Book: Очарование Лолы Валери Штайн



Очарование Лолы Валери Штайн

Очарование Лолы Валери Штайн

Маргерит Дюрас

Повесть

Лола Валери Штайн родилась здесь, в Саут-Тала, и провела в этом городе большую часть своей юности. Отец ее в свое время преподавал в университете. У нее есть брат, старше ее на девять лет — я никогда не видел его, — говорят, он живет в Париже. Родители се уже умерли.

О детстве Лолы Валери Штайн я не слышал ничего такого, что могло бы меня поразить, нет ничего такого и в рассказах Татьяны Карл, ее лучшей подруги по коллежу.

По четвергам они вдвоем танцевали в опустевшем школьном дворе. Им не нравились прогулки пансионок строем, они предпочитали не покидать коллежа. Им это охотно позволяли, утверждает Татьяна Карл, они обе были очень милы и умели лучше других добиваться подобного разрешения. Станцуем, Татьяна? Из радиоприемника в соседнем доме лились давно позабытые мелодии — передача «Музыка прошлых лет», — их это вполне устраивало. Как только исчезали надзирательницы и девочки оставались одни в школьном дворе, куда в перерывах между танцами долетал шум улицы, давай станцуем Татьяна, идем скорей танцевать, Татьяна, давай начнем. Вот и все, что я знаю.

И еще: Лола познакомилась с Майклом Ричардсоном однажды утром на теннисном корте во время школьных каникул, ей тогда было девятнадцать лет. Ему же исполнилось двадцать пять. Он был единственным сыном крупных землевладельцев из окрестностей Таун-Бич. И мог не заботиться о хлебе насущном. Родители дали согласие на их брак. Лола была полгода уже как помолвлена, осенью должна была состояться свадьба. Она окончательно рассталась с коллежем и проводила лето в Таун-Бич, когда там в городском казино был устроен ежегодный традиционный бал.

Татьяна Карл не думает, что этот знаменитый бал явился главной причиной болезни Лолы Валери Штайн.

Татьяна Карл полагает, что болезнь эта зародилась задолго до того, даже еще до того, как они подружились. Болезнь уже гнездилась в Лоле Валери Штайн, но огромная любовь, которой она была окружена сначала в семье, а потом и в коллеже, не давала ей раньше развиться. В коллеже, если верить Татьяне, а такого мнения придерживалась не она одна, Лоле уже тогда чего-то недоставало, чтоб можно было ощутить, как утверждает Татьяна, ее присутствие именно здесь, рядом с вами. Создавалось впечатление, что она со спокойной скукой исполняет роль, которую принуждена играть, но о которой, однако, то и дело забывает. Она отличалась редкой кротостью, но в то же время и безразличием, казалось, ей никогда не приходилось страдать или огорчаться, никто никогда не видел, как она проливает нежные девичьи слезы. Татьяна уверяет также, что Лола Валери Штайн была очень хорошенькой и многие в коллеже искали ее дружбы, хотя она ускользала от вас словно вода между пальцами, но и крохи ее дружбы стоили того, чтоб их добиваться. Лола была немного странной, неисправимой и очень остроумной насмешницей, хотя всегда казалось, что часть ее души в эту минуту находится где-то далеко. Но где? Быть может, она предавалась юношеским мечтаньям? Нет, отвечает Татьяна, она просто отсутствовала, вот именно, просто отсутствовала. Быть может, сердце ее уносилось куда- то вдаль? Татьяна готова поверить, что и впрямь сердце Лолы уносилось куда-то вдаль, она говорит: конечно, оно уносилось куда-то вдаль, но куда, этого она не знала. Да, видимо, эта область чувств у Лолы была не такой, как у других.

Когда в городе распространился слух о помолвке Лолы, Татьяна Карл поверила этой новости лишь наполовину: кто он, этот человек, которого вдруг нашла Лола и который сумел завладеть полностью се вниманием?

Когда Татьяна познакомилась с Майклом Ричардсоном и своими глазами увидела, как безумно влюблена в него Лола, она заколебалась, но у нее и тогда еще оставались сомнения: не выходила ли Лола замуж из-за незрелости сердца?

Я спросил ее, не доказывала ли тяжелая болезнь, пережитая Лолой позднее, что она ошибалась? Нет, возразила она, она считала, что это был лишь приступ болезни, которая всегда жила в Лоле.

Но я не верю больше ничему из того, что говорит Татьяна, я больше ни в чем не уверен.

И вот я излагаю во всех подробностях вперемешку и не очень искренние рассказы Татьяны Карл и то, как я сам себе представляю ту ночь в казино Таун-Бич. С этого я и начну свою историю Лолы Валери Штайн.

Те девятнадцать лет, которые предшествовали этому вечеру, сейчас не слишком интересуют меня, достаточно или почти достаточно того, что я уже рассказал и рассказал в хронологической последовательности, хотя к тому времени относится то чудесное мгновение, которому я обязан своим знакомством с Лолой Валери Штайн. Я не стану этого делать еще и потому, что описание ее отрочества в этой истории могло бы несколько приуменьшить в глазах читателя то мучительное присутствие этой женщины в моей жизни. Итак, я начинаю ее историю, рассказываю ее с той самой минуты, с которой, как мне представляется, ее следует начать, с той минуты, когда, как мне кажется, она сделала первое движение мне навстречу, с той самой минуты, когда две прибывшие последними женщины переступили порог танцевального зала казино Таун-Бич.

Как раз в эту минуту оркестр умолк. Кончился танец. Танцующие стали медленно расходиться. Вскоре танцевальная площадка опустела.

Женщина, которая была постарше, внимательно осмотрела присутствующих, затем с улыбкой обернулась к сопровождавшей ее девушке. Та, без сомнения, была се дочь. Обе были высокого роста и одинакового сложения. Но если девушка еще стеснялась своего роста и угловатой костлявости, ее мать, казалось, выставляла напоказ недостатки своей фигуры, она словно бросала вызов природе. Ее небрежная грация и в движении, и в покое внушала, как рассказывает Татьяна, тревогу.

— Я видел их сегодня утром на пляже, — проговорил Лолин жених Майкл Ричардсон.

Как только они появились, он перестал танцевать, взглянул на вновь прибывших и увлек Лолу в глубину зала, к стойке бара, возле которой стояли вазоны с комнатными растениями.

Обе дамы прошли через зал и направились туда же.

Лола, застыв на месте, тоже смотрела, как приближается эта исполненная непередаваемой грации немолодая женщина, гибкая, похожая на мертвую птицу. Она была очень худой. Должно быть, такой она была всегда. Ее тело, Татьяна хорошо это запомнила, облегало черное кружевное платье на черном же чехле с большим декольте. Она, вероятно, сама выбрала этот наряд и добилась успеха. Она явно была хорошо сложена, и у нее были правильные черты лица. Такой она появилась в этом зале, такой ей было суждено умереть, умереть ее телу, вызывающему вожделение. Кто была она? Позднее стало известно, что это была Анна Мария Штреттер. Была ли она хороша собой? Сколько было ей лет? Что знала она такого, что было неведомо остальным? Какими таинственными путями пришла она к тому, что можно было бы назвать радостным и отчаянным пессимизмом, улыбчивым равнодушием, неуловимым, словно оттенок цвета, невесомым, словно горсточка пепла. Казалось, лишь пронизывающая все ее существо дерзкая отвага помогает держаться ей на ногах. Но и в этой дерзости было не меньше очарования, чем в ней самой. Ее движения, куда бы она ни шла, были исполнены той же грации, что и движения непокорных и свободолюбивых животных прерий. Но куда она шла? Ничего больше не может случиться с этой женщиной, думала Татьяна, ничего, просто ничего. Кроме смерти.

Взглянула ли она на Майкла Ричардсона, проходя по залу? Или отмела его своим отсутствующим взглядом, которым посмотрела на танцующих? Невозможно это было узнать, а потому невозможно узнать, с чего начинается моя история Лолы Валери Штайн: взгляд незнакомки — вблизи становилось понятно, что странность его была вызвана тем, что зрачки у нее были удивительно бесцветными, они, казалось, растекались по всей поверхности глаз, — было почти невозможно поймать. Волосы были выкрашены в рыжий цвет, лицо усыпано веснушками, морская Ева, красоте которой следовало опасаться дневного света.

Узнали ли они друг друга, когда она прошла рядом с ним?

Когда Майкл Ричардсон обернулся к Лоле и пригласил ее на танец, пригласил в последний раз в жизни, Татьяна Карл увидела, что он был очень бледен и чем-то страшно озабочен, и поняла, что и для него появление незнакомки не прошло незамеченным.

Лола тоже, в этом можно было не сомневаться, заметила, как он изменился. Но спокойно начала танцевать, она не испугалась этого изменения — оно никогда ее не пугало — и не удивилась, видимо, природа подобного изменения была ей известна, оно было связано с характером самого Майкла Ричардсона, того, который был до сих пор ей знаком.

Он вдруг стал совершенно другим. Теперь все могли это видеть. Видеть, что он больше не тот человек, каким все его знали. Лола смотрела на него, смотрела, как он меняется на глазах.

Глаза Майкла Ричардсона посветлели. Лицо стало жестче, это было лицо зрелого человека. Оно выражало страдание, страдание такое же древнее, как и сам мир.

Достаточно было взглянуть на него, и сразу становилось ясно, что ничто на свете не могло ни словом, ни силой помешать этому изменению. Что теперь он должен будет пройти свой путь до конца. Так начиналась новая история Майкла Ричардсона.

Казалось, его новый облик и эта очевидность не причиняли Лоле страданий.

Татьяна заметила, что и сама Лола изменилась. Она напряженно ждала, как развернутся события, понимала их значение, их неизбежность. Будь она сама виновницей появления незнакомки, а также ее успеха, она и тогда не больше бы была зачарована.

Она протанцевала еще один танец с Майклом Ричардсоном. Последний.

Женщина стояла одна, чуть поодаль от стойки бара, ее дочь присоединилась к группе знакомых, собравшихся у дверей в зал. Майкл Ричардсон направился к ней, он был так взволнован, что становилось страшно при одной только мысли, что он может получить отказ. Лола, которую он покинул, тоже напряженно ждала. Женщина не отказала.

Они вышли в центр зала. Лола смотрела на них, так смотрит очень пожилая женщина, сердце которой свободно от всяких обязательств, как уходят от нее ее дети, она, казалось, любила их.

— Мне следует пригласить эту даму на танец.

Татьяна видела, что он ведет себя как-то по-новому, шел очень медленно, словно на казнь, склонился в поклоне, ждал. Она же слегка нахмурила брови. Быть может, она узнала его, вспомнила, что видела утром на пляже, и не было у нее на то других причин.

Татьяна оставалась с Лолой.

Лола, не отдавая себе в этом отчета, одновременно с Майклом Ричардсоном сделала несколько шагов в сторону Анны Марии Штреттер. Татьяна последовала за ней. И они увидели: женщина приоткрыла рот, но не произнесла ни слова, с удивлением и восхищением смотрела она на новое лицо этого человека, которого встретила утром на пляже. Как только она оказалась в его объятиях, Татьяна поняла по тому, как неловко она сделала первые па, как неожиданно вдруг поглупело и застыло в напряжении ее лицо, что смятение, охватившее его, передалось и ей.

Лола, а вслед за ней и Татьяна, вернулись к стойке бара, к вазонам с комнатными растениями.

Они начали танцевать. Они всё танцевали. Он, опустив глаза, не отрывал взгляда от ее обнаженного плеча. Она, будучи ниже его ростом, смотрела вдаль, прямо перед собой. Оба молчали.

После первого танца Майкл Ричардсон подошел к Лоле, как делал это обычно. Его глаза молили о помощи, об одобрении. Лола улыбнулась ему.

После следующего танца он уже к ней не подошел.

Анна Мария Штреттер и Майкл Ричардсон больше не расставались.

Сгущались сумерки, и казалось, что все меньше было у Лолы желания страдать, что не находилось места страданию в ее сердце, что она позабыла древнюю науку любовных мук.

Когда забрезжил рассвет и ночь отступила, Татьяна увидела, что оба они постарели. И хотя Майкл Ричардсон был гораздо моложе той женщины, он, казалось, догнал ее, и все трое — вместе с Лолой — достигли преклонного возраста, словно века протекли, словно они достигли уснувшего возраста безумцев. Только на рассвете эти двое, танцуя, обменялись несколькими словами. В перерывах же они стояли рядом молча, поодаль от остальных, на одном и том же от них расстоянии. Если не считать, что руки их соединялись во время танца, они были так же далеки друг от друга, как и тогда, когда впервые обменялись взглядами.

Лола по-прежнему находилась на том самом месте, где застигли ее эти события, где она находилась, когда Анна Мария Штреттер вошла в зал, возле бара и вазонов с комнатными растениями.

Татьяна, лучшая ее подруга, тоже стояла там, она гладила ее руку, лежавшую на маленьком столике с цветами. Да, именно Татьяна всю эту ночь выражала ей так свою дружбу.

Когда занялась заря, Майкл Ричардсон стал искать кого-то глазами в глубине зала. Но не увидел Лолу.

Дочь Анны Марии Штреттер уже давно покинула бал. Ее мать, казалось, не обратила внимания на ее уход, не заметила ее отсутствия.

Вероятно, Лола, как и Татьяна, как и те двое, не понимала еще, как все обернется: что все кончится с наступлением дня.

Оркестр умолк. Почти все уже разошлись. В зале оставалось лишь несколько пар, в том числе Анна Мария Штреттер и Майкл Ричардсон, а у вазонов с комнатными растениями — Лола и ее подруга, Татьяна Карл. Они не заметили, что оркестр перестал играть: в ту минуту, когда оркестр, казалось, должен был вновь заиграть, те двое, словно автоматы, вышли на середину зала, не замечая, что музыка уже не звучит. Но вот оркестранты со скрипками в мрачных футлярах один за другим цепочкой проследовали мимо них. Тогда они сделали шаг в их сторону, словно собирались их задержать, возможно, даже заговорить с ними, но сделали это напрасно.

Майкл Ричардсон провел рукой по лбу, поискал глазами в зале какой-нибудь знак, свидетельствующий о неизменности жизни. Улыбка Лолы Валери Штайн была таким знаком, но он ее не увидел.

Те двое долго молча смотрели друг на друга, не зная, что им теперь предпринять, как выбраться из этой ночи.

В эту минуту в зал вошла немолодая женщина, мать Лолы. Бросив им в лицо несколько оскорбительных слов, она резко спросила, что они сделали с ее дочерью.

Кто мог сообщить матери Лолы о том, что происходило в казино Таун-Бич? Конечно же, не Татьяна Карл. Татьяна Карл всю ночь не расставалась с Лолой Валери Штайн. А может быть, мать сама решила прийти сюда?

Они недоуменно огляделись вокруг, стараясь понять, кто заслужил подобные оскорбления. И ничего не ответили ей.

Но тут мать Лолы увидела свою дочь в глубине зала за комнатными растениями, и в опустевшем уже казино раздался горестный и жалобный стон.

Когда же она приблизилась к Лоле и дотронулась до ее плеча, та, наконец, оторвала руку от столика. И только в это мгновение она начала осознавать, хотя и очень смутно, что наступает конец, но она не понимала еще, каков он будет. Фигура матери, вставшая между ней и теми двумя, стала предвестником этого конца. Рукой она резко оттолкнула ее, так, что та упала на пол. И тихий жалобный стон умолк, словно утонул в грязи.

И тут Лола в первый раз закричала. Тогда чьи-то сильные руки снова обхватили ее за плечи. Конечно, она не узнала их, она только не хотела, чтоб чьи-то руки коснулись ее лица.

А те двое в это время сделали первые неуверенные шаги, стараясь отыскать в стенах воображаемые двери. И в самом казино, и за его стенами еще стояли предрассветные сумерки. Наконец им удалось разглядеть настоящую дверь, и они очень медленно направились к ней.

Лола кричала без умолку; она повторяла вполне разумные слова, говорила: еще совсем не поздно, летом слишком рано светает. Она умоляла Майкла Ричардсона поверить ей. А они все продолжали идти, тогда Лола устремилась к двери — ее попытались остановить, но она вырвалась, — она бросилась на створки двери. Но дверь была закрыта на защелку и устояла.

Опустив глаза, они прошли мимо нее. Анна Мария Штреттер начала первой спускаться по ступенькам, Майкл Ричардсон последовал за ней. Лола не сводила с них глаз, пока они шли по парку. Когда же они исчезли, она упала и потеряла сознание.

Лолу, рассказывает госпожа Штайн, привезли в ее родной город Саут-Тала, и там она провела несколько недель в своей комнате, никуда не выходя.

Вскоре весь город уже знал ее историю, так же, как и историю Майкла Ричардсона.

Лола, говорят, находилась тогда в состоянии прострации, и было очевидно, что она страшно страдает. Но разве у нее не было на то причины?

Она все еще повторяла одно и то же: что летом слишком рано начинает светать, что сейчас еще совсем не поздно.

И в гневе повторяла свое имя: Лола Валери Штайн, именно так она себя называла.

Потом она принималась жаловаться, выражая свои мысли гораздо яснее, говорила, что смертельно устала так вот ждать. Ее одолевала такая тоска, что она готова была кричать. И в самом деле начинала кричать, что ни о чем не может думать, пока ей так приходится ждать, требовала нетерпеливо, словно ребенок, чтоб ей немедленно помогли избавиться от этой пустоты в голове. Однако, как ни старались близкие ее развлечь, ничто не помогало.



Потом Лола перестала на что-либо жаловаться. И даже как-то незаметно перестала почти говорить. Гнев ее понемногу угас, утратил свой пыл. Она лишь повторяла, что не в силах выразить, как тоскливо быть Лолой Валери Штайн и как все это тянется долго, бесконечно долго. Ее умоляли сделать над собой усилие. Но она утверждала, что не понимает, почему от нее это требуют. Казалось, подобрать нужные слова стало для нее непреодолимой трудностью. Казалось, она ничего больше не ждет.

О чем она думает, спрашивали ее, о своей ли жизни? Она не понимала вопроса. Казалось, мысли ее витают где-то далеко, что невозможно даже было представить себе ту смертельную усталость, от которой она не в силах была избавиться, что жизнь ее превратилась в бескрайнюю пустыню, куда ее забросила неведомая сила в постоянной погоне за чем-то, но за чем? Этого никто не знал. Она же не отвечала.

Только время, говорили родные, способно было излечить Лолу, вывести из состояния прострации, глубокой подавленности, заставить позабыть свое огромное горе. Это ее состояние представлялось им куда менее опасным, чем ее первоначальный исступленный бред, и не могло долго продлиться, отразиться на психике Лолы. Она молода, и скоро от всего этого не останется и следа. Состояние ее было вполне объяснимо: Лола страдала в своих собственных глазах от преходящего комплекса неполноценности, ведь ее бросил жених в Таун- Бич. Она расплачивалась теперь — это должно было рано или поздно произойти — за то странное отсутствие страданий во время бала.

Потом, хотя она по-прежнему предпочитала хранить молчание, она стала просить есть, захотела, чтоб открыли окно, к ней вернулся сон. А вскоре ей стало доставлять удовольствие, когда в комнате кто-нибудь разговаривал. Она охотно соглашалась со всем, что говорилось, рассказывалось, утверждалось в ее присутствии. В ее глазах все, что говорили, было одинаково важно. Она жадно слушала.

Ни разу она не спросила, что стало с теми двумя. Не задала ни одного вопроса. Когда ее близкие сочли нужным сообщить ей, что они расстались — о его отъезде из города она узнала позднее, — она спокойно выслушала эту новость, и все сочли, что это хороший признак. Ее любовь к Майклу Ричардсону медленно угасала. В этом можно было не сомневаться, да и разум постепенно возвращался к ней, раз она встретила это известие спокойно, как полагалось, все становилось на свои места, это было справедливое возмездие, на которое она имела полное право.

В первый раз она вышла из дома ночью одна, никого не предупредив.

Жан Бедфор спокойно шел по тротуару. Он оказался в сотне метров от нее — она только что переступила порог дома и не успела далеко отойти. Увидев его, она тут же укрылась за воротами сада.

О том, что произошло той ночью, рассказал потом Лоле сам Жан Бедфор, и его рассказ, как мне представляется, помогает лучше понять ее дальнейшую историю. Это последнее запоминающееся событие. После этого в течение десяти лет ничего примечательного не произошло.

Жан Бедфор заметил, как она вышла из дома, он решил, что это случайная прохожая, которая испугалась, встретив его, одинокого мужчину, так поздно ночью. На бульваре не было ни души.

Еще издали он понял, что женщина была молодой и быстрой, и, подойдя к воротам, взглянул на нее.

Остановиться заставила его улыбка женщины, улыбка, конечно, боязливая, но выражавшая в то же время искреннюю радость видеть его, первого встречного, в этот вечер.

Он остановился и в свою очередь улыбнулся ей. Она вышла из своего укрытия и подошла к нему.

Ни по тому, как она была одета, ни по тому, как она вела себя, нельзя было определить, какое она занимает положение в обществе, только волосы были у нее расстрепаны. Но может быть, ей пришлось бежать, а вечер был ветреным. Вероятно, она побежала сюда, испугавшись чего-то, подумал Жан Бед- фор, с другого конца этого пустынного бульвара.

— Я могу проводить вас, если вы боитесь.

Она ничего не ответила. Он не стал настаивать. И снова зашагал по улице, она с явным удовольствием спокойно пошла рядом с ним, словно гуляла.

И вот когда они дошли до конца бульвара, за которым уже начинался пригород, Жан Бедфор догадался, что она идет просто так, куда глаза глядят, без всякой цели.

Ее поведение заинтересовало Жана Бедфора. Вполне естественно, ему сперва пришло в голову, что она не в своем уме, но он тут же отказался от этой мысли. Так же, как и от мысли, что перед ним любительница приключений. Вероятно, она разыгрывала какую-то роль. Она слишком еще была молода.

— В какую сторону вы направляетесь?

Она сделала над собой усилие, взглянула на другой конец бульвара, откуда они пришли, но не указала на него.

— Видите ли... — проговорила она.

Он рассмеялся, она тоже засмеялась вместе с ним, от всего сердца.

— Что ж, пойдемте туда.

Послушно вслед за ним она повернула обратно.

И все-таки ее молчание все больше интриговало его. Потому что она проявляла необыкновенный интерес к местам, по которым они проходили, хотя там не было ничего примечательного. Можно было подумать, что она совсем недавно приехала в этот город и приехала с явным намерением здесь вновь что-то увидеть или найти дом, сад, улицу или даже какой-то предмет, имевший, видимо, для нее огромное значение, но отыскать который можно было лишь в темноте.

— Я живу здесь неподалеку, — сказал Жан Бедфор. — Если вы что-то ищете, я могу вам помочь.

Она твердо проговорила:

— Нет, ничего.

Стоило ему остановиться, как она тут же останавливалась. Это его позабавило. Но она не заметила этой его игры. Один раз он простоял на месте довольно долго, и она спокойно ждала его. Жан Бедфор прекратил эту игру. Он не стал ей мешать. Он сделал вид, что ведет ее, а на самом деле следовал сам за ней.

Он заметил, что она внимательно оглядывается по сторонам и, хотя старается показать на каждом повороте, что послушно следует за ним, на самом деле продолжает свой путь, идет все вперед, но это ее продвижение было подобно порывам ветра, который устремляется туда, где находит для себя хоть какую-то лазейку.

Он поводил ее еще немного по городу, потом, желая посмотреть, как она поведет себя, решил вернуться на бульвар, где он ее встретил. Она сразу насторожилась, когда они оказались возле одного из домов. Он узнал ворота, где она пряталась. Дом был большой. Парадная дверь оставалась открытой.

И вот тогда-то он подумал, что это, вероятно, была Лола Штайн. Он не был знаком с семейством Штайн, но слышал, что они живут в этом районе. Историю же девушки он знал, как и большинство жителей города, проводивших, как правило, лето в Таун-Бич.

Он остановился, взял ее за руку. Она не стала противиться. Он поднес к губам эту руку, от которой шел какой-то пресный запах, запах пыли, а на безымянном пальце блестело очень красивое обручальное кольцо. Газеты когда-то давно сообщали, что один из самых богатых жителей города, Майкл Ричардсон, продал все принадлежавшие ему земли и уехал в Калькутту. Кольцо переливалось всеми огнями. Лола тоже взглянула на кольцо, взглянула с тем же любопытством, с каким смотрела на все, что ее окружало.

— Вы мадемуазель Штайн?

Она несколько раз кивнула головой, сперва нерешительно, затем уже более уверенно.

— Да.

Так же послушно пошла она за ним к нему домой.

Выглядела она счастливой и беспечной. Он рассказал ей о себе. Сказал, что работает на авиационном заводе, увлекается игрой на скрипке, что провел свой отпуск во Франции. Она внимательно слушала. Сказал, что рад познакомиться с ней.

— Что я могу вам предложить?

Она промолчала, хотя явно пыталась найти какой-то ответ. Он не стал ей больше задавать вопросов.

От ее волос шел тот же пресный запах, как и от ее руки, как от вещей, которые долго лежали без употребления. Она была очень хороша собой, но лицо ее отличалось нездоровой бледностью, признаком печали, словно кровь слишком медленно текла в ее жилах. Эта бледность, казалось, исказила, изменила черты ее лица, они словно тонули в вязкой плоти, теряли свою определенность. Она делала ее моложе. Ей можно было дать лет пятнадцать. Даже когда позднее я познакомился с ней, она выглядела болезненно молодой.

Она сделала над собой усилие, оторвала от него глаза и сказала, жалобно всхлипнув:

— Я никуда не спешу, этому не видно конца.

Она потянулась к нему, словно она задыхалась, словно ей не хватало воздуха, и он поцеловал ее. Этого она и хотела. Она вцепилась в него и сама поцеловала его так, что ему стало больно, будто она любила его, этого незнакомца. Он ласково сказал ей:

— Может, у вас с ним еще все и наладится.

Она нравилась ему. Вызывала желание, подобно молоденьким девчушкам, печальным, бесстыдным и молчаливым. И он, сам не желая того, сообщил ей последнюю новость:

— Может быть, он еще и вернется.

Медленно, подбирая слова, она спросила:

— Кто вернется?

— А вы не знали? Майкл Ричардсон продал все свои земли. Он уехал в Индию вслед за мадам Штреттер.

Она грустно покачала головой, скорее потому, что так принято.

— Знаете, — проговорил он, — я, в отличие от многих, их не осуждаю.

Он извинился, сказал, что должен позвонить ее матери. Она не стала возражать.

Ее мать после звонка Жана Бедфора во второй раз приехала за дочерью и отвезла ее домой. Во второй и последний. На этот раз Лола так же покорно последовала за ней, как перед тем последовала за Жаном Бедфором.

Жан Бедфор просил ее руки, не повидавшись с ней.

История получила огласку. Саут-Тала не настолько велик, чтоб жители его могли промолчать и спокойно проглотить подобное событие, — кое-кто высказал предположение, что Жану Бедфору нравятся лишь женщины с разбитым сердцем, другие утверждали, и это звучало почти как обвинение, что он испытывает странное влечение к брошенным девушкам, сошедшим от любви с ума.

Мать Лолы сообщила ей о необычном поступке ее случайного спутника. Помнила ли она его? Да, она его помнила. Она приняла его предложение. Жан Бедфор, сказала ей мать, должен будет в связи со своей работой уехать на несколько лет из Саут-Тала, согласится ли она последовать за ним? Она согласилась и на это.

И вот в один из октябрьских дней Лола Валери Штайн стала женой Жана Бедфора.

Свадьбу отпраздновали в более или менее тесном кругу, так как Лола, утверждали ее близкие, чувствовала себя гораздо лучше и им хотелось, насколько это было возможно, заставить всех позабыть о первом ее обручении. Однако из предосторожности ее прежних подруг, и даже самую близкую из них, Татьяну Карл, не пригласили на свадьбу, им даже не сообщили о ней. Эта предосторожность превратно была истолкована. Те, кто считал, что Лола не оправилась от своего потрясения, лишь утвердились в своем мнении, Татьяна Карл была в их числе.

Итак, Лола, сама того не подозревая, вышла замуж, по мнению жителей города, так, как ей и полагалось, она не прошла через жестокую необходимость выбора и не совершила того преступного шага, каким могло стать в глазах обывателей избрание достойной замены тому, кто уехал из Таун-Бич, и, главное, она не предала того представления о ней, как о женщине, полностью ушедшей в свое горе после того, как ее покинули.

Лола уехала из своего родного города и десять лет провела вдали от него. Все эти годы она жила в Аппер-Бридж.

После замужества она родила троих детей.

В течение десяти лет, так считают окружающие, она хранила верность Жану Бедфору. Имело для нее это слово какое- то значение или нет, этого никто не знал. Ее близкие никогда не касались в разговоре ни прошлого Лолы, ни той памятной ночи в Таун-Бич.

Даже после выздоровления она не пыталась выяснить, как сложилась судьба тех, с кем знакома была до замужества. Узнав о смерти матери — после замужества она старалась встречаться с ней как можно реже, — она не пролила ни слезинки. Но это ее безразличие никогда не осуждалось ее близкими. Она стала такой после пережитых ею страданий, говорили они. Она, прежде такая любящая и нежная — об этом, как и обо всем, что касалось ее прошлого, говорили как о чем-то мало правдоподобном, — стала после истории с Майклом Ричардсоном, что, впрочем, было вполне естественным, безжалостной и даже немного несправедливой. Ей всегда находили извинения, особенно когда умерла ее мать.

За свое будущее, казалось, она была совершенно спокойна и ничего не хотела в своей жизни менять. Говорили, что в обществе своего мужа она вела себя непринужденно и выглядела даже счастливой. Иногда она сопровождала его в деловых поездках. Всегда присутствовала на его концертах, одобряла все, что он делал, даже когда изменял ей, как утверждали, с очень молоденькими работницами своего завода.

Жан Бедфор говорил, что любит свою жену. Любит ее такой, какая она была сейчас, такой, какой она была всегда, до и после замужества, говорил, что она всегда ему нравилась, и он не считал, что под его влиянием она изменилась, что он просто сделал правильный выбор. Он любил эту женщину, Лолу Валери Штайн, спокойно живущую рядом с ним, которая, казалось, спит стоя, неприметную и ненавязчивую, так, что забывал о ней и снова каждый раз открывал для себя ее белокурые волосы, ее нежное тело, которое оставалось всегда таким же при пробуждении, ее постоянную и молчаливую загадочность, которую он называл ее нежностью, нежностью своей жены.

В доме у Лолы в Аппер-Бридж царил раз и навсегда заведенный строгий порядок. Порядок этот был почти таким, каким бы ей хотелось его видеть во времени и пространстве, почти таким. В доме все делалось строго по часам. Каждая вещь имела свое определенное место. Все окружающие сходились в том, что Лоле почти удалось достичь совершенства.

Иногда, в особенности в отсутствии Лолы, этот незыблемый порядок, должно быть, угнетал Жана Бедфора. Как и ее холодный, какой-то стандартный вкус. Спальни, гостиная были обставлены точно так, как комнаты, которые можно было увидеть в витринах магазинов, сад, которому Лола уделяла большое внимание, был похож на другие сады в Аппер-Бридж. Лола подражала кому-то. Но кому? Людям, всем людям, подавляющему большинству людей. Не превращался ли этот дом во второй половине дня, в его отсутствие, в пустую сцену, где произносились бесконечные монологи о вечной любви, смысл которых трудно было понять? И не должно ли было это порой пугать Жана Бедфора? Не мог ли он уже тогда почувствовать, что появляются первые трещинки на зимнем льду? Кто знает? Кто знает, не услышал ли он тогда, как трещит лед.

Но Жана Бедфора было нетрудно успокоить, и когда его жена была рядом — а она почти всегда была рядом, — когда она находилась в своем царстве, царство это, вероятно, утрачивало свою враждебность, и у него уже не возникало желания задаваться вопросами. В присутствии Лолы установленный ею порядок выглядел почти естественным, он вполне подходил ей.

Так протекло десять лет.

Но вот Жан Бедфор получил повышение по службе и должен был поселиться в одном из предложенных ему на выбор городов, среди которых был и Саут-Тала. Он всегда сожалел немного, что после женитьбы ему пришлось выполнить просьбу матери Лолы и уехать из этого города.

Прошло также десять лет с тех пор, как Майкл Ричардсон окончательно покинул эти места. Лола не только ни разу не заговорила о нем, но с каждым годом становилась все веселее. Правда, Жан Бедфор не сразу решил, следует ли ему принять предложение компании, но Лола без особого труда уговорила его. Она сказала, что была бы счастлива поселиться в доме своих родителей, который уже многие годы сдавался внаем.

Жан Бедфор с радостью выполнил ее желание.

Лола Валери Штайн отнеслась к обустройству своего родного дома в Саут-Тала с той же строгой заботливостью, как и к обустройству своего жилища в Аппер-Бридж. Ей удалось и здесь установить все тот же холодный порядок; в доме все было расписано по часам. Мебель она не стала менять. Много времени она уделяла саду, который до ее переезда пребывал в запустении. Она старательно ухаживала за садом и в Аппер- Бридж, но тут при разбивке аллей она допустила ошибку. Ей захотелось, чтобы они расходились веером от крыльца. Но аллеи, которые нигде не сходились, стали непригодными для прогулок. Жана Бедфора очень позабавила ее ошибка. Пришлось проложить боковые аллеи, которые пересекли первые, и теперь по саду можно было гулять.

Поскольку Жан Бедфор больше стал зарабатывать, Лола в Саут-Тала смогла пригласить гувернантку и стала меньше заниматься воспитанием детей.

Вдруг у нее оказалось много свободного времени, даже слишком много, и у нее появилась привычка гулять по городу своего детства и по его окрестностям.

Если в течение десяти лет в Аппер-Бридж Лола очень редко выходила из дома, так редко, что даже муж иногда заставлял ее совершать прогулки ради здоровья, то тут, в Саут-Тала, она сама их полюбила.

Сперва она выходила не так уж часто, лишь за покупками. Потом она стала выходить уже без всякого повода, регулярно, каждый день.

Очень скоро эти прогулки ей стали необходимы, как и все, что составляло ее жизнь: аккуратность, порядок, сон.



Мне думается, правильнее будет разровнять могильный холм, разворотить землю, разрушить склеп, в котором замуровала себя, словно покойница, Лола, раз уж мне самому предстоит придумать недостающие звенья в истории Лолы Валери Штайн, чем возводить горы, создавать различные препятствия и несчастные случаи. И я полагаю, поскольку знаю эту женщину, что она бы сама предпочла, чтоб я избрал именно этот путь, заполнил бы существующие пробелы. К тому же в своих построениях я исхожу не из каких-то беспочвенных предположений, а опираюсь, как мне кажется, на реальные факты.

Итак, хотя сама Лола и словом никогда не обмолвилась о том, что сейчас мне предстоит рассказать, гувернантка ее детей помнит, что улица бывала иногда на удивление безлюдной и что в один из таких дней мимо их дома прошла влюбленная парочка, и Лола вдруг отступила вглубь сада — гувернантка не так давно жила у Бедфоров и до этого ни разу не видела, чтобы она так поступала. И поскольку я, как мне кажется, кое-что тоже припоминаю, я продолжаю:

Как-то пасмурным днем после полудня, когда обустройство дома уже было закончено и оставалось обставить лишь одну из спален третьего этажа, мимо дома Лолы прошла женщина, привлекшая ее внимание. Женщина была не одна. Мужчина, сопровождавший ее, повернул голову и внимательно посмотрел на свежевыкрашенный фасад здания и небольшой парк, где работали садовники. Лола, как только она вдалеке заметила эту пару, тут же укрылась за кустарником, и они не увидели ее. Женщина тоже взглянула на дом, но не так внимательно, как ее спутник, а как человек, которому дом этот давно хорошо знаком. Они обменялись несколькими фразами, но Лола не расслышала их, хотя на улице было тихо, она разобрала лишь последние слова, сказанные в заключение женщиной:

— Наверное, умерла.

Пройдя мимо сада, они остановились. Он обнял женщину и украдкой очень крепко поцеловал се. Но тут раздался шум приближающейся машины, и он сразу же ее отпустил. Они расстались. Он повернул обратно, теперь он шел гораздо быстрее и, проходя мимо дома, даже не взглянул в его сторону.

Лола в своем саду была не совсем уверена, что узнала женщину. Лицо незнакомки ей смутно кого-то напоминало. Как и ее походка и взгляд. Но не пробудил ли у Лолы и увиденный ею запретный сладостный поцелуй, которым они обменялись при расставании, также каких-то воспоминаний?

Она даже не пытается сделать над собой усилие и уяснить себе, кого она видела. Она ждет.

И вот несколько дней спустя у нее возникает желание — у нее, у которой никогда не возникало никаких желаний, — пройтись по улицам города.

Связь между ее прогулками и появлением на их улице этой пары следует скорее искать, как мне кажется, не в том сходстве, на которое мельком обратила внимание Лола, а в словах, небрежно брошенных женщиной, которые Лола, вполне вероятно, услышала.

И вот Лола дрогнула, зашевелилась во сне. Она стала появляться на улицах. Она научилась ходить по городу без всякой цели.

Стоило ей переступить порог дома, стоило оказаться на улице, сделать первый шаг, как прогулка целиком завладевала ею, избавляла от всяких мыслей, от всяких желаний, она попадала в особый мир, как и тогда, когда она жила как бы во сне. Улица сама несла Лолу Валери Штайн во время ее хождений, я это знаю.

Я нередко следовал за ней во время ее прогулок, но она ни разу не заметила этого, ни разу не оглянулась, она смотрела вперед, прямо перед собой.

Простая случайность, которую она не смогла бы, вероятно, припомнить, определяла ее маршрут: пустынная улица, неожиданный поворот, шляпный магазин, унылые и прямые аллеи бульвара, влюбленные парочки, целующиеся у входа в сад или в подворотне. Она проходила мимо них в благоговейном молчании. Влюбленные, застигнутые порою врасплох — они никогда не замечали ее приближения, — вздрагивали. Она, видимо, извинялась, но так тихо, что, вероятнее всего, никто никогда не слышал ее извинений.

В деловом центре Саут-Тала с его прямыми и широкими улицами высятся современные здания. К западу от центра раскинулись богатые жилые кварталы, здесь немало живописных поворотов, неожиданных тупиков, за жилыми кварталами синеет лес, раскинулись поля, видны ухоженные дороги. Лола никогда не доходила до леса. Зато кварталы, расположенные по другую сторону от центра, она исходила вдоль и поперек, здесь же стоит ее дом, затерявшийся в промышленном пригороде.

Саут-Тала довольно большой и густонаселенный город, и Лола могла быть уверена, что прогулки ее останутся незамеченными. Тем более, что у нее не было любимых кварталов, она шла туда, куда вели ее ноги, а потому не так уж часто появлялась там, где уже побывала.

К тому же ничто в одежде Лолы или ее поведении не могло привлечь к себе пристального внимания. Единственное, что могло заинтересовать прохожих, так это она сама, Лола Штайн, юная девушка, родившаяся и выросшая в этом городе, брошенная женихом накануне свадьбы в казино Таун-Бич. Но если кое-кто и узнавал в ней ту самую девушку, жертву чудовищного, безнравственного поступка Майкла Ричардсона, то вряд ли бы нашелся человек, настолько бестактный и недоброжелательный, чтобы напомнить ей об этом, кто бы решился сказать:

— Возможно, я ошибаюсь, но вы не Лола Штайн?

Наоборот.

Хотя в городе очень быстро распространился слух, что Бедфоры вернулись в Саут-Тала, а некоторые его жители, встретив на улице молодую женщину, смогли даже сами убедиться в этом, никто ни разу не подошел и не заговорил с ней. Вероятно, все считали, что решение вернуться в родной город далось ей не очень легко и она заслуживала, чтоб ее не тревожили.

Не думаю, что Лоле приходила в голову мысль, что старые знакомые лишь делают вид, что не узнают ее и делают это из боязни поставить самих себя в неловкое положение, напомнив ей о пережитом ею несчастье, о сложных перипетиях ее прошлой жизни, сама она никого не узнавала, и значит, она тем самым выражала желание обо всем забыть.

Нет, Лола, должно быть, ставила себе в заслугу свое инкогнито в Саут-Тала, считала, что ежедневно подвергает себя испытанию и всякий раз выходит из него победительницей. Она, вероятно, чувствовала себя все уверенней после своих хождений: стоит ей захотеть, и ее просто перестают замечать. Ей казалось, что она наделена особым свойством и может принимать различные обличья и разные имена, и в ее власти стать видимой или невидимой.

Разве решение Бедфоров окончательно поселиться в городе, положение мужа, их прекрасный дом, дети, спокойные, регулярные прогулки Лолы, ее строгий серый плащ, темные, столь модные в то время платья не служили доказательством тому, что Лола окончательно излечилась от своей мучительной болезни? Не знаю. Но факт остается фактом: никто ни разу не заговорил с ней за эти недели ее счастливых блужданий по городу.

А она сама, узнавала ли она кого-нибудь в Саут-Тала? Если не считать, конечно, той женщины, которая пасмурным днем прошла мимо ее дома? Не думаю.

Я видел, наблюдал за ней во время ее скитаний по городу — мне удавалось иногда, укрывшись где-нибудь, увидеть ее лицо, — как она порой улыбалась кому-то, во всяком случае, так могло бы показаться. Но робкая улыбка Лолы, спокойная улыбка, вызывала лишь ответную улыбку у тех, кому она улыбалась. Казалось, она посмеивалась и над собой, и над теми, кто ей попадался навстречу, словно ей немного неловко и в то же время ее забавляет, что она находится по другую сторону широкого потока, отделяющего ее от жителей Саут- Тала, по ту сторону, где их нет.

Итак, Лола Валери Штайн, оказавшись в своем родном городе Саут-Тала, в городе, который она знала наизусть, не обнаружила ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что ей здесь все известно. Она узнавала этот город, узнавала его буквально на каждом шагу, и потому что знала его прежде, и потому что побывала в этих местах совсем недавно, но сам город отказался предоставить ей хоть какое-либо тому доказательство, брошенный ею мяч всякий раз к ней возвращался обратно, и она стала узнавать все меньше и меньше, воспринимать все иначе, и так постепенно с каждым днем, с каждым шагом город становился все более чужим.

Реальный облик города, где, как полагали окружающие, ей суждено было пережить огромное горе, стирался понемногу из памяти, утрачивал свою материальность. Почему она здесь, а не где-то еще? Где бы Лола ни очутилась, ей кажется, что она здесь впервые. Прошлое перестает существовать для нее, она знает, что сейчас она здесь. И одно это очищает город от воспоминаний. И вот она уже идет по роскошному дворцу забвения Саут-Тала.

Когда она возвращалась домой — Жан Бедфор сам рассказал о том Татьяне Карл, — когда она оказывалась среди установленного ею порядка, она выглядела веселой, полной сил, словно только что пробудилась ото сна, она спокойно относилась к шалостям детей, исполняла все их капризы и даже защищала их, если слуги жаловались на их самоволие и проказы, она, как всегда, прощала им дерзости; те небольшие опоздания, которые причинили бы ей утром страдания, те небольшие нарушения и незначительные отклонения от заведенного ею порядка после прогулок она почти не замечала. И даже сама как-то заговорила с мужем об этом порядке.

Она сказала ему однажды, что он, вероятно, был прав, что порядок этот не совсем тот, что им нужен, и в их жизнь следует внести изменения — она не объясняла ему почему, — и добавила, что, быть может, позднее она это сделает. Но когда? Позднее. Уточнять Лола не стала.

Каждый день она сообщала ему так, словно это произошло с ней впервые, что сегодня она гуляла по городу, побывала там или там, в том или ином квартале, но ни разу не упомянула о каком-либо событии, свидетельницей которого она вполне могла быть. Жан Бедфор находил вполне естественным, что жена его так сдержанно говорит о своих прогулках. Тем более что подобная сдержанность была характерна для всего поведения Лолы, для всех ее поступков. Она редко высказывала свое мнение, фактически никогда ничего не рассказывала. Но разве то, что Лола с каждым днем выглядела все более довольной, не доказывало, что в этом городе, городе ее юности, ничто не вызывает у нее горечи, не наводит на нее грусть? Это самое главное, думал, вероятно, Жан Бедфор.

Лола не говорила никогда о покупках, которые вполне могла бы сделать. Она никогда ничего не покупала во время своих блужданий по Саут-Тала. Не говорила также о том, какая стояла погода.

Когда шел дождь, все в доме знали, что Лола стоит у окна своей комнаты и с нетерпением ждет, когда погода прояснится. Я полагаю, монотонность дождя уводила ее в другой мир, однообразный, бесцветный и прекрасный, более дорогой ее сердцу, чем мир, в котором она жила, в тот мир, который она пыталась отыскать после своего возвращения в родной город.

Всю первую половину дня она посвящала дому и детям, следила за соблюдением того строгого порядка, на установление которого только у нее хватало умения и сил, но когда шел слишком сильный дождь и она вынуждена была оставаться дома, она ничем не могла себя занять. Тот лихорадочный интерес к домашним делам, который она старалась не очень показывать, исчезал, когда она отправлялась или, во всяком случае, могла бы отправиться на прогулку, даже если день у нее выдавался нелегким.

Чем занята она бывала в эти часы десять лет, предшествующие ее возвращению в Саут-Тала? Я спросил ее об этом. Она не смогла ответить. Что делала она в эти часы в Аппер-Бридж? Ничего. Но все-таки? Она не знала, что сказать, ничего. Проводила она эти часы у окна? Возможно, пожалуй, да. Но не только.

Вот что думаю я:

Какие-то мысли, множество мыслей, которые тут же исчезали, стоило ей вернуться с прогулки — эти мысли никогда не переступали порог ее дома, — приходят Лоле в голову во время ходьбы. Можно подумать, что механическое перемещение ее тела приводит их сразу в движение, движение хаотичное, беспорядочное, бесконечное. Появление этих мыслей и радует Лолу, и всякий раз удивляет ее. В ее дом врывается свежий воздух, он нарушает порядок, гонит ее на улицу. И у нее появляются мысли.

Мысли рождаются, исчезают и рождаются вновь, одни и те же мысли каждый день, они толпятся, обретают жизнь, начинают дышать в этом готовом принять их мире без четких границ, но вдруг одна из них становится все отчетливее, все ясней, теперь она уже постоянно преследует Лолу, и та в конце концов запоминает ее.

Где-то вдали возникает бал, далекий бал, единственный уцелевший обломок среди спокойного теперь океана, под дождем в Саут-Тала. Позднее Татьяна, когда я сказал ей об этом, согласилась со мной.

— Значит, она для того и ходила гулять, чтоб спокойно думать об этом бале.

Бал понемногу оживает, трепещет, цепляется за Лолу. Она отогревает его, охраняет, пестует, он растет, освобождается от пут, выпрямляется, и вот в один прекрасный день он готов.

Она уже на балу.

И так каждый день.

Лола не замечает, как светло после полудня летом на улицах. Она в залитом ярким искусственным светом зале Таун- Бич. В этом только ей одной видимом пространстве она вновь живет своим прошлым, приводит в порядок это свое истинное жилище, расставляет там все по местам.

— В ней есть что-то порочное, — говорит Татьяна, — должно быть, она все время думает об одном и том же.

И я согласен с ней.

Я знаю о Лоле Валери Штайн только то, что доступно мне, знаю, что значит для нее любовь. И вот к какому выводу я пришел: из всего, что происходило на балу в Таун-Бич, Лолу интересует только его конец. Интересует та самая минута, когда с беспримерной жестокостью занялась заря и разлучила ее навсегда с этой парой, Майклом Ричардсоном и Анной Марией Штреттер, разлучила навсегда. С каждым днем Лоле удается все полнее восстановить эту минуту. Ей удается даже немного замедлить ее молниеносный ход, растянуть, разложить на секунды, остановить эти секунды, и они застывают в хрупкой неподвижности, обладающей для нее безграничной прелестью.

Она снова гуляет по улицам. Она все яснее, все отчетливее видит то, что ей хочется увидеть. Она воссоздает конец света.

Она видит себя — это единственная живущая в ней реальность на том самом месте, в ту минуту, когда наступает этот конец, в центре того треугольника, который составляют занимающаяся заря и те двое: она увидела прежде них, что восток заалел, а они еще ничего не заметили. Она уже знает, а они еще нет. Но она была бессильна помешать им это узнать. И все начинается снова.

Именно в это мгновение, вероятно, еще можно было сделать что-то такое, что не было сделано, но что именно? Именно в это мгновение Лола замирает в полном отчаянии, у нее не хватает голоса, чтобы позвать на помощь, нет слов, нет аргументов, чтоб убедить их, доказать, как мало значит наступающий день перед лицом этой ночи, и тогда она, в бесплодном безумии, охваченная ужасом, спасаясь от занимающейся зари, устремляется к ним. Но она не Бог, она никто.

Лола, конечно, улыбается, вспоминая эту минуту своей жизни. Она слишком наивна и не причиняет уже ей острой боли, не вызывает даже легкой грусти. Все отошло в прошлое, остается лишь сама минута в ее чистоте, словно некий белый остов.

И все начинается снова: в этом зале с наглухо закрытыми окнами, освещенном только электрическим светом, они бы смогли все трое еще продержаться, Лола не сомневается, вместе они бы смогли уберечься от наступления следующего дня, хотя бы одного дня.

Что произошло бы тогда? Лола не задумывается над тем, что должно было произойти в своей неотвратимости вслед за этим мгновением, у нее не существует по этому поводу никаких воспоминаний, она не может вообразить себе то, что ей неизвестно. Но в одном она твердо уверена, она должна была проникнуть в этот не известный ей мир, именно это надлежало ей сделать, и тогда она испытала бы невыразимые страдания и познала бы огромное счастье, и они слились бы в единое чувство, которое невозможно назвать, потому что еще не найдено нужное слово. Мне хочется думать, поскольку я люблю Лолу, что потому она так молчалива в жизни, что на одно короткое мгновение ей показалось, что это слово можно было найти. А раз оно не существует, она предпочитает молчать. Это отсутствующее слово, это недостающее слово упрятано, должно быть, под толщей слов, в том провале, где погребены все слова. Его, вероятно, нельзя произнести, но оно все-таки должно было бы прозвучать. Огромное, беспредельное слово, похожее на глухой удар гонга, оно смогло бы удержать тех, кто собирался уйти, смогло бы убедить их в возможности невозможного, оно оглушило бы их, как не смог бы сделать никакой другой звук, оно бы назвало их, назвало бы будущее и настоящее. Отсутствие этого слова искажает все остальные слова, подобно тому, как распространяет заразу дохлая собака, валяющаяся в жаркий полдень на пляже, словно рана в живой плоти. А как удалось отыскать остальные слова? У какого старьевщика, хранящего истории, подобные истории Лолы Валери Штайн, уничтоженные в самом зародыше, растоптанные, безжалостно истребленные, о, сколько их, таких незавершенных и кровоточащих историй вокруг, их свалили в кучу, и среди них оно, это еще несуществующее слово, оно ждет вас, вертится на кончике языка, оно бросает вам вызов, пока им еще никто не пользовался, но оно должно вырваться из своего открытого всем ветрам королевства, где плещется море, струится песок и без конца прокручивается фильм Лолы Валери Штайн и ее вечный бал.

Они с удивлением смотрели, как мимо них прошли скрипачи.

Следовало, вероятно, замуровать этот зал, превратить его в тот залитый светом корабль, на палубу которого каждый день после полудня поднимается Лола, но корабль никогда не снимается с якоря, не покидает этот непостижимый порт, он навечно к нему пришвартован и в то же время готов покинуть его вместе со своими тремя пассажирами, отправиться в то самое будущее, в котором сейчас находится Лола Валери Штайн. Порой этот бал в глазах Лолы обретает ту же стремительность, ту же чудодейственную силу, что и в первый день.

Но Лола еще не Бог, она по-прежнему еще никто.

Он, вероятно, медленно снял с той женщины черное платье, и время, которое на это ушло, могло стать частью того путешествия, которое предстояло им совершить.

А я видел Лолу раздетой, все еще безутешной, совсем безутешной.

Лола и помыслить не может, что се не было там, где все это происходило. Без нее этот жест невозможен: они слиты воедино, глаза ее будут прикованы к нему до его смертного часа. Она родилась, чтоб увидеть его. Другие родились, чтоб умереть. Этот жест, если ее нет рядом, если она не увидит его, теряет всякий смысл, ее возлюбленный умирает от жажды, исчезает. Сама Лола превращается в прах.

Но вот откуда-то возникает фигура высокой и худощавой женщины, она неизбежно оттесняет Лолу, стоящую рядом с тем молодым человеком из Таун-Бич. Еще немного, и она, вероятно, совсем оттеснит Лолу, хотя Лола пока еще держится, но по мере того, как фигура этой женщины все более привлекает внимание молодого человека, Лола все больше отступает, и вместе с этим исчезает и радость бытия.

— Ты, только ты одна.

Лоле так никогда и не удается досмотреть все до конца, увидеть, как медленно падает с плеч платье Анны Марии Штреттер и как медленно, незаметно исчезает она сама.

О том, что произошло между теми двумя после бала, когда ее уже не было с ними, Лола, я полагаю, никогда и не думала. Сам факт, что он уехал из города навсегда после их разрыва, если бы она только задумалась над этим, говорил бы в его пользу, утвердил бы ее во мнении, что истинное счастье сможет ему дать пусть даже недолгая, но беззаветная любовь, и тогда он мужественно все перенесет. Майкл Ричардсон был любим слишком большой любовью, вот и все, и ничего больше.

Лола не думает больше об этой любви. Никогда. Любовь умерла, исчез даже ее аромат, аромат умершей любви.

У молодого человека из Таун-Бич теперь одна лишь задача, одна единственная задача в том мире, в котором живет Лола: каждый день после полудня Майкл Ричардсон раздевает другую женщину, а не Лолу, и когда обнажается другая белоснежная грудь, скрытая до сих пор черным платьем, он застывает ослепленный, Бог, утомленный этим жестом, выполнением единственной своей задачи, и Лола напрасно ждет, когда Он снова заключит ее в свои объятия, и она кричит, кричит все ее измученное, тоскующее тело, но она напрасно ждет и напрасно кричит.

Но вот однажды ее истерзанное тело оживает во чреве Бога.

Стоило Лоле увидеть его, как она его сразу узнала. Это был тот самый молодой человек, который несколько недель назад прошел мимо ее дома.

На этот раз он был один.

Он выходил из кинотеатра в центре города. Зрители толпились в коридоре, а он спокойно стоял в стороне. Оказавшись на тротуаре, он сощурился, ослепленный ярким солнечным светом, и неспеша оглянулся, на Лолу Валери Штайн он не обратил никакого внимания, движением руки он скинул наброшенную на плечо куртку, зашвырнул ее за спину и все так же не торопясь натянул ее на себя.

Был ли он похож на ее жениха из Таун-Бич? Нет, он нисколько не походил на него. Было ли в его поведении что-то общее с поведением исчезнувшего се любовника? Пожалуй, да, в том, как смотрел на женщин. Он, как и тот, должно быть, старался не пропустить ни одной, только они могли утолить снедавшую его тело жажду, и каждый им брошенный взгляд снова будил желание. Да, он смотрит, как он, так посмотрел на нее впервые Майкл Ричардсон, тот Майкл Ричардсон, которого она знала до бала.

Он был не так молод, как показалось Лоле в первый раз. Впрочем, она могла и ошибиться. Она, должно быть, подумала, что, вероятно, он бывал нетерпелив и, возможно, даже жесток.

Он внимательно оглядел бульвар у кинотеатра. Лола успела обойти его.

И вот стоя у него за спиной в своем сером плаще, Лола ждет, когда он решится отправиться в путь.

И вот что я вижу:

Летний зной, который до этого дня она словно бы не замечала, обрушивается вдруг на город, застилает все вокруг. Он подступает к Лоле, растекается по улицам, по бульвару, добирается до этого незнакомца. Откуда эта жара, откуда эта усталость? Такое случается с ней не впервые. В последние недели у нее уже не раз возникало желание опуститься прямо здесь на некое ложе, раскинуть на нем свое отяжелевшее, словно налитое свинцом, усталое тело, нежное и бесполезное расцветшее тело, готовое рухнуть на эту бесплодную и жаждущую землю. Что же случилось вдруг с ее телом? Почему лишилось оно прежней легкости неутомимого жаворонка?

Наконец он решился и пошел вверх по бульвару. Кажется, он раздумывал какое-то время? Да. Он сперва взглянул на часы и лишь затем двинулся в путь. Могла ли Лола тогда уже знать имя той, с кем у него назначено было свидание? Пока еще не очень уверенно. Она еще и сама не знает, на встречу с кем идет, когда решает последовать за этим незнакомцем из Саут-Тала. Однако эта женщина перестает быть для нее случайной прохожей, которую она как-то увидела из своего сада, она, я полагаю, уже что-то большее значит для Лолы. Если он и должен был явиться куда-то к определенному часу, то в его распоряжении оставалось еще достаточно времени. И вот на что он решил употребить его: погулять по городу в тайной надежде, которая никогда не покидала его, подумала Лола, встретить какую-то незнакомку, пойти за ней, позабыв о той, с кем у него назначено было свидание. И по мнению Лолы, он чудесно собирался провести это время.

Он шел не торопясь, размеренным шагом, поглядывая на витрины. Не он первый в последние недели идет так по городу. Когда навстречу ему попадались одинокие красивые женщины, он оборачивался, иногда даже останавливался, что выглядело очень вульгарно. Лола всякий раз вздрагивает, словно он смотрел вслед именно ей.

Когда-то на пляже, во времена ее далекой юности, Лола уже встретила человека, который вел себя точно так, как ведут себя многие мужчины в Саут-Тала. Вспомнилось ли Лоле, какую ей тогда это причинило боль? Или она лишь улыбнулась? Возможно, отныне она с нежностью будет вспоминать свои юношеские переживания. Теперь она замечает, как мужчины тайком оценивающе поглядывают на нее. Сама она не видит себя, она видит себя в глазах других. В этом ее особенность, ее отличительная черта, она словно корабль-призрак, не имеющий своего порта приписки.

Ей кажется, оба они идут по пляжу. Они еще ничего не знают. Она без труда поспевает за ним. У него широкий шаг, держится он очень прямо и не раскачивается при ходьбе. Он ничего не знал.

Был обычный будничный день. Народу на улице было немного. Приближалось время летних отпусков.

И вот что я вижу:

Лола осторожна и осмотрительна, она следует за ним на довольно большом расстоянии. Когда он провожает глазами очередную женщину, она опускает глаза и слегка отворачивается. Увидеть он может лишь серый плащ и черный берет, но это для нее не представляет опасности. Если он задерживается у витрины или по другому какому-то поводу, она сразу же замедляет шаг, чтоб ей не пришлось вдруг одновременно с ним остановиться. Если бы мужчины Саут-Тала обратили на нее внимание, Лола бы тут же, не раздумывая, скрылась.

Она хочет проследить за ним. Проследить и захватить врасплох. Пригрозить ему, что захватит врасплох. Они идут так уже довольно долго. Возможно, она даже не прочь, чтоб он заметил ее, но хочет, чтоб это случилось не раньше, чем она сама того пожелает.

Бульвар слегка поднимается вверх и почти одновременно приводит их на небольшую площадь. Отсюда в сторону пригорода отходят три других бульвара. Вдали виднеется лес. Слышны детские голоса.

Он зашагал по бульвару, наиболее удаленному от леса, прямому, недавно проложенному бульвару, где движение гораздо интенсивнее, чем на двух других, и по которому можно быстрее всего выбраться за пределы города. Он ускорил шаг. Он опаздывал. Времени в его распоряжении до назначенной встречи, в их распоряжении, его и Лолы, оставалось все меньше.

Но и это время, по мнению Лолы, он тоже использовал наилучшим образом, он искал. Он чудесно тратил его, это время, он все шагал и шагал. Каждый его шаг отзывается в Лоле, он попадает в цель, бьет без промаха, он словно вбивает гвоздь в ее тело. Вот уже несколько дней, несколько недель так отзываются в ней шаги мужчин Саут-Тала.

Я выдумываю, я вижу:

Она замечает, какая стоит в этот летний день духота, лишь когда он что-либо делает во время ходьбы, когда он проводит рукой по волосам, закуривает сигарету и, особенно, когда он смотрит на проходящих женщин. Тогда Лоле начинает казаться, что у нее нет больше сил следовать вот так дальше за ним, и все-таки она продолжает идти, идти за одним из мужчин Саут-Тала.

Лола знала, куда приведет их бульвар Саут-Тала, когда позади останутся особняки на площади и расположенные в стороне от центра города рабочие кварталы, где есть только кинотеатр и несколько баров.

Я выдумываю:

На таком расстоянии он даже не может расслышать шум ее шагов на тротуаре.

На ней туфли без каблуков на мягкой подошве, она надевает их, отправляясь на прогулку. И все-таки из предосторожности она снимает берет.

Когда он останавливается на площади в конце бульвара, она снимает даже серый плащ. Она в темно-синем костюме, одна из многих женщин, которую он по-прежнему не замечает.

Он направляется к автобусной остановке. Здесь много народу, гораздо больше, чем в городе.

Тогда Лола обходит площадь и застывает у остановки автобусов, следующих в противоположном направлении.

Солнце уже исчезло за горизонтом, и лишь последние его лучи освещали крыши домов.

Он закурил сигарету и стал прохаживаться возле стоянки. Затем он взглянул на часы, понял, что еще рано, и стал терпеливо ждать. Лола видела, что он внимательно разглядывает окружающих.

Вокруг было много женщин, одни ожидали автобуса, другие переходили через площадь, третьи просто шли мимо. Он не пропускает ни одной, думала Лола, ни одной из тех, кто в его, вероятно, вкусе или, в крайнем случае — а почему бы и нет, — пришлись бы по вкусу кому-то другому. Он глазами раздевает их, думала Лола, вдыхает запах их кожи, там, в толпе, в предвкушении близкого свидания, мысленно овладевает ими, в течение нескольких секунд воображает, что они принадлежат ему, затем отвергает их, отвергает всех этих женщин, тоскуя по другим, по всем женщинам, по каждой из них, по той единственной, которую пока он еще не знает, ради которой он был бы готов в последнюю минуту пропустить свидание с той — одной из многих, — которая должна была сейчас появиться, возникнуть в жизни Лолы Валери Штайн, которую Лола Валери Штайн ждала вместе с ним.

И вот в самом деле она появилась, вышла из автобуса, набитого людьми, возвращавшимися домой после работы.

Как только она направилась к нему, медленно и плавно покачивая бедрами, словно при каждом шаге она тайно любовалась собой, как только Лола увидела эту шапку пушистых и воздушных волос над бледным треугольным личиком с огромными, в пол-лица, очень светлыми и грустными глазами, говорившими о невыразимых муках, которые она испытывала от сознания, что обладает порочным телом, то сразу поняла, что это Татьяна Карл. И вот тогда это имя, которое вот уже несколько недель витало вокруг нее в воздухе, отчетливо всплыло в ее памяти: Татьяна Карл.

Одета она была очень скромно, в черный спортивного покроя костюм. Но прическа была тщательно продумана, ее искусно уложенные, украшенные серым цветком длинные волосы были скреплены золотым гребнем, не позволявшим им рассыпаться, к тому же их поддерживала черная лента, спускавшаяся чуть ли не до самых глаз, отчего они казались еще светлее и еще трагичнее, это сложное и хрупкое сооружение, которым следовало лишь любоваться, которое могло без труда уничтожить легкое дуновение ветра, было — Лола сразу догадалась — покрыто темной вуалью, и, видимо, он, только он в нужную минуту одним движением мог разрушить эту удивительную красоту, и ее чудесные волосы, рассыпавшись, укрыли бы ее. Глядя на нее, Лола ясно представила себе эту картину, она вспомнила, какие у Татьяны были прекрасные волосы. В коллеже нередко говорили, что ей рано или поздно придется их отрезать, что они утомляют се, что в конце концов она ссутулится под их тяжестью, что эта масса волос уродует ее, их слишком много для ее такого маленького личика и таких больших глаз, но Татьяне Карл удалось устоять, она не отрезала их.

Так ли действительно выглядела Татьяна в этот день? Или не совсем так, или совсем не так? Случалось, ее волосы свободно падали ей на плечи и на ней было светлое платье. Я этого просто не помню.

Они обменялись несколькими словами и пошли в сторону леса.

Они шли на небольшом расстоянии друг от друга. И почти не разговаривали.

Мне думается, я вижу то, что должна была видеть Лола Валери Штайн.

Между ними существует поразительное согласие, но объясняется это отнюдь не тем, что они хорошо знают друг друга, а как раз наоборот, тем, что не испытывают в этом необходимости. Их лица выражают одновременно полную растерянность, страх и глубокое безразличие. Приближаясь к цели, они ускоряют шаг. Лола Валери Штайн напряженно следит за ними, не спускает с них глаз. Создает в своем воображении этих любовников. Их вид не может ее обмануть. Они не любят друг друга. Что может это для нее означать? Другие сделали бы для себя из этого вывод. Но не она, она молчит. Их крепко связывают тесные узы, но чувства здесь ни при чем, тут нет и намека на счастье, здесь что-то такое, что не приносит им ни радости, ни страданий. Их не назовешь ни счастливыми, ни несчастными. Их связь основана на равнодушии, как это нередко бывает, что даже иногда пугает их, в их отношениях нет места чувствам. Они вместе, словно поезда, идущие навстречу друг другу, пути которых, кажется, вот-вот пересекутся, их окружает один и тот же пейзаж, они видят одни и те же картины, одних и тех же людей, и они уже не чувствуют себя одинокими. Их можно понять. Другими путями они пришли к тому же, что и Лола Валери Штайн, но они должны были действовать, говорить, пробовать, ошибаться, уходить и приходить, лгать, терять, выигрывать, идти вперед и возвращаться назад, а она, Лола, пришла к этому просто так.

Ей предстоит теперь найти подходящее место, которое она не сумела занять в Таун-Бич десять лет назад. Но где? Его, конечно, не сравнить с тем, которое было у нее в Таун-Бич. И какое это место? Ей придется удовольствоваться им, чтоб суметь наконец найти дорогу и хоть немного приблизиться к тому далекому берегу, где живут другие люди. Но куда ей следует идти? И где этот берег?

Это узкое и длинное строение было, вероятно, когда-то или казармой, или административным зданием. Одно его крыло преобразовано теперь в гараж для автобусов. Другое занимает «Лесная гостиница», пользующаяся весьма дурной репутацией, но это единственное место в городе, где парочки могут чувствовать себя в безопасности. И бульвар называется «Лесной бульвар», гостиница же — последний дом на этом бульваре. Перед фасадом виден ряд очень старых ольх, нескольких деревьев в этом ряду уже не хватает. За домом простирается большое, ровное, без единого дерева поле ржи. Это поле еще освещается последними лучами солнца.

Лоле хорошо известна эта гостиница, она бывала здесь в юности с Майклом Ричардсоном. Возможно также, она побывала в этих местах и во время своих долгих прогулок. Именно в этой гостинице Майкл Ричардсон поклялся ей в вечной любви. Воспоминания о том зимнем вечере исчезли во время того медленного ежедневного оледенения, которому подвергся Саут-Тала во время ее хождения.

Здесь юная девушка из Саут-Тала стала готовиться — и это длилось многие месяцы — к балу в Таун-Бич. Отсюда отправилась она на этот бал.

На бульваре Лола замедляет шаг. Не стоит держаться на слишком близком от них расстоянии, раз она знает, куда они направляются. Ей следует быть осторожной и не подвергать себя риску быть узнанной Татьяной Карл.

Когда она подходит к гостинице, они уже успели подняться в свой номер.

На дороге Лола останавливается. Солнце уже скрылось за горизонтом. Наступают красноватые, вероятно, очень грустные сумерки. Лола все ждет.

Лола Валери Штайн замерла у заднего фасада гостиницы, на самом углу. Бесконечно долго тянется время. Она не знает, сдаются ли здесь по-прежнему на несколько часов те комнаты, окна которых выходят на ржаное поле. На это поле, находящееся в нескольких метрах от нее, медленно опускается зеленовато-молочный туман.

В одном из окон третьего этажа гостиницы загорается свет. Это те самые комнаты, которые сдавались еще в те времена, когда она здесь бывала.

Я ясно вижу, что делает она:

Она очень быстро направляется к ржаному полю, пробирается туда, садится или даже ложится там. Она видит перед собой освещенные окна. Но Лола находится слишком далеко от этого света.

Она не знает, почему она так поступает. Я думаю также, что она впервые здесь оказалась и даже не совсем понимает, где она, спроси ее сейчас кто-нибудь, что она тут делает, она бы ответила, что отдыхает. Она устала оттого, что ей пришлось пройти весь этот путь. Оттого, что должно еще произойти. Оттого, что ей предстоит еще вернуться домой. Она то оживает, то умирает, глубоко дышит, воздух в тот вечер кажется особенно сладким, медовым, изнуряюще нежным. Она не задумывается над тем, почему нахлынула на нее эта чудесная слабость, эта истома, заставившая се растянуться среди колосьев ржи. Она не противится ей, она уже начинает задыхаться, эта слабость сурово, безжалостно убаюкивает ее, Лолу Валери Штайн.

Рожь хрустит под ее тяжестью. Молодая рожь начала лета. Не отводя глаз от освещенного окна, женщина вслушивается в пустоту, и пустота заполняется, впитывает, вбирает в себя этот несуществующий спектакль, этот свет, падающий из окна комнаты, где сейчас находятся те двое.

Незаметно, издалека, словно по мановению волшебной палочки, к Лоле возвращается память. Теперь, когда она лежит во ржи, память пробуждается в ней и она вдруг видит в этот поздний час во ржи одинокую женщину, которая неотрывно смотрит на маленький прямоугольник окна, на тесную, четко очерченную сцену, где пока никто еще не появился. Лола, возможно, пугается, но не очень, что это еще больше отдалит ее от окружающих ее людей. Однако она понимает, что другие люди были бы не так покорны — она и сама поступила бы так еще вчера, — они бегом бы бросились домой, если бы в минуту просветления увидели себя среди этого поля. Но страх, который они испытали бы, окажись они в этот вечер на ее месте, не тревожит Лолу. Они бы постарались поглубже упрятать его. Она же пестует его, приручает, лелеет его здесь, во ржи.

Небо за гостиницей потемнело. Надвигается ночь.

Наконец в освещенном прямоугольнике окна на минуту возникает фигура мужчины. Он проходит мимо окна, исчезает, вновь появляется.

Свет меняется, становится ярче. Теперь он идет уже не из глубины комнаты, слева от окна, а падает с потолка.

А вот и Татьяна Карл, обнаженная, с распущенными черными волосами, медленно пересекает освещенную сцену. Возможно, Лоле только видится, что в прямоугольной раме окна она останавливается. Она поворачивает голову и смотрит вглубь комнаты, где, должно быть, находится он.

Окно невелико, и Лоле видны лишь до пояса фигуры любовников. Она не может разглядеть, где кончаются волосы Татьяны.

На таком расстоянии она не слышит их слов. Она следит за их мимикой, которая как бы повторяет движения их тел, они разочарованы. Они почти не разговаривают. К тому же Лола видит их лишь тогда, когда они проходят за окном в глубине комнаты. У них одинаково замкнутые лица, думает Лола.

Он вновь возникает в освещенном прямоугольнике, но на этот раз он одет. А вслед за ним появляется Татьяна Карл, она останавливается, выпрямляется, слегка откидывает голову и, подняв руки, ловко перебрасывает волосы на грудь, завязывает их узлом и укладывает на голове. У нее слишком тяжелая грудь для ее стройной фигуры, она уже утратила свою юношескую упругость, в остальном ее тело осталось прежним. Лола, должно быть, помнит, какие у нее тонкие лодыжки и запястья. Татьяне Карл столько же лет, сколько и Лоле Валери Штайн.

Я помню: мужчина подходит к Татьяне, когда она занимается своей прической, наклоняется над ней, прячет голову в ее мягких и густых волосах, целует их, она же продолжает заниматься ими и, хотя не противится ему, все еще пытается уложить свои волосы, но потом распускает их, они оба надолго исчезают из рамки окна.

Татьяна вновь появляется, на этот раз она одна, волосы снова распущены. Она подходит к окну с сигаретой в зубах и облокачивается о подоконник.

Лола, я вижу ее, не шевелится. Она уверена: если не знать, что она лежит здесь, в поле, обнаружить ее невозможно. Татьяна не видит темного пятна во ржи.

Татьяна Карл отходит от окна и возвращается уже одетая, на ней снова ее черный костюм. Он тоже проходит мимо окна с курткой, накинутой на плечи.

Вскоре свет в комнате гаснет.

К дому подъезжает такси, его, вероятно, вызвали по телефону.

Лола поднимается. Уже совсем стемнело. У нее затекли ноги, и первые шаги ей даются с трудом, однако она старается идти очень быстро, она доходит до маленькой площади, и ей удается сразу поймать такси. Час ужина давно прошел. Она безнадежно опоздала.

Муж встречает се на улице, у дома, он ждет ее и очень встревожен.

Она солгала, и ей поверили. Сказала, что зашла слишком далеко, хотела сделать кое-какие покупки, купить то, что можно отыскать только в питомниках в пригороде, растения для живой изгороди, чтоб отгородить их сад от улицы.

Муж с нежностью посочувствовал ей: ей пришлось так долго идти по темным и пустынным улицам.

Любовь, которую Лола в свое время испытала к Майклу Ричардсону, служила в его глазах лучшей гарантией ее верности. Она не могла встретить опять человека, созданного по тем же меркам, что и ее жених из Таун-Бич, она могла только его придумать, а она никогда ничего не придумывала, считал Жан Бедфор.

В последовавшие за тем дни Лола попыталась отыскать адрес Татьяны Карл.

Она не прекратила своих прогулок.

Но свет знаменитого бала вдруг потускнел. Ей трудно теперь во всем разобраться. Серая плесень покрывает теперь лица и фигуры любовников.

Семья Татьяны Карл никогда не жила в Саут-Тала. Лола и Татьяна подружились в коллеже, и обе они проводили каникулы в Таун-Бич. Родители их были едва знакомы. Лола забыла адрес семейства Карл. Она написала в «Ассоциацию выпускниц коллежа», после выхода отца Татьяны на пенсию семья переехала и поселилась на побережье, неподалеку от Таун-Бич. В коллеже не знали, что стало с Татьяной после их переезда. Лола не отступила, она написала длинное и сбивчивое письмо госпоже Карл, в котором говорила, что ей бы очень хотелось встретиться вновь с Татьяной, единственной своей подругой, которую она никогда не забывала. Госпожа Карл очень любезно ответила Лоле и дала ей адрес дочери, которая восемь лет назад вышла замуж за доктора Бенье и переехала в Саут-Тала.

Татьяна жила на большой вилле, на южной окраине города почти у самого леса.

Теперь во время своих прогулок Лола всякий раз направлялась в сторону виллы, которую она уже видела прежде, впрочем, как и остальные виллы города.

Дом стоял на небольшой возвышенности. Большой лесистый сад не позволял хорошо разглядеть главный фасад, но, обойдя его, можно было через широкую извилистую аллею лучше рассмотреть виллу с се балконами на каждом этаже и большой террасой, где Татьяна проводит летом немало времени. С этой же стороны находится и калитка.

Броситься сразу к Татьяне не входило, видимо, в планы Лолы, сперва она собиралась побродить по прилегающим к ее дому улочкам. Как знать? Татьяна могла выйти в сад, и они могли столкнуться с ней как бы случайно.

Но этого не произошло.

В первый раз Лола, должно быть, увидела Татьяну Карл на террасе. Она лежала в шезлонге на солнце, в купальном костюме, с закрытыми глазами. Во второй раз там же и в той же позе. Однажды Татьяны Карл на террасе не оказалось. Шезлонг был на месте, как и низенький столик с яркими иллюстрированными журналами. Погода в тот день стояла пасмурная. Лола довольно долго гуляла возле дома. Татьяна так и не появилась.

Тогда Лола решила нанести визит Татьяне. Она сказала мужу, что хочет навестить свою старинную подругу по коллежу, Татьяну Карл, фотографию которой она случайно обнаружила, приводя в порядок старые бумаги. Разве она ему не говорила о ней? Сама она точно не помнила. Нет, Жан Бедфор ни разу даже не слышал этого имени.

Поскольку Лола никогда не изъявляла желания кого-либо увидеть, ее решение удивило Жана Бедфора. Он стал расспрашивать Лолу. Она твердо стояла на своем, у нее не было никаких других причин, ей просто захотелось узнать, как сложилась жизнь ее бывших подруг, и в первую очередь жизнь Татьяны Карл, которая, насколько она помнила, была самой очаровательной из них. Как узнала она ее адрес в Саут-Тала? Она случайно увидела, как та выходила из кинотеатра в центре города, и написала в «Ассоциацию выпускниц коллежа».

За эти годы Жан Бедфор привык к тому, что жена его была всем довольна и никогда ничего не требовала. Представить себе Лолу, болтающей с кем-либо, тем, кто ее знал, было просто немыслимо, в этом было даже что-то противоестественное. Однако Жан Бедфор, видимо, ничего не предпринял, чтобы помешать Лоле вести себя так, как обычно ведут себя женщины. Рано или поздно этот день, доказывающий, насколько лучше теперь, по прошествии стольких лет, она себя чувствует, должен был наступить, он сам желал ее выздоровления, вспомнил, вероятно, Жан Бедфор, ведь не хотел же он, чтоб она оставалась такой, какой была все эти десять лет в Аппер-Бридж, живущей в своем полуреальном мире? И все- таки, полагаю, на мгновение Жану Бедфору стало страшно: ему не следовало доверять самому себе. Ему пришлось сделать вид, что он просто счастлив узнать об этом се решении. Все, что вносило хоть какое-то разнообразие в ее монотонную жизнь, искренне радовало его. Разве она не знала этого? А что будет с ее прогулками? Сможет ли он также познакомиться с Татьяной Карл? Она пообещала познакомить его с Татьяной Карл в ближайшие дни.

Лола купила себе новое платье. Она даже отложила на два дня свой визит к Татьяне Карл, ей нужно было сделать эту нелегкую для нес покупку. Наконец она выбрала для себя белое летнее платье. По мнению домашних, оно очень ей шло.

Тайно от мужа, детей и прислуги она в течение многих часов готовила себе этот день. Не только ее муж, но и все в доме знали, что она собирается нанести визит своей школьной подруге, с которой была когда-то очень дружна. Все были удивлены, но молчали. Ее вид перед уходом всех привел в восхищение, она же сочла своим долгом объяснить: она выбрала белое платье, чтоб Татьяна Карл смогла легче ее узнать. В последний раз она видела Татьяну Карл — она хорошо это помнила — на берегу моря, в Таун-Бич, десять лет назад, а в то лето она, как того хотел один ее друг, она всегда носила белые платья.

Шезлонг был на прежнем месте, столик тоже, и журналы на нем. Татьяна Карл, видимо, находилась в доме. Происходило это в субботу, около четырех часов дня, стояла прекрасная погода.

Вот что я думаю:

Лола еще раз обходит виллу, но не потому, что надеется случайно встретить Татьяну, а для того, чтобы попытаться немного умерить охватившее ее нетерпение, она опасается, что может вдруг побежать, а эти люди, не знающие еще, что их спокойствие отныне навсегда будет нарушено, ни о чем не должны догадаться. За последние несколько дней Татьяна Карл стала ей так дорога, что если бы попытка ее вдруг не увенчалась успехом, если бы ей не удалось вновь встретиться с ней, она бы задохнулась в этом городе, он убил бы ее. Ей надо было добиться поставленной цели. Ближайшие дни в еще большей степени, чем их отдаленное будущее, станут в жизни этих людей такими, какими их пожелает сделать она, Лола Валери Штайн. Она сама создает необходимые ей обстоятельства, потом откроет нужные двери, и они пройдут.

Она все ходит вокруг дома, пропускает час, который она себе назначила для визита, радость переполняет ее.

В каком затерянном мире Лола Валери Штайн обрела эту жестокую волю, это упорство, это умение добиваться своего?

Возможно, она бы сама предпочла появиться у Татьяны Карл вечером, но она сочла, что ей следует проявить деликатность, а потому она выбрала то время, когда в том обществе, к которому обе они, и она и Татьяна, принадлежали, принято наносить визиты.

Она звонит у калитки. Она буквально видит, как розовеют от прилива крови ее щеки. Она должна быть достаточно хороша, чтоб все заметили это сегодня. Сегодня она этого хочет, Лолу Валери Штайн должны увидеть.

На террасу выходит горничная, взглянув на Лолу, она исчезает в доме. Через несколько секунд Татьяна Карл в синем платье в свою очередь появляется на террасе и смотрит на Лолу.

Терраса находится метрах в ста от ограды. Татьяна пытается понять, кто она, эта неожиданная гостья. Она не узнает ее, но велит открыть калитку. Слышится электрический щелчок, от которого Лола вздрагивает, и калитка открывается.

Теперь она уже в парке. Калитка закрывается.

Она идет по аллее. Половина пути осталась уже позади, когда на террасе рядом с Татьяной появляются двое мужчин. Один из них — тот, кого она ищет. Он же видит ее впервые.

Она улыбается всем троим и медленно продолжает идти.

На лужайке перед домом и вдоль аллеи разбиты клумбы цветов, в тени деревьев увядают гортензии. Сейчас она, вероятно, может думать только об одном, об этой реке сиреневатоголубоватых гортензий. Гортензии, гортензии Татьяны, той самой Татьяны, которая с минуты на минуту должна будет выкрикнуть ее имя.

— Но ведь это Лола! Ведь я не ошиблась?

Он тоже смотрит на нее. Она находит, что у него тот же заинтересованный взгляд, что и тогда на улице. Да, это прежняя Татьяна с ее нежным, ставшим вдруг нежным, голосом, с прежними интонациями, с ее по-детски грустным голосом.

— Нет, это и впрямь Лола? Ведь я не ошиблась?

— Да, это она, — отвечает Лола.

Татьяна сбегает по ступенькам террасы и бросается к Лоле, останавливается, не добежав несколько шагов, смотрит на нее с бесконечным удивлением, она немного растеряна, она радуется и досадует, пугается и сразу же успокаивается. Лола, эта непрошеная гостья, та самая юная девушка, с которой она танцевала в школьном дворе, Лола из Таун-Бич, ах, этот знаменитый бал, этот незабываемый бал, безумная Лола, была ли она ей по-прежнему дорога? Да.

Лола попадает в ее объятия.

Мужчины на террасе смотрят, как они целуются. Они слышали о ней от Татьяны Карл.

Лола и Татьяна уже у самой террасы. С минуты на минуту расстояние, отделяющее их от террасы, будет навсегда преодолено.

Но прежде, чем это происходит, человек, которого Лола ищет, вдруг чувствует на себе ее пристальный взгляд. Положив голову на плечо Татьяне, Лола ясно видит: он слегка покачнулся и отвел глаза. Она не ошиблась. От Татьяны теперь уже не исходит аромат свежего постельного белья, как в дортуаре коллежа, где по вечерам раздавался ее заразительный смех, собирая веселых подружек, всегда готовых послушать ее забавные рассказы о завтрашних проделках. И вот это завтра наступило. Теперь Татьяна в золотистом платье благоухает амброй, а ее сегодняшняя жизнь, се единственная сегодняшняя жизнь кружится, кружится в пыльном воздухе и находит выход в крике, в нежном крике птицы с надломленными крыльями, но этот надлом заметен только Лоле Валери Штайн.

— Боже мой, Лола! Я же не видела тебя целых десять лет!

— Действительно, десять лет, Татьяна!

Обнявшись, они поднимаются по ступенькам крыльца. Татьяна представляет Лоле своего мужа, Пьера Бенье, и одного из друзей, Жака Хольда, меня, расстояние преодолено.

Мне тридцать шесть лет, я врач. Всего лишь год назад я переехал в Саут-Тала. Я работаю под руководством Пьера Бенье в центральной больнице департамента. И являюсь любовником Татьяны Карл.

Переступив порог дома, Лола ни разу больше не взглянула на меня.

Она сразу заговорила с Татьяной о какой-то фотографии, на которую она случайно наткнулась, когда приводила в порядок одну из комнат чердачного этажа; они запечатлены там вдвоем, стоят, взявшись за руки, во дворе коллежа, в форменных платьях, обеим там по пятнадцать лет. Татьяна не помнила этой фотографии. Я же поверил в ее существование. Татьяне захотелось ее увидеть. Лола обещала ей ее показать.

— Татьяна говорила нам о вас, — сказал Пьер Бенье.

Татьяна вообще молчалива, а в этот день она говорила еще меньше обычного. Она жадно ловила каждое слово Лолы Валери Штайн и лишь изредка задавала вопросы, касающиеся последних лет ее жизни. Ей хотелось, с одной стороны, чтоб мы поближе познакомились с нею, а с другой — побольше узнали о ее муже и детях, се доме, занятиях, о ее прошлом. Лола отвечала очень кратко, но так толково и четко, что сразу становилось понятно, что здоровье ее не должно вызывать опасений, это могло успокоить любого, но не Татьяну. Татьяну в Лоле тревожило совсем другое: то, что она вновь обрела способность рассуждать здраво, печалило се. Никто не должен полностью излечиться от страстной любви. К тому же любовь Лолы была безграничной, Татьяна всегда признает это, но о своем участии в пережитой Лолой трагедии говорит очень сдержанно.

— Ты говоришь как по писаному о своей жизни.

— Год идет за годом, — ответила Лола со смущенной улыбкой, — а я не вижу вокруг себя ничего нового.

— Скажи же мне что-нибудь, ты сама знаешь что, о том времени, когда мы были молодыми, — умоляющим тоном проговорила Татьяна.

Лола искренне попыталась угадать, что же в ее юности, какие события могли бы пробудить в Татьяне те теплые, дружеские чувства, которые связывали их когда-то в коллеже. Она не сумела этого сделать. И проговорила:

— Если хочешь знать, я думаю, мы ошиблись.

Татьяна ничего не ответила.

Теперь разговор стал общим, не слишком оживленным, скорее даже несколько вялым, потому что Татьяна напряженно следила за Лолой, за каждой ее улыбкой, каждым жестом, это поглощало все ее внимание. Пьер Бенье заговорил с Лолой о Саут-Тала, об изменениях, которые произошли в городе со времен их с Татьяной молодости. Лола прекрасно знала, как вырос ее родной город за эти годы, какие новые улицы были проложены, какие здания собирались возвести в предместьях, она говорила об этом неторопливо, как и о своей жизни. Потом вновь воцарилось молчание. Затем разговор перешел на Аппер-Бридж, беседа возобновилась.

Ничто в поведении этой женщины не могло хоть как-то напомнить о том странном трауре, который Лола Валери Штайн носила когда-то по Майклу Ричардсону.

Безумие ее, казалось, отошло в прошлое, окончательно исчезло, не оставив даже и следа, если, конечно, не принимать в расчет ее присутствие здесь, в доме Татьяны Карл. Ее посещение несколько отличалось от обычного, традиционного визита, впрочем, все не так уж трудно было и объяснить: она скучала в этом городе и решила навестить Татьяну. Татьяна спрашивала себя, почему все-таки, почему пришла она сюда. И это было понятно, Лоле нечего было сказать Татьяне, нечего рассказать, об их пребывании в коллеже у нее, видимо, оставались очень смутные воспоминания, многое уже забылось, а на то, чтоб описать те десять лет, которые она провела в Аппер-Бридж, ей хватило несколько минут.

И только я один знал, потому что успел перехватить тот бездонный, изголодавшийся взгляд, который она бросила на меня, целуя Татьяну, что она отнюдь не случайно оказалась здесь. Но неужели такое было возможно? Я этому не мог поверить, я все еще сомневался, мне хотелось вновь ощутить на себе се взгляд. Но теперь она смотрела совсем иначе. Однако ее полнейшее безразличие к моей персоне было слишком велико, чтобы быть естественным. Она старалась не замечать меня. А я сам ни разу не обратился к ней.

— Как так ошиблись? — спросила наконец Татьяна.

Лола вся напряглась, она не любила, когда ей задавали подобные вопросы, однако она ответила, удрученная тем, что должна разочаровать Татьяну.

— Это касается причин. Ошиблись в истинных причинах.

— Я это знала, — проговорила Татьяна, — то есть... я об этом догадывалась... все всегда бывает гораздо сложнее...

Пьер Бенье и на этот раз постарался перевести разговор, только ему одному из нас троих было тяжело видеть лицо Лолы, когда та рассказывала о своей юности, и он снова обратился к ней, заговорил с ней, но о чем? О том, как красив ее сад, он недавно проходил мимо ее дома, какая удачная мысль — создать живую изгородь, отгородить кустарником дом от столь многолюдной улицы.

Она, казалось, что-то чувствовала, догадывалась, что нас с Татьяной связывает нечто большее, чем простая дружба. Когда Татьяна ненадолго оставляла Лолу в покое, когда она переставала донимать ее своими вопросами, это становилось очевидным. Татьяну в присутствии ее любовника всегда волнуют живущие в ней воспоминания о часах, проведенных с ним в «Лесной гостинице». Переходит ли она с места на место, встает ли, поправляет ли прическу, садится — во всех ее движениях есть что-то бесконечно чувственное. У нес тело потаскухи, это ее кровоточащая рана, ее горе и радость, оно кричит, зовет, тоскует по утраченному раю, по своей невинности, молит о помощи, требует, чтобы его утешили, оно чувствует себя счастливым лишь в гостиничном номере в постели.

Татьяна разливает чай. Лола следит за ней взглядом. Мы оба смотрим на нее, Лола Валери Штайн и я. Все другие стороны жизни Татьяны отступили на задний план: в глазах Лолы Валери Штайн и в моих она лишь любовница Жака Хольда. Я не очень прислушиваюсь к тому, что обе они говорят, вспоминая с улыбкой свою юность, волосы Татьяны. Лола произносит:

— Ах, когда ты по вечерам распускала волосы в дортуаре, девочки приходили ими полюбоваться, тебе даже помогали заплести косы.

Но они ни разу не заговорят о белокурых волосах Лолы, о ее глазах, ни разу.

Я узнаю почему, хотя еще не решил, как я сумею добиться этого, почему именно я ей нужен.

И вот что происходит: когда Татьяна в который уже раз поправляет свою прическу, я вспоминаю вчерашний вечер — Лола внимательно смотрит на нее, — вспоминаю, как вчера моя голова лежала на ее обнаженной груди. Я не знаю еще, что Лола видела нас, и все-таки то, как смотрит она на Татьяну, заставляет меня вспомнить это наше свидание. Мне кажется, я уже лучше понимаю, что может испытывать Татьяна, когда она, обнаженная, причесывается в номере «Лесной гостиницы».

Что скрывал этот тихий, спокойный призрак, эта странная женщина, пережившая, как говорили в городе, такую безоглядную, такую огромную любовь, что из-за этого она, видимо, потеряла рассудок? Я все время был начеку. Она мила, улыбчива, она говорит о Татьяне Карл.

Однако сама Татьяна никогда не верила, что этот бал был единственной причиной тому, что Лола Валери Штайн лишилась разума. Она считала, что болезнь ее зародилась задолго до этого, что она уже гнездилась в ней в годы ее ранней юности, причина ей виделась в другом. Уже в коллеже, по ее словам, в Лоле чего-то недоставало, в ней явно что-то отсутствовало. Всю жизнь она словно ждала, что в ней что-то должно измениться, но этого никак не происходило. В коллеже она была на редкость нежной и равнодушной, она часто меняла подруг, она никогда не скучала, не проливала прозрачных девичьих слез. Когда в городе заговорили о ее помолвке с Майклом Ричардсоном, Татьяна поверила этой новости лишь наполовину. Кто он, этот человек, которого встретила Лола и который полностью сумел завладеть се вниманием? Или хотя бы сумел завладеть настолько, что она согласилась выйти за него замуж? Кто завоевал ее несозревшее сердце? Считает ли все еще Татьяна, что она ошибалась?

Мне кажется, Татьяна пересказывала мне разговоры, всякие слухи, которые ходили в Саут-Тала во время свадьбы Лолы Валери Штайн. Она якобы уже была беременна первой своей дочерью? Я не очень хорошо это помню, все отошло в прошлое, перемешалось с тем, что говорила Татьяна. Сейчас только я один из всех творцов легенд твердо знаю: я ничего не знаю. Это было первым моим открытием, касающимся Лолы: ничего не знать о Лоле уже значило ее знать. Можно было, как мне показалось, знать и того меньше, знать все меньше и меньше о Лоле Валери Штайн.

Время шло, Лола не уходила, она была явно счастлива, хотя никого не смогла убедить, что была счастлива вновь увидеть Татьяну.

— Тебе случалось проходить иногда мимо моего дома? — спросила Татьяна.

Лола ответила, что случалось, она каждый день гуляет после обеда, но сегодня она пришла специально, ей пришлось написать несколько писем в коллеж, потом ее родителям после того, как она нашла ту фотографию.

Почему она никак не уходила?

Уже наступил вечер.

По вечерам Татьяне всегда становилось грустно. С ней случалось это каждый вечер. И в этот вечер она тоже взглянула в окно: над окутанным сумерками городом всегда развевается белый флаг влюбленных, потерпевших крушение в своем первом плавании. Поражение перестает быть уделом одной лишь Татьяны, оно касается уже и других, это — участь всего человечества. Татьяна говорит, что ей бы хотелось отправиться в путешествие, повидать другие страны. Она спрашивает Лолу, возникает ли у нее тоже подобное желание? Лола отвечает, что она об этом еще не думала.

— Может быть, но куда ехать?

— Найдешь куда, — говорит Татьяна.

Обе они выразили удивление, что ни разу не встретились в центре Саут-Тала. Но, по правде говоря, замечает Татьяна, она почти нигде не бывает, к тому же этим летом она часто ездит к родителям. Это неправда. У Татьяны достаточно свободного времени. Все свое свободное время она посвящает мне.

Лола говорит, словно повторяет хорошо заученный урок, о своей жизни, о своих беременностях, о том, как они с мужем проводят отпуск. Рассказывает очень подробно — она, вероятно, полагает, что именно этого ждут от нее, — какой большой у нее был дом в Аппер-Бридж, описывает каждую комнату и так долго, что Татьяна Карл и Пьер Бенье снова чувствуют себя неловко. Я не пропускаю ни единого слова. В сущности, она рассказывает о том, как пустеет дом с ее появлением.

— Гостиная такая большая, что там можно было бы вполне танцевать. Я ничего не могла с ней поделать, какую бы я ни ставила мебель, все равно оставалось слишком много свободного места.

И она снова принимается за свои описания. Говорит об Аппер-Бридж. Вдруг что-то меняется, теперь она говорит уже не для того, чтоб угодить нам, спокойно, размеренно, как она, вероятно, заранее решила. Она говорит все быстрее, все громче, она уже не смотрит на нас, говорит, что вилла, в которой она жила в Аппер-Бридж, была совсем недалеко от моря. Татьяна вздрагивает: море находится в двух часах езды от Аппер- Бридж. Но Лола не обратила на это внимания.

— Так что, не будь этих новых зданий, его вполне можно было бы увидеть из окна моей спальни.

Она принимается описывать спальню, своей ошибки она не заметила. Затем она заговаривает о Таун-Бич и уже ничего не путает, она снова вся собралась, полностью владеет собой.

— Когда-нибудь я снова побываю там, а почему бы и нет?

Мне захотелось снова увидеть ее глаза, и я спросил:

— А почему бы вам не поехать туда этим летом?

Она посмотрела на меня, как я того и желал. Этот ее невольный взгляд изменил ход ее мыслей. Она ответила первое, что пришло ей в голову:

— А может быть, и в этом году. Мне очень нравился пляж, — и, повернувшись к Татьяне, добавила: — Ты ведь помнишь?

У нее бархатистые глаза, только темные глаза бывают такими, а у нее глаза цвета стоячей воды и ила, в них можно увидеть сейчас лишь полусонную нежность.

— У тебя все такое же нежное лицо, — замечает Татьяна.

В ответ она улыбается радостно и насмешливо, что представляется мне совсем неуместным. Татьяне эта улыбка вдруг что-то напоминает.

— Ах, — произносит она, — ты так же посмеивалась в коллеже, когда это тебе говорили.

Лола, казалось, на какое-то мгновение уснула.

— Я не посмеивалась. Это ты так считала. Какая ты красивая, Татьяна, о, как хорошо я все помню.

Татьяна встала и поцеловала Лолу. Перед нами вдруг оказалась другая женщина, непредсказуемая, неуловимая, неузнаваемая. Над кем подсмеивалась она, если, конечно, подсмеивалась?

Мне предстояло поближе узнать ее, поскольку сама она того хотела. Она краснеет ради меня, улыбается, посмеивается, все ради меня. Как жарко, в гостиной Татьяны вдруг стало нечем дышать. Я говорю:

— Вы тоже очень красивы.

Очень резко, словно я дал ей пощечину, она поворачивается в мою сторону.

— Вы так считаете?

— Конечно, — поддерживает меня Пьер Бенье.

Она снова смеется.

— Полноте!

Татьяна становится вдруг серьезной. Она внимательно изучает свою подругу. Я понимаю, она почти не сомневается, Лола еще не совсем поправилась. Это ее успокаивает, я это знаю; даже слабые следы Лолиной болезни разрушают представление о чудовищной мимолетности происходящего, замедляют безумный бег пролетающих лет.

— Голос у тебя изменился, — замечает Татьяна, — но смех твой я бы узнала, находись ты даже за железной дверью.

Лола же говорит:

— Не волнуйся, не следует тебе так волноваться, Татьяна.

Опустив глаза, она ждет. Никто ей не ответил. В сущности, эти слова она адресовала мне.

Она наклоняется к Татьяне с любопытством, ее что-то забавляет.

— А какой я была прежде? Я плохо помню.

— Резковатой. Ты очень быстро говорила. Тебя трудно было понять.

Лола от души смеется.

— Я плохо слышала, — объясняет она, — но этого никто не знал, голос у меня был как у глухой.

По четвергам, рассказывает Татьяна, они с Лолой отказывались отправляться на прогулку строем вместе с остальными ученицами коллежа, они танцевали в опустевшем школьном дворе, — давай станцуем, Татьяна! — из радиоприемника в соседнем доме до них доносились мелодии старинных танцев, шла передача «Музыка прошлых лет», которую они с нетерпением ждали, воспитательницы уже успевали исчезнуть, они были одни в огромном школьном дворе, куда в этот день долетал шум улицы. Давай начнем, Татьяна, давай начнем, и вот они начинают танцевать, порой они входят в азарт, играют, кричат, играют так, что им самим становится страшно.

Мы наблюдаем за тем, как слушает она Татьяну, казалось, она обращается ко мне, как к свидетелю этого ее прошлого. Правда ли все это? Действительно ли все было так, как говорит Татьяна?

— Татьяна рассказывала нам, как вы развлекались по четвергам, — сказал Пьер Бенье.

Татьяна, как обычно, не стала зажигать свет, и в комнате воцарился полумрак, а потому я мог долго, до самого ее ухода, смотреть на Лолу Валери Штайн, смотреть так долго, чтоб никогда больше ее не забыть.

Когда Татьяна зажгла свет, Лола с сожалением поднялась. В какое иллюзорное жилище намеревалась она вернуться? Этого еще я не знал.

Уже поднявшись, уже готовясь уйти, она сказала наконец- то, что собиралась сказать: ей бы хотелось снова увидеть Татьяну.

— Мне хочется снова встретиться с тобой, Татьяна.

Но слова се, которые должны были бы прозвучать совершенно естественно, звучат слишком фальшиво. Я опускаю глаза. Татьяна старается поймать мой взгляд, но безуспешно, он ускользает, словно песок между пальцами. Почему Лола, которой, кажется, никто на свете не нужен, хочет вновь увидеть меня, меня, Татьяну? Я выхожу на крыльцо. Еще не совсем стемнело, я понимаю, что стемнеет еще не скоро. И слышу, как Татьяна спрашивает:

— Почему ты хочешь встретиться снова со мной? Неужели эта фотография вызвала у тебя такое сильное желание снова увидеть меня? Ты меня заинтриговала.

Я оборачиваюсь: Лола Валери Штайн растеряна, она ищет меня глазами, она колеблется, не знает, следует ли ей солгать или сказать правду, и смело решает солгать.

— Конечно, из-за фотографии, — и добавляет — Но не только из-за нее, дело в том, что у меня были встречи в эти последние дни.

Татьяна смеется:

— Как это на тебя не похоже, Лола.

Я узнаю, что Лола смеется удивительно естественно, когда лжет. Она говорит:

— Посмотрим, посмотрим, куда это нас приведет, мне так хорошо с тобой, Татьяна.

— Посмотрим, — весело отвечает Татьяна.

— А потом, знаешь, можно перестать встречаться со мной, я это понимаю.

— Знаю, — отвечает Татьяна.

На этой неделе в Саут-Тала давала представление приезжая театральная труппа. Разве это не подходящий повод встретиться снова? Затем они зашли бы к ней, Татьяна смогла бы наконец познакомиться с Жаном Бедфором. Пьер Бенье и Жак Хольд могли бы им также составить компанию? Татьяна сначала поколебалась, затем пообещала, что придет, что отложит свою поездку к морю. Пьер Бенье был свободен. Я сказал, что попытаюсь отказаться от приглашения на обед. В этот вечер мы должны были встретиться с Татьяной в «Лесной гостинице».

Татьяна стала моей единственной женщиной в Саут-Тала, восхитительным нарушением моей свободной жизни, я не мог больше обходиться без Татьяны.

На следующий день я позвонил Татьяне, сказал, что мы не пойдем к Бедфорам. Она поверила в мою искренность. Но возразила, что не может в первый же раз отказать Лоле.

Жан Бедфор удалился в свой кабинет. Завтра у него концерт. Он играет свои упражнения на скрипке.

Сейчас около половины двенадцатого, мы находимся в детской комнате для игр. Просторной комнате почти без мебели. Здесь же стоит бильярд. Детские игрушки сложены в углу в больших ящиках. Бильярд очень старый, вероятно, он был у Штайнов еще до рождения Лолы.

Пьер Бенье укрепляет свои позиции. Я же наблюдаю за ним. Он сказал мне, когда мы выходили из театра, что на какое-то время Татьяну и Лолу Валери Штайн следует оставить наедине, потом мы сможем к ним присоединиться. Возможно, добавил он, Лоле необходимо рассказать Татьяне нечто очень важное, и свидетельствует об этом то, что она так настаивала на новой с ней встрече.

Я обхожу бильярд. Широко распахнутые окна смотрят в сад. Как и большая дверь, выходящая прямо на лужайку. Детская примыкает к кабинету Жана Бедфора. Лола и Татьяна могут, как и мы, слышать звуки скрипки, но не так ясно. От этих двух комнат, где находятся мужчины, их отделяет прихожая. Они, должно быть, слышат также, как глухо ударяют друг о друга бильярдные шары. Упражнения на двух струнах звучат очень резко. Их монотонная исступленность удивительно музыкальна, кажется, поет сам инструмент.

Стоит прекрасная погода. Однако Лола, против обыкновения, закрыла окна гостиной. Когда мы подошли к погруженному в темноту дому с открытыми окнами, она сказала Татьяне, выразившей свое удивление, что в это время года она никогда не закрывает окна. Но сегодня вечером она поступила иначе. Почему? Вероятно, сама Татьяна попросила ее об этом. Именно Татьяна собирается открыть свое сердце Лоле, то самое сердце, о котором мы с ней никогда не говорили, а не Лола, я это знаю.

Лола показала Татьяне своих спящих девочек. Мы слышали, как обе они приглушенно смеялись наверху. Потом они спустились в гостиную. Мы уже играли в бильярд. Не знаю, удивилась ли Лола, не застав нас в гостиной. Мы услышали, как она закрывает все три окна.

Она находится по другую сторону от прихожей, а я здесь, в детской, расхаживаю из угла в угол, и мы оба ждем ту минуту, когда сможем снова увидеться.

Пьеса была забавной. Обе они смеялись. А три раза смеялись только Лола и я. В антракте Татьяна и Жан Бедфор отошли в сторону, и я, проходя мимо, понял, что они говорят о Лоле.

Я выхожу из бильярдной. Пьер Бенье не обращает на это внимания. Обычно мы не стремимся остаться с ним слишком долго наедине из-за Татьяны. Я далеко не уверен, что Пьер, как считает Татьяна, ни о чем не догадывается. Я быстро делаю несколько шагов, обхожу дом и останавливаюсь у бокового окна гостиной.

Лола сидит как раз напротив этого окна. Меня она пока не замечает. Гостиная меньше бильярдной, там стоят разрозненные кресла и большая горка черного дерева с книгами и коллекцией бабочек. На стенах ничего нет, они выкрашены в белый цвет. Гостиная содержится в идеальной чистоте, всюду царит унылый порядок, большая часть кресел выстроилась вдоль стен, с потолка падает неяркий свет.

Лола встает и протягивает Татьяне рюмку вишневой настойки. Сама она пока не пьет. Татьяна, вероятно, готовится сделать Лоле какое-то признание. Она начинает говорить, умолкает, опускает глаза, снова что-то говорит, но это пока еще не то, что ей надо сказать. Лола делает невольное движение, пытается отвести удар. Она не хочет выслушивать признания Татьяны. Ей они ни к чему, можно подумать, эти признания поставили бы ее в затруднительное положение. Мы оказались у нее в руках? Но почему? Как это случилось? Не знаю.

Мы должны встретиться с Татьяной в «Лесной гостинице» лишь через два дня, послезавтра. Но мне бы хотелось, чтоб это произошло сегодня, после того, как мы расстанемся с Лолой. Мне кажется, сегодня я смогу раз и навсегда утолить свою жажду обладания Татьяной, и если мне удастся выполнить это желание, как бы трудно мне это ни далось, сколько бы ни потребовалось на это времени и сил, я бы ощутил твердую почву под ногами.

Каким образом? Это касалось бы Лолы, но как, этого я не знаю и не пытаюсь узнать. И все-таки что-то в мыслях и жизни Лолы открылось бы мне, если бы я смог полностью познать Татьяну, полностью удовлетворить свое желание.

Теперь поднимается Татьяна и что-то горячо говорит. Лола сперва отступает на несколько шагов, потом возвращается, подходит к Татьяне и ласково касается ее волос.

Я пытался до самой последней минуты увезти Татьяну в «Лесную гостиницу», хотя на самом деле мне надо было вновь увидеть Лолу. Я не могу так поступить с подругой, сказала мне Татьяна, после столь долгой разлуки, да еще с ее прошлым, к тому же она такая хрупкая, ты же заметил? Я не могу к ней не пойти. Татьяна поверила в мою искренность. Скоро, совсем скоро, не пройдет и двух дней, Татьяна будет принадлежать мне, полностью, вся до конца.

Лола продолжает гладить Татьяну по голове. Сперва она всматривается в нее напряженно, потом взгляд ее меняется, становится отсутствующим, она гладит ее как слепая, которая пытается узнать. Тогда отступает Татьяна. Лола поднимает глаза, и я вижу по ее губам, что она произносит имя Татьяны Карл. У нее мягкий и непроницаемый взгляд. Этот взгляд, предназначенный Татьяне, падает на меня, и она видит меня за окном. Но не выказывает ни малейшего волнения. Татьяна ничего не замечает. Лола делает несколько шагов, подходит к Татьяне, нежно обнимает ее за плечи, незаметно подводит ее к выходящей в сад застекленной двери. Открывает ее. Я понял. И иду вдоль стены. Достаточно. Я останавливаюсь у угла дома. Теперь я смогу их услышать. И вот в ночной тишине их перемежающиеся голоса, удивительно нежные, полные невыразимой женственности, соединяются в моей душе. Я слышу их. Именно того хотела Лола. Она говорит:

— Взгляни на эти деревья, на эти прекрасные деревья в нашем саду, какая чудесная стоит погода.

— Что было для тебя труднее всего, Лола? — спрашивает Татьяна.

— Следить за тем, чтоб соблюдался порядок. Чтоб у детей все делалось по часам, еда, сон.

Татьяна жалуется, тяжело вздыхает.

— А у меня сплошной беспорядок. У меня богатый муж, детей нет, так что... так что...

Лола так же незаметно, как и несколько минут назад, отводит Татьяну от окна и останавливается посреди гостиной. Я возвращаюсь к окну, оттуда они обе мне хорошо видны. Я и вижу их, и слышу. Она так подвигает Татьяне кресло, чтоб та села спиной к окну, сама же усаживается напротив нее. Перед ней все три окна. Если ей захочется взглянуть в мою сторону, это будет нетрудно сделать. Но она ни разу не делает этого.

— Ты хочешь измениться, Татьяна?

Татьяна пожимает плечами и ничего не говорит в ответ, во всяком случае, я ничего не слышу.

— Ты не права. Тебе не надо меняться, Татьяна, нет, нет.

Теперь говорит Татьяна:

— Вначале у меня был выбор: жить так, как мы жили, когда были молодыми, не задумываясь, ты помнишь, или же жить такой размеренной, упорядоченной жизнью, как ты, ты понимаешь, что я хочу сказать, прости меня, но ты меня понимаешь.

Лола слушает. Она не забыла, что я стою под окном, она буквально разрывается между нами. Она говорит:

— Я не выбирала свою жизнь. Для меня так было лучше, все так говорили, что мне оставалось делать? Но теперь я не могу представить себе иную жизнь, чем та, которую я веду. Я очень счастлива сегодня вечером, Татьяна.

На этот раз поднимается Татьяна и обнимает Лолу. Я хорошо их вижу. Лола слегка сопротивляется Татьяне, но та, вероятно, относит это на счет ее целомудрия. Поведение Лолы ее смущает. Лола вырывается и останавливается посреди комнаты. Я прячусь за стеной. Когда я снова заглядываю в гостиную, они обе сидят в креслах.

— Послушай, как играет Жан. Иногда он играет до четырех утра. Он совсем забыл о нас.

— Ты всегда его слушаешь?

— Почти всегда. Особенно, когда я...

Татьяна ждет. Фраза остается незаконченной. Татьяна снова начинает говорить.

— Ну, а будущее, Лола? Ты никак не представляешь его себе? Ты ничего не хочешь изменить?

Как ласково произнесла Татьяна эти слова.

Лола берет рюмку вишневой настойки, пьет ее маленькими глотками. Она размышляет.

— Пока еще не знаю, — отвечает она наконец, — я думаю лишь о том, что будет завтра, а что будет дальше, не загадываю. Дом очень большой. Мне всегда приходится что-то менять. От этого не уйдешь. О, я говорю о домашних делах, ты понимаешь, всегда приходится совершать кое-какие покупки.

Татьяна смеется.

— Ты строишь из себя дурочку, — говорит она.

Татьяна снова встает, обходит гостиную, она немного раздражена. Лола словно застыла в кресле. Я прячусь. Теперь я ее не вижу. Она, должно быть, вернулась на прежнее место. Да, это так.

— Что за покупки? — резко спрашивает она.

Лола поднимает голову, она в полной растерянности. Может быть, мне следует появиться в гостиной, заставить Татьяну замолчать? Но Лола тут же виновато отвечает:

— О, разрозненные тарелки на каждый день, например. Да, всегда надеешься, что в каком-нибудь магазине на окраине найдешь то, что тебе нужно.

— Жан Бедфор говорил мне, что на прошлой неделе ты что-то купила за городом, где-то очень далеко, и вернулась очень поздно... целое событие! Скажи, Лола, это действительно так?

— У вас было так мало времени, и он успел тебе это рассказать?

Я перехожу от одного окна к другому, так я смогу лучше видеть и слышать. Голос Лолы звучит теперь совершенно спокойно. Она лишь слегка повернулась к Татьяне. То, что она скажет в ответ, не очень интересует ее. Кажется, она слушает, слушает что-то такое, чего не слышит Татьяна: то, как я хожу под окном.

— Все очень просто. Мы говорили о тебе, о твоей жизни, о том строгом порядке, который ты установила дома и от которого он, видимо, немного страдает. Ты это знала?

— Он никогда ничего не говорил мне об этом, что-то я не припомню, — и добавляет:— Мне думается, он рад, что я хожу гулять, — помолчав немного, продолжает:— Послушай музыку и то, как они играют в бильярд. Они тоже забыли о нас. У нас редко бывают гости, особенно так поздно. Ах, как мне это нравится, ты понимаешь?

— Ты ведь хотела купить какие-то низкорослые деревья, саженцы для живой изгороди? — спрашивает на этот раз уж слишком естественным тоном Татьяна.

— Один из приятелей Жана сказал мне, что в этих краях удается иногда вырастить гранатовые деревья. И вот я отправилась на поиски.

— Один шанс из тысячи, Лола, что ты сумеешь их отыскать.

— Нет, — серьезно отвечает Лола, — ни одного.

Эта ложь отнюдь не смущает Татьяну, даже наоборот. Лола Валери Штайн лжет и на этот раз лжет очень осторожно, боясь совершить оплошность. Татьяна меняет тактику и решает заговорить о другом.

— Разве мы так уж были с тобой дружны в этом коллеже? Как мы выглядим на твоей фотографии?

У Лолы огорченный вид.

— Я снова потеряла ее, — отвечает она.

Теперь Татьяна уже не сомневается: Лола Валери Штайн лжет также и Татьяне Карл. Ложь слишком очевидна, непостижима. Лола улыбается Татьяне. Можно подумать, что Татьяна готова отступить, отказаться от мысли что-либо выяснить.

— Я уже не знаю, были ли мы и впрямь так дружны, — отвечает Лола.

— В коллеже, — настаивает Татьяна. — Ты хорошо помнишь коллеж?

Татьяна внимательно смотрит на Лолу: вычеркнет ли она ее навсегда их своей жизни или же, наоборот, захочет вновь увидеть ее, с ней подружиться? Лола улыбается ей все той же равнодушной улыбкой. Со мной ли она сейчас мыслями, под окном, или где-то еще?

— Не помню, — отвечает она. — Не помню, чтоб я с кем-то дружила. Не помню ничего такого.

Можно подумать, что она понимает, что ей следовало бы быть повнимательней, что ее немного пугает то, что сейчас произойдет. Я вижу это, она старается поймать мой взгляд. Татьяна все еще ничего не заметила. Она начинает говорить, теперь она тоже лжет, она пробует:

— Не знаю, сможем ли мы с тобой видеться так часто, как ты того, кажется, хочешь.

Лола смотрит на нее умоляюще.

— Ах, — просит она, — вот увидишь, вот увидишь, Татьяна, ты привыкнешь ко мне.

— У меня есть любовники, — говорит Татьяна. — Я провожу с ними все свое свободное время. Я этого хочу.

Лола опускается в кресло. По лицу ее видно, что она подавлена и опечалена.

— Я не знала, — произносит она тихо, — что ты употребляешь такие слова.

Она встает. На цыпочках отходит от Татьяны, словно боится разбудить ребенка, спящего поблизости. Татьяна тоже встает, следует за ней, немного сконфуженная тем, что она, как ей представляется, еще больше опечалила Лолу. Они обе стоят у окна, почти рядом со мной.

— Как тебе понравился наш друг, Жак Хольд?

Лола отворачивается и смотрит в сад. Голос ее звучит громко, но невыразительно, словно она отвечает заученный урок.

— Лучший из мужчин умер для меня. Я ничего не могу сказать.

Они умолкают. Я вижу их со спины, в рамке портьер застекленной двери. Татьяна шепчет:

— Теперь, по прошествии стольких лет, я бы хотела тебя спросить...

Я не слышу конца фразы Татьяны, потому что подхожу к крыльцу. Лола стоит спиной к саду. Голос у нее все такой же чистый и звонкий. Она хочет избежать доверительного разговора, хочет, чтоб их слышали.

— Не знаю, — говорит она, — не знаю, думаю ли я еще об этом.

Она оборачивается, улыбается и вдруг буквально выпаливает:

— А вот и мсье Жак Хольд, разве вы были не в бильярдной?

— Я как раз оттуда иду.

Я останавливаюсь на пороге.

Татьяна находит это совершенно естественным.

— Можно подумать, что вам холодно, — говорит она.

Лола впускает меня в гостиную. Она предлагает мне рюмку вишневой настойки, я выпиваю ее. Татьяна о чем-то задумалась. Быть может, она раздосадована немного тем, что я появился слишком рано? Нет, она думает сейчас только о Лоле и не обратила внимания на меня. Лола, положив руки на колени и подавшись вперед, в привычной для нее позе, обращается к ней:

— Вот о любви, — говорит она, — я помню.

Взгляд Татьяны устремляется куда-то вдаль.

— Этот бал! Ах, Лола, этот бал!

Лола не меняя позы, как и Татьяна, тоже устремляет свой взгляд вдаль.

— Как, — спрашивает она, — как можешь ты знать?

Татьяна не верит своим ушам, наконец она кричит:

— Но, Лола, я же всю ночь находилась рядом с тобой.

Лола не удивляется, она не пытается даже вспомнить, это бесполезно.

— Ах, так значит это была ты? — произносит она. — Я совсем забыла.

Верит ли Татьяна ее словам? Она колеблется, вглядывается в Лолу, у нее перехватило дыхание, ее подозрения полностью оправдались. А Лола спрашивает с боязливым любопытством, словно она только что вернулась вдруг из своей далекой юности:

— Я очень страдала? Скажи мне, Татьяна, я этого так никогда не сумела узнать.

Татьяна коротко отвечает:

— Нет, — и медленно качает головой. — Нет. Я была единственной свидетельницей, я могу сказать тебе: нет. Ты улыбалась им. Ты не страдала.

Лола очень крепко прижимает пальцы к щекам. Они обе сейчас оказались на том балу, обо мне они совсем забыли.

— Да, я помню, — произносит она, — я, должно быть, им улыбалась.

Я еще некоторое время кручусь вокруг них по комнате. Они молчат. Я выхожу. Иду за Пьером в бильярдную.

— Они нас ждут.

— Я искал вас.

— Я был в саду. Теперь пора присоединиться к ним.

— Вы так полагаете?

— Я думаю, они вполне могут говорить в нашем присутствии. Возможно, они даже предпочли бы, чтоб мы были там.

Мы входим в гостиную. Они все еще молчат.

— А вы не хотите позвать Жана Бедфора?

Лола встает, выходит в прихожую, закрывает за собой дверь, скрипка звучит не так громко.

— Он хочет побыть сегодня один.

Она предлагает нам выпить по рюмке вишневой настойки, пьет сама. Пьер Бенье выпивает залпом свою рюмку, молчание пугает его, он плохо его переносит.

— Я в полном распоряжении Татьяны, — говорит он, — мы уедем, как только она того пожелает.

— О, нет, — буквально умоляет Лола.

Я так и не сажусь, я расхаживаю по комнате, не сводя с нее глаз. Все, казалось бы, ясно. Но Татьяна сейчас все еще на том балу в Таун-Бич. Ей не хочется уходить, она ничего не ответила мужу. Этот бал был также и балом Татьяны Карл. Она снова видит его и ничего не замечает вокруг.

— Жан все больше и больше увлекается музыкой, — говорит Лола. — Иногда он играет до самого утра. Это случается с ним все чаще и чаще.

— О вашем муже много говорят, говорят о его концертах, — произносит Пьер Бенье. — Не проходит, пожалуй, ни одного обеда или вечера, чтобы там не зашла о нем речь.

— Да, о нем почти всегда говорят, — подтверждаю я.

Лола начинает говорить, чтоб задержать их, задержать меня, пытается таким образом облегчить мне мою задачу. Татьяна ее не слушает.

— Вы, Татьяна, вы говорите о нем, — обращается к Татьяне Пьер Бенье, — потому что он женился на Лоле.

Лола опускается на краешек стула. Она готова тут же вскочить, если кто-нибудь из нас пожелает уйти.

Она объясняет:

— Жан женился на мне при весьма забавных обстоятельствах. Вероятно, это тоже одна из причин, почему люди о нем говорят, они вспоминают нашу свадьбу.

И тогда я спрашиваю у Татьяны:

— А как выглядел Майкл Ричардсон?

Мой вопрос не вызывает удивления ни у той, ни у другой, они долго, очень долго смотрят друг на друга, решают, что невозможно рассказать об этом, описать эти минуты, эту ночь, истинную насыщенность которой знают только они, только они видели, как медленно тянулись часы, тянулись один за другим, до той самой последней минуты, когда любовь вдруг перетекла в другие руки, получила другое имя, совершая ошибку.

— Он сюда больше не приезжал, ни разу не приехал, — произносит Татьяна. — Что за ночь!

— Ни разу не приехал?

— У него больше ничего нет в Таун-Бич. Родители его умерли. Он продал все, что досталось ему в наследство, даже тогда он не приехал.

— Я знала, — тихо произносит Лола.

Они говорят между собой. Скрипка все поет. Жан Бедфор играет также и потому, что не хочет быть с нами в этот вечер.

— Он, может быть, умер?

— Может быть. Ты любила его так, как можно любить саму жизнь.

Лола строит небольшую гримасу, в этом она совсем не уверена.

— А почему тогда появилась полиция?

Татьяна смотрит на нас, в голове у нее что-то не укладывается, она испугана, этого она не знала.

— Нет, твоя мать говорила об этом, но полиция не появлялась.

Она задумывается. И вот тогда снова наступает темнота, но пока темнота окутывает только бал, только его.

— Однако мне казалось. Ему обязательно надо было уйти?

— Когда?

— Утром.

Здесь, в Саут-Тала, Лола провела всю свою юность, ее. отец, немец по происхождению, был профессором истории в университете. Мать же родилась в Саут-Тала. У Лолы был еще брат, он на девять лет старше ее и живет в Париже, она никогда не говорит об этот своем единственном родственнике. С молодым человеком из Таун-Бич Лола познакомилась однажды утром на корте во время летних каникул, ему было двадцать пять лет, он был единственным сыном крупных землевладельцев и мог не заботиться о хлебе насущном, он был образованным, блестящим, даже очень блестящим и мрачным юношей. Лола, как только увидела Майкла Ричардсона, сразу в него влюбилась.

— Раз он так изменился, он должен был уехать.

— Ту женщину, — говорит Татьяна, — звали Анна Мария Штреттер, она француженка, жена французского консула в Калькутте.

— Она умерла?

— Нет. Она уже совсем старая.

— Откуда ты знаешь?

— Иногда я встречаю ее летом, она проводит несколько дней в Таун-Бич. Между ними все кончено. Она так и не рассталась с мужем. Все это, должно быть, продлилось всего лишь несколько месяцев.

— Несколько месяцев, — повторяет Лола.

Татьяна берет ее руки в свои, понижает голос:

— Послушай, Лола, послушай меня. Почему ты говоришь то, чего не было? Ты же делаешь нарочно.

— Все вокруг, — вновь начинает Лола, — ошибались, они не знали истинных причин.

— Ответь мне.

— Я лгала.

Я спрашиваю:

— Когда?

— Всегда.

— Когда ты кричала?

Лола не пытается уйти от разговора, она больше не сопротивляется Татьяне. Мы замерли, застыли на месте. Татьяна и Лола забыли о нас.

— Нет. Не тогда.

— Ты не хотела, чтоб они ушли?

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает Лола.

— А вы чего бы хотели?

Лола молчит. Никто не настаивает. Потом она мне отвечает:

— Видеть их.

Я выхожу на крыльцо. И жду ее. С той самой минуты, когда Лола и Татьяна обнялись перед террасой, я жду Лолу Валери Штайн. Этого хочет она сама. Сегодня вечером, удерживая нас, она играет с этим огнем, с этим ожиданием, она все дальше отодвигает его, можно подумать, что она все еще ждет в Таун-Бич то, что должно произойти здесь. Я ошибаюсь. К чему мы с ней придем? Можно без конца ошибаться, но нет, я знаю: она хочет увидеть вместе со мной, как на нас надвигается, как завтра нас поглотит темнота, та темнота, которая окутала ночь в Таун-Бич. Она сама — эта ночь в Таун-Бич. Но потом, когда я поцелую се в губы, двери отворятся, и я вернусь в дом. Пьер Бенье внимательно слушает, он не порывается больше уйти, его смущение исчезло.

— Он был моложе се, — рассказывает Татьяна, — но к концу ночи уже казалось, что они одного с ней возраста. Нам всем было тогда много, очень много лет, невероятно много. И ты была самой старой.

Всякий раз, когда одна из них начинает говорить, открывается шлюз. Но до последнего шлюза, я знаю, они никогда не дойдут.

— Ты заметила, Татьяна, во время танцев, уже в самом конце, они обменялись несколькими словами?

— Заметила, но не расслышала слов.

— А я слышала: возможно, она умрет.

— Нет. Ты все время стояла рядом со мной, на одном и том же месте, за вазонами с комнатными растениями в глубине зала, ты не могла слышать.

Лола как бы возвращается издалека. Она вдруг становится безразличной, рассеянной.

— Значит, та женщина, которая мне гладила руку, это была ты, Татьяна?

— Да, я.

— Ах, ведь никто, никто больше не подумал об этом!

Я вхожу в гостиную. Обе они вдруг вспоминают, что я не пропустил ни единого слова.

— Когда забрезжил рассвет, он поискал тебя глазами, но не нашел. Ты знала?

Лола ничего не знала.

Подступиться к Лоле нельзя. Ни приблизиться к ней, ни отдалиться от нее невозможно. Следует ждать, чтоб она сама пришла за вами, чтоб она сама захотела. Она хочет, я это прекрасно понимаю, чтоб я встретил ее, чтоб я увидел ее в том каком-то особом мире, который она сейчас обустраивает. Но что это за мир? Живут ли там призраки Таун-Бич и единственная оставшаяся из них живых — Татьяна в этом зыбком и туманном мире, где можно встретить по меньшей мере двадцать женщин по имени Лола? Или он совсем другой? Скоро, совсем скоро сама Лола представит меня Лоле. Как она подведет меня к ней?

— Все эти десять лет я думала, что там оставалось еще только три человека, они и я.

Я снова спрашиваю:

— А вы чего бы хотели?

Как и в прошлый раз, она колеблется и после недолгого молчания говорит:

— Видеть их.

Я все вижу. Я вижу саму любовь. Яркий свет обжигает Лоле глаза, а вокруг черное кольцо. Я вижу свет и окружающую его черноту. Она все приближается и приближается ко мне, спокойно, неторопливо. Она не может ни ускорить, ни замедлить свой шаг. Любое изменение в ее движении показалось бы мне катастрофой, окончательным поражением, концом нашей истории: тогда, вероятно, никто не придет на свидание.

Но что есть такого во мне, чего не знаю я сам, но что она побуждает меня узнать? Кто окажется рядом с ней в это мгновение?

Она все ближе. Она продолжает свой путь, несмотря на окружающих. Они этого не замечают.

Она снова заговаривает о Майкле Ричардсоне, наконец, наконец те двое поняли и попытались покинуть бал, но они все ошибались, направляясь к воображаемым дверям.

Когда она говорит, встает, поворачивает голову, погружается в свои мысли, у меня возникает ощущение, что она создала свой собственный основательный способ лжи, ее ложь огромна, но у нее очень четкие, жесткие границы. Эта женщина лжет, когда говорит нам о Таун-Бич, и о Саут-Тала, и об этом вечере, лжет мне, лжет всем нам, она солжет чуть позже, когда станет рассказывать мне о нашей встрече, я это знаю заранее, она лжет, когда говорит о себе, потому что разрыв между нею и нами создала она сама — в тишине — в своем столь глубоком и причудливом сне, этот сон ускользнул от нее, растаял, и она даже не помнит, что видела его.

Подобно путнику, изнемогающему от жажды, я хочу упиться туманным и пресным млеком слов, произносимы: Лолой Валери Штайн, хочу стать частью созданного ею мира лжи. Пусть она возьмет меня, пусть отныне в жизни моей все переменится. Пусть она сломит меня, я стану ее покорным рабом, надеюсь, что она сломит меня, что я стану ее покорным рабом.

Ненадолго воцаряется молчание. Причиной тому наше с Лолой всевозрастающее внимание друг к другу. Пока этого никто не замечает, пока еще никто? Так ли я в этом уверен?

Лола медленно направляется к крыльцу и так же медленно возвращается обратно.

Я смотрю на нее и начинаю думать, что, возможно, мне будет достаточно вот так смотреть на нее, что этим все и кончится, что нам не будут нужны ни жесты, ни разговоры. Ведь мои руки — это ловушка, которая сумеет удержать ее, помешает ей постоянно перемещаться во времени.

— Уже очень поздно, а Пьер так рано встает, — произносит наконец Татьяна.

Она решила, что Лола не случайно подошла к крыльцу, она хотела дать нам понять, что пора уходить.

— Нет, нет, — пытается удержать нас Лола. — Жан, когда я закрыла дверь в его кабинет, не обратил на это даже внимания, нет, прошу тебя, Татьяна.

— Ты извинишься за нас перед ним, — не сдается Татьяна. — Это не так уж важно.

Вот и все, я не заметил, когда все переменилось, я смотрел на Лолу: взгляд Татьяны стал жестким. Все идет не так, как ей хотелось бы. Она поняла, что Лола что-то скрывает. Уж не существует ли между ним и ею в этой гостиной какого-то тайного общения, не отравлен ли здесь воздух тем ядом, которого она больше всего опасается, неким согласием, из которого она исключена?

— В этом доме что-то происходит, Лола, — говорит она и пытается улыбнуться. — Или мне это только кажется? Уж не ждешь ли ты кого-то в этот поздний час? Почему ты не хочешь нас отпустить?

— О, не думаю, — отвечает Лола.

Она произносит эти слова с усмешкой, которая так не нравится Татьяне. Нет. Я снова ошибся. Татьяна ничего не заметила.

— В сущности, раз вы собрались уходить, я не стану вас задерживать. Хотя мне бы хотелось, чтоб мы еще немного побыли вместе сегодня.

— Ты что-то от нас скрываешь, Лола, — говорит Татьяна.

— Но если бы даже Лола и открыла нам свой секрет, — вступает в разговор Пьер Бенье, — это, возможно, оказалось совсем не то, что она сама невольно думает, он бы отличался от...

Я слышу, как вдруг я произношу:

— Довольно!

Татьяна все так же спокойна, я снова ошибся. Татьяна говорит:

— Уже так поздно, все перепуталось. Прости его. Скажи нам что-нибудь, Лола.

Можно подумать, что Лола Валери Штайн теперь немного отдохнет после победы, доставшейся ей без большого труда. Но я точно знаю, какова была ставка в этой борьбе: свет снова горит не так ярко. Кто-нибудь, но не мы, мог бы подумать, что Лола смотрит слишком весело.

Она говорит ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Это счастье.

Она краснеет. Смеется. Само слово забавляет ее.

— Но теперь вы можете уйти, — добавляет она.

— Ты не можешь сказать почему? — спрашивает Татьяна.

— Это было бы нелегко объяснить, да к тому же и бесполезно.

Татьяна топает ногой.

— Все-таки, — настаивает она, — скажи нам хоть слово об этом счастье.

— Недавно у меня произошла одна встреча, — говорит Лола. — Мое счастье связано с этой встречей.

Татьяна встает. Вслед за ней поднимается и Пьер Бенье. Она подходит к Лоле.

— Ах, вот оно что, вот оно что, — говорит Татьяна.

На мгновенье страх охватил се, я не знаю, чего она испугалась, но вот страх прошел, и она улыбается улыбкой выздоравливающей. Она почти кричит:

— Будь осторожна, Лола. Ах, Лола!

Лола тоже поднимается. Напротив нее, за спиной у Татьяны, стою я, Жак Хольд. Жак Хольд думает, что он ошибся. Нет, не его ищет Лола Валери Штайн. Речь идет о ком-то другом. Лола произносит:

— Ничто из того, что произошло в годы моей юности, не смущает меня. Даже если бы все пришлось пережить сначала, это меня бы не смутило.

— Будь осторожна, Лола, будь осторожна.

Татьяна поворачивается к Жаку Хольду.

— Вы идете с нами?

— Нет.

Татьяна смотрит на них обоих, переводит взгляд с одного на другого.

— Скажите на милость, вы хотите составить компанию счастью Лолы Валери Штайн?

Проводив супругов Бенье, она возвращается. Медленно подходит к застекленной двери и прислоняется к ней. И стоит так, опустив голову, вцепившись обеими руками в портьеру за своей спиной. Сейчас я упаду. По всему телу разливается необъяснимая слабость, я совсем обессилел, кровь отхлынула от лица, сердце обмякло, оно едва бьется, еще немного, и оно совсем затихнет. Кого встретила она вместо меня?

— Итак, эта встреча?

Передо мной простодушная женщина, ссутулившаяся, худая, в черном платье. Она поднимает руку, подзывает меня.

— О! Жак Хольд, я была уверена, что вы догадались.

Она произносит эти слова нарочито резко. Настоящий сумасшедший дом.

— И все-таки скажите, я жду.

— Что?

— Кто это?

— Это вы, Жак Хольд. Я встретила вас ровно семь дней назад, сперва вы были один, потом с женщиной. Я дошла за вами до «Лесной гостиницы».

Я испугался. Мне бы хотелось очутиться рядом с Татьяной, на улице.

— Но почему?

Она отрывает руки от портьеры, выпрямляется.

— Я выбрала вас.

Она подходит ко мне, смотрит на меня, никогда еще мы не находились так близко друг от друга. Она очень бледна, бледна какой-то болезненной, обнаженной бледностью. Она целует меня в губы. Я не отвечаю на ее поцелуй. Я еще слишком напуган, я не могу еще на него ответить. Она и не ждет ничего другого. Я оказался вместе с ней на том балу в Таун-Бич. Вот так. А там Лоле Валери Штайн ничего не дают. Она берет сама. У меня вновь возникает желание убежать.

— Но чего вы хотите?

Она не знает.

— Я хочу, — отвечает она.

Она умолкает и смотрит на мои губы. И мы стоим так, глядя друг другу в глаза. Властно, упорно она требует.

— Но почему?

Она отрицательно качает головой и лишь произносит мое имя.

— Жак Хольд.

Как целомудренно произносит она это имя! Кто еще кроме нее, кроме Лолы Валери Штайн, той, кого зовут Лола Валери Штайн, сумел угадать в человеке, носящем это имя, Жак Хольд, податливость и зыбкость его внутреннего мира? Редкая, удивительная находка, она нашла того, на которого другие не стали обращать внимания, кого они не признали, кто сам словно не видел себя, кто был одним из многих безликих мужчин Саут-Тала, в котором было не больше своеобразия, чем в моей кровеносной системе. Она схватила меня, застигла врасплох. Впервые за моим именем, произнесенным вслух, не стоял я сам.

— Лола Валери Штайн.

— Да.

Из своего призрачного мира, где нашли себе приют ее испепеленная душа и ее изувеченное естество, она приветливо улыбается мне. Ее выбор пал на меня, но не потому, что она предпочла меня всем остальным. Просто я тот человек из Саут-Тала, за которым она решила последовать. И вот теперь нас связывают нерасторжимые узы. Мы словно одни на всем белом свете. Мы повторяем наши имена.

Я еще ближе подхожу к ней. Я хочу дотронуться до нее. Сперва руками, а потом и губами.

Я стал таким неловким. И вот в ту самую минуту, когда мои руки опускаются на плечи Лолы, я вдруг вспоминаю об ушедшем в иной мир незнакомце, это воспоминание должно помочь вечно живому Майклу Ричардсону, человеку из Таун-Бич, мы сольемся с ним, соединимся, составим единое целое, никто уже не сможет понять, кто из нас кто, кто был прежде, кто потом, кто сейчас. Мы утратим свой облик, свое имя и умрем, таким образом, оттого что позабудем понемногу, постепенно само слово смерть. Открываются новые пути. Ее полуоткрытые губы касаются моих. Ее ладонь, лежащая на моем плече, обещает многообразное и неповторимое будущее, ее рука, ее расходящиеся лучами чуть согнутые пальцы, ее невесомая рука напоминает мне невиданный дивный цветок.

У нее прекрасное тело, вытянутое, очень прямое, напряженное, словно она постоянно стремится остаться в тени, как ее учили в детстве в пансионе, тело повзрослевшего подростка. Но сколько нежной покорности в ее лице, в ее жестах, когда она касается какого-нибудь предмета или моей руки.

— У вас глаза иногда бывают такими светлыми, а волосы у вас такие белокурые.

Волосы Лолы, как и ее руки, напоминают мне дивные цветы. Лола в восхищении говорит, что я прав:

— Это правда.

Из-под опущенных ресниц сияют ее глаза. Мне следует привыкнуть к тому, что воздух вокруг этих маленьких голубых звездочек, с трудом выдерживающих чужой взгляд, цепляющийся за них, словно утопающий, разряжен.

— Вы выходили из кинотеатра. Это было в прошлый четверг. Помните, какая стояла жара. Вы держали куртку в руке.

Я слушаю. Вместе с ее словами до меня доносятся звуки скрипки, с упорством разыгрывающей отдельные пассажи.

— Вы явно не знали, куда себя деть. Вы выходили из этого темного коридора, из этого кинотеатра, куда вы пошли один, чтобы убить время. В этот день времени у вас было предостаточно. На бульваре вы принялись рассматривать проходящих мимо вас женщин.

— Все это было совсем не так!

— Ах, все может быть! — восклицает Лола.

Голос у нее вдруг становится более низким, таким, вероятно, он был у нее в юности, но говорит она все так же медленно. Закрыв глаза, она сама прижимается ко мне, я обнимаю ее, она ждет, когда произойдет то, чего она жаждет. Она чуть слышно спрашивает:

— Та женщина, которая появилась на автобусной остановке, это была Татьяна Карл?

Я ничего не говорю ей в ответ.

— Это была она. Вы тот мужчина, который рано или поздно должен был встретиться с ней. Я это знала.

На ее веках выступают росинки пота. Я целую ее закрытые глаза, чувствуя губами, как они вздрагивают, эти укрывшиеся от меня глаза. Я выпускаю ее из своих объятий. Отхожу в дальний угол гостиной. Она остается стоять на том же месте. Я спрашиваю:

— Уж не потому ли, что я похож на Майкла Ричардсона?

— Нет, дело не в том, — отвечает Лола. — Вы совсем на него не похожи. Нет, — она слегка растягивает слова, — я сама не знаю, в чем тут дело.

Скрипка затихает. Мы оба молчим. Скрипка снова запела.

— В вашем номере зажегся свет, и я увидела, как мимо освещенного окна прошла Татьяна. Обнаженная, с рассыпавшимися черными волосами.

Она стоит неподвижно, смотрит в сад. Она только что сказала, что видела Татьяну обнаженной, с рассыпавшимися черными волосами. Это последние произнесенные ею слова. Я слышу: «обнаженная, с рассыпавшимися черными волосами, обнаженная, обнаженная, с черными волосами». Последние слова звучат со странной силой. Татьяна действительно была такой, какой ее описала Лола, обнаженная, с рассыпавшимися черными волосами. Такой она была в той закрытой на ключ комнате для своего любовника. Сила, с которой произносится эта фраза, вдруг нарастает, в воздухе раздается странный взрыв, фраза вспыхивает, смысл ее меняется. Она оглушает меня, я больше не понимаю ее, я не понимаю даже, что она просто ничего не значит.

Лола по-прежнему стоит далеко от меня, словно ее пригвоздили к месту, и по-прежнему смотрит в сад не мигая.

Нагота обнаженной Татьяны все возрастает, утрачивает всякий смысл. Пустота отливается в статую. Пьедесталом ей служит фраза. Обнаженная Татьяна с рассыпавшимися черными волосами — сама статуя, это реальность. Реальность преображается, заполняет пустоту, в реальности больше нет никакой реальности. Татьяна выплывает из окружающего ее тумана, она растекается, она плывет над городом, над дорогами, теперь это уже струи, реки, потоки наготы. Но вот она снова здесь, Татьяна Карл, обнаженная, с рассыпавшимися черными волосами, она вдруг встает между Лолой Валери Штайн и мной. Фраза-пьедестал умерла. Я больше ничего не слышу. Наступает тишина, она умерла у ног Лолы, на ее месте возникает Татьяна. Словно слепой, дотрагиваюсь я до нее, но не узнаю ничего такого, к чему я когда-либо прикасался. Лола ждет, она не надеется, что я увижу то, что видит она, она ждет, когда я перестану бояться Татьяну. Я больше не боюсь. Мы оба в эту минуту видим обнаженную Татьяну с рассыпавшимися черными волосами. Я говорю первое, что приходит мне в голову:

— Восхитительная потаскуха эта Татьяна.

Лола делает едва заметное движение головой. И говорит странным тоном, которого я никогда у нее не слышал, жалобным и резким одновременно. Так дикий зверь в неволе видит во сне родной тропический лес и вздрагивает, его залитый солнцем сон плачет.

— Лучшая, самая лучшая из всех, вы согласны?

Я отвечаю:

— Самая лучшая.

Я подхожу к Лоле Валери Штайн. Целую ее, касаюсь языком ее щеки, вдыхаю запах ее кожи, целую ее зубы. Она не шевелится. Она стала очень красивой. И произносит:

— Какое удивительное стечение обстоятельств.

Я ничего не отвечаю. Я снова отхожу от нее, теперь она стоит одна посреди гостиной. Кажется, она даже не заметила, что я отошел от нее. Я говорю:

— Я расстанусь с Татьяной Карл.

Она медленно молча опускается на пол, вся ее фигура выражает страстную мольбу.

— Прошу вас, заклинаю вас, не делайте этого.

Я подбегаю, поднимаю ее. Возможно, кто-нибудь другой мог бы и ошибиться, но не я. На ее лице я не вижу страдания, одно лишь доверие.

— Что вы говорите?

— Я умоляю вас.

— Но почему? Объясните.

И она говорит:

— Я этого не хочу.

Мы вдруг оказались в странном, непонятном мире. Все звуки исчезли. Понемногу, с большим трудом я начинаю кое- что различать. Я вижу гладкие стены, они отгородили нас от остального мира, еще недавно их не было, они только что поднялись вокруг нас. Если бы мне сейчас предложили спастись бегством, я бы просто не понял. Я ничего не в силах понять. Лола стоит передо мной, она снова умоляет меня, у меня вдруг пропадает желание понять, что скрывается за ее словами.

— Я не расстанусь с Татьяной Карл.

— Да. Вы должны вновь встретиться с ней.

— Да, во вторник.

Скрипка замирает. Умолкает, оставив после себя огромные кратеры жгучих воспоминаний. Не Лола пугает меня, а совсем другие люди.

— А с вами? С вами? Когда?

Она говорит, что в среду, назначает время и место.

Я не стал возвращаться к себе. В городе уже все кафе и рестораны закрыты. Тогда я направляюсь к вилле Бенье и проникаю в сад через калитку садовника. В окне Татьяны горит свет. Я стучу в окно. Она привыкла к этому и быстро одевается. Сейчас три часа ночи. Она старается не шуметь, хоть я твердо уверен, что Пьер Бенье все знает. Но она предпочитает поступать так, словно о нашей связи в городе никто не подозревает. Она думает, что в Саут-Тала все считают ее верной женой. Она очень дорожит такой репутацией.

— А как во вторник? — спрашивает она.

— И во вторник тоже.

Я оставил автомобиль далеко от ограды. Мы отправляемся в «Лесную гостиницу», едем с выключенными фарами. В машине Татьяна спрашивает:

— Как вела себя Лола после нашего ухода?

— Разумно.

Когда я подошел к окну в номере «Лесной гостиницы», где во вторник в назначенный час я ждал Татьяну Карл, солнце уже клонилось к закату и мне показалось, что на полпути между подножьем холма и гостиницей я вижу темную фигуру, женщину, чьи пепельно-русые волосы среди колосьев ржи не могли ввести меня в заблужденье, и я испытал, хоть я и был готов ко всему, сильное волнение, в истинном характере которого я не сразу мог разобраться, нечто среднее между сомнением и страхом, ужасом и радостью, желанием поднять тревогу, броситься на помощь, отвергнуть ее навсегда или отдаться целиком своей любви к Лоле Валери Штайн. Я с трудом сдержал крик, я готов был молить Бога о помощи, выбежал из комнаты, вернулся обратно, стал кружить по комнате, я был слишком одинок, я не мог полюбить и не мог не любить, я страдал невыносимо, страдал от плачевной неспособности понять, что происходит.

Потом волнение мое понемногу улеглось, оно как бы сжалось, я сумел подавить его. И именно в эту минуту я понял, что она тоже, возможно, видит меня.

Я лгу. Я не отходил от окна, стоял со слезами на глазах, убежденный, что это была она.

Вдруг с золотистой головой что-то произошло, она шевельнулась и снова замерла, я решил, что, вероятно, она догадалась, что я заметил ее во ржи.

Так, значит, мы с ней смотрели друг на друга, подумал я. И долго это продолжалось?

Обессиленный, я повернул голову вправо, перевел взгляд на тот конец поля, где ее не было. Именно с той стороны в черном костюме появилась Татьяна. Она расплатилась с таксистом и теперь медленно шла между деревьями.

Очень тихо, не постучав, она открыла дверь. Я попросил ее на минуту подойти к окну. Татьяна подошла. Я указал ей на холм и ржаное поле. Я стоял у нее за спиной. Так я показал Татьяну Лоле.

— Мы никогда не смотрели в окно. Здесь, с этой стороны, довольно красиво.

Татьяна ничего не заметила, она отошла вглубь комнаты.

— Нет, какой унылый пейзаж. — И она позвала меня: — Тут не на что смотреть, иди ко мне.

И тогда Жак Хольд шагнул к Татьяне Карл. Не попытавшись даже как-то приласкать ее, он грубо овладел Татьяной. Она не оказала никакого сопротивления, не произнесла ни слова, полностью подчинилась ему, восхищенная его страстностью.

И оба они испытали огромное наслаждение.

Они пережили то удивительное мгновение, заставившее его полностью забыть о Лоле, то короткое мгновение, подобное вспышке молнии, которое посреди своего однообразного ожидания подстерегала Лола, хотя нисколько не надеялась уловить его, она желала, чтоб оно произошло. И оно произошло.

Всеми мыслями своими, всем сердцем Жак Хольд был с ней, и в то же время он не мог оторваться от Татьяны Карл. И он заговорил с ней. Татьяна Карл не совсем понимала, к кому обращены эти слова, произносимые Жаком Хольдом. Конечно, она не поверила, что эти слова предназначались ей или какой-то другой женщине, которой в этот день не было рядом, однако она понимала, что-то был крик души. Но почему они сказаны были сегодня, а не во время их другого свидания? Татьяна вспоминала всю их историю и пыталась понять почему.

— Татьяна, ты вся моя жизнь, вся моя жизнь, Татьяна.

Бессвязные речи ее любовника сначала доставляли удовольствие Татьяне, ей всегда нравится чувствовать себя просто одной из многих женщин в объятиях мужчин.

— Я люблю тебя, Татьяна, я люблю тебя, Татьяна.

Татьяна не возражала, она утешала его, была по-матерински нежна:

— Да. Я здесь. Рядом с тобой.

Сперва ей, как и всегда, доставляло удовольствие вольное обращение ее любовника. Потом вдруг ее озадачил губительный блеск его слов.

— Татьяна, сестра моя, Татьяна.

Услышать такое, услышать слова, которые он мог бы сказать, если бы она не была Татьяной. Ах, какие это были упоительные слова!

— Что мне сделать, чтобы ты получила еще большее наслаждение, Татьяна?

Вероятно, уже целый час мы находились тут все трое, и она видела нас, то меня, то ее, в рамке окна, в этом зеркале, которое ничего не отражало, глядя на которое она, должно быть, с радостью ощущала столь желаемое ею исчезновение собственной личности.

— Возможно, сами того не зная, — проговорила Татьяна, — мы с тобой...

Жак Хольд вновь и вновь овладевал Татьяной, хотя с каждым разом это становилось ему все труднее. В какую-то минуту он опять обратился к той, которая не видела и не слышала его, с которой, как это ни странно, сейчас находился.

А потом наступила минута, когда Жак Хольд уже был не в силах вновь овладеть Татьяной.

Татьяна Карл подумала было, что он уснул. Она решила дать ему отдохнуть, прижалась к нему и стала ждать, когда он снова грубо обнимет ее, а он был за тридевять земель отсюда, неизвестно где, среди колосьев ржи. И вот, думая, что он спит, она заговорила с ним:

— Ах, эти слова, тебе бы следовало молчать, эти слова, в них такая опасность.

Татьяна Карл искренне сожалела. Она была не той женщиной, которую он мог полюбить. Но разве не могла она быть ею, как и любая другая? С самого начала было договорено между ними, что она останется для него просто женщиной из Саут- Тала, только и всего и ничего больше, и она не думала, что ошеломляющая перемена, происшедшая некогда с Майклом Ричардсоном, сыграла хоть какую-то роль в этом решении. Но вдруг ей стало жаль себя, неужели она так никогда и не услышит искренних слов любви?

В этот вечер, впервые после бала в Таун-Бич, Татьяна, по ее словам, вновь ощутила, почувствовала на губах всю сладость слов любви.

Я снова подошел к окну, она все еще была там, в поле, лежала среди колосьев ржи, в чем она бы никому никогда не призналась. Я узнал об этом от нее в тот самый день, когда понял всю неотвратимость и нерушимость моей любви к ней, этой великанше с нежными детскими ладошками.

Жак Хольд вернулся к кровати, лег рядом с Татьяной. Они обнялись, и на них повеяло вечерней прохладой. Через открытые окна до них доносился запах поспевающей ржи. Он сказал об этом Татьяне.

— Запах ржи?

Она тоже почувствовала его. И сказала, что уже поздно, что ей пора возвращаться домой. Она назначила ему свидание через три дня, хотя и опасалась, что он откажется. Но он, наоборот, сразу же согласился и даже не стал вспоминать, свободен ли у него этот вечер.

Уже на пороге она спросила его, может ли он как-нибудь объяснить ей свое состояние.

— Я хочу вновь увидеть тебя, — сказал он в ответ, — снова и снова.

— Ах, тебе не следовало так говорить, не следовало!

Когда она ушла, я погасил в комнате свет, чтоб позволить ей покинуть ржаное поле и вернуться в город.

Через день я договариваюсь в больнице и отлучаюсь на час после обеда; я несколько раз прохожу мимо кинотеатра, возле которого она меня встретила. Прохожу мимо ее дома: дверь гостиной распахнута, машины Жана Бедфора не видно, сегодня четверг, я слышу, как на лужайке — на нее выходят окна бильярдной — весело смеется маленькая девочка, затем раздается смех еще двух девчушек, у нее только дочери, их трое. На крыльцо выходит горничная, молодая, довольно хорошенькая, в белом фартуке, она идет по аллее, ведущей к лужайке, замечает меня, улыбается и исчезает. Я ухожу. Я не хочу ехать в сторону «Лесной гостиницы» и все-таки еду туда, останавливаю машину довольно далеко от нее, обхожу ржаное поле, на поле никого нет, она приходит сюда, лишь когда мы, Татьяна и я, здесь. Я уезжаю. Медленно еду по центральным улицам, мне вдруг приходит в голову мысль, что она может быть в той части города, где живет Татьяна. Так и есть. Она идет по бульвару, который проходит неподалеку от дома Татьяны, метрах в двухстах от него. Я останавливаю машину и уже пешком следую за ней. Она доходит до конца бульвара. Идет она довольно быстро, походка у нее легкая, красивая. Мне она кажется выше ростом, чем в те два раза, когда я ее видел. На ней серый плащ и черная шляпка без полей. Она сворачивает направо — эта дорога должна привести ее к дому — и исчезает. Я возвращаюсь к машине совершенно измученный. Значит, она не прекратила своих прогулок, и мне может посчастливиться и, раз я не могу назначить ей свидание, я могу просто встретить ее. Шла она довольно быстро, иногда замедляла шаг, иногда даже останавливалась и снова пускалась в путь. И выглядела более высокой, чем дома, и более стройной. Ее серый плащ я сразу узнал, а вот черную шляпку без полей — нет, се не было на ней на ржаном поле. Я не стану подходить к ней на улице. Не стану этого делать, как не сделала этого и она. Не стану говорить ей: «Я не в силах был дождаться такого-то дня, такого-то часа». А гуляет ли она по субботам и воскресеньям? Сегодня суббота, чудесный бесконечный день. В этот день я не занят в больнице. Всего лишь день отделяет меня от нее. Я часами ищу ее, ищу пешком и в автомобиле. Ее нигде нет. В доме у нее ничего не изменилось, окна широко распахнуты. Автомобиля Жана Бедфора не видно, не слышен детский смех. В пять часов я отправляюсь выпить чашку чая к Бенье. Татьяна напоминает мне, что Лола пригласила нас к себе на послезавтра, в понедельник. Нелепое приглашение. Можно подумать, она хочет, чтоб у нее было все, как у всех, замечает Татьяна, хочет «остепениться». Вечером, в воскресенье вечером я снова отправляюсь туда, где живет Лола. К дому с широко открытыми окнами. До меня доносятся звуки скрипки Жана Бедфора. Лола дома, она сидит здесь, в гостиной. Волосы у нее распущены. Вокруг нее бегают увлеченные своими делами девочки. Она не шевелится, мысли ее витают где-то далеко, она не разговаривает с детьми, они тоже не обращаются к ней. Затем девочки — я довольно долго стою на улице — по очереди целуют ее и уходят. В окнах второго этажа загорается свет. Она все так же неподвижно продолжает сидеть в гостиной. Вдруг она улыбается своим мыслям. Я не окликаю ее. Она встает, гасит свет, исчезает. Значит, завтра.

Вот и кафе-кондитерская неподалеку от вокзала городка Грин-Таун. Грин-Таун находится менее чем в часе езды на автобусе от Саут-Тала. Она сама назначила место встречи, это кафе-кондитерскую.

Она уже была там, когда я вошел. Народу было немного, еще слишком рано. Я сразу увидел ее, она сидела одна, вокруг стояли столики. Она улыбнулась мне из глубины зала очаровательной светской улыбкой, столь не похожей на ту, которая мне знакома.

Она встретила меня почти любезно. Но когда она подняла на меня глаза, я увидел в них такую необузданную, такую дикую радость, переполнявшую все ее существо, вызванную тем, что она сидит здесь, напротив него, и это связано с тайной, которую она ему никогда не откроет.

— Как долго я вас искал, сколько улиц я исходил.

— Я гуляю, — ответила она, — разве я забыла вам об этом сказать?

— Вы сказали об этом Татьяне.

И снова мне кажется, что я смогу ограничиться этим, что мне будет достаточно вот так просто смотреть на нее.

Один ее вид приводит меня в смятение. Ей не нужны слова, сама она без смущенья выдержала бы бесконечно долгое молчание. Мне бы хотелось что-то сделать, сказать, завыть, и в этом вое слились бы все сказанные и несказанные слова, которые не смогла бы понять Лола Валери Штайн. И я молчу. Наконец я говорю:

— Никогда еще я не ждал так дня, в который вроде бы ничего не должно произойти.

— Мы все же продвигаемся вперед. Даже если ничего не происходит, мы все же приближаемся к цели.

— Какой цели?

— Не знаю. Я лишь знаю кое-что о том, как жизнь может вдруг застыть, замереть. И вот когда эта неподвижность рушится, я чувствую.

Она снова надела то самое белое платье, в котором она в первый раз явилась к Татьяне Карл. Я вижу это, потому что она не на все пуговицы застегнула свой серый плащ. Заметив, что я смотрю на ее платье, она снимает плащ. Я вижу ее обнаженные руки. От ее рук веет летом.

Она произносит чуть слышно, наклонившись ко мне:

— Татьяна?

Сомнений быть не могло. Мне был задан вопрос.

— Мы виделись с ней во вторник.

Она это знала. Она хорошеет, становится красивой той особой красотой, которую я буквально вырвал у нее поздней ночью четыре дня назад.

Она спрашивает почти беззвучно:

— Как?

Я ответил не сразу. Она решила, что я не понял вопроса. И добавила:

— Как вела себя Татьяна?

Не заговори она о Татьяне, я бы сделал это сам. Ее мучит тревога. Она сама не знает, что последует за этим, что может спровоцировать мой ответ. Нас обоих насторожил этот вопрос, в нем заключено признание.

Я принимаю ее условия. Я принял их еще во вторник. И даже, пожалуй, в первый раз, как только увидел ее.

— Татьяна восхитительна.

— Вы не можете обойтись без нее, я права?

Я понимаю, что мечта ее почти осуществилась. Ее плоть разрывается, кровоточит, пробуждается. Она пытается вслушаться в нестройный гул внутри себя, ей это не удается, мысль, что ее желание исполнилось, пусть и не полностью, выбила ее из колеи. Веки ее вздрагивают от слишком яркого света. Я отвожу взгляд и не смотрю на нее, пока длится это слишком долгое молчание.

И отвечаю:

— Я не могу обойтись без нее.

Потом я не выдерживаю и снова смотрю на нее. На глазах у нее стоят слезы. Она пытается заглушить в себе огромную боль, не погрузиться в пучину страданий, наоборот — она изо всех сил сдерживает себя, но боль достигает такого накала, что она почти испытывает счастье. Я молчу. Я не могу ей помочь в ее душевных мечтаниях. Проходит минута. Лола проглотила свои слезы, они влились в неиссякаемый поток слез, который источает ее душа. Прошедшая минута не привела ни к победе, ни к поражению, она ничем не была окрашена, и лишь всеотрицающая радость прошла.

Она говорит:

— Очень скоро все будет еще лучше между Татьяной и вами, вы сами увидите.

Я улыбаюсь, хотя по-прежнему пребываю в полном неведении, несмотря на ее предупреждение, каково будет это будущее, которое она одна, сама того не зная, должна определить.

Мы оба не знаем. Я говорю:

— Мне бы очень хотелось.

Она меняется в лице, бледнеет.

— Но нам, — произносит она, — зачем нам это?

Я все понимаю, такой приговор я и сам бы вынес на ее месте. Я могу поставить себя на ее место, но я окажусь не с той стороны, как ей того хочется.

— Мне бы тоже хотелось, — продолжает она.

Она понижает голос. На ее веках выступают капельки пота, вкус которых с той памятной ночи мне хорошо знаком.

— Но ведь есть Татьяна, она единственная женщина в вашей жизни.

Я повторяю:

— Единственная в моей жизни. Я всегда говорю это, когда речь идет о ней.

— Так надо, — произносит она и тут же добавляет: — Как я уже люблю вас.

Слово преодолевает разделяющее нас пространство, застывает на мгновение и опускается. Она опустила это слово на меня. Она любит, любит того, кто должен любить Татьяну. Никто, никто не любит во мне Татьяну. Я являюсь частью того странного будущего, которое она выстраивает с впечатляющим упорством, и я не стану сопротивляться. Татьяна постепенно проникает сюда, входит, разрушает все преграды.

— Пойдемте, мы походим немного. Мне надо вам кое-что сказать.

Мы идем с ней по бульвару за вокзалом, где мало народу. Я беру ее под руку.

— Татьяна вошла в номер чуть позже меня. Иногда она так поступает нарочно, чтоб я подумал, что она не придет. Я это знаю. Но вчера мне безумно хотелось, чтоб Татьяна была рядом со мной.

Я жду. Но она не задает мне больше вопросов. Как узнать, что она знает? Что она не сомневается, что я заметил ее во ржи? По тому ли, что она не задает мне вопросов? Я продолжаю:

— Когда она появилась, то выглядела очень смущенной, вы сами знаете, кажется, ее мучат угрызения совести и ложный стыд, но мы с вами оба знаем, что скрывается у нее за этим.

— Ах, как податлива Татьяна, какая она чудо, как это, должно быть, восхитительно.

Во время этого свидания они оба, и он и Татьяна, получили огромное наслаждение, больше обычного.

— Она больше ничего не говорит?

— Она говорит под накрывшей ее простыней о Лоле Валери Штайн.

Татьяна рассказывает со множеством подробностей, возвращаясь то и дело к одним и тем же деталям, тот знаменитый бал в городском казино Таун-Бич, во время которого — все так считают — Лола потеряла рассудок. Она долго описывает худощавую женщину в черном, Анну Марию Штреттер, говорит о том, как выглядела эта пара, она и Майкл Ричардсон, и о том, что у них еще хватало сил танцевать, и как странно было видеть, что они не утратили этой способности, хотя казалось, налетевший на них в эту ночь ураган заставит их позабыть обо всем и что они утратили даже, по словам Татьяны, способность любить.

— Вы не можете себе представить, — произносит Лола.

Мне нужно снова заставить замолчать Татьяну под простыней. Но потом, чуть позднее, она снова заговорит. Уже перед тем как расстаться она спрашивает у Жака Хольда, не видел ли он Лолу. И хотя они с Лолой ни о чем не договорились, он решает солгать.

Лола останавливается.

— Татьяна не поняла бы, — говорит она.

Я наклоняюсь, вдыхаю запах ее лица. От него пахнет тальком, как от детей.

— Я дал ей уйти первой, хотя обычно мы так не поступаем. Я погасил свет в комнате. И довольно долго просидел в темноте.

Она не реагирует на мои слова, она их как бы не слышит и говорит совсем о другом, с грустью:

— Татьяна всегда спешит.

Я отвечаю:

— Да.

Она произносит, глядя на бульвар:

— Того, что произошло в той комнате между Татьяной и вами, я не могу знать. Этого я никогда не узнаю. Когда вы мне все это рассказываете, речь идет о другом.

Она снова пускается в путь и вдруг чуть слышно спрашивает:

— Ведь это была не я, а Татьяна, с головой накрытой простыней?

Я обнимаю ее, я должен сделать ей больно, она вскрикивает, я отпускаю ее.

— Вот вам за все.

Мы идем вдоль стены, она скрывает нас от посторонних глаз. Лола глубоко дышит, прижавшись к моей груди. Теперь я не вижу ее такого нежного и как воск прозрачного лица, ее почти всегда удивленных, бесконечно удивленных испытующих глаз.

И вот мысль, что нам надо будет расстаться, стала мне вдруг невыносимой. Я сказал ей о том, что меня так терзало. Она же не испытывала ничего подобного и была искренне удивлена. Она просто не понимала.

— А почему я должна буду вас покинуть?

Я попросил у нее прощения. Но страх мой — я тут ничего не могу поделать — не исчезает. Умом я понимаю, что могу не видеть ее, я не видел се вчера, но я хочу, мне уже это просто необходимо, чтоб она постоянно была рядом.

Она говорила с мужем. Сказала ему, что у них, видимо, идет все к концу. Он ей не поверил. Разве она не говорила ему нечто подобное прежде? Нет, она никогда ему ничего такого не говорила.

Я спрашиваю ее, всегда ли она возвращается?

Я произнес эти слова самым естественным образом, но она поняла, почему вдруг так изменился мой голос. И ответила:

— Лола всегда возвращается, но не в случае с Жаном Бедфором.

Она начинает очень долго рассказывать о своих опасениях: все вокруг нее, и в первую очередь муж, полагают, что у нее когда-нибудь может случиться рецидив ее старой болезни. Вот почему она не стала говорить с ним так определенно, как ей бы того хотелось. Я не спрашиваю, на чем основаны ее опасения. А сама она этого мне не сообщает. Она, вероятно, за все эти десять лет ни с кем не говорила о подобной угрозе.

— Жан Бедфор думает, что спас меня от отчаяния, я же никогда не пыталась его разубедить, ни разу не сказала ему, что дело совсем не в этом.

— А в чем?

— Я разлюбила своего жениха в ту самую минуту, когда эта женщина вошла в зал.

Мы сидим на скамейке. Лола пропустила поезд, которым собиралась вернуться в город. Я целую ее, она возвращает мне мои поцелуи.

— Когда я говорю, что больше не любила его, я хочу сказать, что вы даже не можете вообразить себе, что значит полное отсутствие любви.

— Так объясните мне, чтоб я понял.

— Я не могу.

— Жизнь Татьяны значит для меня теперь не больше, чем жизнь любой незнакомки, имени которой я даже не знаю.

— Нет, это и того сильнее.

Мы продолжали сидеть, прижавшись друг к другу. У меня на губах вкус ее поцелуев, я чувствую тепло ее тела.

— Это лишь подмена.

Я не выпускаю ее из объятий. Она говорит со мною. Мимо нас один за другим проходят поезда.

— Вы хотели их видеть?

Я крепко целую ее в губы. Но она высвобождается, смотрит на землю.

— Да. Я вдруг почувствовала, что оказалась не на своем месте. Меня увели. Их не было больше рядом со мной.

Она слегка хмурит брови, это для нее столь непривычно — я уже это знаю, — что меня охватывает тревога. Она продолжает:

— Иногда я немного боюсь, что все повторится.

Я не пытаюсь ее снова обнять.

— О, нет.

— Но я не боюсь, это я просто так сказала.

Она вздыхает.

— Я не понимаю, кто же сейчас на моем месте.

Я вновь привлекаю ее к себе. У нее прохладные, почти совсем холодные губы.

— Только не меняйся.

— Но если в один прекрасный день я... — она запинается, не находит нужного слова, — разрешат ли они тогда мне гулять?

— Я спрячу вас.

— И тогда в этот день они собьются со следа?

— Нет, не потому.

Она оборачивается ко мне и говорит очень громко с улыбкой, полной безграничного доверия:

— Я знаю, вы, что бы я ни сделала, вы меня поймете. Вам придется доказывать остальным, что вы правы.

Я увезу ее сейчас навсегда. Она доверчиво прижимается ко мне, она готова к тому, чтоб я увез ее хоть на край света.

— Мне бы так хотелось остаться с вами.

— Так почему бы вам не остаться?

— Но Татьяна.

— Да, это правда.

— Вы могли бы все так же любить Татьяну, — произносит она, — это было бы то же самое, что... — и добавляет: — Не понимаю, что происходит.

— Это было бы то же самое, — повторяю я и спрашиваю: — Почему вы устраиваете этот ужин в понедельник?

— Так надо для Татьяны. Помолчим немного.

Она молчит. Мы сидим неподвижно. Моя щека касается ее щеки. Грохот поездов сливается в один протяжный рев. Мы слышим его. Она говорит мне не двигаясь, едва шевеля губами:

— Бывают такие минуты, когда от чувств не остается и следа. Я не люблю вас в те минуты, когда как-то по-особому молчу. Вы это заметили?

— Да, заметил.

Она потягивается, смеется.

— А потом я снова начинаю дышать, — произносит она.

Я должен встретиться с Татьяной в пять часов в четверг. Я говорю ей об этом.

И вот он состоялся, этот непонятный ужин у Лолы.

Приглашены еще трое, но ни супруги Бенье, ни я не знакомы с ними. Пожилая дама, профессор консерватории в Аппер- Бридж, и ее уже взрослые дети: сын и дочь, муж которой — прихода его по всей видимости очень ждет Жан Бедфор — должен появиться лишь после ужина.

Я пришел последним.

Когда мы вновь увидимся с Лолой, я не знаю. Уже садясь в поезд, она сказала мне, что мы договоримся о встрече сегодня вечером. Я жду.

За ужином-гости почти не разговаривают. Лола не прилагает никаких усилий, чтобы внести хоть какое-то оживление, возможно, она этого просто не замечает. За весь вечер она не удосужилась даже намеком дать нам понять, почему она нас позвала. Почему? Должно быть, мы единственные люди в городе, кого она более или менее знает и кого она может к себе пригласить. Если у Жана Бедфора и есть друзья, главным образом среди музыкантов, то он — об этом сказала мне Татьяна Карл, — встречается с ними без жены и вне дома. Лола же собрала вместе всех своих знакомых, это ясно. Но почему?

Пожилая дама и Жан Бедфор тихо беседуют. До меня доносится: «Если бы молодежь знала о наших концертах, у нас были бы полные залы». Ее дочь разговаривает с Пьером Бенье. Я слышу: «Париж в октябре...» И потом: «...Наконец я на это решилась».

И вот снова мы, Татьяна Карл, Лола Валери Штайн и я, вместе, мы молчим. Этой ночью Татьяна позвонила мне по телефону: «Вчера я безуспешно пыталась увидеть Лолу в городе или у нес дома. В гостиной, где она обычно после ужина проводит время вместе с детьми, было темно». Я плохо спал, мучимый сомнениями, которые исчезают у меня только днем, я боюсь, что домашние что-то заметят и ей не позволят больше гулять одной по Саут-Тала.

Татьяна, кажется, ждет с нетерпением конца ужина, она явно встревожена. Думаю, ей хочется что-то спросить у Лолы.

Мы почти все время молчим. Татьяна спрашивает у Лолы, где они собираются провести отпуск. Во Франции, отвечает Лола. Мы снова умолкаем. Татьяна смотрит то на Лолу, то на меня, она должна убедиться, что интерес, который в прошлый раз у Лолы мы проявили друг к другу, прошел. После нашего последнего свидания в «Лесной гостинице» — я как холостяк часто ужинаю у Бенье — она ни разу не заговорила со мной о Лоле.

Мало-помалу разговор становится общим. Гости обращаются с вопросами к хозяйке дома. Видно, что они все трое относятся к ней с непринужденной сердечностью. Они разговаривают с ней чуть приветливее, чем следовало бы, чем этого требуют и сами вопросы и ее ответы. Эта их приветливость — таким же тоном разговаривает с ней ее муж — свидетельствует, как мне кажется, о том, в каком напряжении жили, будут жить и постоянно живут ее близкие: к ней обращаются, поскольку так полагается, но ответов се опасаются. Обеспокоены ли они сегодня больше обычного? Не знаю. Если это не так, я могу чувствовать себя спокойнее, в этом я вижу подтверждение тому, что сказала мне Лола о муже: Жан Бедфор ни о чем не догадывается, никого не подозревает, его заботит, видимо, лишь одно: как бы его жена не сказала на людях что-нибудь невпопад. И, возможно, особенно сегодня вечером. Ему не по душе этот устроенный Лолой ужин, однако он не стал ей возражать. Если кто и внушает ему опасения, так это Татьяна Карл, ее пристальный взгляд, устремленный на его жену, — я это прекрасно вижу, — я часто взглядываю на нее, и он это заметил. Он не забывает о Лоле, даже когда разговаривает с пожилой дамой о своих концертах. Он любит Лолу. Но даже потеряв ее, он, вероятно, останется таким же обходительным и любезным. То, что Лола Валери Штайн влечет нас к себе обоих, как ни странно, скорее отдаляет меня от него. Думаю, он никогда не забывает рассказов о ее прежнем безумии, он, должно быть, полагает, что жена его наделена неповторимым очарованием, а то, что ей постоянно грозит опасность, придает ей особую прелесть. Он уверен, что должен оберегать ее.

И вот когда за столом в очередной раз воцарилось молчание, когда полная бессмысленность Лолиного начинания уже не вызывала сомнений, о моей любви вдруг догадалась — я почувствовал, что невольно выдал себя, — Татьяна Карл. И все-таки Татьяна не смогла в это поверить.

Разговор в это время шел о прежнем доме Бедфоров и окружавшем его парке.

Лола сидит справа от меня, между мной и Пьером Бенье. Вдруг она поворачивается в мою сторону, приближает ко мне свое словно ослепшее, ничего не выражающее лицо, как будто собирается меня о чем-то спросить, но не может припомнить вопроса, и, не меняя позы, обращается к даме, сидящей напротив нее:

— А в саду опять играют дети?

И я вдруг всем своим существом почувствовал, что она сидит тут, справа от меня, что лицо ее находится от меня всего лишь на расстоянии ладони, что оно выплывает, возникает из окружающей ее туманности, и я внезапно с особой остротой осознал, как меня захватывает моя любовь к ней. И тогда у меня перехватило дыхание, так задыхаются от избытка кислорода. Татьяна сразу обратила внимание на это. И Лола тоже. Она очень медленно отодвинулась от меня. Ее уловка удалась. Я был снова спокоен. Татьяна, вероятно, сперва объяснит себе это болезненной рассеянностью Лолы, а потом решит, что это был безотчетный жест, смысл которого ей не удалось разгадать. Дама ничего не заметила, она отвечает:

— Да, в саду опять играют дети. Настоящие сорванцы.

— А как же клумбы, которые я разбила перед отъездом?

— Увы, Лола.

Лола поражена. Ей хочется нарушить заведенный порядок вещей, эту непрерывную череду событий.

— Следует уничтожать свои дома перед отъездом. Их все равно разрушают другие.

Пожилая дама говорит Лоле с мягкой иронией, что покинутые нами дома могут пригодиться другим. Лола начинает смеяться и никак не может остановиться. Ее смех передается мне. Вслед за мной начинает смеяться Татьяна.

Этому саду, где выросли ее дочери, она, видимо, уделяла немало времени все последние десять лет. Она оставила его новым хозяевам в идеальном порядке. Их друзья-музыканты всячески расхваливают разбитые ею цветники и посаженные там деревья. В течение целых десяти лет этот сад был отдан в ее полное распоряжение, и вот почему теперь, в этот вечер, она могла сидеть здесь, чудесным образом сохранив свою особость, свою непохожесть на тех, кто когда-то подарил ей этот сад.

Не скучает ли она по старому дому, спрашивает ее молодая дама, по ее красивому и просторному дому в Аппер-Бридж? Лола отвечает не сразу, все смотрят на нее, что-то промелькнуло, что-то дрогнуло в ее глазах. Она замирает, возможно, на нее нахлынуло что-то, но что? Непонятные, дикие мысли, дикие птицы ее жизни, которые появляются и исчезают, разве нам дано это знать? Быть может, они, словно ураган, врываются в ее жизнь и тут же замирают? Она отвечает, что не помнит, чтоб когда-либо там жила. Фраза остается незаконченной. Проходят две секунды, она спохватывается, говорит со смехом, что это была всего лишь шутка, что она хотела этим сказать, что ей куда больше нравится здесь, в Саут-Тала, чем в Аппер-Бридж. Все делают вид, что ничего не произошло, она очень отчетливо произносит Саут-Тала, Аппер-Бридж. Она слишком громко смеется, слишком долго все объясняет. Я страдаю, но не очень, все напуганы, но не очень. Лола умолкает. Татьяна, вне сомнения, считает, что правильно истолковала ее рассеянность: Лола Валери Штайн все еще больна.

Все встают из-за стола.

Наконец с двумя друзьями появляется муж молодой дамы. Теперь уже он устраивает в Аппер-Бридж музыкальные вечера, зачинателем которых там был Жан Бедфор. Они давно не виделись и беседуют с явным удовольствием. Время уже тянется не так томительно долго. В гостиной достаточно много народу и переход от одной группы к другой может остаться для большинства не замеченным, но не для Татьяны Карл.

Возможно, Лола собрала нас в этот вечер отнюдь не случайно, быть может, ей хотелось увидеть Татьяну и меня вместе, понять, каковы наши отношения теперь, после ее вторжения в мою жизнь. Не знаю.

Татьяне, осторожно маневрируя, удается завладеть Лолой. Я думаю о той ночи, когда ее встретил Жан Бедфор. Разговаривая с Лолой, Татьяна преграждает ей путь, причем делает это так ловко, что Лола ничего не замечает. Татьяна не дает ей подойти к другим гостям, отводит ее в сторону, отрезает ее от остальных. На это у нее уходит минут двадцать. Лола, видимо, чувствует себя хорошо там, где она находится вместе с Татьяной, на другом конце гостиной, за маленьким столиком между застекленной дверью и окном, через которое я смотрел на них в прошлый раз.

Они обе в этот вечер в черных платьях, отчего кажутся выше ростом, стройнее, они даже, вероятно, не слишком отличаются друг от друга в глазах мужчин. Татьяна Карл причесана совсем не так, как когда она идет на свидание со своими любовниками, ее мягкие густые волосы, собранные в тяжелый узел, почти касаются плеч. Платье не облегает фигуру, как ее строгие английские костюмы. На Лоле, наоборот, облегающее платье, что делает ее еще более похожей на держащуюся очень прямо повзрослевшую пансионерку. Причесана она как обычно, волосы собраны в узел на затылке, вероятно, она причесывалась так все последние десять лет. Сегодня она подкрасилась, как мне кажется, больше, чем следовало, и не очень тщательно.

Улыбка Татьяны, когда ей удается полностью завладеть Лолой, мне хорошо знакома. Она ждет от нее признаний, надеется, что они будут неожиданными, трогательными, но и не очень убедительными, достаточно нескладными, неискренними, чтобы она, Татьяна, сумела во всем разобраться.

Видя их вместе, можно вполне подумать, что только мы с Татьяной не принимаем в расчет скрытые и явные странности Лолы.

Так мне кажется.

Я направляюсь к их островку. Татьяна пока еще меня не видит.

Но по губам Татьяны я догадываюсь, какой вопрос она задала Лоле. Я прочел слово «счастье».

— Твое счастье? Это счастье?

Лола улыбается, глядя в мою сторону. Подойди же. Она дает мне время приблизиться. Я подхожу к ним сбоку, Татьяна по-прежнему не видит меня, она смотрит только на Лолу. Я приближаюсь к ним бесшумно, лавируя между гостями. На таком расстоянии я уже могу расслышать ее ответ. Останавливаюсь. Однако Лола все еще медлит с ответом. Она поднимает на меня глаза, желая указать Татьяне, что я рядом. Ей это удается. Татьяна быстро подавляет свое раздражение: она предпочитает видеть меня в «Лесной гостинице», а не здесь, рядом с Лолой Валери Штайн.

Издалека можно подумать, что мы все трое совершенно спокойны.

Татьяна и я напряженно ждем, что скажет Лола. Сердце мое бешено колотится. Я пугаюсь, что Татьяна заметит — только она это может, — в каком смятении пребывает ее любовник. Я нахожусь на слишком близком от нее расстоянии, я почти касаюсь ее и отступаю на шаг.

Сейчас Лола ответит. Я готов ко всему. Пусть она нанесет мне смертельный удар и сделает это так же просто, как недавно отыскала меня. Она отвечает. Сердце мое замирает.

— Вот мое счастье.

Татьяна очень медленно поворачивается в мою сторону и, улыбаясь, с редким хладнокровием предлагает мне самому судить, как мило она сделала свое признание подруге:

— Как хорошо она это говорит. Вы слышали?

— Она это говорит.

— Но как хорошо, вы не находите?

Татьяна внимательно оглядывает гостиную, оживленно беседующих гостей в другом конце комнаты, эти внешние признаки жизни Лолы.

— Я много думаю о тебе с тех пор, как мы снова встретились.

Как-то очень по-детски Лола вслед за Татьяной оглядывает гостиную. Она не понимает. Татьяна спрашивает нежно и наставительно:

— Ну, а Жан и твои девочки? Как быть с ними?

Лола смеется.

— Ты смотрела на них, ты же на них смотрела!

Лола продолжает смеяться, она не может остановиться. Татьяна тоже в конце концов начинает смеяться, но как-то мучительно, она больше не строит из себя светскую даму, я узнаю ту женщину, которая звонит мне по ночам.

— Ты пугаешь меня, Лола.

Лола удивлена. Ее удивление еще больше подстегивает страх, в котором не желает признаться Татьяна. Она почувствовала ложь. Это ясно. Она серьезно спрашивает:

— Чего ты боишься, Татьяна?

Татьяна теперь уже ничего не скрывает. Но и не говорит, чем вызван ее страх.

— Не знаю.

Лола снова оглядывает гостиную и говорит Татьяне совсем не то, что та хотела бы от нее услышать. Она продолжает говорить — Татьяна попала в собственную ловушку — о счастье Лолы Валери Штайн.

— Но я ничего не хотела, ты же понимаешь, Татьяна, не хотела того, что получилось, того, что сейчас происходит. Все идет совсем не так.

— А если бы вы тогда этого захотели, разве все было бы сейчас иначе?

Лола размышляет, ее задумчивый вид, ее притворная забывчивость разыгрываются ею на редкость искусно. Я знаю, что она скажет первое, что придет ей на ум:

— Да, все было бы так же. В первый день все было точно так же, как сейчас. Для меня.

Татьяна вздыхает, долго вздыхает, жалуется, жалуется, еще немного, и она расплачется.

— Но это счастье, это счастье, ах, Лола, расскажи мне хоть немного о нем.

Я вмешиваюсь:

— Это счастье уже, вероятно, жило в Лоле Валери Штайн, когда она его встретила.

Так же медленно, как и минуту назад, Татьяна повернулась ко мне. Я бледнею. Занавес, скрывающий страдания Татьяны, приоткрылся. Но, как ни странно, свое недоверие она не сразу переносит на Лолу.

— Но как вы можете знать такое о Лоле?

Она хочет сказать: как вы можете знать такое, не будучи женщиной? Не будучи такой женщиной, какой, видимо, является Лола?

Таким резким и глухим голосом Татьяна порой говорит в «Лесной гостинице». Лола насторожилась. Чем вызван этот ее страх? Она готова убежать, сейчас она оставит нас с Татьяной наедине.

— Нельзя так говорить, нельзя.

— Прости меня, — произносит Татьяна, — последние несколько дней Жак Хольд находится в каком-то странном состоянии. Он говорит неизвестно что.

По телефону она спросила меня, не считаю ли я, что между нами может возникнуть... не любовь, но что-то вроде влюбленности, не сейчас, а когда-нибудь потом, потом.

— Не можешь ли ты вести себя так, словно нет ничего невероятного в том, что в один прекрасный день, сделав над собой усилие, ты обнаружишь во мне что-то новое, я изменю голос, стану одеваться иначе, подстригусь, ничего во мне не останется прежнего.

Я, как и всегда, твердо стоял на своем. Я сказал ей, что люблю ее. Она повесила трубку.

Лола успокоилась. Татьяна снова умоляет ее:

— Скажи мне, что такое счастье, скажи.

Лола спрашивает без раздражения, даже ласково:

— Зачем тебе это, Татьяна?

— Что за вопрос, Лола?

Лола ищет нужный ответ, лицо ее искажается, она пытается заговорить о счастье.

— Это случилось вечером, совсем недавно; уже наступили сумерки, солнце давно скрылось за горизонтом. И вдруг на одно мгновение стало светлее, не знаю почему, всего на одну минуту. Я не увидела прямо перед собой море. Я видела его в зеркале на стене. Я испытала очень большое искушение побывать там, взглянуть на него...

Лола умолкает. Я спрашиваю:

— Вы побывали там?

Об этом Лола вспоминает тотчас.

— Нет, я в этом уверена, я не была на пляже. Море в зеркале было здесь, перед мной.

Татьяна позабыла обо мне, она смотрит только на Лолу. Она берет ее за руку, целует ее.

— Продолжай, Лола.

— Нет, я не была на пляже, — говорит Лола.

Татьяна не настаивает.

Вчера днем Лола совершила небольшое путешествие, побывала на берегу моря, вот почему я не смог ее найти. Она ничего не сказала. Картина ржаного поля отчетливо возникает передо мной. Что еще мне следует ждать от Лолы? Что еще? Я чувствую себя одураченным, одураченным самим ее безумием. Зачем отправилась она на берег моря, где меня не было? Какую пищу для своих воспоминаний искала она там, вдали от меня? Если Татьяна не спросит ее об этом, то спрошу ее я.

— Куда ты ездила? Можно тебя спросить?

Лола говорит, сожалея немного, что отвечать ей приходится Татьяне Карл, а может быть, я снова ошибаюсь.

— В Таун-Бич.

Жан Бедфор, желая, возможно, тем самым разрушить нашу группу, включает проигрыватель. И я тут же, не колеблясь, не задаваясь никакими вопросами, не задумываясь над тем, что было бы с моей стороны осмотрительней, приглашаю Лолу. Мы удаляемся от Татьяны, которая остается сидеть одна.

Я танцую слишком медленно, ноги у меня то и дело деревенеют, и я пропускаю такт. Лола в рассеянности подлаживается под меня, когда я ошибаюсь.

Татьяна следит глазами за нашим мучительным вращением по залу.

Наконец к ней подходит Пьер Бенье. Они начинают танцевать.

Прошло уже целых сто лет, как я держу Лолу в своих объятиях. Я шепотом разговариваю с ней. Бывают моменты во время танца, когда спина Пьера Бенье скрывает от нас Татьяну, тогда она не может ни видеть, ни слышать нас.

— Вы побывали на берегу моря?

— Вчера я ездила в Таун-Бич.

— Почему вы мне ничего не сказали? Почему? Почему вы поехали туда?

— Я не думала, что...

Она не договаривает. Я осторожно настаиваю.

— Постарайтесь сказать мне. Что...

— Вы бы догадались.

— Это невозможно, я должен вас видеть, нет, это невозможно.

Теперь Татьяна видит нас. Заметила ли она, что я быстро повторил какие-то слова? Мы снова молчим. Затем мы ощущаем на себе лишь равнодушный и немного, ну совсем чуть- чуть, заинтригованный взгляд Жана Бедфора.

Лола в моих объятиях выглядит совершенно потерянной, вдруг она перестает меня слушаться, становится неповоротливой.

— Мы поедем вместе в Таун-Бич, если вы согласны, послезавтра.

— И надолго?

— На один день, вероятно.

Мы должны встретиться на вокзале. Очень рано. Она говорит мне, в котором часу. Я должен переговорить с Пьером Бенье, предупредить его, что буду отсутствовать. Следует ли мне это делать?

Я придумываю:

Они снова молчат, думает Татьяна. Мне это знакомо, я умею приводить его в состояние подобного молчаливого и невеселого отупения, он с трудом выходит из него, оно ему нравится. Но молчать так, как молчит он сейчас, танцуя с Лолой Валери Штайн, я не припомню, чтоб он когда-нибудь так молчал со мной, даже когда однажды после обеда он в первый раз заехал за мной в отсутствие Пьера и молча, не говоря ни слова, отвез меня в «Лесную гостиницу». Вот чего я не понимаю: этот человек, который все более отдаляется от меня, говорит, что любит меня, хочет мной обладать, хочет меня вновь увидеть, и все более отдаляется от меня, когда говорит мне это. Меня, вероятно, слегка лихорадит. Всё уходит от меня, ах, моя жизнь, моя жизнь.

И снова Лола спокойно танцует, следует послушно за мной. Когда мы оказываемся вне поля зрения Татьяны, я слегка отстраняюсь, чтоб взглянуть в ее глаза. Я вижу их, ее прозрачные глаза устремлены на меня. А потом я их больше не вижу. Я прижимаю ее к себе, она не противится, никто, как мне кажется, этого не замечает. Ее прозрачные глаза пронзили меня, я опять вижу их, эти два легких, прозрачных облачка, теперь они унеслись куда-то, и унеслись в бесконечную даль, о которой я никогда ничего не узнаю, куда-то в бесконечную даль.

— Лола Валери Штайн, ау?

— Ах, да.

Я сделал ей больно. Я почувствовал ее теплое «ах» у себя на шее.

— Этому пора положить конец. Когда?

Она не отвечает. Татьяна снова наблюдает за нами.

Я снова придумываю. Татьяна говорит Пьеру Бенье:

— Надо будет поговорить о Лоле с Жаком Хольдом.

Догадывается ли Пьер Бенье об истинных ее намерениях? Он питает к Татьяне любовь, пережившую не одно испытание, чувство, которое едва тлеет в них, будет тлеть так до самой их смерти, их связывают неразрывные узы, их семейный союз прочнее многих других, он устоял, несмотря на все бури. В жизни у Татьяны существует настоятельная обязанность, постоянная и неизменная, и немыслимо представить себе, что она от нее когда-нибудь уклонится, — обязанность всегда возвращаться. Пьер Бенье и есть ее тихая гавань, постоянный пункт ее возвращения.

Я придумываю:

Сегодня вечером, прижавшись ухом к стене, Пьер Бенье улавливает тревожную трещинку в голосе своей жены, которую Лола слышит всегда.

В этот период их существования именно на мои плечи легло бремя их супружеских отношений, хотя об этом они между собой никогда не говорят.

Пьер Бенье замечает:

— Лола Валери Штайн все еще больна, вы обратили за столом внимание на ее отсутствующий вид, это было весьма впечатляюще, вероятно, именно это и интересует Жака Хольда.

— Вы полагаете? Но ведь она сама не противится этому интересу.

Пьер Бенье утешает ее:

— Бедняжка, что можно от нее требовать?

Пьер Бенье сжимает жену в своих объятиях, он хочет избавить ее от ревнивых мук, которые пока лишь в ней зарождаются. Он говорит:

— Что касается меня, я должен сказать, что не заметил ничего особенного между ними, если не принимать в расчет тот интерес, о котором я говорил.

Татьяна теряет терпение, но старается этого не показывать.

— Посмотрите на них повнимательней.

— Обязательно.

Кто-то поставил новую пластинку. Пары продолжают танцевать. Жак Хольд и Лола находятся в другом конце гостиной. Их неловкость не так уж бросается в глаза, но лица их заслуживают внимания — Татьяна права, — их лица не выражают ни любезности, ни вежливости или скуки, а лишь напряженное внимание и скрытую сдержанность. Особенно когда Жак Хольд что-то говорит Лоле, а та ему отвечает, выражение их лиц не меняется, невозможно догадаться, какой был задан вопрос и какой был получен ответ.

Лола мне отвечает:

— Если знать когда.

Я совсем забыл о Татьяне Карл, я совершил это преступление. Я был в поезде, она сидела рядом со мной, мы должны были провести вместе несколько долгих часов, мы уже ехали в Таун-Бич.

— Почему вы решили совершить это путешествие теперь?

— Сейчас лето. Сейчас как раз время.

И поскольку я ничего не отвечаю, она объясняет:

— И потом... надо спешить, Татьяна уже что-то заподозрила.

Она умолкает. Хотелось бы Лоле, чтоб все, что сейчас я придумал, происходило действительно между Пьером Бенье и Татьяной?

— Вы этого хотели?

— Да. Но вы тоже должны были. Она ничего не должна была знать.

Она ведет себя почти как светская дама и могла бы вполне успокоить менее проницательных наблюдателей, чем Татьяна Карл и Пьер Бенье.

— Быть может, я ошибаюсь. Возможно, все обстоит прекрасно.

— Почему снова в Таун-Бич?

— Ради меня.

Пьер Бенье дружески улыбается мне. В этой улыбке таится предупреждение: завтра же, если только Татьяна станет плакать, я буду уволен из больницы. Я придумываю, что Пьер Бенье лжет.

— Вы вообразили себе невесть что, — говорит он жене. — Лола Валери Штайн совершенно ему безразлична. Он едва слушает ее, когда она к нему обращается.

Татьяна опутана ложью, у нее кружится голова, ей приходит в голову мысль о смерти, эта мысль, словно струя холодной воды, пусть прольется она на мою рану, пусть скроет она мой позор, пусть скорее наступит смерть, и тогда откроется правда. Какая правда? Татьяна вздыхает. Танец окончен.

Я танцевал с женщиной из Аппер-Бридж, это так, я разговаривал с ней, я совершил и это преступление, я с радостью совершил его. И Татьяне пришлось убедиться, что этой женщиной была Лола Валери Штайн. Но разве я смог бы разглядеть в Лоле то, что меня привлекает, не открой мне глаза сама Татьяна, разве это не ее вина? Неожиданностью для Татьяны является лишь то, что впервые за многие годы она в этот вечер страдает. Я придумываю, от подобной неожиданности у нее разрывается сердце, ее густые пышные волосы взмокли от пота, даже ее вчерашний пессимизм поколеблен, как знать? Может быть, белый флаг влюбленных, отправляющихся в свое первое путешествие, проплывет близ моего дома?

Татьяна пересекает зал, подходит ко мне, просит пригласить ее на следующий танец.

Я танцую с Татьяной Карл.

Лола сидит возле проигрывателя, она одна ничего не заметила. Она перебирает пластинки и выглядит совсем обескураженной. А вот что я думаю, глядя на нее в этот вечер: она вдруг замечает, что окружающий ее призрачный мир рушится, всё принимает четкие очертания, повсюду торчат острые углы, его обломки, его останки, уже наполовину подточенные крысами, кружатся вокруг, она замечает печаль Татьяны, она в замешательстве, вокруг нее бурлят чувства, на них так легко поскользнуться. Она думала, что время способно попеременно наполняться и опустошаться, сгущаться и рассеиваться, что оно всегда готово к вашим услугам, она все еще думает так, она всегда так будет думать, она никогда не излечится.

Татьяна очень быстро и торопливо говорит со мной о Лоле.

— Когда Лола говорит о счастье, что она имеет в виду?

Я сказал правду:

— Не знаю.

— Но что это с тобой, что с тобой?

Впервые за время их связи с Жаком Хольдом Татьяна Карл не стесняясь, в присутствии мужа поднимает лицо и смотрит в упор на своего любовника, их лица оказываются так близко, что он мог бы коснуться губами ее глаз. Я говорю:

— Я люблю тебя.

Слова произносятся очень четко, и губы не смыкаются, чтоб звуки вытекли все до одного. Но ему придется снова все повторить, если таков будет приказ. Татьяна заметила, что его глаза из-под опущенных ресниц смотрят мимо нее, смотрят в другую сторону, на руки Лолы Валери Штайн, беспомощно лежащие на пластинках.

Сегодня утром по телефону я уже говорил ей это.

Она вздрагивает, как от оскорбления, но удар уже нанесен, он поразил Татьяну. Эти слова обычно нравятся Татьяне Карл, но сегодня она возмущена, и все-таки она их слышала.

— Ты лжешь, ты лжешь, — она опускает глаза и продолжает: — Я просто больше уже не в силах видеть твои противные лживые глаза. — И затем: — Все это потому, что ты считаешь, что то, чем мы с тобой занимаемся, не суть важно, ведь так?

— Нет. Правда то, что я люблю тебя.

— Замолчи.

Она собирается с силами, старается ударить побольнее и посильнее.

— Ты заметил, как двигается Лола, какое у нее тело, по сравнению с моим оно кажется неживым, оно словно ничего не выражает.

— Да, заметил.

— Заметил ли ты в ней что-то такое, о чем ты мне мог бы сказать?

Лола по-прежнему сидит одна в другом конце гостиной и перекладывает пластинки.

— Это трудно. Лола Валери Штайн, можно сказать, личность непредсказуемая.

С видимым облегчением Татьяна произносит чуть ли не легкомысленным тоном слова, в которых таится угроза, всю серьезность которой она сама не понимает:

— Поверь, если бы твое отношение ко мне действительно изменилось, я бы перестала с тобой встречаться.

После танца я подошел к Пьеру Бенье и сказал ему, что хотел бы в среду отлучиться на целый день. Он не стал задавать никаких вопросов.

Затем я снова вернулся к Татьяне. И сказал ей:

— Завтра. В шесть часов. Я буду в «Лесной гостинице».

Она ответила:

— Нет.

В шесть часов в назначенный день я прихожу на свидание. Татьяна, вероятнее всего, не явится.

Серая фигурка уже притаилась среди колосьев ржи. Я довольно долго стою у окна. Лола не шевелится. Можно подумать, что она уснула.

Я ложусь на кровать. Проходит час. Когда сумерки сгущаются, я зажигаю свет.

Затем я встаю, раздеваюсь, снова ложусь. Я буквально сгораю от желания овладеть Татьяной. На глаза у меня наворачиваются слезы.

Я не знаю, что делать. Подхожу к окну, да, конечно, она уснула. Она приходит сюда, чтобы поспать. Спи спокойно. Я отхожу от окна и снова ложусь. И начинаю ласкать себя. Жак Хольд обращается к Лоле Валери Штайн, которую он навсегда потерял, и старается утешить ее в ее несуществующем горе, о котором она не догадывается. Так проводит он время. Наконец наступает забытье. Он зовет Татьяну, просит ему помочь.

Вдруг входит Татьяна, растрепанная, с красными от слез глазами. Лола может быть счастлива, наши муки, которые приносят ей это счастье, кажутся мне ничтожными. До меня долетает запах колосящейся ржи. Но запах Татьяны вытесняет его.

Она опускается на край кровати, медленно раздевается и ложится рядом со мной, она плачет. Я говорю ей:

— Я сам в полном отчаянии.

Я не пытаюсь даже овладеть ею, знаю, что буду не в силах это сделать. Я слишком люблю эту серую фигурку во ржи, отныне слишком ее люблю, все кончено.

— Ты слишком поздно пришла.

Она прячет лицо в простынях и спрашивает после долгого молчания:

— Когда?

Я не могу больше лгать. Я глажу ее волосы, рассыпавшиеся по простыне.

— В этом году, в это лето, ты пришла слишком поздно.

— Я не могла прийти вовремя. Потому что слишком поздно полюбила тебя.

Она приподнимается, смотрит на меня.

— Это Лола?

— Не знаю.

Она снова начинает плакать.

— Это наша маленькая Лола?

— Возвращайся домой.

— Эта чокнутая?

Она кричит. Я закрываю ей рот рукой.

— Скажи мне, что это Лола, или я закричу.

Я лгу в последний раз.

— Нет, это не Лола.

Она встает, начинает голой расхаживать по комнате, подходит к окну, отходит вглубь комнаты, снова возвращается к окну, она не находит себе места, ей хочется что-то сказать, но она еще колеблется, никак не может выдавить из себя эти слова и наконец произносит чуть слышно. Она просто ставит меня в известность:

— Мы больше не будем встречаться.

— Я знаю.

Татьяна стыдится того, что должно будет произойти в ближайшие дни, она закрывает лицо руками.

— Наша маленькая Лола, конечно, это она, я знаю.

Она говорит эти слова чуть ли не с нежностью, но ее тут же охватывает приступ гнева.

— Как только такое могло случиться? Эта чокнутая?

— Это не Лола.

Она выглядит теперь еще спокойнее, хотя и дрожит всем телом. Она подходит ко мне. Ее глаза впиваются в мои глаза.

— Я все равно узнаю, ты же знаешь.

Она отходит и останавливается у окна, выходящего на ржаное поле, я не вижу ее лица, оно обращено в сторону поля, потом она оборачивается, выражение ее лица не изменилось. Она смотрела на заходящее солнце, на пылающие под его лучами колосья ржи.

— Я сумею все сделать, сумею осторожно предупредить ее, сумею сказать ей — я не стану делать ей больно, — чтоб она оставила тебя в покое. Она сумасшедшая, она не будет страдать, сумасшедшие все такие, ты разве не знаешь?

— В пятницу в шесть часов ты снова придешь сюда.

Она плачет. Слезы текут по ее щекам, целые потоки слез, долгожданные, облегчающие душу слезы, и как мне помнится, Татьяна была рада им, она даже помолодела.

Как и в первый раз, Лола уже стоит на перроне, где почти нет других пассажиров, поезда, с которыми уезжают работающие, отходят значительно раньше, свежий ветер забирается к ней под серый плащ, ее тень ложится на темные плиты платформы и сливается с утренними тенями, все вокруг освещено зеленоватым светом, он рассыпается на бесчисленное множество крошечных блестящих осколков, они повсюду, я вижу их в глазах Лолы, которые ярко сверкают и, не прячась, издалека смеются при виде меня.

Она не торопится, поезд должен отойти лишь через пять минут, волосы у нее слегка растрепались, она без шляпы, и ей пришлось идти городскими садами, где ветер на своем пути не встречает никаких преград.

Я подхожу к ней и вижу в ее глазах, в этих маленьких живых драгоценных камушках, огромную радость. Радость переполняет ее, она изливается бурным потоком. И только причина этой радости скрыта от чужих глаз.

Как только я увидел ее в ее сером плаще, в том наряде, который она неизменно надевала во время своих прогулок по Саут-Тала, она снова стала той женщиной, которая лежала в ржаном поле за «Лесной гостиницей». Той, которой нет. И той женщиной, которой она была и в поле, и рядом со мной, обе они слились воедино, и я заключил их вместе в своем сердце.

Об остальном я позабыл.

И в течение всего этого дня во время нашего путешествия я не мог отделаться от странного ощущения: она сидела рядом со мною и в то же время была где-то далеко, нас разделяла глубокая пропасть, но она была мне близка, как сестра. Потому что я твердо знаю — я никогда еще не знал ничего с большей определенностью, — что мне не дано понять ее, я бесконечно близок Лоле, невозможно вообразить себе большую близость, я ближе ей, чем она сама, неуловимая, вечно ускользающая, уносящаяся в неизвестную даль. Если появятся другие люди, которые так же сумеют это осознать, я буду этому рад.

Мы гуляем по перрону, и всякий раз, когда наши взгляды встречаются, мы начинаем смеяться.

В поезде очень мало народу, работающие уже уехали, а для остальных пассажиров еще слишком рано. Этот поезд нужен только нам двоим. Она специально выбрала его — уверяет она, — потому что он идет очень медленно. Мы прибудем в Таун-Бич около полудня.

— Мне хотелось снова увидеть Таун-Бич вместе с вами.

— Вы же уже побывали там позавчера.

Возможно, она полагала, что об этом просто не стоит говорить?

— Нет, я никогда туда по-настоящему не возвращалась. Позавчера я даже не вышла из здания вокзала. Провела все время в зале ожидания. Я там спала. Я поняла, что посещать его без вас не имеет смысла. Я бы там ничего не узнала. И вернулась домой первым же поездом.

Она прижалась ко мне осторожно и целомудренно. Ей надо было, чтоб я поцеловал ее, но она не хотела просить об этом.

— Теперь, когда я вспоминаю Таун-Бич, я всегда думаю о вас.

Я ласково обнял ее за талию и стал целовать. В купе никого нет, оно напоминает застланную постель. Но тут мне на память приходят маленькие девочки, три девочки. Я никогда не видел их. Старшая — вылитая Лола, уверяет Татьяна.

— Татьяна, — чуть слышно произносит Лола.

— Татьяна приходила вчера. Вы были правы. Восхитительная Татьяна.

Татьяна присутствует здесь, но здесь может быть любая другая женщина. Например, Татьяна, она в нас, та, что была вчера, та, что будет завтра, всякая, любая. Я вхожу в ее горячее и послушное тело, это потерянное для Лолы время, ослепительное время забытья, я забываю о ней, я впиваюсь, я вбираю в себя кровь Татьяны, Татьяна появилась здесь, чтоб я смог забыть Лолу, она изнемогает под моей тяжестью, она словно обескровлена.

Рожь колышется под порывами вечернего ветра вокруг тела этой женщины, которая не сводит глаз с гостиницы, где я нахожусь с другой, с Татьяной.

Лола, рядом со мной, все больше сливается с Татьяной, как ей, видимо, того и хочется. На остановке никто не входит в наше купе. Мы по-прежнему одни.

— Вы хотите, чтоб я отвез вас сразу в гостиницу?

— Не думаю. Я этого хочу. Потом.

Она не заканчивает фразу. Она берет мои руки, которые я перед этим убрал, и прижимает их к себе. Я обращаюсь к ней, я умоляю:

— Я не могу больше так, я должен видеть вас каждый день.

— Я тоже не могу. Мне следует быть очень осторожной. Два дня назад я вернулась домой очень поздно. Жан встретил меня на улице, он ждал меня.

Я уже сомневаюсь: видела ли она меня у окна гостиницы в последний раз, да и в предпоследний тоже? Поняла ли она, что я заметил ее? Она говорит о своем позднем возвращении самым естественным тоном. Я не спрашиваю ее, откуда она возвращалась. Она сама объясняет:

— Иногда я выхожу погулять очень поздно, как в тот вечер.

— И вы снова выходили так поздно?

— Да. Но он меня уже не ждал. Все это очень важно. А видеться с вами каждый день я никак не могу, ведь существует Татьяна.

Она снова, свернувшись в клубок, прижимается ко мне, закрывает глаза, умолкает, думает о чем-то своем. Чувствуется, что она довольна. Хоть я не ощущаю, не вижу никаких перемен. И все-таки, все-таки. Кто она, эта женщина, сидящая сейчас возле меня, такая близкая мне и такая далекая, какие неуловимые мысли бродят в ее голове ночью и днем, в любую минуту? А в это самое мгновение? Могу ли я быть уверен, что сейчас она здесь, в этом поезде, вместе со мной, как любая другая женщина? Вокруг нас — высокие стены, я пытаюсь взобраться наверх, цепляюсь, падаю, снова начинаю карабкаться, еще несколько усилий, всего лишь несколько, уже скоро, уже совсем скоро, но я слишком рационален, слишком уравновешен, и я падаю вниз.

— Я бы хотела вам сказать, какое для меня счастье вас любить, — произносит Лола. — Уже несколько дней мне надо вам об этом сказать.

Лучи солнца, отражаясь в оконном стекле, падают на Лолу. Она слегка постукивает пальцами, как бы подчеркивая каждое слово, затем пальцы застывают на ее белой юбке. Я не вижу ее лица.

— Я не люблю вас и все-таки я вас люблю, вы меня понимаете.

Я спрашиваю ее:

— Почему вам не покончить с собой? Почему вы еще не покончили с собой?

— Нет. Вы ошибаетесь. Все это совсем не так.

Она говорит это без всякой грусти. Если уж я ошибаюсь, то в неменьшей степени, чем все остальные. Я могу ошибиться в ней лишь в чем-то очень существенном. Она это знает и говорит:

— Вы в первый раз ошиблись.

— И вам это нравится?

— Да. Особенно, когда это так. Вы так близки к...

О своем счастье любит она говорить очень просто и ясно. В ее повседневной жизни, не со мной, а с другим мужчиной, это счастье воспринимается ею как трагедия.

Когда этому наступит конец? Через несколько часов или несколько дней? Ее очень скоро у меня отнимут. Ее утешат, окружат любовью в ее доме в Саут-Тала.

— Я кое-что скрываю от вас, это правда. По ночам я хочу вам об этом сказать. Но когда наступает утро, все становится на свое место. Я понимаю.

— Не надо вам мне все говорить.

— Да, не надо. Видите, я не лгу.

Последние три ночи после ее поездки в Таун-Бич я боялся, что она снова отправится туда. И страх мой не рассеивался с наступлением дня. Я не говорю ей, что не раз следовал за ней во время ее прогулок, что каждый день прохожу мимо ее дома.

— Иногда днем мне удается представить себе свою жизнь без вас. Но я уже с вами знакома, хотя вас и нет рядом со мной, вы исчезли, вы тоже; я не делаю никаких глупостей, много гуляю, хорошо сплю. Я прекрасно себя чувствую без вас, с тех пор как познакомилась с вами. Может быть, как раз в те минуты, когда мне удается поверить, что вы исчезли, я...

Я жду. Она задумалась, сейчас она вновь заговорит. Ее опущенные веки вздрагивают в такт ударам сердца, она совершенно спокойна, сегодня ей нравится говорить.

— ...чувствую себя лучше всего, я такая, какой должна быть.

— А когда вы снова начинаете страдать?

Она искренне удивлена.

— Нет.

— Такого с вами никогда не случается?

Тон ее меняется. Она что-то скрывает.

— Видите ли, это весьма любопытно, вы согласны? Я не знаю.

— Значит, никогда, никогда?

Она снова задумывается.

— Когда дома что-то плохо сделано, — и жалобно просит: — Не задавайте мне больше вопросов.

— Больше не буду.

Она снова спокойна и очень серьезна, она размышляет и после довольно долгого молчания буквально выкрикивает:

— Ах, как мне хотелось бы отдать вам все это — свою непривлекательность, ведь я такая некрасивая, просто очень, меня нельзя полюбить, как бы мне хотелось отдать вам все это.

— Ты уже это сделала.

Она поднимает ко мне свое лицо, оно выглядит сперва утомленным, а затем сразу постаревшим, изменившимся под влиянием очень сильного волнения, которое лишает его присущих ему прелести и изящества, оно становится чувственным. Я представляю себе ее обнаженной рядом с собой, представляю, как ни странно, впервые и успеваю подумать, что если подобное произойдет, я, вероятно, не смогу этого вынести. Тело Лолы Валери Штайн, такое далекое и гармонирующее только с самим собой, такое одинокое.

Она продолжает говорить о своем счастье.

— Море отражалось в зеркале зала ожидания. На пляже в этот час не было ни души. Я приехала поездом, который шел очень медленно. Купающиеся уже разошлись по домам. Море было таким же, как и в дни моей юности. Вас тогда в городе не было, и даже еще до того. Если бы я верила в вас, как другие верят в Бога, я бы, вероятно, задалась бы вопросом, почему именно вы, что это значит? Однако пляж был таким пустынным, словно Бог только начал его создавать.

А затем уже я рассказываю ей о том, что произошло со мной дома два дня назад: я внимательно осмотрел свою комнату и потом, как бы тайком от самого себя, стал переставлять там вещи, стараясь сделать все так, как ей бы хотелось увидеть, если бы она вдруг здесь появилась, стараясь найти ей место, ей, такой изменчивой, среди этих неподвижных вещей. Я столько раз мысленно переставлял все вокруг, что мне вдруг стало не по себе, мои руки стали неловкими, оттого что я никак не мог решить, как мне расположить все эти вещи, чтоб среди них нашлось ей место. Я отказался от своего плана, я больше не пытался представить себе ее, живую, среди мертвых вещей.

Я не выпускаю ее из своих объятий, когда ей все это рассказываю. Ее следует крепко держать, ее нельзя отпустить. Она не противится. Она говорит.

Я понимаю, что она хочет сказать: все, что я рассказал о вещах в моей комнате, происходило и с ее телом. Мой рассказ навел ее на эту мысль. Она носила свое тело по городу. Но этого теперь ей уже недостаточно. Она все еще не знает, где именно должно находиться ее тело, куда ей следует его поместить, чтоб оно перестало жаловаться.

— Теперь я уже лучше, чем прежде, все понимаю. Я слишком долго не могла поместить его туда, где ему, вероятно, следует быть. Теперь я думаю, что уже приближаюсь к тому месту, где оно станет счастливым.

Я касаюсь ладонью ее лица, только лица, ласкаю его все настойчивее и грубее, она испытывает от этого чувственное наслаждение. Я не ошибся. Ее лицо было так близко. Ее жаркое дыхание обожгло мне губы. Ее глаза потухли, веки опустились, когда же она их вновь подняла, я почувствовал на себе взгляд человека, очнувшегося после глубокого обморока. Она тихо застонала, ее взгляд словно вынырнул из бездонных глубин и остановился на мне, печальный и отстраненный.

Она шепчет:

— Татьяна.

Я успокаиваю ее.

— Завтра. Уже завтра.

Я обнимаю ее. Мы смотрим на проплывающие мимо нас поля и леса. Вот какой-то вокзал. Поезд останавливается. Небольшой городок с домами, сгрудившимися вокруг мэрии, фасад которой был недавно окрашен в желтый цвет. Лола уже начинает припоминать эти места.

— Это предпоследняя станция перед Таун-Бич.

Она говорит, говорит сама с собой. Я внимательно вслушиваюсь в ее сбивчивую речь, то, что она говорит, не имеет для меня большого значения. Я слушаю, как ее воспоминания начинают оживать, заполняют имеющиеся провалы, Лола пытается связать события, словно решает какую-то замысловатую головоломку, правила которой забыты.

— Там было поле пшеницы. Зрелой пшеницы. — И добавляет: — Сколько терпения.

Именно этим поездом уехала она навсегда в купе, подобном тому, в котором находимся мы сейчас, окруженная родными, которые вытирали пот, струившийся по ее лицу, поили ее, заставили прилечь на диван, с ней рядом была ее мать, она называла ее своей птичкой, своей красавицей.

— Этот лес, он был тогда дальше от железной дороги. На поле не было ни тени, хотя солнце светило очень ярко. Мне больно глазам.

— А позавчера тоже светило солнце?

Она этого не заметила. Что же видела она позавчера? Я не спрашиваю ее об этом. Она вся ушла в свои воспоминания, она узнает одно за другим все эти места, все эти предметы, да, это они, она не ошиблась, мы действительно находимся в поезде, который везет нас в Таун-Бич. Можно подумать, что она возводит столь необходимые ей сейчас декорации: этот лес, это поле и ее собственное терпение.

Ее слишком занимает то, что она пытается вновь увидеть. Впервые она так отдаляется от меня. Однако время от времени она оборачивается ко мне и улыбается, словно хочет сказать, что она обо мне не забыла.

Мы уже близко от Таун-Бич, и это заставляет ее торопиться, под конец она начинает говорить почти без остановки. Я не все могу разобрать. Я по-прежнему не выпускаю ее из своих объятий. Когда у человека морская болезнь, его следует очень нежно поддерживать. И я тоже смотрю на этот нерушимый пейзаж, который в эти минуты становится местом моего появления. Сейчас наступит момент, когда я возникну в памяти Лолы Валери Штайн.

Наше путешествие должно привести нас на бал, и тогда бал исчезнет, рассыплется, как карточный домик, подобно тому, как в эти минуты исчезает и само путешествие. В последний раз в жизни она восстанавливает в памяти эти картины и хоронит их. Отныне она будет вспоминать лишь сегодняшний день и радом с собой сегодняшнего ее спутника. С Таун-Бич произойдет то же, что и с Саут-Тала, исчезнувшем во время прогулок, которые она теперь совершает. Я говорю ей:

— Я так люблю вас. Что же нам с вами делать?

Она отвечает, что знает. Но она не знает.

Поезд идет все медленнее по освещенным солнцем полям. Горизонт становится все светлее. Скоро мы окажемся там, где все залито ярким солнечным светом, окажемся в тот самый час, когда на пляже уже нет ни души, около полудня.

— Когда вы смотрите на Татьяну, не видя ее, как в прошлый раз, мне кажется, я узнаю кого-то, кого я сейчас забыла, саму Татьяну во время бала. И тогда мне становится немного страшно. Может быть, мне более не нужно видеть вас вместе, кроме...

Она проговорила все это очень быстро. Возможно, на этот раз она не закончила фразу, потому что поезд вдруг затормозил, мы подъезжаем к Таун-Бич. Лола встает, подходит к окну, я тоже встаю, и мы смотрим вместе, как к нам приближается курортный городок.

Он весь сверкает под падающими отвесно лучами.

А вот и море, спокойно отливающее в зависимости от глубины всеми оттенками синего цвета.

Поезд спускается к морю. Над морем высоко в небе висит фиолетовая дымка, которую как раз в эти минуты разрывает солнце.

Видно, что на пляже очень мало народу. Вдоль всего величественно изогнутого залива тянется широкая яркая лента купальных кабин. Высокие белые уличные фонари, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга, придают пляжу горделивый вид большого городского бульвара, кажется, море со времен ее детства заставило город отступить, отвоевало часть его владений.

В центре Таун-Бич возвышается здание городского казино с его двумя крыльями, окруженными балюстрадами, открытой террасой, зелеными куполами, с опущенными летом на окнах зелеными шторами, молочно-снежной, сахарной белизны фасадом, замысловато украшенным ангелами, гирляндами цветов и позолотой, оно напоминает опустившуюся на землю огромную птицу.

Тормоза пронзительно и долго скрипят, здание казино медленно проплывает перед нами. Наконец оно застывает, и теперь мы, мы видим его уже целиком.

Лола смеется, подсмеивается над собой.

— Казино Таун-Бич, я так хорошо его знаю.

Она выходит из купе, останавливается в проходе, размышляет:

— Не станем же мы с вами сидеть в зале ожидания?

Я смеюсь.

— Конечно же, нет.

По перрону, а затем и по городу она идет, опираясь на мою руку, словно моя жена. Мы покинули купе, кончилась наша первая ночь любви. После того, что произошло между нами, нам легче касаться друг друга, мы делаем это естественнее. Я знаю теперь, какой властью обладает ее лицо, как чувствительно ее нежное лицо, ведь оно часть ее тела, как и ее глаза, оно просто полно беспредельной младенческой нежности, которая проглядывает во всем се облике.

— Я знаю вас лучше теперь после часов, проведенных в поезде.

Она понимает, что я этим хочу сказать, замедляет шаг, словно борется с искушением вернуться назад.

— Теперь вы тоже участвовали в этой поездке, которую вот уже десять лет мне не давали совершить. Как это было глупо.

Выйдя из здания вокзала, она смотрит сперва в одну сторону, потом — в другую и не сразу решает, куда нам идти. Я увлекаю ее в сторону казино, центральную часть которого скрывает от нас сейчас город.

Ничто не тревожит ее, она просто узнает знакомые места, и выглядит она совершенно спокойной, даже безмятежной, возможно, это немного ее забавляет. Я держу ее руку в своей руке, она вспоминает то, что предшествует тем воспоминаниям, которые все еще живут в ней. Она была весьма разумной девушкой до того, как стала безумной Таун-Бич. Что это я тут сочиняю?

Я говорю:

— Этот город ничем вам не сможет помочь.

— Что могла бы я вспомнить?

— Приезжайте сюда, как в Саут-Тала.

— Сюда, как в Саут-Тала, — повторяет вслед за мной Лола.

Мы идем по широкой улице, которая спускается к морю. По ней навстречу нам поднимаются молодые люди в купальных костюмах и ярких платьях. У всех загорелые лица, волосы после купания слиплись. Кажется, они составляют одну многочисленную семью. Они прощаются, договариваются вскоре встретиться снова на пляже. Большинство из них живут в небольших двухэтажных меблированных домиках, и чем ближе подходим мы к морю, тем безлюднее становится улица. Слышны голоса женщин, окликающих своих детей. И дети послушно отвечают им. Лола с любопытством всматривается в свою юность.

Мы сами не заметили, как подошли к казино. Вот оно, слева, в сотне метров от нас, на лужайке, которую мы не могли увидеть с вокзала.

— А не зайти ли там туда? — говорит Лола.

Длинный коридор разделяет казино на две части. Одна дверь выходит из коридора прямо на пляж, другая — на главную площадь Таун-Бич.

В самом казино, если не считать гардеробщицы у входа и господина в черном костюме, который, заложив руки за спину, расхаживает по коридору и лениво позевывает, никого нет.

На всех дверях висят плотные темные портьеры с разводами, они постоянно колышутся от ветра, который гуляет по коридору.

При сильном порыве ветра можно увидеть пустые залы с закрытыми окнами, вот игорные залы, один, второй, где стоят покрытые зелеными листами железа и запертые на замки столы.

Лола просовывает голову в каждый зал и смеется, словно радуется этой игре в узнавание. Ее смех передается и мне. Она смеется, потому что ищет нечто такое, что рассчитывала здесь найти, что должна была здесь найти, но что найти ей никак не удастся. Она идет по коридору, приподнимает портьеры, заглядывает в темноту и объявляет, что это совсем не то, что тут не может быть и сомнения, совсем не то. И всякий раз, опуская портьеру, она хочет, чтоб я убедился, что она снова потерпела неудачу, она смотрит на меня и смеется. В полумраке коридора ее живые глаза весело блестят.

Она внимательно все разглядывает. С одинаковым вниманием смотрит она на афиши, сообщающие о праздниках и спортивных состязаниях, и на выставленные в витринах драгоценности, платья, духи. Глядя на нее в эти минуты, любой человек — но только не я — мог бы составить себе ложное о ней представление. Я являюсь свидетелем приступа неожиданной и неудержимой веселости.

Служащий, расхаживающий по коридору, подходит к нам, кланяется Лоле и спрашивает ее, не может ли он быть ей полезен. Лола в замешательстве оборачивается ко мне.

— Мы ищем танцевальный зал.

Служащий весьма любезен, он говорит, что казино в этот час, естественно, закрыто. Откроется оно вечером в половине восьмого. Я начинаю объяснять, говорю, что нам достаточно было бы лишь взглянуть на зал, потому что мы бывали здесь в молодости, нам бы хотелось только вновь его у видеть бросить один лишь взгляд, вот и все, что мы бы хотели.

Человек понимающе улыбается и просит последовать за ним.

— Все шторы опущены. Вы не сумеете ничего разглядеть.

Он сворачивает в коридор, расположенным под прямым углом к предыдущему; вот, оказывается, что нам следовало сделать. Лола перестала смеяться она замедлила шаг, тащится за мной. Вот мы и дошли. Служащий приподнимает портьеру, мы пока еще ничего не видим, он спрашивает нас, помним ли мы название танцевального зала, потому что в казино их два.

— «Кумушка», — отвечает Лола.

— Тогда это здесь.

Мы входим. Служащий опускает портьеру. Мы оказываемся в довольно просторном помещении. Вокруг танцевальной площадки расположены столики. В одном конце зала за опущенным красным занавесом находится сцена, в другом конце стоят комнатные растения. А также покрытый белой скатертью узкий и длинный стол.

Лола внимательно все рассматривает. Я стою за ее спиной, стараясь следовать глазами за ее взглядом, и с каждой секундой все яснее начинаю вспоминать ее воспоминания. Я вспомнил события, подобные тем, что были свидетелями ее жизни, события, удивительно похожие, возникающие и тут же исчезающие в темноте этого зала. До меня донеслись звуки фокстрота из моей безмятежной юности. Громко и весело засмеялась белокурая девушка. Ее сменила влюбленная парочка, медленно проехал большой автомобиль, первые неумелые поцелуи, она еще не знала, что это значит. В памяти всплыли всякие незначительные события, но вот раздаются крики матери. А на сумрачном беспредельном небосводе разгорается заря. И, поглощая все звуки, воцаряется божественная тишина. Остается лишь след, всего лишь один. Единственный неизгладимый след, затерявшийся неизвестно где. Но как такое могло случиться? Действительно ли этого никто не знает? Не осталось даже и следа, все исчезло, все оказалось погребено, и Лола вместе со всем.

Служащий расхаживает за опущенными портьерами по коридору, он негромко покашливает и терпеливо ждет. Я подхожу к Лоле. Она меня не замечает. Она смотрит как-то странно, она плохо видит и то закрывает, то открывает глаза, надеясь, что так она сможет лучше все разглядеть. По ее лицу можно догадаться, что она упорно, добросовестно старается все снова увидеть. Она может так бесконечно пытаться, глупо пытаться увидеть то, что невозможно увидеть вновь.

Мы слышим, как щелкает выключатель, и в зале сразу вспыхивают десять люстр. Лола вскрикивает. Я говорю служащему казино:

— Благодарю вас, но не стоило этого делать.

Он гасит свет. И теперь по контрасту кажется что в зале стало еще темнее. Лола выходит. Служащий ждет в коридоре, он улыбается.

— Это было давно? — спрашивает он.

— О, десять лет назад, — отвечает Лола.

— Я тогда уже здесь служил.

Выражение его лица вдруг меняется, он узнает мадемуазель Лолу Штайн, семнадцати-восемнадцатилетнюю любительницу танцев, и говорит:

— Простите.

Ему, должно быть, известно продолжение ее истории, я вижу это по выражению его лица. Лола не заметила, что ее узнали.

Мы покидаем казино через дверь, выходящую на пляж.

Мы направились к ней не договариваясь. Выйдя из помещения, Лола потягивается и долго зевает. Она улыбается и говорит:

— Я так рано встала сегодня, мне хочется спать.

Светит солнце, море совсем рядом, начинается отлив, море отходит, оставляя после себя голубые, как небо, озерца.

Лола ложится на песок и смотрит на эти озерца.

— Надо пойти поесть. Я проголодалась.

И засыпает.

Рука Лолы, лежащая на песке, засыпает вместе с ней. Я играю ее обручальным кольцом. Под кольцом кожа светлее, тоньше, словно небольшой шрам. Она ничего не замечает. Я осторожно снимаю кольцо, подношу его к носу, у него нет запаха, я снова надеваю его ей на палец. Она ничего не замечает.

Я не пытаюсь даже бороться с невыносимой бесцветностью памяти Лолы Валери Штайн. Я сплю.

Она все еще спит, спит в той же позе. Спит так уже целый час. Солнце теперь не в зените. От ее ресниц падает тень. Дует легкий ветер. Рука се покоится на том же месте, где и уснула, она лишь немного погрузилась в песок, ногтей больше не видно.

Она просыпается почти сразу после меня. На этом пляже почти никого нет, дно здесь илистое, купаться предпочитают подальше, в нескольких километрах отсюда, сейчас отлив, над морем кричат глупые чайки.

Мы внимательно смотрим друг на друга. Наша встреча произошла совсем недавно. Сперва мы всего лишь удивлены. Затем мы вспоминаем все то чудесное, что произошло с нами сегодня утром, и мы бросаемся друг другу в объятия, я прижимаю ее к себе, и мы сидим так и молчим, не в силах произнести ни слова до тех пор, пока я вдруг не замечаю, что на другом конце пляжа, там, где много купающихся, — Лола, уткнувшись лицом в мою шею, ничего не видит, — что-то происходит, вокруг чего-то, возможно, вокруг дохлой собаки, собралось много народу.

Лола встает и тащит меня в небольшой ресторан, который ей хорошо знаком. Она умирает от голода.

Вот мы и приехали в Таун-Бич, Лола Валери Штайн и я. Мы едим. События могли бы развиваться иначе, принять другой оборот, на нашем месте могли бы оказаться другие люди с другими именами, все могло бы происходить медленнее или быстрее, имели бы место другие истории с провалами памяти, минутами полного погружения в забытье и яркими вспышками воспоминаний, другие ночи любви, бесконечной любви, как знать? Меня это не интересует. Лола права.

Лола ест, набирается сил.

Я не могу примириться с тем, что, вероятно, скоро наступит конец, который должен будет нас просто и легко разлучить, это приводит меня в отчаяние, но раз я не могу примириться с таким концом, раз я отвергаю его, значит, я принимаю другой конец, который следует еще придумать, которого я не знаю, который еще никто не придумал: конец без конца, начало без конца истории Лолы Валери Штайн.

Глядя, как она ест, я обо всем забываю. Мы должны будем провести эту ночь в Таун-Бич. Эта не вызывающая сомнения мысль приходит в голову нам обоим, пока мы едим. Мы уже не можем отогнать се, мы забываем, что, вероятно, можно было бы поступить иначе. И Лола говорит:

— Если вы не против, мы проведем здесь эту ночь.

Мы не можем вернуться, это действительно так.

Я отвечаю:

— Мы останемся здесь. Мы не можем поступить иначе.

— Я позвоню мужу. Ведь все-таки недостаточно того, что я нахожусь в Таун-Бич, чтобы он... — и добавляет: — Потом я буду такой благоразумной. Разве я не могу измениться, раз я уже сказала ему, что наша история подходит к концу? Могу, вы же видите, — она ухватилась за эту мысль и добавляет: — Взгляните на мое лицо. По нему это должно быть видно, скажите мне сами, что мы не можем вернуться.

— Это видно, мы не можем вернуться.

Ей на глаза то и дело наворачиваются слезы, она смеется сквозь слезы. Такого смеха я еще у нее не знаю.

— Я хочу быть с вами, я так этого хочу.

Она просит меня снять нам комнату на ночь. Она будет ждать меня на пляже.

Я нахожусь в небольшой гостинице. Снимаю номер, спрашиваю, сколько мне следует заплатить, мне отвечают, я расплачиваюсь. И в то же время я вместе с ней на пляже жду меня; наконец начинается прилив, волны медленно поглощают одно за другим голубые озерца, они теряют свое своеобразие и сливаются с морем. Одни озерца уже исчезли, другие ждут своей очереди. Их гибель переполняет сердце Лолы невыразимой печалью, она ждет, предугадывает их исчезновение, наблюдает за этим. Она узнает.

В мечтах своих Лола живет в другом времени, где то, что должно сейчас произойти, произошло бы, вероятно, иначе. По-другому. Бессчетное количество раз. Везде. Повсюду. Между другими людьми. Между множеством других людей, которые, как и мы, мечтают об этом времени, несомненно, мечтают. Мечты Лолы передаются и мне.

Мне приходится раздеть ее. Сама она не станет этого делать. Вот она, передо мной, обнаженная. Кто лежит здесь в постели? Кто, как считает она сама?

Лола лежит неподвижно. Она чем-то обеспокоена. Она замерла, лежит так, как я ее уложил. И глазами следит за мной, словно за незнакомцем, когда я сам раздеваюсь. Кто это?

Она на грани нервного срыва. Ее выбило из колеи то, что мы с ней одни в этой комнате, она и я.

— Внизу полиция.

Я не возражаю.

— На лестнице кого-то бьют.

Она не узнает меня, совсем не узнает.

— Я не знаю, кто это.

Потом она начинает постепенно меня узнавать.

— Нам надо уйти.

Я говорю ей, что нас может схватить полиция.

Я ложусь рядом с ней, рядом с ее напряженно застывшим телом. Узнаю ее запах. Не глядя на нее, я начинаю ее ласкать.

— Ой, как мне больно.

Я продолжаю ее ласкать. Моя рука нежно касается округлостей женского тела. Я словно рисую на нем цветы. Она больше не жалуется, не шевелится, вспоминает, вероятно, что лежит с любовником Татьяны Карл.

Но теперь она и в этом не очень уверена, хотя Татьяна Карл — единственная, кого она узнает, на кого она всегда ссылалась, во всяком случае с тех пор, как я с ней знаком. Она спрашивает:

— Кто это?

Она стонет, просит меня ответить ей. И я говорю:

— Ну, хотя бы Татьяна Карл, к примеру.

Измучившись, теряя последние силы, я прошу ее помочь мне.

И она помогает мне. Она делает это умело. Кто был у нее до меня, этого я никогда не узнаю. Мне все равно.

Потом она кричала, оскорбляла меня, упрашивала, умоляла, чтоб я вновь овладел ею, и в то же время требовала, чтоб я оставил ее в покое, чувствовала себя затравленной, пыталась убежать из комнаты, из постели, возвращалась обратно в надежде, что я вновь поймаю ее, была достаточно искушена. Татьяна Карл и она были очень похожи. Только в глазах у Лолы не было и намека на угрызения совести, и она сама называла себя — такого Татьяна никогда не делает, — и давала себе при этом два имени: Татьяна Карл и Лола Валери Штайн.

Утром Лола разбудила меня.

— Пора возвращаться.

Она уже успела одеться и стояла в своем сером плаще. И все еще была похожа на ту Лолу, какой она была этой ночью. Благоразумной на свой лад, поскольку ей бы хотелось еще побыть здесь, хотелось, чтобы все повторилось, но она считала, что этого не следует делать. Она стояла потупившись и говорила ровным голосом, чуть медленнее обычного.

Она подходит к окну и ждет там, пока я оденусь, и я тоже стараюсь не приближаться к ней. Она напоминает мне, что я должен встретиться с Татьяной в шесть часов в «Лесной гостинице». Она о многом забыла, но только не об этом свидании.

На улице мы взглянули друг на друга. Я назвал ее по имени: Лола Валери Штайн. Она засмеялась.

В купе мы были не одни, и потому разговаривать нам пришлось очень тихо.

Я прошу ее рассказать мне о Майкле Ричардсоне. Она говорит, что он очень любил теннис, писал прекрасные, как она считала тогда, стихи. Я хочу, чтоб она мне о них рассказала. Может ли она добавить еще что-нибудь? Я терплю невыносимые муки. А она спокойно говорит. Я требую, чтоб она продолжала. Она щедро одаривает меня страданиями. Рассказывает о ночах, проведенных на пляже. Я хочу знать как можно больше. И она продолжает. Мы оба улыбаемся. Она говорила обо всем тем же тоном, как и в первый раз у Татьяны Карл.

Боль исчезла. Я говорю ей об этом. Она умолкает.

Боль действительно исчезла. Она может рассказать мне все о Майкле Ричардсоне, говорить обо всем, о чем пожелает.

Я спрашиваю ее, думает ли она, что Татьяна Карл способна сообщить Жану Бедфору, что между нами что-то есть. Она не понимает моего вопроса. Но улыбается, услышав имя Татьяны Карл, вспомнив об этой милой брюнетке, которая не догадывается даже, какая уготовлена ей судьба.

Она не говорит о Татьяне Карл.

Мы подождали, пока последние пассажиры выйдут из поезда, и лишь тогда покинули наше купе.

И все-таки мне было бесконечно трудно расстаться с Лолой. Но боль длилась всего лишь мгновение. Я попросил ее не возвращаться сразу домой, было еще рано, Татьяна могла подождать. Считала ли она, что это возможно? Не думаю. Она спросила:

— Почему сегодня вечером?

Уже смеркалось, когда я подъехал к «Лесной гостинице».

Лола приехала раньше нас. Утомленная, утомленная нашим путешествием, она спала во ржи.


home | my bookshelf | | Очарование Лолы Валери Штайн |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу