал. Билли, увернувшись от него, выскочил из постели. Джад лег на бок, подобрав колени, и закрыл глаза, блаженно улыбаясь бессмысленной улыбкой.

— Выключи свет, Билли, и ложись.

Билли перевернул Джада на спину, снял с него туфли и осторожно стянул штаны.

— Осточертело мне это гадство! Каждую субботу одно и то же!

Но Джад уже храпел, широко открыв рот.

— Храпит как свинья... Пьяная свинья... Джад — пьяная свинья.

Он захлопнул Джаду рот и сжал его губы большим и указательным пальцами. У того заклокотало в горле, он мотнул головой, освобождаясь от пальцев Билли, и заморгал.

— Что там? Что там?

— Да спи ты... свинья... боров... хряк... пьяное отродье... Ага, не нравится, когда тебя так называют? Ты отродье! Свинья! — Он цапнул Джада правой рукой. — Боров! — стукнул левой рукой. — Хряк! — снова правой. Пьяное от-родь-е! — С каждым слогом он наносил удар.

Боров! Хряк! Свинья! Отродье! Пьянь!

Боров! Хряк! Свинья! Отродье! Пьянь!

Билли медленно двигался вокруг кровати, шлепая Джада и распевая: Отродье, Боров, Пьянь-Свинь-я,

Отродье, Боров, Пьянь-Свинь-я.

Все быстрее кружа вокруг кровати, он распевал все громче:

Хряк! Свинья! Отродье! Пьянь!

Хряк! Свинья! Отродье! Пьянь!

Пьянь! Отродье! Боров! Хряк!

Пьянь! Отродье! Боров! Шмяк!

Билли уже занес руку, чтобы очередной раз шлепнуть, но вдруг рука его сжалась в кулак, и он больно ударил Джада в ухо — тот как раз поворачивался на другой бок.

На мгновение Билли застыл у кровати, все еще держа кулак над ухом Джада. Потом чудовище зарычало. Билли схватил со стула свою одежду, по пути выключил свет и мигом скатился вниз по лестнице. У него свело пальцы, пока он возился внизу с замком кухонной двери, и, отчаявшись совладать с запором, он оглядывался через плечо и тихо повизгивал от страха. Когда дверь наконец открылась, Билли вздохнул с облегчением и замер, прислушиваясь, на пороге. Ни звука. По-прежнему не доносилось ни звука. Он вернулся в кухню, взял свою куртку и кеды, не спеша оделся при свете луны.

Очертания полной луны были четкими почти по всей окружности, и только внизу, где луна была еще на ущербе, маячило смутное пятно. Небо было безоблачным, неподвижный воздух — теплым, однако, едва Билли выбрался в поле, стало свежо, и он поежился. Луна лила над полями свой свет, серебря траву, и в этом серебристом сиянии отчетливо темнели пегие коровьи бока. Узкая черная лента леса позади поля становилась все выше, по мере того как Билли подходил к ней, и в конце концов надвинулась черным занавесом, верхний край которого, казалось, доходил до самых звезд.

Вскарабкавшись по ступенькам лаза в изгороди, окружавшей выгон, Билли вгляделся в чащу леса. Внизу по обе стороны тропинки было темно, но в вышине, там, где листва была не очень густой, лунный свет пробивался сквозь нее и освещал путь. Билли спустился по другую сторону изгороди и вошел в лес. Стволы и сучья, обступавшие тропинку с обеих сторон, были похожи на колонны и переплеты многоэтажных дверей, ведущих в черную глубину. Билли торопливо проходил мимо них, заглядывая вперед, и влево, и вправо. Слева послышался какой-то шум. Билли отступил вправо и побежал — шум его шагов и учащенное дыхание далеко разносились между деревьями. У-ху-а-ху-а-ху-а. У-ху-а-ху-а-ху-а. Билли остановился и прислушался, стараясь сдерживать дыхание. У-ху-а-ху-а. Что-то послышалось впереди — дрожащий протяжный звук, проникавший через чащу. Билли сложил ладони лодочкой, соединил большие пальцы и дунул в щель. Никакого свиста, только шипение воздуха. Билли облизал губы и попробовал снова, на этот раз раздался хрип, который ему удалось в конце концов превратить в ухающий крик, мало-помалу становившийся похожим на резкий крик неясыти. Билли прислушался. Ответа не было, и он попробовал снова, стараясь, чтобы звук был помягче и вибрировал, для чего Билли пришлось дуть в ладони с задержками, точно он заикался. Наконец звук вышел чистым и прозрачным, как мыльный пузырь. Билли тут же услышал ответ. Он двинулся дальше и все время, пока шел по лесу, перекликался с неясытью.

На ферме было темно. Билли осторожно перелез в сад через ограду и, пригнувшись, побежал к развалинам. Потом, отступив от стены, осмотрел ее снизу. Лунный свет заливал стену, поблескивая на выступавших камнях и отбрасывая черные тени в щели и впадины. Билли наметил себе путь и, отыскав, на что опереться ногой и за что ухватиться вначале, стал карабкаться вверх по стене. Очень медленно и осторожно, тщательно испытывая каждую опору, прежде чем доверить ей вес своего тела. Пальцы его ощупывали стену и трогали камни, как трогают расшатавшийся зуб во рту. Если камень был ненадежен, Билли продолжал поиски и не трогался с места, пока не находил опору понадежнее. Медленно-медленно. Рука, нога. Рука, нога. Не протягивая руку слишком далеко за опорой, не дергаясь. До предела собран, до предела уравновешен. Иногда он отклонялся в сторону, чтобы обойти провал в кладке стены, иногда возвращался на шаг или два, чтобы нащупать другой путь; однако его извилистый путь неуклонно вел к верхнему окну.

Временами, когда он передвигался выше, ручеек штукатурки или кирпичной пыли вдруг начинал сыпаться у него из-под ноги, и птицы, вылетая из своих гнезд, спрятанных в щелях стены, касались его рук. Иногда из стены вываливался камешек или кусок штукатурки, и тогда Билли замирал, ожидая, пока он не упадет на землю, и еще потом несколько секунд не двигаясь.

Однако же все шло благополучно, Билли добрался до окна и схватился левой рукой за каменный подоконник. Он похлопал ладонью по камням и зашипел в черную дыру, зиявшую на другом краю подоконника. Ничего. Тихо. Билли сел верхом на подоконник и стал осторожно подтягиваться к другой щели. Он сперва заглянул в нее, но ему ничего не было видно, и тогда он улегся животом на подоконник и стал шарить в дыре рукой, извиваясь и подтягиваясь все ближе, по мере того как рука уходила все глубже в щель. Обшарив ее изнутри, он вытащил наконец руку, в которой бился птенец пустельги. Билли сел, подержал птенца между ладонями, а потом осторожно спрятал его в большой внутренний карман своей куртки. Пять раз еще лазил он в гнездо и всякий раз вытаскивал соколенка. Одни были чуть крупнее, другие чуть меньше, у некоторых было больше перьев, но меньше пуха на голове и на спинке, но все они тяжело дышали, широко разевая клюв и отчаянно молотя лапками воздух.

Опустошив гнездо, Билли принялся за обратную процедуру — он вытаскивал птенцов по одному из кармана и держал их в руке, сравнивая друг с другом. Отвергнутых птенцов он клал обратно в гнездо, пока у него не остался один — тот, у которого было больше перьев, а пуха на голове оставалось совсем немного. Билли спрятал его обратно в карман куртки и выставил перед собой руку, чтоб лучше разглядеть ее при лунном свете. Ладонь и тыльная ее сторона были исцарапаны и покрыты кровью, словно Билли совал их в боярышниковые заросли.

Спустившись вниз, Билли распахнул куртку и зацокал, приоткрыв карман. Вздувшийся низ кармана задергался. Билли, придерживая карман рукой, двинулся в обратный путь. Перебравшись через ограду, он стал насвистывать и всю дорогу до дома насвистывал и напевал что-то себе под нос...

Билли стоял так тихо, что птенец в конце концов утратил к нему интерес и перелетел с полки на свою жердочку в глубине сарая. Билли прижал лицо к планкам решетки, взглянул на птенца в последний раз, повернулся и зашагал по дорожке к воротам, а потом через всю окраину к школе.

Андерсон? Сэр!

Армитадж? Здесь, сэр!

Бриджес? Отсутствует, сэр!

Каспер? Здесь, сэр!

Эллис? Здесь, сэр!

Фишер? Джерман Байт.

Мистер Кроссли двинул ручкой и остановился. Слишком поздно, черная линия уже пересекла квадратик в журнале сверху вниз по диагонали. Учитель медленно поднял голову и взглянул на класс. Все повернулись к Билли.

— Это еще что такое?

— Это Каспер, сэр.

— Ты что-то сказал, Каспер?

— Да, сэр, но я не хотел...

— Встать!

Билли встал, красный как рак. Мальчики смотрели на него и посмеивались, покачиваясь на стульях в предвкушении скандала.

— Так что же ты сказал, Каспер?

— Джерман Байт, сэр.

Все засмеялись. Многие покрутили у виска пальцем, кивая в его сторону.

— Он чокнутый, сэр!

— Это он не нарочно, он всегда так.

— Тихо!

Класс затих.

— Это у тебя такие шутки, Каспер?

— Нет, сэр.

— Ну а в чем же тогда дело?

— Не знаю, сэр. Просто сорвалось, когда вы сказали: Фишер. Как-то само собой выскочило: Фишер — Джерман Байт. Когда передают сводку погоды для судов, сэр, Джерман Байт всегда идет после Фишера: Фишер, Джерман Байт, Кромарти. Я их всех знаю, каждый вечер слушаю. Мне нравятся всякие такие названия.

— И теперь ты решил поделиться со мной и со всем классом твоими идиотскими знаниями?

— Нет, сэр.

— Брякнул вот так, ни с того ни с сего, и испортил мне журнал.

— Ну просто само сорвалось, сэр.

— И ты все нам выложил. Прямо с луны свалился.

Мальчишки снова принялись хохотать, откидывая назад голову и шаркая стульями, стуча крышками парт, хлопая по спине и плечам всякого, кто сидел спереди или просто подвернулся под руку, — в общем, шутка эта стала поводом для того, чтобы поднять тарарам.

— Тихо! Я сказал: тихо.

Взгляд учителя шарил по классу, гася оживление на лице, на котором он останавливался.

— Ты с нами хочешь поделиться еще какими-нибудь перлами твоей мудрости, Каспер?

— Нет, сэр.

— Хорошо, тогда садись.

Билли сел на место и начал сползать вниз по спинке стула, пока макушка его не уперлась в верхнюю перекладину спинки. Кроссли занес ручку над журналом, держа ее вертикально, будто рыбачий поплавок. В коридоре за дверью было теперь полно детей, отправлявшихся на общее молитвенное собрание.

— Кто-нибудь еще отсутствует, кроме Фишера и Бриджеса?

Все переглянулись.

— Нет, сэр.

— Хорошо, тогда можете выходить. По рядам, не все сразу.

Мальчики стали выползать из-за парт и столпились возле двери, откуда ручейком вливались в поток, уже текущий по коридору.

— Эй, Каспер, что такое Джерман Байт?

— Да заткнись ты!

Кроссли расставил в журнале палочки, означавшие «присутствует», потом сменил черный стерженек в шариковой ручке на красный и осторожно, низко склонясь над журналом, стал превращать черточку Фишера в нолик, все закругляя и закругляя маленький квадратик, пока не выдавил в журнале яичко странного цвета, ставшее композиционным центром всего этого орнамента.

— Гимн номер один-семь-пять — «Нам утро каждое любовь...».

Сборники гимнов в темно-синих обложках, вначале незаметные на фоне одежды, вдруг расцвели по всему залу белыми страницами, когда мальчики принялись их листать. Мало-помалу шум и шелест страниц были заглушены все нарастающим дружным покашливанием и хрипом, продолжавшимися до тех пор, пока мистер Грис, разъярившись, не поднял свою трость и не стал звонко щелкать ею по передней стенке аналоя, приговаривая:

— Прекратить этот адский кашель.

Это зрелище и стук трости мигом прекратили все гортанные хрипы, и теперь взгляды не только мальчиков, но и учителей, сидевших в конце каждого ряда, были прикованы к сцене. Грис сделал попытку взгромоздиться на аналой, наподобие того, как бульдог пытается встать на задние ноги.

— Каждый день одно и то же! Стоит только мне объявить номер гимна, как вы начинаете вертеться! Хм-хм! Больше похоже на ипподром, чем на молитвенный зал! — Слово «за-а-ал» пронеслось из конца в конец, ударилось в окна и заставило стекла вибрировать, словно камертон.

Никто больше не кашлял в кулак. Не шаркал ногами. Не шелестел страницами. Учителя строго оглядывали ряды мальчиков. Мальчики глядели на Гриса, и каждый был уверен, что Грис смотрит именно на него.

Тишина становилась все напряженнее, мальчики с усилием проглатывали слюну и вращали глазами, не решаясь шелохнуться. Учителя украдкой переглядывались и бросали взгляды на сцену.

Кто-то из учеников кашлянул.

— Кто это сделал?

Все стали озираться.

— Я спрашиваю: кто это сделал?

Казалось, учителя сомкнулись плечом к плечу, приготовившись к бою, точно взвод карателей.

— Мистер Кроссли! Это где-то около вас. Вы не видите, кто это?

Кроссли покраснел и бросился вдоль ряда, в панике расталкивая мальчишек.

— Здесь, Кроссли! Звук исходил оттуда! Это где-то там!

Кроссли схватил за руку какого-то мальчишку и попытался выдернуть его из ряда.

— Это не я, сэр!

— Да уж конечно, ты.

— Не я, сэр, правда!

— Не спорь со мной, приятель, я видел.

Грис, выдвинув челюсть, со свистом задышал через нос.

— Макдауэл! Как же я раньше не догадался! А ну-ка, давай, приятель, в мой кабинет!

Кроссли вывел Макдауэла из зала. Грис дождался, пока дверь за ними плотно закроется, потом переложил свою трость в другую руку и обратился к собравшимся:

— Так. Попробуем начать снова. Гимн сто семьдесят пятый.

Пианист ударил по клавишам. В нотах была пометка: в умеренном темпе, однако вся школа пренебрегала этим указанием и распевала гимн в замедленном темпе, выговаривая слова с мучительной монотонностью.

Нам у-тро каж-дое лю-бовь Гос-подь ока-зыва-ет вновь.

Сквозь тьму и сон проне-сены,

Мы к жи-зни вновь возро-ждены.

— Стоп!

Пианист перестал играть. Мальчики перестали петь.

— Что, по-вашему, должен означать этот вой? Да рев на бойне и то приятнее этого пения. Это же гимн радости, а не панихида! Головы выше и книжки выше, а рот открывайте шире и пойте.

Мальчишки пожимали плечами и корчили рожи, а Грис тем временем вышел из-за аналоя и остановился на краю сцены, склонившись над залом.

— Я вас заставлю петь так, как вы еще никогда не пели.

Он произнес эти слова шепотом, но все их расслышали — и старшие школьники в дальних рядах, и самые маленькие, глядевшие снизу на его подбородок.

— Стих второй — «Приносит милость каждый день».

Грис вернулся на свое место, и оставшиеся четыре стиха они спели без перерыва, второй — очень громко, потом все тише и заунывнее, пока не достигли прежней монотонности в последнем стихе.

Прежде чем они успели захлопнуть свои книжки и в воздухе смолкла последняя нота, из-за кулис в глубине сцены вышел мальчик, на ходу читавший текст из Библии, которую он прижимал к груди:

— СегодняшнееотМатфеявосемнадцатистиховчтение...

— Громче, громче! И перестань бормотать себе под нос.

— «Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих, ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного... Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? И если случится найти ее, то истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти не заблудившихся. Так, нет воли Отца Нашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих...» Здесь кончается сегодняшнее чтение.

Он закрыл Библию, отступил назад с чувством облегчения, на него нельзя было смотреть без слез.

— А теперь мы споем «Отче наш». Закройте глаза. Склоните головы.

Билли закрыл глаза и выдохнул невольный зевок через нос на грудь.

«Отче на-аш, иже еси на небесех...»

«Да святится имя Твое». Билли отпер дверь сарая, проскользнул внутрь и тихо прикрыл за собой дверь. Пустельга сидела на прутике, который он приладил в дальнем углу сарая. Кроме этой жердочки, в сарае было только две полки: одна — прямо под решеткой из планок над дверью, другая — высоко на стене. Стены и потолок сарая были чисто выбелены, а пол щедро посыпан сухим песком, особенно щедро под жердочкой и обеими полками. На полке над дверью виднелись два толстых белых катышка высохшего птичьего помета, в середине они были истлевшие и черные, точно обгоревшая спичка.

Билли медленно приблизился к птице, искоса поглядывая на нее, прищелкивая языком и тихо приговаривая: «Пус-Пус-Пус». Пустельга вскинула головку и подвинулась на своей жердочке. Билли вытащил из сумки руку, одетую в рукавичку, и протянул птице ломтик мяса. Пустельга подалась вперед, ухватила мясо в клюв и попыталась вырвать его. Но Билли крепко сжимал мясо в руке, и тогда, чтоб дернуть посильнее, птица приблизилась на шаг к его руке. Билли отдал мясо, а потом, заставляя птицу отступать, пока лапки пустельги не уперлись сзади в прутик, загнал ее обратно на жердочку. Билли снова запустил руку в кожаную сумку, висевшую у него на боку, и вытащил еще один ломтик мяса; на этот раз он держал его подальше, чтобы птица не могла дотянуться до него. Она вскинула голову, качнулась вперед, потом, снова утвердившись на жердочке, нерешительно огляделась, как человек, впервые попавший на корабельный мостик.

— Давай, Пус! Ну давай же!

Билли стоял неподвижно. Птица поглядела на мясо, потом прыгнула на рукавицу и схватила еду. Билли усмехнулся и выбрал кусок мяса пожестче, и, пока птица возилась с этим куском, он успел приладить колечки шарнирной пряжки к концам кожаных обножей-опутенок, свисавших у пустельги с лапок, потом зажал эти опутенки в пальцах и нашарил в своей сумке длинный ремешок-привязь. Пустельга оторвалась от еды и подняла голову. Билли пошевелил мясо и, когда птица снова занялась им, продел привязь через соединительное нижнее колечко пряжки и протянул ее до упора — до того места, где ремешок был завязан узлом и уже не проходил сквозь кольцо. Для безопасности он еще дважды обернул ремешок вокруг рукавицы и вдобавок затянул узлом на мизинце конец ремешка.

Билли подошел к двери и медленно распахнул ее. Пустельга подняла голову, и глаза ее словно бы расширились при дневном свете, а тельце под гладкими перьями, сжавшись, собралось в комок. Она вскинула голову, раз и два, потом боком слетела с рукавицы и повисла кверху лапками на ремешке, отчаянно колотя крыльями и крича. Билли подождал, пока птица успокоится, потом осторожно подложил ей руку под грудку и снова усадил ее на рукавицу. Пустельга слетала снова и снова, и каждый раз Билли осторожно поднимал ее и сажал на место, пока наконец она не осталась сидеть на рукавице, раскрыв клюв, тяжело дыша и озираясь по сторонам.

— Ну что с тобой? Что с тобой случилось, Пус? Можно подумать, ты сроду на улице не бывала...

Птица, взъерошив перья, занялась мясом, позабыв о своих шалостях.

Билли прогуливался с пустельгой по саду, разговаривая с ней вполголоса. Дойдя до угла дома, он свернул на боковую тропинку и подошел к воротам, ожидая, что будет делать птица. Появилась машина. Пустельга, насторожившись, провожала ее глазами, пока машина не скрылась в конце улицы, потом вернулась к еде. Маленький мальчик, круживший на трехколесном велосипеде на другой стороне улицы, вдруг увидел их, остановился и съехал на мостовую — крылья его велосипеда звякнули, когда колеса провалились в желоб сточной канавы. Билли отстранил от себя пустельгу, ожидая, что она слетит с рукавицы, но птица не обратила внимания ни на эти звуки, ни на самого мальчика, который перебрался на эту сторону улицы и втянул свой велосипедик на тротуар.

— Уй ты, здоровско. Это кто?

— А как ты думаешь?

— Сова?

— Это пустельга.

— Где ты ее взял?

— Нашел. Она обученная. Я ее обучил. — Билли ткнул себя пальцем в грудь и улыбнулся, поглядев на птицу.

— На вид вроде хищная.

— Она и есть хищная.

— Она что, убивает других и ест?

— А ты как думал? И особенно маленьких мальчиков на велосипедах.

Мальчик невесело засмеялся.

— Неправда.

— А что же она, по-твоему, сейчас ест?

— Мяса кусочек, вот что.

— Это от ноги маленького мальчика, которого она вчера изловила. Поймает, сядет к нему на руль и на кусочки его разорвет. Сперва только глаза выклюет.

Мальчик взглянул на никелированный руль и подергал его туда-обратно, так что переднее колесо велосипеда заходило туда-сюда, будто «дворник» на ветровом стекле.

— Спорим, я не боюсь ее погладить!

— Я бы тебе не советовал.

— Спорим, не боюсь?

— Без руки останешься.

Мальчик встал на землю, зажав велосипедную раму между ног, и медленно протянул птице руку. Пустельга прикрыла крыльями мясо, потом вдруг с пронзительным криком выбросила свои желтые чешуйчатые лапки, целясь когтями в руку мальчика. Тот настолько стремительно отдернул руку, что перелетел через велосипед и свалился на землю. Мальчик снова вскарабкался на велосипед и помчался по мостовой, быстро крутя педалями, так что ноги мелькали, будто пчелиные крылышки, а глаза были широко раскрыты, точь-в-точь как у пустельги.

Билли проводил его взглядом, потом открыл ворота и вышел на улицу. Дойдя до вершины холма, он пересек улицу и спустился по склону до тупика; сделав таким образом круг, он повернул назад к дому. И повсюду люди провожали его взглядом: иные просто оглядывались, а некоторые даже переходили на ту же сторону улицы, чтобы разглядеть птицу. Пустельга, чуткая к любому движению, отвечала каждый раз таким пристальным взглядом, что они отворачивались и шли дальше.

— Каспер! Каспер!

Билли открыл глаза. Школьники, сидя вокруг него на полу, смотрели на него и хихикали. Билли огляделся, покраснел и, съежившись, как-то весь опал — будто карточный домик.

— Встань, Каспер! Поднимись-ка на ноги, приятель!

На мгновение стало тихо, потом Билли встал у всех

на виду, и это снова вызвало в зале возбужденный гул.

— Тихо! Если только кто-нибудь из вас не хочет встать с ним рядом!

Билли стоял один посреди притихшего зала — голова опущена на грудь, щеки пылают.

— А ну-ка выше голову, приятель! Не то как бы ты снова не уснул!

Билли поднял голову. Капельки пота проступили у него на лбу и на крыльях носа.

— Ты ведь спал, да? Отвечай, парень!

— Не знаю, сэр.

— Ну так я знаю. Ты уснул сидя. Так ведь?

— Да, сэр.

— Уснул во время молитвы «Отче наш»! Я вот высеку тебя, поганца, за непочтительность!

И Грис продемонстрировал предстоящую экзекуцию, дважды стукнув тростью по стенке аналоя.

— Ты что, устал, приятель?

— Не знаю, сэр.

— Не знаешь? Ты бы не устал, если б спал ночью, вместо того чтоб шататься по улицам и бедокурить!

— Нет, сэр.

— Или вместо того чтоб сидеть перед телевизором и смотреть какую-нибудь белиберду. Зайдешь ко мне в кабинет сразу после собрания. Вот когда я с тобой позанимаюсь, приятель, ты устанешь по-настоящему.

Билли сел на место, а Грис вытащил тоненькую стопку бумажек, заложенных между страницами Библии, и положил их на книгу.

— Теперь прослушайте объявления. Футбольная команда нашей школы собирается сегодня в спортзале во время первой перемены.

Он отбросил листочек, который сразу же прилип к аналою с наружной стороны.

— Напоминаю, что чиновник из отдела трудоустройства молодежи будет сегодня после обеда проводить собеседование с учениками, которые перед пасхой уходят из школы. Поэтому ученики эти должны быть отправлены с занятий в медкабинет, где будет проходить собеседование. Родителей ваших вы должны были предупредить об этом заранее, однако, если кто-нибудь из вас забыл им об этом сказать, но хотел бы, чтоб родители ваши все же присутствовали при этом, он может уточнить расписание собеседований на центральной доске объявлений.

Придерживая одной рукой оставшиеся листки, Грис другой откинул прочитанное объявление. Поймав первый листок за кончик, он стянул его со стенки аналоя и попытался схватить, но листок ускользнул от него и, слетая вниз плавными дугами, нашел себе идеальную посадочную площадку на сцене. Грис бросил взгляд на эту бумажку, потом на ряды запрокинутых лиц внизу и попросил чтеца, стоявшего в глубине сцены, подойти и подобрать листок.

— Я бы хотел также встретиться с тремя членами клуба курильщиков, которыми не успел заняться вчера. Я мог бы принять их в своем кабинете сразу же после собрания. Все. Вы свободны.

Трое курильщиков, Макдауэл и Билли образовали кружок, не очень, впрочем, тесный, в холле перед кабинетом Г риса.

— Это не я кашлял тогда, ясно? Я ему так и скажу.

— Скажешь или не скажешь, он тебя даже слушать не станет.

— Если он меня побить вздумает, я отца приведу.

— А на кой тебе отца приводить? Он все равно никакого толку не добьется. Вон, говорят, когда в последний раз чей-то отец приходил, Грис и ему всыпал.

Курильщики откололись от них и, прислонясь к стене, до половины облицованной кафелем, наблюдали за ними со стороны.

— Все ж таки у меня хоть есть кого привести, не то что у тебя, верно, Каспер?

— Заткни пасть!

— А что ты мне сделаешь?

Они сошлись вплотную, грудь с грудью, лицом к лицу, сжимая кулаки.

— А вот увидишь что.

— Ладно, в перемену увидим.

— Когда хошь.

— Что ж, идет.

— Идет.

Они разошлись перед ступеньками, которыми заканчивался коридор. Из-за поворота вышел какой-то мальчик и постучал в дверь кабинета.

— Его нету. — Курильщик, стоявший в очереди первым, мотнул головой через плечо. — Если ты на порку, становись в очередь, он ведь еще с собрания не пришел.

— Я не на порку. Меня к нему Кроссли послал с поручением.

Билли встал рядом с другими у стенки.

— Это у него любимый фокус. Хочет, чтоб его подождали и помучились.

Второй курильщик сплюнул сквозь зубы и растер слюну подошвой, так что красная виниловая плитка на полу заблестела.

— А мне хоть до четырех часов тут стоять, один черт. Я лучше на порку каждый день ходить буду, чем на уроки.

Он пошарил у себя по карманам и вытащил целую горсть окурков и зажигалку без колпачка. Протянул все это мальчишке, которого послал Кроссли.

— На, припрячь пока до времени. Потому что, если он нас начнет обыскивать да найдет это, мы еще по паре горячих схлопочем.

Посланец посмотрел на его ладонь, но окурков не взял. Два других курильщика тоже усиленно шарили у себя по карманам.

— Не возьму, вы меня в эти неприятности не втянете.

— Да кто тебя втягивает? Сразу отдашь нам, как только выйдем.

Посланец покачал головой.

— Нет, не хочу.

— А в лоб хочешь?

Курильщики, обступив его, совали ему сигареты. В конце концов посланец был вынужден взять их. Билли, наблюдавший за фойе и холлом через забранную проволочной решеткой стеклянную дверь, оттолкнулся от стены.

— Эй! Вон он идет, Грисовый пудинг.

Мальчики тут же сбились в кучу, точно колода карт, собранная одним движением. Грис прошел мимо них в свой кабинет так, словно их здесь и не было. Дверь он, однако, оставил открытой, и уже через секунду оттуда послышалась его обычная фраза:

— Нечестивцы, войдите!

Грис стоял спиной к электрическому камину, прижав тросточку к ягодицам, точно перекладину трапеции.

Мальчики построились перед окном против него на другом конце ковра. Грис рассматривал их по очереди и каждый раз сокрушенно качал головой, словно перебирал в лавке дрянные товары, из которых он должен сделать выбор.

— Все те же лица. Отчего всегда те же самые?

Посланец Кроссли сделал шаг вперед и поднял руку.

— Разрешите, сэр?

— Не перебивай меня, мальчик, когда я говорю.

Мальчик отступил и занял свое место в общей шеренге.

— Вы надоели мне, дети, и вы меня доконаете. Дня не проходит, чтоб мне не пришлось пропустить через кабинет целую вереницу мальчишек. Просто не припомню ни одного такого дня, ни единого дня за все годы, что я провел в этой школе. Сколько же я здесь? Целых десять лет. А школа за это время ничуть не стала лучше, чем была вначале. И я не понимаю — отчего. Просто никак не могу этого понять.

Мальчики тоже не понимали этого, и потому они лишь опускали глаза, когда он искал ответа на их лицах. Но, не найдя ответа, Грис стал глядеть мимо них, в окно. Лужайке, которая тянулась от окна до ограды и была изборождена следами червей, отчаянно недоставало хоть какой-нибудь весенней поросли. Полоска вскопанной земли отделяла эту лужайку от подъездной дороги, а в самом центре, на небольшой круглой клумбе, возвышалась серебристая березка. Ствол ее как бы отсекал кусок дома, стоящего за дорогой, а заодно и кусок черно-серого неба над крышей, и, хотя ветви на березе были еще совсем голые, белизна ее ствола на фоне бледно-зеленого, красного и серого только одна и напоминала о весне, она была единственной четко прописанной деталью всей этой картины.

— Я больше тридцати пяти лет преподаю в этом городе, многие из ваших родителей были моими учениками в старых городских школах, еще до того, как построили этот микрорайон, и я могу с уверенностью сказать, что за все годы мне не попадалось еще поколения, с которым было бы так много трудностей, как с вашим. Мне казалось, что я понимаю молодежь, за долгие годы я должен был бы этому научиться, но то, что происходит сегодня, приводит меня в ужас, заставляет думать, что я потратил время напрасно... Так же как сейчас я напрасно трачу время, разговаривая с вами, потому что вы меня абсолютно не слушаете. Я знаю, о чем вы сейчас думаете; вы думаете: на кой черт он стоит здесь и мелет, мелет, вместо того чтоб поскорее покончить с этой историей и отпустить нас на все четыре стороны. Вы ведь так думаете, правда? Верно я говорю, Макдауэл?

— Нет, сэр.

— Так-так, а я по твоим глазам вижу, приятель, по тусклому твоему взгляду: тебе это все неинтересно. И вообще никто тебе не может рассказать ничего интересного, правда, Макдауэл? Вы ведь все знаете, молодые люди, вы уверены, что вы такие умные, потому что у вас столько всякой этой вашей техники, всяких штучек и этой вашей музыки. Но беда в том, что это все на поверхности, все это один внешний блеск, а поглубже — ничего стоящего и существенного. Я лично не вижу никакого прогресса ни в области дисциплины, ни в соблюдении правил вежливости, правил поведения или нравственности. И хотите знать, по чему я сужу? Хорошо, я скажу вам. По тому, что мне и сейчас почти каждый день приходится прибегать вот к этому.

Он вытащил из-за спины и продемонстрировал им свою трость.

— Просто неправдоподобно, что в наше время, в наш век всякой там науки и сверхнауки, чудес и достижений, единственное, чем можно добиться порядка в школе, — это палка. Но почему? Казалось бы, в этом не должно быть больше нужды. Все в жизни теперь достается вам готовенькое, без всякого труда.

Я понимаю, почему нам приходилось прибегать к этому в двадцатые или в тридцатые годы. То были жестокие времена, и люди тоже вырастали жестокие; чтобы сладить с ними, нужны были жестокие меры. Зато времена эти воспитывали в людях качества, которые у современной молодежи совершенно отсутствуют. Начать с того, что они воспитывали почтительность. Мы знали тогда, что почем, знали истинную цену всему, и даже сегодня, бывает, кто-нибудь из моих бывших учеников остановит меня на улице и скажет: «Добрый день, мистер Грис, вы меня помните?» И мы постоим с ним, поболтаем о том о сем, и он вспомнит со смехом, какую я когда-то задал ему трепку.

А чего я могу ожидать от вашего брата? Что какой-нибудь немытый юноша, от которого потом разит, бибикнет мне, проезжая мимо в своем огромном подержанном автомобиле... Или что из какой-нибудь уличной компании юнцов, мимо которой я пройду, пошлют мне в спину неприличное словечко...

Тогда мои ученики с достоинством принимали наказание, не то что теперь, в наше время простолюдинов, когда всякий школьник толкует о своих правах и стоит только косо взглянуть на него, как он бежит за своим папочкой... Никакой выдержки... Никакого стержня... да... похвастать вам нечем. Кто вы такие? Просто стадо, потребляющее массовую информацию!

Грис со свистом взмахнул своей тростью и, упершись руками в каминную полку, покачал головой. Мальчики перемигнулись.

— Не знаю... Просто не знаю, что и делать.

Он медленно повернулся к ним. Мальчики смотрели на него сурово, они хмурились, плотно сжимали губы с таким серьезным видом, точно изо всех сил пытались помочь учителю в разрешении всех этих сложных проблем.

— И вот, за неимением лучшего, я продолжаю прибегать к этой трости, отлично понимая, что вы снова и снова будете возвращаться ко мне за новой порцией того же самого. Отлично понимая, что курильщики, которые уйдут из этой комнаты, рыдая и заламывая руки, будут курить по-прежнему. Да, да, ты можешь ухмыляться, молодой человек. Бьюсь об заклад, что у тебя и в настоящую минуту карманы набиты этой дрянью, разве я не прав? Нет? А ну-ка выверните карманы. Давайте, давайте, все выворачивайте свои карманы!

Трое курильщиков, Билли и Макдауэл стали выкладывать из карманов свое добро. Посланец в смятении наблюдал за ними, лицо его пылало все ярче и ярче, словно раскаляющаяся с каждой минутой спираль электрокамина, включенного в сеть. Он сделал шаг вперед.

— Сэр, я хотел...

— Не суетись, парень! И не забудь вывернуть карманы!

Когда посланец начал выворачивать карманы, лицо его стало белым, как остывающее сало. Грис пошел вдоль шеренги, заглядывая в их ладони, с нескрываемым отвращением он ворошил и осматривал их сокровища.

— Просто непостижимо! Глазам своим не верю!

Он положил на стол свою трость.

— А ну-ка вытяните вперед руки.

Он снова двинулся вдоль шеренги, ловко и проворно обшаривая их карманы. Когда он добрался до посланца Кроссли, лицо его просияло.

— Ага! Ага!

— Я хотел сказать, сэр...

Курильщики уставились на него, наклоняясь вперед и выглядывая друг из-за друга, как набор валетов в руке картежника. Они смотрели на него, угрожающе выдвинув челюсти, оскалив зубы. На глазах у посланца выступили слезы, он смущенно мялся на месте.

— Да у тебя тут просто табачная фабрика, приятель!

Грис тем временем извлек из его карманов две пачки сигарет, которые он встряхнул, желая убедиться, что они не пустые, потом целую пригоршню окурков, три зажигалки и коробок спичек.

— Ах ты, врунишка! И ты думал провести меня с помощью этакой нехитрой уловки? Ну, скажи!

Грис прошествовал к столу, возле которого стояла мусорная корзина, и швырнул в нее всю свою добычу.

— А теперь спрячьте в карманы весь свой мусор и вытяните руки.

Он взял со стола трость и взмахнул ею на пробу. Первый курильщик шагнул вперед и протянул правую руку. Он держал ее лодочкой, прижимая большой палец к ладони.

Кончиком трости Грис отмерил расстояние, расставил ноги и медленно согнул руку в локте. Когда кисть его руки оказалась на уровне уха, трость вдруг стремительно опустилась, со свистом хлестнув по ладони мальчика. Мальчик моргнул и протянул левую руку. Трость легко прикоснулась к ней, затем, описав дугу, поднялась, исчезнув на время из поля зрения самого Гриса, и вдруг, мелькнув в воздухе, опустилась на пальцы курильщика.

— Хватит. Теперь убирайся.

Побледневший мальчишка отвернулся от учителя и, шагая к двери перед шеренгой товарищей, подмигнул им.

— Следующий.

Мальчики выходили по очереди, и каждый из них, точь-в-точь так же, как первый, протягивал вперед сложенную лодочкой руку. Все, кроме посланца Кроссли. Он напряженно сжал руку, растопырив и выгнув наружу пальцы, и потому вся сила удара обрушилась сперва на большой палец, а потом на костяшки остальных. После первого удара он расплакался. После второго его вырвало.

Когда дверь открылась и Билли вошел в класс, все лица повернулись к нему. Мистер Фартинг, который рассказывал что-то, присев боком на край стола, замолчал, дожидаясь, пока Билли подойдет ближе.

— Я был вызван к мистеру Грису, сэр.

— Да, знаю. Сколько на этот раз?

— Два.

— Больно?

— Не очень.

— Хорошо, садись.

Он подождал, пока Билли усядется и пока успокоится класс, и продолжил урок.

— Итак, четвертый «В», мы продолжаем. Что такое факт?

Он махнул рукой через плечо, указав на доску. Там было написано печатными буквами: ФАКТ И ВЫДУМКА

— Итак, что мы назвали фактом, Армитадж?

— Нечто такое, что произошло, сэр.

— Правильно. Что произошло. И о реальности чего нам известно. Какие-то события, о которых мы читаем в газетах и слышим в бюллетене новостей. Какие-то события, случаи, митинги; все, что мы видим собственными глазами вокруг себя, все предметы вокруг нас — все это факты. Вы поняли? Ясно?

Хором:

— Да, сэр.

— Ладно. Теперь, если б я попросил Андерсона сообщить нам какие-нибудь факты о себе, что бы он мог рассказать нам?

— Сэр, можно я! Можно я!

— Хорошо! Хорошо! Только надо поднять руку. И незачем хватать меня за глотку. Джордэн?

— Он носит джинсы.

— Хорошо. Митчел?

— У него темные волосы.

— Так. Фишер?

— Он живет на Шэллоубэнк-Крисент.

— Это правда, Андерсон?

— Да, сэр.

— Хорошо. Это все факты об Андерсоне, однако это все не слишком интересные факты. Может быть, Андерсон может рассказать нам о себе что-нибудь действительно интересное? Какой-нибудь по-настоящему интересный факт?

Весь класс хором завыл: «У-у-у». Мистер Фартинг усмехнулся и передразнил этот вой и тут же, подняв обе руки, восстановил тишину.

— А теперь тихо. Тихо!

Класс притих, все еще посмеиваясь. Андерсон, покраснев, глядел на доску.

— Я ничего такого не знаю, сэр.

— Неужели совсем ничего, Андерсон, ничего особенного с тобой не случалось? А может, ты видел что-нибудь такое, что тебе запомнилось?

— Ничего не могу вспомнить, сэр.

— Ну, может, из того времени, когда ты был маленький? Каждый из нас что-нибудь помнит про это время. Не обязательно что-то необычайное, а просто что-нибудь такое, что тебе запомнилось.

Андерсон заулыбался и поднял голову.

— Есть кое-что. Хотя вообще-то ничего такого тут нет.

— Что-нибудь да есть, раз ты запомнил.

— Так, глупость.

— Ну вот и расскажи нам, мы тоже посмеемся.

— В общем, это было, когда я еще был маленький. Я тогда, наверно, только в начальной школе был или еще где-нибудь, и мы пошли на пруд Фаулерз-Понд вдвоем, я и еще один мальчишка. Его звали Реджи Клей, он не из нашей школы был, потом он куда-то слинял. В общем, была весна, самое время для головастиков, у нас они кишмя кишат весной, головастики. По берегам пруда от них прямо черно было, и вот мы с этим мальчишкой начали их ловить. Это легко, надо только руки сложить лодочкой и воды зачерпнуть — вот тебе и полная пригоршня головастиков. В общем, мы долго там с ними плюхались, набирали их, потом обратно выбрасывали, ну и все такое, а потом мы решили немножко наловить и принести к себе домой, но только у нас не было банки из-под варенья, чтобы взять с собой. Тогда этот пацан, Реджи, и говорит: «Ты резиновые сапоги сними, и мы их туда напустим, до самого дома им ничего не сделается». Я снял сапоги, мы туда воды налили и стали напускать головастиков. В общем, мы набирали их, набирали, а я и говорю этому пацану: «Давай на спор: у тебя один сапог, у меня другой, кто больше наловит». Ну вот, он и начал в один сапог ловить, а я в другой. И вот мы все ловили, ловили, не знаю, сколько часов, и эта бурда все гуще, гуще, пока в сапогах и воды никакой не осталось, одни головастики напиханные. Вы бы только их видели — черные такие, блестящие, до самого верху. Ну а когда мы их доверху напихали, мы стали запускать туда пальцы и друг в друга головастиками швыряться и брызгать, мы с ним орали, визжали, и было так весело. Потом этот пацан мне говорит: «Вот спорим: тебе сапог не надеть». А я ему: «Спорим, тебе самому не надеть». И мы подумали: может, нам надеть каждому по сапогу. Тут мы стали спорить и все никак не могли договориться, в конце концов решили монетку бросить — кто проиграет, тот первый и наденет. Я проиграл, так что мне нужно было снимать носки и все такое. Снял я носки и стал смотреть на этот сапог, полный головастиков, а тот пацан все повторяет: «Ну давай, давай, ага, струсил, струсил!» Конечно, мне боязно было и все такое. В общем, я закрыл глаза и стал туда запихивать ногу. У-у-уф. Как будто я ее пихал в живое желе. К тому же еще замороженное. Потом, когда я все-таки надел сапог, они все стали вываливаться из голенища, эти головастики, а когда я донизу достал, чувствую: они все там давятся у меня между пальцами. В общем, я свой сапог надел и говорю этому пацану: «Теперь ты свой надевай». А он не хочет, перепугался до смерти, тогда я и второй сапог тоже надел. Привык понемногу, ничего, терпеть можно; только ноги жжет и зудит. А когда я оба сапога надел, то пошел на этого пацана, стал махать руками и вопить, как нечистая сила, а эти головастики, когда я пошел, они снова стали через край вываливаться и стекать по сапогам. Пацан этот испугался до смерти и все смотрел на мои сапоги, когда я на него бежал, потому что они у меня растеклись и вверх по ногам брызгали, эти головастики. Ну, вы бы его видели. Он как завизжит, как заревет и домой кинулся. И тут как-то странно и тихо стало, и кругом ни души, а у меня в сапогах головастиков по колено.

Стояла тишина. Класс все еще был в головастиках по колено. Мистер Фартинг подождал немного, чтобы класс смог переварить услышанное. Потом, боясь, как бы внимание мальчиков не переключилось на болтовню друг с другом, он попробовал разжечь дух соревнования.

— Очень хорошо, Андерсон. Благодарю вас. А теперь, может, кто-нибудь еще хочет рассказать нам что-нибудь интересное?

Ни одна рука не поднялась.

— Никто? А может, ты, Каспер?

Билли, согнувшись, разглядывал свои руки под крышкой парты. Красные царапины остались на кончиках пальцев. Когда он растопыривал пальцы, эти полосы распадались на кусочки, и каждый из них напоминал пятнышко крапивной лихорадки. Билли подул на одно пятнышко, потом лизнул его языком.

— Каспер!

Билли выпрямился и вынул руки из-под парты.

— Что?

— Вот тебе и «что?». Если бы ты слушал, ты бы знал, о чем идет речь. Ты слушал или нет?

— Да, сэр.

— Тогда скажи мне, о чем мы говорили?

— Э-э... о всяких историях, сэр.

— О каких историях?

— Э-э-э...

— Не знаешь, так ведь?

— Нет, сэр.

— Он опять спал, сэр.

Билли несколько раз дернул стул и закричал, перекрывая смех:

— А ты заткнись, Тибби!

— Каспер! Тиббат! Я вас сейчас обоих усыплю. Я уложу вас обоих. И все остальные — тоже тихо.

Мистер Фартинг соскользнул со своего кресла и шагнул к ближайшему ряду. И сразу наступила тишина.

— Ты что же, ни слова не слышал из того, о чем говорили, Каспер?

— Слышал, сэр. Кое-что.

— Кое-что. Вот именно, кое-что. Встань-ка, приятель.

Билли вздохнул и, вставая, оттолкнул ногами стул.

— Ладно, теперь ты для разнообразия поработаешь немного вместе со всем классом. Ты расскажешь нам о себе какую-нибудь историю, так же как вот Андерсон.

— Я ничего не помню, сэр.

— Тогда ты будешь стоять до тех пор, пока не вспомнишь.

Мистер Фартинг начал мерить шагами расстояние между доской и партой.

— Всегда найдется кто-нибудь, кто испортит урок. Кто-нибудь, кому ничем не угодишь, кто мнется и робеет, кого ничем невозможно заинтересовать, — кто-нибудь вроде тебя, Каспер.

Он повернулся на одной ноге и указал пальцем на Билли.

— Я даю тебе две минуты, чтобы ты что-нибудь вспомнил, приятель, а если ты и через две минуты не начнешь рассказывать, весь класс вернется сюда и мы продолжим после перерыва!

Мальчишки задвигались, распрямляясь, испуганно оглядываясь по сторонам; послышались ропот, восклицания и угрозы:

— Давай, Билли.

— А то убьем!

— Да говори ты!

— Если нас после обеда оставят, я его прикончу.

Билли пытался скрыть слезы, заблестевшие у него на глазах.

— Я жду, Каспер.

Мистер Фартинг сел и, сдвинув рукав пиджака, демонстративно взглянул на часы.

— Но весь день мы тебя ждать не можем, Каспер.

— Расскажи ему про твоего сокола, Билли.

— Если кто-нибудь еще издаст хоть малейший звук, это будет его последний звук!.. Что там еще за сокол, Каспер?.. Каспер, я с тобой разговариваю!

Билли по-прежнему стоял молча, опустив голову, так что мистеру Фартингу видна была только его макушка.

— И смотри сюда, дружок, когда с тобой разговаривают.

Билли медленно поднял голову.

— И перестань дуться — подумаешь, сказали ему что-то не так!.. Так что там у тебя за сокол? Чучело?

Взрыв смеха потряс стены класса, слезы полились наконец у Билли из глаз, а мистер Фартинг оглянулся, недоумевая, отчего вопрос его вызвал такую неожиданную реакцию.

— Что тут смешного?

Тиббат привстал над партой и, налегая на крышку всем телом, тянул руку вверх.

— Так, слушаю тебя, Тиббат?

— У него есть птица, сэр. Пустельга. Он на ней помешался. Он теперь больше ни с кем не водится и только за птицей своей день и ночь ухаживает. Прямо чокнулся.

Билли повернулся к Тиббату, слезы снова брызнули у него из глаз и медленно потекли по щеке.

— Во всяком случае, лучше уж с птицей, чем с тобой водиться!

— Ну, я же вам говорил, сэр. Стоит про нее чего-нибудь сказать, он сразу на стенку лезет.

— Хорошо, Каспер, садись.

Билли сел и вытер слезы о плечо. Мистер Фартинг, облокотившись на стол и постукивая ногтями больших пальцев по зубам, ждал, пока Билли придет в себя.

— Ну а теперь, Билли, расскажи нам про этого сокола. Где ты его взял?

— Нашел.

— Где?

— В лесу.

— Что с ним случилось? Он что, был ранен?

— Птенчик. Он, наверно, из гнезда выпал.

— И давно он у тебя?

— С прошлого года.

— Так долго? Где же ты его держишь?

— В сарае.

— А чем ты кормишь его?

— Мясом. Мышами. Птицами.

— Но ведь это жестоко — держать его все время в сарае? На свободе ему было бы лучше, правда?

Билли впервые поднял взгляд на мистера Фартинга.

— Я его не держу все время в сарае. Я с ним каждый день прогуливаюсь, и он летает.

— И он не улетает от тебя? Мне казалось, соколы дикие птицы.

— Конечно, не улетает. Я же его приручил.

Билли оглядел класс, словно бросая вызов и ожидая, что кто-нибудь осмелится спорить с ним.

— Приручил? А мне казалось, что для этого надо быть специалистом.

— Ну а я приручил.

— Это было трудно?

— Конечно, трудно. С ними нужно иметь настоящее... настоящее терпение. И много времени.

— Ну так расскажи, как тебе это удалось. Мне ни разу не приходилось встречать раньше сокольничего, так что сегодня я, вероятно, попал в избранное общество.

Билли отодвинул стул и облокотился на парту.

— В общем, все обучение тут идет через желудок. Их только тогда и можно учить чему-нибудь, когда они голодные, значит, обучение идет как раз тогда, когда настает время есть.

Я свою Пус начал обучать после того, как она у меня уже две недели прожила и у нее оперение затвердело, то есть когда у нее хвостовые перья и перья на крыльях стали жесткие у основания. Приходилось брать ночью фонарик и идти перья осматривать. Если будешь все делать спокойно, это нетрудно. Сразу идешь в угол, где пустельга сидит на жердочке, расправляешь ей хвост и крылышки и глядишь: если перышки синие у основания, значит, в них еще кровь есть и они мягкие, то есть птица еще не готова для обучения. А когда перья стали белые и жесткие, это значит, она готова и можно начинать обучение.

Пус сперва была толстенькая, как поросенок. Все молодые соколята такие, когда их начинают обучать, так что от них толку мало, пока они вес не сгонят. Но тут надо действовать очень осторожно, чтоб голодом птицу не уморить, перед каждой едой пустельгу надо взвешивать и сокращать ей рацион помаленьку, пока в один прекрасный день не придешь, а она уже ждет наготове, тогда можно и начинать. Пус, к примеру, сразу на мою рукавицу прыгнула, когда я ей руку протянул. Так что, пока она мясо ела, я захватил ее опутенки...

— Что-что?

— Опутенки.

— Опутенки. Как это слово пишется?

Мистер Фартинг встал и отступил на шаг к доске.

— Э-э-э, о-п-у-т-е-н-к-и.

Билли выговаривал по одной букве, а мистер Фартинг складывал их на доске в одно слово.

— Опутенки. И что же это такое, Билли?

— Это маленькие кожаные ремешки, которые закрепляются у птицы вокруг каждой лапки, как только она у тебя поселится. Она в них так все время и ходит. А когда она у тебя на рукавице сидит, ты за них хватаешься. Потом надеваешь такую шарнирную пряжку из трех колечек...

— Тпру! Тпру! Стоп!

Мистер Фартинг поднял обе руки, будто Билли мчался на него во весь опор.

— Выйди-ка лучше сюда и покажи нам, как это делается. Ты ведь знаешь, что у нас тут не все специалисты.

Билли встал из-за парты, вышел вперед и остановился возле стола мистера Фартинга. Мистер Фартинг откинулся на задние ножки стула, потом покачнулся набок на одной ножке и, наконец опустившись на все четыре, оказался лицом к лицу с Билли.

— Ну так что же? Продолжай.

— Так вот, когда она опустится к тебе на рукавицу, ты зажимаешь ее опутенки между пальцами.

Билли вытянул левую руку, сжатую в кулак, как бы потянул вниз опутенки и зажал их между указательным и средним пальцами.

— Потом берешь шарнирную пряжку с колечками, такую, как на поводке у собаки, складываешь обе опутенки вместе и продеваешь через верхнее колечко. На самом конце опутенок есть такие прорези, вроде петелек на подтяжках, и, как только ты проденешь опутенки через верхнее колечко, надо эту прорезь расширить пальцем и через нее продеть верхнее кольцо — ну как будто пуговицу застегиваешь.

Разделавшись с колечками и опутенками, Билли повернулся к мистеру Фартингу.

— Понятно?

— Да, да, понятно. Продолжай.

— Ну а когда это все проделаешь, надо просунуть сквозь верхнее колечко привязь, это просто такой кожаный ремешок...

Билли аккуратно просунул ремешок через колечко, ухватился за его кончик и потянул.

— ... тянешь до тех пор, пока кольцо не упрется в узел на конце привязи. Ясно?

— Пожалуй. Давай проверим, правильно ли я понял. Опутенки, надетые на лапки сокола, прикреплены к колечку, а оно — к поводку...

— К привязи!

— Виноват, к привязи. Что дальше?

— Дальше вы обматываете привязь вокруг руки, а кончик привязываете к мизинцу.

— Так что, птица теперь привязана к твоей руке?

— Правильно. К этому времени она на рукавицу твою уже сама садится, и ест нормально, и не слетает слишком уж часто...

— Слетает? А это еще что?

— Ну когда она пытается улететь, со страху.

— Как это пишется?

— С-л-е-т-а-е-т.

— Продолжай.

— В общем, когда она ко всему этому привыкнет в помещении, можно попробовать кормить ее снаружи и приучать к разным другим вещам. Это называется приручение. Это означает приучить ее к себе, приручить как следует, прежде чем начать ее учить по-настоящему.

Пока Билли рассказывал, мистер Фартинг написал на доске печатными буквами слово слетать и при этом все время поглядывал на мальчика, как будто Билли и сам был какой-то неведомой птицей и мог улететь от края стола из-за какого-нибудь неосторожного движения или даже скрипа мела о доску.

— Сначала идешь с ней гулять по ночам, когда никого нет поблизости. Я с ней в первое время ходил по полю за нашим домом, но потом, когда она стала не такая пугливая, я стал ее и днем выносить, а потом и туда носил, где другие люди ходят, и собаки, и кошки, и машины, и все такое. Вообще-то с ними нужно очень осторожно, с соколами, когда выходишь, потому, что они очень нервные, и еще потому, что зрение у них просто невероятное, так что им все в десять раз страшней кажется, чем нам с вами. Поэтому с этой птицей надо иметь большое терпение и все время, пока гуляешь, надо с ней разговаривать, тихо так, ласково, как с ребенком.

Билли остановился, перевел дыхание, и мистер Фартинг ободряюще кивнул ему, чтобы он не останавливался.

— Ну а когда приручишь птицу, тут уж можно по- настоящему приступать к обучению. Когда она готова к обучению — это обычно заметно бывает, — она ждет уже твоего прихода и на рукавицу твою садится без всяких хлопот. Не то что вначале, когда она то и дело слетает.

Обучать ее надо сперва в помещении, и сначала приучаешь ее садиться к тебе на рукавицу за мясом. Сперва она делает один только маленький прыжок, потом чуть подальше, еще дальше и еще; и каждый раз ты даешь ей кусочек мяса. Вроде как в награду. Когда она прыгает уже на длину привязи, то можно и на улице попробовать кормить, чтобы она, скажем, с забора прыгала или еще откуда-нибудь. Тогда ты спускаешь ее, держишь за конец привязи правой рукой и выставляешь перед ней рукавицу, чтоб она на нее летела. Потом привязь можно сделать длинней в два раза. А когда птица совсем справится, то можно отцепить привязь, а на ее место прицепить должик.

— Должик? — Мистер Фартинг перегнулся к доске.

— Д-о-л-ж-и-к — это длинный такой шнурок, я, например, использовал нейлоновую леску, а к концу ее привязывал зажимы от собачьего ошейника. Прикрепляешь леску к колечку шарнирной пряжки, распускаешь ее во всю длину, а птицу сажаешь на забор. Потом уходишь в поле и разматываешь на ходу должик, а птица сидит на заборе и смотрит, где ты остановишься и где ей выставишь рукавицу. И улететь она уже не может, понятно?

— Да, понятно. Только ведь все это сложно, Билли, и требует большого искусства.

— Так-то рассказывать — что! На самом деле все в два раза трудней. Я вам тут все за несколько минут рассказал, как да что делать, а на самом деле пока от одного к другому перейдешь, не одна неделя пройдет. Они ведь упрямые, как ослы, эти соколы, и у них настоящий харакр... харкарт...

— Характер.

— Ну да, характер. Иногда тихо-мирно, а иной раз вхожу в сарай — пустельга орет как безумная, и слетает все время, и бьется, как будто первый раз меня видит. Уже думаешь: все, знаешь ее, твоя взяла, а на следующий раз приходишь — и начинай сначала. Никогда наверняка не знаешь, что будет.

Билли взглянул на мистера Фартинга, в глазах его было оживление, а щеки раскраснелись, хотя на них еще видны были грязные следы от размазанных слез.

— В твоем рассказе все это выглядит весьма увлекательно.

— Так оно и есть, сэр. Но самое увлекательное было, когда я первый раз ее одну выпустил. Вы бы видели! Я сам до смерти перепугался.

Мистер Фартинг повернулся всем телом к классу, не поворачивая при этом стула.

— Хотите про это послушать?

— Да, сэр, — откликнулся хор голосов.

Мистер Фартинг улыбнулся и снова повернулся к Билли.

— Продолжай, Каспер.

— Так вот, я ее прогуливал на должике примерно с неделю, и она прилетала ко мне за тридцать, а то и за сорок ярдов, в книгах сказано, что, когда она с такого расстояния к тебе летит, ее уже можно одну отпускать. Но я все никак не решался. Я говорил себе — ладно, вот сегодня я ее еще на должике пущу, чтоб наверняка, а уж завтра — одну. А приходило завтра, и я опять то же самое говорил. Только дня через четыре я решился, я так на себя злился каждый день, что чуть с ума не сошел, ведь знал, что должен же я когда-нибудь решиться. И вот в последний день я ее не покормил с вечера, чтобы наутро она злее была. Сам-то я в ту ночь почти не спал, все про это думал.

Было это в пятницу вечером, а когда я встал на следующее утро, твердо решил: пускай, улетит так улетит, ничего не поделаешь. И я пошел в сарай. Она уже ждала меня и от нетерпения взад-вперед ходила по полке; как увидела, что я иду, закричала. Я понес ее в поле и в первый раз выпустил на должике, и она примчалась назад, как ракета. И тогда я подумал — все. Я отсоединил должик, вынул его из колечка и дал птице усесться на заборе. Теперь уже ее ничем нельзя было задержать, только опутенки остались у нее на ногах. Захоти она улететь — я бы ничего не смог поделать. Мне было так страшно! Я подумал: она непременно улетит, ей ведь ничего другого не остается, улетит, и все. Но она не улетела. Сидела и озиралась, пока я уходил все дальше, в поле, повернувшись к ней спиной. Я дошел до середины луга и тут выставил рукавицу, крикнул...

Билли поднял левый кулак, глядя куда-то в окно.

— «Ко мне, Пус! Ко мне!» Вначале она даже не шевельнулась, и только когда я пошел ей навстречу, она полетела. Но вы бы ее видели! Летит напрямую, ровненько всего на метр от земли. А скорость! В два раза быстрей, чем когда на должике, потому что он все-таки по траве тянется и скорость снижает. Примчалась как молния — голова втянута, крылья замерли и — уам! — прямо на рукавицу, а когти уже за мясом тянутся.

Рассказывая, Билли правой рукой изображал, как птица приближается к нему, скользит к его поднятому левому кулаку и как потом — раз! — на него садится.

— Я так был рад, что прямо места себе не находил, и сразу второй раз попробовал, чтобы получше убедиться, и она второй раз пришла так же хорошо. Вот как оно все было. Я своего добился. Я ее обучил.

— Молодец, Билли.

— Я так волновался. Просто не верилось, что я могу сделать такое. Особенно вначале, когда я принес птенчика домой и он такой дикий. Они вообще-то злые, хищные и... очень дикие.

— На этом обучение было закончено?

— Более или менее закончено, сэр. Потом я стал ее натаскивать на приманку — на вабило, это такое кожаное грузило на шнурке. Привязываешь к нему мясо и раскручиваешь, а птица летает за ним по кругу — ныряет, взмывает вверх...

— Да, да, я помню. Какой-то сокольничий демонстрировал это однажды по телевизору. Он крутил мясо на каком- то шарике, и каждый раз, когда сокол за ним гнался, он опускал мясо еще ниже, чтобы сокол не мог его достать. Как в истории про осла с морковкой.

— Правильно. Соколов заставляют летать на вабило, чтобы держать их в форме. Но с пустельгой на этом все и кончается. Их ведь не используют для охоты, но обучают точно так же, как других соколов. Вся разница в том, что, когда другие соколы научатся ходить на вабило, их можно выпускать на дичь.

— Я хотел спросить у тебя: а это трудно — раскручивать приманку?

— Сперва трудно. Просто зверски трудно. И сам ты не можешь рассчитать замах, и птица не знает еще, что к чему, так что в конце концов сам себя шнурком с головы до ног опутаешь, а иной раз еще и птице по грудке попадешь. Пока не научишься, это прямо комедия — и смех и грех.

Мистер Фартинг удовлетворенно кивал.

— Да-да, я так и думал, когда видел, как все у него просто получается.

— Нет, это совсем не просто, сэр.

— Вот это и отличает руку мастера, верно? Человек, у которого трудное дело выглядит несложным, — это и есть настоящий мастер.

— Да, сэр.

— Глядя на него, начинаешь думать, что и ты мог бы это сделать. На самом же деле это совсем не так.

Учитель покачал головой, и Билли подтвердил:

— Нет, сэр.

— Ну что ж, ты можешь сесть. Это было очень интересно, мне твой рассказ понравился, надеюсь, что и всему классу тоже.

Билли покраснел и зашагал к своей парте, глядя себе под ноги. Его возвращение было встречено аплодисментами, которых мистер Фартинг решил не прерывать.

— Хорошо. Мы с вами только что выслушали два отличных рассказа: один из них — рассказ Андерсона о головастиках, другой — рассказ Каспера про его птицу. Оба эти рассказа были подлинными, правдивыми, все это происходило на самом деле, и потому мы называем их...

Он ткнул согнутым пальцем в воздух, словно стремясь выудить из него правильный ответ и остановить блуждающие мысли своих подопечных.

— ... факты, сэр!

Палец прочертил горизонтальную черту от стены к окну и остановился, указывая в середину ряда.

— Правильно. Факты. Отчет о происшедшем. Об истинном происшествии. А теперь, четвертый «В», подумаем, что является противоположностью фактам. И как мы называем вымышленные истории.

Он согнул большой палец и указал им через плечо на доску.

— Вымысел, да, сэр? Сочинение?

— Правильно, вымысел. Для верности посмотрите у себя в словаре. Первый, кто найдет, получит балл за домашнюю работу.

Зашуршали страницы, мальчики искали букву «В», все решительней перелистывая страницы и водя по ним пальцами.

— Сэр!

— Слушаю вас, Уитбред. Прочитайте вслух.

— «Вымысел... вымышленное утверждение или повествование... например романы... рассказы... коллектив... коллективен... коллективно»... О, черт...

— Продолжайте, пропустите это и читайте дальше, дружище.

— У слов... условно... а, понял. Условно принимаемая выдум-ка. Вымышле... вымышленный, неистинный, воображаемый, допускаемый.

— Хорошо. Все уже нашли?

Пока Уитбред читал определение, все успели отыскать это слово в словаре, и теперь стояла тишина, потому что все сверяли прочитанное со своим текстом.

— Всем понятно? Вымысел — вымышленное утверждение, например романы, рассказы; ложь, неистинное, воображаемое, допустимое. Понятно?

Поскольку ответа не было, мистер Фартинг мог предположить, что всем все понятно.

— Хорошо, а теперь закройте ваши словари и слушайте меня внимательно... Сейчас вы будете писать сочинение, иначе говоря, вымысел. Это может быть любая вымышленная история в противоположность тем, что рассказали Андерсон и Каспер, — они были правдивыми, подлинными. Мне безразлично, о чем вы будете писать, лишь бы это была придуманная, вымышленная история, и для того, чтобы вы не забыли об этом и чтоб вы заставили поработать свое воображение, дали бы ему волю, назовем нашу историю...

Он встал, повернулся к доске и вывел на ней печатными буквами, произнося слово вслух:

НЕБЫЛИЦА

Он положил мел в желобок у доски и сдул меловую пыль с пальцев.

— Знаете ли вы, что такое небылица? Все знают?

Ребята переглянулись, но никто не поднял руку.

— Тогда расскажите нам, Джордан.

— Это когда что-нибудь такое загнут, чему и поверить трудно.

— Хорошо. Это когда скажут что-то неправдоподобное, или, как ты выразился, загнут. Например, если бы я сказал Касперу: «Отчего ты сегодня утром опоздал?»...

— А я сегодня не опоздал, сэр.

Мистер Фартинг поглядел в потолок и улыбнулся. Некоторые мальчики засмеялись, глядя на него. Учитель, все еще улыбаясь, опустил голову и продолжал:

— Вот это и была бы сущая небылица, Каспер.

Билли поглядел на него, и на этот раз никто не улыбнулся.

— Хорошо. Оставим это. Если бы я спросил Каспера: «Отчего ты опоздал сегодня утром?», а он бы мне ответил: «Я проснулся утром и гляжу — наш дом смыло в море, но мне удалось сесть на кита, который отходит в восемь тридцать к берегу, а потом я поймал еще попутного орла, у него на спине я и добрался. Только у птиц на перекрестке образовалась пробка, мы простояли целых двадцать минут, я и опоздал...» Так вот, если бы Каспер мне рассказал эту историю, я бы, наверно, сказал: «Что-то похоже на небылицу, а, друг?»

— Небылица и была бы, сэр.

— Ты прав, Джордан, так оно и было бы. Итак, все поняли, что это такое? А теперь вы, — он указал на класс, — расскажите мне, — он ткнул в себя пальцем, — какую-нибудь небылицу, но, учтите, я не хочу, чтобы вы мне пересказывали ту историю, которую я вам только что изложил. Это был пример, так что забудьте ее. Посмотрим, что вы сами сможете сочинить. Джордан, раздайте тетради, Уитбред, раздайте перья, Тиббат — карандаши, а Манн — линейки.

Пока раздавали тетради, перья, карандаши и линейки, мистер Фартинг прибавил к заголовку на доске еще дату.

— Отчеркните в тетрадях вашу последнюю работу и оставьте место для заголовка. Не забудьте про поля.

Он уселся поудобнее, чтобы наблюдать за полем сражения; ученики еще долго вставляли перышки в ручки, точили карандаши, брали друг у друга ластики и возвращали их, отчеркивали поля, наливали чернила в чернильницы, промокали промокашками, задавали друг другу вопросы и отвечали на них, улаживали споры, старосты делали замечания остальным, а когда они сами усаживались по местам, ручки, карандаши, линейки, промокашки и тетради падали на пол и тут же были водворены на место — после всего этого класс мало-помалу принялся наконец за работу.

Билли воткнул перышко в металлическую ручку-вставочку, а потом, качаясь на передних ножках стула, склонив набок голову и положив тетрадь наискось, начал писать сочинение:

Небылица

Однажды я праснулся и мая мама сказала вот Билли твой зафтрак в пастели иишница с витчиной и хлеб с маслом и бальшая чашка чаю и когда я фстал сонце уже сияло надворе и я аделся и спустился по леснице мы жили в балетом доме на краю леса и у нас визде были кавры на леснице и цынтралънае атапление. И када я спустился внис я сказал а где Джад и мать сказала он ушел в армию и ни придет больше, но вместо этого приходит твой атец. в камине гарел бальшой агонь и вашол атец са сваим чимаданом с каторым он ушел и я был рад что он пришел а Джад ушел и кагда я пришол фшколу фсе учитилля были очинь добрыи и ани гаварили здраствуй Билли как пажываишь и все ани миня гладили пагалофки и улыбались и мы делыли фсякии интиресныи вещи целый день и кагда я пришол домой мама сказала что я большы нипайду наработу и у нас будут жариныи бабы к чаю апатом мы собрались фсевместе и пашли в кино и там паднилисъ наверх и ели марожынае фпирирыф и мы все пашли дамой и у нас были наужин жариная картошка и рыба и патом мы пашли спать.

На перемене Билли вышел во двор. Резкий ветер, дувший через футбольное поле, заставил его ссутулиться и повернуться спиной ко двору, высматривая какой- нибудь уголок в затишье. Но все укромные уголки были уже заняты. Мальчики поодиночке, парами, а то и целыми компаниями жались возле стен и в нишах окон. Голоса были негромкими, а движения судорожными — кто-то чуть-чуть подвинулся, кто-то заерзал, согреваясь, а вот вся группа вдруг зашевелилась, задвигалась, когда кто-то попытался спрятаться от ветра за спину другого. Однако все это были только зрители. Движение и шум царили главным образом на большой площадке, где сновали сотни мальчиков. Одни, не спеша прогуливаясь, болтали, другие бегали и догоняли приятелей или втягивали остальных в футбольное сражение или какую-нибудь другую шумную игру. Мальчишки боролись, ездили верхом друг на друге или, выбрав свободный клочок пространства, играли в какие-нибудь более спокойные игры — на внимание и смекалку, игры в «кольцо». Все эти группы постоянно перемешивались, менялись, сталкивались между собой, а иногда собирались вокруг какого-нибудь мальчика, который стоял один в центре круга. А под ногами мелькали их отражения — темными пятнами на мокром бетоне, где отражалось и низкое небо — то серое, то черное.

И среди этого шума и гама вдруг становился центром притяжения какой-то предмет или какой-то звук, случайно привлекший внимание увлеченных игрой ребят. И соответственно этому гул голосов во дворе то нарастал, то спадал, но само происшествие, вызвавшее эти всплески, тонуло в общем круговращении и шуме.

Этот шум взлетал над школьным двором и распространялся над всей окраиной, хотя отчетливо слышался только здесь, возле школы, в другие же кварталы он доносился смутно, и прохожие на улицах порой прислушивались, подняв глаза к небу, точно ожидая, что вот-вот источник этого шума появится над крышами домов, точно облако или восходящее солнце.

Билли обогнул школу, пересек асфальтовую дорожку и направился к навесу для велосипедов на заднем дворе. По бокам навеса были выставлены наблюдатели, а в глубине, в укромном углу собралась теплая компания; одни мальчишки курили, другие слонялись поблизости, надеясь, что им оставят докурить сигаретку. Среди них были три давешних курильщика. И с ними — Макдауэл.

— А ну доставай-ка свои, Каспер.

Билли покачал головой.

— У тебя своих никогда не бывает. Вечно побираешься. Каспер-побирушка — вот как надо бы тебя звать.

— Уж тебе-то я все равно не дал бы, хоть бы сигареты у меня и были.

— Зато я тебе сейчас кое-что дам.

Билли миновал ряд велосипедов, передние колеса которых были утоплены в специальные щели в бетонной плите. На одном из велосипедов сидел мальчишка и вхолостую крутил педали, точно позировал уличному фотографу. Облокотившись о проржавевшую крышу навеса, Билли задумчиво уставился на асфальт. Прямо напротив навеса была дверь котельной. По одну сторону от нее стояли в ряд восемь мусорных баков, по другую — насыпана куча кокса. Дверь котельной была выкрашена в зеленый цвет.

— Чего ж ты ушел, а, Каспер? Сдрейфил?

Билли, не отвечая, продолжал созерцать асфальт. Небрежно зажав окурок кончиками среднего и большого пальцев, Макдауэл кивком показал на Билли.

— Пошли, пацаны, составим ему компанию. — И он, ухмыляясь, повел за собой ватагу курильщиков. Они устроились в углу, неподалеку от Билли, который стоял теперь привалившись спиной к крыше, так что мальчишки оказались слева от него.

— Тебе, Каспер, что, мужская компания не нравится?

И Макдауэл подмигнул парням, усевшимся вокруг него.

— А твоей матери, говорят, она очень даже нравится.

Мальчишки захихикали, подталкивая друг друга локтями. Но Билли снова повернулся к ним спиной.

— Я слышал, у тебя папочек побольше, чем у любого пацана в городе.

Раздался взрыв хохота, Билли резко повернулся, будто его за плечо дернули.

— Да заткнись ты! Слышишь? Заткни свою пасть!

— А ну-ка подойди и заткни.

— Ты только к тем, кто меньше тебя, можешь приставать. А если парень твоего роста, сразу дрейфишь.

— Это кто же дрейфит-то?

— Ты! Нашему Джаду небось побоялся бы сказать то, что мне сказал. Он бы тебя на месте пристукнул.

— Да не боюсь я его!

— Если б он тут был, небось забоялся.

— Да мне плевать на твоего Джада. Кто он такой?

— А ты-то сам кто? Да Джад — первый драчун у нас в округе, вот кто.

— Кто тебе сказал? Спорим, я знаю кой-кого, кто может ему навешать.

— Кто же это?.. Отец твой, что ли?

Раздался смех, и компания за спиной Макдауэла стала редеть.

Макдауэл разозлился.

— Вот увидишь, твой Джад за тебя заступаться не станет. Да он тебе и не брат вовсе.

— А кто же, сестра, что ли?

— Моя мать говорит, что он тебе не настоящий брат. У него даже и фамилия другая.

— Нет, брат! Мы ведь с ним в одном доме живем, верно?

— Да он на тебя и не похож ни чуточки. Во-первых, он тебя здоровей в два раза. И вообще вы на братьев совсем не похожи.

— Я вот скажу ему! Я скажу ему, что ты про него говорил!

Билли вдруг бросился на Макдауэла. Компания расступилась. Макдауэл отступил на шаг, согнул колено и отшвырнул Билли ногой. Но тот бросился на него снова. Тогда Макдауэл нанес ему прямой удар правой прямо в грудь, и Билли, отлетев назад, сел на землю.

— Проваливай, ты, сопляк, а не то я так тебе двину, что от тебя только мокрое место останется.

Билли поднялся на ноги, он кашлял и всхлипывал, потирая грудь. Он отошел в сторонку и издали посмотрел на своих обидчиков, кулаки его то сжимались, то разжимались. Потом он резко повернулся, выскочил из-под навеса и побежал туда, где был свален кокс. Набрав кусков кокса и прижав их левой рукой к груди, он стал швырять коксом в мальчишек. Макдауэл равнодушно повернулся к нему спиной, а остальные разбежались в разные стороны, сшибая на бегу велосипеды и роняя их друг на друга. Куски кокса с грохотом падали на железную крышу. Один угодил в спину Макдауэлу, другой попал по ноге. Макдауэл выругался и попятился к выходу, закрывая лицо рукой и следя из-под нее за Билли. Когда Билли остановился, чтобы перевести дух и пополнить запас «снарядов», Макдауэл вдруг выпрямился и рванулся к нему. Услышав его шаги, Билли обернулся, швырнул в Макдауэла кусок кокса и промазал. Он попытался было залезть повыше на кучу, но кеды его утопали в сыпучем коксе. Макдауэл подбежал к куче, оттолкнулся от земли и одним махом взлетел наверх, одной ногой он с размаху заехал Билли по спине. Кокс скрежетал, куски его крошились и волнами расходились под тяжестью двух сцепившихся тел.

— Драка! Драка!

Эта весть пронеслась по двору, и уже через несколько секунд бурлящий круговорот мальчишек, занятых своими играми, вытянулся в поток, который стремительно тек к заднему двору. Билли и Макдауэл уже разровняли верхушку коксовой кучи в плоскую площадку, а по мере того, как подбегали новые зрители, они теснили вверх тех, что подоспели раньше, и куча кокса под их ногами расползалась все шире, черные куски разлетались все дальше и дальше по асфальту. Мальчишки, прибежавшие последними, влезали на мусорные баки — по три-четыре человека на каждый, обхватив друг друга за пояс, чтобы не свалиться. Но порой они все же соскальзывали вниз и валились на орущую толпу мальчишек, пытаясь ухватиться за тех, кто стоял на баке, и увлекая за собой, так что иногда целый ряд мальчишек валился вниз, точно костяшки домино, поставленные в ряд стоймя. На освободившееся место тут же влезали новые зрители, которых в свою очередь стаскивали за ноги те, что стояли там раньше.

Макдауэл сидел верхом на Билли, прижав коленками его руки. Толпа сомкнулась вокруг них тесным кольцом, оставив просвет только над ними, зрители стояли плотной стенкой, которая едва сдерживала напиравших сзади. Среди общего шума раздавались громкие крики одобрения, а в толпе время от времени тоже завязывались потасовки — как бы добавочные развлечения рядом с основным зрелищем.

Мистер Фартинг с ходу врезался в толпу. О его приближении сообщили мальчишки, которые околачивались вокруг, словно футбольные болельщики, не попавшие на трибуны. При этом известии задние ряды сразу стали редеть, многие поспешили удалиться, чтобы не попасться в руки мистеру Фартингу. Однако ближе к кругу отвлечь внимание зрителей было нелегко, и даже когда мистер Фартинг, решительно прокладывая себе дорогу, оттаскивал мальчишек за руку, на лицах, оборачивавшихся к нему, читалась сначала ярость, потом растерянность и только потом удивление. Мистер Фартинг оттащил Макдауэла, сидевшего верхом на Билли, и хорошенько встряхнул его, как терьер — пойманную крысу. Коксовые россыпи мигом опустели, зрители стояли теперь на безопасном расстоянии. Мистер Фартинг окинул их гневным взглядом.

— Немедленно всем вернуться во двор, даю вам десять секунд, и если я через десять секунд увижу здесь чью-нибудь физиономию, он получит от меня такую порку, какой он еще не видал.

Он начал считать вслух. При счете «четыре» возле него не осталось ни души — только Билли и Макдауэл.

— Итак, что тут происходит?

Билли заплакал. Макдауэл вытер нос тыльной стороной ладони и поглядел на свою руку.

— Так в чем дело?.. Каспер?

— Это он, сэр! Он первый начал!

— Неправда, сэр! Он сам первый начал в меня углем кидаться!

— Ну а за что?

— Ни за что!

— Врешь!

Мистер Фартинг закрыл глаза и замахал руками, не желая слушать их объяснения.

— Замолчите. Оба замолчите! Вечно одна и та же история, никто не виноват, никто не начинал, никто не сделал первый шаг, просто оба неизвестно почему оказались на куче кокса. Мне следовало бы отправить вас обоих к мистеру Грису, — он кивнул в сторону школы и процедил сквозь зубы: — Взгляните, что вы наделали!

Два мусорных бака лежали на боку, и все их содержимое вывалилось наружу, еще у трех баков были сорваны крышки. Груда кокса превратилась в полосу черного пляжа, куски кокса валялись по всему асфальту и залетели даже под велосипедный навес.

— Взгляните на это! Какая мерзость! И посмотрите, на что вы сами похожи!

У Макдауэла пола рубахи выбилась из-под свитера и висела точно половинка передника. У Билли рубашка была распахнута сверху донизу. Одна пуговица была вырвана с мясом, а петля разорвана. Волосы у обоих были всклокочены, словно их целую неделю скребли чем-то, а лица черные как у шахтеров.

— Перестань хныкать, Каспер! Помираешь ты, что ли?

— Да я за него еще не взялся как следует...

Мистер Фартинг шагнул к Макдауэлу и присел на корточки, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

— А ты лихой бандит, верно, Макдауэл? Вы ведь с ним почти одинаковые, Каспер? Нет? Ну уж если тебе захотелось подраться, Макдауэл, почему бы не подобрать себе кого-нибудь по росту? Что?! Что?! — И с каждым вопросом мистер Фартинг больно толкал Макдауэла в плечо. — Да только ты трусишь, верно? Ты ведь трусишь, Макдауэл?

Толчок, еще толчок, и каждый раз, как только Макдауэл отступал, мистер Фартинг делал шаг вперед.

— Ты просто задира и хулиган. Классический хулиган! Сегодня Каспер, завтра другой. Так ведь, а, Макдауэл?

Толчок, еще толчок.

Они уже давно оставили Билли позади и с короткими остановками двигались вдвоем к велосипедному навесу — шаг, остановка, еще шаг — словно партнеры, разучивающие танец.

— А что бы ты сказал, если бы я повалил тебя, сел на тебя верхом и надавал тебе по физиономии?

Толчок, еще толчок.

Макдауэл начал всхлипывать.

— Ты бы сказал, что я хулиган, верно? И был бы прав, потому что я и взрослее тебя, и сильней, и я знаю, что могу стереть тебя в порошок. Так же, как ты это знаешь, Макдауэл, когда начинаешь приставать к какому-нибудь маленькому мальчишке!

Последние два толчка были уже похожи на удары.

— Я папе пожалуюсь!

— Конечно, пожалуешься, приятель. Такие, как ты, всегда жалуются папе. А ты знаешь, что я сделаю, Макдауэл? Я пожалуюсь своему папе. И что тогда? А?

Макдауэл с жестяным грохотом ударился головой о стенку навеса. Мистер Фартинг снова сделал шаг и вплотную приблизился к Макдауэлу.

— А ты знаешь, Макдауэл, кто мой папа? Чемпион мира в тяжелом весе! И что тогда будет с твоим папой? А? И с тобой что тогда будет? Ну? Ну? Что скажешь, Макдауэл?

Последний вопрос он прорычал с угрозой, а потом, выпрямившись, подтянул Макдауэла за лацканы к своему лицу. Макдауэл ревел, уже не таясь.

— Ага, понял, каково оно, когда к тебе пристают? Когда тебя запугивают? Что, не нравится?

Мистер Фартинг отпустил Макдауэла на землю и с силой толкнул его на стену.

— Так вот, если я тебя еще раз поймаю за подобными делами, тебе не поздоровится.

Он так медленно и четко произнес эту последнюю фразу, словно Макдауэл был иностранцем и плохо понимал язык.

— Понял?

— Да, сэр.

— Ладно. А теперь ступай в школу и приведи себя в порядок... Погоди, у меня ведь сейчас урок в вашем классе, так, кажется?

— Да, сэр.

— Тогда все просто, ты этот час посвятишь уборке, наведешь тут порядок.

Он повернулся на одной ноге и поддал кончиком туфли кусок кокса через дорожку, и он, стукнувшись о другие куски, нашел себе место среди них, так что его уже и не различишь в общей массе.

— Чтоб к полудню, когда я выйду после урока, весь кокс был на месте, понял?

— Да, сэр.

— Отлично. Отправляйся.

Макдауэл пошел прочь, утирая щеки и глаза согнутыми пальцами и тыльной стороной ладони. И, лишь проходя мимо Билли, он перестал тереть глаза и быстро взглянул на него. Мистер Фартинг медленно шел за ним по пятам и, когда Макдауэл скрылся за углом, остановился возле Билли.

— Ну так, Каспер, что у вас тут было?

Билли замотал головой.

— Что-то это должно все-таки значить? — мистер Фартинг, передразнивая его, тоже помотал головой. — Что же случилось?

— Ну... я не могу вам всего рассказать, сэр.

— Почему?

— Потому что не могу. Не могу, и все.

Лицо у него сжалось, уголки глаз и губы начали подрагивать, Билли заплакал снова.

— Он стал меня обзывать, и говорил всякие гадости про моего отца, и про мать, и про Джада... и все кругом смеялись, и я...

Рыдания его стали такими отчаянными, что он задохнулся и больше не мог говорить. Мистер Фартинг протянул руку, успокаивая его.

— Ну, хорошо, дружище, успокойся. С этим кончено.

Он подождал, пока Билли успокоится, и медленно покачал головой.

— Не знаю, у меня такое впечатление, что ты сам вечно на все нарываешься, не так ли, Каспер?

Билли только сопел, низко опустив голову.

— А почему? Как ты сам думаешь?

— Что почему, сэр?

— Почему ты вечно попадаешь в беду?

— Потому что все ко мне придираются, вот почему.

Он поднял глаза и так пронзительно взглянул на учителя, что и самые его зрачки, и блестевшие на них слезы слились в сияющие кристаллы. Мистер Фартинг отвернулся, пряча улыбку.

— Да, я знаю, что придираются, но почему?

— Не знаю, просто придираются, вот и все.

— Может, потому что ты плохо себя ведешь?

— Возможно, иногда. Но не такой же я плохой. Не хуже многих, а им все с рук сходит.

— Значит, ты думаешь, что тебе просто не везет, да?

— Не знаю, сэр. Только мне ни за что попадает. За всякие глупости, ну вот как сегодня утром на молитве. Я ничего такого не сделал, просто уснул, и все. Устал как собака. Встал в шесть, побежал газеты разносить, а потом домой сбегал взглянуть на птицу, потом побежал в школу. Я хочу сказать: может же человек устать, правда, сэр?

Мистер Фартинг хмыкнул.

— Да, я бы на твоем месте с ног валился.

— Но ведь за это нельзя бить, за то, что человек устал, правда, сэр? Но мистеру Грису не скажешь... Мистер Грис, он тебя убить готов! Знаете, сэр, там сегодня один мальчик с нами был, он просто пришел передать мистеру Грису поручение от другого учителя, так мистер Грис и ему всыпал тростью!

Лицо мистера Фартинга невольно расползлось в улыбке, и он засмеялся. Билли внимательно следил за его лицом.

— Вам-то что, сэр... А этого мальчика, его потом вырвало, как собаку.

Мистер Фартинг тут же снова стал серьезным.

— Ты прав, дружище. Это не смешно. Просто ты так рассказал, что я...

— А утром, на английском, когда я не слушал. Дело не в том, что мне не интересно, а в том, что руки у меня ну просто зверски болели! Как тут сосредоточиться, когда руки у тебя жжет адски!

— Нет, наверно, это невозможно.

— И опять я попал в беду, правда?

— Ну ты ведь вышел из положения, верно?

— Знаю, а все же с ними всегда так.

— С кем?

— С учителями. Они никогда не думают, что и они виноваты могут быть...

— Да, пожалуй, не часто, дружище.

— Они думают, что всегда правы. Но бывает же, что ты тоже не виноват и ничего не можешь поделать, вот как сегодня утром; или они бьют тебя за то, что ты не слушаешь, а как слушать, если скучища такая, что скулы сводит. Я хочу сказать: трудно ведь слушать, когда неинтересно, правда?

— Да уж, это точно.

— Но ведь ты не можешь сказать это учителю, он сразу: «Ах ты, наглый мальчишка» — и шмяк!

Билли выпрямился и с грустным видом покачал головой. И вдруг взмахнул ладонью, рассекая воздух. Эта пантомима вызвала улыбку у мистера Фартинга.

— И вот так они всегда, сэр.

— Но я так не делаю, хотя я тоже учитель, верно?

— Верно, но...

— Что «но»?

— Вы хоть пытаетесь нас научить чему-то, а большинство даже и не пытается. Им на нас наплевать, и раз мы четвертый «В», то с нами разговаривают так, как будто мы, простите меня, дерьмо какое-то. Называют нас идиотами, тупицами и кретинами и то и дело смотрят на часы — сколько там еще до конца урока осталось. Мы им надоели до смерти. И они нам тоже до смерти надоели, а если что-нибудь случится в классе, они сразу ко мне придираются, потому что я меньше всех.

— Но уж не все учителя, наверно, такие?

— Большинство, сэр. Да и вообще... С вами как-то легче говорить, чем с другими.

Билли покраснел и опустил голову. Мистеру Фартингу теперь видна была только его макушка.

— Как у тебя дома дела?

— Ничего, сэр. Как всегда.

— А полиция? У тебя с ней в последнее время не было неприятностей?

— Нет, сэр.

— Потому что ты исправился? Или потому, что больше не попадался?

— Я исправился, сэр.

Мистер Фартинг улыбнулся. Но Билли был по-прежнему серьезен.

— Правда, сэр, я уже давно ничего такого не выкидывал! Потому и Макдауэл ко мне придирается, что я теперь с их шайкой не хожу. А с тех пор как я перестал ходить с ними, у меня кончились неприятности с полицией.

— Почему же ты перестал, поссорился с ними, что ли?

— Нет, сэр, это с тех пор, как у меня сокол появился. Мне так интересно с птицей, что у меня все время на это уходит. Началось это летом, когда я по ночам птицу в поле уносил. А потом, когда темнеть стало рано, я к ним уже не вернулся. Мне уже не интересно было. Я книги про обучение соколов стараюсь доставать и все читаю про это. Опутенки новые делаю и всякие такие вещи, а иногда просто беру свечку и иду в сарай, сижу там. Я нашел парафиновую печечку, она греет, и там у нас тепло, так что я просто сижу. Там хорошо, уютно сидеть, особенно когда ветер свищет на улице.

— Представляю себе.

— Да уж в тыщу раз лучше, чем по улице без дела шататься. А чего мы делали-то? Шатались по улицам да всякие гадости подстраивали — только замерзнешь, как собака, и осточертеет все. Вот из-за этого у меня и неприятности были, я так думаю, потому что мы лазили всюду и разные вещи воровали, так просто, для потехи. Чтобы хоть чем-то заняться, вот и все.

— Но ведь есть же молодежные клубы? И у нас в школе такой клуб открыт три вечера в неделю.

— Мне молодежные клубы не нравятся. Не люблю я эти игры. Мы, обычно, всей компанией ходили в город, в кино или в кофейный бар. А теперь пусть они без меня ходят. Мне это не интересно.

— Ты что же, не любишь компании, любишь быть один?

— Я б хотел быть один, чтоб только меня не трогали. А то вечно кто-нибудь привяжется, как сегодня на перемене. Я вот пришел сюда под навес, чтоб от ветра спрятаться; и не успел опомниться — драка. И в классе то же самое. Сижу себе тихо и не успею оглянуться — тростью по рукам. Всегда про меня говорят, что я всем мешаю, или пристаю, или надоел, и будто я сам нарываюсь на неприятности, только это же неправда, сэр. И дома то же самое. Чуть что в районе случится — полиция сразу к нам домой, хотя я уже давным-давно ничем таким не занимаюсь. Я им говорю, а они ни одному моему слову не верят! Иногда так и хочется пойти и нарочно что-нибудь натворить, назло им.

— Не обращай внимания, дружище, все уладится.

— Да, как же...

— Подумай только, еще месяц-другой — и ты уйдешь из школы, пойдешь работать, встретишь новых людей. Стоит подождать, верно?

Билли, не отвечая, смотрел мимо.

— Ты еще работу себе не нашел?

— Нет, сэр. После перерыва этот тип из трудоустройства молодежи со мной будет беседовать.

— А какую бы ты хотел работу?

— Все равно. Какая будет.

— Ты уж постарайся выбрать что-нибудь такое, чтоб тебе было интересно.

— Да только выбора-то у меня большого не будет, правда? Придется брать что предложат.

— А я думал, ты рад будешь уйти из школы!

— Мне все равно.

— Мне казалось, что тебе в школе не нравится.

— А мне и в самом деле не нравится, но это не значит, что мне хочется на работу. Да и платить мне будут не за то, что мне это нравится или не нравится, так ведь?

— Я думаю, ты прав.

Мистер Фартинг едва заметно покачал головой и взглянул на часы.

— Может, мне тогда удастся накопить денег и купить ястреба-тетеревятника... я только что про них прочел.

— Ну хорошо, я должен идти и сзывать ребят на урок, они уже и так пять минут перегуляли.

— Это неплохо.

— В каком смысле?

— У нас следующий урок — спортивные игры, значит, на пять минут меньше на него останется.

— Тебе надо сейчас же пойти почиститься, не то весь урок пройдет.

— Это было б неплохо. А то будут нас мучить на этом поле целый час, как в аду.

Билли направился за угол школы. Мистер Фартинг медленно пошел за ним и, когда мальчик дошел до угла, окликнул его по имени. Билли обернулся.

— Да, сэр.

— Эта твоя птица... я бы хотел когда-нибудь на нее взглянуть.

— Хорошо, сэр.

— Когда ты выпускаешь ее полетать?

— Во время кормежки. Теперь совсем рано темнеет.

— Ты возле дома ее выпускаешь?

— Да, сэр. У нас там поле, за домом.

— Это на Вудз-авеню, кажется?

— Да, сэр, дом сто двадцать четыре.

— Хорошо, я приду, если можно...

— Конечно, сэр.

— Ладно. Ты меня и впрямь заинтересовал этой твоей птицей.

Мистер Фартинг покрутил свистком, подвешенным за желтую ленточку на указательном пальце. Сверкающий металл слился в серебристый круг с мельканием ленточки внутри. Билли несколько секунд наблюдал за этим желтым диском, а потом свернул за угол. И в эту минуту пронзительный свист заглушил все остальные звуки.

В туалете было пусто. Весь пол до последнего дюйма был забрызган. Двери кабинок распахнуты, и в одной из них, наполняясь водою, урчал бачок. На противоположной стене вдруг забулькала медная труба, проходящая над писсуарами, и вода стала со свистом веером стекать в керамические чаши и уноситься по нижнему стоку, проходившему параллельно трубе.

Посередине комнаты между кабинками и писсуарами шел двойной ряд раковин, а в конце его стояла урна, до краев наполненная небрежно смятыми бумажными полотенцами. Они едва не вылезали из урны, точно кремовые пышки из пакета, — если бы придавить их, они вряд ли покрыли бы дно урны, и тогда наверняка хватило бы места остальным бумажным полотенцам, которые были разбросаны на полу и прилипли к мокрому кафелю, точно переводные картинки.

Один кран был не завернут, и бившая из него струя создавала водоворот на дне раковины. Билли заткнул соседнюю раковину, пустил горячую воду и стал смешивать ее с холодной, пробуя пальцем — до тех пор, пока раковина не наполнилась. Тогда он закатал рукава до локтя и погрузил в воду обе руки. Вода в раковине поднялась, и часть ее перелилась в выпускное отверстие сбоку. Билли оперся на руки, распластав ладони на дне раковины, — пар приятно обвевал ему лицо, он закрыл глаза и улыбнулся, как легендарный Бисто Кид. Билли наклонился еще ниже, погрузил лицо в воду и выпустил изо рта воздух — вода забурлила. Он выпрямился, смахнул воду с лица, вытер глаза, намылил руки из бутылочки с жидким мылом и ополоснул их в раковине — вода сразу стала мутной. Тогда он снова намылил руки, соединил кружочком указательный и большой пальцы и осторожно подул на мыльную пленку, затянувшую этот кружок. Мыльный пузырь оторвался от его руки и медленно поплыл, радужно переливаясь. Билли протянул руку, чтобы вернуть улетающий пузырь, но едва успел прикоснуться к нему. Все. Билли выдувал новые пузыри, но теперь они получались маленькими, так что Билли предоставлял им плыть куда угодно и лопаться, когда им вздумается. И вот появился на свет его последний пузырь, истинное произведение искусства, он тяжело покачивался в воздухе. Билли протянул руку, чтобы схватить его. От движения воздуха пузырь отпрыгнул в сторону; когда же Билли отвел руку, пузырь задрожал и двинулся за ней, следуя за уходящим потоком. Билли следил за ним неотрывно, и когда пузырь стал падать, он поставил снизу руку и стал медленно опускать ее, медленней, чем опускался пузырь, так что расстояние между ними неуклонно сокращалось. Рука опускалась, и опадал пузырь над нею, и так они двигались, пока пузырь мягко не приземлился — прямо на ладонь. Билли неподвижно держал ладонь с пузырем и улыбался. Он наклонял руку и поворачивал голову, чтобы под разным углом отыскивать новые цвета, а потом вдруг все разом исчезло, и теперь перед глазами была только забрызганная мыльной водой ладонь.

В раздевалку Билли пришел умытый и сияющий — ни дать ни взять пай-мальчик, явившийся к завтраку в приморском отеле во время летних каникул. Его одноклассники уже заполнили все проходы между рядами вешалок, и развешенная одежда поделила раздевалку на длинные коридоры. Мистер Саджент медленно прохаживался у дальней стенки, поглядывая вдоль этих коридоров и пересчитывая мальчиков. На нем был фиолетовый тренировочный костюм. На груди были нашиты матерчатые ромбики с гербами спортивных клубов и спортивными символами, а посредине красовался белый спортсмен с олимпийским факелом. На ногах у мистера Саджента были новые футбольные носки, аккуратно завернутые; футбольные бутсы были тоже новые — черные, начищенные до блеска. Они походили на бомбы, что держат в руках убийцы из комиксов. Шнурки на бутсах были отстираны добела и завязаны совершенно одинаково: оборот вокруг ступни, потом вокруг лодыжки, и наконец — аккуратный бантик сзади под ушком.

Мистер Саджент закончил подсчет и, прокатив мяч по подоконнику, поймал его на руку. Кожа мяча была густо пропитана жиром и туго стянута новой оранжевой шнуровкой — точно хирургическими стежками. Саджент подбросил мяч, поймал его на кончики пальцев и повернулся к Билли.

— Опять сачкуем, Каспер?

— Нет, сэр. Меня мистер Фартинг задержал, он захотел со мной побеседовать.

— Не сомневаюсь в том, что это была для него весьма вдохновляющая беседа, так ведь?

— А что это значит, сэр?

— Беседа, она и есть беседа, что же еще, приятель?

— Нет, сэр, вот это слово — вдохля... вдовнохля...

— Вдохновляющая, болван, в-д-о-х-н-о-в-л-я-ю-щ-а-я, вдохновляющая!

— Понятно, сэр.

— А раз так, иди, приятель, переодевайся, ты и без того черт знает на сколько опоздал.

Он оттянул эластичную манжету и повернул руку так, чтоб взглянуть на часы, надетые циферблатом вниз.

— Некоторым людям хотелось бы поскорее начать игру, хоть это тебе и не по вкусу.

— У меня нет спортивной формы, сэр.

Мистер Саджент отступил на шаг и, презрительно вздернув верхнюю губу, смерил мальчика медленным взглядом.

— Как ты мне надоел, Каспер!

Это «надоел» прорвалось сквозь гул голосов, который сразу стих, потому что все повернулись к Билли и мистеру Садженту.

— Каждый раз одна и та же история: «Простите, сэр, у меня нет формы».

Мальчишки захихикали, услышав, как мистер Саджент передразнивает жалобно скулящий голосок школьника.

— И так каждый урок — все четыре года! За четыре года ты не удосужился добыть себе форму, ты сачковал, ты побирался, ты одалживал ее у кого-то, ты...

Багровое лицо Саджента покраснело еще больше и пылало, как красный шар, и все-таки ему не удалось выпалить все единым духом, он остановился, чтобы перевести дыхание.

— ... выпрашивал...

Шар лопнул, и последнее слово вышло невнятным.

— Почему у других есть форма, а у тебя никогда нет?

— Не знаю, сэр. Мать мне не покупает. Она говорит, незачем деньги зря тратить, тем более сейчас, когда я ухожу.

— Но ведь прошедшие четыре года ты не собирался уходить из школы?

— Нет, сэр.

— Ты давно мог бы из своих карманных денег купить форму, верно?

— Мне не нравится футбол, сэр.

— Какое это имеет значение?

— Не знаю, сэр. И потом все равно денег не хватило бы...

— Найди-ка ты себе работу. Я уж и не знаю, что...

— Уже нашел, сэр.

— Тем более! Тебе ведь там платят?

— Да, сэр. Но эти деньги я должен отдавать маме. Я ведь ей еще за мои штрафы выплачиваю, каждую неделю.

Мистер Саджент стукнул Билли мячом по голове, и тот втянул голову в плечи.

— Не надо было нарываться на неприятности, приятель, тогда бы тебе не пришлось...

— А я и не нарывался, сэр, я давно уже...

— Ладно, заткнись, парень. А то у меня прямо ум за разум заходит. Если ты не заткнешься...

Он дважды стукнул Билли мячом, держа мяч обеими руками, точно это был булыжник, которым он собирался прикончить мальчишку. Мальчики смеялись, прячась за спины друг друга, или прижимали к губам палец, сдерживая смех. Когда мистер Саджент юркнул в свою отдельную раздевалку, мальчики захохотали уже не таясь, однако тут же и смолкли, потому что учитель вернулся, размахивая широченными синими трусами.

— Держи, Каспер! Надевай!

Он швырнул трусы через всю комнату, Билли поймал их на лету и стал разглядывать так внимательно, как будто выбирал покупку. Класс стонал от хохота. Билли свободно мог бы сшить себе из этих трусов два тренировочных костюма и пальто.

— Они велики мне, сэр.

Класс снова разразился хохотом, и даже сам Билли не удержался от улыбки. Однако мистера Саджента это нисколько не забавляло.

— Что ты там обсуждаешь, приятель? Налезут они на тебя или нет?

— Да, сэр.

— Я думаю, подойдут! А теперь переодевайся, и быстро!

Билли нашел свободный крючок, повесил на него свою куртку и почти сразу оказался между рядами школьников, которые выстроились в проходах между вешалками. Билли сел на длинную скамью, прикрывавшую стояки для обуви, и начал стягивать джинсы, не сняв кеды. Мистер Саджент, разорвав шеренгу мальчиков, навис над ним.

— Подштанники и жилетку тоже снимать будешь?

— Я не ношу их, сэр.

Когда Билли стал вешать на крючок брюки, рубаха у него задралась, обнажив ягодицы, тощенькие и гладкие, точно два бильярдных шара. Продев ноги в трусы, Билли натянул их до пояса. Они доставали ему едва ли не до щиколоток. Он подтянул резинку трусов до подбородка, и только тогда показались на свет его коленки. Мальчишки, стоявшие поблизости, показывали на него пальцем, орали и хохотали, а те, что еще не кончили переодеваться, сбежались поглядеть, что происходит. Они вскакивали на скамейки и раздвигали одежду на вешалках, чтобы лучше видеть. В центре всей этой суматохи Билли, как отважный маленький клоун, пытался кое-как приспособить на себе огромные трусы Саджента, а рядом с ним стоял сам Саджент и глядел на Билли так, будто это была его вина, что он слишком мал для таких трусов.

— Закатай их сверху и не строй из себя дурака. Ты слишком глуп, чтобы смешить людей, Каспер.

Впрочем, никто не разделял этого мнения. По мере того как он закатывал трусы снизу, они укорачивались, а вокруг пояса образовалась рыхлая синяя шина.

— Хватит. А теперь все дуйте отсюда.

Мистер Саджент распахнул дверь раздевалки и повел их по коридору к дверям, выходящим во двор. Несколько мальчишек дождались, пока уйдет мистер Саджент, и, разбежавшись, повисли на двери, медленно вращаясь, она провезла их вперед, а потом доставила обратно. Кое у кого на бутсах были каучуковые шины, оставлявшие на плитках длинные черные полосы. Пластиковые и кожаные шипы, подбитые гвоздями, царапали пол, оставляя глубокие отметины на виниловых плитках. Когда мальчики вышли во двор, шарканье резиновых шипов по бетонному полу стало доноситься глухо, еще тише было шуршание пластиковых шипов, зато в шорохе кожаных шипов слышался металлический звук — от гвоздей.

Когда Билли шагнул из коридора во двор, у него перехватило дыхание от холода. Он замер на месте, оглядываясь по сторонам, словно ища, куда бы спрятаться от стужи, и вдруг со всех ног бросился через бетонную площадку к полю, вопя что есть силы. Мистер Саджент побежал за ним.

— Каспер! А ну-ка, прекрати! Ты что, всю школу хочешь нам развалить?

Он даже замахнулся на Билли, но тот, следя за его рукой, рванулся вперед и уклонился от удара.

— Я замерз, сэр! Вот и кричу, чтобы согреться!

— Я от тебя что, за милю? Сейчас-то чего кричать?

Однако оба они орали так, точно перекликались на корабле в бурю. Мистер Саджент еще раз попытался стукнуть Билли по шее, но мальчик отскочил в сторону, и Саджент едва не потерял равновесие. Он перешел на шаг, обернулся и засвистел в свой свисток, поторапливая остальных.

— А ну пошевеливайтесь! Живей, живей!

Мальчики побежали — кто изо всех сил, кто ленивой

трусцой, так или иначе, вскоре все они, с разрывом в несколько секунд, добрались до футбольного поля, предназначенного для старших классов.

— Постройтесь на средней линии, будем набирать команды.

Они строились, согреваясь прыжками или бегом на месте; те, у кого были футболки с длинными рукавами, натянули их, закрыв кисти рук, другие без конца растирали руки, покрытые гусиной кожей.

— Тиббат, иди сюда, будешь капитаном второй команды.

Тиббат вышел из строя и встал лицом к шеренге рядом с мистером Саджентом.

— Я первым буду выбирать, Тиббат.

— Так нечестно, сэр.

— Это еще почему?

— Потому что вы себе лучших игроков заберете.

— Не болтай чепухи, приятель.

— Конечно, заберете. Так нечестно, сэр.

— Тиббат, скажи, ты хочешь в футбол играть? Или, может, тебе лучше одеться и идти на какую-нибудь там математику?

— Лучше играть в футбол, сэр.

— Тогда перестань хныкать и начнем выбирать. Я беру себе Андерсона.

Саджент указал на мальчика, стоявшего на пересечении круга и средней линии. Андерсон тут же оставил свой перекресток и встал позади Саджента. Тиббат внимательно оглядывал шеренгу — он тоже выбирал.

— Я беру Парди.

— Тогда ты иди сюда, Эллис.

С каждым новым вызовом шеренга мальчиков распадалась. Когда вышел Тиббат, остальные сомкнулись, заполняя пустое место. То же было и с Андерсоном, стоявшим предпоследним. Но когда ушли сразу двое, Парди и Эллис, стоявшие рядом, мальчики не стали смыкаться, шеренга распалась на две части. Эти новые шеренги быстро делились на еще более короткие, по мере того как из них уходили мальчики, и вскоре от многолюдного класса ничего не осталось, если не считать полдюжины мальчишек, которые издали глядели друг на друга: толстяк, на расстоянии метра от него — два друга: один длинный, очкастый, другой низенький, с заячьей губой; в двух ярдах от них — Билли, поодаль от него — рябой, коротко остриженный худой мальчишка, и совсем далеко от всех, в полном одиночестве — еще один толстяк. Рябой стоял как раз посередке между двумя толстяками, так что пяток мальчишек вытянулся теперь на длину в половину шеренги. Толстяк, который стоял на дальнем конце, собрался выйти из строя, после чего шеренга сокращалась вдвое и рябой оказывался крайним.

Тиббат выбрал себе высокого очкарика. Мистер Саджент взял его дружка. Они медленно расходились каждый к своей команде. Теперь оставалось трое — второй толстяк, Билли и рябой, они смущенно переглядывались, пока капитаны делали свой выбор. Тиббат выбрал рябого. Он тут же бросился к своим и затерялся в толпе. Толстяк стоял, улыбаясь. Билли смотрел себе под ноги. После долгого размышления Саджент взял Билли, не оставив Тиббату никакого выбора; Билли и толстяк не успели двинуться с места, как мистер Саджент отвернулся и начал выкрикивать команды.

— Отлично! Наша половина будет та!

Команды сбились в две группки, и пока мальчики спорили, кто на какой половине будет играть, мистер Саджент отбежал на край поля, положил на землю мяч и стал снимать свой тренировочный костюм. Под курткой оказалась новенькая красная футболка с белыми манжетами и белым воротом. Огромная белая цифра 9 занимала почти всю спину, и ее белизна соперничала с белыми нейлоновыми шортами, сквозь которые просвечивало тело, придавая их белизне розоватый оттенок. Мистер Саджент поднял и поправил носки, потом вынул из кармана куртки узенький бинт и разорвал его пакет на две половинки. Надорванный пакет от бинта ветром понесло по траве, словно разбитую скорлупу неведомого синего яйца. Мистер Саджент подвязал бинтом носки под коленками, потом аккуратно сложил на траве свой костюм, оглядел себя и направился к центру поля, неся мяч на ладони, точно сливовый пудинг на подносе. Тиббат, стоявший в центре поля, держа руки по швам, подмигнул своему левому крайнему, ожидая, пока подойдет мистер Саджент.

— Вы кто сегодня будете, сэр?.. «Ливерпуль»?

— Не мели вздор, парень, ты что, до сих пор не знаешь цвета клубов?

— Красный — «Ливерпуль», верно?

— Да, но у них все красное — и футболки, и шорты, и носки. А это цвета «Манчестер Юнайтед».

— Ах да, сэр, совсем забыл. Так за кого вы сегодня играете?

Мистер Саджент повернулся спиной к Тиббату, чтобы он мог увидеть цифру 9.

— Ах, Бобби Чарлтон. А мне казалось, вы всегда были Деннис Лоу, когда играли за «Манчестер Юнайтед».

— Сегодня слишком холодно, чтобы только и знать, что бить по воротам. Я буду нынче водить по всему полю, как Чарлтон.

— Лоу тоже играет по всему полю, сэр, а не только бьет по воротам.

— Он не так делает передачу, как Чарлтон.

— Зато играет лучше, чем он.

Саджент покачал головой.

— Нет, в последнее время он что-то не в форме.

— Неважно, все равно он лучший игрок. В две минуты может ход игры повернуть.

— Ты мне будешь про футбол рассказывать, Тиббат?

— Нет, сэр.

— Тогда заткнись. Тем более что футболка Лоу у меня сейчас в стирке.

Саджент поставил мяч в центре круга и оглянулся на свою команду. Все, кроме Билли, заняли свои места. Билли стоял между защитниками, и вместе с полузащитниками они шестеро образовали фигуру, похожую на шестерку домино — ::: В воротах никого не было. Мистер Саджент заметил это.

— В воротах никого!

Команда обернулась, чтобы убедиться в правильности этого замечания, игроки Тиббата предоставили им разбираться самим и смотрели на другую половину поля.

— Каспер! Ты где должен стоять?

Билли взглянул на правого защитника, потом на левого и снова на правого. Ни один из них не сказал ни слова, пришлось отвечать ему самому.

— Не знаю, сэр. Правым полусредним?

Ответ этот имел два последствия: разозлил Саджента и насмешил мальчишек.

— Не болтай глупостей, приятель! Как ты можешь там, сзади, играть за правого полусреднего?

Саджент поднял глаза к небу.

— Боже, помоги нам, пятнадцать лет парню — и до сих пор не знает, где какой игрок должен стоять!

Он ткнул рукой в Билли.

— Иди в ворота, приятель!

— Сэр, я не могу стоять на воротах. Я плохо ловлю мяч.

— Вот тебе и предоставляется возможность научиться, верно я говорю?

— Мне надоело стоять в воротах. Каждую неделю я на воротах.

Билли обернулся и взглянул на ворота с такой тоской, словно за ними простиралась гладиаторская арена.

— И нечего оглядываться. Отправляйся в ворота!

— Тогда не ругайте меня, если я пропущу все голы.

— Конечно, мы будем тебя ругать, приятель! А кого же еще прикажешь ругать?

Билли честил его про себя, пока шел на свое место.

Саджент (голосом комментатора): «Обе команды построились для розыгрыша первого мяча в этом очень важном матче пятого круга на кубок страны. «Манчестер Юнайтед» играет сегодня против...» За кого вы играете, Тиббат?

— Э-э-э... мы будем за «Ливерпуль», сэр.

— Да не можете вы играть за «Ливерпуль»!

— Почему, сэр?

— Я уже объяснял вам однажды, что их цвета слишком похожи на цвета «Манчестер Юнайтед».

Тиббат тер лоб кончиками пальцев, делая вид, что он пребывает в глубоком раздумье, а сам тем временем украдкой оглядывал своих игроков: вратарь в зеленой водолазке, на правом защитнике — синяя футболка с белыми полосами, на левом — зеленая с белыми квадратами. Правый полузащитник в белой майке для крикета. Центральный полузащитник в синем, левый полузащитник — в желтом. Правый нападающий — в оранжевой с зеленым футболке. Правый полусредний в черной майке с короткими рукавами. Центр нападения в синей хлопчатобумажной рубашке. Левый нападающий в синем. А сам Тиббат в красной футболке с белыми рукавами.

— Мы будем играть за «Шпоры». Цвета нам позволяют.

«Итак, «Манчестер Юнайтед» встречается сегодня со

«Шпорами» в ответственном матче пятого круга на розыгрыш кубка».

Мистер Саджент (изображая судью) зажал в зубах свисток и стал смотреть на часы, дожидаясь, пока секундная стрелка подойдет к двенадцати. 5... 4... 3... 2... Он опустил руку и засвистел. Андерсон принял от него передачу, обвел Тиббата и послал мяч по диагонали влево между двумя игроками противника. Саджент выскочил влево, поднял ногу, чтобы остановить мяч, но мяч проскочил у него под бутсой. Саджен рванулся за ним, догнал мяч и повел его по краю поля, довольно неумело подражая коротким пасам профессионалов — при каждом его ударе мяч летел слишком далеко, в результате не успел он пройти и двадцати ярдов, как его атаковали сразу три защитника из команды Тиббата. Левый нападающий из команды Саджента, одиноко маячивший где-то на краю поля, просил у него передачу, и Саджент, услышав его голос, повернулся и с силой послал мяч в его сторону. Игрок выскочил наперерез мячу сразу же, как только увидел направление удара, но мяч уже успел улететь за границу поля в десяти ярдах перед ним. Мальчик остановился и повернулся к Садженту.

— Послушайте, сэр! Вы что, думаете, я молния?

— Двигаться быстрее надо, приятель. Ты мог его догнать.

— А я, по-вашему, на месте стоял, что ли?

— Отличная подача была!

— Может, для гончего пса и отличная...

— Не спорь со мной, парень! Беги подай мяч!

Мяч закатился на огороженную канатом крикетную площадку и там остановился. Нападающий убежал за мячом. Он перешагнул через канат, вытащил мяч из травы и сильным ударом отправил его на площадку.

Стоя в воротах, Билли огромными шагами мерил расстояние от штанги до штанги: пять с небольшим. Билли повернулся, оттолкнулся от штанги и стал мерить то же расстояние прыжками: вышло пять. После трех попыток ему удалось сократить число прыжков до четырех с половиной, после чего он начал прогуливаться вдоль линии ворот, вплотную ставя кеды друг за другом, мысок к пятке, мысок к пятке — получилось тридцать ступней.

Только на пятнадцатой минуте игры ему довелось прикоснуться к мячу. Тиббат прорвался с мячом вперед, обвел мистера Саджента и передал мяч своему правому краю, который с ходу принял его и, обойдя защитника, отдал Тиббату. Тиббат обыграл мистера Саджента и сильным ударом послал мяч в верхний правый угол ворот. Билли видел, как мяч влетел в сетку слева от него, повернулся и вынул мяч из сетки.

— Давай, Каспер! Пошевеливайся, парень! Приложи старание!

— Я не мог его взять, сэр!

— Ты бы хоть попытался.

— А зачем, сэр, раз я все равно ничего не могу поделать?

— Но ведь мы играем для того, чтобы выиграть.

— Я знаю, сэр.

— Ну так постарайся!

Саджент поднял руки, готовясь принять мяч. Билли размахнулся, но в последний момент рука скользнула по мокрой коже мяча, и он, не долетев, упал в грязь между ними. Билли хотел подбежать и поднять мяч, но Саджент уже бежал к нему сам. Увидев выражение его глаз и решительно выдвинутую челюсть, Билли остановился и сник, а в это время мяч, нацеленный в ворота, пролетел мимо и снова влетел в сетку. Доставая мяч, Билли упал на колени, вымазав грязью левую руку, левый бок и левую ногу.

— Зачем вы так, сэр?

— Ленишься, приятель. Ленишься...

Саджент забрал мяч и понес его в центр поля, чтобы оттуда снова начать игру. Билли поднялся, комья грязи прилипли у него к коленкам. Он закатал рукава рубашки и стал ногтями соскребать глину с руки.

— Ишь ты, бегают... А мне еще эту рубаху носить да носить.

Правый защитник остановился было послушать его ворчание, но тут же, услышав крики, обернулся и увидел, что мяч катится прямо к нему. Пригнув голову, он подбежал к мячу и выбил его далеко в поле, тут же утратив к нему всякий интерес. Затем вернулся к воротам, чтобы посочувствовать Билли. Мяч перелетел через среднюю линию, где за ним погнался Саджент. Подпрыгнув раз или два, мяч откатился к боковой линии. Саджент должен был вот-вот настигнуть его, нападающие сбились в кучу от возбуждения. Но мяч, будто нарочно замедливший свой бег, успел пересечь боковую линию раньше, чем Саджент добежал до него. Нападающие из команды Саджента, возвращаясь из штрафной площадки, разочарованно переговаривались между собой:

— Мог бы догнать, запросто.

— Носится, как ломовая лошадь.

— На мыло его пора. Толку-то от него чуть.

Тиббат подобрал мяч, приготовившись к вбрасыванию.

— Не повезло, сэр...

Саджент, уперев руки в бока и с трудом переводя дыхание, добрых полминуты таращился на спину своего правого защитника, пока не обрел дар речи:

— Давай, давай, приятель! И смотри, кому отдаешь мяч. Не бей куда попало!

А правый защитник, повернувшись к нему спиной, продолжал беседовать с Билли.

— Эй, птенчик!

— Что, сэр?

— Я, кажется, с тобой разговариваю!

— Да, сэр?

— Будь повнимательней и играй как следует. Мы ведь проигрываем, парень!

— Да, сэр.

«Манчестер Юнайтед» сравняла счет вскоре после того, как судья назначил ей штрафной. Гол забил Саджент.

А на другом конце поля Билли забавлялся у сетки ворот. Стоя спиной к играющим, он запускал в сетку «когти» и рычал, как львенок. Просунув «лапу» через ячейку, он царапал «когтями» посетителей зоопарка, а потом, втянув «лапу» обратно, прогуливался по клетке. Кроме него, в зоопарке было только стадо каких-то странных гибридов, носившихся с мячом у него за спиной. Остальные клетки пустовали. Главная часть зоопарка размещалась в здании позади футбольного поля, и весь он был обнесен высоким проволочным забором. Поверх забора шли наклоненные внутрь кронштейны, опутанные колючей проволокой. У основания ограды, там, куда не могла подобраться газонокосилка, остались торчать неровные клочья травы, а дальше трава была безжалостно обрезана бетонной бровкой тротуара. Дорога полумесяцем огибала поле, а за нею, с точностью повторяя этот изгиб, высились муниципальные дома. Улица так и называлась — Полевой Полумесяц.

Билли обеими руками обхватил штангу, сунул ногу в ячейку сетки, используя ее как стремя, оторвался от земли и ухватился за перекладину ворот. Перебирая руками, Билли добрался до середины перекладины и, поджав ноги, стал раскачиваться: вперед-назад, вперед-назад. Потом он отпустил одну руку и поскреб под мышками, брыкая ногами и подражая крикам шимпанзе. Перекладина качалась и вздрагивала. Услышав лязганье болтов, кое-кто из мальчишек повернули головы, а вскоре уже все игроки наблюдали за Билли, и футбол был позабыт.

— Каспер! А ну-ка слезай, парень! Ты вообразил, что ты обезьяна?!

— Нет, сэр, я просто греюсь.

— А ну-ка слезай, не то я подойду, и тебе сразу жарко станет!

Ухватившись за перекладину снова двумя руками, Билли вцепился покрепче и начал раскачиваться — вперед-назад, вперед-назад, с каждым разом увеличивая размах ног. Вперед-назад, вперед-назад, теперь его ноги вытягивались параллельно земле. Горизонтально — назад, горизонтально — вперед, и руки почти выпускали перекладину. Вперед- назад, еще разок; потом полет по дуге, точно по арке радуги, и — не забыть подогнуть колени в момент приземления.

Ему даже не понадобилось ни лишнего шага, ни пробежки, чтобы удержаться в равновесии, он быстро выпрямился и улыбнулся. Перекладина еще дрожала над его головой.

Раздались аплодисменты. Саджент тут же остановил их.

— Ладно, ладно. А теперь продолжим нашу игру.

Счет был по-прежнему 1: 1.

1: 2. Билли, закрыв лицо от мяча, отбил прямой удар, нацеленный в перекладину, и мяч, подпрыгнув у него за спиной, сам закатился в ворота.

2: 2. Судья, несмотря на все протесты и крики, засчитал гол, забитый Андерсоном, который бил по мячу из положения вне игры.

У края поля вдруг появилась собака, которая обнюхивала что-то под сетчатой оградой со стороны тротуара, — тощая черная дворняга, громадная, точно эльзасский дог. Через секунду собака была уже по эту сторону сетки и мчалась через футбольное поле, присоединившись к игрокам. Она с разбегу остановилась перед мячом и громко залаяла. Мальчишка, гнавший мяч, испуганно отскочил в сторону. Собака легла перед мячом, положив голову на передние лапы, изогнув спину и вытянув хвост по земле. Мальчишки, сбившись в кучку поодаль, улюлюкали, свистели, выкрикивали угрозы, но всякий раз, когда они пытались подойти ближе, собака бросалась на них и лаяла, а потом, отогнав игроков, быстро возвращалась к мячу.

Мальчишки были в восторге, точно детвора, играющая в догонялки. Иному удавалось осторожно приблизиться к псу, но, как только он делал попытку захватить мяч, собака огрызалась, и тогда все мальчишки с криком бросались врассыпную, чтобы потом снова сойтись где-нибудь ярдах в двадцати и предпринять новую вылазку. Если бы у мистера Саджента было при себе ружье, то этому непрошеному гостю жить пришлось бы недолго.

— Чья она? Чья это собака? — кричал он откуда-то из задних рядов. Но мистер Саджент всегда оказывался первым, когда толпа бросалась врассыпную. — А ну-ка пойдите кто-нибудь и принесите из кладовки крикетные биты, мы ее вышибем отсюда.

Мальчишки были так возбуждены, что никто не обращал внимания на его крики. Оглядевшись вокруг, мистер Саджент увидел Билли, который рисовал кедами узоры по грязи возле футбольных ворот.

— Каспер!

— Да, сэр?

— Иди сюда!

— Да, сэр?

— Пойди и принеси полдюжины крикетных бит из кладовки.

— Крикетных, сэр? В такую погоду!

— Да не для игры, болван! Чтобы собаку прогнать — она нам всю игру портит.

— Для этого вовсе не нужны крикетные биты, сэр.

— А что для этого нужно? Динамит?

— Да она же вас не тронет.

— Ну нет, я рисковать не собираюсь. Я бы скорее решился кусок мяса отнять у голодного льва, чем у этой твари — мяч.

Собака играла с мячом — зажав его между лапами, она пыталась его укусить. Но пасть у нее была слишком мала, и всякий раз, когда собака щелкала челюстями, мяч откатывался дальше по полю. Она ползла за ним, глухо рыча. Билли вышел вперед, похлопал себя по бедру и поцокал языком. Остальные мальчишки тоже стали цокать, каждый на свой манер.

— Иди сюда, дружище! Ну, иди.

Собака подошла поближе, прыгнула Билли на грудь и, снова опустившись на землю, стала скакать вокруг него. Протянув руку, Билли гладил ее по загривку каждый раз, как она к нему приближалась.

— Ну что с тобой? Что случилось, большой ты дурачок?

Собака уперлась передними лапами в грудь Билли и звонко залаяла ему в лицо, язык ее, загибаясь, то высовывался, то исчезал при каждом вздохе и выдохе. Билли пощекотал собаку за ушами, потом повернулся и пошел, собака опустилась на все четыре лапы.

— Пошли, дружище! Пошли. Куда вы хотите, чтоб я ее отвел, сэр?

— Куда угодно, парень. Как можно дальше отсюда.

— Если хотите, я разузнаю, где она живет, сэр, и отведу ее домой. Я мигом оденусь.

— Нет, нет, просто уведи ее с поля и возвращайся в ворота.

Билли просунул палец под ошейник и решительно повел собаку в сторону школы, продолжая говорить с ней вполголоса.

Когда Билли вернулся, счет был уже 3: 2 в пользу его команды.

Еще через несколько минут счет сравняли: 3: 3.

— Что с тобой, Каспер, ты что, мяча боишься?

Установив мяч в центре поля, мистер Саджент сверился с часами.

— Итак, следующий гол определит победителя!

Забить один гол, и матч выигран.

Забить скорей, чтоб игра кончилась. Всеобщее возбуждение. Страсти. О-о-о-о! Так-так-так! А-а-а-а! Гол! Нет, не было гола. Мяч ушел за линию, сэр! Продолжайте игру!

Схватив мяч, Билли выбежал вперед и выбил мяч на поле. Потом он повернулся и на одной ноге поскакал назад, в ворота, лицо у него было при этом сморщенное, как выжатый лимон.

— Чтоб ему лопнуть, этому мячу, он будто свинцовый. Прямо как палкой по ноге съездили.

Он стоял в воротах на одной ноге, как аист, балансируя и размахивая в воздухе другой ногой. Каждый раз, когда он подгибал пальцы, вода вползала в кеду.

— Нет уж, чтоб не сгнить, больше я так бить не буду.

Он осторожно поставил на землю ногу и попытался перенести на нее тяжесть тела.

— Я просто чемпион какой-то, на одной ноге все кости переломал, другая до костей промерзла.

Билли раскрутил трусы, поднял их до самой шеи и засунул туда обе руки для согрева.

— Давай, Саджент, поскорее свисти в свой проклятый свисток. Я совсем замерз.

Игра продолжалась. Саджент пробил мяч выше ворот. Через минуту он помешал бить Тиббату, схватив его за рубаху. Штрафной. Ну играйте же!

Выставив перед собой большой палец руки, Билли наблюдал поверх него за школой. Потом, медленно приближая палец к глазам, он убирал школу из поля зрения. И вдруг крошечный карлик появился возле его ногтя. Билли открыл второй глаз и убрал руку. Множество крошечных карликов высыпало из крошечного здания, зашагало по крошечной дорожке к крошечным воротам. Билли побежал на край штрафной площадки, пряча руки под трусами.

— Звонок, сэр! Все уже выходят!

— Наплевать на звонок. Отправляйся в ворота.

— Но я обедаю в первую смену, сэр. Я пропущу свой обед.

— Насколько помню, я велел вам менять смену, когда у вас игра.

— Я забыл, сэр.

— Тогда позабудь и про свой обед.

Саджент побежал вперед, потом обернулся.

— И руки из трусов вытащи. А то ты похож на безрукого уродца.

Игра разворачивалась теперь на другом конце поля. Билли остался у края штрафной площадки, рядом с двумя защитниками.

— Я не могу обедать во вторую смену, мне нужно домой бежать, птицу мою кормить.

Игрушечные фигурки исчезли с площадки перед школой, иные уже превратились в мальчишек нормального роста, которые шли мимо футбольного поля по улице Полевой Полумесяц. Они кричали сквозь ограду что-то ободряющее, а потом, снова уменьшаясь, скрывались за поворотом.

Потом вместо них появились мужчина и женщина, которые шли в том же направлении, но по другой стороне улицы. На мужчине был серый костюм, а на женщине зеленое пальто, и к тому времени, как они поравнялись с футбольным полем, они оказались как бы в одной плоскости, и тут их нагнал красный автомобиль. Теперь эти три квадратика — красный, серый и зеленый — двигались в одном направлении и на одной плоскости, только с разной скоростью. Стоп! Красный, серый и зеленый... Над зеленью поля, на фоне красных домов, под серой пеленой неба. Марш! Машина связала двух пешеходов, протянув между ними, словно стальной трос, гул своего мотора. Через несколько секунд мужчина обогнал женщину, серое и зеленое на миг слились, а спустя еще несколько минут женщина открыла калитку сада и скрылась из глаз, оставив мужчину в одиночестве на улице Полевой Полумесяц. Тишина. И вдруг взревел мотор мопеда — р-р-р-м! р-р-р-м! Он пронесся мимо домов, затих вдали, и тогда снова стал слышен стук мяча. Крик, эхо, пустынный двор... Листок бумаги, прибитый ветром к проволоке...

12. 15. Этот решающий гол стал вдруг очень важным, не слышно было больше ни смеха, ни шуток, все напряглись. Чуть не всю игру большинство мальчишек замирали каждый на своем месте, точно шпеньки в лабиринте игрального автомата, по которому бегает шарик, — они вдруг начинали двигаться, когда кто-нибудь из нападающих случайно посылал мяч в их угол, в остальное время они лишь оставались декорацией к действию. Наконец в игру включились все. Они играли теперь как настоящие команды, а не как одиночки, и относились к своему месту на поле со всей ответственностью. В наступлении они упорно двигались к цели, ни на миг не упуская мяча. А если теряли его, стойко обороняли свою позицию и яростно боролись с противником за мяч. Каждая атака вызывала контратаку, а она в свою очередь приводила в движение всех игроков на поле. Мяч словно стал магнитом и сильнее всего притягивал игроков, находившихся поблизости, впрочем, эта сила притяжения действовала и на игроков на дальнем конце поля.

12. 20. Билли все прыгал, прыгал и прыгал вдоль линии ворот. «Забейте же, забейте же кто-нибудь, ради бога!» Тик- тик-тик-тик. Саджент снова промазал. Да он же слепой, слепой! Слепая кишка. Саджент был лилово-красный, взмыленный, как ломовая лошадь, мальчишки легко обгоняли его и, рассыпаясь веером, старались держаться от него подальше, от его сильных ног и цепких, то и дело хватающих противников за рубаху, рук.

«Манчестер Юнайтед» с трудом выдерживала мощный натиск противника. Саджент отступил к своей штрафной площадке, перехватил мяч и повел его, стараясь оторваться и выйти к воротам. Однако мяч снова и снова возвращался на его половину поля, и соперники, борясь за мяч, тоже возвращались туда, так что в конце концов вся команда Тиббата, за исключением вратаря, переметнулась к воротам Саджента и фигурки игроков располагались теперь на поле, как точки на костяшке домино 6: 1.

Садженту пока еще удавалось сдерживать противника и угрозами вынуждать своих собственных игроков на героические подвиги. Но неизбежное должно было случиться. Просто должно было.

12. 25... 26... 27... Каждый раз, когда Билли удавалось задержать мяч, вид у него был отчаянный. Каждый раз, когда он выбрасывал мяч, он выбрасывал его вслепую, давая противнику столько же шансов завладеть мячом, сколько своим. И противник использовал эти шансы. Саджент каждый раз угрожал Билли расправой, однако ему приходилось все время следить за мячом, чтобы остановить его продвижение. Если бы эту игру наблюдал какой-нибудь случайный зритель, он с удивлением увидел бы, как Саджент уводит мяч от ворот на прорыв и одновременно набрасывается с угрозами на собственного вратаря.

Билли увернулся от мяча, летевшего прямо в него, но мяч, ударив ему по ногам, рикошетом пролетел мимо штанги ворот. Угловой удар! Отлично сыграл, Каспер! Это уже серьезно. Это дело нешуточное. Никто даже не улыбнулся.

Отличный угловой, мяч упал возле штрафной площадки. Удар — блок, борьба за мяч, свалка, игра рукой, нарушение правил. Вжик! Саджент выбил мяч. «Оттягиваемся! Живо! Все на поле!»

Билли наскреб комок грязи и, машинально разминая его в руке, раскатал сперва в длинную колбаску, закруглил и превратил в клецку, потом наделал из нее катышков и стал «стрелять» ими с большого пальца, покуда на сухой и шершавой ладони не осталось лишь несколько засохших крошек. Набрав еще комок грязи, он начал все сначала: катать, лепить, делить на части... Потом, повернувшись, он швырнул катышки в дальнюю штангу ворот. Шлеп! Комочки глины один за другим прилипали к штанге, и тут последовал еще один удар по воротам. Билли бросился на землю, изображая попытку спасти ворота, но мяч проскочил мимо его рук и медленно вкатился в сетку ворот.

— Гол!

Игроки Тиббата тут же покинули штрафную площадку и побежали через поле, размахивая руками и радостно вопя. Билли бросился за ними, даже не потрудившись вынуть мяч из сетки или оглянуться на свою команду или на мистера Саджента.

Он уже натягивал куртку, когда Саджент вошел в раздевалку. Саджент следил за Билли, и когда он направился к двери, учитель сделал шаг вперед и загородил ему дорогу.

— Спешишь, Каспер?

— Да, сэр, мне пора домой.

— Правда?

— Да, сэр.

— Ты ничего не забыл?

Билли оглянулся на пустой крючок, глянул вниз.

— Нет, сэр.

— Ты уверен?

Билли оглядел себя, потом взглянул на Саджента.

— Да, сэр.

Саджент улыбнулся ему. Никакого результата — Билли глядел мимо него и видел только дверь; переминаясь с ноги на ногу, он видел дверь все время одним глазом, то справа от Саджента, то слева, то правым глазом, то левым. Левым глазом, правым глазом. Левым, правым.

— А душ как же?

Саджент кивнул на дальний конец раздевалки, туда, где за спиной Билли, над перегородкой душевой клубился пар.

— Я уже принял душ, сэр.

Саджент так сильно шлепнул его по щеке, что голова Билли мотнулась назад и сам он отлетел в проход между вешалками с одеждой.

— Врешь!

— Я принял душ, сэр. Я первым его принял. Спросите кого угодно.

Билли потирал щеку, слезы выступили у него на глазах.

— Хорошо. Я выясню.

Саджент вытащил свисток из кармана тренировочных брюк и протяжно пронзительно свистнул, этот свист эхом отдавался и после того, как мальчики успокоились и замолчали, в раздевалке установилась звенящая тишина, в которой слышно было лишь шипение водяных струй в душевой да журчанье воды, стекавшей сквозь решетку пола.

— Поднимите руки те, кто видел, как Каспер принимал душ.

Ни одна рука не поднялась. Ни один голос не прозвучал. Мальчики молча занимались своими делами. Кто-то уже вышел со спутанными волосами из душа и теперь одевался. Кто-то обтирался, стоя на возвышении, облицованном каменными плитками. Остальные, те, что выглядывали по обе стороны перегородки, отделяющей душевую от раздевалки, мало-помалу разошлись и отправились продолжать мытье. Один мальчик застыл в позе Эроса — вода струйкой падала ему на ладонь и брызгала оттуда на уже высохшие плитки кафеля. Большая часть пола была залита водой, и поверхность воды дрожала, когда по ней шлепали босые ноги, и так же дрожали в ней отражения длинных люминесцентных ламп на потолке. Лишь узенькая полоска кафеля вдоль стен оставалась сухой, и ее серая тусклая поверхность была нечувствительной и к движению, и к огням.

— Ну так как же, Каспер? Я думал, хоть кто-нибудь мне скажет...

Молчание.

— Парди, ты видел его в душе?

— Нет, сэр.

— Эллис?

— Нет, не видел, сэр.

— Тиббат?

Тиббат, тщательно протиравший пальцы ног, только помотал головой.

— Ты хочешь, чтоб я у кого-нибудь еще спросил, Каспер? Ты, мерзкий лгунишка!

— Мама не велела мне принимать душ, сэр. Я простужен.

— А ну посмотрим, что там у тебя в дневнике записано.

Улыбаясь, Саджент протянул руку. Но Билли не дал ему дневника.

— У меня ничего не записано, сэр.

— Тогда раздевайся.

— После обеда я могу вам принести записку, сэр.

— Так не пойдет, парень, мне она сейчас нужна. Ведь тебе известны школьные правила, не так ли? Всякий, кому надо получить освобождение от занятий физкультурой или от душа, должен во время урока предъявить в запечатанном виде объяснительную записку, подписанную кем-нибудь из его родителей или его опекуном.

— Пропустите меня, сэр, мне нужно домой.

— Ты можешь идти домой, Каспер.

— Правда, сэр?

Билли просиял и стал обходить Саджента справа, чтобы пройти к двери. Но Саджент совершил выпад влево, и они оказались в прежней позиции.

— Как только примешь душ, можешь идти.

— У меня полотенца нет, сэр.

— Одолжи у кого-нибудь.

— Мне никто не даст.

— Ну тогда постоишь, подсохнешь.

Садженту эта идея показалась смешной. Но Билли не оценил его юмора. Поэтому Саджент стал оглядывать раздевалку, отыскивая кого-нибудь, кто смог бы лучше оценить его шутку. Однако никто не слышал их разговора. Они постояли так друг против друга еще несколько секунд, потом Билли вернулся к вешалке. Он быстро разделся, не развязывая шнурков, рывком стянул кеды. Когда он встал на пол, черные подошвы его носков оставили мокрые отпечатки на сухом кафеле, а когда он снял носки и стал, крутясь на одном месте, стягивать с себя джинсы, пол украсился прихотливым узором темных отпечатков. Его пятки и щиколотки были покрыты такой застарелой грязью, что она казалась естественным цветом его кожи. По левой ноге Билли тянулась свежая полоса грязи, а коленки были изукрашены узором царапин. Поверхность этих подвижных корочек была изборождена тончайшими трещинками, и каждый раз, когда Билли сгибал колено, царапинки раскрывались, словно бороздки морщин.

Когда он бросился к душу, высоко занося на бегу ноги, весь он, с этими грязными ногами и выпирающей реберной клеткой, обтянутой белой кожей, со впалыми щеками и глубокой тенью, пролегающей вниз от глазной впадины, — весь он в этот миг стал похож на старинную гравюру, изображающую мальчика, который спешит навстречу смерти.

От горячей воды у Билли перехватило дыхание, словно он окунулся в ледяную купель. Он привстал на цыпочки и протянул руки к воде, кожа на его руках пошла пупырышками.

Душевые насадки, брызгавшие из параллельных труб на двух противоположных стенах, располагались в шахматном порядке и, таким образом, заполняли брызгами все пространство. Забившись в угол и упершись руками в стены, сходившиеся под прямым углом, Билли старался увернуться от водяных струй. Потом, мысленно наметив себе путь, чтобы избежать душа, он выскочил из своего угла и помчался к выходу, то огибая бьющие сверху струи, то вдруг притормаживая, то бросаясь к стене, то крадясь вдоль нее, не спуская при этом глаз с душевых «точек» наверху и уклоняясь от их струй, и все-таки время от времени он попадал под них, вырывался и пробегал дальше, расплескивая и разбрызгивая воду на полу, поднимая волну от одного края душевой до другого. Вынырнув из-за перегородки, Билли попал прямо в лапы Саджента, поджидавшего его.

— Спешишь, Каспер?

Билли попытался протиснуться в проход за спиной Саджента, но тот загородил его своим телом.

— А что за спешка, приятель?

— Можно мне выйти, сэр?

Саджент наблюдал, как струя ближнего душа весело бьет по спине Билли и по его затылку.

— Никуда ты не пойдешь, пока не смоешь с себя всю эту грязь и вообще не вымоешься как следует.

Билли вернулся под душ и начал изо всех сил тереть себя руками. Грязь на ногах почернела еще больше, и ручейки, побежавшие по щиколоткам, высветлили промоины на черном. Ручейки грязи потекли вниз от колен, и, когда Билли проводил руками по бедрам, новый поток уносил грязь вниз, на плитки пола, откуда вода смывала ее в боковой сток и сквозь нижнюю решетку.

Пока Билли трудился над своими пятками и лодыжками, Саджент поставил на одном краю душевой трех мальчиков, а сам двинулся в другой конец, где находился кран, регулирующий подачу воды. Круглый вентиль был надет на короткий стержень и делился на восемь долек, похожих на лепестки. На скрещении труб, подававших холодную и горячую воду, был прилажен термометр, на шкале которого были красные деления — до 109 градусов по Фаренгейту, а внизу, под термометром, торчал хромированный рычажок на круглом хромированном основании с надписями — горячая, теплая, холодная. Тупая стрелка рычажка указывала на горячую. Саджент повернул рычажок, минуя теплую, на холодную. В первые секунды на термометре не произошло никаких изменений, красные деления на столбике и столбик ртути были все те же. Потом ртуть поползла вниз, сперва медленно, потом все быстрее, и вот уж столбик ртути стал совсем коротеньким.

От холодной воды у Билли захватило дух. Он вытянул руку, точно проверяя, не начал ли накрапывать дождь, потом побежал к выходу. Три стража преградили ему путь.

— Эй, вы, убирайтесь! Дайте мне выйти, собаки!

Они без труда удержали его, и тогда он с воем промчался к другому краю перегородки. Но, едва он нащупал здесь свой путь и выскочил из-за угла, Саджент толкнул его в грудь.

— Что, запарился, Каспер?

— Выпустите меня, сэр. Пустите меня!

— А я думал, тебе захочется охладиться после своих трудов на воротах.

— Я замерз!

— Не может быть.

— Кончайте, сэр! Это нечестно!

— А честно было пропустить последний гол? Пропустил?

— Я ничего не мог поделать.

— Чепуха, парень!

Билли еще раз попробовал прорваться. Саджент отбил и эту его попытку, и тогда Билли снова рванулся к другому концу перегородки. Однако всякий раз, когда он пытался прорваться с той стороны, трое мальчишек отпихивали его и хлестали своими колючими полотенцами, если он начинал отступать. Он пытался увернуться от воды, бившей из многочисленных душей, но, куда бы он ни поворачивался, ледяные струи настигали его. Кончилось тем, что он отчаялся и, остановившись посреди душевой, молча принял на себя леденящий душ.

Когда Билли прекратил подвывать и повизгивать, мальчики перестали смеяться, и по мере того, как длилось его молчание, их голоса тоже стали затихать. Теперь все глядели на Билли. Только трое его стражей еще кричали что-то друг другу, не замечая, что в душевой стало совсем тихо. В конце концов и они замолчали, оглянувшись в недоумении, и стали вместе с другими следить за тем, что происходило в душевой.

Вода охладила воздух, пар больше не клубился, и за перегородкой теперь слышен был только шорох водяных струй; этот завораживающий звук словно околдовал мальчишек, и они сгрудились тесной стайкой на сухом местечке.

Троим мучителям Билли стало не по себе, и они то и дело поглядывали на своего капитана.

— Может, выпустить его, сэр?

— Нет!

— Он заболеет воспалением легких.

— А мне плевать, чем он заболеет! Он думает, что он может портить мне кровь полтора часа, а потом нарочно загубить всю игру в последнюю минуту и все ему сойдет с рук? Нет уж.

Среди мальчишек появились признаки беспокойства, то и дело слышалось чье-то недовольное бурчание.

— Хватит с него, сэр.

— Это же игра была, подумаешь.

— Да отпустите его.

— А ну заткнитесь и убирайтесь все отсюда!

Но никто не двинулся с места. Мальчики продолжали смотреть на перегородку, словно там на кафельной поверхности демонстрировался фильм.

Над перегородкой показался Билли, сначала его руки, потом голова и плечи — он быстро карабкался на самый верх. Раздался такой рев, как будто над стеной появился сам Панч, сжимающий в руке свою огромную дубину. Наконец и Саджент тоже увидел Билли.

— Слезай, Каспер!

Билли перекинул ногу через стену и спрыгнул на пол — в раздевалку. Послышался смех. Три стража покинули свой пост. Саджент завинтил душ, и толпа зрителей разбежалась. Билли ладонями стряхнул с кожи оставшиеся капли, подбежал к своему крючку и обтерся трусами. Когда он стал натягивать рубашку, она упорно прилипала у него к мокрой спине, топорщилась, и влага, пропитывая тонкую серую фланель, оставляла на ней темные пятна.

А теперь домой, немедленно домой и сразу в сад — в сарай.

Билли заглянул между планками решетки, пощелкал языком. Птица соскочила с жердочки и, взмахнув крыльями, перелетела на полку над дверью. Билли задвинул планки и побежал по дорожке в гараж.

В гараже, на скамейке, встроенной в заднюю стену, лежала круглая доска, на которой было вырезано по кругу — ХЛЕБ. Доска была выскоблена добела, и сотни порезов от ножа сплетались на ее поверхности в причудливые геометрические фигуры. Поперек доски лежал нож, лезвие которого сверкало безукоризненной чистотой, особенно заметной рядом с потемневшими зазубринами на его тупой стороне. Две медные заклепки скрепляли деревянные плашки его рукояти, гладкие и мертвенные, как топляк. Рядом с доской лежала кожаная сумка и топорщилась щетинистая щетка.

Билли открыл клапан сумки и достал из нее пергаментный пакет. Там было несколько кусочков мяса, прилипших к его стенкам, точно клейкая лента. Билли понюхал мясо, положил его на доску и вышел из гаража.

Он подошел к кухонной двери, отпер ее и через кухню прошел в гостиную. Здесь было холодно и тихо, сумрак затаился по углам. Одежда, разбросанная повсюду, приняла самые разнообразные и причудливые формы в зависимости от ткани: шерстяные вещи съежились в комок, хлопчатобумажные распластались по поверхности мебели, шелковые трусики повисли на ручке кресла. Грязные ножи и вилки лежали на квадратах скатерти, как забытые шахматные фигуры в неоконченной партии. Билли встал на колени и пошарил под кушеткой. Он вытянул оттуда духовое ружье, потом подошел к камину и потянулся к стоящей на каминной полке пивной кружке в виде самодовольного толстяка в старинном костюме. Кружка была наполнена свинцовыми пульками. Билли наклонил ее, и мягкая струйка свинцовых цилиндриков потекла в его ладонь из черной шляпы толстяка. Ставя кружку на место, Билли приметил на полке возле часов две полукроны, под которыми белел листок бумаги. Монеты были положены так аккуратно, что сбоку были похожи на одну толстую крону. Билли помедлил, держа пальцы на поверхности кружки. Потом повернулся и пошел прочь, но вдруг остановился и оглянулся назад, на каминную полку. Переломив ружье, он загнал пульку в ствол, потом, хмурясь и покусывая нижнюю губу, погладил большим пальцем пульку, которая уютно легла в свое гнездышко. Масляное пятно осталось на его пальце. Он внимательно осмотрел его, лотом потер большой палец об указательный, так что оба они стали маслеными.

Ружье было 22 калибра с оптическим прицелом.

— Ладно, если орел — беру, если решка — нет.

Билли поднял ружье и прицелился в часы, волосяные линии прицела поделили циферблат на четыре части, и он стал похож на ситную булочку. Билли перевел прицел на пивную кружку, отчетливо и близко увидел жирный живот толстяка, его улыбку и пивную кружку в его руке, потом прицелился в монеты на полке и нажал спусковой крючок. Верхняя монета закрутилась, словно ее сшибли щелчком пальца, и подпрыгнула вверх, а нижняя, соскочив с камина, упала на коврик — орел. Верхняя, задребезжав, упала снова на полку, ре-ре-ре-р-р-р-р-р-р-р-р-решка; записка со ставками тотализатора, описав широкую дугу в воздухе, слетела под стол. Билли бросился к монетам — узнать, повезло ему или нет.

Черт!

Он сунул монеты в карман куртки и полез под стол за бумажкой. Вставая, он развернул ее.

5 шилл. Двойной.

Крэкпот.

Скажи-Что-Ему-Крышка.

5 шилл.

Дж. X.

Сложив листочек, он запихнул его в тот же карман, что и деньги, вышел из дому и захлопнул за собой дверь. Шум вспугнул из канавы скворца, и Билли, запирая дверь, обернулся.

Он вошел в гараж, открыл окно в задней стене и другое окно, сбоку, потом поставил табурет на то место, где мелом был начерчен крестик, отсюда, почти не поворачивая голову, можно было все хорошо видеть и в одно окно, и в другое. Билли уселся на табурет и стал ждать. Ничего. Он ждал, положив ружье на колени, и тихонько посвистывал, покачивая ногой в такт музыке. Но как только серенький воробей присел на домик его пустельги, Билли сразу перестал свистеть и качаться. Он неслышно подкрался к задней стене, а когда выглянул в окно, воробья уже не было. Билли на цыпочках прошел к своему табурету и уселся снова. Послышалось неистовое воробьиное чириканье, однако те воробьи, что были ему видны на печной трубе, были вне пределов его досягаемости. Потом какой-то воробышек сел на водосток у окна спальни. Он стоял на одной лапке, а другой принялся чистить клюв, потом взъерошил перышки и затих — его нахохленное тельце теперь круглилось над воронкой водостока, будто яичко в подставке. Билли соскользнул с табурета к окну и осторожно выглянул из-за рамы одним глазом. Сидит. Билли поднял ружье и стал медленно высовывать ствол из окна, поворачивая его и направляя в ту сторону, где сидела птичка. Воробей перестал чирикать и огляделся, перышки его прильнули к тельцу, обозначив его истинные размеры. Билли замер. Тишина. Воробей осмелел и снова завел свою песенку: чик-чик-чирик. Билли устроился поудобнее; опустился на одно колено, примостив левый локоть на выступ окна, уперся ружейным прикладом в угол оконной рамы и взял воробья на мушку. Серая птаха с черным нагрудничком; головка в сером капюшончике повернута в профиль, так что виден тоненький клювик, который он широко разевает, издавая свое чириканье. Четко очерченный силуэт птички темнел на фоне черепицы. Билли чуточку сдвинул прицел, чтобы взять на мушку скрещение перышек на его передничке. Вот так! Жми-и-и-и! Толчок в плечо заставил его вскочить, зажмуриться и широко открыть глаза как раз в тот миг, когда воробышек, свалившись вниз головкой, легкой тенью мелькнул на фоне кирпичной стены. Перезаряжая ружье на ходу, Билли выбежал на бетонную дорожку, где лежал воробей. Билли пошевелил его кончиком ствола, потом осторожно перевернул. Воробей лежал неподвижно. Билли нагнулся и поднял его. Глаза у птицы были закрыты. Тоненькая кровавая полоска алела между сомкнутыми половинками клюва — и никаких других следов насилия. Билли взъерошил перышки у него на грудке, расправил крылышки и заглянул под них. Здесь тоже не было видно никаких следов. Билли пригладил воробью перышки и сложил крылья. Потом он отставил винтовку на расстояние вытянутой руки и выстрелил в землю у своей ноги. Не поднялось даже фонтанчика земли, и снова никаких следов пули.

Билли отнес воробья в гараж, положил его в сумку и вынул вабило. На каждую его сторону Билли привязал по ломтику мяса, потом спрятал его и еще раз проверил содержимое сумки: в переднем кармашке — перочинный нож, свисток и должик; в заднем кармане — шарнирная пряжка и привязь, вабило с мясом и воробей. Билли надел сумку через плечо, снял с гвоздя над лавкой рукавицу и вышел из гаража.

Птица ждала его. Пока он отпирал дверь, она кричала, прижавшись головой к планкам решетки. Билли выбрал кусок мяса побольше и, крепко зажав его между большим и указательным пальцами, так что большая часть куска оставалась в рукавице, распахнул дверь и выставил рукавицу наружу. Птица села на рукавицу и сразу вцепилась в мясо. Билли сунул рукавицу в сарай, прикрыл за собой дверь и, пока птица рвала мясо, приладил к ее лапкам колечки шарнирной пряжки и привязь.

Как только он вынес птицу за дверь, она насторожилась, посмотрела вдаль, прижав перья к телу, и в глазах ее появилась угроза. Билли стоял не двигаясь и тихонько насвистывал, ожидая, пока пустельга успокоится и снова начнет есть. Потом он обошел вокруг сарая и, держа птицу высоко над головой, осторожно перелез через забор. Высокая изгородь из боярышника шла по краю поля, и ветер неумолчно шумел в его ветвях, но в поле он долетал лишь как надсадный шепот. Дойдя до середины поля, Билли размотал с руки привязь, вытянул ее из колечка пряжки, снял колечко с опутенок и поднял руку. Птица захлопала крыльями, распушила хвост, но когти ее все еще не отпускали рукавицу. Выдвинув руку вперед, Билли сбросил с нее птицу, и пустельга полетела. Она сделала широкий круг над полем и стала быстро набирать высоту, а Билли тем временем вынул из сумки вабило и стал разматывать леску с палочки.

— Иди сюда, Пус! Ну иди же!

Билли свистнул и вертикально покрутил вабило на короткой леске. Птица обернулась, увидела его и замерла в воздухе...

— Каспер!

Билли обернулся и взглянул через поле. Мистер Фартинг, махая ему рукой, перелезал через забор. Птица вцепилась в вабило, и Билли уронил его на траву.

— Вот дьявольщина!

Он воткнул палочку в землю и выпрямился. Мистер Фартинг на цыпочках подходил к нему, осторожно выбирая себе путь в траве. В пальто и в брюках, защепленных у щиколотки, он был похож на экскурсанта, который в выходной день надумал побродить у моря. Билли подпустил его поближе, но в тридцати ярдах жестом остановил его.

— Вам лучше остановиться здесь, сэр.

— Надеюсь, я не опоздал?

— Нет, сэр, но вам лучше наблюдать оттуда.

— Хорошо. Если ты считаешь, что я подошел слишком близко, я могу отойти к краю поля.

— Нет, здесь как раз нормально, если только вы будете стоять тихо.

— Не дышу.

Мистер Фартинг улыбнулся и спрятал руки в карманы пальто. Билли, пригнувшись, двинулся к птице вдоль лески, привязанной к вабилу. Он протянул пустельге кусочек мяса, и она шагнула к его рукавице. Он позволил ей взять мясо, потом выпрямился и снова сбросил ее с рукавицы. Пустельга взлетела высоко над полем. Билли вытащил из земли палочку и начал раскручивать вабило на леске. Птица вернулась и нырнула вниз, устремившись к вабилу. Билли следил за ней, чтобы выбрать момент, когда она наберет скорость. Сейчас. Он разогнул руку и удлинил леску, выбросив вабило у нее на пути, потом увел его вниз по дуге, а потом бросил резко вверх, так круто, что птица не успела к нему приблизиться и взмыла вверх, с разгону ушла высоко в небо. Там пустельга повернула и нырнула вниз. Билли снова подставил ей вабило. И снова все повторил. Каждый раз вабило плавно проносилось перед птицей, в каком-нибудь дюйме от нее, так что казалось — один взмах крыльев, и она схватит его, один только взмах. Или еще один... Билли орудовал вабилом, словно матадор — плащом. Подбадривая и заманивая птицу, он заставлял ее нырять все быстрее и круче, так что у мистера Фартинга перехватывало дыхание при каждом новом ее броске и непостижимом промахе. И каждый раз, когда птица улетала прочь, Билли начинал громко звать ее, потом вдруг умолкал, сосредоточиваясь, чтоб рассчитать бросок, и наклонялся вперед, распуская леску вабила, за которым, едва не ловя его, раскрыв клюв, неслась пустельга, вперившись глазами в добычу, согнув под углом тело, готовясь в любую минуту изменить скорость и направление полета.

Птица применила новую тактику и стала летать очень низко, точно выбрав какое-то немое пространство у самой земли. Билли, согнув колени, тоже снизил плоскость вращения, но неожиданно удлинял леску, так что вабило опять уходило у птицы из-под носа.

— А ну, давай, Пус, лови! Вот! Вот! Лови!

Птица делала короткие броски сверху и снизу, нападая все чаще и вынуждая Билли ускользать, кружиться и при этом все время быть начеку, чтобы зорко следить и за вабилом, и за птицей. Так было до тех пор, пока птица не вильнула в сторону, закружив высоко над боярышником.

— Иди сюда, Пус! Ну, еще раз! Последний!

И птица вернулась — вытянув голову вперед, сложив крылья, со свистом и шуршаньем она неслась к Билли, который ждал ее и манил, а потом — у-у-уф — сразу вверх, птица стремительно взмыла вверх, прямо с крутого поворота; когда же она снова бросилась вниз, Билли раскрутил вабило и бросил его вверх, навстречу птице. Пустельга, вцепившись когтями в вабило, опустилась с ним на землю.

Билли подождал, пока она склюет остатки мяса, потом поднял ее на рукавице и приладил пряжку и привязь. Птица настороженно подняла голову, услышав какие-то звуки. Мистер Фартинг восторженно хлопал в ладоши. Билли двинулся ему навстречу, и они сошлись на полдороге — все это время птица настороженно следила за незнакомцем.

— Великолепно, Каспер! Просто блестяще! Мне ни разу не доводилось видеть ничего подобного!

Билли покраснел, оба молча смотрели на птицу. А пустельга глядела на них, и грудка ее все еще вздымалась после полета.

— Замечательно, да, Билли? И знаешь, я впервые так близко видел сокола.

Мистер Фартинг протянул к пустельге руку. Она тут же клюнула его в ладонь и выпустила когти. Он быстро отдернул руку.

— О боже!.. Не больно-то она дружелюбна, а?

Билли улыбнулся и погладил пустельге грудку, потом почесал у нее под крылышками.

— Но ты с ней, кажется, ладишь.

— Она думает, что мне не больно.

— Не понимаю, о чем ты?

— Раньше, когда она клевала меня, я не убирал руку, как будто мне вовсе не больно. Вот она и перестала.

— Здорово! Никогда бы до такого не додумался.

— И все же, если вы обратили внимание, я всегда стараюсь держать свои руки подальше от ее когтей. Не возможно привыкнуть к тому, чтоб тебя царапали.

Мистер Фартинг с опаской покосился на желтые чешуйчатые лапы с перепонками между пальцами и на стальные когти, вцепившиеся в рукавицу.

— Это уж точно.

Билли вытащил воробья из сумки, зажал в рукавице. Птица тут же придавила его лапой и начала выщипывать у воробья перья на голове. Она выщипывала их своим клювом и бросала целыми пучками налево и направо, рассеивая по ветру. Довольно быстро на голове у воробья обнажилось пятнышко, а потом и целая проплешина ощипанной розовой кожи. Пустельга клевала эту кожу и оттягивала ее, проклевывая отверстие, в которое уже бледно просвечивал череп, хрупкий, как воробьиное яичко, и столь же изящно округлый. Крак! Нежная скорлупка хрустнула, пустельга оторвала головку и проглотила ее одним духом. Клюнула раз — и головы как не бывало; проглотила она даже клюв, раскрошив его на мелкие кусочки. Билли разжал пальцы, освобождая воробьиное тельце. Пустельга, склонив голову, начала ощипывать грудку и крылья. Пух мигом облетел с грудки, точно с какого-нибудь сказочного одуванчика; хвостовые перышки, крутясь в воздухе, сыпались на пол, как семена ясеня. Иногда пустельга встряхивала головой, чтобы избавиться от перышек, прилипших к ее окровавленному клюву. Когда ей это не удавалось, она соскребала их, проводя острием когтя у самых своих глаз, и сама моргала при этом то ли от боли, то ли от наслаждения, как человек, страдающий крапивной лихорадкой, когда он расчесывает себе кожу.

Она очистила почти всю воробьиную грудку, потом пробила клювом кожу на груди, обнажив под тоненькими ребрышками внутренности, втиснутые в грудную клетку. Пустельга разом разрушила эту совершенную композицию. Птица втянула в себя и заглотнула разом всю эту тягучую массу.

— У-уф!

— Там очень много витаминов, сэр.

Она склевала по очереди пурпурно-коричневую подушечку печени, скользкую галечку сердца; теперь оставался только остов — мешанина из кожи, костей и перьев, и птица разрывала эту массу, дробила и заглатывала по частям. Те кости, которые ей не удавалось раскрошить и проглотить, пустельга выбрасывала; чистые, белые осколки, словно крошечные резные скульптурки, падали вниз, переворачиваясь в воздухе, и терялись в траве. В конце концов остались одни лапки. Пустельга аккуратно ощипала их, отдирая последние ниточки мяса. Конец. Птица распрямилась, тряхнула головкой.

Мистер Фартинг перелез через забор вслед за Билли, обогнул сарай и стал наблюдать через решетку в двери, как Билли выпускает птицу в сарай. Она сразу полетела прямиком на свою жердочку и, опустив голову, стала чистить и точить клюв о деревяшку, точно о бритвенный ремень. Потом поднялась и выпрямилась. Билли открыл дверь и посторонился, впуская мистера Фартинга. Тот поспешно протиснулся в сарай, и теперь они стояли бок о бок, наблюдая за птицей, которая застыла на одной лапке, поджав другую и спрятав ее среди перышек.

— Смотрите куда-нибудь в другую сторону, сэр, соколы не любят, когда на них глазеют.

— Хорошо.

Мистер Фартинг с интересом разглядывал побеленные стены и потолок, свежий помет на чистых полках, чистый сухой песок на полу.

— Ты ее в чистоте содержишь, в порядке.

— Приходится. Так меньше шансов, что она заболеет.

— Ты очень заботишься о ней?

Билли внимательно посмотрел на мистера Фартинга и встретился с его взглядом.

— А как же! Разве вы бы не так поступали, если б у вас была птица?

Мистер Фартинг коротко хмыкнул.

— Да, наверное. Ты вообще любишь живых тварей, да, Билли?

— Да, сэр.

— У тебя до этой бывали когда-нибудь птицы?

— Тыщу раз. И звери, и всякое такое. У меня даже лисенок один раз жил, я его вырастил, а потом выпустил. Он был совсем маленький и слепенький.

— А какие у тебя птицы были?

— Разные. Сороки, галки. Однажды у меня был птенец сойки; но с ним было одно мучение, их кормить очень трудно, и он у меня чуть не подох. Нет, этих я больше ни за что не стал бы держать у себя, лучше оставить их при матери.

— А какая твоя любимая птица?

Билли посмотрел на него так, будто мистер Фартинг вдруг повредился в уме и проявляет явные признаки идиотизма.

— Да вы что, сэр?

— Ты хочешь сказать — сокол?

— Да остальные с ним просто ни в какое сравнение не идут.

— Ну, а почему? Что такого особенного в этой птице?

Билли наклонился, набрал пригоршню песку.

— Даже не могу вам объяснить. Просто это так, вот и все.

— Ну, а вот, например, сороки? Красивые же птицы. Или сойки, какая у них раскраска красивая...

— Дело не только в раскраске, это все чепуха.

— А в чем же дело?

Билли выпустил из кулака тоненькую струйку песка на свой левый туфель. Песчинки отскакивали от резинового мыска, словно струйка воды, падающая из крана в раковину. Билли покачал головой, пожав плечами. Мистер Фартинг сделал шаг вперед и поднял руку.

— Что мне нравится в этой птице, так это ее форма, ее линии; у нее такие красивые пропорции. И головка у нее такая аккуратная, и она так складывает крылья на спине... И хвост у нее — что надо! А на лапках — будто брюки гольф.

Билли словно вычерчивал или лепил птицу в воздухе, подчеркивая каждую фразу своего описания соответствующим жестом.

— Это существо, которое вызывает желание нарисовать его или вылепить из глины. Живопись, мне думается, подойдет больше, на картине можно передать все эти красивые коричневые крапинки.

— И все же, сэр, только когда она в полете, видно, в чем она превосходит других птиц, тогда она в своем лучшем виде.

— Я с тобой согласен. И знаешь, можно угадать, что она хорошо летает, даже когда она вот так сидит.

— Потому что у нее и тогда форма обтекаемая.

— Именно это я и имел в виду, когда говорил о ее пропорциях, я думаю, у нее не случайны эти пропорции. Знаешь, на бегах недаром говорят: какой у лошади вид, так она и бежит. Думаю, что здесь то же самое.

— Конечно.

— И все же есть какая-то странность в том, как она летает.

— Да что вы, сэр? Соколы, если хотите знать, лучше всех птиц летают.

— Да я вовсе не хотел...

— Я, конечно, не утверждаю, что другие птицы летать не могут, взять вон хоть ласточек, или стрижей, или чибисов, вы только посмотрите на них, когда они в воздухе кувыркаются. Или там чайки и другие птицы... Я на них часами, бывало, глядел, когда мы к морю ездили. Лучше всего было в Скарборо, там на скалу можно забраться и оттуда глядеть. И все же это не то. По крайней мере, я так считаю.

— Я не о красоте ее полета говорю, полет был просто великолепный. Я вот что имел в виду... ну, в общем, когда она летит, у меня появляется какое-то странное чувство.

— Мне кажется, я понял, о чем вы, сэр. Вы хотите сказать, что все вокруг будто замирает сразу, прямо мертвая тишина.

— Вот именно!

При этом восклицании птица вздрогнула и насторожилась.

— Тихо, сэр, вы мне ее до смерти перепугаете.

Мистер Фартинг приложил два пальца к виску и щелкнул большим пальцем.

— Прости, забылся.

Птица приподнялась было, но потом успокоилась и опустилась.

— Это я оттого, что ты так точно сказал насчет мертвой тишины.

— Многие это замечали. Я одного фермера знаю, так он говорит, что когда сова летит — то же самое. Он говорит, что видел, как сова ночью ловила мышь у него во дворе, так вот, когда она вниз за добычей нырнула, он говорит, просто пальцами хотелось уши заткнуть, а потом — хлоп — и вытащить, такая настала тишина кругом.

— Точно. У меня тоже было такое чувство, будто она летит в каком-то... каком-то... провале тишины, в пропасти безмолвия. Странно, не правда ли?

— Они вообще странные птицы.

— И вот это чувство, эта тишина, они, должно быть, на человека как-то действуют. Ты заметил, что мы с тобой говорим очень тихо? И как странно прозвучал мой голос, когда я его повысил? Как если бы кто-нибудь вдруг закричал в церкви.

— Это все оттого, что они нервные, эти птицы, сэр. Потому и нужно при них говорить тихо.

— Нет, не только из-за этого. Это мы делаем инстинктивно. Из какого-то почтения.

— Я знаю, сэр. Поэтому я просто шалею, когда выношу ее погулять и слышу, как кто-нибудь говорит: «Глядите, вон Билли Каспер со своим ручным соколом». Мне прямо хочется заорать, она же не ручная, сэр, соколы не бывают ручными. Или меня вдруг кто-нибудь останавливает и спрашивает: «Она ручная?» Черта с два она ручная, моя пустельга, она просто обученная, вот и все. Она хищная и дикая, и ей на всех наплевать, и на меня тоже. Вот почему она необыкновенная, замечательная птица.

— Однако многим непонятно это чувство, они любят скорее домашних зверьков, которые могут стать их друзьями; чтоб с ними повозиться, ласкать их, дрессировать. Ты не согласен?

— Да, наверное. Но мне это неинтересно. Мне больше нравится такую птицу держать, чтобы смотреть на нее, чтобы она летала. Мне хватит и этого. А они пусть держат этих своих кроликов, и своих кошек, и всяких там говорящих попугаев. По сравнению с моей птицей это все дрянь.

Мистер Фартинг покосился на Билли, который с волнением смотрел на свою птицу.

— Я думаю, ты прав. Все, вероятно, так и есть.

— Знаете, сэр, у меня такое чувство, что это она мне делает одолжение — разрешает тут, рядом с ней, стоять.

— Да, я понимаю, о чем ты говоришь. Однако любопытно все же разобраться, в чем тут причина. Ну, скажем, дело ведь не в ее размерах.

— Нет, сэр.

— И ведь она не выглядит такой уж грозной, временами она даже напоминает птенчика. Так в чем же дело?

— Не знаю.

Мистер Фартинг носком ботинка начертил решетку на песке, потом медленно поднял взгляд на птицу.

— Я думаю, дело в том, что это гордая птица или, как ты объяснил, независимая. Она сознает свою красоту и ловкость, она ими гордится. Она словно глядит тебе прямо в глаза и говорит: «А это еще кто такой?» Это напоминает мне стихи Лоренса: «Если б люди в такой степени были людьми, в какой ящерица — ящерицей, то и они достойны бы стали внимания». Понимаешь, она словно бы гордится собой.

— Это правда, сэр.

Они постояли немного молча, потом мистер Фартинг поднял рукав пальто и рукав пиджака, чтобы взглянуть на часы. Они были прикрыты манжетом сорочки. Он приподнял рукав и спустил пониже ремешок часов и только тогда увидел циферблат.

— О боже, гляди, уже двадцать минут второго. Нам пора идти.

Он повозился с дверной задвижкой и вышел из сарая.

— Я тебя подвезу, если хочешь. Я на машине.

Билли покраснел и покачал головой.

— А в чем дело, неужели твоя репутация пострадает, если все увидят, что ты приехал с учителем?

— Не в том дело, сэр... Просто у меня еще кое-какие дела дома.

— Как хочешь. Но тебе надо поторапливаться, не то опоздаешь.

— Знаю. Я недолго.

— Хорошо. Тогда я поехал.

Лицо его исчезло за решеткой, но через несколько мгновений появилось снова.

— И спасибо за все, что ты мне показал, мне и в самом деле было очень интересно. Ты настоящий специалист, дружище.

Лицо его скрылось снова, и еще несколько мгновений спина учителя в темном пальто заслоняла квадратик окна. Потом свет и очертания предметов, точно кусочки головоломки, проступили вокруг его удаляющейся фигуры — и дом, и гараж, и сад.

Заблеял автомобильный мотор. Смолк, заблеял снова, взр-взр-взревел что есть мочи, а потом стал удаляться, завывая на все более высокой ноте.

Билли поглядел вниз и стал носком ботинка перекатывать по песку продолговатый пушистый комок. Затихающий шум автомобильного мотора поперхнулся, точно наступил перебой в сердцебиении, а затем зазвучал еще тише и вскоре затих совсем.

Билли подобрал комочек и стал разглядывать его, держа на ладони. Он был размером с яичко дрозда, черный, как уголь, и слегка поблескивал, точно покрытый лаком. Билли покатал его на ладони, понюхал, потом осторожно поковырял кончиком пальца. Под лакированной скорлупкой пух был более светлый, почти серый, и сухой, как табак; он облегал малюсенькие косточки и совсем крошечный череп с точечными зубками на крошечных челюстях. Билли потер пушок, превратив его в золу, тихонечко подул, и он отлетел, как отлетает от зерна мякина, а на ладони у Билли остались только череп и косточки. Билли положил череп на полку над дверью, а потом начал перекатывать косточки указательным пальцем по ладони, сперва машинально, без всякой цели, потом соединил их в треугольник, который сам тут же разрушил и составил из костей угловатую букву С. Разглядывая ее, он раздумывал, как бы еще ее перестроить, однако у него выходило еще только Д, и в конце концов он просто-напросто смешал косточки.

Выбрав самую длинную косточку, Билли зажал ее между большим и указательным пальцами. Когда он сжал тонкую, точно булавка, косточку, на пальцах остались два белых пятнышка; потом острый конец проткнул кожу, и на кончике указательного пальца показалась капелька крови; вторая капля проступила на большом пальце. Билли нахмурился и сжал косточку еще сильнее. Он закрыл глаза от боли и прикусил губу. Косточка осталась цела, Билли разжал пальцы, и теперь она торчала из мякоти его большого пальца, точно крошечный флажок. Билли перевернул палец вниз. Косточка по-прежнему торчала из него. Билли выдернул ее и переломил пополам. Услышав тихий щелчок, птица открыла глаза. Билли бросил обломки косточки и тщательно зарыл их туфлей в песок. Теперь оставался только череп. Билли положил его напротив планки, тихонько вышел из сарая, запер его и, бросив последний взгляд на свою птицу, зашагал по дорожке.

Букмекерская контора размещалась на квадратном пустыре, зажатом двумя блоками жилых домов. С тыла пустырь был отделен проволочными заборами от садовых участков, которые принадлежали домам на соседней улице. В каждом заборе был проделан лаз и от него напрямую протоптана дорожка к тротуару.

Дорожку, которая вела к тротуару от дверей конторы, несколько раз собирались замостить, но это начинание так никогда и не было доведено до конца — от дверей конторы просто проложили двойной ряд кирпичей, однако на десятом кирпиче настил этот кончился, и дальше дорожку посыпали шлаком и золой, которых тоже не хватало до конца, а потом шел голый черный грунт, утоптанный и блестевший, словно заношенный, лоснящийся рукав пиджака. Шлак на дорожке был растоптан и давно превратился в пыль, иногда еще попадались сланцевые плитки, и эти вкрапления придавали дорожке довольно пестрый вид. Впрочем, резкого разделения между тремя частями дорожки не было, потому что пешеходы разносили по всей дорожке золу и крошки шлака на своих подошвах.

Вокруг конторы зияли какие-то воронки, по краям которых собачьи кучки чередовались с проплешинами тощего дерна, напоминавшего шкуры каких-то давно сгнивших животных. По всему пустырю торчали клочья пыльной травы, пробившейся среди пучков чахлого щавеля и давным-давно одичавших розовых кустов. Истерзанный куст бузины, который мальчишки любили обстреливать битыми кирпичами, торчал посреди свалки, где валялись бумага, ржавые сковородки, велосипедная рама и останки детской коляски без колес.

Когда Билли шагал по улице к конторе, он уловил запах жареной рыбы с картошкой, доносившийся из какого- то дома поблизости. Он дошел до пустыря и зашагал к конторе прямо через бугристое поле, потом остановился, поднявшись на кучку земли, втянул в себя воздух и отвернулся. Нащупав в кармане две полукроны, он сжал монетки, потер их друг о друга и взглянул на свое отражение в черной воде, стоявшей на дне воронки прямо под ним. Он плюнул в эту лужу, уничтожив свое отражение, потом вынул из кармана монетки, положил их на ладонь рядышком и стал перекатывать, словно два зубчатых колеса.

— Ладно, если решка — беру себе, орел — не беру.

Он спрятал одну монету в карман, вторую подбросил.

Когда она стала падать, он поймал ее правой рукой, накрыл левой ладонью и открыл. Орел.

— Вот пакость!

Он медленно перевернул монету, так что стал виден профиль королевы, потом поставил монету на ребро и снова положил на ладонь.

— Ладно, буду кидать до трех раз.

Он еще раз подбросил и поймал монету. Заглянул в щелочку между пальцами. Решка.

— Ничья...

Снова взлетела монета, звякнув о ноготь. Звяк. Орел.

— Сволочь!

Он сбежал с бугра и зашагал к конторе — большому кирпичному сараю, в котором раньше помещалась какая-то лавка. Широкое окно возле входа было выкрашено в зеленый цвет, а в веерообразном окошке над дверью красовалась надпись:

Ф. РОУЗ

БУКМЕКЕРСКАЯ КОНТОРА С ЛИЦЕНЗИЕЙ

Дверь была закрыта — зеленая дверь с круглой деревянной ручкой. Ручка была отполирована прикосновением множества рук, и волнистый рисунок дерева напоминал линии гор на контурной карте. Билли погладил рукой ручку, потом отошел от двери и стал топтаться на щетинке травы, пробившейся между кирпичами на дорожке. Внезапно дверь распахнулась и из конторы вышел мужчина, который оглянулся и крикнул что-то через плечо, потом захлопнул за собой дверь, шагнул вниз по ступенькам и тут наткнулся на Билли. Он едва не сбил его с ног, и удержались они на ногах только потому, что мужчина успел схватить Билли за плечи.

— Эй, пацан, ты отличное место нашел для стоянки!

Он обвел Билли вокруг себя и поставил его на свое место, словно партнера в танце, а сам быстро зашагал по дорожке, простучав каблуками по кирпичам, проскрипев по шлаку и прошаркав по земле, и наконец шаги его зазвенели по тротуару, и этот последний звук показался еще пронзительней, чем все предыдущие.

Билли повернул ручку и открыл дверь. В дальнем конце комнаты во всю ее ширину протянулась стойка, поверх которой шло ограждение из сетки. Вдоль стен стояли скамейки, наверху висела доска, обитая зеленым сукном, и к ней были приколоты объявления о скачках. Их было так много, что лишь местами проглядывало между ними зеленое сукно, а если посмотреть из другого конца комнаты, от камина, то можно было подумать, что это кусочки ткани пришпилены к бумагам. Огонь едва теплился за решеткой камина, а на каминной полке над календарем сидел грустный жокей, держась за холку грустной серой лошади. Посредине комнаты стоял старый кухонный стол, заваленный бумагами, ящичками с бланками для записи лошадей и ставок, карандашами на веревочке. Какой-то человек, склонившись над столом, писал, держа карандаш очень прямо и до предела натянув веревочку. Другой сидел у огня, опустив голову и упершись локтями в колени, он читал бланк; у доски двое мужчин, тыча пальцем в одно и то же объявление, обсуждали что-то вполголоса и согласно кивали друг другу. На всех были кепки. Женщина за стойкой наливала себе из фляжки чай. Когда она подняла чашку и губы ее невольно потянулись к ней, ей пришлось прищурить глаза от пара.

Едва Билли открыл дверь, все уставились на него, но тут же разочарованно отвернулись. Билли вынул из кармана сложенный листочек и расправил его на столе.

— Я хотел бы узнать, мистер, какая ставка вот на этих двух лошадей?

Он показал бумажку мужчине, который держал в руке карандаш на веревочке, тот отложил карандаш и взял листочек в руки.

— Так что же там...

Он быстро провел пальцем сверху вниз вдоль списка участников забега, дойдя до Крэкпота, остановился и медленно продолжал читать список до самого конца, где стояли цифры.

— Так... Крэкпот, сто — шесть. Так... Скажи-Что-Ему- Крышка... Где же она? Я ведь и сам ее искал... Скажи... Что... Ему... Крышка... Четыре — один, второй фаворит.

Он вернул Билли листочек.

— Сто — шесть и четыре — один.

— У них есть какие-нибудь шансы?

Мужчина крякнул и помотал головой.

— Ну, приятель, откуда мне знать?

— А вы бы сами на них поставили?

Мужчина снова стал серьезным и взял листок со стола. Билли следил за его лицом, как будто хотел прочесть на нем все мысли и подсчеты.

— Этот... Скажи-Что-Ему-Крышка... у него есть шансы. Это самая тяжелая, но зато и самая резвая лошадь в забеге. Так и должно быть, иначе она не была бы самая тяжелая, верно? Что касается второй, то о ней я понятия не имею. Тут жокей ее даже не обозначен. В конце концов на ней окажется кто-нибудь, на кого можно поставить. Нет, на эту я бы ставить не стал.

— Значит, вы не думаете, что они могут прийти первыми?

— Да как ты их выискал? И еще ставки двойные...

Он поднял руку Билли за запястье и снова заглянул в листок.

— Это не мой, это нашего Джада.

— Что ж, если они хорошо придут, он не прогадает. Но сам-то я ставить на этих не решился бы.

Он покачал головой и вернулся к своим бумажкам. Билли сложил листок самолетиком и метнул его в огонь, точно стрелу. Отскочив от стенки прямо в очаг, листок упал, но не загорелся. Билли вышел из конторы.

Лавка, торговавшая рыбой с жареным картофелем, находилась в длинном ряду магазинов в конце улицы. Она расположилась рядом с кооперативным магазином «Ко-оп», который занимал угловой дом и считался первым домом прилегающей улицы. Вывеска над лавкой гласила: КООПЕРАТИВНАЯ УЛИЦА, 2. Рыба. Ф. Хартли. Картошка. Кафельные плитки, на которых были закреплены буквы, протянулись во всю длину лавки, и эта полоска зеленых букв служила как бы связующим звеном между лавкой и жилым этажом.

Ф. Хартли читал газету, лежавшую сверху в стопке газет, аккуратно сложенных на полке позади прилавка и предназначавшихся для обертки. Миссис Хартли с хрустом вытягивала из пачки пакеты, засунув в них палец, расправляла их, словно карнавальные колпаки, и бросала в пухлую кучу расправленных пакетов. На супругах были белые фартуки с вышитыми зеленым шелком на нагрудном кармане буквами: Ф. X. Кроме них, в лавке никого не было. Билли подпрыгнул, зацепился за верхний край прилавка и повис на согнутых руках, перенеся на них всю тяжесть. Носки его ботинок выбивали дробь по деревянной обшивке прилавка в полуметре от пола.

— На шиллинг рыбы с картошкой.

Он заглянул в газетный лист, который читал Ф. Хартли. Все еще не отрывая глаз от газеты, тот медленно поднял лист и аккуратно отложил в сторону. Потом взглянул на выглядывавшую из-за прилавка физиономию Билли.

— А ну слезай! Ты мне прилавок проломишь, если будешь так барабанить.

Билли соскользнул на пол и тут же вскарабкался на металлическое ограждение напротив, чтобы можно было снова смотреть поверх прилавка.

— Дай ему, Мэри.

Миссис Хартли оставила свои пакеты и повернулась к сковородкам. Сняв крышку с одной из них, она подцепила черпаком картошку. Билли наблюдал за движениями черпака, который поддевал и поднимал груз, как крошечный самосвал. Затем Мэри потянулась за куском рыбы, но на полпути остановилась и сказала в зеркало:

— От остальной картошки надо бы тоже избавиться, Флойд, время-то уж позднее.

Флойд молчал, Мэри ждала его ответа, наблюдая за ним сквозь объявление, написанное на зеркале, — откр. среду веч., — глаза ее смотрели сквозь среду, как через очки.

— А можно мне поджаристых корочек, миссис?

Мэри нагребла ему еще порцию картошки в бумажный пакет и пришлепнула ее сверху, чтобы пакет заполнился плотнее. Потом она насыпала сверху еще полчерпака корочек, и этот раздувшийся, как поплавок, пакет ей пришлось двумя руками передать Билли через прилавок. Билли протянул ей свои полкроны, а в глазах его светилось благодарности на целых пять тысяч фунтов. Теперь остается лишь встряхнуть над картошкой солонку, окропить все уксусом, и можно, позванивая сдачей в кармане, уносить с собой свое сокровище.

За углом, после «Ко-опа» — лавка «Джордж Бил — ваш семейный мясник».

— Четверть фунта говядины, пожалуйста.

— О черт, какой запах!

— Хотите картошки?

Билли протянул свой пакет через прилавок. Семейный мясник схватил пару картофелин окровавленными пальцами и кинул их в рот.

— Вкусно!

Он повернулся к колоде и одним ударом секача отхватил от говяжьей ноги аккуратный ломоть.

— Значит, ты все еще держишь эту птицу?

Он шлепнул мясо на весы, причмокнул, всасывая воздух сквозь зубы, и подождал, пока стрелка не остановится. Билли полез в карман за деньгами. Но Джордж Бил завернул мясо и протянул ему через прилавок.

— На, держи, просто так.

— Бесплатно?

— Да что там, один ломтик.

— Хотите еще картошки?

— Нет, я сейчас пойду обедать.

— Ну, пока.

— Будь здоров.

Билли сунул сверток во внутренний карман и пошел вдоль лавок, заглядывая в витрины: фруктовщик — яблоки, завернутые в пурпурную бумагу; парикмахер — завитые улыбчивые люди, как на открытках; бакалейщик высшего класса был в самом конце ряда. Билли зашел в лавку бакалейщика, купил пачку «Эмбасси» и коробку спичек и зашагал в школу, поедая свой обед на ходу.

Он успел разделаться с ним возле самых ворот школы.

Предвечерняя тишина. Темнеющее небо. Облако, низко висящее в сгустившейся серой дымке горизонта.

В школьных окнах на фасаде уже горел свет: кабинеты с № 1 по № 6. Два освещенных корпуса, соединенных кабинетами и вестибюлем. Если смотреть с дороги, через ограду и лужайку, во всех классах одни и те же немые картины, один и тот же сюжет, только исполнители разные: здесь учитель перед классом, там ученики, сидящие перед рядами окон. В кабинетах № 6 и № 5 учителя сидят. В кабинете № 4 учитель стоит у доски. Кабинет завуча — он сам сидит за своим столом. Тускло освещенный, пустынный вестибюль. Кабинет директора рядом с ним тоже едва освещен. Секретарша в приемной, выпрямившись на стуле, печатает на машинке. Кабинет № 3 — пустой, но свет почему-то не выключен. Кабинет № 2; Билли открыл дверь и прошел до середины ряда. Окна закрыты, над верхней фрамугой клубится пар.

В классе тишина, все заняты своим делом; учитель читает, поднимая на учеников взгляд всякий раз, как переворачивает страницу. Воздух в классе спертый. Пахнет кислятиной и потом. Билли уселся за ближайшую парту и вытянул ноги. Потом положил левую руку на теплый радиатор и прикрыл глаза.

Шелест переворачиваемой страницы. Скрип стула. Шепот. Смешок. Кто-то кашлянул. Один-единственный раз, зато преувеличенно громко.

— Каспер!

Голос с небес.

— Каспер!

Билли выпрямился. Он был бледен и озирался, точно человек, который долго спал и наконец проснулся. Он потянулся, сплетя пальцы, потом вытянул ноги и руки, будто пляшущая марионетка.

— Принимайся-ка за работу, приятель.

Перед ним тетрадь.

Билли обмакнул перо в чернила и склонился над учебником, прикрыв левой ладонью глаза.

42 174 разделить на 781.

Ручка застыла в воздухе, перышко нацелено на страницу. Чернильный пузырик на кончике пера вдруг лопнул, и фиолетовые брызги разлетелись среди бирюзовых линеек. Веки у Билли снова стали тяжелеть. Локоть его заскользил по парте, и он стал клониться набок, пока крышка парты не уперлась ему в грудь, только тут он открыл глаза. Билли оперся на другой локоть, передвинул ноги поближе к радиатору и уселся снова. Его тускнеющий взгляд был прикован к окну. Туманное окно, словно закрытое облаком. Билли поднял руку и ткнул пером в облако, процарапав в нем тоненькую линию, прозрачную, как вода. А потом рука его бессильно легла на подоконник. Перышко высыхало, и чернильные кляксы в его тетради сохли тоже.

Джад медленно прошел мимо школы, поглядывая через ограду на светящиеся окна классов. Он дошел до угла здания, повернул и двинулся назад. Поравнявшись с главными воротами, он вошел в них и направился по дорожке ко входу в школу.

Билли открыл глаза и уставился в окно, точно прислушиваясь. Стекло было затуманено. Билли протер в нем дырочку и посмотрел на улицу. Ни души. Прошла одинокая машина, ее контуры смутно промелькнули в туманном стекле, огни фар заискрились блестящими каплями, будто слезы.

— Ты что-то хотел сказать, Каспер?

Билли отвернулся от окна.

— Не обращай внимания на то, что происходит на улице, занимайся лучше своим делом, приятель.

42 174 разделить на 781.

Билли взглянул на цифры и толкнул локтем соседа.

— Послушай, ты там никого не видел на дорожке?

Тот был поглощен задачкой и молча покачал головой.

Тогда Билли толкнул мальчика, сидевшего перед ним.

— Чего тебе?

— Ты там на дорожке никого не заметил?

— Нет, я туда не глядел.

И мальчишка, сидящий сзади, тоже ничего не видел.

В коридоре раздался далекий металлический цокот, который мало-помалу нарастал и в конце концов превратился в звук шагов, стальные подковки звенели на весь коридор, все выжидательно посмотрели на дверь.

Проходя мимо, Джад заглянул в класс и тут же исчез, звон подковок замер в глубине коридора. Все посмотрели на Билли. Он побледнел. «Цок-цок, цок-цок», — все еще раздавалось вдали, размеренно, словно тиканье часов. И вдруг цокот прекратился; потом стал возвращаться, нарастая. Все взгляды были прикованы к углу возле двери; шаги приближались — все смотрели в угол. Ближе, ближе, пора б уже ему появиться в окошке, вот он и появился в самом деле, но намного позже, чем они все ожидали. Через окошко, в которое было видно только верхнюю половину его тела, Джад оглядывал класс — весь класс до самого дальнего его угла. Потом исчез.

— Это случайно не твой прославленный брат, а, Каспер?

Билли по-прежнему не отрываясь смотрел в тот угол, где только что был Джад.

— Мне казалось, что он не из тех, кто пожелает навестить свою бывшую школу.

Учитель вернулся было к своей книге и вдруг снова посмотрел на Билли.

— А ты здоров, дружище? — Молчание. — Каспер, что с тобой? Ты не болен?

— Нет, сэр.

— Это точно? Может, тебе надо выйти, попить или еще что-нибудь?

— Нет, сэр.

— Открой окно, может, полегчает.

— Я здоров, сэр.

— Ну смотри.

Заслонившись от всех рукой, Билли стал решать примеры. Слезы, мешаясь с капельками пота, текли у него из глаз и сбегали по щекам. Он слизывал их и то и дело проводил ладонью по лицу.

Зазвенел звонок.

— Хорошо, сдавайте ваши тетради. Мальчики с первой парты каждого ряда соберут их и принесут мне.

Билли выпрямился, откинувшись на спинку стула, и огляделся. На каждой парте лежали тетрадь и учебник: тридцать шесть и тридцать шесть, всего семьдесят две штуки — и все это надо закрыть, сдать и собрать. Через две секунды все тетради и учебники были закрыты и начали свое путешествие с задних парт к передним. Билли не спешил сдавать свои тетрадь и учебник, и все же через двадцать секунд все учебники стопками лежали на первых партах. Потом их отнесли и положили тремя ровными стопками на учительский стол: в одной было тридцать шесть тетрадей, в двух других — по восемнадцать учебников. И на все это ушло лишь двадцать семь секунд.

— Хорошо. Можете идти.

Заскрипели и задвигались стулья, мальчики заполнили проходы между рядами и один за другим стали выбираться в коридор. Билли продолжал сидеть за партой, но, увидев, что учитель тоже остается на своем месте, соскользнул со стула и стал возиться под партой, время от времени украдкой поглядывая на учителя. Наконец тот захлопнул роман, положил его поверх учебников и поднялся, прихватив всю стопку.

— Что случилось, Каспер? Ты что-нибудь потерял?

Учитель повернулся и пошел к двери. Билли выбрался из-под парты и, быстро перебежав через ряды, оказался у двери почти одновременно с учителем, который вышел в коридор и повернул направо. Весь класс ушел налево. Последний мальчик из их класса был в двадцати метрах от Билли. А еще чуть дальше Билли увидел Тиббата, который разговаривал с Джадом — тот стоял, привалившись спиной к доске объявлений и упершись ботинком в стену. Заметив Билли, Тиббат глазами указал на него. Джад тут же оттолкнулся от стены и вытащил руки из карманов. Билли догнал учителя и двинулся за ним следом, оглядываясь на каждом шагу. Они завернули за угол. Через окна коридора, опоясывавшего квадратный двор, видно было, что Джад тоже идет за ними. Пока Билли оглядывался на него, учитель вошел в класс и закрыл за собой дверь. Джад показался из-за угла. Едва увидев его, Билли бросился бежать по коридору, то и дело петляя, меняя направление и стукаясь о двери, — он мчался мимо классов, мимо гардеробной — в туалет. Он ворвался в него и изо всех сил уперся спиною в дверь. Дверь вначале стала быстро закрываться, но потом вдруг замедлила ход. Билли пинал ее ногами, но воздушная пружина не желала подчиняться — дверь закрывалась медленно-медленно, в раз и навсегда приданном ей замедленном темпе. Билли прижал ухо к двери, прислушался, и в глазах его забился панический страх. Он промчался через всю туалетную комнату и выскочил наружу в боковую дверь. Двор был пуст. Ворона, махая крыльями, боком перелетела на другой край футбольного поля и уселась на верхней штанге ворот. Билли прижался спиной к стене.

Хлопнула дверь туалета. Шаги. Тишина. Дверь щелкнула и захлопнулась. Шаги приближались. Билли уже приготовился бежать, слыша, как двери кабинок, распахнутые наотмашь, стукались о стену — бам, бам, бам. Он пригнулся и побежал вдоль фасада, маленький, точно карлик, не достающий головой до классных окон. «АВ должно быть равно АС... пятью пять — двадцать пять, шестью пять — трид-цать!.. Стена из зеленого стекла, словно увенчанная снеговой шапкой. Пароход...» Билли вбежал в вестибюль через боковую дверь, остановился, посмотрел направо, потом налево по коридору. Ни души. Он прошел мимо дверей тех самых классов, мимо которых только что бежал по двору. Мистер Фартинг держит перед собой на столе книгу, класс внимательно слушает... И во всех шести классах — учительские столы... перегородки из стекла... Мистер Кроссли у доски, тыкает указкой в треугольник, вписанный в круг... Билли юркнул в гардеробную и добежал до самого конца узкого тоннеля, между рядами пальто. Здесь он замер на минуту, прислушиваясь, потом стал срывать с крючков плащи, фланелевые куртки и пальто и навешивать их одно на другое на предпоследний крючок вешалки, за этим ворохом одежды, точно за стволом дерева, он теперь мог укрыться и отсюда украдкой следить за коридором. Прошел какой-то мальчик, увлеченно ковыряя в носу. Билли присел на корточки.

Он ждал, но никто не появлялся, и в конце концов Билли решил выбраться из своего тайника и даже пробежал несколько метров по коридору. Вокруг ни души. Но вот задребезжал электрический звонок, и эхо его заполнило здание школы. Билли вошел в туалет: пусто, двери кабинок распахнуты. Билли подбежал к двери туалета и, прижавшись щекой к зарешеченному стеклу, попытался посмотреть наружу наискось, вдоль стены. Однако из-за кирпичного выступа ему ничего не было видно, и тогда он отступил на шаг от окна и взглянул через поле. Ворона уже слетела со штанги. Боковые и верхняя штанги ворот шли параллельно линиям сетки на стекле.

Билли распахнул дверь и выбежал во двор, поглядывая через плечо на школу. Нигде никого. Билли добежал до угла, оглядел задний двор. Велосипедный навес, мусорные баки и невысокая куча угля, больше ничего. Он стремглав бросился к навесу и заглянул в глубину. Одни велосипеды. Билли прокрался вдоль стены и снова выглянул за угол. Потом оглядел навес со всех сторон и вытер рукавом пот со лба.

Где-то в глубине школы пел класс. Пропев одну строчку, мальчики останавливались; пианино умолкало после нескольких тактов, и голоса тоже замирали — у-у-а-а-и, мелодия сходила на нет. Потом они повторяли все снова, разучивая каждую фразу, и в конце концов пели весь куплет, но и в новом варианте он звучал ничуть не лучше, чем с самого начала.

Билли перебежал через асфальтовую площадку и дернул дверь котельной. Она отворилась. Горячий ветер пахнул ему в лицо из мрака. Выключатель был на стене слева. Билли пошарил рукой и щелкнул выключателем. В метре от двери пол обрывался вниз на трехметровую глубину. А за этой пропастью, как раз напротив Билли, видна была крышка котла. Хороший прыгун, разбежавшись от велосипедного навеса, мог бы без труда перепрыгнуть туда. Трубы, отходившие от котла, изгибались вверх по стенам и пропадали где-то в вышине, точно проросшие бобовые побеги. Побеленные известкой стены стали серыми от пыли, толстый ее слой, будто мех, лежал и вокруг лампочки, свисавшей на длинном шнуре с потолка.

Билли шагнул на край обрыва, повернулся к нему спиной и стал спускаться по железной лестнице. Ступеньки ее по краям заржавели, а посередине были отшлифованы до блеска.

Большая часть пола на дне колодца была занята котлом. Билли постукал пальцем по его обшивке с такой осторожностью, точно считал, что котел раскален докрасна. На самом деле он был теплый и приятный на ощупь, точно бутылка с горячей водой, завернутая в полотенце. Билли пошел вдоль стенки котла. В метровом промежутке между стеной и котлом тянулась по полу толстая труба. Билли вернулся назад, проскользнув вдоль стенки котла, поднялся по лесенке и захлопнул дверь котельной. Он выключил свет и стоял неподвижно, ожидая, пока черные очертания котла проступят во мраке. Потом он снова спустился по лестнице, вернулся в закуток между стеной и задней стенкой котла, уселся там и прислонился головой к трубе: примостился уютно, как сверчок на печи, пригрелся, точно на лежанке, и почувствовал себя спокойно, будто дома, надежно укрытый толстой трубой и непроглядным мраком. Он начал клевать носом.

Проснувшись, Билли обнаружил, что в котельной горит свет и кто-то шевелится совсем рядом. Он замер, не дыша, глядя на свои кеды, концы которых торчали наружу, но были скрыты тенью котла. Стараясь не шуметь, он подогнул колени и присел на корточки. Потом, оттолкнувшись от стены кончиками пальцев, он перенес тяжесть тела вперед, с пяток на носки, и мягко встал на четвереньки. Замер, прислушиваясь, потом осторожно выглянул из-за котла. Истопник искал что-то в кармане своего пиджака, который висел на гвозде, вбитом в стену. Наконец он вытащил пачку сигарет, встряхнул ее и пошел к выходу. Когда он поднимался по железной лесенке, его подбитые гвоздями ботинки вызванивали какую-то мелодию. Он выключил свет и распахнул дверь. Полоска неба показалась в проеме двери и тут же стала быстро сужаться, темнота скользнула по освещенной стене, как занавес.

Билли встал и потянулся. Он поднялся по лестнице, нащупал дверную задвижку, потянул на себя. Заперто. Он дергал задвижку, двигал засов. Заперто.

— О черт!

Билли пошарил по двери в поисках замка, нашел его и, ощупав кончиками пальцев, усмехнулся. Американский замок.

Ветер стих. Начался дождик. Тяжелые крупные капли падали на асфальт, точно монеты. На крыше велосипедного навеса черная кошка остановилась на бегу и внимательно посмотрела на Билли. Когда он захлопнул дверь, движенье и грохот словно смели ее с железной крыши, кошка бесшумно исчезла где-то возле задней стенки навеса.

Ветер улегся, и на улице стало совсем тихо. Не слышно было ни птичьего щебета, ни детских голосов, распевавших в школе. Оттуда не доносилось теперь ни звука. Билли остановился в дверях, прислушиваясь и вглядываясь в темноту под навесом. Все спокойно. Он перебежал через асфальтовую площадку и заглянул под навес. Кошки там не было. Капли дождя стучали по крыше все чаще и чаще, точно участившееся сердцебиение. Вскоре все прочие звуки заглушило это соло дождя, и вода струйками побежала по железной крыше, смывая ржавчину и мусор. Билли повернулся и побежал. Обогнув угол школы, он проскочил через туалет в коридор. Ни души. Первый класс, куда он заглянул, был пуст. Во втором шли занятия. Он глядел в окошко из коридора до тех пор, пока не привлек внимание всего класса и учитель не распахнул дверь.

— В чем дело, Каспер? Что ты здесь ищешь?

— Сколько сейчас времени, сэр?

— Времени? А тебе не все ли равно? Тебе-то что здесь нужно?

Учитель шагнул в коридор, Билли отступил назад.

— Это третий «Б», сэр?

— Нет, это не третий «Б». А в чем дело?

— Я думал, это третий «Б». Я должен передать им кое-что.

— Зайди в канцелярию.

— А разве они в канцелярии, сэр?

— Да нет же, зайди, чтобы узнать, где они, идиот! Спроси у секретарши, пусть посмотрит по расписанию.

— Да, сэр. Я и не подумал... Совсем забыл...

— Ты у меня все на свете забудешь, если будешь мне еще мешать.

Учитель захлопнул дверь и, нахмурясь, пошел к своему столу. Билли медленно побрел по коридору и заглянул в соседнюю дверь. Класс был занят работой. Билли пригнулся, чтобы пройти под окном незамеченным, и встал как раз на границе между классами, прислонившись спиной к батарее и поглядывая налево и направо по коридору.

Зазвенел звонок, и, прежде чем он кончил трезвонить, двери классов распахнулись и ученики высыпали в коридор. В первые мгновения их было немного, но все новые и новые классы пустели, и все новые толпы мальчишек вываливались в коридор, они мешались с мальчишками из других классов, крича и толкаясь, и разбегались по своим делам. Билли теперь тоже кричал и толкался вместе со всеми. «Эй, ты не видел четвертый «В»? Послушай, ты наш класс не видел?» Билли подпрыгивал, чтобы взглянуть поверх голов, но, не увидев ничего, вспрыгивал кому-нибудь на спину из мальчишек. Его пытались сбросить со спины или сбить на пол ударом, но он успевал спрыгнуть и отбежать подальше.

Билли увидел одноклассников и бросился к ним, улыбаясь и лавируя в толпе.

— Эй, ты где был, Каспер?

Билли только улыбался в ответ, отходил и снова терялся в толпе, пока не наткнулся на Тиббата.

— Ты Джада не видел?

— А ты-то сам где был? Они ведь тебя всюду искали.

— Кто «они»?

— Грисовый пудинг и остальные.

— А зачем? Для чего я им понадобился?

— Это насчет трудоустройства. Тебе надо явиться к нему на беседу на последнем уроке.

— А Джада не видел?

— Он был здесь. А что?

— Он ничего не сказал?

— Просто спрашивал, где ты, вот и все. А почему ты удрал, когда его увидел?

— А потом ты больше его не видел?

— В чем дело, ты ему чем-то насолил?

Они подошли к дверям класса и увидели Г риса. Он с ходу отвесил Билли две оплеухи — сначала плашмя, ладонью, потом тыльной ее стороной.

— Ты где это пропадаешь, приятель?

Билли потер щеки.

— Нигде, сэр! — заорал он, словно глухой.

— Как это нигде? Не мели ерунды! Ты что, человек- невидимка?

Грис надвинулся на него снова, и Билли юркнул в пустой класс.

— Мне стало плохо, сэр. И я пошел в туалет.

— Где ж ты там прятался? Я посылал туда старост, но они сказали, что там никого нет.

— Да я потом вышел, сэр... подышать свежим воздухом...

— Я тебе покажу свежий воздух!

Билли бочком пятился назад, надеясь избежать удара и проскользнуть к двери.

— Я только что вернулся, сэр.

— А как же собеседование? Мы всю школу обшарили, тебя искали.

— Я как раз туда иду, сэр.

— Ну так беги, живо! И да поможет бог тому, кто возьмет тебя на работу.

Билли двинулся по коридору, потом вдруг остановился и спросил через плечо:

— А куда мне идти, сэр?

— В медкабинет. Если б ты не спал на молитвенном собрании, ты бы знал, куда идти.

Грис снова замахнулся на него, но Билли бросился бежать, и Грис, не удержав равновесия, качнулся вперед, словно теннисист, который делает выпад, чтобы отбить трудный мяч. Ученики, наблюдавшие эту сцену в раскрытую дверь и коридорные окна, быстро отвернулись и стали глядеть в пустоту, не смея поднять глаза друг на друга. Грис раздвинул их, точно занавес, и, потирая плечо, зашагал по коридору. Он прекратил свой массаж лишь тогда, когда по дороге ему попался маленький школьник, которому он дал подзатыльник и отшвырнул прочь.

— А ну пошел отсюда! Не научили тебя держаться правой стороны, что ли?

Возле медкабинета стояло четыре стула. На двух, ближайших к двери, сидели женщина с мальчиком. Билли уселся в конце ряда, оставив один пустой стул между собою и этой парой. Мальчик пригнулся, кивнул на Билли и спрятался за женщину. Она оглянулась и снова повернулась к сыну.

— И не молчи там, как чурка бессловесная, когда войдешь.

Мальчик покраснел и снова взглянул на Билли. Билли выпрямился на стуле, глядя прямо перед собой в пустоту, прикусив нижнюю губу так, что она побелела.

— Скажи, что тебе нужна хорошая работа, чистая работа, конторская, например...

— Кому нужна эта конторская работа?

— Кем же ты хочешь быть? Мусорщиком?

— Заткнулась бы лучше.

— И галстук поправь.

Мальчик взялся за узел галстука и потянул за длинный конец. Узел заскользил вверх и закрыл верхнюю пуговицу белоснежной сорочки.

— Кончала бы ты меня пилить!

— Кто-то же должен тебя пилить...

Дверь отворилась. Женщина встала и заученно улыбнулась. Из кабинета вышел еще один мальчик в сопровождении женщины, которая, обернувшись, улыбалась им. Мальчишки ухмыльнулись. Сидевший рядом с Билли мальчик вошел в кабинет, и дверь за ним закрылась. А та пара ушла, беседуя о чем-то между собой. Мать и сын шагали в ногу, и стук высоких каблуков женщины, заглушая все звуки, звонким эхом отдавался по коридору. Билли проводил их глазами и, упершись подбородком в руки, стал смотреть в пол.

Красные и зеленые виниловые плитки пола чередовались в шахматном порядке и были еще обрызганы белыми крапинками, чтобы придать им сходство с мраморными. Одни плитки были усеяны этими крапинками густо, другие — почти совсем чистые, и там, где плитки, густо покрытые крапинками, были уложены подряд, казалось, что на пол просто пролили белую краску.

Билли поставил ступни ног параллельно по краям красной плитки, но кеды не покрывали ее всю. Он сдвинул ноги назад, освободив небольшое пространство спереди и увеличивая его сзади. Он пошевелил пальцами ног, как бы пытаясь покрыть как можно большую площадь пола, и подошвы его выгнулись, точно гусеницы. Однако покрытое ими пространство не увеличилось, и тогда Билли попросту подобрал ноги и уперся в перекладину стула.

Белые крапинки на красных и зеленых плитках ложились не вплотную, между ними оставались зазоры, точно трещины в пласте горной породы.

И только полосы, оставляемые на полу каучуковыми подошвами, пересекали все стыки и узоры. Одни полосы были короткими и тупыми, точно человек споткнулся на ходу, другие — длинными, изогнутыми и тонкими, будто сабля. Эти полосы тянулись вдоль всего коридора, все они отличались одна от другой, и не было среди них совершенно параллельных.

Билли откинулся на спинку стула и поднял голову. На противоположной стене, напротив медкабинета, находилось окошечко пожарной сигнализации. Под ним красными буквами было выведено: В случае пожара разбить стекло. Сигнальная кнопка находилась в металлической коробке красного цвета. А сверху было круглое стекло, похожее на циферблат часов. Билли разглядывал коробку. Где-то совсем рядом послышался женский смех. Билли инстинктивно повернул голову, потом встал и подошел к окошечку сигнализации. Кнопка почти касалась стекла изнутри. Билли обвел кончиком пальца стеклянное окошечко, и под ногтем у него собралась пыль. Он подышал на стекло, нарисовал на запотевшей поверхности британский флаг и стер его обшлагом. Стекло стало чистым. Билли позвенел по нему ногтями, постучал согнутым указательным пальцем, потом — всеми пальцами и сам испугался шума, который поднял. Билли отпрянул от стены и оглянулся. Тихо. Ни души. Потом дверь отворилась. Билли повернулся. Мальчик. Женщина. А за их спинами — человек за столом. «До свидания». Они ушли, скрывая свою тревогу, поминутно оглядываясь на плешивого человека, который что-то писал, низко склонившись над столом. Он поднял голову, посмотрел в коридор.

— Ты следующий?

Билли глядел на него, не двигаясь с места.

— Ну, заходи, приятель, раз уж ты пришел. У меня времени мало.

Билли вошел, прикрыв за собой дверь, и пересек комнату.

— Садись, Уокер.

— Я не Уокер.

— А кто же ты тогда? У меня по списку следующий Джералд Уокер.

Он сверился со списком.

— Оливер... Стентон... потом Уокер.

— Я Каспер.

— Каспер. Ах да. Ты ведь должен был, кажется, раньше прийти, так?

Он перебирал карточки с данными.

— Каспер... Каспер... вот он. — Он положил карточку сверху, а всю пачку сдвинул на промокашку.

— Ммм.

Пока он изучал карточку Билли, тот изучал его череп, он был гладкий и розовый. Коротко и аккуратно подстриженные волосы окаймляли его, но несколько напомаженных прядок были тщательно зачесаны на лоб, очевидно, чтобы скрыть лысину, хотя они ничего уже не могли скрыть — словно несколько реденьких веточек, которыми попытались прикрыть западню в лесу.

— Итак, Каспер, какой работой ты хотел бы заниматься?

Мужчина сдвинул карточки в сторону, а на их место положил чистый бланк, разлинованный и расчерченный на клеточки. Каспер, Уильям — написал он красными чернилами в верхней строчке. Он вписал также возраст, адрес и другие данные из карточки Билли, потом взял другую ручку и поднял голову.

— Ну так что же?

— Не знаю, я еще об этом как следует не думал.

— А надо подумать. Ты ведь хочешь, чтоб с самого начала все пошло у тебя как надо?

— Пожалуй.

— А сам ты еще не пытался искать?

— Пока нет.

— Ну и чем бы ты хотел заняться? Что у тебя лучше всего получается?

Он снова заглянул в карточку Билли.

— Выполняемые поручения... Способности и склонности... так... Хотел ли бы ты выполнять конторскую работу? Или тебе больше по вкусу физический труд?

— А что такое физический труд?

— Это значит работать руками, например быть строительным рабочим, фермером, механиком. Эти занятия называются так, чтобы отличить их от работы за письменным столом.

— Я бы, пожалуй, работал в конторе. Почему бы и нет? Какую-нибудь работу, чтоб читать и писать.

Инспектор написал на анкете печатными буквами: физический труд, потом высоко поднял ручку, словно хотел написать эти слова и у себя на лысине. Но вместо этого поскреб голову, оставляя на коже белые полоски от ногтей. Потом он аккуратно пригладил свою прядку и снова взглянул на Билли. Тот смотрел мимо него в окно.

— А ты не думал о том, чтобы пойти поработать куда-нибудь учеником? Ну, скажем, учеником электрика или каменщика или что-нибудь в этом роде? Конечно, пока будешь учиться, платить будут не так много. Некоторые мальчики твоего возраста, которые берутся за всякую бесперспективную работу, будут зарабатывать больше твоего; но эта работа не принесет им ни удовлетворения, ни гарантий на будущее, тогда как ты, если всерьез займешься своим делом, поймешь со временем, что сделал правильный выбор. И в будущем, что бы ни случилось, у тебя уже есть профессия в руках. Верно? Что ты сам об этом думаешь? Поскольку, как ты сказал, тебе больше нравится работать руками, может, это и будет самое лучшее? Конечно, для этого тебе придется посещать какой-нибудь технический колледж, готовиться к экзаменам, но в наше время большинство предпринимателей поощряют своих рабочих, которые хотят получше овладеть профессией, и предоставляют им для этого свободное время — как правило, один день в неделю. Но даже если фирма и не даст тебе этот свободный день, а ты захочешь учиться, ты сможешь посещать занятия после работы. Некоторые так и делают. Иные учатся таким образом на протяжении нескольких лет после школы, по два-три вечера в неделю, чуть не до двадцати пяти лет, и в этом возрасте ухитряются получить высшее образование и даже диплом.

Если хочешь преуспеть в жизни, приходится потрудиться, поговори с любым из них, и он тебе скажет, что дело того стоило... Ты не думал о том, чтобы продолжать свое образование после школы?.. Ты слушаешь меня, дружище?

— Да.

— А вид у тебя такой, будто ты не слышишь. Времени у меня, сам понимаешь, не так уж много, до четырех часов, я еще и с другими должен побеседовать.

Он снова заглянул в анкету.

— Итак, о чем мы? Ах да. Если ничего из того, что я упомянул, тебя не привлекает, если ты считаешь, что способен выдержать тяжкий день труда и не боишься замарать руки, есть еще неплохие возможности в шахтерской...

— На шахту я не пойду.

— Но сейчас условия труда там стали неизмеримо лучше...

— Скорей подохну, чем пойду на шахту.

— Ну а чего же ты хочешь тогда? Похоже, что во всей Англии нет работы, которая бы тебе подошла.

Он снова внимательно просмотрел карточку Билли, как будто в ней мог быть какой-то ответ.

— А чем ты увлекаешься? Есть у тебя хобби? Садоводство, моделизм, конструирование или что-нибудь в этом роде?

Билли медленно покачал головой.

— Неужели у тебя нет никаких увлечений?

Билли бросил мимолетный взгляд на инспектора и вскочил со своего места.

— Я могу идти?

— Что с тобой, парень? А ну-ка садись, я еще не закончил.

Но Билли остался стоять. Инспектор начал заполнять пустые клеточки в анкете, торопясь и царапая бумагу пером.

— Немало парней прошло через этот кабинет, но таких, как ты, я еще не встречал. Что ты ерзаешь, как уж на сковородке? И вообще почему ты не слушаешь, когда с тобой говорят?

Он перевернул анкету и, прижав ее к промокашке, провел по ней кулаком, потом, продолжая разглаживать промокашку, вытащил синий листочек из коробки, стоящей перед ним на столе.

— Вот, возьми это с собой и прочти дома. Здесь вся необходимая информация для окончивших школу об условиях труда. Оплата по больничному листу, государственное страхование и все прочее. На другой стороне, — он перевернул листок и ткнул в него пальцем, — отрывной бланк. Когда тебе понадобится твоя карточка, заполни этот бланк и пошли в наше бюро. Адрес указан сверху. Понял?

Билли посмотрел на листок и кивнул.

— На, возьми... Если у тебя будут трудности с устройством, приходи ко мне. Хорошо?

Листок был украшен заголовком «Покидая школу». На первой странице посреди текста был рисунок: человек в квадратных очках через письменный стол протягивает руку рослому юноше в спортивной куртке. Зубы у обоих оскалены в ослепительной улыбке.

Билли взглянул в окно за спиной мужчины, там виднелось дерево и летала клиновидная, похожая на чайку птица с большими крыльями.

— Хорошо, Каспер, это все. Скажи следующему, что он может войти.

Выйдя из кабинета, Билли побежал. Он мчался во весь дух до самого дома.

Дверь сарая была распахнута. Птица исчезла.

Накладка вместе с замком висела на дверном косяке, все четыре шурупа, крепившие ее к двери, были вырваны. На двери остался бледный отпечаток от сорванной металлической пластинки, как след от вывернутого камня на поле, а в тех местах, где были ввинчены шурупы, доска растрескалась. Билли вбежал в сарай, тут же выскочил из него и бросился к ограде.

— Пус! Пус!

Он перемахнул через ограду и побежал по садовой дорожке, ткнулся с разбега в кухонную дверь и отскочил, потому что она была заперта.

— Джад!

Он пошарил под ступенькой, отыскивая ключ, торопливо сунул его в скважину замка, ворвался в кухню.

Шторы в гостиной были опущены. Свет пробивался из кухни через полуоткрытую дверь, полосой ложась на линолеум, как светлая ковровая дорожка. Билли пробежал через гостиную и распахнул дверь в холл. Здесь было посветлее, потому что в верхней половине входной двери было вставлено узорчатое стекло с разводами. Билли оперся руками о ступеньки лестницы и, глядя вверх, крикнул:

— Джад! Джад!

Эхо уже затихло, когда он на четвереньках вскарабкался по лестнице. Дверь спальни была открыта. В ней было тихо и темно. Билли сделал шаг вперед, держась за дверной косяк.

— Джад!

Он зажег свет. Постель была в том виде, как он оставил ее утром: подушки смяты, простыни сбиты, и верхняя, сброшенная на пол простыня выставила угол, словно дразнила его высунутым языком. Билли скатился вниз по лестнице, промчался через гостиную в кухню и на миг замер на пороге, оглядывая поле и небо.

Черное небо, словно скорлупа, затвердело к вечеру. Даль терялась за полем, и ни одной птицы не видно было в затухающих сумерках. Не было слышно и птичьего крика — только ропот дождя.

Билли вбежал в гараж, вытащил из сумки вабило и стал раскручивать леску, размахивая вабилом на бегу, потом перелез через забор.

— Пус! Пус! Иди сюда, Пус!

Билли обходил поле, окликая птицу, крутя вабилом и попеременно меняя руки, пока обе они не онемели от усталости и он не уронил вабило в траву. Билли простоял несколько секунд, озираясь вокруг, потом бросился бежать, снова бешено крутя вабило, летавшее кругами у него за спиной. Он перепрыгнул через забор в сад и побежал вдоль дома к воротам. Какая-то женщина шла ему навстречу по другой стороне улицы. Когда она проходила мимо машины, стоящей у тротуара, казалось, что голова ее движется отдельно по ленте конвейера. Больше на улице никого не было видно. Билли перебежал на другую сторону, и женщина в испуге отпрянула, когда он вдруг выскочил из-за машины.

— Ух ты, сорванец! Напугал до смерти!

— Вы Джада нигде не видели?

Она долго смотрела, держась за сердце, как он убегает по тротуару, потом опустила руку и пошла следом за ним, наклонив голову от дождя.

— Ну и семейка...

Жена букмекера запирала контору, когда Билли добежал до пустыря.

— Э-эй! Миссис Роуз!

Обернувшись, она взглянула на него, потом повернула в двери ключ и открыла сумочку.

— Вы нашего Джада не видели?

Она защелкнула сумочку — клик — и пошла по дорожке, Билли следовал за ней по пятам.

— Это ты, судя по всему, его еще не видел, а то бы ты вряд ли остался цел.

— Значит, видели?

— Видела? Да он нам чуть всю контору не разнес.

— А потом вы его не видели?

— Обзывал меня бог знает как! Назвал обманщицей, заявил, что я решила его ограбить. А Томми Лича, когда он пытался за меня заступиться, вообще грозился прибить. У нас тут был такой цирк! В конце концов пришлось мне послать за Эриком Клафом и Эриком Стритом, чтоб они подтвердили, что ты никаких ставок не делал.

— А позже он сюда не заходил?

— Обе эти лошади пришли первыми. Крэкпот взял сто к восьми. Скажи-Что-Ему-Крышка тоже выиграл, четыре к одному. Так что Джад больше десяти фунтов мог бы получить.

— А вы не знаете, где он сейчас?

— Почему ж ты не сделал ставки?

— Откуда я знал? Я же не знал, что они выиграют.

Билли начал всхлипывать. Миссис Роуз покачала головой.

— Да уж, достанется тебе, парень, когда брат до тебя доберется.

Они дошли до «Ко-опа» на углу улицы. Здесь Билли остановился, а миссис Роуз пошла дальше. Билли повернулся и побежал назад, мимо букмекерской конторы. Он промчался через весь квартал, потом вниз по главной улице, потом до тупика и дальше в поле — через лазейку.

Всего несколько метров он пробежал по дорожке, и тускло-красные стены домов стали темными силуэтами в сгустившихся сумерках. Только очертания крыш еще четко вырисовывались на фоне неба. Билли вытащил вабило из одного кармана и пошарил в другом, доставая носовой платок. Он развернул платок, привязал к вабилу и стал раскручивать его, медленно продвигаясь вперед по тропинке.

— Пус! Пус! Иди сюда, Пус!

Он все время смотрел вверх и потому то и дело сбивался с тропинки и снова выбирался на нее, ступал по лужам; мокрая трава смывала грязь с его кедов.

— Иди, Пус! Иди сюда!

Сперва платок трепетал за вабилом, потрескивая, будто хвост бумажного змея, однако дождь и влажная трава вскоре превратили его в мокрую серую тряпку, которая шлепала в темноте.

Круг за кругом, круг за кругом, леска свистела в сумраке; потом он стал крутить помедленней, сменяя руку. Наконец Билли укоротил леску и раскрутил ее так сильно, что леска, вабило и платок слились в колесо, и он выпустил его вверх, как ракету, — высоко взлетев в небо, ракета вдруг замедлила свой полет и, потеряв скорость, упала на землю. Билли подбежал, поднял вабило и тут же начал вращать снова.

— Пус! Пус! Пус!

Его клич стал пронзительным, похожим на визг. Он прерывисто дышал и всхлипывал, но всякий раз, когда он укорачивал леску, чтоб ускорить вращение вабила, он сдерживал дыхание, прислушиваясь. Он почти не дышал и тогда, когда вабило взлетало вверх; и так до тех пор, пока оно, неразличимое во мраке, не падало на землю, и тогда Билли, плача, бежал и подбирал его с земли.

В конце поля в проеме живой изгороди был лаз — лесенка со ступеньками. Боковины лестницы были холодные и скользкие. Билли поднялся на две ступеньки, потом, держась за боковины, вскарабкался на верхнюю перекладину и медленно, осторожно, зацепившись носками за боковины, выпрямился, балансируя, точно акробат на вершине человеческой пирамиды. Стоя над изгородью, он озирался вокруг. В обе стороны тянулись изгороди и заборы, словно черная кайма — по краю серого покрывала. Билли напряженно вглядывался в даль, туда, где начинался лес, потом он повернулся и от этого движения чуть не свалился с лестницы. Он ухватился за боковину, нашел прочное положение и принялся медленно раскручивать вабило.

Стоя над полем в сумраке, зацепившись ногами за перекладину, он раскручивал вабило и звал, звал без конца. Иногда вабило задевало за изгородь, и тогда нарушалось и его собственное равновесие и ритм вращения. Но, слегка согнув колени, Билли снова обретал равновесие и снова вводил вабило в игру. Иногда платок задевал иглы боярышника, оставлявшие на нем дыры, так что в конце концов платок оторвался и упал на кусты. Билли оставил его лежать там — смутное пятно на фоне листвы, да и сама листва была теперь похожа на тень, и вабило стало темною тенью, взлетающей вдруг из мрака.

Билли бросил вниз вабило и спустился за ним, подобрал его и раскрутил снова. Он медленно двинулся к лесу. Очертания деревьев уже проступали из мрака, черная лента леса протянулась вправо и влево и все выше заполняла собой небо, по мере того как он подходил. Вабило, до предела раскрученное, иногда поднималось выше зубчатых силуэтов деревьев, мелькало на фоне серевшего неба, потом устремлялось вниз и, стукнувшись о землю, снова мчалось по кругу. Когда Билли подошел совсем близко к опушке леса, он уже больше не мог разглядеть вабило на фоне неба, оно оставалось теперь невидимым в темноте и ненужным.

Билли побежал. Он добежал до лаза, вскарабкался по лестнице и спустился вниз, волоча за собой вабило. Оно зацепилось за перекладину, и Билли резко остановился. Он потянул за собой вабило, потом намотал на руку леску и рванулся вперед. Леска оборвалась, Билли с трудом удержался на ногах и, сбросив с руки обрывок лески, свернул с тропинки, вломился в подлесок.

— Пус! Пус! Пус! Пус!

Вдруг стало еще темней, и ему приходилось, пробираясь вперед, защищать руками лицо от сучьев. Среди кустарника темнели высокие купы боярышника, а высоко над ним на фоне неба сучья деревьев сплетались в густую решетку.

Так блуждал он, крича в темноту, спотыкаясь и падая на четвереньки; иногда он так и оставался стоять на четвереньках, опустив голову, будто усталый зверь, потом, выкарабкавшись из кустов, вставал и шел снова. Миновав подлесок, он забрался в самую глубину леса, где было больше пространства между деревьями, и каждый такой просвет был серым и темным, как погреб. Листвяной покров проминался у него под ногой, а там, где осенние ветры намели листьев в ямы или у пригорков, нога утопала в листве по щиколотку; и тогда он переступал, высоко поднимая ноги, шел медленным скользящим шагом, а когда ноги уставали, останавливался, погрузившись в палую листву чуть ли не до колена. Он снова звал, ждал, но в ответ доносились только эхо да шум дождя.

Дождь, миллионы капель в секунду. Одни шлепали по земле, пролетев между сучьями, другие стучали по листьям и сливались в более крупные и тяжелые капли, чтобы потом оборваться вниз. А на их месте нависали точь-в-точь такие же тяжелые капли. Над всеми лесами с миллионов ветвей падали миллионы капель в секунду — кап, кап, кап — под немолчный шелест и шорох дождя, льющегося на землю.

— Пус! Пус! Пус!

Только стук капель отвечал на его односложный призыв: чей-то шепот крался за ним по лесу, замирая после каждого его крика, но потом немедленно отзывался снова, еще нежней, еще настойчивей, чем сам его призыв. Билли наткнулся на молодой дубок, покрытый еще не облетевшими пожухшими листьями. Листья загремели, и он метнулся в сторону, куда глаза глядят, — бежал, звал, спотыкаясь о пни и сучья, спрятавшиеся в траве, и падая. Билли снова набрел на тропинку и пошел на другой край леса, потом повернул назад по той же дороге и вышел у того самого лаза, через который он перелез. В поле было темно. Вдали небо еще светилось оранжевым заревом, словно городская окраина была объята пожаром. Билли свернул под сень деревьев, туда, где была ежевичная поляна. И снова побежал. Первые несколько метров он пронесся с разгону, но потом колючие щупальца ежевики ухватили его за джинсы, вцепились в ткань и царапали ему щиколотки через носки. Он шел все медленней, медленней и наконец затоптался на месте, точно в страшном сне.

Он проходил по тем же самым местам, где уже был раньше. Он пересекал дороги, чтобы выйти на новое место, но оказывался на них снова и вновь попадал туда же, было слишком темно, чтобы он мог разглядеть хоть одно знакомое дерево или какой-нибудь другой ориентир.

Наконец чаща поредела, и он различил огни Монастырской фермы. Билли направился к ней, выбравшись из-под деревьев к изгороди, окаймлявшей проселочную дорогу, ту самую, что отделяла лес от фермы. В кухне занавески не были задернуты, и свет из окон освещал поляну и приземистые яблони на ней. Справа от дома различались очертания конюшни и каких-то еще дворовых построек, а в отдалении смутно маячила во мраке громада амбара. Слева от дома был пустырь, на котором когда-то стояла монастырская стена, но сейчас было пустынно и голо, если не считать нескольких каменных обломков, черневших в траве. Билли долго смотрел на ферму поверх изгороди. Потом его начал бить озноб, он повернул прочь и медленно отправился в обратный путь через лес.

Что-то хрустнуло перед ним и метнулось в сторону, потревожив птицу, которая вспорхнула среди ветвей.

— Пус!

Он отыскал тропинку, которая вывела его к лазу. Когда он карабкался по лестнице, нога его зацепилась за порванную леску вабила. Он распутал леску, снял ее с перекладины, обернул вокруг вабила, потом спрыгнул вниз и побежал через поля к своему дому.

Черная вереница домов была словно вырезана на оранжевом фоне неба. Освещенные окна нижних этажей сливались в непрерывную линию разноцветных квадратиков, и лишь изредка эту линию дополняло освещенное окошко на втором этаже.

Билли добрался до жилых домов и вошел в закруглявшийся тупик; и тут он сразу вступил в оранжевое марево света от трех фонарей в тупике, а также фонарей, стоявших наискось друг от друга по обе стороны улицы.

В гостиной у них горел свет. Билли пробежал по дорожке к кухонной двери, взялся за дверную ручку и, немного подумав, отпустил ее, он стал вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть сарай. Потом медленно пошел к сараю, постепенно замедляя шаг, и вдруг, уже почти остановившись, бросился бежать. Дверь была по-прежнему открыта. Сарай — по-прежнему пуст.

Когда Билли вбежал из кухни в гостиную, мать и Джад, напуганные шумом, поднялись из-за стола, но, увидев Билли, сели снова.

— Где она? Что ты с ней сделал?

Джад мельком взглянул на него и опять уставился в комикс, прислоненный к сахарнице. Мать покачала головой.

— А ты-то сам где шатался? Посмотри-ка на себя, весь мокрый.

В комнате было тепло. Огонь ярко пылал в камине, тихо играло радио, на столе стоял чай.

— Иди сними с себя все мокрое и приходи пить чай.

Мать открыла журнал, перегнула его пополам.

— И закрой дверь, Билли, ужасный сквозняк.

Он стоял неподвижно, все еще тяжело дыша, и не отрываясь глядел на Джада.

— Я спрашиваю, где она?

Джад, казалось, не обращал на него внимания. Перед ним между краем стола и комиксом стояла чашка чаю. Рядом — цилиндрик бисквитного печенья, который был тоньше и выше чашки. Пар поднимался над чашкой, и от дыхания Джада завитки пара улетали к страницам комикса.

Джад продолжал читать, не глядя вытаскивал бисквиты из пачки, макал их в чай и отправлял в рот. Он проглотил таким образом четыре печенья и, только когда откусил пятое, поднял глаза на Билли, смотревшего на него в упор.

— Чего уставился?

Услышав его окрик, миссис Каспер вскочила. Джад поспешно вытащил свой бисквит из чая. Опоздал. Кончик бисквита упал в чай, и в руке у Джада остался лишь мокрый обломок.

— Смотри, что я из-за тебя наделал!

Билли бросился к столу. Мать замахнулась на него журналом.

— Что с вами? Чего вы орете оба?

Билли ловко увернулся от ее журнала и закричал, тыча пальцем в Джада:

— Спроси у него, он знает!

Джад встал и стукнул кулаком по столу.

— Ты бы тоже узнал, приятель, если б чуть раньше мне попался.

— В чем дело? О чем это вы толкуете?

Она села поудобнее, нейлоновый халат зашуршал, когда она закидывала ногу на ногу.

— Садись, Билли. И сними с себя мокрую одежду, не то простудишься и помрешь.

Билли начал плакать, задыхаясь от рыданий.

— Что с тобой? Что случилось?

Билли был не в состоянии произнести ни слова. Он только показывал пальцем на Джада, который сперва отвернулся, а потом снова уткнулся в свой комикс.

— Что ты опять с ним сделал, Джад? Джад вдруг сбил рукой со стола комикс и вскочил. Мать выпрямилась в кресле, а Билли перестал всхлипывать.

— Сам виноват! Если бы сделал ставку, как ему было сказано, ничего бы не случилось!

— А он что, не сделал? Я ведь ему напомнила сегодня утром перед работой.

— Черта с два, сделал!

— Я же тебе сказала, чтоб ты не забыл, Билли.

— А он вовсе не забыл, деньги-то он стянул.

— И что же произошло? Ты выиграл?

— Выиграл! Да я б десятифунтовую бумажку получил сегодня, если бы он свои воровские руки не распускал!

— Десять фунтов! Ну-у, Билли, это уж слишком! Сколько можно?

Они оба глядели на Билли через стол.

— Сто к восьми и четыре к одному они взяли. Я же знал. Скажи-Что-Ему-Крышка был абсолютный верняк, и за Крэкпотом я целый сезон следил. Я должен был выиграть рано или поздно. Просто они выжидали хороших ставок.

Он отошел от стола, словно утрата его была слишком тяжкой, чтобы он мог продолжать заниматься своим делом.

— Десять фунтов! Да я бы с такими деньгами неделю мог не работать.

Он схватил кочергу и сунул ее в огонь, взметнув целый сноп искр.

— Я бы его на месте пристукнул, если б он мне после обеда попался.

— Ну и чего он теперь плачет?

— Потому что он за это убил мою птицу, вот чего!

Джад продолжал шуровать в огне.

— Быть не может! Неужто это правда, Джад?

— Он убил. Я знаю. Потому что не смог меня поймать!

— Это правда, Джад?

Джад повернулся, сжимая в руках кочергу, сейчас он был похож на рыцаря с первой полосы «Дейли экспресс».

— Ну и что! Да, убил! И что ты теперь мне сделаешь?

Билли обежал вокруг стола и попытался спрятать лицо у матери на груди. Она смущенно отстранила его.

— Ну перестань, Билли, не будь таким глупеньким.

— Она сама виновата, его дурацкая птица! Я хотел ее выпустить, но она ни за что не вылезала из сарая. А когда я попробовал ее выгнать, она начала меня драть когтями. Вон, глянь, все руки исполосованы!

Джад протянул руки, чтоб они полюбовались. Билли бросился на него. Джад поднял кочергу и оттолкнул его левой рукой.

— Сволочь! Громила, отродье поганое!

— Не смей обзываться! Не то отправишься следом за своей птицей!

— Сволочь! Сукин сын! Сволочь вонючая!

Билли не отступал, лишь обернулся, когда мать замахнулась на него.

— Прекрати, Билли! Чтоб я не слышала больше таких слов!

— Тогда сделай с ним что-нибудь! Ну сделай что-нибудь!

Мать замерла на месте, глядя поверх его головы на Джада.

— Где она, Джад? Что ты с ней сделал?

Джад отвернулся к камину и отбросил кочергу.

— На помойке.

Билли промчался между ними, бросился через кухню во двор и побежал к мусорному баку у гаража. Он сбросил крышку и заглянул внутрь. В темноте ничего не было видно, и тогда он протянул руку и стал осторожно шарить среди мусора. Но вот он нашел то, что искал, и быстро выпрямился, сжимая в руке свою птицу.

Он принес ее в кухню и, стоя спиной к гостиной, разглядывал пустельгу. Коричневые глаза были открыты. Стеклянный взгляд. Изогнутый клюв приоткрылся, и в нем был виден язык. Голова птицы бессильно болталась из стороны в сторону всякий раз, когда Билли поворачивал ее, чтобы стряхнуть с перьев пыль и пепел. Он дул на ее перышки, взъерошивая их своим дыханием, потом нежно приглаживал их пальцами.

Билли распахнул, точно веер, одно крыло и медленно провел пальцем по внутренней его стороне — вдоль маховых перьев, словно крыло было музыкальным инструментом, звучание которого было слишком нежным и оттого неслышным для человеческого уха. Потом он осторожно сложил птице крылья на спине и принес ее в гостиную.

Джад стоял спиной к огню, мать у стола разливала чай. Комикс все еще валялся на полу.

— Погляди, мам, что он сделал! Ты только погляди на нее!

Он протянул птицу над столом, вверх желтыми лапками, на которых болтались опутенки, острые когти теперь могли хватать только воздух.

— Вижу, милок, это просто срам! Но избавьте меня, ради бога, от всего этого.

Она села так, что птица оказалась как раз перед ее лицом.

— Нет, ты все же погляди на нее! Погляди, что он натворил!

Она взглянула на птицу, скривившись от отвращения, и обернулась к Джаду.

— Скверную шутку ты сыграл, Джад.

— А он не скверную шутку сыграл, скажи?

— Знаю, но ведь и ты знаешь, как ему эта птица была дорога.

— Не дороже, чем для меня десять фунтов.

— Он так ее любил! И все-таки убери ее со стола, Билли.

— Десяти-то бумаг она все же не стоила!

— Знаю, и все-таки ты сыграл скверную шутку. Убери ее от меня подальше, Билли, я ее уже видела.

Билли все пытался поднести к лицу матери свою птицу, но она отстраняла его.

— Он же не прав, мам! Он не прав!

— Знаю, что не прав, но раз уж дело сделано, что мы теперь можем...

— А он? Что ты с ним сделаешь? Должна же ты с ним что-нибудь сделать!

— Что я могу?

— Ну стукни его! Отлупи его хорошенько! Дай ему кулаком по роже!

Джад фыркнул и, повернувшись, оглядел себя в зеркале, висевшем над камином.

— Хотел бы я посмотреть, как она это сделает.

— Не болтай чепухи, Билли, как я могу его отлупить?

— Ты его никогда не наказываешь! Все ему сходит с рук!

— Да замолчи же ты! Поплакал, и хватит!

— Тебе на все наплевать!

— Мне не наплевать. Но, в конце концов, это всего- навсего птица. Ты ведь можешь другую завести...

И она снова уткнулась в свой журнал, подняв над столом чашку. Билли протянул руку, сжал чашку и так дернул ее к себе, что у нее оторвалась ручка и чашка пролетела через всю комнату, выплеснув чай. Джад, наблюдавший за этой сценой в зеркале, не успел толком ничего сообразить и отскочить в сторону, чашка попала ему как раз посередине спины между лопатками. Миссис Каспер изумленно разглядывала ручку, оставшуюся у нее на пальце. А Билли уже повис на спине у Джада, обеими руками вцепившись ему в шею. Джад раскачивал его из стороны в сторону, и он болтался, как висюлька на праздничном майском столбе. Миссис Каспер попыталась оттащить Билли. Он лягнул ее двумя ногами, как заяц, и она, схватившись за грудь, согнулась от боли. Чайник качнулся, но не упал. Пачка бисквитов и бутылка молока покатились по столу. Бутылка упала на пол и разбилась. А пачку бисквитов задержал молочный потоп на скатерти.

Билли визжал и всхлипывал над самым ухом у Джада. Тот пытался дотянуться рукой до его волос, но всякий раз, когда рука Джада появлялась сзади, Билли отклонялся. И вдруг, резко нагнувшись, Джад перебросил Билли через голову. Билли изо всех сил цеплялся за шею Джада, но потом все-таки вынужден был разжать руки. Перевернувшись в воздухе, он упал почти на четвереньки на кушетку, и она опрокинулась, показав дерюжную подкладку и с визгом крутившиеся ролики на ножках. И мать и Джад бросились на Билли, вскочив на ноги, он стал размахивать перед ними птицей, держа ее за лапы. Распахнутые крылья птицы, ее шуршащие перья, мелькавшие у них перед глазами, вынуждали их держаться на безопасном расстоянии, а между тем Билли успел поднять и поставить между ними и собой кушетку, как преграду, а потом, метнувшись к выходу, выскочил наружу и захлопнул за собой обе двери.

Он бежал к воротам по дорожке, а соседи, выглядывая из окон или полуоткрытых дверей, издали наблюдали за ним. Билли перепрыгнул через ограду и нагнулся над сточной канавой, нащупывая в воде какой-нибудь камень.

— Билли! Билли, вернись!

Он обернулся, услышав голос матери. Она бежала по дорожке, то и дело оглядываясь на соседей. Вот она добежала до ворот и приготовилась отворить их, но Билли уже был далеко, на главной улице. Она стояла, вцепившись в островерхие пики решетки, глядя, как он убегает прочь.

— Билли! Вернись, мерзавец!

— Вы меня не поймаете! Никогда не поймаете!

Он скрылся с глаз, а она долго еще стояла у ворот, потом вернулась в дом. На улице шел дождь, но никто из соседей не закрыл дверей, пока она не исчезла в доме.

Билли оглянулся через плечо и постепенно перешел на шаг, словно заканчивая бег на длинную дистанцию. Он тяжело дышал, но не останавливался ни на минуту, продолжая медленно и упорно шагать посередине дороги. Движение тут было не очень оживленное, и, если приближалась машина, он просто на мгновение сходил на обочину, чтобы пропустить ее. Когда Билли поднял правую руку, чтобы отереть рукавом лицо, он обнаружил, что все еще держит в руке птицу. Он сошел на обочину и остановился под фонарем. Переложил птицу в левую руку — правая ладонь вспотела. Перышки на груди у птицы были взъерошенные и мокрые от дождя. Билли пригладил их, потом погладил ей спинку и крылья, распахнул куртку и бережно спрятал птицу в большой внутренний карман. Он одернул куртку, и вздутия на груди почти не стало заметно. Билли вытер руки о джинсы и опять зашагал по дороге. Дойдя до конца главной улицы, он, не оглядываясь, свернул вправо и продолжал идти к центру.

По обеим сторонам этой боковой улицы, так же, как и вдоль следующей, как и вдоль всех этих Дорог, Авеню, Проспектов, Шоссе, Аллей, Проездов и Переулков окраинного микрорайона, шли похожие друг на друга дома: полу- изолированные, разбитые на блоки, четыре окна в каждом блоке, и печная труба над крышей второго этажа. Лишь изредка этот типовой поселок разнообразили запрятанные в какой-нибудь тупик островки пенсионерских коттеджей, выстроенных, впрочем, из того же самого красного кирпича.

Перед каждым домиком был разбит квадратный палисадник, который отделялся от соседского проволочной сеткой, натянутой между бетонными столбами.

Большинство палисадников представляли собой необработанные квадраты вытоптанной земли либо заросли сорняками и какими-то старыми одичавшими кустарниками, многие сетки, очевидно оттого, что через них лазали или подрывали под ними ходы, были оттянуты и порваны. А в иных местах проволочная сетка была вообще содрана и на месте ограды остались торчать только четыре никому не нужных бетонных столба.

Палисадники отделяла от тротуара трехфутовая стена, сложенная из тех же кирпичей, что и дома. Верхний край стены украшал ряд кирпичей, поставленных на ребро, но во многих местах кирпичи вывалились, и дыры, зияющие в стене, напоминали дыры от вырванных зубов. Стоило выпасть одному кирпичу, как за ним вскоре следовал другой, и они начинали вылетать один за другим, так что местами в стене уже зияли клинообразные выбоины, доходящие до самой земли, и к ним были протоптаны дорожки, совершенно не предусмотренные планировщиками. Все эти дорожки пролегали совершенно одинаково — наискось от пробоины в стене через палисадник, прямо к бетонной дорожке, ведущей к дому. Груды выпавших кирпичей высились у основания стен.

Кое-где у стены была высажена бирючина, и проволочные ограды между палисадниками были укреплены еще живой изгородью. Между кустами виднелись порой небольшие лужайки, иной раз весьма причудливой формы: то со срезанным углом, то треугольные, то круглые, то с звездообразной клумбой посредине; у одной лужайки были срезаны два угла, вдоль другой по диагонали протянулась полоска каких-то растений. Были там еще какие-то нелепые тротуарчики, а также крохотные бассейны, где каменные птицы утоляли жажду. Кое-кто украсил свой палисадник какими-то решеточками, шпалерами и целыми рядами цветочных горшков, сделанных из дренажных труб. А то еще встречались гномики и аисты или пятнистые грибы-поганки, выкрашенные в немыслимые цвета; при свете, падавшем от уличных фонарей или освещенных окон, все эти фигурки отбрасывали на траву причудливые тени. У некоторых палисадников были ворота, хотя и далеко не у всех, но даже там, где они были, чаще всего не хватало одного или двух столбиков в ограде.

В этом микрорайоне были общие гаражи, но нередко то одна, то другая машина ночевала на обочине. Между проезжей частью и тротуаром тянулась полоска земли, и вдоль всей улицы из нее торчали через равные промежутки черные железные диски, на которых большими буквами было написано: Посеяно, не топтать. Некоторые машины тем не менее залезали двумя колесами на эту полоску. То тут, то там диски валялись на земле, точно сваленные могильные камни, и повсюду эта «засеянная» земля была изрезана колеями и вытоптана до блеска. А кроме того, она была усеяна бумажками, пустыми сигаретными обертками, обломками кирпичей и собачьими кучками, однако через каждые пятьдесят метров на полоске были посажены молодые деревца, окруженные оградкой из остроконечных железных прутьев. Не многим из саженцев удавалось подняться выше, чем окружавшие их железные прутья, большинство были похожи на еще один убогий остроконечный прутик, воткнутый в середину ограды. Впрочем, местные жители нашли применение этим оградкам — они превратили их в мусорные урны, и теперь они были полны бумажек, сломанных игрушек, пустых бутылок, пустых коробок и отслуживших свой срок велосипедных деталей.

Билли миновал эти дома с палисадниками. Прошел мимо домов Тиббата и Макдауэла, мимо домов Андерсона и трех курильщиков, мимо дома посыльного от Кроссли. Мимо некоторых домов он прошел даже несколько раз. Он прошел мимо спортивной площадки, тускло освещенной уличными фонарями и фарами машин, проезжавших по Сити-роуд. Он прошел мимо школы и пустынного футбольного поля, мимо яслей и детского садика, расположенных в противоположных концах микрорайона. Он прошел мимо букмекерской конторы и ряда магазинов в конце улицы: лавка, где угощали картошкой с рыбой, «Ко-оп», мясная лавка, фруктовая лавка, парикмахерская и, наконец, бакалейная. Точь-в-точь так же были оформлены магазины и в другом конце улицы. Лавки и магазины были закрыты, окна не светились; и все же для него они были вехами его дневного блуждания в лабиринте микрорайона.

Народу на улицах было мало: прошла какая-то пожилая пара, затем мужчина, потом женщина; никто не разговаривал, все куда-то спешили, опустив голову. Шелестя шинами по мокрому асфальту, прошла машина, за рулем маячила темная тень. Подмигнув подфарником, машина у перекрестка свернула направо.

Какие-то тени дрожали на опущенной шторе. Вспыхнул свет в окне и снова погас. Послышался чей-то смех. Затем чей-то крик. Кого-то окликнули по имени. Оглушительно вопящий телевизор выбросил в сад куски диалога. Где-то звучала пластинка, играло радио — случайные звуки на тихой улице.

Наконец Билли вышел на Сити-роуд. Здесь было светлее и машин побольше. Автомобили сверкали под дождем, их крыши отражали разноцветные уличные огни, машины оставляли за собой на мокром асфальте мерцающие дорожки света. Билли остановился, глазея на уличное движение, он поворачивал голову то влево, то вправо, провожая взглядом какую-нибудь особенно заинтересовавшую его машину. Потом он повернул направо и зашагал, опустив голову, посреди мостовой. Выждав, когда образуется промежуток в потоке машин, Билли пересек улицу наискосок перед носом у какой-то машины, шофер коротко просигналил, замедлил ход и, обернувшись, проводил его взглядом. Билли миновал лавку Портера. На ее стеклянной двери было объявление: Закрыто. Нельзя купить даже пачку «Бристоля».

Дома, лавки. Квартиры над лавками. Новый жилой дом с собственной стоянкой перед ним. Старые жилые дома располагались уступами по склонам холма или ютились в конце улиц. Гараж. Часовня, обитая жестью. Детская площадка с запертыми воротами, за ограждением виднеется бассейн-лягушатник, из которого вода спущена на зиму. Потянулся длинный ряд пустующих старых домов, а рядом с ними, в стороне от дороги, — заброшенный кинотеатр. Проходя мимо, Билли взглянул на него, потом остановился, вернулся и встал перед входом.

«Дворец». Причудливые буквы, стилизованные под арабскую вязь, еще виднелись на штукатурке над входом. Стиль здания явно навеян греко-арабской архитектурой. Над входной дверью арка, как бы уводящая в пещеру, а над ней — завершение фасада, повторяющее тот же самый восточный изгиб, полумесяцем. Колонны подпирали башенки, венчающие фасад справа и слева. Здание было оштукатурено, колонны изрезаны каннелюрами, но штукатурка на фасаде и на колоннах уже начала отваливаться, обнажая все те же кирпичи. Доска анонса ничего не обещала любителям кино. Вход был закрыт раздвижной дверью, но она не доходила до стрельчатой арки, и через проем можно было увидеть, что фойе завалено кирпичом и камнями, которые выпали из стен.

Билли медленно пересек дворик и подошел ко входу. Он подергал дверь и сам вздрогнул, напуганный грохотом. Он дошел до угла здания и глянул вдоль боковой стены. В отличие от оштукатуренного фасада эта длинная стена оказалась попросту кирпичной. Билли направился вдоль нее. Неподалеку от угла он обнаружил небольшое окошечко, заколоченное досками. С задней стороны здания находился запасный выход, тоже забитый досками, а с другой стороны здания, ближе к фасаду, — еще одно небольшое заколоченное окошко, расположенное симметрично первому. Билли дотянулся до нижней доски, закрывавшей окошко, потом подпрыгнул и коснулся рукой верхней доски. Он поглядел вокруг и пошел вдоль здания, собирая целые кирпичи и укладывая их один на другой крест-накрест. Когда он встал на эту башенку, плечи его оказались вровень с подоконником. Окно было прочно забито двумя поперечинами. Билли просунул между ними пальцы и с силой потянул на себя нижнюю доску. Она сломалась посредине, и обе половинки раскрылись, как створки ставней. При этом Билли отлетел назад, свалив верхний кирпич, с грохотом полетевший на асфальт. Билли в испуге бросился бежать. Добежав до угла, он спрятался там, потом выглянул, выжидая. Машины по-прежнему проносились мимо. Прошел мужчина. Снова промчались машины, потом пробежал какой-то мальчишка.

Билли вернулся к окну, восстановил свою кирпичную башню и оторвал верхнюю доску, переломив ее посередине, так же как нижнюю. Окно было квадратное, в полметра шириной, и обито оно было металлической сеткой. Билли надавил на сетку. За ней не было ни стекла, ни рамы. Билли спустился на землю, подобрал кирпич и пробил в сетке дыру. Задвижка откинулась легко, зато окно поддалось с трудом. Билли заглянул внутрь. Четырехугольник мрака. Он нашарил в кармане коробок, зажег спичку и осветил черный квадрат. Однако слабенький огонек не мог осветить всего, и Билли бросил спичку, прикидывая размеры окна.

Он протянул правую руку, ухватился за верхнюю филенку рамы изнутри и просунул в окно голову, потом поерзал взад-вперед, продвигаясь вверх и в сторону и освобождая место для левой руки. Наконец он просунул и левую руку и перегнулся через окно — головой вниз. Он пролез внутрь до половины и мешком повис на подоконнике. Руки нащупали раковину умывальника, он подтянул все тело вперед, дрыгая ногами в пустоте. Билли отпустил раковину и стал сползать дальше вниз — за подоконник он цеплялся только носками. И тут он оттолкнулся от подоконника и уперся руками в пол, а животом лег на раковину, еще немного продвинулся вперед и наконец встал.

Он шумно дышал в темноте. Потом зажег спичку. В ее мгновенно вспыхнувшем свете он успел увидеть два писсуара, унитаз в кабинке с оторванной дверью и раковину. Билли сделал два шага к двери, но тут ему пришлось бросить спичку. Он открыл дверь и зажег новую спичку. Света ее было слишком мало. Билли нагнулся, пошарил по полу, поднял газетный лист, свернул из него жгут и зажег его от новой спички.

Перед ним было фойе, напротив, в дальнем конце, — дверь и несколько ступенек, ведущих на балкон. Главный вход заколочен, а против него — голый кондитерский киоск. На стенах темнели пустые застекленные рамки, а по обе стороны киоска виднелись двойные двери, ведущие в партер. Билли подошел к ближайшей; две замочные скважины, а между ними — круглый металлический диск, который распадался на две части, когда половинки дверей распахивались. Билли зажег новый факел, толкнул одну половину двери и удержал ее за собой правой рукой, чтоб она не раскачивалась.

Здесь было сыро и воняло кошками. В зале никаких кресел уже не было, голые доски пола покато спускались к передней стене, к экрану. В центральном проходе, где раньше, видимо, лежала ковровая дорожка, пол был светлее, и Билли медленно прошел по этой полоске в глубину зала. На полу валялась оберточная бумага. Несколько сидений и спинок от кресел были свалены грудой у стены. Билли продвигался вперед, и факел его освещал стену, некогда пастельных тонов, теперь грязно-серую, с узором из продолговатых овалов, внутри которых были овалы поменьше, теперь они были уже едва различимы. Над радиаторами отопления от тепла проступили огромные, чуть не до самого потолка, пятна. Впереди виднелась голая деревянная сцена, а за нею — кирпичная стена. Билли повернулся и пошел назад, поднимая свой факел вверх, к балкону. Но балкон был слишком высоко, и свет, не доходя до него, умирал, бросая вниз искры и тени. Билли подошел к креслам, сваленным у стены. Плюшевая обивка на них была разодрана, клочья войлока торчали наружу. Билли поддал ногой какое-то сиденье, потом поднял его и подтащил к спинке. Прислонив все сооружение к стене, он сел и откинулся на спинку. Факел догорал. Билли отбросил его и смотрел, как он гаснет на полу.

Тьма. От тишины, усугубляемой отдаленным уличным шумом, звенело в ушах. Билли поежился, плотнее запахнул куртку и спрятал руки в рукава, пытаясь согреться. Тепло... тепло на экране... картина во весь экран. Билли сидит между отцом и еще каким-то мужчиной, такой маленький по сравнению с ними, он сидит так глубоко в кресле, что макушка его едва видна. Вокруг тоже сидят люди. Пакетик конфет лежит у Билли на колене. Дымное тепло... клубы дыма вьются в луче кинопроектора. Билли шепотом спрашивает что-то у отца, и тот наклоняется, чтобы ответить ему. Билли сосет конфеты. Короткометражки. Новости дня, анонсы, рекламные ролики. Вспыхивает свет. Встав на колени в кресле, Билли машет знакомому мальчику. Он знает этого мальчика, говорит он отцу. Мороженое. Отец покупает мороженое. Два стаканчика. Свет постепенно снова гаснет, экран заливает розовый цвет, потом розовато- лиловый и наконец лиловый. Билли поудобнее устраивается в кресле — у него полный стаканчик мороженого и еще конфеты в пакетике. Ему тепло и уютно сидеть между отцом и еще каким-то мужчиной. Начинается Большая Картина. Настоящая картина. Длинная картина. Потом наступает конец. В толпе, заполнившей проходы между рядами, и в фойе Билли держится за отцовский пиджак. Они идут домой, Билли о чем-то спрашивает отца. Они шагают по главной улице. Отец больше не разговаривает и не отвечает на вопросы, он спешит. Билли бежит, стараясь не отстать от него. Что случилось, па? Почему ты бежишь? Возле дома стоит автомобиль дядюшки Мика. На переднем сиденье Джад, забавляясь, крутит руль. Стой здесь, Билли. Джад удирает. Отец идет по дорожке к дому, Билли догоняет его у кухонной двери. Зажигается свет в гостиной. Мама и дядя Мик вскакивают с кушетки, оба красные, и вид у них растерянный. Шляпа дяди Мика лежит на столе. Кожа под глазом у дяди Мика лопается, как мандарин. Льется кровь. Визг. Крик. Дядя Мик вытирает кровь пальцами и смотрит на них, словно не понимая, что это такое. Входит Джад. Дядя Мик уходит. Шляпа его остается лежать на столе. Билли уже в постели. Крики долетают до него снизу. Он плачет в темноте. Джад прислушивается. Снова крики. Теперь они стали слышнее, потому что открылась дверь в прихожую, потом послышались шаги по лестнице, шаги в спальне, криков больше не слышно. В спальне какое-то движение, шаги на лестничной площадке. Билли подбегает к двери. Отец стоит на площадке с чемоданом. Куда ты, па? Беги, Билли, скорее в постель. Куда ты идешь, па? Я ненадолго. Джад вырастает за спиной у Билли. Папа уходит из дому. Нет! Неправда! Нет! Эй, ты на кого орешь? Большая Картина. Кино. Тепло. Полный зал. Дым. Большая Картина. Билли — герой фильма. Билли на экране. Большой Билли. Пус у него на руке. Наплыв. Цвет. Яркие краски, Пус озирается, глядит вниз на публику хищным взглядом. Ропот в зале. Билли тоже сидит в зале, он гордо оглядывает всех. Билли и Пус на краю Вересковой Пустоши. Бескрайняя пустошь, нигде ни души. Билли пускает Пус, и она летит низко, описывает стремительный большой круг, потом набирает высоту, взмывает вверх, зависает на месте, трепещет крыльями, тихо парит, потом соскальзывает вбок, потом снова взмывает вверх, в высоту, до предела и ждет, когда Билли сделает шаг. Джад выскакивает из своего укрытия, яростно мчится через вереск. Пус видит его и делает «ставку» — ныряет вниз, аж дух захватывает. Стон в публике. Нет, слишком быстро! Должно быть, птица поторопилась! Изображение стало расплывчатым. Недостаточно резко. Джад продолжает бежать, Пус делает снова «ставку» — ныряет вниз! Изображение расплывается, не хватает резкости! Панорама движется на Билли. Панорама движется на Пус. Билли среди публики, он вне себя от гордости. Он пускает Пус снова. Птица взмывает вверх. Вот теперь ее видно очень четко. Пус лениво зависает в воздухе, набирает высоту. Ждет, теперь она видна очень хорошо. Врывается Джад. Все очень четко видно. Птица падает, все быстрей и быстрей, просто захватывает дух, снова нет четкости, нет резкости, ничего не видно. Нет резкости! Резкости нет.

Билли вскочил, нащупал в темноте дорогу, хлопнул двойной дверью и пошарил по стене, отыскивая дверь туалета. В туалете было чуть посветлей, оттого что окно открыто. Здесь можно было разглядеть очертания предметов. Билли взобрался на раковину, просунул ноги в окошко и выскочил во дворик, а оттуда выбежал на тротуар. По улице еще ходили машины. Какая-то женщина смотрела на него с противоположной стороны улицы. Билли оглянулся на «Дворец», отвернулся и вздрогнул. Мурашки пробежали у него по спине.

Дождь кончился. Облака поредели, и в их разрывах показались звезды. Билли постоял немного на Сити-роуд, посмотрел в оба конца улицы и пошел обратно той же дорогой.

Когда он добрался до дома, там никого не было. Билли закопал птицу за сараем, в поле. Потом вернулся домой и лег спать.


Барри Хайнс

Пустельга для отрока

Роман.

Москва. Радуга, 1989

Перевод с английского Б.Носика


home | my bookshelf | | Пустельга для отрока |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу