Book: Пепел Вавилона



Пепел Вавилона

Джеймс Кори

«Пепел Вавилона»

Мэтту, Хэлли и Кенн,

сделавшим все возможное

Пролог

Намоно

Через три месяца после падения метеоритов Намоно увидела в небе клочки синевы. Удар по Лагуату – первый из трех разбивших мир камней – взметнул в воздух большую часть Сахары, на много недель скрыв и Луну, и звезды. Даже багровое солнце с трудом пробивало мутные облака. Песок с пеплом сыпались на Великую Абуджу, скапливались барханами, перекрашивая город в желтовато-серый цвет – в тон небу. Еще разбирая с волонтерской командой обломки, занимаясь ранеными, Ноно поняла: раздирающий ей грудь кашель с черной мокротой – оттого, что надышалась смертью.

От кратера, оставшегося на месте прежнего Лагуата, Лабуджи отделяли три с половиной тысячи километров. Ударная волна повыбивала окна, обрушила часть зданий. Двести погибших, если верить новостям, и четыре тысячи раненых. Больницы переполнились. Если вы не на краю смерти, просим вас оставаться дома.

Электрическая сеть вскоре рухнула. Солнечным батареям не хватало освещения, а наполненный песком воздух разъедал ветряки – их не успевали очищать. Пока из Киншасы везли термоядерный реактор, город пятнадцать суток сидел без света, да и потом все, что было, направлялось на гидропонику, больницам и правительству, поэтому жить светлее не стало. Выйти в сеть с ручных терминалов удавалось не всюду, да и то ненадежно. Иногда они на сутки оставались без связи с миром. Следовало ожидать, твердила себе Намоно, – если бы такое вообще можно было предвидеть.

И все же через три месяца в огромном бельме неба появился просвет. Красноватое солнце соскальзывало на запад, и на востоке засветились лунные города – самоцветы на синем поле. Да, грязноватая и клочковатая, но синева. Ноно утешалась, глядя в нее на ходу.

Международный квартал возник, по историческим меркам, недавно. Редкое здание насчитывало больше ста лет. Этот район запомнил любовь прошлого поколения к широким проездам между лабиринтами узких улочек и мягким изгибам квазиорганической архитектуры. Главным ориентиром оставался монолит Зума-рок. Пыль и пепел, засыпая скалу, не сумели ее изменить. Для Ноно здесь была родина. В этом городе она росла, сюда, покончив с приключениями, перевезла свою маленькую семью. Здесь надеялась на тихую жизнь.

Она зашлась в горьком кашле – потом просто откашлялась.

Вот и центр помощи пострадавшим: фургон на краю общественной парковки. На боку трилистник – эмблема гидропонной фермы. Не ООН и даже не городская администрация. Чрезвычайное положение сплющило слои бюрократии в тонкую лепешку. Спасибо и на том – не всюду найдешь даже такой фургон.

Пологий холм, поросший прежде травой, скрылся под коркой пыли и пепла. Тут и там змеились борозды и изломанные трещины – дети все равно пытались здесь играть, но сейчас никто не катался по склону. Люди собирались в очередь. Ноно тоже встала. У всех здесь были такие же пустые взгляды. Шок, истощение, голод. И жажда. В международном квартале проживало много норвежцев и вьетнамцев, но пепел и несчастье сбили всех, независимо от цвета кожи, в одно племя.

Борт фургона поехал вниз, очередь шевельнулась, предвкушая. Еще один недельный паек, пусть даже скудный. Дожидаясь своей очереди, Ноно со стыдом вспомнила, что никогда в жизни не нуждалась в базовом пособии. Она была из тех, кто заботится о других, а не из нуждающихся в поддержке. Но вот теперь и ей понадобилась помощь.

Она дошла до фургона. Человека, протянувшего ей пакет, она уже видела. Круглолицый, с черными веснушками на смуглой коже. Он спросил адрес, она назвала. После мимолетной заминки он с четкостью автомата протянул ей белый пластиковый пакет. Ноно взяла. Ужасно легкий. Раздатчик взглянул ей в глаза, только заметив, что женщина не отходит.

– У меня жена, – сказала Намоно. – И дочь.

В его глазах вспыхнула ярость, жесткая, как пощечина.

– Если они могут ускорить рост ячменя или создать рис из ничего, присылайте их к нам. Если нет… вы нас задерживаете!

Глаза у нее защипало от слез.

– По одному на дом, – отрезал раздатчик. – Проходите.

– Но…

– Проходи! – рявкнул он, щелкнув пальцами. – Люди ждут!

Ноно отошла, слыша за спиной непристойные ругательства. Слезы уже высохли – можно не утирать. Вот только глаза щиплют.

Зажав пакет под мышкой, она дождалась, пока прояснится зрение, и пошла к дому. Задерживаться нельзя – есть другие, более отчаявшиеся или менее принципиальные, чем она: они поджидают неосторожных за углами и в подворотнях в надежде раздобыть фильтры для воды и пропитание. Надо идти твердым шагом, чтобы не сочли за добычу. Несколько кварталов она занимала изголодавшийся, измученный ум фантазиями о схватке с ворами. Как будто катарсис насилия сулил ей мир.

Уходя, она обещала Анне зайти на обратном пути к старому Джино, проверить, добрел ли старик до машины с помощью. Но, добравшись до нужного поворота, она не стала заворачивать. Усталость уже высасывала мозг из костей, и ей страшно было подумать: возвращаться в очередь, подпирая собой старика. Скажет, что забыла. Это будет почти правдой.

На повороте с широкого бульвара в свой тупичок она заметила, что фантазии в голове сменились. Теперь под ее ударами молил о пощаде не вор, а конопатый раздатчик помощи. «Если они ускорят рост ячменя…» Это как понимать? Шуточка насчет использования тел вместо удобрений? Он посмел угрожать ее семье? Да кем он себя воображает?

«Нет, – явственно, как будто Анна была рядом, ответил ей внутренний голос. – Нет, он злился, потому что хотел бы помочь, да не мог. Сознание, что всех твоих усилий мало, – само по себе груз. Только и всего. Прости его».

Намоно понимала, что надо бы, но не простила.

Домик у них был маленьким. Полдюжины комнат, стиснутых, как влажный песок в детском кулачке. Ни прямых линий, ни прямых углов. От этого жилье скорее походило на грот или пещеру, чем на построенное человеком здание. Перед дверью Ноно замешкалась, приводя в порядок мысли. Солнце садилось за Зума-рок, в наполненном песком и дымом воздухе вычерчивались широкие лучи. Как будто утес обзавелся нимбом. И точка света в темнеющем небе. Венера. Сегодня в небе, может быть, загорятся звезды. Она уцепилась за эту мысль, как за спасательный плотик в море. Может быть, будут звезды.

В доме было чисто. Коврики вытряхнуты, кирпичный иол подметен. И пахнет сиренью – кто-то из прихожанок Анны принес благовония. Намоно смахнула последнюю слезу. Можно сделать вид, что глаза покраснели от уличной пыли. Если ей и не поверят, так тоже сделают вид.

– Алло! – позвала она. – Есть кто дома?

В дальней спальне взвизгнула Нами, зашлепала босыми ногами по брускам, пулей вылетела к двери. Ее малышка стала не так уж мала. Она теперь доставала макушкой Ноно до подмышки, а Анне до плеча. Ребяческая пухлость ушла, уже подавала голос жеребячья красота подростка. Кожа чуть светлей, чем у Ноно, густые тугие кудряшки, но улыбка – русская.

– Вернулась!

– Как же не вернуться, – отозвалась Ноно.

– Что нам дали?

Намоно отдала дочке белый пакет. Заговорщицки улыбнулась, склонившись к ее лицу.

– Может, ты посмотришь и расскажешь мне?

Нами в ответ ухмыльнулась и поскакала в кухню так, будто ей вручили не восстановители для воды и быстрорастущий ячмень, а бриллианты. В ее не совсем наигранном восторге, кроме искренней радости, было и желание уверить матерей, что с ней все хорошо, что о ней можно не волноваться. Сколько силы – не только ей – дает стремление защитить другого. Ноно не знала, хорошо это или плохо.

В спальне лежала на подушках Анна. Пухлый том Толстого пристроился рядом. Корешок изломан – не раз перечитывался. «Война и мир». Анна тускло бледна, лицо осунулось. Ноно осторожно присела рядом, опустила ладонь на голую кожу на правом бедре жены, над разбитым коленом. Кожа уже не обжигала и не натягивалась, как барабан. Хороший знак.

– Сегодня в небе были просветы, – рассказала ей Ноно. – Ночью могут показаться звезды.

Анна улыбнулась своей русской улыбкой – той самой, что с ее генами передалась Нами.

– Вот и хорошо. Перемена к лучшему.

– Видит бог, есть куда меняться, – отозвалась Намоно и, еще не договорив, пожалела, что не сдержала горечи. Чтобы смягчить сказанное, взяла Анну за руку. – И ты лучше выглядишь.

– Сегодня жара нет, – согласилась Анна.

– Совсем?

– Ну, немножко.

– Много было гостей? – скрывая недовольство, спросила Ноно. Прихожане устроили вокруг раненой Анны большую суету, несли знаки внимания, наперебой предлагали помощь, не давая больной отдохнуть. Намоно позволяла себе вмешаться и отослать их. Она подозревала, что Анна это допустила больше за тем, чтобы паства не отдавала ей последние припасы.

– Амири заходил, – сказала Анна.

– Да что ты? И чего же хотел мой кузен?

– Завтра у нас молитвенное собрание. Всего около дюжины человек. Нами помогла прибрать для них гостиную. Я знаю, надо было тебя спросить, но…

Анна кивнула на распухшую, как тесто, ногу, словно самым страшным, что с ней случилось, стала неспособность стоять за кафедрой. Может, так оно и было.

– Если ты уже в состоянии, – кивнула Намоно.

– Извини.

– Извиняю. Опять. Всегда.

– Ты добра ко мне, Ноно. – И, тихо, чтобы не услышала Нами: – Пока тебя не было, объявляли тревогу.

Намоно похолодела.

– Куда ударит?

– Не ударит. Перехватили. Но…

Молчание договорило за них. Еще один. Еще один камень, швырнутый в гравитационный колодец, в хрупкие останки земли.

– Я Нами не сказала, – призналась Анна так, словно считала за грех защитить ребенка от страха.

– Это ничего, – ответила Намоно. – Если надо будет, я скажу.

– Как Джино?

«Забыла» – уже подступило к горлу, но Намоно не сумела выговорить лжи. Себе она могла солгать, но не в чистые глаза Анны.

– Сейчас схожу к нему.

– Это важно, – сказала Анна.

– Понимаю. Просто я так устала.

– Потому-то это и важно. Катастрофа заставляет нас сплотиться. В критический момент это выходит легко, естественно. А когда все затягивается, приходится делать над собой усилие. Надо, чтобы все знали: мы вместе.

Пока не прилетел еще один камень, который флот не успеет перехватить. Или не откажут восстановители. Или не случится одна из тысячи бед, каждая из которых означает смерть. Но для Анны и это не беда. Лишь бы все были хорошими и добрыми друг к другу. Пока они бережно ведут друг друга к могиле, Анна считает, что следует своему призванию. Может быть, она права.

– Конечно, – сказала Намоно. – Просто хотела сперва занести домой помощь.

Она едва успела договорить, как в комнату ворвалась Нами: в каждой руке по восстановителю.

– Смотрите! Еще одна прекрасная неделя на очищенной моче и грязной дождевой воде! – возвестила она с усмешкой, и Намоно в миллионный раз подумала, какой идеальной копией своих матерей растет их дочь.

Кроме восстановителей, в пакете были зерновые брикеты быстрого приготовления, пакетики, на которых по- китайски и на хинди значилось «кур-строганов», и горсть таблеток. Витамины на всех. Болеутоляющее для Анны. Уже кое-что.

Намоно посидела, держа жену за руку, пока веки у Анны не опустились, щеки не обмякли, предвещая сон. За окном остатки закатного багрянца сменились серыми сумерками. Анна немного расслабилась, плечи опустились, разгладились складки на лбу. Анна не жаловалась, но ей, кроме общего страха, приходилось выносить боль и беспомощность калеки. Приятно увидеть, как все это отступает хоть ненадолго. Анна всегда была недурна собой, но во сне становилась красавицей.

Дождавшись, пока жена глубоко, ровно задышала, Намоно встала. У самой двери ее догнал хрипловатый со сна голос Анны:

– Не забудь про Джино.

– Как раз к нему иду, – тихо отозвалась Ноно, и дыхание Анны снова вернулось к ритму сна.

– А можно мне с тобой? – спросила ее на выходе Нами. – Терминалы опять отключились, делать нечего.

На язык просились: «Там слишком опасно» и «Ты можешь понадобиться маме», – но в глазах дочери была такая надежда…

– Да, только обуйся.

Дорога к Джино стала танцем среди теней. К солнечным батареям пробилось достаточно солнца, чтобы половина домов тускло осветилась изнутри. Немногим ярче, чем от свечей, но светлее, чем раньше. Впрочем, сам город остался темным. Ни фонарей, ни огней небоскребов, и всего несколько ярких точек экогорода на юге.

Вдруг ярко, с силой вспомнилось, как Намоно, не старше, чем теперь ее дочь, в первый раз летела на Луну. Сверкание звезд, ошеломительная красота Млечного Пути. Сейчас даже сквозь пыль над головами виднелось больше звезд, чем пробивалось прежде сквозь городскую засветку. Сияла Луна – серебряный полумесяц, обнимающий темное поле с золотой филигранью. Намоно взяла дочь за руку.

Пальцы Нами стали толще, тверже, чем раньше. Девочка росла. Уже не малютка. Сколько они строили планов на ее студенчество, на совместные путешествия! Все теперь рассыпалось. Мир, в котором они собирались растить дочь, пропал. Намоно подумала об этом виновато, будто могла предотвратить то, что случилось. Как будто это ее вина.

В сгущающейся темноте слышались голоса, но не так много, как бывало. Прежде этот район кипел ночной жизнью. Пабы, уличные артисты, недавно вошедшая в моду жесткая, громыхающая музыка – словно кто-то рассыпал по улице кирпичи. Теперь люди ложились спать с темнотой и вставали с первым светом. Откуда-то пахло едой. Странное дело: даже ячменная каша может стать приметой уюта. Она надеялась, что старый Джино добрался до фургона или что за ним зашел кто-то из прихожан Анны. Иначе Анна добьется, чтобы ему отдали часть их пайка, и Намоно уступит.

Но этого еще не случилось. Нечего кликать беду, пока она не пришла. И без того у порога толпа бед. Пока они дошагали до поворота к старому Джино, в небе погасли последние отблески заката. Зума-рок виделась теперь тысячеметровой темной массой в темном небе. Словно земля бессильно грозила небу кулаком.

– Ох, – на вдохе вымолвила Нами. – Ты видела?

– Что видела? – спросила Намоно.

– Падучая звезда. Смотри, еще одна!

Да, среди неподвижных, только мерцающих звезд мелькнула полоска света. И еще одна. Пока они стояли рука в руке, по небу скатилось еще полдюжины. Она едва сдержала себя, чтобы не броситься назад, не затолкать дочь в подворотню, прикрывая собой. Объявляли тревогу, но флот ООН успел перехватить удар. Эти вспышки в верхних слоях атмосферы – может быть, даже не его осколки. Или осколки.

Так или иначе, падучие звезды когда-то были красивыми. Невинными. Больше не будут. Для нее – не будут. И ни для кого на Земле. Каждая огненная полоска нашептывает о смерти. Говорит яснее ясного: «Всему может придти конец, и ты тут ничего не изменишь». Еще одна яркая, как огонек горелки, полоска безмолвно расцвела огненным шариком величиной с ноготь.

– Эта была большая, – сказала Нами.

«Нет, – подумала Намоно. – Нет, эта не большая».



Глава 1

Па

– а хрен, права не имеете! – в который раз проорал хозяин «Хорнблауэра». – Мы свое заработали – оно наше!

– Мы это уже обсуждали, сэр, – отвечала ему капитан «Коннахта» Мичо Па. – Ваш корабль с грузом задержан согласно приказу Свободного флота.

– Плевать мне на ваших голодающих! Если астерам нужны продукты, пусть покупают. А что мое, то мое.

– Нужны. Если бы вы подчинились приказу…

– Вы нас расстреляли! Отбили дюзы!

– Вы пытались уйти. Ваши пассажиры и команда…

– Свободный флот, раздери мою задницу. Воры! Пираты!

Стоявший слева Эванс – ее старпом и последнее пополнение семьи – крякнул, словно от удара. Мичо покосилась на него и наткнулась на взгляд голубых глаз. Эванс ухмылялся, сверкал белыми зубами на смазливой физиономии. Парень был хорош собой и знал об этом. Мичо приглушила микрофон, пропуская мимо ушей поток сквернословия с «Хорнблауэра», и кивнула ему: «Ну, что тебе?»

Эванс ткнул пальцем в сторону панели.

– Как сердит… задели беднягу койо, теперь не остановишь.

– Серьезней, – одернула Мичо, не сдержав, впрочем, улыбки.

– Я серьезно. Фраже бист.

– Это ты-то нежный?

– В душе. – Эванс прижал ладонь к скульптурной груди. – Ребенок, ми.

В динамике владелец «Хорнблауэра» накручивал себя до пены на губах. Его послушать, Па и грабительница, и шлюха, и плевать ей, чьи там дети мрут с голову, лишь бы ей платили. Будь она его дочь – убил бы, чтоб не порочила честь семьи. Эванс ухмылялся.

Мичо, как ни крепилась, рассмеялась в ответ.

– Ты знаешь, что, когда флиртуешь, у тебя акцент заметней?

– Да-да, – закивал Эванс. – Я – сложная смесь любви и порока. Но ты все же отвлекись от него. Теряешь терпение.

– Пока еще не потеряла. – Она оживила микрофон. – Сэр… Сэр! Давайте сойдемся на том, что я из тех пиратов, которые готовы запереть вас до Каллисто в собственной каюте, а не вышвырнуть в пустоту. Устраивает?

После короткой ошеломленной паузы по рации хлынул поток бессвязной ярости, завершившийся чем-то вроде: «Только попробуй, я твою астерскую кровь выпью насухо!» Мичо подняла три пальца. Оксана Буш махнула в ответ с противоположного конца рубки и застучала по оружейной панели.

«Коннахт» от рождения не был астерским кораблем. Его строили для флота Марсианской Республики и снабдили разнообразным набором военных и технических систем. Семья чуть не год разбиралась с ними, поначалу проводя учения в тайне. И только когда пришел срок, вступили в дело. Теперь Мичо на своем мониторе наблюдала, как «Коннахт» опознал и пометил на дрейфующем грузовике шесть точек, чтобы вскрыть корпус точно направленными снарядами ОТО. Включились прицельные лазеры, запятнали «Хорнблауэр». Мичо выжидала. Эванс улыбался уже не так уверенно. Он не готов был убивать гражданских. По чести сказать, Мичо бы тоже не хотелось, но она не пропустит «Хорнблауэр» за кольцо, к будущей колонии на чужой планете. Переговоры велись только об условиях сдачи.

– Стрелять, боссманг? – спросила Буш.

– Пока не надо, – ответила Мичо. – Следи за двигателем. Если включат зажигание – тогда.

– Если они вздумают уйти на отбитой дюзе, сэкономим боеприпас, – с издевкой процедила Буш.

– От их груза люди зависят.

– Мне что, – проговорила Буш. И, помедлив, добавила: – Пока они холодные.

Рация щелкнула, отплюнулась. С того корабля кто-то орал – но не на Мичо. Затем раздался другой голос, к нему присоединились, перебивая, еще несколько. Прогремели выстрелы. Пройдя через рацию, звуки боя становились слабыми и безобидными.

Вот и новый голос:

– «Коннахт», вы здесь?

– Еще здесь, – отозвалась Мичо. – Прошу назваться.

– Я Серджио Плант, – сообщил голос, – исполняющий обязанности капитана «Хорнблауэра». Готов сдаться. Только чтобы никто не пострадал, договорились?

Эванс улыбнулся, давая выход торжеству и облегчению.

– Бессе вас слышать, капитан Плант, – ответила Мичо. – Принимаю ваши условия. Приготовьтесь принять абордажную команду.

Она отрубила связь.

* * *

Мичо полагала, что история – это цепь неожиданностей, которые задним числом представляются неизбежными. Это касалось как планет, народов и гигантских корпораций-государств, так и судеб маленьких людей. Что наверху, то и внизу. Что с АВП, Землей и Марсианской Республикой Конгресса, то и с Оксаной Буш, Эвансом Гарнером-Чой и Мичо Па. И, если на то пошло, с каждой живой душой на «Коннахте» и его братьях. Только для нее, занимающей это место, отдающей эти приказы, отвечающей за то, чтобы каждый член команды был жив, здоров и на той стороне, где надо, что-то значили маленькие личные истории мужчин и женщин на борту.

Для самой Па первой неожиданностью стало участие в военных действиях Пояса. В юности она готовилась стать инженером-системщиком или администратором на одной из больших станций. Может быть, так бы и вышло, люби она математику больше, чем любила. Мичо подала документы в верхний университет, потому что считала, что ей туда, и провалилась, потому что там был жуткий конкурс. Получив от консультанта сообщение об отказе, Мичо была потрясена. Задним числом стало ясно, что этого следовало ожидать. Исторический взгляд видит яснее.

АВП, вот этому его подразделению, она больше подходила. В первые же месяцы разобралась, что Альянс Внешних Планет – не столько объединенное революционное правительство, сколько торговая марка, созданная астерами в рассуждении, что что-нибудь в этом роде им следует завести. Группа Вольтера называла себя АВП, и обосновавшиеся на станции Тихо люди Фреда Джонсона – тоже, и Андерсон Доуз, правивший Церерой под знаком рассеченного круга, и Зиг Очоа, противостоявший ему под той же эмблемой.

Мичо много лет лепила из себя военного человека, в глубине души сознавая, что подчинение – не ее стезя. Было время, когда наличие высшего командования внушало ей чувство опоры – уверенность в собственной власти над подчиненными и власти начальства над ней. Это и возвысило Па до поста старпома на «Бегемоте». И привело в медленную зону, когда человечество, пройдя сквозь врата, стало наследником тринадцати сотен планет. И убило ее любовницу Сэм Розенберг. После чего Мичо отчасти утратила веру в высокое начальство.

Опять же, задним числом все видится яснее.

Что до второй неожиданности, Мичо не сумела бы ее точно назвать. Групповой брак, или вербовка Марко Инаросом, или ее новый корабль и революционное задание Свободного флота. Жизни людские извилистее рудных жил, и не всякий поворот очевиден даже задним числом.

* * *

– Абордажная команда готова, – доложил Кармонди. Микрофон скафандра срезал с голоса интонации. – Взламывать?

Кармонди как глава десантной команды, строго говоря, не подчинялся Мичо, но относился к ней с почтением с первой минуты на борту. Он несколько лет прожил на Марсе, не состоял в множественном браке, образовавшем ядро команды «Коннахта», и был в достаточной степени профессионалом, чтобы смириться с положением постороннего. Этим он ей нравился, даже если в остальном – не слишком.

– Дай им возможность проявить гостеприимство, – отозвалась Мичо. – Если начнут стрелять, действуй по обстановке.

– Ясно. – Кармонди переключился на другой канал.

Теперь оба корабля зависли в невесомости, так что нельзя было откинуться на спинку амортизатора. А если бы могла, она бы откинулась.

Когда стало известно, что Свободный флот берет власть над системой и закрывает движение через кольцо-врата, флот колонистских кораблей, гнавший к новым мирам, оказался перед выбором: остановиться и сдать груз для распределения по наиболее нуждающимся станциям и кораблям – и сохранить свой корабль. Или бежать с риском и корабля лишиться.

«Хорнблауэр» и многие кроме него рассчитали, что рискнуть стоит. Заглушив опознавательный сигнал, они раскручивали корабль и гнали как черти – но недолго. Разгон – поворот, разгон – поворот, разгон…

Это называлось «хотару». Короткая вспышка и уход в темноту в надежде, что огромный космос укроет их на время, пока политика не переменится. Припасов и продовольствия на таких кораблях хватило бы на много лет целой колонии. И если их не засекали в первый момент, потом искать беглецов можно было не одно поколение.

Дюзовый выхлоп «Хорнблауэра» следящие станции засекли сразу с Ганимеда и с Титана. Самое мерзкое для Мичо было уходить при погоне из плоскости эклиптики. Большая часть гелиосферы Солнца распространяется выше и ниже тонкого диска, в котором вращаются по орбитам планеты и астероиды. Мичо питала к этим областям пространства суеверную неприязнь, видя в великой пустоте угрозу, с двух сторон теснящую человеческую цивилизацию.

Пусть кольцо и нереальное пространство за ним более чужды человеку – а это действительно так, – но страх перед выходом из эклиптики рос в ней с детства. Он стал ее личным мифом и предвещал неудачу.

Мичо настроила монитор на изображение с камер абордажной команды и подключила тихую музыку. «Хорнблауэр» показывался теперь под двадцатью разными углами, а пальцы, перебиравшие струны арф и стучащие по коже барабанов, пытались ее успокоить. В шлюзе, широко раскинув руки, стоял темнокожий землянин. Полдюжины камер нацелились на него, в поле зрения попадали и стволы личного оружия. Остальные ловили движение на корпусе или вне корабля. Землянин поднял руки, развернулся, придерживаясь за скобу, и завел руки назад, подставив под затяжные «хомуты» наручников. Мичо показалось, что капитан Плант – если это был он – проделывает такое не в первый раз. Уже попадал под арест?

Абордажная команда вошла внутрь, взгляды и внимание переключились на коридоры. Шли группами: движение на каждом экране отмечалось на высветившейся рядом карте. Показался камбуз, где рядами плавала команда «Коннахта» – руки простерты вперед в готовности принять свою судьбу. Картинки с камер шли мелкие, чтобы уместиться на ее мониторе, но даже в таком размере видны были слезы на лицах пленников. Маски горя, вылепленные поверхностным натяжением из соленого раствора.

– Ничего с ними не случится, – подал голос Эванс. – Са? Такая у тебя работа, да?

– Знаю, – процедила Мичо, не отрываясь от экрана.

Абордажная команда переходила с палубы на палубу, отключая управление. Отменная координация – словно единый двадцатиглазый организм. Сказываются профессионализм и муштра. Жилая палуба выглядела запущенной. Оставленные на плаву ручные терминалы и питьевые груши присосало к воздуховодам. Бездействующие при отсутствии ускорения амортизаторы торчали под разными углами. Мичо вспомнились старинные видео земных кораблекрушений. Корабль колонистов затонул в бесконечном вакууме.

Она не сомневалась, что Кармонди, прежде чем действовать, вызовет ее, и сделала музыку совсем тихой. Запрос на связь возвестил о себе деликатным звяканьем.

– Корабль под контролем, капитан, – доложил Кармонди. Двое из его людей смотрели на командира, так что Мичо видела движение губ и подбородка с двух точек зрения и одновременно слышала. – Сопротивления не оказывали. Никаких проблем.

– Буш, доложите! – окликнула Мичо.

– Их защиту сняла, – отозвалась Оксана. – Тода и аллес.

Мичо кивнула – скорее себе, чем Кармонди.

– «Коннахт» контролирует системы вражеского корабля.

– Мы устанавливаем периметр и запираем пленных. Запускаю автоматическую проверку.

– Понятно. – Мичо повернулась к Эвансу. – Давай-ка отойдем подальше, чтобы не задело взрывом, если в зерновом отсеке спрятана ядрена бомба.

– Исполняю, – ответил Эванс.

Движение на маневровых едва натянуло ремни – меньше десятой g и всего несколько секунд. Отбирать то, что кто-то считает своим по праву, – опасная работа. «Коннахт», конечно, проследит за абордажниками, будет держать чуткие пальцы на пульсе. Кроме того, каждые полчаса Кармонди станет отзваниваться по протоколу. Стоит ему пропустить сигнал, Мичо превратит «Хорнблауэр» в облачко нагретого газа – в поучение следующим кораблям. А нескольким тысячам обитателей Каллисто, Ио и Европы останется надежда на другие корабли Свободного флота.

Пояс наконец сбросил иго внутренних планет. Поясу принадлежала станция Медина в сердце врат и единственный действующий в Солнечной системе флот, им принадлежала благодарность миллионов астеров. В историческом масштабе это была величайшая победа свободы и независимости. В местном масштабе они сейчас спасали победителей от голодной смерти.

В ближайшие двое суток команда Кармонди будет удерживать несостоявшихся колонистов на запертых палубах, а корабль предстоит перегнать на стабильную орбиту у Юпитера. Потом произвести полную инвентаризацию добычи. После этого еще неделю придется дожидаться установки транспортировочных двигателей. Все это время «Коннахт» останется сторожем и тюремщиком, а Мичо нечего будет делать, как высматривать в темноте новых беглецов.

Ее это не радовало, как не радовало и ее многочисленных супруг и супругов. Все же в голосе Оксаны прозвучало что-то большее, чем предчувствие неизбежной скуки.

– Боссманг, принято подтверждение Цереры.

– Хорошо. – Мичо переменой тона дала понять, что она услышала и невысказанное. Оксана Буш была ее женой с тех пор, как собралась их семейная группа. Они хорошо изучили друг друга.

– И еще кое-что. Сам передает.

– Чего хочет Доуз? – спросила Мичо.

– Не Доуз. Сам большой.

– Инарос? – удивилась Мичо. – Прокрути.

– С пометкой: «Только для капитана», – предупредила Оксана. – Могу перекачать тебе в каюту или на терминал, если…

– Прокрути, Оксана.

На мониторе появился Марко Инарос. Судя по тому, как лежали волосы, он находился на Церере или шел под ускорением. Фона за спиной не видно, не определишь, на корабле он или в кабинете. Обаятельная улыбка отражалась в теплом взгляде темных глаз. Почувствован, как зачастил пульс, Мичо уверила себя, что это ужас, а не влечение. В основном так оно и было. Хотя в харизме поганцу не откажешь.

– Капитан Па, – заговорил Марко. – Рад слышать, что «Хорнблауэр» вы взяли чисто. Это еще одно доказательство ваших способностей. Мы не ошиблись, поручив вам командование этой операцией. Поскольку все прошло достаточно гладко, мы готовы перейти к следующей стадии.

Мичо оглянулась на Эванса и Оксану. Эванс теребил себе бороду. Оксана отвела взгляд.

– Ведите «Хорнблауэр» прямиком к Церере, – продолжал Марко. – А я тем временем собираю совещание. Строго для внутреннего круга. Вы и я, Доуз, Розенфелд и Санджрани. На Церере. – Он улыбнулся шире прежнего. – Теперь, когда система в наших руках, предстоят перемены, а? «Пелла» говорит, что вы доберетесь за две недели. Рад буду повидать вас лично.

Он четко отдал салют Свободного флота, который сам же и придумал. Экран погас. Мичо непросто было разобраться в нахлынувшей смеси недоумения, отчаяния и облегчения. Всегда не по себе, когда задание меняют так внезапно и без объяснений. А участие в совещаниях внутреннего круга до сих пор отдавало опасностью с тех времен, когда Свободный флот еще не заявил о себе. Когда годами держишься в тени, мысли и чувства меняются, и переступить их трудно даже после победы. Что ж, по крайней мере, они возвращаются в плоскость эклиптики, а не уходят в черную высоту, где происходит всякое зловещее. Нехорошее.

«Такое, – подсказал голосок в голове, – как внезапные вызовы на совещание».

– Две недели? – переспросила Мичо.

– Возможно, – едва отзвучал вопрос, отозвалась Буш. Она уже прогоняла полетный план. – Но на высокой тяге. И не дожидаясь «Хорнблауэра».

– Кармонди это не понравится, – заметила Па.

– Стерпит, – сказала Оксана. – Приказ самого!

– Это да, – согласилась Мичо.

Эванс откашлялся.

– Так что, выполняем?

Мичо подняла кулак – да.

– Это же Инарос, – сказала она вслух, одним этим именем приканчивая зарождающийся спор.

– Ну… бьен, – протянул Эванс так, словно сказать хотел совсем другое.

– Что не так? – вопросила Па.

– Да просто это не первый раз, когда планы меняются, – морщась от беспокойства, пояснил Эванс. Гримаса ему не шла, но он был самым новым мужем, и Мичо не стала на это указывать. Миловидные мужчины порою так чувствительны…

– Продолжай, – просто сказала она.

– Ну, было то дело с деньгами и Санджрани. И с марсианским премьером, который благополучно попал на Луну, хотя за ним гонялся весь Свободный флот. И еще, как я слышал, мы пытались убить и Фреда Джонсона, и Джеймса Холдена, а оба еще дышат и разгуливают на свободе. Вот я и подумал…

– Что Марко не так непогрешим, как из себя строит? – подсказала Мичо.

Эванс ответил не сразу. Мичо уж решила, что и не ответит.

– Примерно так, – наконец заговорил Эванс. – Только об этом даже думать небезопасно, а?

– Примерно так, – признала Мичо.

Глава 2

Филип

Больше всех на свете он ненавидел Джеймса Холдена.



Миротворца Холдена, ни разу не восстановившего мира. Поборника справедливости Холдена, никогда ничем не пожертвовавшего справедливости. Джеймса Холдена, смешавшего в одну команду марсиан с астерами – с одним астером – и разгуливающего по системе с таким видом, будто он от этого стал лучше других. Нейтрала, стоявшего над схваткой, пока ресурсы внутренних планет выбрасывались на новые тринадцать сотен миров, оставляя астеров на смерть. И, вопреки всем расчетам, не погибшего с «Четземокой».

От Холдена ненамного отставал Фред Джонсон – прижившийся в Поясе землянин, вздумавший говорить от имени астеров. Палач станции Андерсон, сделавший карьеру на убийстве невинных астеров и продолжавший ее, выводя людей на смертельную для них и их культуры орбиту. Этим Джонсон заслужил ненависть и презрение. Но мать Филипа привел к гибели не сам Джонсон, поэтому Холден – Джеймс пинче[1] Холден – заслужил первый приз.

Не один месяц прошел с тех пор, как Филип разбил кулаки о внутренний люк шлюза, за которым его свихнувшаяся на культе Джонсона мать готовилась выбросить в вакуум себя и Сина. Глупые потери. Ненужные. Он уверял себя, что потому они и причиняют такую боль. Потому что ей незачем было умирать, а она все же выбрала смерть. Он разбил кулаки, пытаясь ее остановить, но ничего не добился. Наоми Нагата предпочла злую смерть в пустоте жизни со своим настоящим народом. Что и доказывало, какую власть забрал над ней Холден. Как глубоко он промыл ей мозги, и как слаба духом была она с самого начала.

Он никому на «Пелле» не признавался, что каждую ночь видит это во сне: запертый люк, уверенность, что за ним скрыто что-то бесценное, – что-то важное, – и жестокое чувство потери от того, что открыть люк невозможно. Знай они, как его это преследует, сочли бы слабаком, а отец не нуждался в людях, не способных делать свое дело. Даже если это его сын. Либо Филип – настоящий астер в Свободном флоте, либо найди себе место па станции и сиди там, как мальчишка. Ему скоро исполнится семнадцать: он уже участвовал в уничтожении землян-угнетателей. Детство осталось в прошлом.

* * *

Станция «Паллада» была из старейших в Поясе. Здесь открывали первые рудники и первые плавильные фабрики. За ними подтянулась и другая промышленность, сложилась индустриальная база. Тем более что использовать устаревшие, не сданные в переплавку дробилки и центрифуги было проще. Привычнее. Палладу так и не раскрутили. Силу тяжести на ней обеспечивала только природная микрогравитация ее массы – два процента земной, полной g. Чуть больше постоянной направляющей дрейфа. Станция раскачивалась вверх-вниз от плоскости эклиптики, словно норовила вытолкнуться из Солнечной системы. Церера и Веста были и больше, и многолюдней, но металл для корабельной обшивки и реакторов, для станций и грузовых контейнеров, для орудий, которыми ощетинились корабли Свободного флота, и для снарядов шел отсюда. Если Ганимед был хлебной житницей Пояса, то Паллада – его кузницей.

Понятно, что Свободный флот в своих странствиях по освобожденной системе не мог миновать станцию с такими ресурсами.

– С’йахаминда, кве? – окликнул капитан порта, выплывая с широкой стороны зала собраний. Зал был астерский: ни столов, ни стульев. Его архитектура почти не делала различий между верхом и низом. Филипу, который долго прожил на кораблях, под гравитацией ускорения, здесь было удобно, как дома. Марсианские проектировщики никогда не добьются такого аутентичного эффекта.

То же относилось и к капитану порта. Долговязый – таких длинных костей не найдешь даже у тех, кто провел детство при низкой и непостоянной силе тяжести. И голова относительно тела больше, чем у Филипа, Марко и Карала. На глазу слепое бельмо: даже фармацевтический коктейль, дающий человеку возможность существовать в невесомости, не спас глазных капилляров. Такому человеку не выжить на планете, даже совсем недолго не продержаться. Дальний конец спектра астерской физиологии. Именно таких призван был защищать и представлять Свободный флот.

И, наверное, именно поэтому он находился в таком смятении, словно его предали.

– А что такое? – Марко пожал ладонями так, словно не видел ничего особенного в просьбе выбросить в космос содержимое складов.

Филип, подражая отцу, вздернул бровь. Карал молча нахмурился, стиснув подлокотник.

– Пер эс эса миндан хой, – отозвался капитан.

– Знаю, что это все, что есть, – ответил Марко. – В том-то и дело. Пока все это здесь, Паллада постоянно будет под прицелом внутряков. Загрузите все в контейнеры и выстрелите ими так, чтобы только мы знали траектории. Мы, когда понадобится, вычислим, где они, и подберем. Так мы мало что выдернем станцию у них из рук – еще и покажем, что здесь пусто, пока они и рук протянуть не успели.

– Пер миндан… – Капитан порта расстроенно заморгал.

– Вам за все заплатят, – вмешался Филин. – Под расписку Свободного флота.

– Хорошо, да, – отозвался капитан, – абер[2]

Он заморгал вдвое чаще и взглянул мимо Марко, словно адмирал первой боевой единицы астеров плавал па полметра левее. И облизнул губы.

– Абер?… – передразнил его акцент Марко.

– Расчет вращения треба нойе ганга, а?

– Если понадобятся новые детали, покупай новые. – В голосе Марко прорезался опасный звон.

– Абер… – Капитан порта сглотнул.

– Но вы привыкли закупать их у Земли, – подсказал Марко, – а теперь наши деньги там не в ходу.

Капитан поднял кулак, соглашаясь.

Марко мягко, открыто улыбнулся ему. Сочувственно улыбнулся.

– Там ничьи деньги не в ходу. Отныне. Теперь покупайте у астеров. Только у астеров.

– У астеров не то качество, – проскулил капитан.

– Наши – лучшего качества, – отрезал Марко. – История не стоит на месте, друг мой. Постарайся от нее не отстать. И пакуй все, что есть, для выброса, са-са?

Встретившись с Марко взглядом, капитан порта согласно поднял кулак. А что ему оставалось? Когда все пушки у Марко, самая вежливая его просьба – все равно приказ. Марко толкнулся, слабая гравитация Паллады искривила траекторию его тела. Он остановил себя, зацепившись за скобу рядом с капитаном, – и обнял того. Капитан порта на объятия не ответил. Он затаил дыхание, как будто столкнулся с опасным зверем, который, если не шевелиться, может быть, пройдет мимо.

Переходы и коридоры, ведущие от кабинета капитана к докам, были залатаны древними керамическими пластинами и более новой карбосиликатной пленкой. «Кружевная пленка» – ее производство наладили после того, как протомолекула продвинула химиков на поколения вперед, – отливала радугой, как бензин на воде. Считалось, что она прочнее керамики и титана, тверже и гибче. Сколько она продержится, никто пока не знал, хотя, если верить донесениям с иных миров, вполне могла оказаться на порядок долговечнее создавших ее людей. Если только те правильно ее изготовили. Трудно сказать.

Челнок Паллады уже ждал их. Бастьен пристегнулся в кресле пилота.

– Бист бьен?[3] – обратился он к Марко, когда тот загерметизировал люк.

– На лучшее я и не надеялся, – ответил тот, оглядывая тесную кабину. Шесть амортизаторов, не считая пилотского поста Бастьена. Карал пристегнулся в одном, Филип – в другом. Но сам Марко еще плавал над полом, рассыпав волосы по плечам. Он вопросительно вздернул подбородок.

– Розенфелд уже на месте, – ответил ему Бастьен. – Три часа как ждет на «Пелле».

– Да что ты? – Наверное, один Филип расслышал жесткую нотку в голосе Марко. Тот скользнул в аморти-затор, защелкнул ремни. – Хорошо. Присоединимся к нему.

Бастьен сверился с системой управления портом – скорее по привычке, чем по необходимости. Челнок Марко, капитана «Пеллы» и адмирала Свободного флота, всюду проходил вне очереди. Но Бастьен все же проверил допуск па взлет и еще раз прошелся по контролю герметичности п среды – пожалуй, в десятый раз. Для всякого выросшего в Поясе проверка воздуха, воды и прокладок была естественной, как дыхание. Гены, не обеспечивавшие такой привычки, быстро уходили из генного пула.

Тела потяжелели, когда челнок отчалил. Потом зашипели шарниры разворачивающихся амортизаторов – Бастьен запустил маневровые. Они не набрали и четверти g, по и того хватило, чтобы в считаные минуты добраться до «Пеллы». Прошли шлюз – тот самый, что выбрала для самоубийства Наоми, – и вплыли в привычный воздух «Пеллы».

Розенфелд Гаолян их уже ждал.

Всю жизнь, сколько Филип себя помнил, Пояс означал для него Альянс Внешних Планет, а АВП – самых главных людей. Свой народ. Только повзрослев настолько, чтобы присутствовать при разговорах отца с другими взрослыми, он начал понимать, что АВП глубже и богаче оттенками. Тогда он заменил слово народ на «альянс». Не республика, не объединенные нации и не народ. Альянс. АВП был огромным котлом, в которым складывались, распадались и снова складывались различные группы, кое-как сходившиеся лишь в том, что при всех разногласиях они едины в борьбе с игом внутренних планет. Под флагом АВП существовали разные крупные объединения: станция Тихо под Фредом Джонсоном и Церера под Андерсоном Доузом, каждый со своей милицией; провокаторы-идеологи группы Вольтер; явный криминал Золотой Ветви; отказавшиеся от применения силы попутчики Марртутвы Кулу. На каждую из крупных приходились десятки, если не сотни организаций и ассоциаций поменьше, тайных обществ и взаимовыгодных сообществ. Вместе их свели экономические и военные репрессии со стороны Земли и Марса.

Свободный флот не принадлежал и не собирался принадлежать к АВП. Свободный флот был твердыней нового порядка, сплоченной силой, не зависящей от наличия врага. Он сулил будущее, в котором прежнее ярмо не только сбросят с плеч, но и разобьют.

Что не означало, будто флот свободен от прошлого.

Розенфелд был мелким человечком, даже во флоте умудрившимся остаться разболтанным. Темная, в странных пупырышках кожа, глубоко посаженные глаза. Он носил татуировки с рассеченным кругом АВП и острой, как клинок, V группы Вольтера, легко и светло улыбался и не скрывал постоянной готовности к насилию. Ради него отец Филипа явился на Палладу.

– Марко Инарос, – заговорил, раскрывая объятия, Розенфелд. – Ты смотри, что наделал, койо мис!

Марко бросился на грудь Розенфелду, раскрутился вместе с ним. Оттолкнувшись, оба замедлили вращение. Если Марко питал к Розенфелду недоверие, оно ушло. Нет, не ушло, а перешло к Филипу и Каралу, позволив Марко выразить незамутненную радость встречи.

– Хорошо выглядишь, дружище, – начал Марко.

– Врешь, – отозвался Розенфелд, – но я ценю комплимент.

– Помощь в доставке твоих людей нужна?

– Уже на месте, – сказал Розенфелд, и Филип, покосившись на Карала, заметил, как тот чуть скривил губы. Да, Розенфелд – друг, союзник из внутреннего круга Свободного флота, но это не значит, что ему позволительно без ведома Марко переводить на корабль личную охрану. Что ни говори, «Пелла» – флагман Свободного флота, а соблазн есть соблазн. Марко с Розенфелдом дружно протянули руки, остановив совместное вращение, зацепившись за ручки шкафчика, и, по-прежнему рука об руку, вытолкнулись во внутренний коридор. Филип с Каралом последовали за начальством.

– К Церере погоним во весь дух, иначе не успеть на встречу, – заметил Марко.

– Сам виноват. Я обошелся бы своим кораблем.

– Твой не вооружен.

– Ты всю жизнь обходился прыгунами.

Даже сзади, видя только отцовский затылок, Филип различил в голосе Марко улыбку.

– Это прежде была вся наша жизнь. Теперь играем по-другому. Высшему командованию нельзя без охраны. Даже здесь не все с нами. Пока – не все.

Они добрались до лифта, двигавшегося вдоль корабля, обогнули его и поплыли головами вперед к жилым палубам. Карал оглянулся на командную и боевую рубки, словно проверяя, нет ли за ними охраны Розенфелда.

– Чего мне ждать? – говорил Розенфелд. – Хороший солдатик, ми. Жаль, что Джонсон со Смитом добрались до Луны. Одно попадание из трех?

– Земля была важнее, – ответил Марко. Впереди появилась Сарта, проплыла мимо в сторону рубки, кивнула, разминувшись. – Земля всегда была главной целью.

– Ну, генеральный секретарь Гао отправилась к своим богам и, надеюсь, визжала, умирая. – Розенфелд изобразил плевок. – Но эта Авасарала, что заняла ее место…

– Из чиновников, – процедил Марко, подтягиваясь за поворот, в столовую команды. Привинченные к полу столы и лавки, запах марсианской армейской еды, раскраска в цветах вражеского знамени. Все это плохо совмещалось с занимавшими помещение людьми. Мужчины и женщины – сплошь астеры, но даже среди них Филип отличал сослуживцев из Свободного флота от охраны Розенфелда. Своих от не своих. Как ни изображай единство, все сознавали разницу. Всего здесь насчитывалась дюжина человек, одна смена. По человеку из команды «Пеллы» на каждого из розенфелдовских, так что не одному Каралу пришло в голову, что некоторая осторожность между друзьями не помешает.

Кто-то из охранников бросил Розенфелду грушу. Неизвестно, с чаем, виски или с водой. Розенфелд поймал, не прерывая разговора.

– Похоже, эта чиновница умеет ненавидеть. Думаешь, с ней справишься? Без обид, койо, но есть у тебя такая слабость – недооценивать женщин.

Марко застыл. При виде этой неподвижности Филип ощутил во рту вкус меди. Карал тихо крякнул, и, оглянувшись на него, Филип отметил выставленный вперед подбородок, незаметно сжатые кулаки.

Розенфелд устроился у стены, лицо его изображало примирительное сочувствие.

– Но об этом, пожалуй, здесь говорить не место. Прости, что задел по больному.

– Ничего у меня не болит, – ответил Марко. – Все это пережуем на Церере.

– Собрание племен, – усмехнулся Розенфелд. – Жду не дождусь. Дальнейшее будет любопытно.

– Будет, – согласился Марко. – Карал подберет тебе и твоим подходящие каюты. Держитесь в них. Разгон будет быстрый.

– Слушаюсь, адмирал.

Марко вытолкнулся из столовой, поплыл к мастерской и машинному залу, так и не встретившись глазами с Филипом.

Тот помешкал немного, не зная, сопровождать отца или остаться, свободен ли он или еще на посту. Розенфелд, усмехнувшись, подмигнул ему пупырчатым веком и отвернулся к своим людям. Что-то назревало: ощущалось в воздухе и в осанке Карала. Что-то важное. И судя по тому, как держался отец, это важное касалось Филипа.

Филип тронул Карала за руку.

– Что такое?

– Ничего, – неумело соврал тот. – Зря волнуешься.

– Карал?

Немолодой мужчина сжал губы, вытянул шею. На юношу он не смотрел.

– Карал… мне что, у них спрашивать?

Карал медленно покачал головой. Не надо спрашивать. Он нервно облизал губы, снова мотнул головой, вздохнул и тихо, сдержанно заговорил:

– Недавно пришло сообщение. Данные наблюдения с… э-э… с «Четземоки». О том, как уцелел корабль с Джонсоном и Смитом.

– И?..

– И… – тяжелее свинца обронил Карал.

И стал рассказывать, и так Филип Инарос прямо при Розенфелде и полудюжине его ухмыляющихся охранников узнал, что его мать жива. И что на «Пелле» об этом известно всем, кроме него.

* * *

Под перегрузкой он видел сон.

Он стоял у той же двери. Дверь с виду переменилась, но осталась той же. Он вопил, колотил в нее кулаками, рвался внутрь. Прежде в нем были страх, безмерная боль предстоящей потери, ужас. Теперь – только стыд. Ярость лизала его языками пламени, и он ломился в дверь, за дверь, не для того, чтобы спасти свое сокровище, а чтобы покончить с ним.

Он проснулся с криком. Тяжесть полной g вдавила его в гель. «Пелла» вокруг бормотала, дрожь двигателей и гул воздуховодов нашептывали что-то неслышимое. Трудно было поднять руку, чтобы утереть слезы. Эти слезы выжала не печаль. Грустить ему теперь не о чем. Осталась только уверенность.

Есть человек, которого он ненавидит сильнее, чем Джеймса Холдена.

Глава 3

Холден

У жизни, в которой не приходится терпеть долгих допросов, есть свои достоинства. В этом смысле Холдену прежде жилось не так уж плохо. Когда он вместе с остатками команды «Росинанта» соглашался дать показания, можно было догадаться, что речь пойдет не только об атаке Свободного флота на Землю. Как-никак, тем для беседы хватало. Главный инженер станции Тихо, оказавшийся агентом Марко Инароса, похищение и спасение Моники Стюарт, утрата образца протомолекулы, едва не удавшееся покушение на Фреда Джонсона. И это только у него. Наоми, Алексу и даже Амосу было что добавить от себя.

Только вот он не ожидал, что вопросники будут распространяться, подобно газу, занимая все доступное пространство. Уже не первую неделю он от двенадцати до шестнадцати часов в сутки обсуждал свою жизнь целиком и полностью. Имена и биографии каждого из восьми родителей. Школьные успехи. Неудачная карьера во флоте. Что ему известно о Наоми, об Алексе, о Фреде Джонсоне. Его отношения с АВП, с Дмитрием Хэвлоком, с детективом Миллером. Насчет последнего он сомневался даже после многих часов воспоминаний. Сидя перед следователем в ООН в тесной комнатушке, Холден старательно разбирал и раскладывал перед допросчиком свою жизнь.

Он натер мозоли на языке. Вопросы перескакивали взад и вперед, ходили по кругу, словно его пытались поймать на вранье. Они упирались в странные тупички: «Назовите имена людей, с которыми вы служили во флоте. Что вам известно о каждом из них?» – и застревали там неоправданно долго. Поначалу его допрашивали высокая светлокожая женщина с длинным серьезным лицом по фамилии Маркова и тучный коротышка по имени Гленндининг с одинаково шоколадной кожей и волосами. Они сменяли друг друга, напирая и наскакивая, нарочно обрывая на полуслове, чтоб довести до срыва и услышать, что он наговорит сгоряча, и тут же переходя к навязчиво дружескому тону.

Ему приносили то жирные размякшие сэндвичи, то свежайшую выпечку с вкуснейшим кофе. Свет то приглушали до почти полной темноты, то усиливали так, что слепило глаза. Они то прогуливались с ним прыгуче-шаркающей лунной походкой по портовым коридорам, то застревали в стальной коробке комнаты. Холдену казалось, будто его личную жизнь выскребли до корки, как лайм в самом дешевом баре. Останься в нем еще капля сока, выжали бы и ее. Легко забывалось, что эти люди – союзники, что он сам согласился отвечать. Не раз, свернувшись на койке после утомительного дня, Холден ловил в полусонном мозгу планы прорваться в арестованный корабль и сбежать.

Не легче становилось и от того, что зависшая в темном небе Земля медленно умирала. Бюро новостей большей частью передислоцировались на станции Лагранж и Луну, но несколько еще действовали на планете. У Холдена между допросами и сном оставалось немного времени смотреть новости, но и случайных обрывков хватало через край. Перенапряжение инфраструктуры, поражение экосистемы, химические изменения в океане и атмосфере. На перенаселенной Земле раньше проживало тридцать миллиардов человек, и только огромная техническая сеть спасала их от голода и жажды, не позволяла утонуть в отходах. Треть населения, по оценкам пессимистов, уже погибла. Холден поймал несколько секунд дискуссии о связи изменений атмосферы над Западной Европой с уровнем смертности. По содержанию метана и трупных ядов в воздухе можно было предположить, сколько тел гниет в разрушенных городах. Понять масштаб катастрофы.

Отключая новости, он чувствовал себя виноватым. Мог бы, по крайней мере, посмотреть. Поприсутствовать при гибели экосферы, выносившей его, его семью и всех остальных не так уж много поколений назад. Земля заслужила внимание зрителей. Но он насквозь устал и боялся. Даже отключив новости, заснуть не мог.

Не все новости были плохими. К Холдену пробилось сообщение от матери Элис, что их ферма в Монтане, хоть и сильно пострадала, еще может прокормить его родителей. Она даже давала кое-какие излишки – в помощь спасательной миссии в Боземане. А облака песка с пеплом оседали и, отравляя океаны, позволяли все новым кораблям нырнуть в гравитационный колодец с гуманитарной помощью – и улететь обратно с беженцами.

Однако Лунная база уже вышла на грань физической вместимости. Восстановительная система работала на пределе, каждый глоток воздуха в ее помещениях уже побывал у кого-то во рту. Все общественные пространства, пищевые комплексы заставили койками и палатками. Команда «Росинанта», чтобы не занимать места, перебралась жить на корабль. В этом крылось не так уж много альтруизма. На корабле было тише, просторнее и привычнее. Вполне насладиться уютом не позволяли только тишина – реактор заглушили – и бродящее по кораблю привидение – Кларисса Мао.

– Почему она тебя так волнует? – спросила Наоми. Они делили каюту на двоих, искали в койке опору против урезанной лунной гравитации и усталости.

– Она много народу убила, – объяснил Холден. В сонном мозгу мысли путались. – Разве этого мало? По-моему, достаточно.

Свет они приглушили. Койка подалась под их сплотившимися телами. Наоми дышала ему в бок, знакомо, тепло, надежно. Голос у нее звучал так же глухо и сонно, как у него. Оба слишком устали, чтобы заснуть.

– Она уже не та.

– Похоже, все в этом уверены. Не знаю, с чего бы.

– Ну, Алекс, по-моему, еще сомневается.

– Но не Амос. И не ты.

Она глухо булькнула горлом. Глаз не открывала. Он даже в полумраке различал темные тени ее век – темнее лица. На минуту Холден решил было, что Наоми уснула, но та снова заговорила:

– Мне нужно верить, что она могла измениться. Что люди меняются.

– Ты такой не была, – возразил ей Холден. – Даже… даже когда гибли люди, ты не была такой. Хладнокровной убийцей.

– Как Амос…

– Да. Но Амос есть Амос. У меня в голове он другой.

– Потому что?..

– Потому что он – Амос. Он как питбуль. Ты знаешь, что он способен вырвать тебе глотку, но он тебе так беззаветно предан, что хочется его обнять.

Наоми медленно улыбнулась. Она это умела. Растянуть лицевые мускулы, переполнив Холдена теплом, и надеждой, и даже угрюмым оптимизмом: вселенная не полное дерьмо, раз в ней есть такие женщины. Он задержал ладонь у нее на бедре.

– Ты ведь меня полюбила не за твердость этических принципов, а?

– Несмотря на, – хихикнула она. И, после паузы: – У тебя была классная задница.

– Была? В прошедшем времени?

– Мне еще надо войти в систему, – сменила тему Наоми. – Не давай мне уснуть, пока я не проверю поступившие данные.

– О пропавших кораблях?

Она кивнула.

Как ни мучило его следствие, Наоми приходилось хуже. Она всегда молчала о прошлом, о том, как стала такой, какой стала. А теперь променяла личные тайны на амнистию для команды и для себя. Доставшиеся ей варианты Марковой и Гленндининга пытали не о неудачной военной карьере и не о контрактах с Фредом Джонсоном. Наоми была для них окном, выходившим прямо на Марко Инароса. Некогда его любовница, она оказалась пленницей на его корабле – до и после того, как на Землю обрушился удар молота. Холден знал, как вымогал марафон допросов его. Ей было в тысячу раз труднее.

Потому-то, думал он, она и окунулась с головой в тайну пропавших кораблей. Наоми первой заметила, что множества кораблей, исчезнувших при переходе за кольцо и доставшихся Свободному флоту марсианских, не совпадают. Не все были похищены людьми Марко, некоторые пропадали без следа. Тут действовали две причины, а не одна, и Холден не мог винить Наоми, если она предпочла заняться второй.

И все же надо бы ей поспать. Хотя бы потому, что сам он уснет, только убедившись, что уснула наконец Наоми.

– Ничего не обещаю, – сказал Холден вслух.

– Ладно, – буркнула она. – Тогда разбуди пораньше, чтобы осталось время посмотреть до выхода на новый круг.

– Это обещаю.

Он лежал рядом с ней в темноте, пока дыхание у нее не стало размеренным и глубоким. Послушав его минут пять, Холден понял, что сам не уснет. Тогда он встал, и дыхание Наоми на миг прервалось, но в явь она не всплыла, снова задышала ровно.

В коридорах «Росинанта» тоже было темновато – корабль работал в ночном режиме. Холден дошел до лифта. Из камбуза доносились голоса: добродушное рокотание Амоса и тонкий, срывающийся голос Клариссы. Он постоял, прислушиваясь, и стал подтягиваться по трапу на палубу управления. При легком лунном тяготении глупо казалось пользоваться лифтом, он просто перебирал руками. В кабине пилота было темно, Алекс довольствовался светом монитора.

– А, привет, – протянул он, когда Холден опустился в кресло. – Не спится?

– Как видно, не заснуть, – вздохнул Холден. – А ты что?

– Ненавижу здешнюю гравитацию. Все кажется, что слишком медленно разгоняемся. Хочется усилить тягу, только тяги-то никакой нет, и никуда мы не летим. По мне, пусть меня прижимает к койке ускорение, а не этот булыжник. – Алекс кивнул на экран, где крутились новости. Женщина в ярко-красном хиджабе серьезно обращалась к камере. Холден узнал уважаемую марсианскую журналистку, только имени не вспомнил. – Этому нет конца. Они это называют мятежом. Речь идет о забвении долга, дезертирстве и черном рынке оборудования.

– Звучит невесело.

– Веселее, чем раньше, – поправил Алекс. – Это тоже удар. Вроде гражданской войны, только вместо того, чтобы драться, каждый пятый военный смылся за кольца со всеми вещичками. Ну, с теми, что не продали поганцам из Свободного флота.

– Они хоть предупредили, что уходят?

– Не-а, – протянул Алекс. – Во всяком случае, об этом не передавали.

Женщина в хиджабе – Фатима Уилсон, вот как ее зовут! – пропала с экрана, теперь на нем сменялись пустые марсианские доки и кучки протестующих перед ними, орущих прямо в объектив. Холден не разобрал, против чего или за что они там выступают. При таких делах они и сами, пожалуй, не знали.

– Если вернутся, попадут под суд за измену, – продолжал Алекс. – Так что, думается мне, они в ближайшее время домой не собираются.

– Так, – подытожил Холден. – Удар по Марсу. Свободный флот растоптал Землю. Пираты потрошат колонистские корабли. Станция Медина отключилась. И еще невесть что глотает проходящие сквозь врага корабли.

Алекс открыл рот, хотел ответить, но тут замигал и запищал его экран. Срочный запрос на связь.

– Чертовщина за чертовщиной, – проворчал пилот, – и спасибо еще, если не валятся пачками.

На экране появилась Крисьен Авасарала. Прическа волосок к волоску, сари отливает малахитом. Только в глазах и в складке рта видна усталость.

– Капитан Холден, – заговорила она, – мне нужно встретиться с вами и вашей командой. Безотлагательно.

– Наоми спит, – не успев обдумать ответа, выпалил Холден. Авасарала улыбнулась. Улыбка не была приятной. – Да, я ее разбужу. Сейчас будем.

– Спасибо, капитан, – отозвалась фактическая правительница Земли и отключилась.

Молчание заполнило палубу.

– Заметил, что она меня не обругала? Ни одного грязного словечка, – сказал Холден.

– Да уж, заметил.

Холден глубоко вздохнул.

– Это не к добру.

* * *

Конференц-зал располагался у самой поверхности Луны и выстроен был как школьный класс или церковь: возвышение у передней стены, ряды стульев напротив. Только возвышение сейчас пустовало, а дюжина стульев были кое-как составлены в круг. Авасарала села рядом с Фредом Джонсоном – главой станции Тихо и прежним представителем АВП. Место слева занял марсианский премьер-министр Смит, а справа – Бобби Драпер. И Смит, и Джонсон были без пиджаков, а усталыми выглядели все. Холден, Наоми, Алекс и Амос дружно устроились напротив, пара стульев с каждой стороны обозначили границу. Только когда все расселись, Холден заметил отсутствие Клариссы. Ему и в голову не пришло ее привести. Вызывали команду «Росинанта», а она…

Авасарала стукнула пальцем по ручному терминалу. Посреди круга выскочила схема. Земля, Луна и станции Лагранж высвечивались золотом. Зеленым обозначилось кольцо кораблей, отсекавших и перехватывавших новые атаки Свободного флота. Отдельная схема рисовала внутреннюю часть системы: Солнце, Меркурий, Венеру, Землю и Марс с крупными станциями Пояса, такими как Церера и Паллада. Россыпь красных точек на ней походила на болезненную сыпь.

– Красные – это Свободный флот, – пояснила Авасарала. В натуре ее голос похрипывал, словно после приступа кашля. Холден не знал, от долгих переговоров или она надышалась лунной атмосферой; мелкую пыль не задерживали никакие фильтры, так что воздух на станции попахивал порохом. – Мы отслеживаем их передвижения. Вот здесь – аномалия. Тут.

Она повозилась с терминалом, слив две схемы: одна при этом увеличилась, другая съежилась, обозначив один и тот же участок пространства. Красные точки не соприкасались с планетами и станциями, плавали в великой пустоте, практически не подчиняясь орбитальной механике. Наоми подалась вперед, с усилием фокусируя взгляд. Она слишком устала.

– Что он там делает? – Голос Наоми прозвучал достаточно чисто.

– Наводит на цель, – ответил ей Фред. – Позывные отключены, но, по-видимому, это старательский кораблик. «Лазурный дракон» с Цереры. Команда – радикалы из АВП.

– То есть, вероятно, подчиняются Свободному флоту. Который швыряется камнями? – Это сказал Холден.

– А координирует их вот этот засранец. – Авасарала устало пожала плечами. – Это предположение. А точно известно следующее: пока эти свиные рыла угрожают нам камнями, мы в ловушке. Наши корабли не могут тронуться с места, а с внешними планетами Марко Инарос может вытворять что его душе угодно.

Смит наклонился вперед и заговорил ровным, почти извиняющимся тоном:

– Если разведка Крисьен не ошиблась и этот корабль направляет атаки, он – первоочередная наша цель в Свободном флоте. Вы знаете, что полковник Джонсон, генеральный секретарь Авасарала и я формируем сводные экспедиционные силы? Это будет для них первым заданием. Захватить или уничтожить «Лазурный дракон», воспрепятствовать вражеским атакам на землю. Дать единому флоту вздохнуть чуть свободней.

Холден впервые услышал термин «единый флот». Звучание ему понравилось.

И не только ему.

– Вот дерьмо, – подал голос Амос. – А я тут наловчился ковырять пальцем в жопе.

– Пальца можешь не вынимать, – ответила Авасарала. – Но дальше будешь ковыряться в амортизаторе. «Росинант» не входит в состав флота, так что его можно отослать, не оставив дыры в обороне. А у вас, как я понимаю, осталась большая пушка…

– Килевая рельсовая, – ухмыльнулся Амос.

– …Которая криком кричит о компенсации за маленький-маленький членик, но может оказаться полезной. Командующий экспедицией затребовал вас и ваш корабль, а из вас никто, кроме мисс Нагаты, и шлепка не стоит, так что…

– Стоп, – вмешался Холден. – Командующий экспедицией? Не пойдет.

Лицо Авасаралы застыло гранитом.

– Не пойдет?

Холден и глазом не моргнул, встретив ее взгляд.

– «Росинант» не подчиняется никому, кроме нас. Я понимаю, что собрана большая сила и действовать надо совместно. Но «Роси» – не просто корабль, он наш дом. Хотите нас нанять – отлично. Мы беремся за работу, мы ее сделаем. Но поставить над нами командира и заставить подчиняться его приказам – нет.

– Капитан Холден… – начала Авасарала.

– Я не торгуюсь. Просто говорю как есть, – перебил Холден.

Трое самых могущественных в Солнечной системе людей, главы трех сил, поколениями боровшихся друг с другом, переглянулись. У Смита брови полезли на лоб, министр беспокойно озирался по сторонам. Фред склонился к Холдену, всем видом показывая, как в нем разочарован. Только в глазах Авасаралы блестела усмешка. Холден посмотрел на своих. Наоми скрестила руки на груди. Алекс вскинул голову и выпятил подбородок. Амос улыбался точь-в-точь как всегда. Единый фронт.

Бобби откашлялась.

– Это я.

– Что еще? – не понял Холден.

– Это я, – повторила Бобби, – командую экспедиционными силами. Но если вы действительно отказываетесь…

– О, – проговорил Холден. – Нет. Нет. Это другое дело.

Алекс протянул «ага», а Наоми развела руками. Бобби расслабилась.

– Что ж вы сразу не сказали, Крисси? – брякнул Амос.

– Отвали на хрен, Бартон. Я как раз собиралась.

– Ну, Бобби, – спросил Холден, – как ты собираешься за это взяться?

Глава 4

Салис

– топ-стоп-стоп, – орал Салис в микрофон скафандра.

Основание рельсовой пушки имело десять метров в поперечнике, форму неправильного шестиугольника и массу небольшого корабля. По его команде полдюжины строительных маневровых, выстроившихся вдоль этой громады, выстрелили в пустоту реактивной массой. Калиброметр на мехе открутился к нулю; невидимое глазу движение громадины прекратилось. Они вместе плыли в пустоте: нечеловечески огромное оружие, слабо мерцающая станция чужаков и Салис в растопырившемся, как паук, желтом строительном мехе.

– А ква, койо? – спросил в ухе мастер их участка Якульский.

– Считываю дрейф, – отозвался Салис, поводя лучом лазера по орудию и гнезду для него. Непростая работа: опоясать станцию чужаков тремя широкими полосами керамики, карбосиликатного кружева и стали. Сейчас все это выглядело огромным голубым шаром с тремя резиновыми ленточками, пересекающимися под нужными углами. На скрещениях топорщились башни рельсовых пушек. Просверлить чужую станцию не удалось. И сварка не подошла – ее поверхность не плавилась. Единственный способ что-то прикрепить к этой штуковине – это обвязать ее ленточкой.

– Кве мас кве? – спросил Якульский.

– Плюс одна минута десять секунд по z, минус восемь секунд по у.

– Савви[4], – подтвердил Якульский.

Маневровые пушки заплевались, ускоряя и тормозя. Небо вокруг испещрили врата – угрожающе правильный узор тринадцати сотен ярких пятнышек, пустых и голых. Кроме них, виднелась только станция Медина, причем так далеко, что Салис мог бы одним пальцем заслонить всю конструкцию: барабан, дюзы и командный отсек. Они до сих пор говорили: медленная зона. Противоестественное ограничение скорости отменилось, но имя есть имя, а в этом выражалось ощущение странности и обреченности. Салис большей частью работал внутри Медины. Выходить в вакуум приходилось нечасто, но все равно ему это не нравилось. Он то и дело отрывался от работы, оглядывался в черную пустоту. Только к концу первой недели Салис сообразил, что ищет глазами Млечный Путь и все оглядывается, не находя.

– Бист бьен? – спросил Якульский.

– Момент… – Салис еще раз прошелся измерительным лазером. Взглянул вдоль огромного ствола, пока мех цеплялся к его обшивке и гнезду. Те немногие рельсовые пушки, что довелось повидать Салису, делались из титана с керамикой. Эти новые материалы, присланные Дуарте из-за врат Лаконии, – то еще новшество. Дело было нс только в радужном отливе «кружевной» карбосиликатной обшивки. Сердечники и лишенный трения подающий механизм тоже были… странноваты.

Элегантное техническое решение, что и говорить. По ведь это просто магнитные направляющие, питаемые, как и корабль, ядерными реакторами. И свое дело они делали, но вот складывались как-то не так, словно их не столько произвели, сколько вырастили. Была в них неуклюжая красота, наводившая Салиса на мысль не о машинах, а о растениях. И не только в новых материалах дело. С тех пор как кольца врат взмыли с Венеры, новшества появлялись одно за другим. Причина в масштабах. И еще в чем-то.

Измерительный лазер выдал ответ.

– Бьен, – сказал Салис. – Ставьте бандуру на место.

Якульский промолчал, но маневровые заработали. Салис совмещал гнездо и основание, снимая замеры вручную. Обычно он оставлял такие дела системе меха, но с новыми материалами лазеру случалось ошибиться. А хотелось действовать наверняка. Станция с самого открытия врат вела себя тише камня, но это не значило, что она не отзовется на грохот гигантской машины.

Установка конструкции заняла большую часть смены, но в конце концов все встало на место. Башня погасила остаток инерции. Гнездо сомкнулось, неприятно напомнив медленно обхватывающие гигантскую соломину губы.

– Отхожу, – сообщил Салис.

– Клар а тест[5], ты?

– Минуту. – Салис оттолкнулся от станции, поплыл в пустоту, где ждали, пристегнутые к своим мехам, Робертс и Вандеркост. Маневрируя двигателями меха, он уравнял с ними скорости и обернулся посмотреть на свою работу. Робертс хмыкнула по общему каналу связи.

– Визе са бактер[6], – заметила она. И была права. Растопырившая пушки по всем трем осям станция в самом деле напоминала увиденную в микроскоп бактерию. Или макровирус. Или скромный стрептококк.

– На месте, – доложил Салис. – Клар а тест.

– Три, – отсчитал Якульский, – два, один….

Рельсовая пушка заворочалась в гнезде, словно просыпаясь. На миг почудилось, что она раскачивается, как тростник под эфирным ветром. А потом защелкала, переключаясь с позиции на позицию, мелькая в глазах, как ножки насекомого. Она прошлась по кругу, взяв на прицел каждые из врат в своем секторе. По их расчетам, все врата просматривались как минимум для двух пушек, а большая часть попадала в сектора обстрела трех. Салису доводилось видеть изображения старинных земных фортов над морем. Раньше эти плоские картинки ничего ему не говорили – но здесь было то же самое. Эти пушки будут вечно защищать станцию Медина от вторжения. Что-то шевельнулось в груди – он сам не знал, гордость или ужас.

– Бьен, – сказал Якульский. Салису показалось – чуть ли не с удивлением. Как будто бригадир ждал, что пушка оторвется и закувыркается в пустом небе. – Отойдите, будем стрелять.

– Отходим, мы, – отозвался Вандеркост. – Только в нас не пали, са-са?

– Если попаду, дайте знать, – хмыкнул Якульский.

Ему легко смеяться. Он-то там, а не здесь. Хотя эти пушки могут обратиться и на Медину. Они трое оттянулись на пятьдесят километров, перевернулись и еще пятьдесят тормозили. Темнота нервировала. Дома, по ту сторону врат, так темно не бывало. Там всегда светили солнце и звезды.

– Стабильно на месте, – сообщила Робертс. – Хаст ду отметил нас как своих?

– Дуи. Если выпалит в вас, значит, что-то не так. Задаю цель, – ответил Якульский. Салис дал на мехе увеличение. Искусственными цветами высветилась станция чужаков. С такого расстояния он видел сразу три из шести пушек. – Датчики бист бьен. Выстрел через три, два, один…

Пушка выплюнула облачко пара – заряженный газ мгновенно расширился в стволе, добавив снаряду скорости. Мех Салиса вздрогнул, даже на таком расстоянии задетый магнитным полем пушки. Снарядов Салис не увидел. За то время, пока резкий щелчок отдачи дошел от рации до ушей, вольфрамовая болванка уже улетела в мишень врат. Или в невообразимое не-простраиство между ними. Искусственные цвета на дисплее подернулись рябью, как будто до воды, в которой плавала станция чужаков, дотронулась чья-то рука. Рябь погасла, не сомкнув кольца вокруг станции.

– Ла кве вист?[7] – спросил Якульский.

– Ничего, – отозвался Салис. – На вид нормально. Ту?

– Только свечение станции, – ответил Якульский. При любых испытаниях станция отзывалась на выстрелы рельсовых пушек только дождем фотонов.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Дрейф?

– Нет дрейфа.

Это они и хотели проверить. Величина и мощность рельсовой пушки создавали сложности даже при ее установке вдоль киля корабля. А на башнях, как у них, она должна была испытывать обычную оружейную отдачу, удаляясь от мишени с такой скоростью, что поди потом излови.

Только не на станции.

Неизвестно, что сотворили чужаки, как избавились от закона действия и противодействия, только весь выброс энергии отзывался лишь неярким светом, а обратного толчка от выброшенной массы будто и не было. Тем не менее Салису не очень-то хотелось возвращаться для проверки гнезд и оснований.

– Слышал, что Кэсил говорил? – спросил Вандеркост. – Про то, почему она не отзывается на толчки?

– Нет, – ответила ему Робертс.

– Говорил, что она-то отзывается, только вместе с ней сдвигается все пространство кольца, вот мы и не замечаем.

– Псих твой Кэсил.

– Си ай.

– Нам возвращаться? – спросил по рации Салис.

– Момент, – попросил Якульский и после паузы добавил: – Бьен. Разрешаю. Тус ауген[8] держи открытыми, вдруг что не так.

«Не так» могло означать трещины в обшивке, а значит, протечку резервуаров с жидкостью, а значит, неполадки в реакторе или подаче снарядов.

И еще – что на них смотрят древние боги. Если не кто похуже.

– Савви. – Салис проверил свои маневровые. – Заходим.

Три меха сдвинулись с места, направляясь к станции. Медина плыла по правую руку: застывший конус дюз, вращающийся барабан. Салис взглянул мимо нее, будто искал там знакомое лицо, но звезд не было.

* * *

Солнцем внутреннего барабана Медины служила светящаяся полоса, протянувшаяся по оси вращения от центра управления до самой машинной палубы. Она давала полный спектр, заливавший изогнутые поля и плавно изгибавшееся озеро – мир, предназначавшийся когда-то, чтобы донести правоверных мормонов до звезд. Салис сидел в открытом баре вместе с Вандеркостом и Робертс, попивал пивко и закусывал белыми шариками со вкусом порошкового творога с грибами. Ландшафт за спиной и впереди, загибаясь вверх, таял в сиянии солнца. Направо и налево барабан вращался по продольной оси, давая гравитацию чуть меньше лунной. Мягкий ветерок, трогавший ему затылок, дул, как всегда, по вращению.

Мальчиком Салис повидал большой пещерный зал на Япете. Он гулял под фальшивыми небесами Цереры. Но барабан Медины представлялся ему самым похожим на Землю, какой она была до падения камней: вольная атмосфера над головой и тонкая кора поверх мантии, отделяющая от расплавленного ядра. Сколько раз он здесь бывал, а все равно выглядит экзотикой.

– Опять разлетались, – проворчала, щурясь против света, Робертс.

Салис задрал голову. Силуэтами на ярком фоне плыли, растопырив руки и ноги, пять тел. Выглядело это так, будто они взлетели откуда-то сзади и по дуге уходят вверх вместе с полями сои и маиса, хотя на самом деле висели неподвижно. Месяцев пять назад какой-то молодой оболтус рассчитал ускорение, позволявшее уравновесить центробежную силу и невесомо зависнуть в воздухе. Неплохое развлечение, лишь бы они не приближались к искусственному солнцу и не сбили ускорение до посадки.

Со стороны машинной палубы к летунам устремились две полоски пара. Салис указал на них.

– Охрана их взяла.

Вандеркост покачал косматой башкой.

– Тон муэртас.

– Молодые, глупые. Но, как говорил Руми, «фихи ма фихи»[9]. – В голосе Робертс звучало сочувствие – но она и годами была ближе к летунам-правонарушителям. – Ты от роду трезвее камня, кве?

– От роду уважаю чужие права, – возразил Вандеркост. – Моя дурь только меня убьет.

Робертс, сдавшись, пожала плечами. На кораблях – настоящих, летавших по нужную сторону врат – безопасность среды была важнее всего. Перепроверяй все, что уже перепроверил, чисти даже то, что прочищено. Скорость и свобода быстро приводили к смерти, и не только тебя, твою семью и команду заодно. Что-то в больших станциях – таких как Церера, Гигея, Ганимед, а теперь и Медина – словно давало ребятишкам лицензию на глупость. На безрассудство.

Стабильность, подумалось Салису. Такой огромный барабан что-то меняет у людей в головах. Ему и самому казалось: такую здоровенную штуковину не поломаешь. И ничего, что на самом деле барабан не так уж велик. Что сломать можно все что угодно. Даже Землю сломали. Вести себя так, словно риска не существует, – значит всех подвергать опасности.

И все равно он немножко жалел задержанных безопасниками ребятишек. Дети есть дети. Для детства тоже где-то должно быть место. У марсиан было. И у землян. Одни астеры столько поколений расплачивались жизнью за первую же глупость, что запретили детям играть.

Он прищурился против света. Безопасники с летунами направлялись к поверхности, туманный след реактивных ранцев расширялся, на спуске плавными спиралями обходя солнце.

– Жаль, – буркнул Вандеркост.

– Слыхали, – спросила Робертс, – что в секторе F опять душевые не работают?

– Аллес в проекте для полной g, – отозвался Вандеркост. – И с полями та же история. Не просыхают как следует. Раскрути барабан, как лос мормонс задумывали, все заработает.

Робертс засмеялась.

– Все, кроме нас. Расплющит нас.

– Надо с этим что-то делать. – Вандеркост жевал шарик творога.

– Мы и делаем. Все будет работать, – сказал Салис. – Такой роскошный корабль – если мы его не наладим, значит, мы его не заслуживаем.

Он допил пиво и встал, жестом спросив, не хочет ли кто из собеседников добавки. Вандеркост захотел, Робертс нет. Салис по земле прошел к бару. «И вот это тоже, – думал он. – Растения, ложное солнце, ветерок, пахнущий листвой, перегноем, молодыми побегами». В барабане Медины он впервые ступал по настоящей почве. Не по слою пыли и грязи – этого везде хватало, – а по почве. В чем разница, Салис не знал, но разница была.

Бармен заменил Салису грушу на полную и добавил вторую для Вандеркоста. Вернувшись к столу, Салис обнаружил, что разговор перешел с летунов на колонии. От одного до другого один шаг. Те и эти рискуют по-глупому.

– Альдо рассказывал, что из врат Иерусалима опять грозятся, – говорила Робертс. – Мол, шлите им сердечники для реакторов, не то сами возьмут.

– Попробуют, нарвутся на сюрприз. – Вандеркост взял у Салиса свежую грушу. – Пальнем из пушки, и аллес ла в прошлом.

– Возможно, – сказала Робертс и закашлялась. – Но мы могли бы и послать, а?

– Чего ради? – оскалился Вандеркост.

– Им нужны, а у нас есть, – объяснила Робертс.

Вандеркост презрительно отмахнулся. «Кому какое дело, что им нужно». Однако что-то в интонациях Робертс зацепило внимание Салиса. Она как будто чего-то не договорила. Поймав взгляд ее темных глаз, он вопросительно вздернул подбородок. Недосказанные слова потянули ее голову вперед – вышло вроде кивка.

– Могли бы помочь, стоит захотеть. Почему нет, си но? Почему нет, мы ведь уже не то, чем были, мы, – договорила она. Вандеркост помрачнел, но Робертс продолжала: – Мы это и сделали. Мы. Сегодня.

– Кве сделали, мы? – грубовато переспросил Вандеркост. Но Робертс, если и расслышала резкость тона, останавливаться не пожелала. Глаза у нее блестели, будто от слез. Слова хлынули, как вода из лопнувшего шланга. Поток бил струей, слабел, снова лился с напором.

– Так всегда, стоит нам найти место. Церера, Паллада, большие Лагранжа, те, что так и не построили. Ми тиа мечтала про станцию для всех астеров аллес. Столицу в пустоте. И вот она. Астеры ее построили, астеры и живут, астеры ее питают. И с нашими пушками она наша навсегда. Сегодня мы сделали ее своим домом. Главное – не домом, а нашим. Для всех нас. Еса эс теперь родина. Мы втроем ее такой сделали.

Слезы стекали у нее по щекам – медленно, на одной шестой g. Она светилась радостью, словно огонь просвечивал сквозь кожу. Салису стало неловко. Это как смотреть, когда человек мочится, – неуместно и неправильно. Но стоило отвести взгляд, вокруг раскинулся барабан. Поля, почва, Земля, щурящаяся на него с неба.

Он провел на Медине пятнадцать месяцев. Ни на одной станции не задерживался так долго. Он был здесь, потому что Марко и Свободному флоту понадобились здесь люди. Зачем, он не задумывался, просто нутром чуял, что он больше АВП, чем сам АВП, и что в этом – цель Свободного флота. Сейчас он, пожалуй, уловил, что за этим стояло. Не вечная война. Место для жизни.

– Родина, – осторожно, словно слово было стеклянным и грозило, если неловко нажать, изрезать губы, выговорил он. – Благодаря рельсовым пушкам.

– Потому что она наша, – поправила Робертс. – И теперь они не сумеют отнять.

Салис ощутил что-то в груди, попробовал разобраться, что это. Гордость, решил он. Это была гордость. Он попробовал улыбнуться и обратил улыбку к Робертс. Та ухмыльнулась в ответ. Она права. Это – место. Их место. Как бы там ни было, у них есть Медина.

Вандеркост передернул плечами, щедро отхлебнул из груши и рыгнул.

– Бессе нам, – сказал он. – Только знаете что? Если они отберут, то нам уж ни хрена ее не вернуть.

Глава 5

Па

– ичему я здесь не верю, – сказала Мичо Па.

Жозеп, зевнув, приподнялся на локте, глянул на нее сверху. Он был красавчик с червоточинкой. Волосы носил длиннее, чем водилось на корабле, но до плеч не отращивал. Седина лишь блестками на черном. Десятилетия огрубили ему кожу, а история жизни была выписана чернилами: татуировка на шее – рассеченный круг АВП, а позже ее перекрыл воздетый кулак давно распавшейся группы радикалов. Вычурный крест на плече записал припадок религиозности, оставшись и тогда, когда вера рухнула. Фразы вдоль предплечий и на боку: «Воды больше нет, теперь огонь», «Любить – значит видеть в любимом замысел Бога» и «Олюм и чума пас пас фовос» – рассказывали, кем он побывал в жизни. О прежних его инкарнациях. Отчасти поэтому Па ощущала с ним такую близость. Она была на десять лет моложе, но тоже прошла не одну инкарнацию.

– Где – здесь? – спросил он. – Много чему верить не приходится.

– В призыве Инароса к кланам, – пояснила она, перевернувшись и стянув при этом одеяло на себя. Не то чтобы Па стеснялась наготы, только теперь, завершив соитие, она готовилась перейти к более официальным отношениям. Или чему-то вроде. Жозеп заметил и молча переключился от роли одного из мужей к роли старшего механика. Скрестил руки на груди и прислонился к стене.

– Ты про совещание или про человека? – уточнил он.

– И то и другое, – ответила она. – Что-то не так.

– Раз ты говоришь, я верю.

– Понимаю. У меня каждый раз так. Стоит койо наверху изменить планы, и я уже вижу в нем очередного Ашфорда. Или следующего Фреда, чтоб его, Джонсона. Это в меня въелось.

– Так. Что не значит, будто ты не права. Что у тебя в мыслях?

Па подалась к нему, пожевала губу. Мысли в голове тыкались, как слепые рыбы, в поисках слов для себя. Жозеп ждал.

По условиям их кетубы[10] в групповом браке состояли семеро. Они с Жозепом, Надя, Бертольд, Лаура, Эванс и Оксана. Все сохранили за собой прежние фамилии и составили ядро команды «Коннахта». Другие члены команды приходили и уходили, уважая ее власть капитана, справедливость ее слов и то, что она не заводила любимчиков, но понимая, что основа команды – ее семья и угрозы семье Па не потерпит. Обычай разделять семью и команду принадлежал внутренним планетам, служа еще одним примером подсознательной предубежденности, из-за которой земляне и марсиане на борту оказывались угрозой кораблю. Для них корабль не был настоящей жизнью.

Для них за закрытым шлюзом вступали в действие иные законы – даже если внутряки слишком плохо знали себя, чтобы это осознавать. Для астеров такой разницы не существовало. Мичо слыхала, что это называли «доктриной Одного Корабля». Существует один корабль, состоящий из множества частей, как одно тело состоит из множества клеток. «Коннахт» был такой частью, как и все приданные ему кораблики: «Паниш», «Солано», «Андорская волшебница», «Серрио Мал» и еще дюжина. А ее флот составлял часть Свободного флота – огромного организма, в котором информация от клетки к клетке передавалась по направленному лучу и по радио и каждая клетка поглощала пищу и топливо, продвигаясь по своему пути между планетами, как большая рыба в океане неба.

Некоторые толкования причисляли к одному кораблю и землян с марсианами, но тут Па всегда вспоминались раковые опухоли и аутоиммунные нарушения, на чем сравнение и увядало.

Но сейчас у нее были причины о нем вспомнить.

– С координацией у нас плохо, – заговорила она, пробуя слова на вкус. – Если ногой толкаешь, так и рукой добавляй. В одно движение. А у нас не так. Инарос с военными. Санджрани с финансами. Розенфелд с производством и проектами. У нас… мы пока не едины.

– Для нас все это внове, – заметил Жозеп. Фраза могла бы прозвучать возражением, отговоркой. У него она стала поддержкой. Он помогал ей разобраться в мыслях.

– Возможно, – признала она. – Трудно сказать. Может, нам и положено быть марионетками на ниточках от «Пеллы». Сам решил, и все мы прыгаем.

Жозеп пожал плечами, прищурил ласковые глаза.

– Он дает. Корабли, топливо, оружие, двигатели. Он исполнил, что обещал.

Мичо почувствовала в его тоне мягкий вызов – именно то, что ей требовалось.

– Он сделал то, что обещал, по его словам. На деле все не так хорошо. Джонсон жив. Смит жив. От Ганимеда добились только нейтралитета. В Землю продолжаем швырять камни, а на скорую капитуляцию надежды нет. Сколько обещал – а в тарелке пусто.

– Таковы политики, иммер и всегда. На «Хорнблауэре» и других вроде него можно продержаться годы. Это наше дело. Добывать для всех еду, воздух, снаряжение. Дает нам шанс создать Пояс не под чужим сапогом.

Па, вздохнув, почесала коленку – ногти скользили по коже с сухим шорохом, как по песку. Щелкнул и загудел восстановитель воздуха. Палуба подрагивала от тяги, прижимавшей двоих к койке.

– Да… – сказала она.

– Но?..

– Но, – повторила она и тем ограничилась. Ее беспокойство не укладывалось в слова. Может быть, слова придут со временем, а может, она успокоится, так их и не выговорив.

Жозеп подвинулся и кивнул па амортизатор.

– Хочешь, останусь?

Па задумалась. По доброте могла бы согласиться, хотя на самом деле, с кем бы она ни делила свое тело, спать предпочитала в одиночестве. Улыбка Жозепа говорила, что он готов к любому ответу. Отчасти и за это она его любила. Он склонился к ней, поцеловал в лоб под волосами и принялся натягивать тренировочный костюм.

– Может, чаю?

– Едва ли, – отказалась она.

– А надо бы.

Он редко бы вал так настойчив.

– Хорошо.

Мичо скинула одеяло, обтерлась и тоже натянула одежду. В дверях камбуза марсианской канонерки она прислонилась к его плечу. Что ни говори, никого из команды здесь не было. Только Оксана с Лаурой приканчивали грибной соус из миски. Своя семья. Жозеп выбрал другую скамью, и она заодно с ним устроилась чуть поодаль от жен. Оксана над чем-то засмеялась. Лаура коротко съязвила – но без горячности. Слов Па не разобрала.

Жозеп натянул по груше чая для них обоих и сел рядом в дружеском молчании. Она сделала глоток, и терпкая горечь чая, смешавшись с усталостью от секса, сняла тревогу, которой она и не замечала. Услышав ее вздох, Жозеп поднял бровь.

– Да, – признала Па, – умница ты. Этого мне и недоставало.

Он шутливо раскланялся и стал серьезным.

– Что я думаю? Насчет координации?

– Не стоит, – сказала она, но Жозеп продолжал:

– Тебя предавали люди, которым полагалось тебя вести. Джонсон, когда мы были в АВП. Ашфорд на «Бегемоте». Окульски с союзом. Потому мы и стремились к независимости, так? Только независимыми мы не стали. Теперь мы Свободный флот, потому что поверили Ина- росу. Не ты одна. Мы.

– Ты прав, – сказала Па. – Может, я отталкиваюсь от того, что было. А надо бы отпустить прошлое.

– Не стоит отпускать то, что сделало тебя умней, – возразил он. – Вселенная не пожалела времени, чтобы тебе кое-что втолковать. Ты догадалась об этом задним числом. Может, все, что было, готовило тебя к тому, что есть.

Комок в груди у Па стянулся еще туже.

– Ты тоже ему не доверяешь.

– Я‑то? По мне судить не приходится. Я и Господу не доверяю.

– Такого мистика, как ты, на свете не бывало, – съязвила Па, впрочем, смягчив шутку смехом.

– Знаю. – Жозеп покачал головой. – Я не пророк, а сплошное недоразумение. Но… – он поднял палец, – тебя я знаю. И знаю, что ты из тех, кто притворяется, будто не знают того, что знают, лишь бы обошлось без трений. Так что если говоришь себе, что, может, и ошибаешься, что все в порядке, лучше перепроверь, точно ли в порядке. Если вселенной нужен нож, она его делает. И нет острей тебя, ты.

– А если окажется, что вселенная – просто свалка элементов и энергий, толкошащихся, пока свет не погаснет?

– Тогда ищи порядок, чтобы не участвовать в общей свалке, – посоветовал он. – И скажешь мне, если сам впишется в схему. Ты видишь лучше меня.

– Сомневаюсь, – протянула она, но ухватилась за его руку. А он – за ее. Чуть помедлив, к ним подсела Лаура, а потом и Оксана. Разговор перешел на более мирные гемы: о том, в чем марсианские корабли уступают астерским, о добыче с «Хорнблауэра», согласно списку Кармонди. О работах на «Коннахте». Но стянутый под ребрами комочек никуда не делся и напоминал, что не все хорошо.

В каюту она вернулась одна. Упала на гелевую койку, натянула на голову одеяло и увидела во сне большое и хрупкое существо, плывущее в глубинном океанском течении, – только море состояло из звезд, а существо – из кораблей, и среди них был ее корабль.

* * *

Революция слишком велика, чтобы обойтись одним счетом. Восстание на Церере – или падение Цереры, по терминологии внутряков, – стало предвестником Марко Инароса со Свободным флотом. Задним числом гибель водовозного суденышка виделась мелочью, которая никак не могла привести к противостоянию Земли и Марса, – однако привела. Стоило давним угнетателям Пояса нацелить стволы друг на друга, АВП, воспользовавшись своим шансом, захватила портовый город пояса астероидов.

Никто тогда такого не предвидел. Земля с Марсом рано или поздно разберутся, и тогда Церере конец. Андерсон Доуз, ставший де-факто властителем станции, лишится захваченной власти и либо переметнется к другим заговорщикам, либо станет мучеником, погибшим за правое дело. Любая автономия в космосе была недолговечна.

Только Церера удержалась.

Катастрофа на Ганимеде и разоблачение затеи Мао-Квиковски с протомолекулой полностью отвлекли наличные силы. Потом на Венере проклюнулось нечто великое и таинственное, создавшее первые врата. К тому времени, как «Бегемот» с представителями Земли и Марса отправился исследовать их, вызвав великие и сложные последствия, Доуз соткал целую паутину связей. Ни лунные и марсианские корпорации, ни станции Лагранж, ни Пояс, ни луны Юпитера – никто не мог себе позволить на годы прервать торговлю, дожидаясь, пока прежние власти отвоюют порт. С тех пор как шумеры оттиснули в глине первый контракт человечества, временные договоры не раз оказывались столь долговечными, что их переставали замечать.

А когда за вратами открылись врата и человечество хлынуло к новым солнцам и планетам, нашлись деньги и силы, заинтересованные в том, чтобы на Церере все осталось как есть. Андерсон Доуз знал, кого подмазать и где сговориться, чтобы порт не простаивал.

Долгие, осторожные переговоры привели к тому, что статус мятежника забылся. Доуз стал респектабельным политиком, а станция Церера – первым астерским городом – как раз в подходящий момент, когда никому не было до нее дела.

А потом объявился Свободный флот и пинком сбросил в прибой старательно возведенный песочный замок. А Доуз, как всякий политик, учитывал расстановку игроков и сил, возможности и вероятности. Забылось, что восстание на Церере было торжеством приспособленчества и политической ловкости, – восстание стало предвестником Свободного флота. Доуз смирился с новым взглядом на себя и свою станцию. Выбрал, на какой он стороне, – так же, как и Па.

Сейчас он встречал ее у сходней «Коннахта». Гравитация вращения станции удерживала корабль в креплениях. Даже при перебоях с питанием инерция не позволит ему сорваться в черную пустоту. И все же Па неохотно оставляла корабль. Считала это ненужным риском.

– Мичо, – просиял Доуз, беря ее за руку. – Рад видеть нас во плоти.

– И я рада.

Она покривила душой. Доуз слишком долго пробыл верным союзником Фреда Джонсона – и еще не отмылся от вони. Но Па принимала его как неизбежное зло. Может быть, настанет день, когда его помощь Поясу перевесит старые дела. Доуз кивнул в строну электрокарта с двумя полицейскими в легкой защите.

– Я арестована? – шутливо предположила Па.

Доуз хихикнул, направляясь к тележке.

– С тех пор как стали падать камни, меры безопасности все усиливают, – объяснил он. Его изрытые угревой сыпью щеки натянулись, лицо помрачнело. – На Церере миллионы жителей. И не все довольны положением дел.

– Были проблемы? – спросила Па уже у кара.

– Как же без проблем? – Помолчав, Доуз добавил: – Но сейчас их больше обычного.

Тележка, дернувшись, покатила по широкой эстакаде внутрь станции. Липучки шин, проворачиваясь, шипели и пощелкивали. Па оглянулась на причал с «Коннахтом». Возможно, стоило захватить с собой собственную охрану. Все люди Кармонди остались на «Хорнблауэре», но Бертольд и Надя прошли боевой тренинг. Теперь уже поздно.

Администрация располагалась на ближайшем к поверхности уровне, здесь меньше всего проявлялась сила Кориолиса. АВП, взяв власть, поработала над старыми тоннелями и коридорами, но все равно в них пахло древностью. Доуз пытался развлечь гостью легким, незначительным разговором и преуспел – знал свое дело. Если они и впрямь обсуждают, в каком ресторане лучше готовят колбаски под черным соусом и как влияет на религиозные песнопения проходящий в том же зале фестиваль радж-музыки, значит, ситуация на станции не так уж опасна. Мичо понимала, что это иллюзия, и все равно была ему благодарна. О причине, что привела ее сюда, они не вспоминали. И имени Инароса не называли.

Совещание проходило в саду на административном уровне. На просторных сводах потолка полным спектром сияли светильники. Чертов плющ оплел стены и опоры, папоротники расправляли широкие листья, словно цапли на взлете. В воздухе пахло гидропонной зеленью, едой и вином. Она еще из-за поворота расслышала высокий, гибкий голос Санджрани. «Без основательного учета базы удобрений на каждой станции нелегальные вбросы обрушат азот как валюту». Все та же песня на новый лад. Доуз тронул ее за локоть, кивком указал на тропинку между фонтанчиком и вьющимся папоротником. Вот они и на месте. Пятеро лидеров Свободного флота. Нико Санджрани больше похож на пожилого торговца, чем на главного экономиста расцветающей империи. Розенфелд Гаолян с темной пупырчатой кожей и слишком уж легкой улыбкой – командующий вторым флотом и царь промышленности. И, в плетеном из тростника кресле, Марко Инарос, стоящий за спиной у каждого.

Победа пришлась ему к лицу. Волосы струились по плечам, держался он со звериной непринужденностью. Когда Марко встал навстречу ей и Доузу, Мичо почувствовала, как его радость отзывается у нее в сердце. Что ни говори об этом человеке, с таким обаянием можно убедить змею поделиться ядом. Па подозревала, что именно этот дар позволил ему торговаться с марсианами за их же корабли и оружие, заполучить материалы, на которых строилась революция. Кроме них пятерых, здесь был только сын Инароса – тощий юнец с безумными глазами, Филип. Па постаралась не слишком всматриваться и парня. Рядом с ним ей делалось не по себе, и связываться не хотелось – проще не замечать.

– Вот и ослепительная Мичо Па! – провозгласил Марко. – Превосходно. Все собрались. Основатели нации.

– Статистику по новым приобретениям доставили? – перебил Санджрани, не замечая или не желая замечать, что испортил Марко выступление. – Мне нужна полная сводка.

– Кармонди делает, – ответила ему Па.

– Только поскорей.

– Ник, мой мальчик, – вмешался Розенфелд. – Не груби. Ты бы сперва поздоровался с капитаном Па.

Санджрани хмуро скосился на Розенфелда, затем на Инароса и только потом повернулся к Мичо, коротко кивнул:

– Привет.

– Итак, внутренний круг в сборе, – заговорил Доуз. – Может быть, пора услышать, что свело нас здесь? Не скажу, что не рад встрече, однако…

Марко улыбнулся, а его сынок, стоявший за плечом, потянулся к кобуре с пистолетом.

– Мы разбили Землю и укротили Марс. АВП Джонсона во всей красе проявил себя сбродом коллаборационистов. Все поставленные нами задачи выполнены. Пора переходить с третьей стадии.

«Все задачи выполнены, только вот Смит и Фред Джонсон живы», – подумала, но не сказала Па. Другие, впрочем, промолчали не об этом.

Доуз первым подал голос, легко, по-приятельски заметив:

– Не знал, что ты запланировал и третью стадию.

Ухмылка Марко могла выражать гнев или радость, ярость или самодовольство.

– Теперь знаешь, – сказал он.

Глава 6

Холден

– очется говорить шепотом, – пожаловался Холден. – И ходить на цыпочках.

– Невесомость, – напомнила Наоми.

– На метафорических цыпочках.

Если бы не свечение мониторов, на оперативной палубе было бы совсем темно. Алекс спал в своей кабине, оставив наблюдение на Холдена с Наоми. Бобби и Амос, когда он в последний раз их видел, обходили корабль, проверяя все, что не относилось к связи: метатели ОТО, килевую рельсовую, контроль среды. Бобби с самого начала старалась показать, что не претендует на капитанские полномочия, но вся деликатность не помешала ей до начала боевых действий заново ознакомиться с каждым сантиметром «Роси». Даже когда они с Амосом обсуждали неполадки с подачей воды на камбуз, звучало это как разговор об оружии. Серьезный профессиональный разговор людей, понимающих, что их рабочая аппаратура убивает. От этого Холдену казалось, что до сих пор он был слишком небрежен со своим кораблем.

Кларисса… где Кларисса, он не знал. С тех пор как закончился резкий разгон, Холден видел ее разве что мельком, будто они подцепили привидение, не выносящее взгляда в упор. Все, что о ней слышал: что она набирается сил, что импланты с черного рынка помогают ей от припадков тошноты, что она отыскала плохой контакт, от которого мигало освещение в мастерской, – доходило от других. Холдену это не нравилось, зато хоть не приходилось с ней разговаривать.

План у них был простой. «Лазурный дракон» – не военный корабль, а геологоразведочный. Вместо защиты он полагался на то, что космос велик, а он мал и с удаленной от Земли и Луны орбиты успеет, если что, рвануть в Пояс или к лунам Юпитера. «Дракон» заглушил все сигналы, которые могли его выдать: позывные, радар и лидар, радио. Не в его силах было помешать свету отражаться от корпуса и скрыть уходящее в космос тепло, но затаиться он мог. Обходился принимающими датчиками и направленным лучом. Этого хватало, чтобы координировать броски камней по Земле, хотя сам корабль наполовину ослеп.

На то и рассчитывала Бобби.

Они проложили курс, который должен был подвести их вплотную к «Лазурному дракону», и сговорились с единым флотом, что те прикроют их выхлоп своими огнями. Это позволяло быстро подобраться к врагу, но лишало их возможности совершить классический переворот перед торможением на половине пути. Оставалось набрать ровно столько скорости, чтобы можно было сбросить ее в последний момент и зависнуть без ускорения в темноте. Лишенный активной разведки «Дракон» мог увидеть их визуально – крошечную точку в безграничном пространстве – и даже без радара и без лидара опознать как угрозу.

Рано или поздно, конечно, опознает. Но к тому времени, если расчеты Бобби оправдаются, это будет уже не важно.

Такой медлительной операции на памяти Холдена еще не бывало с тех пор, как они заполучили «Роси». У него от нетерпения все тело чесалось.

Голоса доносились из лифта: серьезные, резкие, деловитые реплики Бобби и шутливые добродушные ответы Амоса. На палубу они вплыли друг за другом, Бобби первой. Ухватившись за скобу, она остановилась. Амос мимоходом зацепил палубу лодыжкой и погасил движение, ударившись в потолок сперва подошвами, а потом и коленями. Он плыл вверх тормашками. Обычно «Роси», экономя реактивную массу и заботясь о здоровье Наоми, держал меньше одной g, но у них всегда имелся отчетливый низ. К полной невесомости здесь не привыкли.

– Как дела? – спросила Бобби.

Холден кивнул на экран.

– Ничего нового. Похоже, пока нас не заметили.

– Реактор не запускали?

– Тепловая подпись без изменений.

Бобби кивнула, поджав губы.

– Это ненадолго.

– Можно бы в них пальнуть, – предложил Амос. – Не мне решать, но я не раз видел, что побеждает тот, кто бьет первым.

– Дайте оценку расстояния, – попросила Бобби.

Холден вывел на экран данные пассивного наблюдения. До «Лазурного дракона» оставалось примерно пять миллионов кэмэ – раз в десять больше, чем от Луны до Земли. Команда там вряд ли больше дюжины человек. В бесконечном звездном поле невооруженным глазом не увидишь. Даже уходи враг на полной тяге, выхлоп покажется одной светящейся точкой среди миллиардов.

– Насколько это точно?

– Точно не знаю, – ответил Холден. – Я обычно пользуюсь лидаром.

– Плюс-минус десять процентов, – подсказала Наоми. – При такой дальности ошибка пассивного измерения очень быстро нарастает.

– А если лидаром? – спросила Бобби.

– С точностью до метра.

– Вам не приходило в голову, сколько там боеприпасов болтается? – осведомился Амос, вытянувшись в полный рост, чтобы мазнуть по полу кончиками пальцев. Отдача чуть заметно направила его к потолку и в то же время перевернула в общепринятую позицию. – Прикиньте, сколько снарядов ОТО никуда не попали; и еще большая часть болванок от рельсовых пушек, даже те, что прошили корабли насквозь. И все это летает где-то с той же скоростью, с какой их выбросило из ствола.

– Выстрели мы в них, они бы сейчас высматривали стрелка, – сказала Наоми.

– А может, и нет, – возразил Амос.

Наоми обернулась к Бобби.

– Нам скоро надо начинать торможение, а то пронесет мимо.

– Как скоро? – спросила Бобби.

– Через три часа. Затянем дольше – придется тормозиться на соке или рисковать, что от перегрузки полопаются сосуды, которые нам бы еще пригодились.

Бобби в задумчивости постучала указательным пальцем по большому. И кивнула, скорее себе, чем другим.

– На фиг, надоело ждать. Пойду разбужу Алекса. Пора кончать с этим делом.

* * *

– Ну вот, мальчики и девочки, – протянул Алекс. – Все готовы, все пристегнулись?

– Проверка, – распорядился по открытому каналу Холден и выслушал все доклады. Включая Клариссу Мао. Предвкушение действия порождало иллюзию, будто даже освещение загорелось ярче, словно застоявшийся в доке «Роси» тоже радовался серьезному делу.

– Реактор в порядке, – доложил из машинного зала Амос.

Алекс откашлялся.

– Хорошо. Начинаем через десять… девять…

– Увидели, – вмешалась Наоми. – Наблюдаю работу маневровых.

– Ну и ладно. Тогда три-два-один, – отсчитал Алекс, и Холдена с силой вдавило в амортизатор. Гель под ним подался, а корабль басисто зарокотал – двигатель сбрасывал скорость. С точки зрения «Лазурного дракона», в небе появилась новая яркая звезда. Сверхновая в световом годе от них. Или что-то не столь опасное, зато гораздо, гораздо ближе.

– Лидар включен, – сообщила Наоми. – И… я их держу.

– Реактор у них включен? – спросил Холден, а Бобби одновременно с ним приказала:

– Управление огнем на меня.

Наоми ответила обоим:

– Они заводят двигатель. У нас, может, полминуты. Управление перевела, Бобби.

– Холден, – бросила Бобби, – позвоните-ка им в дверь. Алекс, подчинить маневрирование управлению огнем.

– Есть, – отозвался пилот.

Холден включил направленный луч. «Роси» мгновенно нащупал цель.

– «Лазурный дракон», говорит «Росинант». Может, вы о нас слышали. Мы на подходе. Сдавайтесь…

Перегрузку отрезало, кресла-амортизаторы зашипели, гася разворот сразу по двум осям.

– Сдавайтесь немедленно и приготовьтесь принять абордажную команду.

Наоми сдержанно, сосредоточенно доложила:

– Реактор противника включен.

«Роси» кувыркнулся, отбросив Холдена и Наоми на сбрую креплений. Отдача килевой рельсовой пушки толкнула корабль назад в точном математическом отношении массы двухкилограммовой вольфрамовой болванки, уходящей на измеримой доле световой скорости. Третий закон Ньютона в применении к войне. У Холдена свело живот, он как мог наклонился вперед. Потянулись секунды.

Наоми самодовольно хмыкнула.

– Ага, реактор заглушили. Сбрасывают сердечник. Азота в хвосте не видно – не похоже, чтобы они теряли воздух.

– Хороший выстрел, – по открытому каналу похвалил Амос.

– Черт побери, – выбранилась Бобби, когда «Роси» снова лег на курс, – я главное-то и пропустила.

Вернулась перегрузка ускорения, прижала Холдена к спинке кресла. Они с замедлением приближались к геологоразведчику. Терпеть стало тяжелее – два g ощущались в челюстях и в основании черепа.

– «Голубой дракон», отвечайте, или будем снова стрелять, – позвал Холден.

– Как-то это нехорошо, – заметила Наоми.

– Они первые начали, – ответил ей сверху, из кабины, Алекс. – В каждом упавшем камне доля их вины.

Холден сомневался, об этом ли она говорила, однако Наоми не стала настаивать, так что, может быть, пилот понял ее правильно.

– Ответа нет, Бобби, – сказал он. – Как будешь разыгрывать эту партию?

Вместо ответа бывшая марсианская десантница выбралась из оружейного поста – перегрузка заставила ее перебирать руками. Мышцы на руках у нее были вроде проволочных жгутов, а гримаса на лице говорила, что напрягаться приходится до боли и что ей это вроде как нравится.

– Передай им, что, если нам не откроют, всю дорогу до тюрьмы будут обходиться без амортизаторов, – приказала она, ныряя в люк. – Я как раз собираюсь занять более удобную позицию.

Амортизаторы чуть развернулись – Алекс изменял траекторию, чтобы не расплавить «Лазурный дракон» выбросом дюз. Бобби, хмыкнув, покрепче уцепилась за поручень.

– Ты не забыла, что существует лифт? – спросил ее Холден.

Наоми, сопротивляясь гравитации, развернулась так, чтобы он видел ее лицо. Улыбка ее выражала сложные чувства: неловкость, удовольствие и что-то наподобие предвкушения.

Так вот она какая, когда даст себе волю…

Окончательный сброс скорости и выход на общую орбиту заняли время. Холден вполуха слушал, как Алекс с Амосом и Наоми подстраивали корабельную систему, чтобы свести корабли. Бобби, изредка отвлекаясь от сборки своего бронированного скафандра, вставляла свое словцо. Сам Холден основное внимание уделял врагу. «Лазурный дракон» молчал. За ним расходилось облако радиоактивного газа от сброшенного сердечника – оно уже почти сравнялось в плотности с окружающим вакуумом. Ни аварийного маячка, ни признания поражения или капитуляции. Ни ответа на его прозвоны и запросы. От этого молчания мурашки шли по коже.

– Не думаю, чтобы мы их прикончили, – заговорил Холден. – Не могли же убить, а?

– Маловероятно, – согласилась Наоми, – однако скоро узнаем. В худшем случае – убили, и меньше будет шансов, что на Землю скинут новый камень.

Что-то в ее голосе заставило его оглянуться. Наоми не отрывала глаз от монитора, но взгляд был рассеянным. Мыслями она ушла за миллион миль отсюда.

– Ты в порядке?

Наоми моргнула, помотала головой, будто разгоняла туман, и натянула на лицо почти естественную улыбку.

– Странное чувство. Невольно гадаю, нет ли у меня там знакомых. Прежде я редко о таком задумывалась.

– Все меняется, – сказал Холден.

– Да. Раньше ты у нас был самой важной шишкой. – Улыбка ее стала не такой вымученной. – А теперь лучшие допросчики уделяют внимание мне.

Алекс доложил, что уверенно держит шлюз «Дракона». Предстояла пересадка. Бобби приняла доклад и ответила, что готова к абордажу. Вернется, когда окончит зачистку. Звучало это очень по-военному, по-марсиански. Все голоса звенели от возбуждения. Отчасти это страх рядился в праздничные одежды, но не только. Впервые на своей памяти Холден поймал себя на мысли, как это звучит для Наоми. Ее друзья собираются атаковать и, возможно, убить людей, с которыми она выросла. Другим на «Росинанте» этого было не понять.

Они успели поработать на всех участников той каши, которую заварило человечество с Поясом и разбросанными за ним колониями. Они воевали с пиратами от имени АВП. Принимали контракты с Землей и Марсом, занимались и собственными делами. Сейчас, видя в Наоми не только ее саму, но и продукт прожитой ею жизни – жизни, о которой она пока еще не решилась ему рассказать, – Холден на все смотрел другими глазами. Даже на самого себя.

– Их надо было остановить, – сказал он.

Наоми повернулась к нему, взглянула недоуменно.

– Кого? Этих мудаков? Конечно, надо было.

По кораблю разнесся низкий лязг: шлюзы соприкоснулись. На экране Холдена высветился тревожный сигнал. Холдену было не до того. Наоми склонила голову к плечу, разглядывая его, как запутанную головоломку.

– Ты что, решил, что я из-за них мучаюсь?

– Нет, – ответил Холден. – Вернее, да, но не совсем так. На том корабле тоже все уверены, что борются за правое дело. Если швыряют камнями в Землю, это… чтобы защитить ребятишек, которым на кораблях не хватает воздуха и сменных фильтров. Или тех, кто остался без корабля из-за новых законов ООН.

– Или потому, что убивать круто, – дополнила Наоми. – Не стоит их романтизировать только потому, что часть оправданий, которые они для себя находят…

Снова лязгнуло, еще громче прежнего. Наоми округлила глаза, у Холдена засосало под ложечкой. Недобрый знак.

– Алекс? Что там?

– По-моему, люди, у нас проблема.

– Я в порядке, – доложила Бобби, и по ее тону стало ясно, что это спорный вопрос.

– Ловушка, – объяснил Алекс. – Похоже, приспособили на своем конце магнитный зажим. Заморозили механизм. А Бобби…

– Застряла между наружным и внутренним люком, – закончила та. – Сама в порядке. Сейчас пробьюсь внутрь и…

– Нет! – перебила Наоми. Холден уже сосредоточился на сигнале тревоги, мигающем у него на мониторе. – Будь все так просто, ты бы уже прошла оба люка. Ничего не делай, я попробую тебя отлепить.

– Эй, – окликнул Холден. – Никто не знает, куда девался сигнал с датчиков? – На экране высветилось еще одно предупреждение. В голове у него завыла тревожная сирена. – А также с ОТО?

Пять или шесть секунд тишины показались часами – только тихое постукивание пальцев по панелям и стрекот отвечающего на запросы «Росинанта». Холден понял, в чем дело, раньше, чем получил ответ. Наружная камера прошлась по обшивке «Роси». «Лазурный дракон» присосался к корпусу, напоминая не столько пленника, сколько паразита. А потом сверкнули искры, и желтым вспыхнула защита. Холден сдвинул обзор камеры. Три строительных меха пауками раскорячились на боку корабля, впиваясь в обшивку резаками.

– Шкуру хотят содрать, – сказал Холден.

Алекс с трудом прикрыл ярость фальшивой вежливостью:

– Я бы мог, если хотите, сделать небольшой рывок. Скинуть их под дюзы, и делу конец.

– Шлюзы сомнешь, – оборвал его Холден. – Вместе с Бобби.

– Ага, – отозвался Алекс. – Понял. Не учел.

Холден принял управление ОТО и попытался выдвинуть орудие так, чтобы взять на прицел один из мехов. Нет, они были слишком близко. Еще одна тревога на экране. Защищенная проводка выдала сигнал ошибки. Те врезались уже глубоко в корпус. Очень скоро ущерб станет реальным. А если они сумеют пробраться между слоями обшивки…

– А если Бобби вскроет шлюзовую трубу? – резко спросил Холден.

– В лучшем случае она без ремонта будет непригодна, – ответила Наоми. – В худшем, если они пристроили к причалу вторую ловушку, она убьет Бобби и выпустит из нас воздух.

– Это ничего, – отозвалась Бобби. – Я рискну. Только дайте секунду, займу позицию…

– Нет, – сказал Холден. – Нет, погоди. Найдем выход. Чтобы все живы остались. Время есть.

Он ошибся. Снова вспыхнул сварочный аппарат. Когда Амос заговорил, Холден не узнал его голоса. Слишком глухо, слишком близко он прозвучал:

– Знаешь, кэп, у нас ведь еще один шлюз есть. Грузовой, у моей мастерской.

Все ясно. Голос изменился, потому что Амос успел натянуть вакуумный скафандр и говорил через шлемную рацию.

– Ты что придумал, Амос?

– У меня все по-простому. Выскочим на минутку, пришибем пару мудаков, которых давно надо было убить, а потом залатаем «Роси».

Наоми, поймав взгляд Холдена, кивнула. Проведенные вместе годы и пережитые опасности наладили между ними что-то вроде телепатии. Наоми останется вытаскивать Бобби из капкана. Холден пойдет с Амосом, прикроет их.

– Согласен. – Холден уже отстегивал крепления. – Готовь скафандр, я иду.

– Скафандр я оставлю, – сказал Амос, – но, думаю, ждать тебя нам не стоит.

– Постой, – удивился Холден. – Нам?

– Мы уже шлюзуемся, – отозвалась Кларисса Мао. – Пожелайте нам удачи.

Глава 7

Кларисса

На втором году заключения Кларисса согласилась прослушать курс поэзии, который вел тюремный капеллан. Она не слишком надеялась, что из этого что-нибудь выйдет, зато полчаса в неделю можно было посидеть в серо-зеленой комнате с привинченными к полу стальными стульями и вместе с полудюжиной других сидельцев заняться чем-то, кроме допущенных администрацией развлекательных программ и сна.

Все с самого начала пошло вкривь и вкось. Из собиравшихся раз в неделю мужчин и женщин в университете побывали только она да капеллан. Две женщины приходили, до того накачанные антипсихотическими средствами, что их можно было считать отсутствующими. Один из мужчин – серийный насильник, который мучил падчериц химическим шокером, пока они не перестали дышать, – так увлекся «Опытом о человеке» Поупа, что посвятил ему многочасовой эпос из плохо рифмованных куплетов. Излюбленной его темой была несправедливость законов, подавляющих личность и сексуальное влечение. Еще приходил круглолицый паренек, на вид слишком молодой, чтобы заслужить пожизненное в яме: он сочинял сонеты о садах и солнечном свете, и это было самым мучительным, хотя по-другому, чем остальное.

Кларисса поначалу ограничивалась минимальным участием. Она попробовала писать верлибром о возможности искупления, но в свое время куратор литературного курса заставил ее почитать Карлоса Пиннани, Аннеке Свайнхарт и Хильду Дулитл, так что девушка знала, чего стоят ее вирши. Хуже того, она знала, почему они плохи. Она сама не верила в главный тезис. Раз-другой пыталась сменить тему: написать об отцовстве, о раскаянии, о горе – там ей не давался катарсис, это больше походило на сухой репортаж. Жизнь ее оскудела, и сказать ей, хоть пентаметром, хоть прозой, было нечего.

Бросила она это дело из-за кошмаров. О них Кларисса ни с кем не говорила, хотя медики знали. Содержание сновидений можно было оставить при себе, но монитор регистрировал частоту сердцебиения и активность различных участков мозга. Поэзия сделала сновидения ярче и чаще. Обычно снилось что-нибудь мерзкое – дерьмо или падаль, в которых она рылась, пытаясь откопать погребенных под завалом, пока те не задохнулись. Когда она бросила курс, кошмары снова выцвели. И снились опять раз в неделю, а не каждую ночь.

Но это не значит, что курс не дал плодов. Через три недели после того, как сказала капеллану, что больше не хочет участвовать в его кружке, Кларисса проснулась среди ночи совершенно отдохнувшей, свежей и спокойной. В голове явственно, как услышанные, звучали слова: «Я убивала, но я не убийца, потому что убийца – чудовище, а чудовища страха не знают». Вслух она этого никогда не произносила. И не записывала. Для нее это стало словом силы, личной молитвой, слишком священной, чтобы выпускать вовне. Она возвращалась к этим словам, когда нуждалась в них.

Я убивала, но я не убийца…

– Мы уже шлюзуемся, – выговорила она сухими, слипающимися губами. Сердце дергалось в груди.

…потому что убийца – чудовище…

– Пожелайте нам удачи.

…а чудовища страха не знают. Она отключила передачу, перехватила поудобнее безоткатную винтовку и кивнула Амосу. Тот по-мальчишески уверенно улыбнулся из шлема. Наружная дверь люка беззвучно открылась в звездную бездну. Амос ухватился за край люка, подтянулся и тут же нырнул обратно, остерегаясь стрелка. Никто не стрелял, так что он ухватился за скобу и, всем телом махнув через люк, перевернулся, примагнитив подошвы к обшивке. Кларисса повторила его действия с меньшим изяществом. И с меньшей уверенностью в себе.

Утвердившись подошвами на теле «Росинанта», она оглянулась на дюзовый конус. Корпус был твердым и гладким, на нем выступали шишки орудий точечной обороны, устья маневровых, черные дальнозоркие глаза приемных антенн. Винтовку она держала наготове, пальцем у курка, но не на курке – так учила ее марсианка-десантница. Она это называла дисциплиной курка. Лучше бы Бобби Драпер сейчас была здесь, а Кларисса бы вместо нее застряла в шлюзе!

– Двигаемся, Персик. Посматривай на шесть часов.

– Поняла, – ответила она и медленно стала отступать задом наперед, цепляясь подошвами за корабль и переступая не прежде, чем одна нога надежно закреплялась.

Казалось, сам корабль держит ее, не давая закувыркаться среди звезд. Враг не показывался. Продвинувшись за изгиб корпуса, они увидели тушу «Лазурного дракона» – как всплывающего из глубины кита. «Дракон» подошел так близко к «Роси», что, отключив магниты, можно было на него перепрыгнуть. Бившие снизу лучи солнца отбрасывали на корпус резкие тени, выделяя шрамы и отшелушившееся кое-где покрытие: долгие годы под жесткой радиацией местами спекли его в хрупкое белое стекло. В сравнении с ним «Роси» выглядел новехоньким, крепким. Что-то полыхнуло сзади, выбросив вперед их с Амосом тени. Кларисса медленно, прерывисто вздохнула. Пока никто их не атакует.

Атаковали они.

– Вот дерьмо, – бросил Амос, и тотчас по общему каналу отозвалась Наоми:

– Что видишь, Амос?

В уголке шлема перед Клариссой открылось окошко, на нем нарисовался участок корпуса за спиной. Там в туче искр виднелись три желтых паука-меха. Двое, закрепившись на корпусе, готовились отрывать пласты стали и керамики, а третий резал.

– Вижу, – сообщила Наоми. – Вот-вот проберутся между обшивками.

– Не проберутся, если мы с Персиком не позволим. Верно, Персик?

– Верно. – Кларисса развернулась, чтобы видеть врага собственными глазами. Шлем, спасая ей зрение, затемнил стекло от вспышек сварочной горелки. Как будто три меха остались как были, а все звезды вокруг них померкли. Осталась только темнота, и в ней – люди, желавшие зла ей и Амосу.

– Готова? – спросил Амос.

– А это важно?

– Не слишком. Посмотрим, что можно сделать, пока те не заметили.

Кларисса припала к корпусу, подняла винтовку, навела. Включив увеличение, она различила в люльке меха человеческую фигурку: руки, ноги, голову в почти таком же, как у нее, шлеме. Она уронила на шлем яркую красную точку прицела, опустила палец на курок и нажала. Шлем мотнулся назад, будто почуяв, а два оставшихся меха развернулись, протянув к ним остроконечные стальные лапы.

– Шевелись! – крикнул Амос, срываясь в небо. Кларисса отключила магнитные крепления и прыгнула следом, едва не опоздав. На месте, где она стояла, по корпусу протянулись белые линии – пуля ударила раньше, чем скафандр предупредил о ее приближении. Маневровые скафандра заработали, непредсказуемым образом бросая ее из стороны в сторону, уводя из-под пуль, которые она видела только линиями в окошке экрана.

– Отвлеки их, Персик, – попросил Амос. – Я сейчас вернусь.

Он унесся прочь, заворачивая вокруг корпуса «Лазурного дракона». Кларисса позволила скафандру увести себя в другую сторону, укрывшись за горизонтом «Росинанта». Сердце тиканьем часов билось в ушах, все тело трясло. Красная точка отыскала сварочный мех, и она спустила курок, промахнувшись с первого выстрела. Второй попал в цель, мех качнулся от неожиданного выброса летучего газа. Ее костюм выдал тревожное предупреждение; Кларисса думала, что это ошибка системы, пока не взглянула на свое бедро и не увидела на нем кровь. В нее попали. Это было как проиграть очко в интеллектуальной игре.

– Доклады! – крикнула Наоми.

Кларисса хотела отозваться, но мехи уже спешили по корпусу в ее сторону, и ей стало не до того: надо было отступать и отстреливаться.

– У меня здесь абордажная группа готовится к выходу, – доложил Амос.

– Сколько? – рявкнула Наоми.

– Пятеро… – Чуть помедлив, Амос продолжил: – А теперь четверо. А вот и трое.

Звезды снова загорелись, хоть и не так ярко, как было. Корпус сверкал под солнцем, расположенным теперь почти точно над головой. Мехи ползли к ней, ускоряясь как в кошмаре. Один шмыгнул мимо бочонка ОТО и пропал.

– Одного снял, – сказал Алекс, и Кларисса расхохоталась. Но смех ее отвлек. Она слишком далеко оторвалась от корпуса. Надо бы вернуться в укрытие. Она нырнула к «Роси» – слишком поспешно. Ударилась подошвами, хотела перекатиться, смягчая толчок, как училась девчонкой на курсах самозащиты. Ощущение верха и низа поплыло, и Кларисса стала падать в звезды.

– Как дела, Персик? – спросил Амос, но она уже двигалась.

Шарахнулась от последнего меха. Убивший их друга выстрел ОТО насторожил уцелевших, заставил осторожничать. Кларисса отступила дальше за изгиб корпуса, задержалась, чтобы опустить ствол, и стала ждать, пока враг выйдет под выстрел. Ждать было трудно. Солнце теперь било в глаза, шлем, борясь с ним, слепил и ее. Нога ныла, но не болела. Она задумалась, нормально ли это. Мех рывком выдвинулся в поле зрения, и она выстрелила, отогнав его обратно. Сколько потрачено патронов? Это отражалось где-то на экране, но она не помнила где. Сделала еще один выстрел и заметила, как маленькая зеленая шестерка сменилась пятеркой. Так, осталось пять выстрелов. Она ждала, как охотник в засаде. Она справится. Красное пятнышко дергалось, съезжало. Кларисса возвращала его на место. Она справится.

– Персик! – орал Амос. – На шесть от тебя!

Кларисса развернулась. «Лазурный дракон» нависал над ней, солнце стояло над головой. Она так долго отступала, что замкнула круг. А над вражеским кораблем двигались по дуге две блестящие фигурки. Команде «Дракона» уже не пробиться в «Росинант», но маленькая месть им оставалась. Клариссе негде было укрыться. Оставалось лишь стоять лицом к лицу с остатками абордажной группы – или бежать под пушки последнего меха.

– Амос? – сказала она.

– К шлюзу! Прячься внутри!

Она прицелилась в одну из приближающихся фигур. Выстрелила, но они ушли с траектории пули. Ее скафандр доложил о быстро движущихся объектах. Пора было уходить. Кларисса повернулась к дюзам. До них оказалось дальше, чем она ожидала. Включились маневровые, и она поплыла в метре над корпусом, как птица над озерной гладью. Что-то взорвалось в плече, ее закрутило. В сообщении скафандра не было нужды – она знала сама. Еще одно ранение. Скафандр уже пережал ей плечо, в меру возможного останавливая кровотечение. Желтая вспышка слева. Мех на выхлопе своих маневровых приближался. Она выронила винтовку, та улетела назад. Все равно одной рукой не прицелишься, а меньше массы – больше скорости.

Вот и все. Вот как она умрет. Эта мысль почему-то утешила. Здесь ей конец, под мириадами звезд. Бесконечный, свободный свет солнца, бой за друзей. Яркая смерть, геройская. Не холодное увядание на жесткой серой койке в тюремной больнице. Странное дело, она чувствовала себя победительницей. Время словно замедлилось, и Кларисса подумала, не запустила ли нечаянно импланты. Глупо вышло бы. Какой смысл разгонять нервные реакции, когда скорость ей обеспечивают только сопла маневровых? Нет. Это просто сказались страх и уверенность, что ее несет к смерти.

Наоми с Алексом что-то орали ей в уши. И Амос тоже. Она не понимала ни слова. Как со стороны, пришла мысль, что Амос о ней пожалеет. Надо было сказать ему, как она благодарна за каждый день вне ямы. Шлем выдал предупреждение: надо тормозить, чтобы не пронесло через корабль. Она заглушила маневровые и перевернулась, больше по обязанности, чем в надежде выжить. Из двух абордажников один уплывал в сторону Солнца, беспомощно болтая руками и ногами. Другой был прямо над ней, но к ней спиной, а лицом к быстро приближающемуся скафандру – конечно, Амосу. Мех мигнул, надвигаясь. Как только Кларисса начала тормозить, он словно рванулся на нее – иллюзия, порожденная относительным изменением скорости. Но в этой иллюзии было достаточно реальности, чтобы ее прикончить.

А потом водитель меха почему-то обвис в люльке сбруи. Оставшийся без управления мех заболтал лапами. Одна свесилась вниз, задела корпус и толкнула большую желтую машину от «Росинанта», кувырком к звездам. Кларисса смотрела, не понимая, пока чья-то рука не обхватила ее за здоровое плечо, а другая не обняла за пояс. На ярком солнце щиток второго скафандра выглядел матовым. Она узнала, только услышав по рации голос.

– Все хорошо, – сказал ей Холден. – Я тебя держу.

* * *

Ее разбудил Амос. Его широкое лицо и лысая макушка показались ей сновидением. Но скорее это лекарства сдвинули восприятие.

Регенерационный коктейль странно воздействовал на чувства, даже если на них не влияли обезболивающие. Кларисса, встав перед выбором, – онемелость и тупость или ясное сознание с болью, – выбрала боль. Широкие эластичные ремни прижимали ее к койке в медотсеке. Автодок качал в тело все необходимое и лишь иногда выдавал ошибку, сбитый с толку утечкой из ее модифицированных желез. Разбитая плечевая кость срасталась. Первая пуля, проделав в мякоти бедра десятисантиметровую борозду, ушибла, но не сломала кость.

– В порядке, Персик? Я тебе поесть принес и как раз хотел уходить, но ты… вид у тебя…

Он махнул рукой.

– Все хорошо, – сказала она. – То есть я ранена, но все хорошо.

Амос подсел к ней на край кровати, и Кларисса сообразила, что они под тягой. Запах искусственного персикового концентрата одновременно манил и нагонял тошноту. Она отстегнула ремни и села, опершись на здоровый локоть.

– Мы победили?

– Еще бы, черт возьми! Двое пленных. Ядро с данными «Дракона». Они пытались стереть, но Наоми вдвоем с «Роси» восстановят. Бобби писает в штаны, что пропустила потеху.

– Может, в следующий раз, – отвечала Кларисса, когда в комнату вошел Холден.

Они с Амосом кивнули друг другу, и здоровяк вышел.

– Нам давно надо было поговорить, – начал Холден.

Капитан «Роси» стоял над койкой, словно не знал, куда деваться. Может, дело было в лекарствах, только Кларисса с удивлением отметила, что он не такой, каким ей представлялся. В ее мысленном образе скулы у него были круче, подбородок массивнее. Голубые глаза холоднее. А этот человек выглядел… нет, не старше. Просто другим. Волосы взъерошены. У глаз и в углах рта намечаются морщины. Их еще нет, но на подходе. Виски тронуты сединой. Но по-другому он выглядел не от этого. Джеймс Холден и ее личной мифологии всегда был уверен в себе, а этот места себе не находил.

– Понятно, – отозвалась она, не зная, что еще сказать.

Холден переплел руки на груди.

– Я… м-м-м, да. Я вообще-то не ожидал, что ты попадешь на этот корабль. Мне это неудобно.

– Знаю, – сказала она. – Извините.

Он отмахнулся.

– Потому я и пропустил этот разговор, а не должен был. Это моя вина, договорились? Я знаю, вы с Амосом после падения камней прошагали пешком чуть не всю Северную Америку, и знаю, что ты хорошо держалась. И корабельный опыт у тебя есть.

«Опыт террористки и убийцы». Этого он не сказал.

– Штука в том, – продолжал Холден, – что к таким делам ты не подготовлена. Выход в космос с оружием – совсем не то, что на грунте. Или работа техника на корабле. Импланты имплантами, но прибегнув к ним, ты под конец утонешь в собственной рвоте, так?

– Скорей всего, – признала она.

– Так что больше тебе нельзя выходить. Амос тебя взял, потому что… хотел показать, что ты своя.

– Но я не своя, – закончила она за него. – Вы об этом.

– Не всюду, где бывает Амос, – уточнил Холден. И впервые посмотрел ей в глаза. Выглядел он, пожалуй, грустным. Она не знала отчего. – Но пока ты на моем корабле, ты в команде. И моя работа – тебя защищать. А я не справился. Ты больше не участвуешь в боях в вакуумном скафандре. По крайней мере, пока не пройдешь подготовку. Это приказ. Ясно?

– Ясно, – откликнулась она и, пробуя слова на вкус, добавила: – Так точно, сэр.

Он был ее присяжным врагом. Символом ее поражения. Каким-то образом он даже стал символом той жизни, которую она могла бы прожить, сделав другой выбор. Он был всего лишь не слишком молодой человек, почти незнакомый, хотя кое-какие общие знакомые у них имелись. Он с трудом улыбнулся, и она ответила на улыбку. Такая малость. Но уже кое-что.

Когда Холден ушел, она догрызла концентрат, закрыла усталые глаза и не знала, что спит, пока не увидела сон.

Она копала склизкую черную кучу дерьма, пробиваясь к кому-то, погребенному под ней. Надо было спешить – у человека кончался воздух. Во сне она чувствовала, как холодеют от страха пальцы, как подкатывает к горлу омерзение. И страх. И опустошающее чувство потери от сознания, что она не успевает.

Глава 8

Доуз

Первая сессия импровизированного саммита началась, как только прибыла Мичо Па, в равной мере приятная взгляду и непроницаемая. Ее корабль причалил на середине суточного цикла, поэтому Марко задержал их всего на несколько часов. Следующие три дня дались труднее: встречи длились по тринадцать с лишним часов, даже без перерыва на обед. Ели прямо за столами, пока Марк излагал свое видение великой, всесистемной цивилизации астеров.

Три раскрученные станции, автоматизированные заводы и фермы, энергостанции, установленные поближе к Солнцу и ведущие передачу лучевой энергии к местам обитания, широкомасштабное разграбление биоресурсов с трупа Земли. Рядом с этими величественными и прекрасными картинами померк даже проект терраформирования Марса. А представлял их Марко Инарос с беспощадной настойчивостью, перед которой терялись все возражения других участников.

Санджрани поинтересовался, как предполагается обучать работников для задуманного Марком комплекса космических городов, похожего на тучу снежинок. Марко отмахнулся: не проблема. Астеры всегда готовы жить и строить в космосе. Врожденное умение, впитавшееся в их хрупкие кости. Па подняла проблему постоянных поставок продовольствия и медицинского обеспечения: уже теперь станции и корабли, лишившись поставок с Земли, затягивали пояса. Марко признал, что предстоят скудные времена, но заверил Па, что она преувеличивает реальные трудности. Ни одно из поднятых возражений его не поколебало. Глаза у него блестели, голос звучал богаче скрипки, энергия не иссякала. С совещания Доуз возвращался к себе выжатым, как тряпка. Марко же отправлялся в бары и пабы, в общие залы и обращался напрямую к гражданам Цереры. Доуз не знал, когда он спит и спит ли вообще.

На пятый день они прервались – так падают бегуны в конце длинной дистанции. Комментарий Розенфелда никого не успокоил:

– Койо маньяк. Он еще свалится.

– И что тогда? – спросил Доуз.

Пупырчатый пожал плечами. Улыбнулся неприятной улыбкой.

– Тогда разберемся, где мы есть. Инарос – великий человек. Для наших целей – именно тот великий человек, какой нам нужен. Вполне нормальный бы в эту роль не вписался.

Они сидели в саду у губернаторского дворца. Запахи земли и зелени смешивались с протеиновым мясом и перцами гриль, которые Розенфелд выбрал себе на завтрак. Доуз, отвалившись от стола, прихлебывал из груши горячий чай с молоком. Розенфелда Гаоляна он знал третью декаду и доверял ему, насколько вообще кому-то доверял. Но не вполне.

– Если, по-твоему, он свихнулся, – заметил он, – это проблема.

– Это не проблема, это профессиональная необходимость, – как от мошки, отмахнулся Розенфелд. – Он убивает миллиардами и перекраивает человеческую цивилизацию. Может, он бог, может – дьявол, но мысль быть обычным милым человеком, которому повезло с харизмой и обстоятельствами, ему точно не по нутру. Эта лихорадка пройдет. Сейчас, если его послушать, мы уже на этой неделе проводим первую сварку – а скоро он скажет, что закончат наш труд праправнуки. Никто так ловко не умеет сменить песню посреди такта, как наш Марко. За него не беспокойся.

– Трудно не беспокоиться.

– Ну, беспокойся, но не слишком. – Розенфелд со вкусом отхватил кусок перца с протеином, опустил шершавые веки, словно собрался вздремнуть. – Все мы здесь потому, что нужны ему. У меня, не считая Фреда Джонсона, единственная боевая сила, способная причинить ему неприятности. Санджрани – болван, но так управляется с искусственной экономикой Европы, что всякий назовет его гением. Как знать, может, он гений и есть. Ты держишь астерский порт. Па – девочка с плаката: откололась от АВП по этическим соображениям, и потому из нее выйдет отличный рождественский дед – распределять богатства между грунтовиками и привлекать к нам своих прежних единоверцев. На этом совете не было случайных людей. Он собрал команду. Пока держимся единым фронтом, мы не дадим ему захлебнуться в собственном величии.

– Надеюсь, ты прав.

Розенфелд улыбнулся, не переставая жевать.

– Конечно, прав.

Андерсон Доуз принадлежал к АВП с рождения. Родители, желая подмазаться к боссам своей корпорации, назвали сына по горнодобывающей компании. Бойня, устроенная Фредом Джонсоном, позже сделала это имя символом преступлений Земли против Пояса. Мальчик рос, считая Пояс домом, а его обитателей – при всех различиях и розни – своим племенем. Отец его был организатором, мать – адвокатом профсоюза. Он, еще не научившись читать, узнал, что гуманное отношение всегда приходится выторговывать. И вся его жизнь стала вариацией той же простенькой темы: дави, держись на ногах и лови свой шанс.

Ему всегда хотелось вывести Пояс на место, принадлежащее ему по праву, покончить с бездумной эксплуатацией его людей и богатств. Каким образом, пусть решает мироздание. Он работал на «Зону совместных интересов Персидского залива», восстанавливал для них станцию Лагранж‑4 и там завел связи с общиной экспатриантов. Он сделался голосом АВП на Церере: вовремя приходил на все собрания, выслушивал, прежде чем заговорить, и добился, чтобы нужные люди запомнили его имя.

Насилие всегда для него составляло часть окружающей среды. Если надо было кого-то убить, люди умирали. Он умел завербовать многообещающего молодого технаря. И прежнего врага, созревшего для обращения. Это Доуз привлек Фреда Джонсона, палача станции Андерсон, хотя все обзывали его безумцем, и принял дружные извинения, когда ООН в результате осталась с разбитым носом. Позже, когда выяснилось, что Джонсон не готов сотрудничать с новой властью, Доуз согласился с ним порвать. Наблюдая, как его тезка-станция росла от скромных успехов в промышленности Пояса до символа астерской революции, он если чему и научился, так тому, что все меняется и цепляться за старое – самоубийство.

Так что, когда Марко Инарос завязал торговлю с чернейшим из марсианских черных рынков и создал свою организацию на смену АВП, Доуз решил, что у него ровно два выхода: отдаться новому или умереть вместе со старым. Он выбрал, как выбирал всегда, и потому сейчас сидел за этим столом. Иной раз выслушивая по тринадцать часов утопические бредни Марко, но тем не менее он был здесь.

Хотя иной раз он жалел, что этот черт, Уинстон Дуарте, не выбрал для сбыта оружия кого-нибудь другого.

Он доел завтрак – перец давно остыл и размяк, а протеиновая плитка начинала черстветь. Доуз бросил вилку. С Медины есть вести?

Розенфелд пожал плечами.

– Ты о станции или о том, что за ней?

– Хоть откуда.

– На станции порядок, – сказал Розенфелд. – Оборона установлена, все как следует. Что за ней… ну, никому нс известно, са-са? Дуарте держит слово, шлет транспорты оружия и оборудования с Лаконии. С остальными колониями…

– Не так гладко. – В словах Доуза не было вопроса.

Розенфелд поморщился себе в тарелку, впервые с начала этого неформального совета спрятал глаза.

– Фронтир всегда опасен. Там бывает такое, чего не увидишь в цивилизации. Вэйкфилд замолчал. Поговаривают, он там что-то разбудил, но никто не послал корабля проверить. Да и когда бы, а? Сперва с войной бы покончить, а там уж разберемся.

– А «Баркайт»?

Розенфелд не отводил взгляда от тарелки.

– Люди Дуарте говорят, что разбираются. Волноваться не о чем. Нас не винят.

Каждое движение собеседника подсказывало Доузу, что нажимать не стоит, и он почти готов был закруглить разговор. Или хотя бы зайти с другой стороны.

– Как это вышло, что все колонии бьются, чтобы обеспечивать себя продовольствием, не опасаясь срыва гидропоники, как на Велкере, а на Лаконии уже налажено производство?

– Там лучше спланировали. И со снабжением было лучше. Чего ты не понимаешь насчет этого пинче марсианина Дуарте, так это…

Ручной терминал Доуза тревожно запищал. Первоочередной запрос на связь. Этот канал он отвел для срочных дел станции. Вызывала капитан Шаддид. Движением пальца попросив Розенфелда подождать, Доуз открыл связь.

– В чем дело? – рявкнул он вместо приветствия.

Шаддид сидела за рабочим столом. Он узнал стену кабинета за ее спиной.

– Вы нужны здесь, внизу. Мой человек в госпитале. Врачи говорят, не выживет. Стрелок задержан.

– Это хорошо, что поймали.

– Его зовут Филип Инарос.

У Доуза внутри что-то оборвалось.

– Сейчас буду.

* * *

Шаддид отвела мальчишке отдельную камеру. Благоразумно. Доуз, едва войдя в отдел безопасности, ощутил, что атмосфера заряжена яростью. На Церере выстрел в офицера службы безопасности был короткой дорогой в космос без скафандра. Для большинства.

– Я выставила автоматическое наблюдение, – доложила Шаддид. – Замкнула на себя. Никто другой не включит и не выключит.

– Зачем? – не понял Доуз. Он занял ее стол. Пусть Шаддид – глава безопасности, но он-то губернатор Цереры.

– А то бы отключили, – объяснила Шаддид, – и никто бы больше не увидел маленького засранца живым. Между нами, это было бы услугой мирозданию.

На экране Филип Инарос сидел под стеной, запрокинув голову и закрыв глаза. Молодой человек. Или взрослый мальчик. Под взглядом Доуза Филип потянулся, обхватил себя руками за плечи и снова замер, не поднимая глаз. Доуз не взялся бы решать, выражало это движение уверенность в своей неприкосновенности или страх, что она не сработает. Доуз заметил сходство парня с Марко, но отец излучал обаяние и уверенность, а сын был сплошная ярость и уязвимость – Доузу подумалось о мозолях и открытых ранах. При других обстоятельствах он мог бы и пожалеть пленника.

– Как это вышло? – спросил он.

Шаддид вывела на экран ручного терминала запись. Коридор у ночного клуба ближе к центру вращения. Дверь распахивается. Выходят трое, все астеры. Мужчина и женщина на ходу ласкают друг друга, будто не замечая третьего. Миг спустя дверь снова открывается, выходит Филип Инарос. Звука не было, так что Доуз не узнал, что проорал Филип вслед уходящим. Но что-то проорал. Одиночка повернул обратно, парочка задержалась посмотреть. Филип задрал подбородок, выпятил грудь. Человечество не первое поколение как освободилось от планетной гравитации, но поза нарывающегося на драку подростка не изменилась.

В кадр вошла новая фигура. Человек в форме безопасника, руки подняты командным жестом. Филип переключился на него, заорал. Безопасник рявкнул в ответ, жестом указал: отойди к стене. Парочка отвернулась и сделала вид, что ни при чем. Молодой человек, собиравшийся вернуться и подраться, медленно отступал – не поворачиваясь спиной, в надежде, что его враги сцепятся между собой. Филип так страшно притих, что Доузу стоило усилий не отводить взгляда.

Безопасник достал оружие, и в руке Филипа возник пистолет – такой фокус дается многими часами тренировок. Дульная вспышка показалась продолжением того же неуловимого движения.

– Черт побери, – выругался Доуз.

– Дело ясное, – заговорила Шаддид. – Он слышал приказ службы безопасности. Не подчинился, выстрелил в ее представителя. Будь это кто другой, уже кормил бы собой грибы.

Доуз прикрыл рот ладонью, потер саднящие губы. Должен быть выход. Способ открутить назад.

– Как твой человек?

Шаддид ответила не сразу. Поняла, к чему он ведет.

– Стабилизировался.

– Не умрет?

– Но и гулять не пойдет, – возразила она. – Я не могу работать, если кому-то позволено стрелять в моих людей. Понимаю, что такое дипломатия, но, не в обиду будь сказано, дипломатия – ваша работа. Моя – не дать шести миллионам человек поубивать друг друга сегодня и ежедневно.

«И моя работа в том же роде», – подумал он. Говорить об этом вслух было не ко времени.

– Свяжитесь с Марко Инаросом. Он должен быть на «Пелле» в доке 65-С, – сказал Доуз вслух. – Пригласите ко мне сюда.

* * *

Под конец особенно тяжелого дня Доуз иногда позволял себе пропустить стаканчик виски и посидеть над своим сокровищем: печатным томом Марка Аврелия, доставшимся ему от бабушки. «Размышления» – мысли человека, обладавшего страшной властью: император мог казнить любого по своему усмотрению, одним словом создать новый закон, получить в свою постель любую женщину. Или мужчину, приди ему такая прихоть. Тонкие страницы заполнялись усилиями Аврелия остаться хорошим человеком вопреки вызову мира. Они не то чтобы успокаивали, но утешали Доуза. На всем протяжении человеческой истории сохранить свою мораль, не позволить чужим порокам и дурным поступкам увлечь себя за собой было печалью каждого мыслящего человека.

Доуз за десятилетия выработал собственную философию. Плохие люди есть везде. Везде есть глупость и алчность, спесь и гордыня. Приходится лавировать среди них, если не теряешь хотя бы надежду улучшить жизнь астеров. Не то чтобы сейчас дела шли хуже, чем прежде. Просто они не стали лучше. Сегодня, подозревал Доуз, будет самый подходящий вечер для Аврелия.

Марко вошел в отдел безопасности, как хозяин. Улыбка, смех, чисто животное присутствие его наполнили помещение. Сотрудники бессознательно расступались и отводили глаза. Доуз встретил Марко, чтобы проводить в кабинет Шаддид, и не успел оглянуться, как уже на глазах у всех пожимал ему руку. Этого он делать не собирался.

– Неловко вышло, – сказал Марко, словно соглашаясь с Доузом. – Я позабочусь, чтобы подобное не повторилось.

– Ваш сын мог убить моего человека, – произнес Доуз.

Марко уже сел в его кресло и развел руками – широкий жест, как будто сводивший на нет любое возражение.

– Просто ссора зашла слишком далеко. Доуз, скажешь, что с тобой такого не бывало?

– Со мной такого не бывало, – эхом отозвался Доуз, но так жестко и холодно, что Марко в первый раз изменился в лице.

– Ты ведь не станешь раскручивать это дело, а? – понизив голос, заговорил он. – У нас много работы. Настоящего дела. Сообщили, что Земля захватила «Лазурный дракон». Придется пересматривать стратегию на внутренних орбитах.

Доуз только сейчас от этом услышал и заподозрил, что Марко придерживал информацию, чтобы разыграть ее, когда понадобится сменить тему. Ну, Доуза так просто не собьешь.

– Пересмотрим. Но я вызвал вас не за этим.

Шаддид кашлянула, и Марко бросил на нее мрачный взгляд. Когда он снова обратился к Доузу, лицо его снова переменилось. Улыбка шире прежнего выражала простодушное веселье, но в глазах что-то такое, от чего у Доуза свело живот.

– Ладно-ладно, – заговорил Марко. – Бьен, койо мис. Зачем ты меня вызвал?

– Ваш сын не должен оставаться на моей станции, – отчеканил Доуз. – Если останется, мне придется отдать его под суд. И защищать от тех, кто не захочет дожидаться приговора. – Доуз помолчал. – И исполнить приговор тоже придется.

Марко застыл – точь-в-точь как его сын в конце стычки. Доузу хотелось проглотить слюну.

– Похоже, вы мне угрожаете, Андерсон.

– Я объясняю. Объясняю, почему вам надо убрать мальчика с моей станции и никогда сюда не возвращать. Я оказываю вам услугу. Ради другого я бы не стал вмешиваться.

Марк медленно, протяжно вздохнул и выдохнул сквозь зубы.

– Понимаю.

– Он стрелял в сотрудника безопасности. Мог убить.

– Мы убили целую планету, – отмахнулся Марко. А потом, словно вспомнив о чем-то, кивнул – больше себе, чем Доузу или Шаддид. – Но я ценю, что вы ради меня прогибаете закон. И ради него. Я ему этого не спущу. Нам с ним предстоит серьезный разговор.

– Хорошо, – сказал Доуз. – Капитан Шаддид сдаст его вам. Если хотите вызвать своих людей…

– Нет нужды, – ответил Марко.

В телохранителях не было нужды. Никто в службе безопасности не посмел бы спорить с Марко Инаросом, с самим Свободным флотом. Хуже всего, что Марк, как догадывался Доуз, в этом не ошибался.

– Завтра у нас совещание. Поговорим о «Лазурном драконе» и Земле. Обсудим следующий шаг.

– Следующий шаг, – вставая, согласился Доуз. – Поймите, это не временная мера. Филипу никогда больше не будет места на Церере.

Марко улыбнулся с неожиданной искренностью. Темные глаза сверкнули.

– Не тревожься, дружище. Если его не хотят здесь видеть, его здесь не будет. Обещаю.

Глава 9

Холден

Слышно было даже в камбузе: глухой стук, пауза и еще один удар. Холден каждый раз поеживался. Наоми с Алексом сидели здесь же, притворяясь, будто не слышат, но о чем бы ни заговаривали: о состоянии корабля, об успешном выполнении задания, о том, покориться ли судьбе, устроив на корабле карцер, – разговор замирал под этими бесконечными размеренными ударами.

– Может, надо мне с ней поговорить? – сказал Холден. – По-моему, надо.

– Не понимаю, откуда такая мысль, – возразил Алекс.

Наоми пожала плечами – воздержалась. Холден доел поддельную баранину, утер губы салфеткой и сбросил все в утилизатор. В душе он надеялся, что его кто-нибудь остановит. Никто не остановил.

В тренажерной «Росинанта» сказывался возраст. Ни одной одинаковой пары эспандеров, серо-зеленые маты протерлись до белой основы, воздух мягкий от застарелого запашка пота. Бобби подвесила между полом и потолком тяжелый мешок на натянутом тросе. Ее облегающий серый тренировочный костюм пропитался потом. Волосы она стянула в хвост, взглядом приросла к мешку, пританцовывая перед ним на носках. Когда вошел Холден, она как раз разворачивалась влево, отводя ногу. Вблизи удар прозвучал так, будто уронили что-то тяжелое. Система доложила: девяносто пять кило на квадратный сантиметр. Бобби легко отскочила, не отводя взгляда от мешка, сместилась вправо и ударила другой ногой. Удар прозвучал чуть глуше, но показания выросли на три кило. Бобби отскочила, перезагрузилась. Набитая кожа икр горела.

– Привет, – поздоровалась она, не оборачиваясь. Удар, перезагрузка.

– Привет, – ответил Холден. – Как дела?

– Хорошо. – Удар, перезагрузка.

– Поговорить ни о чем не хочешь?

Удар, перезагрузка.

– Не-а.

– Ну… ладно. Если… – удар, перезагрузка, – передумаешь…

– Я тебя найду.

Удар, перезагрузка, удар..

– Отлично, – сказал Холден и вышел, пятясь. Бобби ни разу на него не взглянула.

Наоми ждала его в камбузе с грушей кофе наготове. Холден сел напротив. Алекс уже сбрасывал остатки своего завтрака в утилизатор. Холден пил. Процессоры «Роси» юстировались раз в неделю, а загрузились они перед вылетом с Луны, так что наверняка ему только чудилось, что кофе горчит сильнее обычного. Все же он бросил в него щепотку соли и покрутил грушей, перемешивая.

– Ты знала, что ничего не выйдет, – укорил он.

– Ожидала, – поправила Наоми, – но не знала.

– Только подозревала.

– Сильно подозревала, – почти виновато призналась она. – Но могла ведь ошибиться.

– Оставь ты Бобби в покое, кэп, – посоветовал Алекс. – Пройдет и выйдет с другой стороны.

– Просто я… хотел бы я понять, что ее так мучает.

Алекс моргнул.

– Так ведь ей после Ио ни разу не довелось подраться с плохими парнями. И вот подвернулась драчка, а она застряла в ящике, пока другие стреляли.

– Но мы же победили.

– Мы-то победили, – вздохнула Наоми. – А она смотрела, как мы побеждаем и пытаемся вытащить ее из ловушки. Пока она освободилась, все кончилось.

Холден отхлебнул кофе. Этот глоток оказался немножко лучше на вкус. А толку-то?

– Хорошо, но когда я спрашивал, что ее беспокоит, я имел в виду, не могу ли чем-нибудь помочь.

– Мы поняли, – сказала Наоми. – Понимаем, в чем проблема.

По внутренней связи разнесся голос Амоса:

– Там есть кто-нибудь? Я уже десять минут стучусь в рубку.

Алекс включил систему.

– Сейчас поднимусь.

– Давай. Кажется, нашарил последнюю утечку. Как оно видится с твоей стороны?

– Сойдет. – Алекс кивнул и направился к оперативной палубе – навстречу ремонту. Времени у «Лазурного дракона» было не слишком много, но диверсанты хорошо потрудились. Отрывать куски обшивки проще, когда тебя не волнует, что еще при этом отломается. У Холдена от сознания, что корабль не в порядке, словно кожа зудела там, куда не дотянуться почесать. Добавляла беспокойства и мысль, что верфи на Луне завалены работой. Времена, когда можно было побездельничать на Тихо, пока люди Фреда Джонсона латали корабль, видимо, миновали навсегда, а для Луны земной флот был важнее команды Холдена.

Впрочем, не только в этом дело. Было еще кое-что – что толкнуло его на разговор с Бобби. А до того – с Клариссой Мао. Хотелось, чтобы все было в порядке, а он все сильнее ощущал, что до порядка далеко. И в ближайшем времени не предвидится.

– А ты как? – спросила Наоми, выглянув из-под копны темных, мягко кудрявящихся волос. – Хочешь поговорить?

Он хихикнул.

– Хочу, да не знаю, что сказать. Мы тут герои-победители, взяли пленных и ядро с данными, а все кажется, что этого мало.

– Этого мало.

– Умеешь ты утешить.

– Я к тому, что дело не в тебе. Ты не потому не находишь себе места, что с тобой что-то неладно. Ты в норме. Положение паршивое.

– Это не… знаешь, а и вправду немножко утешает.

– Хорошо, – кивнула Наоми. – Потому что мне важно было знать, что это не из-за Марко и Филипа. И не… потому что тебе тяжело быть со мной рядом.

– Нет, – сказал Холден. – С этим мы разобрались.

– И еще разберемся, когда все кончится, не сомневаюсь. Но не мог бы ты иногда это повторять?

– Я бы вышвырнул из шлюза все на свете, лишь бы ты была рядом. Это не потому. Насчет Марко Инароса меня заботит одно: что он снова попытается до тебя добраться.

– Приятно это слышать.

– Я тебя по-прежнему люблю. Я всегда буду тебя любить.

Он думал, что отвечает на ее вопрос, но взгляд Наоми ушел в сторону. Она улыбнулась с горечью – но все же улыбнулась.

– Всегда – это долго.

– Я капитан корабля. Теоретически я мог бы заключить с тобой брак сию минуту.

Вот теперь она рассмеялась.

– А тебе бы хотелось?

– Мне и так неплохо. Брак – это нудятина. Отношения мужа и жены скучнее и не так надежны, как отношения Холдена и Наоми, – ответил Холден. – Знаешь, он не сможет победить.

– Еще как сможет. Марко сам решает, когда он победил.

– Нет, я это обдумал. Свободный флот… необороняем. Он причиняет большой ущерб, он убивает много народу. Но все это завязалось из-за врат. Если бы люди не ринулись к новым колониям, Марс бы удержался. Астеры не боялись бы, что их вытеснят из жизни. Не случилось бы ничего из того, за что уцепился Марко. Но врата никуда не денутся. Значит, все, против чего он сражается, переживет его. Люди все равно будут стремиться к новым звездам и находить пути. А новые колонии постараются поддерживать с нами связь и торговлю. Во всяком случае, пока не встанут на ноги, а это не на одно поколение.

– Ты думаешь, что он промахнулся с историческим выбором?

– Да.

– Тогда что ты скажешь о таких, как я? Я выросла в Поясе. Я бы не захотела жить в гравитационном колодце. Врата никуда не денутся, но ведь и астеры тоже. Пока они еще остались…

– Это в каком смысле?

Наоми пожала плечами.

– Человеческая история навидалась геноцидов. Если ты прав, значит, в конечном счете либо врата, либо астеры. А астеры… мы люди… мы хрупкие. Мы умираем. А врата? Даже знай мы, как их уничтожить, мы бы не стали. Слишком большой объем недвижимости…

Холден опустил глаза.

– Все правильно. Была моя очередь.

Наоми недоуменно подняла бровь.

– Утешение вышло не таким удачным, как задумывалось, – объяснил он. – Извини.

– Ничего. Между прочим, я не то имела в виду, когда сказала, что Марко сам решает, когда победил. Ты не представляешь, какой он верткий. Что бы ни случилось, вывернет так, будто все идет по его плану. Останься он последним человеком на свете, скажет, что задумывал апокалипсис, и провозгласит победу. Он такой.

* * *

Даже им, исполнявшим волю Крисьен Авасаралы, пришлось семнадцать часов дожидаться свободных причалов для «Росинанта» и «Лазурного дракона». Наконец им дали посадку на военных верфях перед комплексом Пацаева – там садились гражданские спасательные корабли. Доки были забиты – люди толпились и выстраивались в очереди. Одни смотрели пустыми глазами, как в бреду, другие плакали от облегчения, или от усталости, или от всего вместе. Воздух пропах потом и казался застоявшимся даже под вентиляцией.

Комплекс станции Луна – корабельные верфи и дворцы съездов, отели и жилые отсеки, школы, офисы, склады – по размерам мог бы вместить сотни миллионов тел, но инфраструктура не справлялась уже на половине этого количества, несмотря на выигрыш, который давали лунная масса и проводимость для оттока тепла. Вместимость станций Лагранж была еще меньше. Прокладывая дорогу сквозь толпу, Холден подсчитывал в уме. Половина землян, согласно оценкам, уже погибла. Пятнадцать миллиардов ушли или уходят так быстро, что их уже не спасти. Из выживших две трети находятся, как выражаются в новостях, в «катастрофических условиях». Десяти миллиардам людей не хватает пищи, или воды, или крыши над головой. А за пределами колодца место есть, может, на четверть миллиона. На два с половиной стотысячной процента нуждающихся в спасении. Он не поверил себе и пересчитал. Вышло то же число.

И тысяча миров там, сразу за вратами. Враждебных миров в большинстве, но не враждебнее, чем теперь Земля. Если бы найти способ телепортировать людей из Бостона, Лиссабона и Бангкока, они бы, может быть, спаслись. Могли бы жить дальше, чтобы создать на руинах Земли что-то новое и прекрасное, а если в одной системе не выживут, останется еще тысяча шансов.

Только этого не случится – слишком сложна перевозка. Они умрут на месте, потому что нет средства достаточно быстро доставить их в другое место.

– Ты в порядке, кэп? – спросил Амос.

– В полном, а что?

– Вид у тебя, будто ищешь, кому бы врезать.

– Не буду, – ответил Холден. – Не поможет.

– Вон туда, – сказала Бобби.

Охрана перед помещением администрации была вооружена маленькими автоматами, одета в бронежилеты. Отступив, охранники пропустили Бобби в широкую серую дверь. Остальные утятами потянулись за ней. Офис был как из другого мира. Освещение полного спектра вызвало в памяти Холдена летние вечера. Плющ и папоротники раскачивались под ветерком из воздуховодов. Коридоры были на полметра шире, чем на «Росинанте», – ощутимая роскошь. Если бы не запашок пороха от лунной пыли и не одна шестая g – не скажешь, что на Луне. В остальном как дома, в помещениях ООН в Гааге.

Бобби вела остальных, будто знала, куда идти: до конца коридора, мимо еще двух вооруженных стражей, за двери из матового стекла. Помещение было обставлено как терраса: кресла и диванчики вокруг низких столов. Человек восемь или десять, разбившись на пары и маленькие компании, рассыпались по комнате, и Холден не враз сообразил, кто это.

В какой-то момент все стало черно-белым, потом начали проступать пятна цвета. Коричневый круг от кофейной чашки на валике, зеленоватая ленточка на обивке кресла. Авасарала стояла у дальней стены, ее оранжевое сари пылало факелом. Она разговаривала с седой темнокожей узкобедрой женщиной. Заметив, что Авасарала улыбается кому-то, женщина обернулась. Холден запнулся.

– Мама Софи?

И тут же, словно навели фокус, он узнал остальных. Годы изменили всех, а видеть их через объективы, на экране – не то же самое. Отец Том набрал вес, а отец Цезарь сбросил, но это были они – подходили к нему рука об руку. Отец Антон облысел, а мать Элиза постарела и выглядела более хрупкой, чем на экране. И ниже ростом. Ниже ростом казались все, потому что у них на ферме система стояла на столе. Он много лет смотрел на них снизу вверх, с этого десктопа, и только сейчас понял.

Восемь родителей обступили его, ласково прикасались, сплетали руки – как в детстве. Холден заметил, что плачет, – память малыша, окруженного и защищенного телами любящих взрослых, накрыла его волной. Теперь он стоял среди них, самый сильный, пораженный любовью, и радостью, и страшным осознанием, что ни мальчика, которым был он, ни мужчин и женщин, которыми были они, уже не вернуть. Они тоже плакали. Отец Дмитрий, мать Тамара, отец Джозеф. И его новая семья тоже плакала.

Наоми зажимала рот ладонью, словно силилась сдержать слова или чувства. Алекс улыбался шире всех родителей, глаза у него сияли. Авасарала и Бобби выглядели довольными, как будто подготовили приятный сюрприз на вечеринке. Страшновато было смотреть на Клариссу Мао, которая, обхватив себя израненными руками, содрогалась от сдерживаемых рыданий. Амос поглядел на всех, словно застал последнюю фразу анекдота, пожал плечами и предоставил компании веселиться. На Холдена накатила волна любви к этому человеку.

– Постойте, – заговорил он. – Подождите, все. Мне надо познакомить вас… со всеми остальными, наверное. Все, вот это Наоми.

Все его родители обернулись к ней. У Наоми чуточку округлились глаза. Пожалуй, только он заметил, как дрогнули в панике ее ноздри. Он не ожидал этой паузы, этой короткой заминки, когда увидел ее их глазами: вот астерская девушка, с которой спит сын. Вот бывшая любовница человека, убившего их мир, воплощение всего, что случилось. Одна из них. Это длилось мгновение и еще мгновение. Огромные, как межпланетное пространство.

– Я так много о тебе слышала, милая, – заговорила мать Элиза, подходя и заключая Наоми в широкие объятия. Подтянулись остальные, выстроились в очередь, чтобы приветствовать ее в лоне семьи. Но ему не почудилось: то мгновение было на самом деле. И пока две его семьи смешивались и сплавлялись: отец Дмитрий с отцом Антоном и Алексом заговорили о кораблях, мать Тамара с Амосом с веселым изумлением разглядывали друг друга, – Холден ощущал сопротивление. Они ее полюбят, если он попросит, но она не одна из них.

Он почти забыл о Бобби, пока та не оказалась рядом.

– Вот она какая. Находит способ с тобой расплатиться.

Она кивнула в дальний конец комнаты. Авасарала стояла одна и наблюдала за происходящим с улыбкой, не затронувшей глаз. Холден подошел к ней.

– Они говорили мне, что у них все хорошо, – сказал он. – Когда я с ними связался, сказали, что вне опасности.

– Это на тот момент было правдой, – ответила Авасарала. – Реактор там еще действует. И еды они запасли больше других. Могли бы протянуть еще… месяц? Откуда мне знать? Консервы, охренеть! Кто в наше время закатывает домашние консервы?

– Но вы их эвакуировали.

– Еще неделю – или месяц. Но не год. Они не могли держаться до бесконечности, а пока сообразили бы, что дело плохо, мест бы уже не осталось. Я поставила им приоритет на эвакуацию. Я это могу, я босс.

– Куда…

Она пожала плечами.

– Есть места здесь, на Л-4. Не так просторно, как было у них в Монтане, зато вместе. Это я могу. Может, они даже вернутся на свою ферму – когда-нибудь, когда все останется позади. И не такие чудеса случались.

Холден взял ее за руку. Ладонь была прохладной, твердой и неожиданно сильной. Она обернулась, впервые с тех пор, как он вошел в комнату, взглянула ему в глаза. Улыбка коснулась уголков глаз.

– Спасибо, – сказал Холден. – Я у вас в долгу.

Улыбка изменилась, утратила официальную холодность и отстраненность, которую скрывала под собой. Авасарала гортанно захихикала.

– Знаю, – сказала она.

Глава 10

Авасарала

Она теперь не спала, а если и спала, то не высыпалась.

Кровать в номере была губчатой, но не проминалась, как при нормальной гравитации, и оттого казалась и слишком мягкой, и слишком жесткой. И еще – сон предполагает отдых. Отдыха больше не было. Закроешь глаза, и сознание опрокидывается, словно падает в звезды. Смертность, окна поставки, совещания по безопасности – все, что заполняло так называемые рабочие часы, заполняло и ночи. Во сне еще и терялась та невеликая связность, что была днем. Это походило не на сон, а на кататонию безумца, и спустя несколько часов она возвращалась в сознание, чтобы продержаться еще восемнадцать или двадцать часов и снова провалиться. Дерьмово, но надо было работать, и она работала.

Хоть душ приняла.

– Похоже, Бобби Драпер не дала Холдену запороть дело, – заметила она, вытирая волосы. Номер был освещен мягкой синевой, похожей на предвестие рассвета. Понятно, теперь на Земле рассветы выглядели иначе. Это было похоже на прежние. – Девочка мне нравится. Я за нее беспокоюсь. Она слишком долго просидела за столом. Это не по ней.

Она перебрала взглядом сари в гардеробе, пробежалась пальцами по ткани, послушала, как ткань шуршит под пальцами. Выбрала зеленое, с отливом жучиных крылышек. Золотая вышивка по краю, поблескивая под фальшивым солнцем, создавала впечатление одновременно бодрости и власти. И к нему янтарное с нефритом ожерелье. Модно. Человечество исходит на кровавый понос, а она должна думать, как будет выглядеть на совещании. Как трогательно!

Вслух она продолжала:

– Сегодня пришли известия от Гиеса и Басрата. Их все считали погибшими, а они отсиделись в какой-то норе под Юлийскими Альпами. Может, и не собрались бы показать нос, пока все не уладится, но ты же знаешь Аманду. Ей нигде не по вкусу, пока не найдутся свидетели, что ей лучше всех. Не понимаю, что ты в ней нашел.

Она поздно спохватилась – что-то огромное и опасное шевельнулось в сердце. Глубоко вздохнув, прикусив губу, она снова занялась складками сари.

– Справимся со Свободным флотом, и нам придется думать об эмиграции. На Земле никто оставаться не захочет. Тогда и я смогу улететь. Отдыхать на берегу какого- нибудь инопланетного океана и не считать себя в ответе за каждую волну прибоя. Марсу ни за что не выкрутиться. Смит храбрится, но он не премьер-министр, а сиделка при своей умирающей республике. Когда мне кажется, что у меня дела плохи, стоит только посидеть с ним за выпивкой.

О чем-то она говорила уже не раз, с небольшими вариациями. Что-то было новостью: сводки с поверхности, данные с разведывательных зондов над Венерой, от тайных агентов на Япете, Церере и Палладе. На фоне Свободного флота АВП представлялся умеренным и здравомыслящим, и Фреда Джонсона еще можно было использовать для связи с теми анклавами в Поясе, где понимали, как опасен Марко Инарос и насколько опаснее он может стать в будущем. Видит бог, от него не было добрых вестей. Но на каждую новость, на каждый невозвратный рывок секундной стрелки приходилось что-то из старого. К чему она возвращалась вновь и вновь, как перечитывают любимую книгу. Или стихотворение. Что-то, что она повторяла, потому что уже говорила это раньше.

– Ты мне однажды читал. Про черные сосны, – продолжала она, откапывая в шкатулке ожерелье и золотые браслеты к вышивке на сари. – Припоминаешь? Я запомнила только конец: «Да-да, да-да, да-да-да-да, дорогу в рай мостили». Что-то про семена, которым, чтобы прорасти, нужен пожар. Я тогда сказала, что похоже на второкурсницу, изображающую глубокомыслие, чтобы подмазаться к дружку. Вот то стихотворение. Оно теперь не идет у меня из головы, а вспомнить тоже не могу. Раздражает.

Браслеты скользнули на место. Ожерелье слишком легко лежало на ключицах. Она присела за стол, коснулась век карандашом, положила на щеки гомеопатическую дозу румян. Никто не должен заметить, что она пользуется косметикой. Запах румян напомнил комнатку в Дании – она там жила студенткой. Господи, куда только не заносят ее воспоминания! Закончив, она повернулась к ручному терминалу. Индикатор показывал, что запись еще идет. Она улыбнулась в камеру.

– Приходится теперь носить маску. Смейся-смейся. Тебя еще не нашли, но я убеждаю себя, что найдут. Что если бы ты умер, я бы знала. Раз не знаю, значит, это неправда. Но это все трудней, любимый. И если ты вскоре не возвратишься, этих записей накопится столько, что ты отстанешь от меня на целый семестр.

Только семестров больше не будет, подумала она. И курсов поэзии. Ничего не будет из того, что отличало ее жизнь от других до падения камней. И тут, как будто он был рядом, голос Арджуны прошептал в памяти: «Поэзия будет всегда».

– Я люблю тебя, – сказала она в терминал. – И всегда буду любить. Даже… – этого она еще не говорила. Не позволяла себе подумать. Все когда-нибудь случается в первый раз. И в последний раз тоже. – Даже если тебя здесь нет.

Остановив запись, она ликвидировала ущерб, нанесенный косметике слезами, и опустила голову, как актриса, готовящаяся выйти на сцену. А когда подняла глаза, они стали жесткими. Она послала Саиду запрос на связь, и он немедленно отозвался. Ждал.

– Доброе утро, мадам секретарь.

– Пропустим эту фигню. Что нового сегодня в аду?

– Через полчаса у вас встреча с Горманом Ли из научного отдела. Потом завтрак с премьер-министром Смитом. Интервью Кэролу Степанову из «Стратегических докладов экономики Востока», а потом заседание комитета стратегии и реагирования. Это все до ланча, мадам.

– Степанов. Не тот ли, кому три года назад дали Токеровскую премию за статью по Дашелл Морага?

– Я… могу проверить, мэм.

– Иди ты, Саид! Этого попробуй отложить. Он тот самый, наверняка. Мне, прежде чем с ним встречаться, надо поговорить с его женой, – ответила она. – Нельзя перенести на после обеда?

– Я найду время, мэм.

– Будь добр. И позаботься, чтобы встреча была частной. Тошно все время под микроскопом. Вырасти у меня полип в жопе, я об этом узнаю из «Ле Монд».

– Как скажете, мэм.

– Так и скажу. Присылай карт, надо работать.

* * *

Горман Ли был худощав, в светло-каштановых волосах просматривалась седина, а зелень глаз, как догадывалась Авасарала, обеспечили косметологи. До Луны они не были знакомы. Он после падения камней взлетел выше уровня компетентности, и это сказывалось в подчеркнутой скромности и привычке откашливаться перед каждой фразой.

– Те корабли, что… пропали со связи, как правило, большой массы, – говорил он. – «Олеандр-стриж», «Барбатана де Тубарао» и «Гармония» укладываются в эту закономерность. Хотя «Каза Ацул» из нее выпадает.

На Луне всегда была богато представлена наука. Здесь установили первый широкополосный телескоп, избавленный от атмосферных помех. Первую постоянную лунную базу военные поровну разделили с исследователями. Но смена поколений оттеснила лунных ученых из первых рядов, куда выдвинулись Ганимед, Титан, Япет… помоги им всем, боже. Феба… На Луне осталась администрация и детские научные проекты. Конференц-зал, где они беседовали, был выкрашен в серо-зеленый цвет, затуманившийся от многолетних чисток, и обставлен креслами из кожзама.

– Мне в ваших словах слышится, что четкой закономерности нет, – заметила Авасарала.

Горман Ли крепко сжал зубы и растерянно замахал руками.

– Есть закономерности. Сколько угодно закономерностей. Все двигатели изготовлены в двадцатимесячный промежуток. Реакторная масса у всех с Сатурна. Все пропали в момент, когда движение было напряженным. У всех в регистрационном коде имелась последовательность «четыре-пять-два-один». Если этого мало, могу найти еще столько же. Но что из этого имеет значение? Нет, этого я не берусь сказать.

– А какие-нибудь из кораблей с последовательностью «четыре-пять-два-один» добрались благополучно?

Горман Ли зафырчал, как рассерженный хомячок, а потом опустил глаза на монитор и покраснел.

– «Джаннетта», с ганимедской регистрацией. Прошла между «Олеандром» и «Гармонией». Доложилась с Волтона – никаких проблем.

– Ну… – Авасаралу позабавило, что он всерьез проверил ее предположение, – можно сказать хотя бы, что цифры здесь вряд ли замешаны.

– Да, мэм, – кивнул Горман Ли. – Мэм, если продолжить сбор данных… я уверен, что на станции Медина есть отчеты по всем этим рейсам. А может, и по другим. И еще, что касается тех, которые прошли нормально. Если бы мы…

– Если бы мы контролировали станцию Медина, – отрезала Авасарала, – многое было бы иначе. Наши друзья с Марса не объяснили, почему их пиратский флот так заинтересован во вратах Лаконии?

– Нет даже подтверждения, что отбившиеся корабли ушли туда.

Авасарала поморщилась.

– Сели, коленки вместе, после того как их поимели. Типично для них. Поговорю со Смитом. Медину нам не взять, но к своим-то данным должны иметь полный доступ.

– Спасибо, мэм. – Это Горман Ли сказал уже ей в спину. Авасарала не тратила время зря.

Движение помогало держаться. Давало ощущение, что действуешь, продвигаешься, решаешь проблемы и ищешь решения – если решения существовали. Это помогало сдержать отчаяние. Смиту приходилось хуже. В чужом мире, без дома и без подчиненных. На Луне просто не было марсианской инфраструктуры. Если не участвовал в совещаниях и не вел переписку с двенадцатиминутной задержкой, премьер сидел в номере и слушал, как в новостях его клеймят идиотом, клоуном, по халатности позволившим продать флот Республики Конгресса террористам и пиратам. Ему даже не приходилось разгребать величайшую в мировой истории катастрофу, – чтобы некогда было жалеть себя.

Смит встретил ее в дверях. В простых песочного цвета слаксах, в белой рубашке без воротничка, рукава закатаны – он сошел бы за торговца или мелкого священнослужителя. Улыбался он с неизменно профессиональной теплотой и искренностью. Войдя, Авасарала огляделась. Никого. Даже охраны нет. Действительно частная встреча. Очко в пользу Саида.

Завтрак ждал их в столовой – запеченные яйца, толстые тосты с маслом, – а люди, которыми они правили, тем временем умирают. Еще она отметила полупустую бутылку вина на полу у дивана, экран на стене, настроенный на развлекательный канал: крутили слегка рискованную комедию трехгодичной давности. Голые Шаннон По и Лакаш Гедаят пытались укрыться одним пляжным полотенцем, не глядя друг на друга и не соприкоснувшись телами. В контексте фильма сцена могла быть смешной. Проследив ее взгляд, Смит выключил экран.

– Смех, – заявил он, – бальзам в тяжелые времена.

– Надо будет попробовать, – отозвалась Авасарала. Он подвинул ей кресло, она не возразила. – У меня к вам несколько дел, но сперва… я понимаю, почему ваша разведслужба скрывает информацию о Дуарте, но какого хрена придерживать сведения о кораблях, проглоченных вратами? Вы что, торговаться вздумали? Так мне, кроме секс-услуг, расплатиться нечем.

– Яйца хороши, – заметил Смит.

– Яйца? Мне бы из них цыпленка выжать! Дайте сведения по пропавшим кораблям.

Смит улыбнулся и закивал, словно выслушал ненавязчивую вежливую просьбу. Бледная мякоть белка по пути до рта брызнула золотом. Желток заляпал ему рубашку, но министр как будто не заметил.

– Что такое? – спросила она.

– Это вам придется решать с моим преемником. Мне сегодня сообщили. Оппозиция выдвинула вотум недоверия. К вечеру я лишусь поста.

Авасарала втянула воздух и выпустила сквозь зубы. Молчание между ними говорило о многом – пока она его не нарушила.

– Срань!

– Они рассержены и напуганы. Им нужен виноватый. Я напрашиваюсь на эту роль.

– Кого они выдвигают?

– Называли Оливию Лью и Чакая Нельсона. Но на самом деле будет Эмили Ричардс.

Авасарала жевала яйцо, не разбирая вкуса. Ричардс – это неплохо. Во всяком случае, серьезный человек. Лью и Нельсон слишком погружены в прошлое Марса. К будущему они не готовы. Женщины Ричардс – хорошие политики. Издавна.

– Сочувствую, – сказала она. – Для вас это тяжело.

– Политики – азартные игроки, – вздохнул Смит. – Мы ловим свой шанс, а мироздание решает по-своему.

Фигня, подумала Авасарала. Политики – лобные доли политического организма. «Мироздание решает по- своему»! Без него им будет лучше. Только не сейчас.

– У вас целый день, – сказала она. – Передайте мне эти сведения, пока не поздно.

– Крисьен…

– Что они вам сделают? Уволят? Ни хрена – мне нужны данные для решения задачи. Если вас достанут, обеспечу убежище в сумасшедшем доме.

Он засмеялся, откинулся назад. Метнул взгляд на погасший экран и снова на нее. Авасарала заподозрила, что бутылка у дивана – не первая.

– Обещаете? – как бы в шутку спросил он. Она улыбнулась.

* * *

Комитет стратегического реагирования. Адмирал Пай- сор и Саутер. Пэррис Кантиер из «гуманитарного развития» времен Гааги. Майкл Хэрроку из «Аквакультуры». Барри Ли и Симон Гутьерез из «Движения и перевозок». Не назовешь командой мечты, но лучшее, что у нее осталось. Все, собравшиеся за темным стеклянным столом, выглядели такими же усталыми, как она. Хорошо. Так и надо.

– Марс, – говорила Авасарала. – Смиту дают пинок под зад. Его сменит Эмили Ричардс. Я сейчас пытаюсь с ней связаться. Возможно, она будет более открыта, но полагаться на это не стоит. Что у вас?

Ли заговорил первым. От усталости он пришепетывал сильней обычного, зато в глазах еще ярче светился острый ум.

– Мы наладили вывоз беженцев из Африки и Европы. Сейчас сосредоточимся на Восточной Азии.

– По ней не били, – напомнила Авасарала.

– Зато на них выпало больше всего пепла, – объяснил Ли. – Мои люди занимаются маршрутами и потребностями. Информация с грунта обрывочная.

– Пояс? – спросила она.

– Пояс есть Пояс, – ответил Пайсор. – Реакция в широком диапазоне. Ганимед сохраняет нейтралитет, но он полностью в сфере контроля Свободного флота. Вероятно, предложи мы защиту, перешел бы к нам. АВП разделился. Открыто отмежевались от Свободного флота только станция Тихо, станция Келсо и Рея. Троян и Япет молчат. Остальной Пояс… Большей частью за Свободный флот. Пока они сулят пищу, материалы и защиту, умеренным астерам трудно будет организоваться – даже если допустить, что они захотят.

Саутер откашлялся. Его высокий голос напоминал ей пение.

– Мы раздраконили журнал связи «Лазурного дракона». Судя по нему, прямо сейчас на Церере проходит встреча высших представителей Свободного флота. Инарос и четверо его капитанов.

– О чем совещаются? – резко спросила Авасарала.

– По-видимому, никому не известно, – ответил Саутер. – Но существование второго судна-наводчика не подтверждается. Мы опознали семь крупных камней, движущихся сейчас к Земле. Отслеживаем и готовы перехватить.

То есть чека уже выдернута. Авасарала подалась вперед, прижала пальцы к губам. Мысли метались по Солнечной системе. Станция Медина. Рея, отмежевавшаяся от Свободного флота. Продовольствие и снабжение Ганимеда. Голодная смерть Земли. Марсианский флот, поделенный между таинственным Дуарте с его нелегальным Свободным флотом и Смитом. То есть теперь Ричардс. Затерявшиеся колонии. АВП, подчиненный Фреду Джонсону, и другие фракции, выпавшие из-под его влияния. Корабли колонистов, ставшие жертвами пиратского Свободного флота, станции и астероиды, наживающиеся на пиратстве. И пропавшие корабли. И похищенный образец протомолекулы.

Мозг перебирал десятки вариантов: перенаправить силы к станции Тихо, чтобы Ганимед осмелел, или блокировать Палладу, перерезав снабжение Свободного флота, или установить защищенную зону для колонистских кораблей, стремящихся отсюда в темноту. Тысячи разных путей, и ни про один не скажешь, куда приведет. Ошибись она, и рухнет даже то, что осталось.

Но Марко Инарос и его капитаны собрались в одном месте, а у нее есть свободные корабли.

– Фортуна любит смелых, так? – сказала она. – Ни фига. Давайте вернем себе Цереру.

Глава 11

Па

За семь декад до рождения Мичо Па Земля с Марсом переписали торговые правила на сырую руду из Пояса. Якобы для того, чтобы поощрить закладку и развитие обогатительной промышленности в Поясе и на орбитах Юпитера и Сатурна. Идея могла бы даже и сработать. Первым результатом стал срыв в бездну тех старателей и добытчиков на астероидах, которые прежде держались на грани выживания. Корабли ставились на прикол, или работали без прав, или пропадали, не имея средств оплатить технический уход и ремонт. В те времена Земля с Марсом говорили в один голос, и для Пояса оставалась одна-единственная надежда на восстановление справедливости – создать собственные военные силы.

Официально они никогда не существовали. Альянс Внешних Планет держался за счет того, что был распылен, и его существование отрицалось. Однако начало было положено. Выбирай фракцию, ищи себе место в цепочке подчинения, создавай зыбкую, но жизнеспособную структуру, что когда-нибудь сумеет нарастить мускулы. Вот ответ внутренним планетам, норовящим распространить свою власть до областей, где Солнце немногим больше яркой звезды.

Когда Мичо исполнилось двадцать два, Фред Джонсон – палач станции Андерсон – представлялся ей самой яркой надеждой. Землянин, сражающийся за Пояс. Против собственных естественных интересов. Ей, молодой и неопытной, это казалось доказательством его искренности. Па устроилась на станцию Тихо, сперва наладила связи, потом приписалась. Прошла подготовку в собранных Джонсоном квазивоенных структурах. Потратила годы жизни.

Она тогда верила. Наивная дуреха. Но то было до «Бегемота».

Для нее назначение старшим помощником на первый настоящий военный корабль астеров стало исполнением мечты. Корабль поколений строился не для войны, но вся его команда была военной. Так она себе говорила.

Командовал капитан Ашфорд. Па подчинялась непосредственно ему. А между ними, в роли начальника службы безопасности, Фред Джонсон подсунул своего личного друга. Карлоса Си де Бака. Быка. Нянькой при ней, и с правом вмешаться и перехватить вожжи, стоит ей допустить ошибку. Она горячо ненавидела Быка. Не упускала ни одной возможности его унизить. Стоило ему оступиться, она вбивала клин в прореху. «Бегемот» шел к кольцу с целью не давать воли Земле и Марсу. Показать, что астеры – сила, с которой надо считаться. Что наверху, то и внизу. Па считала личным делом доказать Быку, что она лучше него.

Вот почему ей было так больно, когда Сэм приняла его сторону.

Они все обсудили – она и Сэм. Как важно скрыть их связь. Чтобы никто – особенно из начальства – о ней не догадался. Сэм согласилась – может, она действительно была согласна. А может, хотела подчеркнуть зыбкость ее, Мичо, положения. А потом они с Быком внаглую перераспределили бюджет. Хуже предательства и быть не могло. Сэм – ее Сэм – связалась с землянином. С землянином, которого Фред Джонсон подослал следить за ненадежными астерами.

Тогда Па ошиблась – не в первый и не в последний раз. Эмоции не позволили ей признать мудрость и опыт Быка, пока все не пошло вразнос. Даже потери при катастрофе не открыли ей глаза: она не распознала в капризах и вспышках Ашфорда симптомов душевной болезни. Она по-прежнему подчинялась старшему по званию.

И не успела помириться с Сэм до того, как Ашфорд ее убил.

Фред Джонсон послал Па в самую бучу, потому что она была из астеров – ему нужно было выставить астера заметной фигурой. Она была не подготовлена, зато удобна ему. Из-за этого погибли люди.

«Бегемот» не вернулся из-за врат. Его ободрали догола, раскрутили барабан и переименовали в станцию Медина. Мичо Па отправили обратно на Тихо марсианским судном. Когда избавились от тел погибших, свободного места осталось с лихвой. Едва вернувшись к себе, она подала в отставку. Даже в душ влезть не успела. Отказалась от официальной службы на Тихо, от ранга в военной структуре АВП – от всего. Фред Джонсон прислал ей личное сообщение. Что в нем было, она не знала. Стерла, не прослушав.

Потом ее побросало: хваталась то за одно, то за другое. Скрывала кошмары и припадки рыданий. Водила корабль, занимавшийся спасением бесхозного имущества – эта работа граничила с пиратством. Крышевала торговые кооперативы, не внесенные в тарифные списки, – строго говоря, контрабандистов. Когда ее нашли Надя с Бертольдом, Мичо управляла комплексом военных складов на Рее – склады принадлежали полукриминальному профсоюзу с базой на Титане. Ей потребовалось полгода, чтобы понять, что она в них влюблена, и еще четыре месяца, чтобы заметить, что и они ее любят, и понять, что это означает. День, когда они поселились все вместе в крохотной дешевой норе в полукэмэ от лунной поверхности, стал одним из лучших дней в ее жизни.

Остальные подтягивались каждый своим путем. Лаура и Оксана пришли вместе. Потом Жозеп. Эванс. Каждого нового человека в брачном союзе она принимала как пополнение своего племени. Как сородича. Здесь были не политики, не военачальники; эти люди любили не ради власти. Она чувствовала: одно дело – Пояс, борющийся за существование против открытых с ее помощью врат, другое – голоса и тела семьи.

Но мечта не умерла. Где-то в душе, дремлющая, но живая, таилась мечта об астерском флоте, который встанет лицом к лицу с Землей и Марсом и заставит себя уважать.

Так что, когда явился Марко Инарос с предложением, Мичо его выслушала. Среди астеров ее еще помнили как капитана, действовавшего в медленной зоне. Ее имя звучало веско. Марко, когда придет время, потребуется координатор для перехвата колонистских кораблей в медленной зоне и снабжения астеров. Грабить богатых внутряков и делиться с бедными астерами, пока силы не уравняются. Пока не воплотится космическая утопия.

Но это время еще не пришло. Пока ему требовались мелкие услуги. Переброс кое-какой контрабанды на Ганимед. Надзор за перевозкой пленных. Помощь в установке тайных релейных станций за Юпитером. Он вскармливал ее великими мечтами и малыми шагами.

Вместо «вскармливал» она могла бы сказать: «соблазнял».

– Сколько у нас кораблей на подходе к Церере? – спросил Инарос, поравнявшись с ней. На административном уровне станции Церера пахло живыми растениями, помещения похвалялись полировкой стен и полов. Мичо здесь чувствовала себя не на месте, но Марко – другое дело. Этот везде и всюду был как дома.

– Семь, – ответила она. – Ближе всех «Алистер Раух». Он уже приступил к торможению. Причалит через три дня. Дальше всех «Хорнблауэр», но Кармонди может поднажать, если понадобится. Я требую от флота, чтобы экономили реактивную массу.

– Хорошо. Это хорошо. – Марко взял ее за плечо. Его охрана застыла в дверях конференц-зала. Мичо хотела пройти мимо, но Марко ее придержал. – Надо будет их переместить.

– Переместить?

– Направить в другие порты. Или загасить и на время оставить на месте.

Мичо покачала головой. Не столько возражая, сколько выражая смятение. На язык просились полдюжины ответов: «Им же надо будет где-то заправляться», и «Сюда за их добычей уже летят со станций, где кончаются еда и удобрения», и «Это шутка такая?»

– Зачем? – спросила она.

Марко улыбался тепло, обаятельно. Выразительная, светлая улыбка. Она поймала себя на том, что улыбается в ответ, сама не зная чему.

– Ситуация переменилась, – ответил он и первым вошел в конференц-зал. Охранники, когда Мичо проходила мимо, кивнули ей, а она задумалась, куда подевался сын Марко.

Остальные уже собрались за столом. Стену, на которой Марко не один день вычерчивал свое видение будущего Пояса, протерли и украсили изображением древнего воина. Темнокожего, с пышными усами и бородой, в тюрбане, в длинных просторных одеждах, с тремя мечами за широким кушаком и древней винтовкой на сгибе руки.

– Опаздываете, – прохладно обратился к Марко Доуз, пока Мичо занимала свое место. Марко игнорировал обоих.

– Вспомним Афганистан, – заговорил он. – Главного Могильщика Империй. Этот народ не сумел покорить даже Александр Великий. Все могущественные державы отступались от него, истощив силы.

– Но их экономику не назовешь функционирующей, – возразил Санджрани. Розенфелд тронул его за плечо и приложил палец к губам.

Марко расхаживал перед нарисованным воином.

– Как они этого добились? Каким образом неорганизованный народ с примитивной технологией веками отражал атаки сильнейших империй? – Он обернулся к собравшимся. – Знаете?

Никто не ответил. От них и не ждали ответа. Спектакль. Марко улыбнулся шире, поднял руку.

– Для них другое было главным, – объяснил он. – Их враги воевали за территорию. Имущество, земли. А тем гениям важнее было пространство, которого враг не занимал. Английская армия входила в афганские города, готовясь захватить поле битвы, а находила – пустоту. Враг растворялся в холмах, переселялся в места, которых англичане не приняли в расчет. Англичане стремились захватить города. А для афганцев святыней были холмы, поля, пустыня.

– Не слишком ли это романтично? – усомнился Розенфелд. Марко его не услышал.

– То были отважные люди. Астеры своего времени. Наши духовные отцы. Пришло нам время почтить их. Друзья мои, «Лазурный дракон» пал – мы знали, что рано или поздно это произойдет. Земля, корчащаяся от боли и невежества, готова взбрыкнуть.

– Вы что-то слышали? – спросил Доуз. Он был бледен.

– Ничего нового, – ответил Марко. – Мы всегда ожидали, что они нацелятся на Цереру. С тех пор как АВП взял власть, они выжидали, но наш кузен Андерсон всегда старался уравновесить власть заискиванием. До сих пор у них были другие заботы. Теперь положение изменилось. Флот ООН перестраивается. Они движутся на Цереру. Но когда они сюда доберутся?..

Марко поднес ко рту сжатые кулаки, дунул на них и растопырил пальцы. Иллюзия, но Мичо померещился разлетающийся с его ладоней пепел.

– Не хотите ли вы сказать?.. – задохнулся Доуз.

– Я уже отдал приказ об эвакуации, – перебил Марко. – К их приходу на станции не будет ни наших солдат, ни ценностей.

– На станции шесть миллионов человек, – сказал Розенфелд. – Нам никак не вывезти всех.

– Конечно, не вывезти, – согласился Марко. – Это стратегический ход. Мы забираем корабли и все, в чем нуждаемся, а территорию уступаем Земле. Они не дадут Церере умереть с голоду. Земле только и осталось, что строить из себя жертву и взывать к сочувствию простаков. Если не позаботятся о Церере, лишатся даже этого сочувствия. А мы? Мы вернемся в пространство, которое и есть наш истинный дом. Там нас не достанут.

– Но… – проговорил, почти проскулил Санджрани, – экономика…

– Не волнуйтесь, – успокоил Марко. – Все, о чем мы говорили, никуда не денется. Только прежде пусть враг истощит силы, рухнет. Я так и задумал с самого начала.

Доуз встал. Лицо его словно пеплом покрылось, только на скулах горели два красных пятна. Руки дрожали.

– Это из-за Филипа. Отыгрываешься на мне?

– Речь не о Филипе Инаросе, – ответил Марко, но уже без прежнего вдохновенного восторга. – Речь о Филиппе Македонском. О том, чтобы учить уроки истории. – Он выдержал долгую, страшную паузу. Доуз осел на стул. – Так. Мы с Мичо уже обсудили перенаправление тех кораблей, что на подходе. Поговорим о логистике опустошения самой станции, да?

* * *

Обычай внутряков – прибыв на станцию, разбегаться с собственных кораблей – издавна служил пищей для астерских шуточек. Что выбрать в корабельном меню? Обед в доке. Как узнать, что внутряки слишком давно не были в порту? Они выбегают с корабля посрать. Если землянину придется выбирать – остаться на корабле, чтобы спасти жизнь любимой, или выйти в порт и никогда больше ее не увидеть, как избавиться от трупа? Так внутряки смотрели на вещи. Корабль – ничто, планета – все. Или луна. Или астероид. Они не представляли себе жизни без грунта, без почвы. Вот в чем крылась их слабость.

Не все люди Мичо остались на «Коннахте», когда корабль прошел стыковочную трубу и встал в док, но большинство. А те, что вышли, почти наверняка вернутся, чтобы поспать в своих койках. Никто бы не удивился, что весь брачный союз был в сборе. А если бы немножко и удивился, то не нашел в этом ничего невероятного.

Подходя к лифту, она поймала себя на странном чувстве, будто в первый раз видит свой корабль. Как на новой станции – все казалось резким, отчетливым. Незнакомым. Зеленые и красные индикаторы на стене лифта. Мелкий белый шрифт на каждой панели, сообщавший, что за ней скрывается и когда установлено. Эмблемы Марсианской Республики Конгресса, еще заметные на полу вопреки всем попыткам оттереть. Запах черной лапши из камбуза. Она не стала задерживаться – еда сейчас в глотку не пойдет.

Они собрались в каютах, отведенных для семьи. Чуть ли не первое, что сделал Бертольд, как только им достался «Коннахт», – это снес стены трех кают, слив их в просторное помещение, в котором всем хватало места на креслах- амортизаторах. Марсианские дизайнеры проектировали корабль так, чтобы люди могли побыть одни либо собраться всей командой. Астерам нужнее было уединение для компании. Оксана и Лаура сидели прямо на палубе, их арфам, на которых женщины наигрывали старинную кельтскую мелодию, было тесновато. Светлокожая Оксана и темнокожая Лаура устроились рядом – пара из сказки. Жозеп примостился на кресле, читал что-то с ручного терминала и покачивал ногой в такт музыке. Эванс сидел рядом и, похоже, нервничал. Надя, похожая на пра-сколько-то-правнучку того самого афганского солдата, стояла за другим креслом, ласково поглаживая редеющую шевелюру Бертольда.

Мичо села на оставленное ей место и дослушала до конца мелодию, завершившуюся сложными переливами кварт и квинт. Потом все отложили арфы и ручные терминалы. Бертольд приоткрыл единственный здоровый глаз.

– Спасибо, что пришли, – начала Мичо.

– Всегда пожалуйста, – отозвалась Лаура.

– Один вопрос, – вмешался Жозеп. – ты сейчас наш капитан или наша жена?

– Жена. Я… мне кажется…

И тут она расплакалась. Скрючилась, закрыв глаза ладонями. Туго скрученный узел, в который стянуло ей сердце, встал в горле. Она пыталась его выкашлять, но прозвучало это как всхлипы. Лаура коснулась ладонью ее колена. А потом Бертольд обнял сзади, и она припала к нему. Услышала, как Оксана приговаривает: «Ничего, малышка, все ничего», – как будто с другого конца света. Это уж было слишком. Все это было слишком.

– Опять, – наконец выговорила Мичо. – Я опять. Я сдала нас Марко, а он… он такой же, как Ашфорд. Как долбаный Фред Джонсон. Я так старалась, чтобы это не повторилось, и вот опять. Я вас всех притащила. И мне так… так стыдно.

Семья сплотилась вокруг нее, и каждое прикосновение утешало, говорило: мы здесь. Эванс, даже не зная причины, плакал вместе с ней. От слез сначала стало хуже, все смешалось. А потом полегчало. Прояснилось. Худшее миновало. Она снова стала собой, и тогда Жозеп попросил:

– Расскажи нам. Тогда история потеряет над тобой власть.

– Он бросает Цереру. Уводит весь Свободный флот, а людей бросает на внутряков. Те колонистские корабли, что мы захватили, хочет подвесить в темноте вне плоскости эклиптики, превратить в склады вместо того, чтобы раздать добытое.

– А, – проговорила Надя, – вот он, значит, какой?

– Меняться тяжело, – сказал Жозеп. – Если долго убеждать себя, что ты воин, начинаешь этому верить. Тогда мир видится смертью. Самоуничтожением.

– Поменьше абстракций, милый, – попросила Надя.

Жозеп моргнул и горестно усмехнулся.

– Конкретнее. Ты права. Ты всегда права.

– Мне так жаль, – сказала Мичо. – Опять я все испортила. Поверила, отдалась под его команду, и… я дура. Просто я дура.

– Все мы согласились, – мрачно напомнила Оксана. – Все поверили.

– Вы поверили потому, что я вас просила, – сказала Мичо. – Это я виновата.

– Ну-ну, – вмешалась Лаура. – Мичи, помнишь волшебное слово?

Мичо против воли рассмеялась. Старая шутка. Из тех, что делают семью – семьей.

– Волшебное слово: упс, – сказала она и повторила: – Упс!

Бертольд воспользовался моментом, чтобы шумно высморкаться и утереть слезы с глаз.

– Хорошо. Так что будем делать?

– Дальше работать на этого ублюдка нельзя, – заявила Оксана.

Надя кивнула ладонью.

– И остаться здесь дожидаться землян тоже нельзя.

Все не сговариваясь посмотрели на нее. Мичо, жена. Но еще и капитан. Она прерывисто вздохнула.

– Он нас для чего брал? Перехватывать колонистские корабли и распределять еду и все необходимое между нуждающимися астерами, так? Это остается нужным делом. И у нас все еще остается военный корабль. Может, найдутся и другие, которые взглянут нашими глазами. Значит, либо нам продолжать свое дело, либо найти тихое местечко и затаиться, пока Инарос не спохватился, что мы пропали.

Ей показалось, что семья молчит очень долго, хотя она успела вдохнуть и выдохнуть очень немного раз. Бертольд почесал слепой глаз. Надя с Оксаной переглянулись, кажется, со смыслом. Лаура откашлялась.

– Трусость – еще не гарантия безопасности. Не такие времена.

– Врэ[11], – согласился Бертольд. – Я за то, чтобы делать, за что взялись, а остальное на фиг. И раньше переходили на другую сторону. Ничего, выжили.

– Правда? – усомнился Жозеп. – И теперь нам переходить на другую сторону?

– Да, – сказал Эванс.

Жозеп заглянул Мичо в глаза. Добродушный юмор и любовь текли от него, как тепло от нагревателя.

– Мы раньше дрались с угнетателем. И продолжаем драться с угнетателем. Тогда слушались сердца. И сейчас слушаем свое сердце. Ситуация меняется, но это не значит, что меняешься ты.

– Подсластил пилюлю, – признала Мичо, беря его за руку.

– Все те же абстракции, – уколола Надя, но в ее голосе тоже звучала любовь.

– Все, что ты сделала, – продолжал Жозеп. – Все твои ошибки, потери, шрамы. Все это привело тебя к тому, что, как только ты увидела Большого Босса таким, какой он есть, ты готова действовать. Ты просто не можешь не действовать. Все, что было, готовило тебя к этому.

– Чушь собачья, – подытожила Мичо, – но спасибо.

– Если мирозданию нужен нож, оно создает нож, – пожал плечами Жозеп. – Если ему нужна королева пиратов, оно создает Мичо Па.

Глава 12

Холден

Настенный экран в общем вестибюле порта был настроен на новости мира развлечений. Ошеломительная молодая красотка с румянами или красной татуировкой отвечала кому-то невидимому на экране. Бегущая строка именовала красотку Зединой Раэль. Холден такой не знал. Звук был включен, но его заглушал людской гомон. Субтитры шли на хинди. Раэль на экране покачала головой, и по ее щеке поползла густая слеза – кадр сменился изображением разрушенного города под грязно-бурым небом. Что-то о положении на Земле.

Легко забывалось, что мир развлечений – музыканты, актеры и просто знаменитости как знаменитости – пострадал от катастрофы не меньше других. Этот ломтик реальности существовал как бы наособицу. Вне насилия. Эпидемии, войны и катастрофы не совмещались с рукотворным миром веселья, – хотя на деле, конечно, касались и его. Зедина Раэль, как бы она ни добилась места на экране, была еще и человеком. И возможно, упавший с неба камень убил кого-то, кого она любила. И убьет еще кого-то.

– Капитан Холден?

К нему обращался плечистый мужчина, темноволосый, с остроконечной узкой бородкой. Кроме ручного терминала, он принес с собой усталость и добродушие. Судя по униформе, он принадлежал к портовому управлению, а бирка на груди называла его Бэйтсом.

– Извиняюсь. Вы давно ждете?

– Да нет, – отозвался Холден, взяв у него протянутый терминал. – Всего несколько минут.

– Много дел, – объяснил Бэйтс.

– Ничего, – сказал Холден, подписываясь и прижимая большой палец к сенсорной панельке. Терминал пискнул. Тонкий радостный писк. Как будто даже терминал был счастлив, что Холден разрешил выгрузку.

– Вас приняли в отсек Н-15? – спросил Бэйтс. – Сейчас же начнем разгружать. Кто у вас ремонтом занимается?

– Ремонтник у нас свой, – сказал Холден. – Нагата Наоми.

– Ах, да, конечно. – Мужчина коротко кивнул и отошел. Зедину Раэль на экране сменила толстогубая Ифрах Маккой. Эту Холден хотя бы знал. Невидимый интервьюер что-то спросил, и сквозь затишье в фоновом гуле Холден расслышал ответ. «Этого нельзя так спускать. Мы должны ответить». Бессильная боль в голосе Маккой встревожила его, то ли потому, что Холден с ней соглашался, то ли потому, что боялся последствий этого ответа. Он вернулся в доки – дела не ждали.

На вращающихся станциях, таких как Тихо или станции Лагранж, корабли парковались в вакууме. Совсем другое дело – Луна. Порт был скрыт глубоко под поверхностью, имелись шлюзы для ввода и вывода кораблей, раздвижные клапаны, воздух. «Росинант» стоял торчком, дюзами к центру Луны, а заостренным на манер стамески концом верхних палуб к звездам. Его охватывала сетка ферм. Места здесь хватило бы на корабль втрое больше размером, и все свободное пространство было заполнено пригодным для дыхания воздухом.

У стены штабелями громоздились строительные мехи – не хватало только четырех, занятых на «Роси», – те медлительно ползали по кораблю, как паучки по вороне. В одном работала Наоми, в другом Амос. Третьим управляла Сандра Ип, одна из двух механиков Фреда, приданных «Росинанту» для перелета на Луну, когда настоящую команду, кроме Холдена, разбросало по космосу.

Алекс с Бобби стояли на помосте, глядя вверх вдоль корпуса. Оставленный Свободным флотом след был узловатым, как шрам, и ярко выделялся на обшивке. Широкие панели для заплат поднимались вдоль ферм и корабля, направляемые массивными уолдо. Взяв протянутую Алексом гарнитуру и подключив ее к ручному терминалу, Холден вышел на общекомандный канал.

– Как смотрится? – спросил он.

– Потрепали они нас, – отозвалась Наоми. – Впечатляет.

– Ломать – не строить, – заметил Холден.

– Оно и видно. – Наоми подтвердила согласие, по-астерски кивнув кулаком. – А секции на замену…

– Что-то не так?

Ему ответил голос Сандры Ип. Незнакомый голос чуточку раздражал слух.

– Карбосиликатное кружево. Произведение искусства. Легче и прочнее. Способно отразить скользящее попадание снаряда ОТО. – Она проговаривала все это с вызовом, намекавшим, что вопрос обсуждается не впервые.

– Пока способно, – ответила Наоми.

Холден переключился на канал «Только для, Роси», но слушать продолжал на общем.

– Ну, в кругу семьи, что не так с новыми пластинами?

– Ничего, – ответила Наоми. – Они великолепны. Это тебе каждый скажет. Но что будет через пять лет? Через десять?

– Они недолговечны?

– В том-то и штука, – протянул Алекс. – Ни одна пока что не прожила десять лет. Материаловеды от протомолекулы из штанов выпрыгивают. Столько новых игрушек! В том числе эти кружевные пластины. Теоретически должны держаться не хуже настоящих. А на практике на нас и проверят. И мне чертовски долго пришлось убеждать «Роси», что я не напутал с их массой. «Роси» тоже придется подстраиваться.

Холден скрестил руки. Уолдо над его головой развернули новую секцию, приложили ее к боку «Росинанта».

– А нам это точно надо? Может, обойдемся обычными?

– Нет, если хотим быстро попасть на Тихо, не обойдемся, – отрезала Наоми. – Война идет.

– Можно отказаться от контракта, – предложил Холден. – Найдет себе Фред другой транспорт.

– Не знаю, кэп, – смешался Амос. – При таких делах я скорее рад, что мы при работе. То есть пока деньги еще чего-то стоят. – Он помолчал. – Эй, деньги еще в ходу?

– Будут в ходу, если мы победим, – ответила ему Наоми. – Порты Свободного флота нас все равно не станут ни снабжать, ни заправлять.

– Точно, – сказал Амос. – Вот я и рад, что мы при работе.

Два меха шмыгнули к краям новой пластины. Солнышками вспыхнули сварочные аппараты, сплавляя старую технологию с новой. Чем-то это Холдену не нравилось, внушало недоверие. Но и поражало тоже. Когда он родился, кружевной ткани нового корпуса не существовало, а теперь существует.

Протомолекулу, кольца, жуткие и прекрасные руины в новых мирах создавал великий разум. Пусть он погас, но в то же время внедрился в человеческое знание, в возможности человечества, в его представление о себе. Рожденный сегодня ребенок вырастет в мире, где карбосили- катное кружево так же обычно, как титан и стекло. Они забудут, что это плод сотрудничества между человечеством и призраком мощного, чуждого разума. Холдену повезло родиться в переломном поколении, перешагнувшем рубеж, сшивший до и после, как сейчас буквально сшивают их Наоми, Амос, Ип. Ему дано восхищаться, как это круто. Страшновато, но круто.

– Это будущее, – сказал он. – Надо учиться с ним обращаться.

Остальная временная команда Фреда Джонсона была уже на борту вместе с Клариссой или спешила на борт из отведенного им на Луне жилья. Впервые они – Земля, Марс и даже более умеренные осколки АВП – вместе и открыто выступят против Свободного флота. Главная тяжесть падет на Землю и Марс, но и «Росинанту» найдется место. Корабль-наблюдатель с Фредом Джонсоном на борту. С Фредом, хотя бы отчасти представляющим Пояс. Они готовы.

Только вот Холден готов не был.

Теперь, когда родители выбрались из земного колодца, ему на удивление хотелось остаться с ними. Он большую часть взрослой жизни провел вне планет. Спроси его кто, сказал бы, что и не скучает по Земле. По некоторым людям – да. По местам детства – пожалуй. Но тоски по целой планете не было. Только теперь, когда по ней нанесли удар, возникло желание защитить. Может, так всегда бывает. Он перерос дом своего детства, но в душе не сомневался, что дом этот никогда никуда не денется. Может, изменится. Может, немножко постареет. Но сохранится. И вот его не стало. Остаться хотелось, как хочется вернуться в недалекое прошлое, где беды еще не случилось.

Пришло сообщение от Фреда Джонсона. Они с техником-оружейником Сан-ю Стейнбергом и Гором Дрогой заканчивали последнее совещание. Как только приварят на место новую обшивку и проверят герметичность под давлением, можно отправляться. Если у Холдена на Луне остались дела, пора ими заняться.

У него на Луне осталось одно последнее дело.

Горелки вспыхивали, гасли и снова вспыхивали. «Росинант» чуть-чуть менялся – не впервые за эти годы. Малые перемены, складываясь, превращали былой корабль в будущий. И людей тоже.

– Вы в порядке? – спросила Бобби.

– А что?

– Вздыхаете.

– Это с ним бывает, – влез Алекс.

– Вздыхаю? – удивился Холден, лишь сейчас вспомнив, что Бобби подключена к каналу «Только для „Росинанта“». И хорошо, что так. – Я не заметил.

– Не расстраивайся, – посоветовала Наоми. – Это даже мило.

– Ну-ну, – отозвался он. – Наоми, вы когда кончаете? Фред уже в пути.

– Ага, – ответила она, и, возможно, ужас в ее голосе ему только померещился. – Хорошо.

* * *

Карт, на котором они проезжали по лагерю беженцев, шел по электромагнитным направляющим. Колеса рокотали и поскрипывали довольно громко, так что Холдену пришлось повысить голос.

– Если бы ей по-прежнему платила ООН или Марс, другое дело, – говорил он. – А если мы предлагаем ей постоянную работу на корабле, это надо хорошенько обдумать.

– А чем она плоха? – возразила Наоми. – Знает корабли типа «Роси» как никто из нас. Ладит с командой. Что ты имеешь против Бобби на борту?

В коридорах на глубине было сыро и тесно. Системы жизнеобеспечения работали на полную мощность и даже сверх того. Люди шаркающей походкой сторонились с дороги карта, кое-кто провожал его взглядом, но многие смотрели как на пустое место.

Территория беженцев пахла потерями и ожиданием. Чуть ли не каждый из мелькнувших вдоль дороги людей лишился корней. Холден с Наоми относились к счастливчикам. У них остался дом, хоть и изменившийся немножко.

– Дело не в Бобби, – ответил Холден. – Бобби я рад. Но вот условия… Мы что, будем ей платить? Или перераспределим права на «Роси», приняв и ее в долю? Не уверен, что это хорошая мысль.

– Почему? – подняла бровь Наоми.

– Потому, что это станет прецедентом, который может относиться к любому принятому в команду.

– Ты о Клариссе.

– Я не хочу давать Клариссе Мао долю в «Роси», – сказал Холден. – Просто я… Она здесь – ладно, пусть будет так. Я и сейчас не в восторге, но ладно, переживу. А Бобби я бы хотел принять в команду на полных правах, но просто… не могу согласиться, чтобы Кларисса когда- нибудь назвала мой корабль своим домом. Одно дело – взять ее на борт, а другое – делать вид, что она как Бобби. И ты. И я.

– Нет ей прощения? – то ли поддразнивая, то ли всерьез спросила Наоми.

– Прощения – сколько угодно. Горы прощения. Но и границы тоже.

Карт вильнул влево и затормозил. Скрип колес затих. Отец Антон ждал в дверях, улыбнулся и кивнул, когда они выбрались из тележки и прыгуче зашаркали к нему. Квартира родителям Холдена досталась лучше многих. Маленькая, тесная, зато отдельная. Матерям и отцам не пришлось делить ее с посторонними. В воздухе витал запах фирменного желтого карри мамы Тамары. Отец Том и отец Цезарь стояли в дверях одной из спален, обнимая друг друга за талии. Отец Димитрий облокотился на валик старого дивана, а из кухни показались матери Элиза и Тамара. Отец Джозеф и мать Софи сидели на пуфиках, разложив между собой магнитный шахматный столик с разбежавшимися в ходе игры фигурами. Все улыбались, как и он, и никто не улыбался искренне.

Опять прощаться. Когда Холден уходил в обреченный рейс военного флота, тоже случилась такая минута. Может, он вернется через несколько недель. А может, никогда. Может, они останутся на Луне или переберутся на Лагранж‑4. Или будет иначе. Может, лишившись фермы, десятилетиями удерживавшей семью вместе, они разведутся. Океан грусти вдруг накрыл Холдена, и очень трудно было это скрыть. Уберечь родителей от своего отчаяния. Как они оберегали его.

Они обнимались – по одному, потом все вместе. Мать Элиза взяла Наоми за руку, попросила заботиться об их мальчике. Наоми торжественно пообещала сделать все, что в ее силах. Холден радовался, что Наоми участвует в этой, может быть, последней встрече, – пока прощаться не подошел отец Цезарь.

– Ты молодец, мальчик. Мы все тобой гордимся.

– Спасибо, – сказал Холден.

– Ты задашь жару этим сраным головастикам, да?

Наоми за левым плечом Цезаря застыла. Ее улыбка, до сих пор теплая, мягкая, веселая, стала вежливой. Холдена словно пнули в живот. А Цезарь даже не догадывался, что сказал грубость. Холден не знал, что делать. Просить отца, чтобы извинился, или не портить последней минуты. Наоми, заговорив с матерью Тамарой, теребила себя за волосы. Занавешивала ими глаза.

Дерьмо…

– Знаешь, – начал Холден, – это…

– Так он и сделает, – перебила Наоми. – Положитесь на него.

Она встретила его взгляд, ее глаза были темными и жесткими. В них ярче неоновой вывески светилось: «Не усугубляй». Холден усмехнулся, обнял напоследок отца Цезаря и стал отступать к двери, к карту, к «Росинанту». Все восемь родителей столпились в дверях, провожая. Он чувствовал их взгляды, даже когда карт, свернув за угол, покатил к докам. Наоми молчала. Холден вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Теперь понимаю, почему ты не хотела… Я должен извиниться…

– Нет, – сказала Наоми. – Давай не будем.

– По-моему, я должен перед тобой извиниться.

Она повернулась так, чтобы смотреть ему в лицо.

– Извиниться должен бы твой отец. Один из твоих отцов. Но я его от этого избавлю.

– Хорошо, – сказал Холден. Карт вильнул вправо. С дороги шарахнулся мужчина с густой бородой. – Я собирался за тебя вступиться.

– Знаю.

– Просто… надо было.

– Знаю. И тогда я стала бы причиной всеобщей неловкости, и все бы сбились с ног, заверяя меня, как они уважают астеров и вовсе не имели в виду меня. А ты их сын, и они тебя любят. И друг друга любят. Поэтому, кто бы что ни говорил, виноватой вышла бы я.

– Да, – признал Холден. – Но тогда мне не было бы так стыдно. А сейчас стыдно.

– Это твой крест, милый, – устало бросила Наоми.

Команду Фреда Джонсона они застали на загрузке в шлюз последних припасов. Новые заплаты на боку «Роси» бросались в глаза. Карт, высадив их, скрипя и рокоча укатил прочь. Холден замешкался, разглядывая корабль. На сердце у него было смутно.

– Ну? – спросила Наоми.

– Ничего, – ответил он. И добавил, помолчав: – Было время, когда все казалось мне простым. Или хоть кое- что.

– Он не меня имел в виду. Правда, не меня. Потому что я для него человек, а головастики, астеры… они не люди. У меня на «Пелле» были друзья. Настоящие друзья. Люди, с которыми я выросла. Люди, за которых я тревожилась. Люди, которых я любила. С ними то же самое. Они убивали не людей, они убивали землян. Марсиан. Пыльников. Приземков.

– Приземков?

– Угу.

– Этого я еще не слышал.

Наоми взяла его за руки, прижалась всем телом, пристроила подбородок ему на макушку.

– Это считается грубым словом.

Холден прислонился к ней, насколько позволяла слабая сила тяжести. Ощутил тепло ее тела. Как поднимается и опускается грудь при дыхании.

– Мы не люди, – сказал он. – Мы – истории, которые люди рассказывают о нас друг другу. Астеры – фанатики- террористы. Земляне – ленивые обжоры. Марсиане – шестеренки в механизме.

– Мужчины – воители, – дополнила Наоми и продолжила пустым голосом: – Женщины – кормилицы, они ласковые и сидят дома с детками. Так всегда было. Мы имели дело не с людьми, а с нашим о них представлением.

– И смотри, до чего это нас довело, – сказал Холден.

Глава 13

Пракс

Больше всего он удивлялся тому, как мало переменили перемены. По крайней мере, в начале. Подбирая хвосты после реконструкции, влившись в набегающую волну научных проектов, Пракс иногда неделями не смотрел новостей. Если в огромной сфере человечества происходило что-то интересное, узнавал об этом из разговоров. Услышав, что правление станции объявило нейтралитет, счел, что это относится к секвестированию и обмену газа. И не знал о войне, пока Карвонидес ему не рассказала.

Ганимеду и так было слишком хорошо известно, каково быть полем боя. Слишком свежей была в коллективной памяти катастрофа, слишком саднили едва затянувшиеся раны. Еще оставались нераскопанными залитые льдом коридоры – следы вспышки насилия, случившейся перед открытием врат-колец, до открытия тринадцати сотен миров. Повторения никто не хотел. И потому Ганимед заявил, что ему все равно, кто стоит у руля, лишь бы им не мешали заниматься исследованиями, лечить людей в своих больницах и жить своей жизнью. Огромное «Мы заняты, разбирайтесь сами!», обращенное ко всей вселенной.

А потом… ничего не было. Никто их не захватывал, никто им не угрожал. Никто не забрасывал их ядерными снарядами, а если и забрасывал, снаряды не долетели и не попали даже в сводки новостей. Поскольку Ганимед сам обеспечивал себя продовольствием, голода не предвиделось. Пракс немного беспокоился за финансирование работ, но когда впервые поднял этот вопрос, от него отмахнулись, а больше он и не пытался. Они держались за свое. Не поднимали головы, занимались, чем всегда занимались, и надеялись, что никто не обратит на них внимания.

И потому ежедневные маршруты Пракса – от своей норы до школы Мэй, а потом к себе на работу – остались на диво неизменными. Продуктовые карты на станции поставляли все ту же поджарку из толченой кукурузы и горький чай. Обсуждения проектов проходили до обеда по понедельникам. Поколения растений, грибов, дрожжей и бактерий жили, умирали и подвергались анализу – как всегда, словно никто не искалечил Землю. Не убил ее.

Когда на углах стали появляться астеры в форме Свободного флота, все промолчали. Когда корабли Свободного флота стали требовать снабжения, их марки добавили в одобренные списки валют и стали принимать их контракты. Когда замолчали лоялисты, на всех совещаниях, во всех программах требовавшие поддержать Землю, их молчание не обсуждалось. Все всё понимали. Нейтралитет Ганимеда мог устоять только при поддержке Свободного флота. Марко Инарос – Пракс о нем и не слыхал до падения камней – может, и не правил базой, но подрезал и прищипывал бонсай из управлявших, пока деревце не приняло угодную ему форму. Платите дань Свободному флоту, и вам оставят самоуправление. Возмутитесь – будете убиты.

Так что ничто особо не переменилось, и в то же время переменилось все. Напряжение ощущалось постоянно. В каждом, самом будничном взаимодействии. И всплывало в самое неподходящее время. Например, при пересмотре данных клинических испытаний.

– К черту тестирование на животных, – сердилась Карвонидес. – Забудь. Можно запускать в производство.

Хана, скрестив руки на груди, ответил ей мрачным взглядом. Праксу некуда было деваться, кроме как уткнуться в сводки – ими он и занялся. Дрожжевой штамм 18 серии 10 отлично себя показал. Выход продукта – как сахаров, так и протеинов – был несколько выше ожидаемого. Жиры – в пределах допуска. Удачная серия. Вот только…

Кабинет у него был скромный, тесный. Пракс занял это помещение, вернувшись с Мэй с Луны, когда получил должность в комитете реконструкции. Другие члены комитета перебирались в просторные кабинеты с бамбуковыми панелями и лампами улучшенного спектра, а Пракс предпочел остаться на прежнем месте. Ему всегда было уютнее в привычной обстановке. Работай Хана и Карвонидес в другом отделе, сидели бы в креслах или хоть на мягких стульях. У Пракса им пришлось обойтись старыми лабораторными табуретами.

– Я… – начал Пракс и, закашлявшись, опустил глаза. – Не понимаю, зачем нам отступать от протокола. Выглядит… гм…

– Абсолютной безответственностью? – подсказал Хана. – Думаю, что «абсолютная безответственность» тут уместна.

– Безответственно сидеть на результатах, – огрызнулась Карвонидес. – Две поправки в геноме, пятьдесят поколений роста – меньше чем за трое суток, – и мы получаем вид, перекрывший хлоропласты по генерации сахаров в условиях затемнения, к тому же обходящийся чуть ли не гамма-излучением. Плюс протеины и микроэлементы. Используйте его в защите реактора, и можно отключать утилизаторы.

– Преувеличиваешь, – возразил Хана. – К тому же это технология протомолекулы. Если ты думаешь…

– Ничего подобного! В 1810 буквально все наше. Мы посмотрели на протомолекулу, сказали: «Она этого не может, а не сможем ли мы?» – и сделали сами. Нативные протеины. Нативные ДНК. Нативные катализаторы. Никакой связи с Фебой, кольцами, с материалами с Илоса, Ро и Нового Лондона.

– Это… гм… – вставил Пракс, – это еще не значит, что продукт безопасен. Испытания на животных…

– Безопасен? – обрушилась на него Карвонидес. – По всей Земле люди умирают от голода. Как насчет их безопасности?

Ох, подумалось Праксу, это не злость. Это горе. Что такое горе, Пракс понимал.

Хана подался вперед, сжал кулаки, но Пракс остановил его, подняв ладонь. Что ни говори, он был начальником. Иногда не вредно употребить власть.

– Мы продолжим испытания на животных, – сказал он. – Согласно научной методике.

– Мы могли бы спасти людей, – совсем тихо проговорила Карвонидес. – Одним сообщением. У меня в комплексе Гуандуна есть друг. Он сумеет воспроизвести результаты.

– Я и слушать об этом не хочу, – заявил Хана. Дверь за ним хлопнула так, что защелка не сработала. Дверь приоткрылась снова – жутковато, словно на место ушедшего призраком-невидимкой проник кто-то другой.

Карвонидес опустила ладони на стол Пракса.

– Доктор Менг, я прошу вас: прежде, чем отказывать, пойдемте со мной. Сегодня собрание. Всего несколько человек. Выслушайте нас. Если вы и после этого не захотите помочь, я замолчу. Обещаю.

Глаза у нее потемнели так, что зрачок слился с радужкой. Пракс снова обратился к данным. Возможно, она по-своему и права. Штамм 1810 – не первая дрожжевая культура, модифицированная радиопластами, а штаммы 1808 и 17 большей частью за многомесячные испытания на животных не дали статистически значимых нежелательных эффектов. Когда на Земле так плохо, как сейчас, риск осложнений от 1810 почти наверняка ниже риска умереть от голода. У него живот свело от беспокойства. Захотелось выйти.

– А с патентом как? – сказал Пракс и сам услышал скулящие нотки в своем голосе. – Даже если бы этические соображения позволяли пустить его в производство, юридические последствия не только для нас, но и для всех лабораторий…

– Просто приходи и выслушай нас, – перебила Карвонидес. – Тебе не придется ничего говорить. Можешь вообще молчать.

Пракс крякнул. Тихий фыркающий звук зародился где-то в глубине носа. Как рассерженная крыса.

– У меня дочь, – сказал он.

Молчание между ним затянулось на длину вздоха. И еще одного. А потом прозвучало:

– Конечно, сэр. Понимаю.

Она встала. Табурет проскреб по полу. Недорого стоит такой звук. Из груди рвались какие-то слова, но пока он разбирался – какие, она уже вышла. Закрыла дверь тише, чем Хана, зато более твердо. Пракс посидел, почесывая руку, которая вовсе не чесалась, и закрыл доклад.

Остаток дня он занял собственной работой в гидропонной лаборатории. Создавал модифицированный папоротник для очистки воды и воздуха. Папоротники стояли длинными рядами, раскачивая перьями под ровным, отрегулированным ветерком. Листья – зеленые до черноты – радовали привычным запахом. Просмотр суточных данных со встроенных сенсоров походил на беседу со старым другом. Насколько же с растениями проще, чем с людьми!

Закончив, он еще заглянул к себе в кабинет, ответил на полдюжины сообщений и просмотрел расписание завтрашних совещаний. Рутина. Тем же самым он занимался и до падения камней на Землю. Все это стало ритуалом.

Но сегодня он дополнил ритуал установкой административного замка на данные по штамму 1810. И постарался не слишком задумываться, зачем это сделал. В подсознании смутно трепыхалась мыслишка, что можно будет доказать: он принял все меры. Перед кем ему придется оправдываться, он не представлял и гадать не хотел.

Не успокоился он и по дороге к станции трубы. Светлые кафельные стены, выгибающийся над платформой потолок… все отстроили как было. И зловещим это выглядело только из-за того, что творилось у него в голове. Дожидаясь трубы, Пракс купил фунтик жареной бобовой массы с оливковым маслом и солью. Фунтики из вощеной бумаги продавал землянин, и Пракс отметил, что тот отпустил волосы и бороду, отчего голова выглядела крупнее – в подражание настоящим астерам. Мужчина был темнокожим, поэтому татуировки АВП на руках и шее выделялись меньше, чем было задумано. «Защитная окраска, – думал Пракс, когда звонок сообщил о прибытии его трубы. – Может, и неплохая идея. Любопытно, как часто люди используют природные стратегии. Да они, что ни говори, и сами – часть природы. С кровью на зубах и когтях».

Мэй он застал уже дома. Из игровой слышался ее мелодичный голосок, перекрывавший чуть более высокий голос Наталии. Пракс запер за собой дверь и прошел на кухню. Джуна, не отрываясь от ручного терминала готовившая на ужин салат, прервалась, чтобы ему улыбнуться. Чмокнув ее в плечо, он прошел к маленькому холодильнику, вытащил пиво.

– Разве не моя очередь готовить ужин? – спросил он.

– Ты согласился взять на себя завтрашний, у меня совещание допоздна… – Джуна замолкла, увидев у него в руке пиво. – Опять такой день?

– Нормальный, – сказал он, но даже сам себе не поверил. Отчасти ему хотелось ей рассказать, но это в нем говорил эгоизм. Джуне хватало своей ноши, своей работы. С Карвонидес и штаммом 1810 она ничем помочь не могла. А раз не может помочь, нечего ее грузить. К тому же, если потом спросят, она сможет честно ответить, что ничего не знала.

За ужином они обсуждали безопасные рабочие темы. Его растения, ее биопленки. У Мэй с Наталией выдался хороший день – сегодня они больше походили на закадычных подружек, чем на сводных сестер, и наперебой болтали о школьных делах. Дэвида Гутмансдоттира тошнит от новых завтраков, ему пришлось пойти к медсестре, а контрольная по математике была последним уроком, и они набрали ровно поровну баллов, но это ничего, потому что ошиблись в разных вопросах, так что мистер Сет понял, что они не списывали, а вообще-то завтра у них «Оденься в красное», и им надо перед сном обязательно подобрать одежду и…

Пракс слушал, как они несутся вскачь, перепрыгивая глаголы и подлежащие, словно с крутого склона. Наталия была смуглой, в Джуну, с высокими скулами и широким носом. Мэй рядом с ней выглядела бледной и круглолицей, как Луна на старых картинках. Была очередь Мэй убирать посуду после ужина. Пракс ей немножко помог. По правде сказать, она и сама бы справилась, но ему хотелось побыть с дочкой. Скоро она повзрослеет и начнет отрываться от семьи. Потом все занялись домашней работой, потом пришло время купаться и спать. Мэй с Наталией перекликались из спальни в спальню, пока Джуна не закрыла дверь между ними. Но девочки и тогда не угомонились, словно спешили выжечь разделявшие их буферы. Наконец их сморил сон.

Пракс лежал рядом с Джуной, подставив ей плечо вместо подушки, и гадал, где сейчас Карвонидес. И как прошло ее собрание. То ли он надеялся, что все хорошо, то ли нет. Может, стоило принять ее приглашение. Хотя бы ради того, чтобы знать, что происходит.

Он заметил, что спал, только встрепенувшись от звонка в дверь. Сел на кровати, еще не опомнившись. Джуна смотрела на него круглыми, испуганными глазами. В дверь снова позвонили, и первой его связной мыслью было: «Надо открыть, пока не разбудили девочек».

– Не ходи, – сказала Джуна, но Пракс уже выскочил из спальни. Подхватил халат, на ходу, спотыкаясь в полутьме, завязал пояс. Табло системы подсказало, что время за полночь. В дверь снова позвонили, потом раздался мощный глухой стук, словно били тяжелым кулаком, сдерживая силу. Пракс услышал, как вскрикнула Мэй – он по опыту знал, что такой вскрик означает, – дочка еще спит, но скоро проснется. Руки подернулись гусиной кожей – и не от холода.

– Кто там? – через дверь спросил Пракс.

– Доктор Пракс Менг? – ответил приглушенный мужской голос.

– Да, – сказал Пракс. – Кто это?

– Служба безопасности, – ответили ему. – Пожалуйста, откройте.

«Какой безопасности?» – чуть не спросил Пракс. Станции Ганимед или Свободного флота? Впрочем, спрашивать было поздно. Если станции – разумнее открыть. Если Свободного флота, закрытая дверь их не остановит. Что он ни делай – все равно.

– Конечно, – ответил Пракс и проглотил слюну.

Двое втиснувшихся в прихожую мужчин носили сероголубую форму. Безопасники станции. Разлившееся в крови облегчение свидетельствовало, как он перепугался. Сколько натерпелся страха за эти дни.

– Я могу вам помочь? – спросил он.

* * *

В морге пахло, как в лаборатории. Химическая вонь фенолового мыла щиплет ноздри. Прерывистое гудение давно не сменявшихся воздушных фильтров. Хирургические лампы – все это напомнило годы учебы в Верхнем университете. Там у них бывали лабораторные в мертвецкой. Только трупы, которые ему приходилось резать, были пропитаны консервантами. А не свежие, как этот. И те бывали в лучшем состоянии.

– Опознание надежно, – говорил один из безопасни- ков. – Метрика и особые приметы совпадают. Документы соответствуют. Но вы же понимаете: на станции никого из родственников, а правила союза требуют.

– В самом деле? – спросил Пракс Спросил без задней мысли, но произнесенные вслух слова наполнились оттенками, которых он не имел в виду. Что значат правила союза, когда правления, почитай, не существует? Какие там правила?

Безопасник поморщился.

– Мы всегда так делали. – В его ответе Пракс услышал попытку оправдаться. И намек на гнев. Как будто за все эти перемены в ответе Пракс.

Карвонидес лежала на столе, черная прорезиненная простыня охраняла ее скромность. Лицо спокойно. Раны на шее и на виске сложные и уродливые, но из-за отсутствия свежей крови выглядели не слишком серьезными. Пракс задумался, не лежат ли другие участники того собрания в соседних комнатах или на соседних столах, ожидая других свидетелей.

– Я подтверждаю, – сказал он.

– Спасибо, – кивнул другой безопасник и протянул ему ручной терминал. Пракс взял и прижал ладонь к пластине. Машинка звякнула, запечатлев подпись: неуместно веселенький звук при таких обстоятельствах. Пракс вер- пул терминал. Он посмотрел в лицо убитой, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ему казалось, что следовало бы заплакать, но плакать не хотелось. В его сознании смерть ее свидетельствовала не о преступлении, а о состоянии мира. Ее смерть была не началом, а итогом расследования. Данные недвусмысленны. Что будет, если разогнуть спину? Тебя зарежут.

– Вы позволите задать вам несколько вопросов о покойной, доктор Менг?

– Конечно.

– Как давно вы ее знали?

– Два с половиной года.

– В каком качестве?

– Она была научным сотрудником в моей лаборатории. Хм-м. Мне надо позаботиться о снятии результатов ее опыта. Можно сейчас? Или после окончания допроса?

– Это не допрос, сэр. Действуйте.

– Спасибо. – Достав свой ручной терминал, Пракс ввел дополнительный пункт в список дел на утро. Сперва ему показалось, что экран не в порядке, но это просто дрожала рука. Он сунул терминал в карман и повторил: – Спасибо.

– Вы не представляете, кто мог с ней так поступить? И почему?

«Свободный флот, – подумал Пракс. – Потому что она готова была встать против них. А она это сделала потому, что люди страдают, голодают, умирают, а их можно спасти, и в ее силах было что-то изменить. Они узнали и убили ее. Так же, как убьют меня, если стану им мешать».

Он ответил на вопросительный взгляд безопасника. Подумал: «Они и тебя убьют».

– Хоть какие-то соображения, сэр? Даже мелочь может оказаться полезной.

– Нет, – сказал Пракс, – не представляю.

Глава 14

Филип

Доки станции Церера охватывали ее, грубо говоря, по экватору широким поясом из титана, керамики, стали. Движение планеты-карлика затрудняло стыковку, но едва защелкивались захваты, корабль получал все преимущества трех десятых g от гравитации вращения даже при выключенных, остывших двигателях. А сила Кориолиса про таком большом радиусе была пренебрежимо мала. Ему бы следовало чувствовать себя на «Пелле», как при умеренном ускорении, и не более того, однако Филипу было не по себе. Казалось, что с кораблем что-то не так – или что-то не так с ним самим.

Филип дважды заскакивал в медотсек, прогонял диагностику и, прочитав, стирал результаты. Все равно в них ничего не было. Может, он просто так привык к жизни под тягой, что легкий боковой снос беспокоил организм. А может, дело заключалось в том, что Филип оказался один на пустом корабле. Копошилась в сознании гложущая мысль, что, возможно, это из-за подстреленного им человека, хотя смысла в ней не было. Он вместе с отцом убил миллиарды людей. Застрелить одного – да он, кстати, и не умер – для него ничего не значило. Наверняка это от Кориолиса.

Отец очень ясно дал понять, что мир для Филипа оканчивается шлюзом. «Пелла» со всем содержимым осталась точно такой, как была, зато станция Церера стала опаснее вакуума. Справедливо или нет, но Филипа пожизненно изгнали со станции. Такую сделку Марко заключил с губернатором АВП Доузом. Все будут по горло заняты эвакуацией, а Филипу осталось только смотреть. Вот он и слонялся по коридорам, катался вверх-вниз на лифте, спал, ел, тренировался и ждал, между тем как сразу за шлюзом его лучшие знакомые обдирали Цереру до заклепок. Он бы помогал, если бы можно было. Может, в этом и причина. Может, он не привык отдыхать, пока остальные работают. Это выглядело правдоподобнее, чем Кориолис. И чем подстреленный им человек.

По правде сказать, он мало что запомнил. Он пришел с дюжиной флотских, а еще там были местные гуляки и завсегдатаи. По старым законам он слишком молод для баров и борделей, но его звали Филип Инарос, так что никто не посоветовал ему уйти. Звучала музыка. Он танцевал с девчонкой из местных, восхищался ее татушками, угощал выпивкой. И пил вместе с ней, рюмку за рюмкой. Он ей нравился, точно. И ничего, что громкая музыка не давала поговорить. Он и так видел, что нравится.

Она интересовалась не столько им самим, сколько его историей. Тем, что он сын Марко Инароса. Карал его предупреждал. Марко его предупреждал. Кое-кого будет привлекать то, что видят за ним. Надо остерегаться, не забывать, из какой он семьи. Не попадаться на наживку, не дать себя соблазнить. Свободный флот теперь был силой, но все равно на Церере остались люди, наполовину или больше приверженные старому порядку.

«С врагами ты, по крайней мере, знаешь, кто есть кто, – сказал ему отец после высадки на Цереру. – Но самые ненадежные люди – полуастеры». Прямо Марко этого не говорил, но подразумевал он мать Филипа и ей подобных. Астеров, которые позволили себе отвернуться от Пояса и надменных землян Фреда Джонсона, притворяющихся, будто о нем заботятся. «Умеренный АВП» – все равно что «изменник». Так что Филип и не думал доверять девчонке, хоть и пил с ней. Слишком много он с ней выпил. Когда она ушла, не попрощавшись, он обиделся и рассердился. А потом что-то произошло, он точно не запомнил, и вот его уже увозят безопасники Цереры и вызывают отца. Новое унижение.

Они даже по-настоящему не поговорили. Марко приказал ему оставаться на корабле, он и остался на корабле. Может, они больше никогда об этом не заговорят. Может, разговор еще предстоит. Может быть, ему не по себе оттого, что он не знает, чего ждать. Он не знал. Он терпеть не мог неизвестности.

Он сидел на месте канонира, подчинив экран своему терминалу, и просматривал новости. Кто-то, стоя под старой эмблемой АВП, кричит, что Свободный флот – последняя настоящая надежда астеров на свободу. Узколицый койо, сидя слишком близко к камере, на спотыкающемся фарси объясняет, к чему ведет прекращение поставок биоматериалов с Земли. Крутая порнография в декорациях вроде бы водоочистительной станции и в вестибюле отеля. Старый сериал с Саббу Ре, где тот воюет против Санджита Сангре, когда Сангре еще выглядит мерзавцем. Шум. Все это просто шум и картинки, и Филип окунался в них, не замечая, во что погружается. Импрессионистский образ насилия и победы с ним и его отцом во главе. Возбуждение и гнев, провожающие канувшую во тьму старую жизнь.

Когда он отключал звук, на «Пелле» становилось тихо, насколько бывает тихо на никогда не умолкающем корабле. Двигатель не работал, не звучало басистое гудение со случайными гармониками, составлявшее обычный фон его жизни. Но пластины, остывая и нагреваясь, потрескивали и шептались на стыках. Шипели, бормотали и снова шипели восстановители воздуха. Может быть, и от этого ему делалось не по себе. Так непохоже звучание корабля под тягой и корабля на причале, что перемена незаметного музыкального фона выводила его из себя. Сводило живот, что-то зудело в душе, не давая покоя, – хоть сиди, хоть встань. Ныли челюсти и плечи. Может быть, так всегда чувствует себя привычный к действию человек, вынужденный бездействовать. Только и всего. И больше ничего.

«Прежде чем покончить с собой, – сказала ему мать, – найди меня».

Он встал, движением руки закрыл экран и зашагал к тренажерам. Чем хорошо одиночество – это тем, что все станки свободны. Он не дал себе труда разогреться, сразу опустил эспандеры, пристегнулся и потянул. Ему нравилось, как рукояти врезаются в ладони, как возмущаются и рвутся мышцы; каждый разрыв заставит их наращивать новую силу. Между подходами он включал музыку: громкую агрессивную дай-бхангру – только чтобы прерваться посреди следующего подхода и выключить.

Стоило взять то, что захотелось, оно тут же начинало раздражать. Он задумался, не так ли вышло бы и с той девчонкой. Останься она, согласись ему дать, и ему бы тут же захотелось от нее избавиться. Выключить ее, как музыку. Он не знал, чем заняться, чтобы почувствовать себя нормально. Неплохо бы убраться с долбаной Цереры.

Сперва раздались голоса: громкие, смеющиеся, знакомые, как хлебный суп теи Микеллы. Карал и Сарта, Вингз, Кеннет, Джози. Команда вернулась на борт. Он задумался, с ними ли отец и какого ответа ему бы хотелось.

– Бист бьен, – сказал Вингз. – Есть йешто секунд.

Входя в тренажерку, взрослый словно запнулся. Волосы у него на висках топорщились, как всегда, но не так жестко, как обычно. Мужчину звали Алекс, но все называли его крыланом – Вингзом – из-за этой прически, а глаза у него были красные, и походка – чуточку слишком расслабленной и неровной. А под мышкой он нес скомканный лиловый мешок.

– Филипито! – заговорил он, вваливаясь внутрь. – Била а ти, я.

– И нашел, – закончил за него Филип. – Так гейт гуд, а?

– Да-да-да, – Вингз не расслышал издевки. Опустившись на палубу, мужчина тупо уставился на растянутого в лентах эспандера парня. – Готово. Аллес комплит. Все домой… на насест. Или… не насест. Летим, са-са? Летим в большую-большую пустоту.

– Хорошо, – сказал Филип, заканчивая последнюю растяжку, удерживая напряжение, пока не загорелись, не задрожали, не отказали мышцы. Лента рыком втянулась на несколько сантиметров, потом задержалась, двинулась обратно. Филип стиснул кулаки. Вингз подал ему мешок.

– Тебе, – сказал он.

Филип смотрел на мешок. Вингз выразительно встряхнул им: бери. Мешок выглядел пластиковым, но на ощупь походил на бумажный и так же мялся в руках. Внутри что-то сдвинулось, тяжелое и обмякшее, как дохлое животное.

– Ничего не оставим засранцам-внутрякам, – говорил Вингз. – Всю станцию конфискуем. Все, что не привинчено, а что привинтили – половину отвинтим. Только раз ту э ла[12], я вспомнил о тебе, да?

Он открыл клапан, показав что-то темное, со сложной фактурой, с геометрически неправильным узором. Сдернув мешок, Вингз расправил тяжелую материю. Такой Филип еще не видел. Развернул до конца.

– Это… жилет?

– Тебе, – сказал Вингз. – Кожа, это. Аллига. Настоящий. С Земли. Из шикарной лавочки в губернаторском квартале. Богатая штука. Тебе только лучшее, ага?

Филип не удержался – понюхал, приложил выпуклые чешуйки убитого зверя к носу и потянул. Кожа пахла тонко и прекрасно – не сладко и не кисло, а богато, глубоко и сдержанно. Он надел жилет, ощутил тяжесть на влажных от пота плечах. Вингз восторженно захлопал в ладоши.

– Знаешь, сколько эста костет? – спросил он. – Мы столько марок за пять лет не видели. За это. Только это. Какой-нибудь пинче внутряк разгуливал, чтобы показать Поясу, что он это может, а мы нет, ага. Но теперь мы – Свободный флот. Лучше никому, чем… Никому.

Филип ощутил на губах улыбку, робкую, как ветерок. Представил себя в баре – в кожаном жилете, как самый богатый богач прежних времен. Вингз был прав. Такой вещи не мог себе позволить ни один астер. Символ всего, чем Земля напоминала им, как они малы. Маленькие. Негодные. А теперь это чье?

– Айтума, – сказал Филип.

– Пожалуйста. Тебе – пожалуйста, – отмахнулся от благодарности Вингз. – Тебе вещица, мне радость. А аллес выгода.

– Сколько она в реалах? – спросил Филип, отчасти давая похвастаться Вингзу, отчасти в надежде прихвастнуть потом самому. Только Вингз уже откинулся на палубу, прикрыв локтями глаза.

Он пожал плечами.

– Нисколько. Сколько угодно. За что? Лавочка закрыта. Новых поставок не будет, ага? Эста эс последний кожаный жилет с Земли. Конец, точка.

* * *

Свободный флот покидал станцию Церера, как споры, выброшенные плодовым телом гриба. Вспыхивали выбросы дюз, мигали, как земные светляки, виденные Филипом на видео. Если на Земле еще остались светляки.

И хотя каждый корабль флота уносил от опасности несколько гражданских, разлетались далеко не только флотские корабли. Как только Марко обнародовал свой замысел, взметнулась волна беженцев. Астероидные прыгуны, и старательские суденышки, и задрипанные полулегальные транспорты переполнились людьми, рвавшимися покинуть величайший в Поясе город, пока его не сдали Земле и Марсу. Среди всей этой суматохи разлетался фонтан воды со льдом: опустошали резервуары. Запас воды закрутился вокруг станции, мимолетно передразнив рукава галактики, а потом застыл, истончился и рассеялся в безмерной темноте. Льдинки терялись среди блеска звезд.

Уходя, разрушали доки. Глушили реакторы, потом либо портили, либо снимали. Разбирали сети питания и систему трубы. Замолчала система обороны со вскрытыми и опустошенными магазинами. Передатчики и приемники пошли на запчасти, а что осталось, то сплавили в болванки. От медцентров оставили не больше, чем необходимо для находившихся там пациентов. Забрать и это, сказал Марко, было бы жестокостью.

До подхода врага Цереру могли покинуть миллиона полтора человек из шести миллионов. Оставшимся предстояло существовать в каменно-титановой скорлупе, годной для жизни немногим больше, чем первоначальный астероид.

Вздумай земляне его восстановить, они бы потратили годы и на эти годы были бы пришпилены к станции, как букашки к доске. Вздумай Земля преследовать и атаковать Свободный флот, стрелять пришлось бы по кораблям с беженцами. Решись они забросить станцию, миллионы астеров, оставленных на их попечение, погибли бы, а симпатии остальных волей-неволей обратились бы со старого на новое. Любой их ход обернулся бы победой Свободного флота. Победить внутряки не могли. Марко был гением.

Жизнь на «Пелле» быстро вернулась к старому распорядку, однако теперь Филип отмечал разницу. Привычки станции Церера переменили команду. Прежде всего, лучше стала выпивка. Джамил набил свою каюту бутылками в полированных ящичках из настоящей древесины. Одна упаковка стоила заработка Филипа за три года, а что уж говорить о виски из этих ящиков. Дина притащила с собой полдюжины расписанных вручную шелковых шалей, конфискованных из дома какой-то землянки, и расхаживала в них, как птица, выставляющая напоказ оперение.

Все нацепили золотые безделушки, сверкали бриллиантами и оливином, а лучше всего был янтарь. Все прочие самоцветы можно было нарыть в Поясе, а для янтаря требовались дерево и миллион лет. Только этот камень говорил о Земле, и на шее у астера он лучше всех духов, пряностей и кожаных жилетов показывал, кем они стали. Вся роскошь, влитая в Пояс Землей и Марсом, принадлежала теперь Свободному флоту. Вернулась к астерам – по справедливости.

Все было бы превосходно, если бы не отец.

Филип с той минуты, как Марко в сопровождении Розенфелда вернулся на корабль, заметил, что избегает встречи. Спустя несколько дней под ускорением он понял, что ждет вызова. Лежа в койке, не в силах уснуть, он представлял себя под взглядом отца, призывающим к ответу за все, что сын натворил на Церере. Бормоча себе под нос, чтобы никто не подслушал, Филип репетировал свои ответы. Безопасник сам виноват. Филип вспылил, потому что его унизила местная девчонка. Это вышло случайно. Это было оправданно. Образ девчонки из клуба не шел из головы, превращаясь понемногу в воплощение дьявола. Подстреленный безопасник в его оправданиях вырастал в хама и придурка, скорее всего сочувствующего внутренним планетам.

В действительности ужасавшая его встреча оказалась совсем иной. Просто поздно ночью открылась дверь каюты, и Марко вошел непринужденно, как к себе. Филип сел, моргая со сна, пока отец устраивался в ногах его кровати. Разгон прижал его мягкой четвертушкой g. Марко жестом включил свет.

Он, сцепив пальцы в замок, склонился к сыну. Волосы у него были связаны в тугой узел на макушке, кожа на висках натянулась. На щеках пробивалась щетина, глаза как будто запали на несколько миллиметров. Ушел в себя – подумал Филип. Он знал, что иногда у отца такое бывало и выглядело именно так. Филип подтянул колени к груди и стал ждать.

Марко вздохнул. И заговорил на несвойственном ему астерском жаргоне.

– Видимость, – сказал он. – Савви? Война, политика, мир и все между. Все про видимость.

– Как скажешь.

– Уйти с Цереры было правильно. Умно. Гениальный ход. Так все говорят. А вот внутряки? Старая сука с Земли и новая с Марса? Они скажут иначе. Назовут это бегством, да? Отступлением. Победой над Свободным флотом и всем, за что он борется.

– Это неправда!

– Я знаю. Но придется это доказать. Демонстрация силы. Нельзя… – Марко вздохнул и откинулся назад. Улыбнулся устало. – Нельзя уступать им темпо.

– Нельзя – значит, не уступим, – сказал Филип.

Марко хихикнул. Тихий, теплый смешок. Положил ладонь на колено Филипу – шершавую и теплую ладонь.

– А, Филипито. Мичо. Мне теперь только с тобой и поговорить.

Сердце у Филипо подкатило к горлу, но улыбки он себе не позволил. Только кивнул – серьезно, как взрослый человек, как военный советник. Марко на минуту прикрыл глаза, откинулся на переборку. В этот момент он выглядел уязвимым. Все тот же отец, все тот же вождь Свободного флота, но еще и человек, усталый, беззащитный. Никогда еще Филип не любил его так сильно.

– Так и сделаем, – сказал Марко. – Покажем, что сильны. Пусть возьмут станцию, а потом увидят, что ничего на этом не выиграли. Не такая уж это победа.

– Вообще не победа, – сказал Филип, но Марко уже оттолкнулся от койки, встал, шагнул к двери. Отец был уже наполовину в коридоре, когда Филип спросил:

– Еще что-нибудь?

Марко оглянулся, поднял брови, поджал губы. Мгновенье они мерили друг друга взглядами. Филип слышал стук своего сердца. Все отрепетированные слова испарились под взглядом мягких карих глаз отца.

– Нет, – сказал Марко и вышел. Дверь щелкнула, закрываясь, и тогда Филип уронил голову на колени. Ошибки, допущенной им на Церере, больше не существует. Забыта. Пронизавшее его облегчение было чуть замутнено непонятным разочарованием, но совсем немножко. Он чуть не убил человека, и это пустяк. Ничего плохого ему за это не будет. Это было почти так же хорошо, как прощение.

«Кто-то должен был этому помешать», – шепнул в памяти голос матери.

Филип оттолкнул эту мысль, выключил свет и стал ждать сна.

Глава 15

Па

Жировые мелки предназначались для разметки палубы при сборке, так что в некотором смысле Мичо применяла их по назначению. Значки не относились ни к инвентаризации, ни к инспекции, и собирала она не корабль, но все равно. На стене ее каюты остался продолговатый прямоугольник – раньше там висела цветная литография. Оригинал оттиска Табиты Тоава с искусственным коралловым рифом. Из ее серии «Сто граней Европы» – теперь картина в рамке устроилась на койке, словно наблюдая.

Вдоль края стены Мичо расположила список крупнейших поселений Внешних планет: Церера, Паллада, Веста, Япет, Ганимед и так далее. Одни находились на спутниках планет, другие в тоннелях изрытых шахтами астероидов, немногие – станция Тихо, комплекс Ширази-ма, Колдуотер, Келсо – вращались в свободном пространстве. Па начала записывать, что, по ее мнению, требовалось каждой: вода там, где не было местных запасов льда, сложные биоматериалы всюду, кроме Ганимеда, стройматериалы, продовольствие, медикаменты. Когда записи стали настолько густыми, что не читались, она протерла стену краем кулака. Осталось смазанное пятно.

В средней колонке поместились колонистские корабли, захваченные ее флотом: «Бедидат Ядида» с Луны, «Джон Гальт» и «Марк Уотни» с Марса, «Элен Р. и Джейкоб X. Кантер», спонсированный конгрегацией Нер Шалом. «Сан-Пьетро» от корпорации Деваргас. «Каспиан», «Хорнблауэр» и «Зимородок» – независимые чартерные рейсы. Все они несли запасы для первопоселений на неизведанных, недружелюбных планетах. Иногда ровно столько, чтобы там зацепиться. Иногда на три года жизни для ста человек. Поясу этого хватит, чтобы продержаться до построения независимой от Земли и Марса экономики. Есть надежда, что хватит.

А на другом краю ее собственный флот. «Серрио Мал», капитан Сюзанна Фойл, «Паншин» Эзио Родрингеса, «Андорская волшебница» Карла аль-Дуджаили и так далее, на всю стену. На каждом собственная абордажная команда. Все подчиняются Па и будут подчиняться, пока не станет ясно, что она теперь действует по своему усмотрению. А тогда… Что ж, тогда и видно будет.

Она сжала мелок и снова выпустила. Отрываясь от жирной поверхности, пальцы снова и снова тихонько прищелкивали – будто кто-то постукивал в дверь. С каждой проведенной по стене черточкой страх отодвигался. Не покидал ее – не так прямо, – но сердце вместо того, чтобы искрить, дергаться, трепетать, замыкалось в себе, позволяя всем жизненным неудачам и обидам отвалиться коркой. Хотя бы на время. Словно она, вращая колесо, нащупала идеальный ритм. Такой, чтобы свести воедино дыхание, тело и разум, чтобы замедлить время.

Начиная, Па отчасти надеялась, что найдется причина отказаться от бунта. Теперь, увлекшись, забыла про сомнения. Где-то на полпути то, что она должна, сменилось тем, что она собиралась сделать. Она не замечала Нади, пока та не подала голос:

– Бертольд так и не впустил тебя в систему?

Мичо со вздохом покачала головой.

– Пока не оторвемся, требует, чтобы все было вне компьютера. Локальную защиту он подготовил. Но ты же знаешь, какой он. Вечно осторожничает.

– Думаешь, Марко так плотно мониторит корабль?

– Нет, – ответила Мичо. И, помедлив: – Не знаю. Может быть. Это ничего. Мне даже отчасти нравится так работать. Более… не знаю, как сказать. Осязаемо?

– Да уж вижу, – проворчала Надя. – Мы уже на подходе.

– Мне нужно не больше секунды светового лага, – возразила Мичо. – Тут мне обмен сообщениями не годится, нужен разговор.

– Мы уже на подходе, – повторила Надя на полтона ниже. Поняла.

Мичо сжала и отпустила мелок. Щелк.

– Сколько еще?

– К полуночи, – ответила Надя. Подошла поближе, присмотрелась к стене, к надписям. Она была на полголовы ниже Мичо, с висками, тронутыми первой сединой. Надя тихонько вздохнула, покивала.

– Проверяешь мою работу? – поддразнила Мичо.

– Да, – серьезно сказала Надя. – Положение и раньше было непростым. Мы собираемся его сильно осложнить. В такие времена мы проверяем клапаны и вообще – проверяем.

Мичо опустилась на койку, предоставив жене пройтись по всем кораблям и станциям. Надя подбоченилась сжатыми кулаками и тихонько хмыкала. Мичо решила, что одобрительно. Проще было бы обрабатывать все в корабельной системе, вбить каждый корабль с его вектором в единый интерфейс. Как ни тщательно она исписывала свою стену, оставались другие списки – куда длиннее – с критически важной информацией. Военные корабли под непосредственным управлением Марко. Элитная охрана, оставленная в резерве Розенфелдом. Тысячи грузовых контейнеров с Паллады, Весты и Каллисто, уже разбросанные на произвол всепоглощающей пустоты. Мичо потянула спину, утомленную торможением на трети g, прислушалась к боли между ребрами.

– Кода начнем это все воровать? – спросила Надя.

– Когда переговорю с Кармонди, – ответила Мичо. – Если до того, как бы сам не заметил.

– Ах, с Кармонди, – вздохнула Надя. – Мне неспокойно.

– Мне тоже, – призналась Мичо. Надя повернулась от стены к ней. Смерила тем же взглядом – проверяя, нет ли ошибки.

– Что тебя беспокоит?

Мичо кивнула на стену.

– Вот это все. Что я собираюсь сделать.

– Ты считаешь, это неправильно?

– Не знаю, важно ли это. Марко считает, что он поступает правильно. И Доуз. И Земля. Все поступают так, как считают правильным, уверяют себя, что руководствуются моралью, что их сила в том, чтобы делать необходимое, каким бы ужасным оно ни казалось сейчас. За каждым зверством стоит кто-то, кто счел его оправданным. Вот и я. Руководствуюсь моралью, имею силу, чтобы делать дело. Поскольку оно оправданно.

– А, – протянула Надя. – Ты не веришь, что Кармонди нас поддержит.

– Не верю. И тогда, думается, мне придется преподать на нем урок остальным, чтобы меня принимали серьезно.

– Какая же королева пиратов оставит в покое выживших? – пошутила Надя. И добавила: – Хотя в одном ты ошибаешься. Не всякое зло делается в сознании правоты. Некоторые творят зло просто ради удовольствия. Но меня другое беспокоит.

Мичо вопросительно подняла руку.

– Работать с Кармонди, – объяснила Надя. – Не знаю, каково это. Он меня раздражает.

Оба их терминала пискнули одновременно: Лаура по семейному каналу запрашивала связь. Надя кивком попросила Мичо ответить и села рядом, чтобы вдвоем смотреть на экран. Лаура вызывала с командной палубы – отблески экрана управления подсвечивали ее скулы и искрами плясали в глазах. Вдоль края экрана расположились иконки с лицами остальных, кроме Нади.

– Что такое? – спросила та.

– Только что сообщили по новостям, – сказала Лаура. – Внутряки взяли Цереру. Выступили с заявлением.

Все помолчали. Знали заранее, и это смягчило удар, но все равно Мичо словно пнули под дых.

– Прокрути, – попросила она.

Лаура кивнула, сдвинулась к пульту и пропала с экрана. На ее месте открылся новостной канал. Корабли флотов Земли и Марса на причалах Цереры. От этого зрелища кружилась голова, как при совмещении несовместимого. Па знала, что так будет, но чувство было сильным.

– Приблизительно четыре с половиной миллиона, которые на наличных запасах могут продержаться не более двух недель. Единый флот сейчас разрабатывает стратегию помощи, включая введение пайковой системы и сбор продовольствия и воды на других станциях Пояса и системы Юпитера.

Картинка дернулась, ушла в сторону – ролик монтировал любитель. Потом весь кран заполнило лицо. Фред, чтоб его, Джонсон. У Мичо свело живот. Так вот какую игру они ведут. Выставляют землянина говорить от имени Пояса. Опять. В его глубоких ласковых глазах была печаль. Коротко остриженные волосы поседели. Белая щетина выделялась на темных щеках. По краю экрана бежал текст: «Фред Джонсон, представитель АВП и промстанции Тихо».

Не «полковник Фред Джонсон». Не «палач станции Андерсон». Приспособленец. Лицо Пояса, когда камера в руках Земли.

– Мичи?

– Все в порядке.

– Культура внешних планет, – говорил Джонсон, – всегда была культурой взаимопомощи. Условия жизни на кораблях и станциях всегда были испытанием на человечность, спайку и компетентность. Я много-много лет работаю в АВП, но впервые вижу столь основополагающее предательство этой этической системы.

– Ты права, – сказала Мичо, – мне плохо. Выключи.

Надя жестом закрыла экран, передача оборвалась. Мичо долго стояла неподвижно. Она не запомнила, когда раздавила мелок, но теперь в ее руке была липкая каша. Достав из шкафчика полотенце, она вытерла пальцы. Койка под ней качнулась – села Надя. Справившись с собой, Мичо обернулась. Много лет близости помогли ей прочесть в лице Нади полдюжины смыслов.

– Он для нас – не естественный союзник, – заговорило Мичо. – Враг моего врага – мой друг? Фигня. Никогда не бывает всего две стороны. Сукин сын на том и заработал в АВП такой вес, что внушал всем, будто либо одно, либо другое.

– Он и сейчас так говорит, – заметила Надя. – И кое- кто к нему прислушивается. У него есть корабли.

– Корабли я нам добуду. Обойдемся без его покровительства.

– Как скажешь, – кивнула Надя и мягко добавила: – Может быть, ему нужно наше.

– Он большой мальчик. Может сам о себе позаботиться.

– Однако четыре с половиной миллиона. Это уйма народу.

– Земле нужна была станция. Они ее получили. Могут радоваться, – сказала Мичо. Она сама не слышала уверенности в своем голосе. – Как-нибудь сумеют о ней позаботиться.

– Им понадобится еда. И вода.

Мичо ткнула пальцем в нацарапанный на стене список. Пальцы были темными после мелка.

– И каждой базе из этого списка нужна еда и вода. И медикаменты. И реакторная масса. И стройматериалы. Всё. Всем всё нужно. Я не собираюсь ставить Цереру в первую строку. Им и так помогут.

– Их ограбили, – напомнила Надя. – Мы.

– Марко.

Надя улыбнулась и вильнула взглядом влево – как всегда, когда хотела закончить спор, но не признавала себя побежденной. Мичо не могла этого так оставить. Слова давили ее так, будто Надя их высказала. И требовали ответа.

– Не только потому, что это Фред Джонсон, – сказала она.

– Если Церера начнет умирать с голода. – Надя поставила в конце вопроса точку.

– Хорошо, – сказала Мичо. – Если на Церере начнется голод. Если кончится вода. Я помогу людям с Цереры. Не Джонсону и не АВП. Но людям я помогу.

Надя покивала, но смотрела по-прежнему влево, словно на пустом экране еще светилась картинка. Мичо даже скосилась проверить, но экран был черным.

– А Земля? – спросила Надя.

– Что Земля?

– Там люди голодают.

– Нет, – отрезала Мичо. – Землю я снабжать не буду. Они столетиями могли нам помочь, но не помогали.

Улыбка Нади стала на миллиметр шире. Встав, она поцеловала Мичо в щеку и вышла. И сразу по коридору разнесся ее голос. Эванс ответил. Жизнь на корабле шла своим чередом, даже если вокруг все менялось. Мичо снова повернулась к своим спискам, хотя уже плохо понимала, что в них ищет. В памяти стоял усталый мягкий взгляд Фреда Джонсона. «Впервые вижу столь основополагающее предательство этой этической системы». Наклонившись, он ногтем проскребла чистую полоску посреди слова «Церера». Посередине букв проступила серая стена. Но стирать название она не стала.

Восемь часов спустя, когда «Коннахт» наконец сошелся с «Хорнблауэром» на световую секунду, все новости уже занимались событиями на Церере. «Единый флот» стал заманчивой этикеткой на горстке земных и марсианских кораблей, пристыкованных рядом с разрозненными остатками астерских суденышек. Время как будто вернулось к дням до Эроса, кода союз между внутренними планетами представлялся несокрушимым. В самом деле, в комментариях внутряков слышалась ностальгическая нотка, но главное, хор Земли и Марса вопил о золотом веке, когда они вместе прижмут Пояс. Вспыхнувшие на Лондрес Нова бунты затмили заседание марсианского парламента, а лучшие новости с Земли сводились к тому, что кривая смертности растет линейно, а не по экспоненте, и есть надежда, что она выйдет на горизонталь, когда вымрет самая уязвимая и беззащитная часть населения планеты.

Марко молчал; впрочем, Мичо полагала, что он занят, обсуждая дальнейшие шаги с той частью тайного совета, в которую ей хода не было. Ее это вполне устраивало. И так хватало о чем подумать.

Она уже записала обращение к подчинявшимся ей капитанам. Ждали только ее слова, чтобы отправить запись по направленному лучу, и тогда уже хода назад не будет. Ничто другое, даже разговор с Кармонди, не было так непоправимо.

Так почему же запросить связь с «Хорнблауэром» ощущалось как шагнуть из шлюза в космос?

Кармонди ответил на запрос, и рядом с его лицом на экране появилась иконка, указывавшая, что канал защищен. Широкое лицо было безмятежно. У кого другого она бы приняла это за безобидность, но Кармонди уже убивал по ее приказу. Ее не одурачишь.

– Капитан, – начал он. – Ждал от вас весточки. Аллес гут, а?[13]

– Аллес интересно, это точно. – Улыбка у Мичо, ей на удивление, вышла почти настоящей. – Похоже, планы переменились.

Сообщение ушло к «Хорнблауэру» и вернулось. По секунде в каждую сторону. От этого ответы Кармонди производили впечатление обдуманных и задумчивых. Иллюзия, созданная расстоянием и скоростью света.

– Я слышал. Церера. Чертовщина.

– Да, – сказала Па. – Церера. И не только Церера. Я знаю, что вы, строго говоря, подчинены Розенфелду, но собираюсь отдать несколько приказов вам и вашим людям. Оценю, если вы их исполните.

Одна секунда. Две. Брови у Кармонди поползли на лоб. Еще секунда.

– Интересно, са-са? Говорите.

Еще можно отвернуть. Ты еще не сказала. Никто не знает, кроме твоей семьи, а они тебя поддержат, если дашь задний ход. Снова доверишься Инаросу. Или найдешь другого Самого, чтобы пристроиться за ним, – ведь это всегда так хорошо работало.

– Я перенаправляю «Хорнблауэр» к Рее. Пленников освободить. Груз перераспределить.

Одна секунда. Две. Кажется или действительно в этот раз быстрее? На каком расстоянии сейчас корабли?

– Рея не наша.

– Да, со Свободным флотом не связана, – согласилась Мичо. – Потому я ее и выбрала.

Одна секунда. Нет, в самом деле, сообщения проходят быстрее. Кармонди кивнул, цыкнул зубом. Высокий, чмокающий звук и прищур глаз. Она видела, как до него доходит, и ждала реакции.

– Значит, мятеж?

– У меня он будет не первым, – с деланой легкостью напомнила Па. – Прихвачу со мной все подчиненные корабли, какие согласятся. Миссия та же. Захватывать колонистские корабли и снабжать Пояс. Без изменений.

Пауза показалась бесконечной.

– Без изменений. – Кармонди пожал плечами. – Бьен. Нам самим его туда вести или возвращаться к вам?

В подсознании Мичо прозвучал сигнал тревоги. Не то! Она покачала головой.

– Ах, Кармонди. Как красиво могло выйти! Вы переходите к нам. Со всеми людьми. Только сперва присылаете сюда оружие и броню и переходите по двое.

Пауза.

– Да ну, капитан. Не представляю, как вам такое в голову пришло.

– У меня два варианта, – сказала Мичо. – Принять на борт вас с людьми в полной уверенности, что вы верны мне, а не Марко. Все до одного.

Пауза. Улыбка, смысла которой она не совсем поняла. Кармонди склонился к камере. Руки его не попадали в квадрат экрана, но ей представилось, как он сложил их на столе. И заговорил, когда заговорил, дружелюбно, но чуточку слишком ровно:

– Или кве?

– Либо вы с людьми переходите ко мне, и я снабжаю Пояс, как мы обещали с самого начала, либо я убиваю «Хорнблауэр», предупреждая аль-Дуджаили и Фойла, что не шучу.

На этот раз потребовалось больше двух секунд. Больше трех. Мичо не позволила себе измениться в лице, хотя сердце колотилось, словно рвалось из ребер.

– Я вот что скажу, – заговорил Кармонди. – Я поворачиваю пинче корабль к Палладе. Ты идешь своей дорогой, я своей. Кве там было между тобой и Инаросом, это между тобой и Инаросом. Но мы с тобой расходимся с почетом для обеих сторон.

«Да» всплывало из горла, просилось на язык. Так хотелось с этим покончить. Она не выносила конфликтов. Кой черт вечно сует ее в самую бучу?

– Нет, – сказала Па. – Вы пакуете оружие и броню и выкидываете их из шлюза в течение часа, или мы снова взламываем «Хорнблауэр». И на этот раз шутить не будем.

Она пожала плечами. Подождала. На этот раз около секунды. Ближе стало.

– Убьешь нас, чтобы настоять на своем? – спросил он.

– Убью, чтобы потом не приходилось убивать других. По мне, пусть бы меня любили, а не боялись, но, ах, этот падший мир.

Пауза.

– Ты не помешаешь мне послать сообщение.

Мичо вздохнула, сменила канал и послала свое. То, что начиналось: «Вы приняли мое командование ради верности Поясу, и ради верности Поясу я ожидаю, что вы останетесь».

Вот и все. Разрыв с Марко Инаросом. Мичо Па, прежде из АВП, потом из Свободного флота, теперь одна со своим кораблем во всей вселенной, которая только и ждет, как бы ее уничтожить. Сознавая все последствия, ожидая боли и потерь, которые сама на себя навлекла, она все же ощутила облегчение. Как будто попала туда, где ей следовало быть.

– Они знают, – сказала она. – А теперь мы переходим к той части, где ты сдаешься или настаиваешь, чтобы тебя убили.

Глава 16

Алекс

– ерьезно? – удивился Арнольд Мфаф, один из приданных им Фредом запасных пилотов. – Приспособили рельсовую вместо движка? Чтобы выдернуть корабль с нисходящей орбиты?

Алекс пожал плечами, хотя в груди стало тепло от гордости.

– Все рассчитала Наоми, – сказал он. – Я только вел на помочах «Роси», исполнявший ее приказы. Но… ну, да.

– Психи ненормальные, – сквозь смех выговорил Арнольд.

– На самом деле выбора не было, – сказал Алекс. – Приходилось импровизировать, иначе бы не выкрутились.

Сидевшая напротив Сандра Ип улыбалась ему. Алекс не знал, означает ее неотрывный взгляд, что женщина пьяна, или эротическое приглашение, или понемногу от того и другого. В любом случае, он поймал себя на том, что улыбается в ответ.

– Жаль, что меня там не было, – сказал Мфаф.

– Я бы скорее предпочел, чтобы меня там не было, – ответил Алекс. – Теперь, когда все закончилось, гораздо смешнее. Тогда это было из серии: «Ой, дерьмо, мы все погибнем!»

– Так всегда с приключениями, – заметила Бобби, и ленивая улыбка Ип, почти не изменившись, переключилась на нее. Так что скорее от выпивки. – Хорошие истории получаются из дерьмовых ситуаций.

– Мне рассказывали, что ты дралась врукопашную с протомолекулярными солдатами, – сказал Мфаф.

– А из этого даже хорошей истории не выйдет, – отрезала Бобби. Она смягчила неловкость улыбкой, но определенно закрыла тему. Мфаф поерзал, ему бы явно хотелось продолжать. Вытянуть из Бобби подробности, хоть какие-нибудь.

– Ну вот, если уж пошел разговор о полетах, – вмешался Алекс, – ты бы послушал, как мы с Бобби удирали от Свободного флота.

– По-моему, мы об этом уже рассказывали, – возразила Бобби.

Алекс моргнул и заглянул в свой стакан. Она была права. Рассказывали, и, похоже, не одна Ип набралась на этих посиделках.

– Точно, – признал он. – Раз так, если хочешь поболтать о полетах, добудь еще выпивки.

Он поднял руку и откинулся назад, чтобы попасть в поле зрения разносчика.

Бар «Голубая лягушка» располагался в порту и, как подозревал Алекс, видывал лучшие времена. Круглые столики примостились в просторных светящихся кругах, обозначавших кабинки, – в одной из них и устроилась компания. Только вот свет был грязноват, и столы выщербились. Свое меню на каждый вид обслуживания: еда, напитки, фармакопея, секс. Пустая сцена сулила живую музыку, или бурлеск, или караоке – только попозже. Не сейчас. И еще здесь пахло. Не мерзко, не гнилостно, а устало. Так пахнет использованная смазка или старый герметик.

Разросшаяся команда «Росинанта» заняла три столика. Справа от Алекса сидел ухмыляющийся этаким зловещим Буддой Амос с Клариссой Мао, Сан-ю Стейнбергом и голым по пояс юношей, заказанным, как подозревал Алекс, из меню. Слева с головой ушли в разговор Наоми и Чава Ломбо, а Гор Дрога и Зах Казанзакис слушали со стороны, откинувшись на спинки стульев. Другие столики занимали флотские из команд Земли и Марса. Их щеголеватые мундиры и военные стрижки казались здесь не на месте, словно упрекали местную архитектуру, ожидали от нее чего-то большего. Там и здесь кучковались местные, будто обороняли осажденные позиции. В их брошенных украдкой взглядах сквозила не столько угроза, сколько изумление. Музыка, сочась из скрытых динамиков, не заглушала разговоров, омывая бар мерцающими волнами звука, не торжествующего и не печального.

Управляющий – темнокожий, с холодными голубыми глазами и вечным усмешливым прищуром – поймал взгляд Алекса, кивнул и послал к нему разносчицу. Женщина улыбалась почти искренне. Алекс заказал еще по одной для всех и, вернувшись к разговору, понял, что речь уже идет о другом.

– Когда я служила, на этот счет имелись правила, – рассказывала Бобби.

– Но были же и способы: их обойти? – возразила Ип. – В смысле только не говори, что весь марсианский флот соблюдал целибат.

Бобби пожала плечами.

– Отношения с человеком, которым ты командуешь или которому подчиняешься, – не шутка. Позорная отставка с потерей всех льгот, а может, и тюремный срок. Не скоро отмоешься. Но я‑то служила не во флоте. Я из десанта. Если в свободное время кое-кто тренируется в паре, никого не волнует, лишь бы на операциях не сказывалось.

– Я слышал, они что-то подмешивают в еду, снижают либидо, – сказал Арнольд.

Бобби пожала плечами.

– Если и так, мало снижают.

– А на «Росинанте»? – Теперь Ип обращалась лишь к Алексу. Определенно, за этим вопросом стояло не только спиртное. – Ваши правила не против дешевого, склизкого братания?

Алекс хмыкнул, не зная, смущаться или возбуждаться.

– Наш капитан с самого начала чертовски близок со старпомом. Ему было бы трудновато подчинить нас другим правилам.

Улыбка Ип дрогнула.

– Ты ведь из флотских, да? Ты с этой канониршей когда-нибудь…

Алекс пожалел, что заказал по новому кругу. Ему понадобится ясная голова.

– Мы с Бобби? Не-а. Ничего не было.

– Мы с ним не так много летали, – добавила Бобби. – И вообще… не в обиду тебе, Алекс.

– Я не обижаюсь.

– Правда? – Ип подалась к нему, абсолютно невинно прижалась коленкой. Или не невинно – но тогда уж абсолютно не. – И даже не хотелось?

– Ну, – сказала Бобби, – однажды ночью на Марсе… Думаю, нам обоим было немножко одиноко. Попроси он, я бы, наверное, согласилась.

– Не знал. – Алекса вдруг обдало жаром, он не мог взглянуть Бобби в глаза. – Ты мне не говорила.

Ип еще крепче прижалась к нему бедром, склонила голову к плечу. Вопрос был ясен: «Тебя это еще волнует?» Алекс улыбнулся в ответ. «Да нет, и никогда особо не волновало».

Наоми повысила голос, перекрывая гул разговоров и музыку. Она нависла над столом, грозила Чаве пальцем. Слов Алекс не разбирал, но достаточно хорошо изучил ее интонации, чтобы понять – она не сердится. Не по-настоящему. Сердилась Наоми тихо.

Вернулась разносчица с подносом выпивки, Ип потянулась к ней за стаканом и к прежней позиции не вернулась. Алекс немного расслабился. Этой конкретной ошибки он давно не делал. Должно быть, перебрал.

– Отлучусь на минутку, – сказал он. – Поищу гальюн.

– Возвращайся скорей, – сказала Ин.

– Положись на меня.

Проходя через зал в помещение за стойкой, Алекс чувствовал себя персонажем пошлого анекдота. Спаривающиеся после боя солдаты – самый старый и затертый сюжет. Но тому есть причины. Напряжение после боя было не похоже на другие знакомые ему ощущения, и надежда от него избавиться пьянила и пробирала до костей. Это касалось не только их с Ип. Дело было даже не в сексе. Он знавал матросов, так притершихся к кораблю, что походили на картинку из учебника, а после акции их пробирало на слезы или часами рвало. Он помнил пилота – ее звали Дженет – та страдала бессонницей. Не могла спать без снотворного. Каждую ночь вставала на час между двумя и тремя ночи. Только не во время акций. Тогда она спала как младенец ночь напролет. Это идет от приматов, чьи тела приспособились к плейстоценовой саванне. Страх, облегчение, похоть и радость упакованы в одно маленькое нервное сплетение где-то в глубине миндалины, и бывает, их замыкает.

Перелет с Земли выдался коротким и трудным и, казалось, затянулся на целую вечность. Дистанционные датчики не выявили активной угрозы между портами Луны и Пояса, но в воздухе всю дорогу дымом висела мысль: не падают ли на Землю незамеченные камни? Или на Марс. Не опережает ли их Марко Инарос – как опережал всегда? Даже Фред Джонсон выглядел озабоченным, вышагивал по коридорам, сцепив руки за спиной. Близилась битва за Цереру. Первый открытый бой в этой войне, начавшейся с засад. Единому флоту предстояло узнать, что может натворить шайка астеров на краденых марсианских кораблях, и были причины полагать, что натворить они могут многое.

Когда выхлоп из дюз осветил Цереру, у Алекса комок подкатил к горлу. Бой на дальней дистанции. Пуск торпед на границе дальности, по непредсказуемым векторам с надеждой быстро подобраться вплотную, увернувшись от залпа ОТО. Он гадал, не умудрился ли Марс разработать торпеды-невидимки, и если да, добрались ли до них изменники, снабжавшие Свободный флот. Он часами просиживал в пилотском кресле, перебирая все выплюнутые приемными датчиками «Роси» аномалии, даже те, что не выглядели опасными. А когда засыпал, продолжал ту же работу во сне.

Когда поступила информация, что Свободный флот разбегается на полной тяге, семечками рассыпается по космосу, он – вместе со всеми пилотами единого флота – искал в этом стратегический смысл. Отследить маневры и тягу, понять, где они сойдутся, что на уме у врага. И ни разу он не поймал никакой угрозы. Уверенность, что замысел есть, а у него просто не хватает ума его распознать, скапливалась в основании черепа, пока глаза не полезли из орбит. Утешало одно: военные Земли и Марса, жившие и дышавшие тактикой боя, пребывали в таком же недоумении. Когда расставленный Свободным флотом капкан защелкнется, они так все и умрут, удивляясь.

Только капкан так и не защелкнулся.

Когда пристыковались первые корабли: два военных транспорта с Земли и один с Марса, – Алекс затаил дыхание. Церера – портовый город Пояса – выглядела беззащитной и заманчивой, как сыр в мышеловке. Диспетчерская дала разрешение на посадку. Единый флот занял причалы, солдаты хлынули в порт, момент для контратаки настал и миновал. Стекались сообщения – многие прямо к Фреду Джонсону. Свободный флот ушел. Никакого вооруженного сопротивления. Ни одного солдата, всего несколько мин-ловушек, пустые склады и резервуары, служба безопасности ободрана до минимума и спешит сдаться любому, кто согласится взять вожжи.

Битвы за Цереру не случилось. Вместо боя единый флот с местными инженерными службами латал системы жизнеобеспечения и восстановительные установки, спасая станцию от гибели. Фред Джонсон все время до посадки «Росинанта» провел, гоняя по направленному лучу переговоры с оставшейся на Луне Авасаралой и с каждым готовым ответить с Марса, где вотум недоверия Смиту разросся до полномасштабного конституционного кризиса. Едва причалили, Фред со свитой безопасников затерялся в вихре совещаний с местными группами АВП и исхудавшим, ошарашенным административным аппаратом.

Остальная команда отправилась в бар.

Поначалу странно было – и до сих пор странно, если задуматься, – как население Цереры встречало новых захватчиков. Все, кто попался Алексу на глаза, отдавали смесью растерянности, облегчения, гнева и какой-то неопределенной печали, облаком пара расползавшейся по коридорам. Церера была крупным портом, годами не зависела от внутренних планет, а теперь те ее отвоевали. Или, может быть, спасли. Никто как будто не понимал: видеть в едином флоте карающий молот Земли или окончательное доказательство, что АВП Фреда Джонсона – легитимная политическая сила. Или произошло что-то еще более значительное и удивительное?

Жители Цереры робко улыбались, унося в глазах осколки ярости и чувства потери. Даже здесь, в «Голубой лягушке», где команду встретили с распростертыми объятиями и угощали лучшим из того, что осталось, флотские и местные не смешивались, сомневаясь друг в друге. Апартеид исторического выбора. Алекс поймал себя на мысли, что у стойки собрались астеры, а за столиками внутряки, только и это было не так. Ип, Мфаф и все люди Фреда принадлежали к АВП. Даже разделение между людьми было новым, и никто еще не разобрался в новых негласных правилах.

Выйдя из мужского туалета, Алекс уперся в стену звука. За несколько минут его отлучки кто-то затеял караоке и теперь выкрикивал непристойный вариант «Но волвере» Ноко Дада, пропуская мелодические вставки. Задержавшись у края стойки, Алекс окинул взглядом столики, высматривая уголок, где бы можно было перекинуться словцом наедине с Сандрой Ип.

Холден сидел один, ссутулившись над белой кружкой и угрюмо оскалившись. Алекс встревожился. За его столиком болтали, перебивая друг друга, Бобби с Ип, а Мфаф смеялся, слушая их. Ип обернулась к нему, ухмыльнулась, похлопала по стулу рядом с собой. Алекс поднял палец – одну минутку – и свернул к Холдену.

– Эй, партнер, – окликнул он. – Ты как, не рассыпался?

Холден поднял глаза и огляделся, словно не понимая, где очутился. Сказал, помедлив:

– Да нет, ничего.

Алекс склонил голову набок.

– Похоже, три варианта ответа в одной фразе.

– Я… а, да, так и есть, верно. Все хорошо. – Он кивнул на золотистый пакетик в руке у Алекса. – Это что?

Алекс показал. Он получил пакетик в автомате мужского туалета. На фольге красовалась голова дракона и какие-то бессмысленные надписи иероглифами.

Холден наморщил брови.

– Отрезвитель?

Почувствовав, что краснеет, Алекс спрятал смущение за улыбкой.

– Да, подумалось, что скоро может возникнуть ситуация, когда каждый должен быть в состоянии согласиться на то, на что соглашается.

– Ты всегда был джентльменом, – заметил Холден.

– Мама меня правильно воспитывала. А если серьезно, ты в норме? Просто так таращишься на свой кофе, будто обзываешь его нехорошими словами.

Холден заглянул к себе в чашку. Песня закончилась неумелой трелью. Хлопали слабо и редко. Холден повертел кружку на столе, раскрутив черную жидкость. Слышно было, как фаянс скребет по столешнице, пока звук не заглушил новый мотив, под который женский голос завел на астер-креольском песню Чеба Халеда. Голос Холдена, когда тот заговорил, едва слышался сквозь музыку:

– Я все вспоминаю, как мой папа обозвал астеров головастиками прямо при Наоми. И как она это приняла.

– С семьей бывает трудно, – сказал Алекс, – особенно когда замешаны сильные чувства.

– Верно, но я о другом. – Холден растеряно развел руками. – Я всегда думал, если давать людям полную информацию, они поступают правильно, понимаешь? Может, не всегда, но обычно. Чаще, чем неправильно.

– Всякому случается быть немножко наивным. – Прежде чем слова сорвались с языка, Алекс спохватился, что не совсем понял Холдена. Может, надо было принять таблетку отрезвителя еще в туалете.

– Я про факты, – продолжал, словно не услышав его, Холден. – Я думал, если сообщать людям факты, они сделают выводы, а раз факты верны, выводы тоже обычно окажутся верными. Но мы живем не фактами. Мы живем историями. Обо всем. О людях. Наоми сказала: когда упали камни, на корабле Инароса ликовали. Были счастливы.

– А, да. – Алекс потер верхнюю губу костяшками пальцев. – Если подумать, может, они там все мерзавцы.

– Они не людей убивали. В головах у них что? Они нанесли удар во имя свободы и независимости. Или во имя справедливости: за всех астерских детишек, что растут на гормональной дряни. За все корабли, отобранные за то, что не успели оплатить регистрацию. И дома у меня то же самое. Отец Цезарь – хороший человек. Он мягкий, добрый, он забавный, и для него все астеры – Свободный флот и радикалы из АВП. Прикончит кто Палладу, он сперва озаботится падением очистительных мощностей, а потом уж вспомнит, сколько на станции было дошкольников. И задумается, не писал ли стихов сын менеджера с этой станции. И что взрыв станции означает, что Энни из центральной бухгалтерии так и не отпразднует свой день рождения.

– Энни? – переспросил Алекс.

– Я ее выдумал. Кто угодно. Дело в том, что я не ошибался. Насчет говорить людям правду. Я ошибался в том, что им нужно знать. И… может, я сумею это исправить. В смысле, по-моему, я должен хоть попытаться.

– Понятно… – сказал Алекс. Он давно потерял нить мысли, но Холден хоть выглядел уже не таким угрюмым. – То есть ты собираешься что-то сделать.

Медленно кивнув, Холден залпом допил остатки кофе, поставил кружку и хлопнул Алекса по плечу.

– Да. Собираюсь. Спасибо тебе.

– Рад был помочь, – сказал Алекс. И в спину уходящему Холдену добавил: – Если помог.

Когда он вернулся к своему столу, Сандра Ип разливала содовую. Бобби с Арнольдом сравнивали впечатления от скалолазания без страховки при разной силе тяжести, а Наоми с Клариссой Мао выбрались на сцену и ждали своей очереди к микрофону. Ип углядела в руке у Алекса край блестящего пакетика и улыбкой пообещала ему что-то очень-очень приятное. Однако она, как видно, заметила что-то в его лице или осанке и, когда пилот сел, спросила:

– Все в порядке?

Алекс пожал плечами.

– Скажу, когда узнаю.

Глава 17

Холден

В девочке было порядка ста девяноста двух сантиметров, она бы возвышалась над ним башней, если бы не сидела.

Волосы стригла почти наголо – Холден решил, что нынче у астерских подростков такая мода. Наверное, об этом кричали сотни роликов, только Холден их не смотрел. А может, она была из бунтарей и выбрала прическу на свой вкус. Так или иначе, со стрижкой большая голова меньше бросалась в глаза. Она сидела на краешке скамейки и озиралась с таким видом, будто уже жалела, что зашла на камбуз «Роси». Пожилая женщина – девушка обращалась к ней «тиа» – хмурилась, встав у стены. Дуэнье здесь все было не по вкусу.

– Сейчас, одну секунду, – сказал Холден. Программный пакет, присланный Моникой Стюарт, требовал уровня выше его компетентности, Холден запутался в хитроумных настройках. Девушка неловко кивнула и одернула на себе сари. Холдену оставалось только надеяться, что улыбка у него вышла ободряющей. Или хоть веселой. – Правда. Я только… сейчас-сейчас. Ага, вот!

Лицо девочки появилось на экране ручного терминала в окружении меток о коррекции цвета, звука и еще какой-то незнакомой ему метки DS\3. И все равно она прекрасно выглядела.

– Так вот, – заговорил Холден. – Думаю, всем, кто нас смотрит, известно, кто я такой. Не могла бы ты представиться?

– Элис Каспар, – невыразительно отозвалась она. Таким голосом говорят политзаключенные. Так, пока что ничего хорошего.

– Прекрасно, – покривил душой Холден. – Так, и где ты живешь?

– На станции Церера. – После неловкой паузы девочка добавила: – В квартале Салюторг.

– Ага… и чем занимаешься?

Она покивала, набираясь уверенности.

– С тех пор как Церера вырвалась из-под управления Земли, моя семья занималась службой финансовой координации. Переводом курсов марок разных корпораций и правительств. Моя семья бист миролюбива. В подавлении астеров внутренними планетами вина не…

– Извини, я перебью, – остановил ее Холден. Элис замолчала и потупила взгляд. Как это у Моники все так легко получалось? Холден начинал понимать, что для этого требуются опыт и практика, само собой не выходит. Только времени у него не было, и он, очертя голову, бухнул:

– Когда мы познакомились… примерно четыре часа назад, ты была с друзьями. В коридоре?

Элис, смешавшись, захлопала глазами и оглянулась на свою тиа. С этим недоверчивым взглядом она впервые с тех пор, как попала на борт, стала сама собой.

– Это было просто потрясающе, – продолжал Холден. – В смысле, я проходил мимо, увидел вас и просто засмотрелся. Ты не могла бы мне рассказать?

– Про шин-син? – спросила Элис.

– Это так называется? То, что вы делали со стеклянным шариком.

– Он не стеклянный, – сказала Элис. – Резиновый.

– Да-да! – Холден окатил ее энтузиазмом – все равно что поливать водой губку. Все впитается без следа. Но тут Элис хихикнула. И ничего, что она смеялась скорее над ним, чем вместе с ним. – Ты бы не могла показать? Прямо здесь?

Она засмеялась, прикрыв рот ладошкой. Долгую секунду Холден думал, что все пропало. Но тут она растянула висевший на боку мешочек и достала четыре ярко раскрашенных прозрачных шарика – чуть больше и мягче тех, с какими играл в детстве Холден. Она тщательно расположила шарики между пальцами на уровне вторых суставов. И запела – тонкая, прерывистая мелодия, а потом рассмеялась и помотала головой.

– Не получается, – сказала она. – Не могу.

– Пожалуйста, хоть попробуй. Это так здорово.

– Глупо, – сказала она. – Детская игра.

– Я… очень ребячливый.

Когда девочка снова оглянулась на тиа, вместе с ней оглянулся и Холден. Пожилая женщина смотрела все так же угрюмо, но в ее старческих глазах мелькнуло подобие улыбки. Элис успокоилась, поправила мячики и запела. Когда ритм установился, она принялась тихонько хлопать в ладоши, перебрасывая шарики из руки в руку так, как будто они плясали сами собой. Песенка то и дело выходила на синкопу, и тогда один из мячиков падал ей на ладонь и, отскочив, оказывался между пальцами другой руки. Допев, девочка застенчиво взглянула на Холдена и покачала головой.

– Вдвоем это лучше получается.

– С партнером?

– Дуй. – Поймав ее мимолетный взгляд, Холден с восторгом понял, что он означает, и обернулся к невозмутимой дуэнье. Та подняла бровь.

– А вы… тиа, – спросил он, – умеете в шин-син?

Фыркать тиа умела не хуже армейского старшины. Когда она вышла вперед, Элис посторонилась и вручила женщине два мячика. В толстых пальцах тиа они показались меньше. Старуха вскинула голову, и в этот момент Холден в точности представил, как она выглядела в возрасте Элис.

Песенка на этот раз была сложнее, ритм девочки схватывал и поддерживал переливы старушечьего голоса. Прозрачные яркие шарики плясали в их ладонях, перескакивая из руки в руку. Хлопки держали ритм песни. На синкопах они перебрасывали шарики друг другу, ловя костяшками пальцев. К концу обе заулыбались. Наконец тиа подбросила шарики вверх один за другим так быстро, что все одновременно оказались в воздухе, и поймала одной ладонью. При полной g такой трюк бы не прошел.

Когда Холден зааплодировал, старуха кивнула, принимая восторг с королевским достоинством.

– Поразительно! Просто чудо! – сказал Холден. – Как вы научились?

Элис покачала головой, дивясь этому странному, радующемуся, как ребенок, землянину.

– Это же просто шин-син, – ответила она. А потом глаза у нее распахнулись, а кровь отхлынула от щек.

– Мистер Холден, – сказал Фред Джонсон, – когда у вас найдется минутка…

– Да, конечно, – отозвался Холден. – Мы тут просто… м-да. Еще секундочку.

– Жду в рубке, – улыбнулся Фред и кивком приветствовал двух астерских женщин. – Леди…

Холден закрыл программу, поблагодарил Элис и ее тиа и проводил их через шлюз в доки. Когда женщины ушли, он просмотрел, что записалось: голоса женщины и девочки, игра их ладоней, и между ними, третьим в игре, вьются шарики. Именно то, на что он надеялся. Сжав запись, он, как и предыдущие, переслал ее на Тихо и Монике Стюарт.

Он рассчитывал наснимать еще много. Он уже брал интервью у ученого с Цереры – самоучки, получившего образование по учебным программам из сети, – и накачивал того дрожжевым пивом, пока тот, освоившись и развязавшись, не выдал страстную речь, прославляющую достоинства тихоходок. Он поговорил с женщиной-диетологом, работавшей на гидропонных полях: та всего лишь согласилась рассказать о проблемах с водой на Церере, а стала чистейшим голосом страха и горя, какой ему доводилось слышать. Он говорил со старейшим, если ему верить, астером на станции и услышал от него длинную, вероятно, апокрифическую историю открытия первого лицензированного борделя.

Вот и все. Пока. Четыре интервью, все довольно короткие. Он надеялся, что Монике этого хватит. Она уверяла, что многое даст монтаж.

В доках было тише, чем он привык. Церера, особенно после плотной и почти неуправляемой толпы на Луне, казалась подранком. Она еще не оправилась от удара. Бездействовали карты и погрузочные мехи – дожидались кораблей с продовольствием или времен, когда на станции появится груз на отправку.

Холдену доводилось слышать о реперфузионном синдроме. Когда из пережатой конечности выдавливается вся кровь, возвращаясь, она рвет сосуды, смешиваясь с межклеточной жидкостью. Он, помнится, подумал тогда, как это странно: то, что было нормальным и необходимым для жизни, возвращаясь, наносит вред. Так стало теперь с Церерой, хотя он не знал, считать единый флот вернувшейся кровью или какой-то другой жидкостью, которую приходится вливать, пока Церера оценивает тяжесть нанесенной ей раны.

На обратном пути пришлось обходить Гора Дрога с Амосом – те искали неполадку, из-за которой плохо работала вентиляция. Кларисса Мао говорила с ними из машинного. Проблема из тех, что постоянно всплывают при полной команде. В лифт перед Холденом втиснулась Чава Ломбо.

По правде сказать, даже со всеми людьми Фреда и Холдена «Росинант» принял меньше положенной ему команды. Если Холден страдал от многолюдства, виной тому был не корабль, а его собственные привычки и ожидания. С полной командой было бы еще теснее – как на нормальном корабле военного флота. Холден об этом знал. Он даже знал, что с лишними людьми всем безопаснее. «Росинант» строился с большим запасом прочности. Такой же предполагалась и команда. Только получалось иначе. Запасной механик не заменит Амоса. Второй пилот – не Алекс. Люди не сводились к своим ролям и функциям, люди замене не подлежали. Это относилось и к «Росинанту», и к человечеству в целом.

Лифт остановился. Фред оглянулся на него от пульта и кивнул. Освещение было тусклое, во вкусе Алекса, и в свете экрана лицо Фреда выглядело темнее, чем на самом деле. Мавра Патель сидела на дальнем конце палубы, прогоняя на своем экране диагностику связи. На голове у нее были наушники. Холден упал в кресло рядом с Фредом и развернулся к нему лицом.

– Я вам нужен?

– Пара вопросов. Во-первых, я открываю лавочку на Церере. Авасарала намерена признать меня временным губернатором, – сказал Фред. – Собираю всех любимчиков. Все мои знакомые хоть с каким-то влиянием в АВП будут здесь.

– Это звучит как приглашение наемного убийцы.

– Вынужденный риск. Не знаю, останется моя команда здесь или вернется на Тихо без меня. Насчет этого жду решения Драммер. Не сегодня завтра я развяжу тебе руки.

– Это… в смысле понял. Не так уж и связывали. О чем на самом деле хотели поговорить?

Фред кивнул: один раз, коротким, жестким движением.

– Как считаешь, Драпер сможет говорить за Марс?

Холден расхохотался.

– Говорить – как посланник? На переговорах с АВП? Просто я‑то был уверен, что это Марсу решать.

– Вряд ли у нас будет время дожидаться, пока они там построятся. Смит уходит, Ричардс приходит, но оппозиционная коалиция хочет прежде всего расследовать, что осталось от военных сил.

– В смысле прежде, чем воевать?

– В том числе. Ричардс с Авасаралой этим занимаются, но мне, чтобы удержать единый флот, нужно иметь при себе лицо Марса. Я, с моим прошлым, могу представлять перед Поясом лучшую сторону Земли. Не первый год представляю и набрал кредит доверия. Но без представителя Марса мне нечего больше выложить на стол. Тем более когда Свободный флот летает на марсианских кораблях. В данный момент акции Инароса котируются очень высоко.

– Серьезно? Хотя он бросил крупнейший порт Пояса?

Фред выразительно пожал плечами.

– Его умело оправдывают. И на всем тень того, что он сделал с Землей. Сорренто-Гиллис, Гао и прочие… они недооценивают ярости Пояса. И его отчаяния. Люди хотят видеть в Инаросе героя, а значит, что бы он ни сделал, они истолкуют как подвиг.

– Даже бегство?

– Он бегством не ограничится. Не знаю, что у него на уме, но в отставку он не собирается. А станция Церера… нам ее навязали, как того белого слона. Непросто будет даже сохранить жизнеобеспечение. Надо будет уплотняться. Физически переместить людей, собрать их в одной части станции, забросить другие. А Инарос с компанией скажут, что Земля и Марс выбрасывают астеров из домов.

Холден взъерошил себе волосы пальцами.

– Да, заварилась каша.

– Политика. Вот почему нам нужен АВП. У нас в Поясе есть поддержка, но ее надо вскармливать. И у нас есть преимущества. Те, хоть и называют себя военным флотом, дилетанты. Их крутые парни дисциплину воспринимают как наказание. Ходят слухи, что не все лидеры согласны с Марко. Возможно, в вопросе его ухода с Цереры. Я так и не понял, почему Доуз позволил ему уйти со станции, но… ясно, что позволил. А Авасарала занята Землей, не дает ей сорваться с катушек. Если ООН развалится на манер Марса, не знаю, что и делать.

– То же самое, – сказал Холден. – Собирать союзников. Вы так или иначе этим занимаетесь. Разве что меньше будет надежды на успех.

Фред потянулся, хрустнув суставами, вздохнул и осел обратно в гель амортизатора. Экран с диагностикой замигал. Патель вывела результаты. Она держалась так, будто их двоих здесь не было.

– Возможно, ты прав, – признал Фред. – Все же я радуюсь, что не вышло хуже. Хотя бы пока.

– Может, нам повезет, и Инарос свернет себе шею без нашей помощи.

– Этого будет мало, – возразил Фред. – Земля разбита. Проблем не на одно поколение. Марс то ли рухнет, то ли нет, но есть еще врата. Планеты колонистов. Остаются все факторы, которые поставили Пояс на грань голодной смерти, а нужды в нем все меньше. Мир изменился, и надо идти вперед. Что возвращает нас к Драпер. Ты с ней работал. Она справится?

– Честно говоря, в первую очередь надо бы у нее спросить. Мы все ее знаем. Мы все ее любим. Я бы доверил ей корабль – а вам, кстати сказать, не доверил бы. Если она скажет, что справится, и я так скажу.

– А если она скажет, что нет?

– Тогда спросите Авасаралу, – посоветовал Холден.

– Ее мнение мне уже известно. Ладно, спасибо. Надо думать, пожалею, что спросил, но… чем ты занимался с теми женщинами на камбузе?

Мавра Патель шевельнулась. Впервые выдала, что слушает.

– Снимал. Этот фокус с шариками и хлопками дает интересную картинку, а Моника сказала, ей нужно что- нибудь в этом роде. Я делаю интервью, а она мне помогает монтировать и распространять.

– И зачем это тебе?

– Это то, чего нам не хватает, – объяснил Холден. – Отчего все идет так плохо. Мы не видим друг в друге людей. Даже в новостях речь вечно об отклонениях. Аберрациях. А если астерские станции не бунтуют? Тогда они и не попадают в новости. Тем нужны восстания, протесты, отказ системы. А каково просто здесь жить, обычной жизнью? Об этом на Земле и на Марсе и не слышали.

– Значит, ты… – Фред прикрыл глаза и ущипнул себя за переносицу. – Ты опять распространяешь несанкционированные пресс-релизы? Забыл, как однажды таким образом начал войну?

– Вот именно. Это от разговоров об аберрациях, я тогда думал, что людям это и нужно. Но им нужно видеть весь контекст. Как подростки на Церере первый раз влюбляются. Как на станции Паллада боятся старости. О том, что повсюду делает людей людьми.

– Астеры обрушили на землю ад, – медленно заговорил Фред, – а ты в ответ пытаешься очеловечить астеров? Знаешь, многие назовут тебя предателем.

– Я бы делал то же самое для Земли, но я сейчас не там. Пусть обзывают кем хотят. Я просто добиваюсь, чтобы людям не было так спокойно убивать друг друга.

На экране Фреда высветился тревожный сигнал. Фред посмотрел и смахнул его.

– Знаешь, вздумай кто другой посреди войны распевать песенки, хлопать в ладоши и сеять мир во человецах, я бы назвал это нарциссическим оппортунизмом. Если не манией величия.

– Но я не «кто другой», так что все в порядке?

Фред поднял руки – в его жесте смеха и отчаяния было поровну.

– Мне надо переговорить с Драпер наедине.

– Я дам ей знать, – пообещал Холден, вставая.

– Я сам с ней свяжусь. И еще, Холден…

Холден обернулся. В полумраке глаза Фреда казались совсем черными, зрачок сливался с радужкой. Фред выглядел старым. Усталым. Собранным.

– Да? – спросил Холден.

– Я про песенку, которую они пели. Прежде чем пускать ее в эфир, попроси кого-нибудь перевести. На всякий случай.

Глава 18

Филип

«Пелла» сливалась с черным узелком в сети темных кораблей, соединенных направленными лучами для обмена планами и стратегиями. Полной невидимости добиться не удалось. Враг наверняка сканировал просторы небес в поисках Свободного флота, к тому же дюзовый выхлоп их был так же заметен, как у кораблей Земли и Марса, да и чьих угодно. Мир испещрен миллиардами ровно светящихся точек – звезды и галактики раскинулись во времени и пространстве, потоки их фотонов преломляются гравитационными линзами и подвержены сносу от расширения вселенной. Искорку двигателя легко пропустить, или спутать с другим источником света, или скрыть за одним из астероидов, которых в системе – как пылинок в соборе.

Никто не знал, сколько их кораблей сумели опознать и проследить внутряки. И не было уверенности, что их датчики выделили все суда так называемого единого флота. Вакуум слишком велик, чтобы быть в чем-то уверенным.

С внутряками проще, потому что многие из них гнали к Церере, однако кто знает, не зависли ли в пустоте на баллистических орбитах несколько погасивших двигатели охотников? Сам Марко прятал таким способом крупицы Свободного флота – во всяком случае, если верить Каралу. Корабли, не задействованные в первых атаках, кружили по своим орбитам на манер теплых астероидов. Спали в ожидании своего срока. Возможно, так оно и было, хоть от отца Филип об этом пока не слышал. А хотелось думать, что отец бы ему сказал.

Пустые дни тянулись долго, скручивались в клубок вокруг одного всепоглощающего вопроса. Контратака. Удар, который докажет, что отступление от Цереры было тактическим ходом, а не слабостью. Этот удар, как ничто другое, – так сказал Марко, и Филип поверил – продемонстрирует, что Свободный флот разбить невозможно. В тренажерках и на камбузах спорили и гадали. Станция Тихо – коллаборационистское крыло АВП. Марс меньше всего пострадал от первых ударов, а наказания он заслуживал не меньше Земли. Луна стала новым центром сил ООН. Станции Келсо и Рея не признали Свободного флота, показав свое истинное лицо.

Еще были подчиненные земным корпорациям добывающие компании по всему Поясу. Легкая, беззащитная добыча. А то закрепиться на Ганимеде, взять в свои руки продовольственное снабжение Пояса. Поговаривали даже насчет посылки экспедиций за кольца. Вернуть свое у колоний, которым в любом случае нечего там делать. Или установить над новыми планетами платформы и собирать с них дань. Устроить политический переворот, а всех ублюдков во всех колодцах – в кандалы.

Филип только улыбался и пожимал плечами – пусть думают, будто он что-то знает. Марко не говорил с ним о своих планах. Пока не говорил.

А потом пришло сообщение.

«Я всегда тебя уважала». Так оно начиналось. Мичо Па, вождь перехватчиков. Филип ее помнил, но своего мнения о ней не составил. Компетентный лидер, скромную славу ей принесли действия на «Бегемоте», когда в медленной зоне сошел с ума капитан. Отцу она нравилась тем, что ненавидела Фреда Джонсона, сбежала от него, и еще она была из астеров, и хороша собой – такое лицо Поясу приятно будет видеть, когда колонистским кораблям вскроют брюхо, чтобы выпотрошить сокровища. Только вот теперь она смотрела в камеру своего корабля: волосы зачесаны назад, темные глаза серьезны. Сейчас она не выглядела хорошенькой.

– Я всегда уважала вас, сэр. Вы много сделали для независимости Пояса. Я горжусь тем, что работала с вами. Прежде чем продолжу, я прошу понять, что целиком и полностью предана нашему делу. По трезвом размышлении, после долгих раздумий я вижу, что не могу принять перемены в плане перераспределения. Я понимаю, что стратегия требует лишить поставок врага, но совесть не позволяет мне отказать в обеспечении нуждающимся гражданам Пояса. Поэтому я решила продолжать план перехвата и снабжения в таком виде, как он был принят изначально.

Строго говоря, я выхожу из повиновения, но твердо верю: вспомнив, что Свободный флот создавался для обеспечения наших людей, вы согласитесь с моим выбором.

Она закончила салютом по форме Свободного флота. Эту форму, как и все прочее, создал его отец. Филип прослушал заново, с начала до конца, ощущая, что Марко смотрит больше на него, чем на женское лицо на экране. Камбуз опустел. Нет, не просто опустел. Обезлюдел. Команда «Пеллы», не дожидаясь приказа, эвакуировалась, оставив помещение Марко с Филипом. Если бы не задержавшийся в воздухе запах карри, не кофейные пятна на столах, можно было поверить, что корабль только что принят.

Филип не знал, сколько раз просматривал это сообщение отец, как он воспринял его в первый раз и что он скрывает сейчас за маской спокойствия. Неуверенность узлом стянулась под ложечкой. Филип понимал, что это сообщение – экзамен для него, и не знал, что делать.

Когда Мичо Па отсалютовала второй раз, Марко расправил плечи, движением показывая, что пора переходить к следующей части разговора, какой бы она ни была.

– Это мятеж, – сказал Филип.

– Да, – хладнокровно, взвешенно ответил Марко. – Ты думаешь, она права?

«Нет!» уже рвалось из горла, но Филип его проглотил. Слишком очевидный ответ. Он, ощущая на себе отцовское внимание, как горячий луч, взвесил вариант «Да». И тоже отбросил.

– Это не важно, – медленно заговорил он. – Не важно, права она или нет. Она подрывает твою власть.

Марко протянул руку и пальцем надавил сыну на кончик носа. Как в детстве, когда они были еще отцом и сыном, а не вождем и подчиненным. Взгляд Марко смягчился, ушел в сторону. Филипа пронзило мгновенное, беспричинное чувство одиночества.

– Подрывает, – согласился Марко. – Даже если она права – а она не права, но даже если… – могу ли я это спустить? Это было бы приглашением к хаосу. Хаос… – Он хихикнул, покачав головой. Гнев напугал бы Филипа меньше.

Скопившиеся в животе сомнения зашевелились. Что же это, им конец? Все разваливается? Видение системы, вымечтанной отцом: космических городов, нового человечества, освобожденного от гнета Земли и Марса, стерегущего порядок миров Свободного флота, – разбилось вдребезги. Сквозь трещины проглянуло другое будущее. Смерть, борьба, война. Труп Земли, Марс как город-призрак, осколки Свободного флота, насмерть сцепившиеся друг с другом. Вот о чем Марко сказал: «хаос». Филип больше не сомневался. К горлу подступила тошнота. «Кто-то должен этому помешать». Он помотал головой.

– Когда-нибудь… – сказал Марко и, не закончив мысли, повторил: – Когда-нибудь.

– Что делать? – спросил Филип.

Марко пожал ладонями.

– Не доверять больше женщинам.

Коснувшись переборки стопой, он направил себя к выходу. Филип посмотрел, как отец ловит скобу и подтягивается за нее в коридор в сторону своей каюты. За ним невидимками плыли вопросы без ответов.

Оставшись один, Филип убрал звук и еще раз прокрутил сообщение. Он встречался с этой женщиной. Бывал с ней в одной комнате, слышал ее голос – и не распознал в ней изменницу. Агента хаоса. Она отсалютовала. Он высматривал в этом жесте страх. Или злобу. Что угодно, помимо формального заключения передачи, которая наверняка вызовет недовольство. Он еще раз запустил запись. Черные глаза полны злобы или скрывают страх. Жесты пропитаны презрением или обдуманы, как у проигрывающего схватку борца.

При желании, постаравшись, он мог увидеть в ней все что угодно.

Тихий звук заставил его оглянуться. Сарта вплыла в камбуз ногами вперед, поймала скобу на стене, зацепилась лодыжкой и приняла инерцию на колени. Безрадостная улыбка словно копировала состояние Филипа, и ему пришлось подавить вспышку ярости при мысли, что она переживает известие так же, как он. От лифта донесся голос Карала – тихий и размеренный. Розенфелд ответил ему – тихо, слов не разобрать. Стало быть, они в курсе, что Марко ушел. Что личная аудиенция окончена.

Сарта подбородком указала на экран.

– Эста дерьмо, кве?

Выпытывает, хочет вызнать то, что Марко счел нужным от нее скрыть. И не только от нее.

– Он это предвидел, – сказал Филип. Он даже не солгал. Пусть Марко не говорил такого прямо, все равно это правда. Филип постучал себя пальцем по виску. – Зиал, чего ожидать. Все будет просто прекрасно.

* * *

За три следующих дня свободного дрейфа Филип убедился, что беспокойно не только команде «Пеллы». Кажется, ежечасно поступали новые запросы на связь. Шифрованные сообщения по лучу выстроились к «Пелле» в очередь, дожидаясь ответов Марко. Розенфелд, как член внутреннего круга, брал на себя все, что мог. Он дошел до того, что оккупировал командную палубу, превратив ее в личный кабинет. В боевой штаб, пока Марко «не выйдет из шатра» – что бы это ни значило.

Филип изо всех сил излучал уверенность. У отца есть план. Он привел их сюда, и нечего сомневаться, что поведет и дальше. С ним соглашались – по крайней мере, пока Филип был рядом. Хотел бы он знать, что говорят, когда его нет. Все они вместе прошли сражения. Они разделяли победы и долгие часы ожидания, пока захлопнется расставленная ими ловушка. Сейчас было иначе. Такое же ожидание, только вот, не зная, чего они ждут, люди начинали подозревать, что ждать-то нечего. Даже сам Филип.

Под конец третьего дня Розенфелд пригласил Филипа к себе в штаб. Старик выглядел усталым, но его изъеденная цистами кожа мешала распознать, что выражает лицо. Все экраны Розенфелд отключил. Без дисплеев, создававших иллюзию глубины и света, в командном центре стало тесно. Розенфелд плавал над амортизатором, наклонившись под небольшим углом к кораблю, отчего казался и выше, и грознее.

– Итак, юный Инарос, – заговорил он, – похоже, у нас проблема.

– Не вижу проблем, – возразил Филип, но усмешка в глазах старшего сразу показала ему, как беспомощно это прозвучало. Розенфелд сделал вид, что не услышал.

– Чем дольше мы не реагируем на… скажем так, «изменения ситуации», тем больше разрастаются сомнения, да? Инарос-отец – лицо и голос Свободного флота. Был ими с самого начала. Его талант, да? Особый дар. Но… – Розенфелд развел руками, – Но его здесь нет.

– У него есть план, – сказал Филип.

– У нас проблема. Мы не сможем его долго ждать. Ни с кем не говорит. Не знает, как добраться до винограда. Но проблема сейчас, а не завтра. Мы рискуем опоздать даже из-за световой задержки сигнала.

– Что такое? – спросил Филип.

– «Андорская волшебница». На Палладе. Все секретки, которые мы разбросали по космосу? Капитан аль-Дуджаили начал их собирать. Говорит, по приказу своего командира, и он не нас имеет в виду. Это уже пятый корабль, ушедший к Па. Тем временем Палач на Церере греет своей задницей кресло Доуза. Созывает встречу кланов АВП, ага? «Черное небо». Карлоса Уокера. Администрация Реи намерена послать делегацию. Сбросив иго Земли, Свободный флот сделал заявление. Такое: «Революция совершилась». Мы победили. Необратимо. Теперь только мы. Только теперь, может, и не мы.

У Филипа свело живот. Гнев обжег горло, заставил выпятить челюсть, словно судорогой свело мышцу под подбородком. Он не знал, на кого злится, но ярость была глубокой и сильной. Наверное, Розенфелд заметил, потому что заговорил иначе. Мягче.

– Твой отец, он великий человек. Великие люди – не то что мы с тобой. У них другие потребности. Другой ритм. Это их и отличает. Но иногда они уходят так далеко, что мы теряем их из вида. А они теряют нас. Тут приходится вмешаться маленьким людям вроде меня, да? Чтобы двигатель работал. Чтобы фильтры менялись. Делать необходимое, пока великий к нам не вернется.

– Ага, – выдавил Филип. Гнев все еще рвался верх по гортани, наполнял голову.

– Худшее, что можно сделать, это ждать, – продолжал Розенфелд. – Лучше уж направить наши корабли не в ту сторону, чем оставлять их в дрейфе. Потом можно будет исправить, вернуть их – пусть думают, что ситуация переменилась. Лишь бы двинуть их с места, лишь бы знали, куда идут.

– Да, – ответил Филип. – Я понимаю.

– Пора об этом заявить, и если не он, значит, скажу я. Да, от его лица, но я. Неплохо, если ты будешь рядом. Чтобы все видели, что я за него, а не очередная Па.

– Вы хотите отдать приказ флоту?

– Я хочу, чтобы приказ был отдан, – поправил Розенфелд. – Неважно кем. И почти все равно какой. Хоть какой-нибудь.

– Никем, кроме него. – Голос Филипа звенел. Ладони заныли – почему, он понял, только когда взглянул и увидел, что они сжались в кулаки. – Свободный флот создал мой отец. Он всех призвал.

– Так пусть и сейчас призовет. Но меня он слушать не хочет.

– Я с ним поговорю, – сказал Филип. Розенфелд благодарно поднял ладонь, моргнул толстыми, пупырчатыми веками.

– Повезло ему, что у него есть ты, – сказал он.

Филип не ответил – ухватился за скобу, перевернулся и нырнул в корабельную глотку, по которой вверх-вниз ходил лифт, как будто еще был верх и низ. В мозгу схватились друг с другом эмоции. Гнев на Мичо Па. Недоверие к Розенфелду. Вина неизвестно за что. Страх. И даже какой-то отчаянный восторг, вроде наслаждения без наслаждения. Стены лифтовой шахты скользили мимо, его чуть заметно сносило вправо. «Если доберусь до жилой палубы, не коснувшись стены, все будет хорошо». Нелепая мысль.

И все же, хватаясь за скобу, чтобы выбросить тело в коридор, ведущий к Марко, он вздохнул не без облегчения – отталкиваться не пришлось. А у отцовской каюты он нашел и оправдание этому облегчению. Филип принес с собой страх увидеть отца сломленным: с остекленевшим взглядом, небритым, если не плачущим, – но дверь ему открыл другой человек. Да, тени у глаз были немного темнее обычного. Да, в каюте пахло потом и металлом. Но улыбка была светлой, глаза смотрели зорко.

Филип поймал себя на том, что гадает, отчего отец так засиделся за закрытой дверью. Саднящую в душе обиду перекрыло теплое чувство от новой встречи. За спиной Марко, заткнутая за край шкафчика, виднелась полоска ткани, намекавшая на что-то легкое, женственное. Филип задумался, кто из членов команды заходил утешить его отца и надолго ли заходил.

Марко с мягким вниманием выслушал доклад сына, кивая ладонью в важных местах. Он выслушал все – про Фреда Джонсона, про «Андорскую волшебницу», про невысказанную угрозу Розенфелда перехватить вожжи – и ни разу не перебил. Рассказывая, Филип чувствовал, как гнев уходит, ком в животе тает, беспокойство гаснет, и под конец он смахнул слезу – вовсе не печали, а только лишь облегчения. Марко положил ладонь ему на плечо, тихонько сжал, связывая двоих воедино.

– Мы выжидаем, когда надо выжидать, и ударим, когда пора будет ударить, – сказал Марко.

– Знаю, – ответил Филип. – Просто… – Он не знал, как закончить мысль, но отец все равно улыбнулся, будто понял.

Потянувшись к системе, Марко вызвал Розенфелда. Пупырчатое лицо почти сразу возникло на экране.

– Марко, – заговорил Розенфелд, – рад снова видеть тебя среди живых.

– Побывал в Аиде и вернулся мудрее, чем был, – не без резкости ответил Марко. – Надеюсь, моя отлучка никого не напугала?

– Нет, лишь бы ты возвращался, – сквозь смешок отшутился Розенфелд. – У нас рук не хватает, дружище. Столько дел. – Филипу показалось, что между мужчинами идет и второй, неуловимый для него разговор, но он молчал и слушал.

– Не все сразу, – говорил Марко. – Пришли мне данные слежения на все корабли, еще подчиняющиеся Па. Своей гвардии на Палладе сообщи, что на «Андорской волшебнице» мятеж. Подавить его, прикончить корабль и съемку боя прислать нам. Нет пощады изменникам.

Розенфелд кивнул.

– А Фред Джонсон?

– Палач еще дождется своего, – сказал Марко. – Ничего не бойся. Война только начинается.

Глава 19

Па

Станция Япет располагалась не на самом спутнике, а на его замкнутой орбите. Строили ее по старому дизайну: два длинных встречно-вращающихся рукава поддерживали жилые кольца. По оси – центральный причал. Огоньки, блестевшие на поверхности спутника, отмечали автоматические станции, занимавшиеся рубкой и колкой льда. По мере приближения к какой-то точке станция, спутник и опоясанная кольцами туша Сатурна за ними на экране сравнялись в размерах. Иллюзия перспективы.

Почти все причалы были заняты древними водовозами, которым прежде тарифы не позволяли снимать урожай со спутника. Теперь платы никто не требовал, и все, кто мог, пользовались открывшейся возможностью. Одни развалюхи-буксировщики поднимались с поверхности, другие садились. Грузовые контейнеры со льдом покрывали корпуса водовозов соляной коркой. Администрация Япета не поддержала Свободный флот Марко и не отмежевалась от них, но и шанса избавиться от прежних, установленных Землей и Марсом строгостей не упустила. Мичо, просматривая сводки диспетчерской, уговаривала себя, что это свобода и вольность, а не «хватай, что плохо лежит, и уноси подальше, пока можно».

Открылся канал связи. Запрос диспетчерской Япета. Ответить могла бы Оксана, но ей уже не терпелось.

– «Коннахт» здесь, – сказала она.

– Бьен, «Коннахт», Япет бай хир. Примем «Хорнблауэр» на шестой причал. Можете стыковаться через полчаса, да?

– Подойдет.

– Слышно, тус взяли пленных, а?

– Да. И еще беженцы. Прежняя команда «Хорнблауэра».

– Злые они?

– Не в восторге, – признала Мичо. – Я‑то думала, должны радоваться, что им двери не заварили. Ваша служба снабжения сказала, вы сможете их принять.

– Могут здесь найти контракт, могут оплатить дорогу до Земли или Марса. Для беженцев этвас[14] можем. Пленники дело другое.

– Обижать их не позволю, – сказала Мичо. – Но и отпускать не годится.

– Гости станции? – ответил диспетчер. – Отмечено. Порядок, порядок. Но… неофициально, да? Гато за груз. С тех пор как поставки с Земли сдохли, гидропоника еле тянет.

– Рады помочь, – ответила Мичо и прервала связь.

Она сказала правду. В груди золотисто светилось мягкое чувство от сознания, что людям, которым без нее пришлось бы плохо, станет хоть немного лучше. Она чаще бывала на Рее, чем на Япете, но и так по опыту знала, что значит для таких станций гидропонное оборудование. Ее груз, самое малое, нес им перемену от ненадежности к стабильности. А может, и от смерти к жизни.

Все было бы иначе, если бы Поясу позволяли расти и наращивать независимость. Но Земля с Марсом вечно держали их на поводке, скрученном из аналогов почвы и сложной органики. Теперь, спасибо Марко, у Пояса появился шанс выстроить самообеспечение. Если прежде он, спасибо Марко, не умрет с голоду.

С тех пор как объявила об отказе повиноваться, Мичо не получила от него ни слова. Восемь из шестнадцати ее кораблей сообщили о присоединении. Четыре – о признании. Наотрез отказали только «Андо» и «Дагни Таггарт», но и они не выступили против. Все ждали заявления Марко. Даже Мичо. И с каждым часом все больше походило на то, что он отмолчится.

Зато говорили другие. О, других хватало. Независимая старательская флотилия у Титании нуждалась в запчастях для двигателей. Грузовой корабль, служивший еще и домом для семьи из двадцати человек, потерпел катастрофу: отказала эпштейновская тяга. Веста, дожидаясь обещанного Марко груза продовольствия, посадила свое население на протеиновый паек. Станция Келсо в безрассудном припадке альтруизма отправила груз помощи на Землю и теперь столкнулась с недостатком воды и гелия‑3 для реакторов.

Вековой прогресс технологии позволил человечеству выбить себе место в космическом, пронизанном излучениями вакууме, но не победил энтропии, идеологий и просто ошибок. Миллионы кожаных мешков с осложнениями – человеческих тел по всему Поясу – нуждались в пище, воздухе и пресной воде, в энергии и укрытиях. В оборудовании, позволяющем не утонуть в собственном дерьме и не свариться в выделенном ими же тепле. И за все это, из-за харизмы Марко и собственного идеализма, Па тоже была в ответе.

Но сегодня она взяла старт. Груз «Хорнблауэра», вместо того чтобы навсегда кануть за вратами, накормит Япет и даст станции возможность помогать остальным. «Коннахту» с приданными ему кораблями не придется заниматься распределением. Лишь бы добыть необходимое, открыть к нему доступ, и пусть рынок вместе с общественной природой астеров позаботится об остальном.

Мичо надеялась, что этого хватит.

На своем посту рассмеялась Оксана. Рассмеялась не весело, а удивленно и недоверчиво.

– Кве? – спросил ее Эванс.

Оксана помотала головой. Мичо хорошо ее знала и уловила в этом движении тень стыда. «Пока я на посту, нельзя». Оксана всегда считала важным разделять время семьи и время службы. Обычно и Мичо считала это важным, но ожидание стыковки, пронизанное страхом перед ответом Марко, заставило ее радоваться любому развлечению.

– Что там, Оксана? – спросила опа.

– Просто что-то странное в новостях с Цереры, – отозвалась та.

– Ну, вряд ли это нас отвлечет. Выведи на экран.

– Слушаюсь, – сказала Оксана, и панель управления перед Мичо погасла, сменившись профессиональным видео с бегущей строкой понизу и настройками фильтров по краю. С экрана на нее смотрело серьезное, открытое лицо Джеймса Холдена. На миг Мичо вновь оказалась на «Бегемоте», но тотчас вернулась. Джеймс Холден, как давно забытый вкус или запах из детства, принес с собой чувство вины и страх, напомнил о насилии.

Он говорил, а изображение менялось: безумно старый астер со смешинками в глазах, две женщины – девочка и пожилая, хлопают в ладоши – какая-то игра, вроде бат-бата, паттикэйка или шин-сина, женщина в деловой одежде, темнокожая и угрюмая, стоит у гидропонного резервуара такой длины, что конец уходит за изгиб станции. «Меня зовут Джеймс Холден, и я хочу познакомить вас с людьми, живущими здесь, на Церере. Я хочу, чтобы вы их услышали. Узнали их так, как знаете своих сотрудников и соседей. Я надеюсь, что эти люди хоть немного останутся с вами, как они остаются со мной».

– Что за хрень? – со смехом в голосе вопросил Эванс. – Полюбуйтесь, как пляшет для вас дрессированный астер?

– Нет, это же Холден, – возразила Оксана. – Он из АВП.

– Эн серио?[15]

– Из АВП Джонсона, – уточнила Мичо. – Он и на Землю работает. И на Марс.

На экране Холден протягивал дряхлому астеру грушу с пивом. Щеки старика уже раскраснелись, но говорил он внятно. «В те времена на каждую женщину на станции приходилось пять мужчин. Пять на каждую!»

– Ты с ним служила, си? – спросила Оксана. – Там, в медленной зоне?

– Недолго, – сказала Мичо. – А еще он спит с матерью Филипа Инароса. Той, что ушла от Марко. Вот этот самый.

– И он объявляет Самому и всем прочим, где причалил? – удивилась Оксана. – Так-так. Храбрец или псих, он?

– Не знаю, мне ли его судить, – успела сказать Мичо, прежде чем страх ударил ее под дых. Долю секунды она не понимала, в чем дело, но быстро осознала, что видит. В строке, ползущей по низу экрана, как раз уходя за край. «Андорская волшебница». Она ухватила строку, оттянула назад.

«Уничтоженный Свободным флотом корабль опознан как „Андорская волшебница“».

Она щелкнула эту новость. Экран мигнул. Холден с церерским долгожителем еще успели засмеяться, но Мичо их не слышала. На ее экране, отчетливей, чем простым глазом, разгонялся на высокой тяге пойманный в разведывательный телескоп корабль. Полоски огня ОТО как будто изгибались вокруг уклоняющегося от выстрелов корпуса. По кривизне изгиба она оценила перегрузку в десять g. Картина не показывала, от чего бежит корабль, а пробившая его оборону торпеда двигалась слишком быстро, чтобы ухватить глазом. Корабль дернулся, десятую долю секунды раскручивался, а потом пропал в световой вспышке.

«Остаются неясными, – говорил диктор, – причины, по которым Свободный флот атаковал собственный корабль, но дюзовые следы у известных позиций противника и векторы их движения не соответствуют атаке на позиции единого флота».

– Сэр? – окликнула Оксана, и Мичо спохватилась, что сказала что-то вслух. Она встретила взгляд Оксаны, уважительный и твердый. Поймала мягкий, встревоженный взгляд Эванса. Ее команда, ее семья.

– Вот Марко и ответил, – сказала она.

* * *

– Меняя язык, меняешь сознание, да, – говорил Жозеп.

Он, как и она, был одет в тренировочный костюм. Только он еще и пристегнулся к креслу. Комплексная схема показывала все, что знала о состоянии системы. Верные внутрякам корабли отмечались скоплением красных точек вокруг Земли, Марса и Цереры. Верный Марко Свободный флот – синими. Ее горсточка пиратов-идеалистов – зелеными. Независимые станции и корабли – Ганимед, Япет – оставались белыми. А рассыпанная поверх всего золотая пыль показывала, где Марко зарыл сундуки с сокровищами.

– Разум состоит из аналогий. – Жозеп вел разговор без ее участия. – Перемены в веках, перемены в обстановке. Было «в», теперь «вне». Теперь «связь» превращается в «бессвязность». Свободный флот. Единый флот. Сбросившие цепи против тех, кто связал себя друг с другом.

О бое с Марко один на один и думать не приходилось. У Марко было слишком много кораблей, а Розенфелд, Доуз и Санджрани на обращения Мичо не отвечали. Правда, и не отказывали. Пока что только Марко обвинил ее в измене делу. Остальные, насколько она понимала, просто следовали за ним.

На данный момент ей от этого легче не становилось.

Она проследила траектории и ускорения своих зеленых кораблей – кривые, которые бы уберегли их от ярости Свободного флота и в то же время позволили передать груз туда, где он нужнее всего. Это походило на решение сложной математической головоломки – без надежды найти оптимальное решение. Найти бы хоть какое.

– Мы свободнейшие из свободных. Несвязанные из несвязанных, – продолжал Жозеп. – И потому мы вступаем в связь. Отвергнуты за свою преданность сообществу, так? Ян внутри инь, свет, разрастающийся внутри темноты. Иначе и быть не может. Закон вселенной. Термодинамика смысла, мы. Шиката га най. У нас не было выбора, кроме свободы. Потому что таким Бог создал разум. Минимумы с максимумами перекрываются как кривые. Интерпретации складываются в кожуру.

Мичо переключила тактический дисплей на свои личные данные и, придержавшись за скобу, развернулась лицом к его креслу. Жозеп уставился на нее, радостный как ребенок. Зрачки такие широкие, что глаза казались черными.

– У меня кое-какие дела, – сказала Мичо. – Обойдешься пока без няньки?

Жозеп хихикнул.

– Был гражданином разума, когда ты еще не родилась, малышка-невеста. Могу плавать в вакууме, вечно живой.

– Хорошо, – кивнула она и заперла крепления его кресла своим паролем. – Я настрою систему, чтобы отслеживала тебе жизненные показатели. Может, попрошу Лауру с тобой посидеть.

– Передай, пусть захватит свой наборчик. Мне под кайфом лучше играется.

– Передам.

Жозеп взял ее за руку, легонько пожал пальцы. Что-то он хотел этим сказать – что-то глубокое, тонкое и, возможно, такое, что на трезвую голову не поймешь. Мичо увидела в этом только любовь. Она пригасила свет, заказала системе тихую музыку – арфу с женским голосом, таким идеальным, что походил на синтезированный, – и оставила его одного. По пути в рубку послала Лауре сообщение и получила ответ. На самом деле стеречь Жозепа не было нужды, но Мичо предпочла перестраховаться. Цепляясь лодыжкой за скобу, она посмеялась над собой. Перестраховщица в мелочах, а в серьезных делах безумствуешь.

Бертольд занял любимый Па амортизатор, музыка просачивалась из его наушников, а мониторинг состояния корабля на экране бодро светился зеленым. Все отлично, если слишком далеко не заглядывать.

Бертольд вздернул подбородок, заметив, что она подтягивается в кресло Оксаны. Мичо так и не привыкла к марсианскому кораблю. В его устройстве была недоступная ей обдуманность. Военная строгость и прямота. Ей все казалось, это оттого, что проектировщики росли в постоянной гравитации, тянувшей их вниз, но вряд ли и правда так. Возможно, это было просто по-марсиански, потому что таков уж Марс. Не внутряки против космочей, а жесткость и резкость против гибкости и свободы.

– Дела? Гейт гут? – спросил Бертольд, когда Па снова вывела на экран тактическую схему.

– Нормально. Просто Жозеп вздумал поднабраться, а мне плохо работается под пьяную мистику.

Она сразу раскаялась в своих словах, хотя и знала, что Бертольд не придаст ее резкости ненужного значения. А все-таки если семья развалится в такое время, когда летит к черту все на свете, она этого не вынесет. Ей нужна опора. Скала.

Вот и хорошо, опора есть.

– А мне можно?.. – спросил Бертольд, и она отразила свою схему на его экран. Все корабли с векторами движения. Решительное опровержение единичности их корабля. Перед ними было человечество со всеми его расколами и бессвязностью. Па вернулась к аналитике. Вот так можно вернуть четверть утраченных ресурсов, потеряв всего два корабля. Вот так удастся доставить десятую часть, но не тем, кому нужнее всего. Вот так корабли уцелеют, зато сделать ничего не удастся.

– Похоже на рожающую близнецов амебу, – заметил Бертольд. – Зер фео.

– И правда, некрасиво. – Мичо запустила следующий сценарий. – Глупо, расточительно и жестоко.

Бертольд вздохнул. Когда они только поженились, Мичо была без ума от него и Нади. С тех пор общая страсть растворилась в близости, которая для нее была дороже секса. Доверие позволяло ей говорить обо всем, что она видела, что думала. И позволяло услышать жестокую правду в своих словах.

– Придется мне пойти на то, на что очень не хочется.

– Мы же знали заранее, нет?

– Не в подробностях.

– Плохо?

Вместо ответа она изменила переменные в тактических данных. Открылась новая возможность, которой прежде не было. Возвратить шестьдесят процентов, избежать потерь. Обеспечить пять станций, находящихся на грани катастрофы, и отрезать Марко от Япета. Открытый путь к Ганимеду и, возможно, контроль над ним, хотя бы на несколько недель. Жозеп морщился, разбираясь, как она этого добилась. А разобравшись, крякнул.

– Мечта! – сказал он.

– Нет, – возразила Мичо, – это соглашение и готовность двух врагов уважать друг друга, пока их интересы совпадают.

– Это твое возвращение к палачу станции Андерсон.

– Ну да, это так. Но я знаю, что он за человек. Я не совершу ошибки, не доверюсь ему. Он будет использовать нас в меру своих возможностей. Глупо было бы не ответить тем же. Не пометь нас Марко как первоочередную цель, другое дело, но он во весь дух гонит на нас.

– Задела его гордость, са-са?

– Нам только и нужно, чтобы единый флот согласился по нам не палить, а мы не стреляли по ним. Тогда открываются зоны, куда Марко доступа не будет. Безопасные гавани.

– «Безопасность» здесь означает приют под пушками Фреда Джонсона. В ожидании, когда он возьмет нас на прицел.

– Знаю, – ответила Мичо. – А Джонсон есть Джонсон, так что рано или поздно возьмет. Но тогда нас там уже не будет.

– Плохой план, капитан, – сказал Бертольд. Но сказал мягко. Он уже понял.

– Да. Это лучший из доступных мне плохих планов.

– Угу, – вздохнул он.

– Ну, – напомнила Мичо, – мы могли бы подчиниться Марко.

– Думаю, не могли бы, – сказал Бертольд.

– И я так думаю.

– А что станции и корабли, с которыми мы делимся? У некоторых найдется оружие. Охрана.

– Оказывать помощь только тем, кто согласится сражаться и умирать за нас? – съязвила Мичо. – А кто не согласен, пусть голодает? Нет, так не пойдет. Я не скажу тебе «нет», я спрошу. Что хуже? Насиловать людей, чтобы дрались за нас, или сторговаться с Фредом, чтоб его, Джонсоном?

Бертольд прижал ладонь ко лбу.

– Третьей стороны у этой монетки нет?

– Геройская смерть? – предложила Мичо.

Бертольд рассмеялся, но тут же оборвал смех.

– Зависит от того, чего потребует палач.

– Верно, – кивнула Мичо. – Вот мы его и спросим.

– Вот же хрень, – ругнулся Бертольд. Мичо видела в его глазах отражение своего ужаса, гнева, унижения. Бертольд знал, чего ей стоило даже задуматься о таком варианте. И знал, какая беспощадность к себе заставила ее на это пойти. – Я тебя люблю. Ты это знай. Всегда.

– И я тебя, – сказала она.

– Немного же надо, чтобы вляпаться в грязь, а?

– Только родиться, – отозвалась Мичо, вызывая связь по лучу с Церерой.

Глава 20

Наоми

– Опаснее всего перебор, – говорила Бобби, нависнув над столом. Стол под ней казался совсем маленьким. – Нас разводят. Подбросили пару легких побед. Соблазнительно: гнать вперед, пока хватает сил, в надежде разбить их подчистую. Кажется, мы вот-вот уложим их на лопатки. А на самом деле сил как бы не вровень. Он же видит, что мы делаем.

– А что мы делаем? – спросила Наоми, протянув ей миску с омлетом и тофу под острым соусом. Бобби зачерпнула ложку и задумчиво стала жевать. Сев напротив, Наоми попробовала немного из своей миски. С тех пор как Мавра Патель настроила пищевую систему, вкус острого соуса на «Роси» немного переменился, но Наоми решила, что полюбит его, когда привыкнет. В новизне есть свое удовольствие. И в ностальгии по тому, что изменилось, тоже. Это не только к еде относится. Так во всем.

– Вряд ли кто знает, – ответила Бобби. – Может, парень, который у нас в учебке преподавал тактику? Сержант Капур. Он был энтомологом…

– Сержант в учебке – энтомолог?

– Марс есть Марс, – пожала плечами Бобби. – Там это обычное дело. Так вот, он о смене стратегии говорил как о метаморфозах насекомых. Вроде бы гусеница, как построит кокон, начинает в нем таять. Разжижается целиком. А потом все кусочки, бывшие прежде гусеницей, собираются в мотылька, бабочку или еще что. Найди другой способ собрать те же фрагменты, и получишь что-то другое.

– Похоже на протомолекулу.

– А, да, вроде бы похоже. – Бобби, уставившись в дальнюю стену, зачерпнула еще омлета. Молчала она так долго, что Наоми усомнилась, вернется ли.

– Но он имел в виду тактику? – спросила она.

– Да. Крутой поворот в стратегии в этом же роде. Входишь в ситуацию, воспринимая ее так, а потом что-то меняется. Тогда ты либо держишься прежних идей, либо присматриваешься, с чем приходится работать, и находишь новую форму. Мы сейчас в стадии «найди новую форму». Авасарала пытается спасти от экологической катастрофы останки Земли, но, когда там стабилизируется, она постарается изловить Инароса со всеми, кто дышит его воздухом, чтобы отдать их под суд. Ей хочется видеть в этом уголовщину.

Сандра Ип, выйдя из лифта, кивнула обеим и взяла из раздатчика грушу с чаем.

– А почему, как тебе кажется? – спросила Наоми. – В смысле, почему мы хотим видеть в этом преступление, а не войну?

– Думаю, так мы выражаем свое к ним презрение. А тем временем Марс… не знаю. Думаю, он обнаружит, что мы, может, и сильны, но хрупки. Не знаю, как мы из этого выберемся, только нам уже не бывать, какими были. Как и Земле. А Фред? Он выстраивает договоренности и коалиции, потому что он десятилетиями этим занимался.

– Но ты считаешь, у него не получится. – Это был не вопрос. Ип вышла из камбуза. Ее шаги удалялись, как мысли Бобби.

– Я считаю, собирать людей вместе – хорошее дело. Обычно это полезно. Но… Может, мне не следует об этом говорить. Мне предложено стать его представителем на Марсе. Младшим посланником лиги или что-то в этом роде.

– Но он пытается собрать гусеницу, а нам нужна бабочка? – подсказала Наоми.

Бобби вздохнула, доела омлет и сбросила миску в утилизатор.

– Я могу и ошибаться, – сказала она. – Может, у него и получится.

У Бобби застрекотал ручной терминал. Она, хмурясь, просмотрела входящие. В каждом ее движении, даже в таком мелком, сказывались сила и привычная сдержанность. И еще – досада.

– О, какая радость, – сухо заметила она. – Очередное важное совещание.

– Плата за позицию в центре.

– Надо думать. – Бобби поднялась. – Вернусь, когда смогу. Еще раз спасибо, что выделили мне койку.

Когда Бобби проходила мимо, Наоми придержала ее за руку. Остановила. Она сама не знала, что собирается сказать, пока не сказала. Были только смутные мысли насчет команды, семьи, и что нельзя предавать себя.

– А тебе хочется – этим, младшим посланником?

– Не знаю. Думаю, надо, – ответила Бобби. – Я еще с Ио пытаюсь себя переделать. Если не с Ганимеда. Работать с ветеранами мне очень даже нравилось, но вот та работа кончилась, и я по ней не скучаю. Думаю, тут будет то же самое. Надо же чем-то заниматься. А что?

– За койку ты зря благодаришь. Если каюта тебе нравится, она твоя.

Бобби моргнула и жалобно, горестно улыбнулась. Отступила на полшага, но не отвернулась. Все ее тело выражало нерешительность. Наоми не нарушала молчания.

– Спасибо, что ты об этом подумала, – сказала Бобби. – Но – новый человек в команде? Это серьезное дело. Не знаю, как посмотрит на это Холден.

– Мы с ним говорили. Он считает, что ты уже и команде.

– Я работаю посланником.

– Да-да. Он считает, что это наш канонир представляет Фреда перед Марсом. – Наоми сознавал, что немножко приукрашивает картину, но дело того стоило. На миг Бобби застыла. И еще на миг.

– Не знала, – сказала она и, не добавив ни слова, пятясь отступила к лифту, к шлюзу, к станции Церера. Наоми смотрела ей вслед.

Пожар на борту опасен. На корабле идет множество процессов, способных дать спонтанную вспышку окисления. Штука в том, чтобы понимать, где случайный сквозняк вызовет возгорание, а где нет. Иногда говорить с Бобби было как трогать керамическую панель рукой, проверяя, не горячая ли. И гадать, когда легкое дуновение остудит эту великаншу, а когда вызовет вспышку.

Оставшись на камбузе одна, Наоми занялась приборкой: протерла столы и скамейки, проверила состояние воздушных фильтров, очистила приемник утилизатора. На корабле собралось так много народу, что припасы расходовались непривычно быстро. Гор Дрога любил почаевничать, поэтому запас чаезаменителя подходил к концу. Сан- джи Стейнберг предпочитал лимонный напиток, подъедая кислоты и протеиновые добавки. Кларисса Мао жила на плиточных концентратах и воде. Тюремная пища.

Просматривая уровень обеспечения, Наоми напоминала себе, что, хотя «Роси» несет втрое большую команду, чем ему привычно, она вполне укладывается в его спецификацию и возможности. «Тахи» строили под двойную команду плюс полноценный десант. С тех пор в корабле изменилось только имя. И ее ожидания. И все-таки скоро придется пополнять запасы.

Непросто было раздобыть ароматизаторы и пряности, чтобы остальным не пришлось переходить на рацион Клариссы. Запасы Цереры истощились. Они истощались по всему Поясу, и на внутренних планетах тоже. Всю сложную органику, поставлявшуюся с Земли, можно было синтезировать в лабораториях или вырастить на гидропонных плантациях Ганимеда, Цереры и Паллады. На туристских курортах Титана. Вся проблема, думала Наоми, заменяя сопла кофемашины, в объемах производства. Сделать можно что угодно, но не все сразу. Человечество будет сидеть на голодном пайке, пока не найдет способа нарастить выпуск продукции, и многие, кто уже сейчас на краю, этого не дождутся. Да, будут умирать на Земле, но и прокормить Пояс – нетривиальная задача.

Сбросив старые сопла в утилизатор, Наоми задумалась, собирался ли Марко ее решать или в мечтах о славе отмахнулся от забот о разрушенных им жизнях. У нее имелись догадки на этот счет. Марко был человеком широкого жеста. Жил историями о переломных моментах, когда все меняется, и знать не хотел, что будет потом. Сейчас где-то в системе Карал, или Вингз, или – вспомнить имя было как задеть свежую рану – или Филип занимались на «Пелле» тем же, чем она здесь. Интересно, скоро ли они смекнут, что на военных трофеях вечно не проживешь?

Возможно, не раньше, чем используют все до крошки. Короли всегда последними ощущали на себе голод. Не только в Поясе. Так было всегда. Настоящую цену войны знают те, кто только-только зарабатывал себе на жизнь. Они расплачиваются первыми. Такие, как Марко, дирижируют великими сражениями, отдают приказы о разграблении и уничтожении целых миров, ни разу не оставшись без кофе.

Закончив с камбузом, Наоми лифтом поднялась в рубку. Ее ждала новая аналитика по кораблям, пропавшим в кольцах-вратах. Не новые данные, а пережевывание старых. За ее увлеченностью этой темой стоял ужас. Наоми побывала за вратами, пересекла кошмарное не- пространство, связывавшее солнечные системы, но среди всех встречавшихся ей опасностей тихое исчезновение просто не числилось. С несколькими сотнями человек – если не больше – произошло что-то новое. Происшествием занимались лучшие умы Земли и Марса, не занятые в данный момент кризисом среды и управления. У Наоми не было ни их возможностей, ни их знаний, зато у нее был личный опыт. Она могла заметить что-то, что они упустили.

И она искала. Как сыщик-любитель, следовала подсказкам: и интуиции и, подобно большинству таких сыщиков, ничего не находила. Сейчас ей переслали обсуждение теории, что дюзовая подпись «Каза Азула» указывает на возможную перестройку реактора, но из обсуждения следовало только, что где-то вкралась ошибка, из-за которой большая часть энергии уходила на обогрев пустоты. Это явно не причина, почему этот или другие корабли могли погасить все огни.

Обсуждение как раз перешло к правдоподобности отказа внутренних сенсоров «Каза Азула», вызвавших нарастание давления в магнитной ловушке реактора, – к первому, что пришло в голову ей, – когда пискнул ее терминал. Бобби. Наоми приняла запрос, и на экране появилось лицо марсианки. Наоми пронзила тревога.

– Что случилось? – спросила она.

Бобби мотнула головой. Возможно, просто выплескивала напряжение, но Наоми ее движение напомнило виденного в фильме разъяренного быка.

– Ты не знаешь, где Холден? На вызов не отвечает.

– Может, спит? Он допоздна засиделся с роликами, которые делает с Моникой.

– Ты не могла бы его разбудить? – попросила Бобби. У нее за спиной виднелась подсвеченная стена резного камня. Губернаторский дворец, – решила Наоми. Голос Фреда Джонсона, что-то тихо и раздраженно бормотавший на заднем плане, подтвердил догадку.

Наоми встала, прихватив с собой терминал.

– Уже иду, – сказала она. – Что происходит-то?

* * *

– Не понимаю, при чем тут ты? – заявил Фред Джонсон. Джим, сидевший за столом напротив, еще толком не проснулся. Глаза припухли, волосы примяты подушкой амортизатора. Бобби, скрестив руки, сидела в стороне. Она опередила Джима с ответом.

– Он знаком с этой Па, – сказала она. – Работал с ней на Медине, когда та еще не была Мединой.

– Она мне подчинялась, – буркнул Фред. – Она – не неизвестная величина. Она из моих людей. Я ее назначил на тот корабль. Сам знаю, кто она такая, и не нуждаюсь в оценках со стороны.

Бобби потемнела.

– Справедливо. Я вызвала Холдена, решив, что его вы, может быть, выслушаете.

Джим поднял палец.

– Я вообще-то не знаю, что происходит, – напомнил он. – Ты вот знаешь. Так что происходит?

– Мичо Па – из внутреннего круга Инароса, – сказала Бобби. – Только она, похоже, сообразила, с каким засранцем имеет дело, и выбилась из рядов. Принялась раздавать гуманитарную помощь без санкции Свободного флота. А теперь Инарос по ней пальнул, и она ждет от нас помощи.

– Вы это называете гуманитарной помощью? – Голос Фреда был жестче камня.

– Она это так называет, – огрызнулась в ответ Бобби. Джим покосился на Наоми, сказав без слов: «Дело плохо».

Наоми в ответ улыбнулась: «Да уж, вижу».

– Мичо Па похищает колонистские корабли для Свободного флота, – объявил Фред. – Даже если она не причастна к уничтожению Земли, на ее руках кровь колонистов, пострадавших от ее пиратства. Это не гуманитарная помощь, а военная добыча. Отбитая у нас!

– Марко по ней стрелял? – спросил Джим в попытке перевести стрелки разговора. Но Фред уже вцепился в Бобби и выпускать не собирался.

– Это, Драпер, для меня лучший из сценариев. Коалиция Инароса разваливается. Они стреляют друг по другу, а не в нас. Па бросает флот Инароса – значит, нам проще будет с ним разделаться. С каждым кораблем Па, превращенным Инаросом в шлак, – одним меньше будет охотиться на невинных людей и грабить их имущество. Ни мне, ни Земле нет никакой выгоды вмешиваться, и лично я недоволен тем, что вы вызвали моего друга, чтобы вместе выкручивать мне руки.

– Не вы один здесь проходили военную подготовку, – ответила ему Бобби. – И не вам одному приходится взвешивать, стоит ли связываться с проблемным союзником. И не у вас одного есть опыт командования. Но вы один в этой комнате охренеть как не правы!

Когда Фред вскочил, Наоми вжалась в подушки кресла. Бобби шагнула навстречу Фреду, сжав кулаки и выпятив подбородок. Фред прищурился.

– Мне не интересно… – начал он.

– Если вы ждали, что я здесь буду разыгрывать куклу в мундирчике у вас на помочах, так вы выбрали не ту девочку, – почти прокричала Бобби. – Думаете, ваша волшебная коалиция пижамников из АВП вмешается и все уладит? Нет у вас никакой коалиции. Никто к вам не идет. У вас есть Церера, есть флот и есть я в качестве, черт меня возьми, оформления витрины, только этого мало. И перестаньте делать вид, будто и так справитесь!

Фред принял ее выкрики как удар. Откачнулся на пятки, стиснул губы. «Не так ли было с Марко, когда разваливалась его коалиция?» – задумалась Наоми.

Когда Фред заговорил, голос его стал тише, но и холоднее:

– Теперь понимаю, чем вы так понравились Авасарале.

– Она права? – встрял Холден, и на сей раз его услышали. – АВП не соберется?

– Это займет несколько больше времени, чем я надеялся. Возможно, мне придется изменить место встречи. Выбрать нейтральную территорию.

– Нейтральную территорию… – Джим не скрывал скепсиса.

– Кое-кто из этих людей всю жизнь враждовал с внутренними планетами, – объяснил Фред. – Единый флот их нервирует. Их надо убедить, что наша цель – Свободный флот, а не они. Только и всего.

Фред с Бобби неловко мялись – гнев испарился, но ни один не хотел отступать первым. Наоми кашлянула – нарочно, – потом встала и отошла к столику налить себе стакан воды. Этого хватило. Бобби села, и почти сразу вслед за ней сел Фред. Джим ссутулился в кресле. Наоми налила воды и ему, отдала стакан, возвращаясь на место.

– Эта капитан Па, – теперь Бобби обращалась непосредственно к Джиму. – Она из посвященных. Если подвигнуть ее на обмен – информацию на защиту, – может подсказать способ расколоть Инароса.

Фред покачал головой. Его голос утратил ярость, но не решимость.

– Па – сорвавшаяся с привязи пушка. За ней мятеж и предательство.

– В прошлый раз ее мятеж спас мне жизнь, – припомнил Холден. – Кстати, может, и все человечество заодно.

– Она не союз нам предлагает. Она не обещает прекратить пиратство или хотя бы притормозить. Согласись мы с ней сотрудничать – с этой минуты каждый угнанный ею корабль будет и на нашей совести! – Восклицательный знак Фред подчеркнул, ударив тяжелой ладонью по столу.

– Она предлагает снабжать Цереру, – сказала Бобби.

– Награбленным – и, может быть, за счет убитых.

Фред взмахнул руками, но Джим смотрел не на него. Наоми прихлебывала из стакана. Вода была холодная, горчила от минеральных добавок, но не растворяла комка в горле. Ей очень хотелось занавесить глаза челкой. Бобби вызывала Холдена как союзника. Как человека, которого знает и уважает Фред Джонсон. Только марсианка не знает Джима так, как знает его Наоми. Даже верность – даже любовь – не заставит его поступиться тем, что он считает правильным. Она задумалась, сможет ли Бобби после этого остаться на «Росинанте». Хорошо бы, чтоб так.

Всякий, кто знал его хуже, сказал бы, что Джим в задумчивости. Наоми видела горе в уголках рта и изломе бровей. Чувство потери. Она поставила стакан. Взяла его за руку. Он обернулся, словно только теперь вспомнил, что она здесь. Заглянув ему в глаза, она подумала, что свет в них гаснет. Нет, показалось, не гаснет. Скрывается за чем-то. За броней. Или за жалостью.

– Хорошо, – сказал он. – Как нам связаться с Па?

Наоми захлопала глазами. Лицо Фреда отразило ее смятение.

– Ты хочешь меня заставить? – поразился Фред. – Не выйдет.

– Можешь забрать своих людей с «Роси», если сочтешь нужным. – Джим кивнул, словно соглашался с чем-то. Фред скривился, ясно показывая, что переговоры с Па – еще не худший из возможных вариантов. – Если мне придется действовать самому, результат будет хуже, но мы сделаем все возможное.

– Мы? – спросила Наоми.

Джим сжал ее пальцы.

– Нам и нужен был кто-то вроде нее, – произнес он так тихо, словно нашептывал любовную песню. Она не совсем его поняла, и от этого ей не стало легче.

Глава 21

Якульский

– Одолжение, – сказал Шулуй. – Больше нада аллес прошу. Только это для меня, са-са?

Якульский отмахнулся от парня открытой ладонью. Келси отошла в туалет, и они остались одни в центре управления Мединой. В нем, расположенном за пределами барабана, постоянно сохранялась невесомость. Кресла были прикручены к тому, что стало бы полом, перейди станция на ускорение. Разодетые в белое с голубым ангелы толкали арку к Богу, который при нынешней позиции смотрел на них сбоку. Якульскому на этой картине только звезды что-то говорили.

Шулуй был воплощением отчаяния: губы дрожат, руки выставлены ладонями вперед, глаза умоляют. Большой подсохший ячмень на верхнем левом веке напоминал картинку из книги Иова.

– Не могу, – отвечал Якульский. – Обещал своим, что сегодня вечером я угощаю.

– Я заменю. Плачу сус стол и аллес ла, – уговаривал Шулуй. – Сделай одолжение!

Вахта и без того выдалась долгой. Якульскому не терпелось найти себе такое местечко, где будет немножко гравитации и приличный виски. А белые плитки концентрата в кафе, где обычно сидели Салис с Вандеркостом, напоминали ему о детстве. Перспектива застрять еще на полсмены – да еще в униформе пинче Свободного флота, – заменяя Шулуя на приветственной церемонии, его нисколько не привлекала.

Но и отчаяние в лице молодого человека было тяжело видеть. Умнее всего было бы отказать и продержаться с отказом, пока не вернется Келси. При ней будет проще. При ней Шулуй не станет унижаться. Нет, извини и делу конец.

– Зачем? – спросил Якульский. – Просто торжественная встреча, да?

Шулуй смущенно указал на свой больной глаз.

– Там Рианди будет. Увидит это… Выручи, брат.

– Че! Все на нее не надышишься? Не укусит она тебя. Поговори.

– Поговорю, поговорю, – закивал Шулуй. – Только когда са дрянь заживет, да?

– Бист бьен. – Якульский покачал головой. И вздохнул. – Как одолжение.

Похоже, Шулуй готов был броситься ему на шею, но обошлось: парень только взял старшего за плечи и поблагодарил отрывистым кивком, вероятно, воображая его мужественным жестом. Быть молодым неприлично. Молодым и влюбленным – еще хуже. Он сам был когда- то таким щенком, мучился теми же желаниями и страхами, неизбежными для каждого поколения. Если теперь перерос, это не значит, что забыл, каково это. И черт бы его побрал, он видеть не мог эту гнойную корку на глазу.

Якульский отправил сообщение техникам – Вандеркосту, Салису, Робертс, – что вызван на дополнительное дежурство и постарается к ним успеть, когда закончит. Вандеркост ответил подтверждением. Возможно, этим и обойдется. А может быть, он сумеет незаметно улизнуть с церемонии и еще успеет к своим. И Шулуя прикроет, и бригаду не обидит пренебрежением. Съесть пирог и остаться при пироге. Чтобы все успеть, придется постараться, но что поделаешь – бывают такие вечера.

Люди. Куда ни пойди, за что ни возьмись, всюду люди.

Келси, вернувшись из гальюна, заняла главный пост в амортизаторе, где ангелы благосклонно заглядывали ей через плечо. Якульский сказал, что ему нужно на несколько минут отойти к себе в каюту, переодеться, и Шулуй поспешил заверить: мол, все в порядке, он здесь присмотрит и все сделает. Из центра на верхушке корабля в барабан вела длинная изогнутая эстакада. Якульский съехал по ней в карте, колеса которого цеплялись за покрытие при любой гравитации. Достигнув внутренней поверхности барабана, он стал спускаться еще ниже, под слой фальшивого грунта, как пещерный человек в свое подземное царство. Его каюта располагалась ближе к машинному. Знай он заранее, что придется участвовать во встрече «Протея» и шишек с Лаконии, прихватил бы нарядную форму к выходу на смену и поднялся бы на лифте, ведущем вдоль корпуса снаружи, но и смыться пораньше было неплохо.

Барабан задумывался просторным, изначально больше походил на станцию, чем на корабль. Словно проектировщики знали, какая судьба ему предназначена. Длинные коридоры с высокими потолками и лампами полного спектра – такого, какой лился на землян, пока Марко не зашвырнул им в небо горсть своих гор. Срезая дорогу по косому переходу, ведущему к каюте по гипотенузе транспортной сети, Якульский позволил себе немного пофилософствовать насчет того, что свет Медины похож на видовую память, – идея яркости пережила вдохновивший на нее свет. Так и астеры. Астерский свет. Идея была симпатичной и несколько меланхоличной, что даже украшало ее в глазах Якульского. Во всем красивом должно быть немного печали. От этого красота выглядит достовернее.

Ему досталась каюта, рассчитанная на одинокого молодого мормона, еще не вступившего в брак, но ему тут места хватало с избытком. Стянув тренировочный костюм, Якульский бросил его в утилизатор, причесался и достал припасенный мундир Свободного флота. Сбросил свое изображение на настенный экран, проверил, как смотрится. Чертовски неудобная одежка, так ее и так. Но притом, надо признать, смотрелся он что надо. Выдающийся человек, старейшина своего народа, он.

Он с удивлением понял, что предвкушает событие.

Медина с тех самых пор, как Па со своими кораблями подняла мятеж, была вся на взводе. Впрочем, в меру. Здесь все, прежде чем попали в Свободный флот, принадлежали к АВП. А кроме того – кто к группе Вольтера, кто к «Черному небу», кто к «Золотой ветви». Кто к профсоюзу. Внутрифракционные фракции внутри фракций – иной раз несколько групп претендовали на одно название. Это так же по-астерски, как красная дробленка и виски из грибов.

Даже раскол в Свободном флоте в некотором роде успокаивал. Не потому, что улучшал положение, а потому что этакое дерьмо было насквозь знакомым. Па вздумала выбиться наверх, Марко собирался сбить ее на свое место. Человечество живет обычным порядком. И вообще, все перестрелки ограничивались орбитой Юпитера. Никого не тянуло переносить их в медленную зону. Если Дуарте все это тревожит, так это потому, что он нездешний. До того как уйти за кольцо Лаконии, его люди были марсианами – марсианами и остались.

Итак, Дуарте хочет подкинуть Медине ресурсов? Отлично. Хочет оставить на станции своих советников, чтобы те обучали местных обращению с доставленным оборудованием? Прекрасно. Медина богатеет, все счастливы. И еще один плюс – груз доставлен «Протеем». На «Протей» всем хотелось посмотреть. Впервые из ворот выходит корабль, который в них не входил. Любопытно, что соорудили там люди Дуарте. Был бы выбор, Якульский бы все-таки посидел в кафе со своей бригадой, малость надрался бы, пофлиртовал. Но раз уж так вышло, недурно и поглядеть на этих советников.

«Протей» вышел из врат в начале дня с таким разгоном, что долетел к Медине без эпштейновской тяги, притом для торможения и стыковки ему хватило маневровых. До Якульского доходили слухи, что марсиане избегают пользоваться Эпштейном, опасаясь, как бы кто не подсмотрел их дюзовой подписи, но большого смысла он в этом не видел. Паранойя это все, слухи и суеверия. Да, «Протей» – первый корабль, сошедший со стапелей по ту сторону колец, но все равно он просто корабль. Не на драконах же они летают?

Капитан Сэмюэль – получившая власть над Мединой потому, что приходилась кузиной Розенфелду Гаоляну, но все равно неплохой администратор – уже ждала в шлюзе в парадном мундире Свободного флота. Службу безопасности представлял Йон Амаш. И от системщиков – вот она, Шошана Рианди, с каштановыми косами, с карими глазами, темными, как ее кожа. У Шулуя губа не дура. Будь Якульский на тридцать лет моложе, сам сделал бы на нее заход.

Сэмюэль встретила его хмуро, но без особых претензий.

– Вы от техников?

Якульский утвердительно поднял кулак и занял место в ряду плавающего в воздухе начальства. Покажем марсианам, что наши вояки никакому койо не уступят! Медина строилась как корабль поколений, и ее скелет напоминал о проекте до сих пор. Прием гостей из межзвездного пространства проектом не предусматривался, поэтому технический шлюз открывался на голую функциональную палубу, освещенную рабочими светодиод- ками, со штабелем желто-оранжевых строительных мехов у стены. В воздухе пахло сваркой и слабопенящейся силикатной смазкой.

Рианди оглянулась на него, приветственно вздернула подбородок.

– Вместо отлынивающего Шулуя?

Ответить Якульский не успел: запустился цикл шлюзования, и вошли марсиане. Первое, что само собой пришло в голову Якульскому, – что выглядят они очень уж непритязательно для роли великих спасителей.

Капитан у них был темнокожий, с широко расставленными глазами и толстыми, выразительными губами. В марсианской форме, только эмблемы сменил. Ростом, пожалуй, не выше Якульского, и по движениям видно, что привык к нулевой g. С ним были шестеро в гражданских тренировочных, но ширина плеч и стрижки выдавали военных той же выучки, что у капитана, что на них ни надень. Сэмюэль кивнула, но от салюта воздержалась. Койо с «Протея» зацепился подъемом стопы за скобу на полу и остановился с грацией астера.

– Разрешаете подняться на борт, капитан? – спросил он.

– Мы рады вам, капитан Монтемейер, – ответила Сэмюэль. – Эса э мои главы отделов. Амаш, Рианди, Якульский. Они помогут вам с установкой и наладкой систем безопасности.

«Систем безопасности?» – Якульский со свистом втянул в себя воздух. Об этом Шулуй не упоминал. А вдруг дело не в том, что парень не желал показываться Рианди с гноящимся глазом? Пожалуй, не хотел вязаться с этими делами, подставил другого. Хотя Шулуй мог и не знать…

– Никак нет, сэр, – возразил капитан с «Протея», которого. Сэмюэль назвала Монтемейером. – Это мы здесь, чтобы вам помочь. Адмирал Дуарте особо указал, что не сомневается в вашей способности справиться с любой нестабильностью в пределах системы Сол. Мы всего лишь готовы оказать помощь и всемерно поддержать союзную Медину.

– Благодарю, – отозвалась Сэмюэль и, если Якульскому не померещилось, слегка расслабилась. Как будто ожидала неприятностей и обрадовалась, когда марсианский койо не стал выпячивать брюхо. Якульский оглядел остальную шестерку, гадая, с кем ему предстоит работать и над чем именно.

– Приглашаю выпить, вам, – продолжала Сэмюэль, дружески хлопнув Монтемейера по плечу. – Вас проводят по каютам.

* * *

– Повторяется Каллисто, – сказала Робертс.

– Когда на Каллисто была заваруха, ты еще не родилась, – ответил ей Салис. – Кве «повторяется Каллисто»?

Якульский, прижатый к сиденью вращением барабана, откинулся назад. Где-то пятью уровнями ниже, в четверти кэмэ в сторону кормы и, может, на десять градусов по вращению, его ждали своя каюта и удобная одежда. Покончив с приемом марсиан, выпивкой и прочим гостеприимством, он поспешил в кафе, надеясь захватить своих, пока не разошлись по домам. Некогда было переодеваться. И теперь форма, хоть и с расстегнутым воротом, терла шею.

Бригаду техников он застал в сборе – не разошлись и до сих пор. Вросли в стулья, пустили корни.

– Не надо там присутствовать, чтобы представлять прокси-войну, – отрезала Робертс. – С Каллисто три поколения моей семьи. Я там не была, но знаю, как это происходит. Земля присылает частную охрану. Марс – советников. Все только в помощь тому союзу, этой торговой компании, но суть в том, что Земля с Марсом разбрасываются жизнями астеров, как ни за что не рискнули бы своими.

Якульский ждал, что в кафе будет пусто. Смена давно кончилась, давно время спать. Но псевдосолнечный свет был ярок и чист, и его мозг, вопреки поколениям в темноте, воспринимал его как полдень. В барабане стоял вечный полдень, сутки напролет и всегда. Смены перекрывались, поддерживая рабочую жизнь Медины вопреки уверениям часов, так что люди заглядывали на ранний завтрак или запоздалый обед или перехватывали выпивку по дороге в свои каюты. Или полуночничали, как их бригада. Все одновременно. Человечество съехало с суточного цикла Земли и Марса к свободному расписанию. К астерскому времени.

– Прилети они от себя, да, – сказал Салис. – Тогда понятно. Но я другое слышал.

– И где ты что слышал? – рассмеялась Робертс. – Не знала, что ты установил камеры в дортуарах власти. Откуда черпаешь, ты?

Салис ответил грубым жестом, смягчив его улыбкой. Якульский хлебнул пива и с удивлением: отметил, что груша почти опустела.

– Друзья связисты, мои, – объяснил Салис. – Я слышал, что Дуарте вызвал Марко. Это не Лакония дергает нас за ниточки. Они сами пляшут под дудку Свободного флота.

– А на кой хрен им плясать? – удивился Якульский. Он вроде бы поддерживал Робертс, вроде бы дергал Салиса за яйца, а на самом деле очень не прочь был, чтобы Салис его убедил. От усталости ему все мерещились шестеро советников в гражданской одежде и с военной выправкой.

– За тем же, зачем перепрятываешь фишки казино, когда сбежит твой дружок, – сказал Салис. – Подумай, да? Мичо Па была из верхней пятерки. Может, Марко ее на Медину не завязывал, держал связь только через Розен- фелда. А может, там каждый кое-что знал. Теперь Па завела свою игру, так нам умнее переменить свою. Она воображает, будто знает, как прикрыты рельсовые пушки? Так он сменит прикрытие рельсовых пушек. Вот так просто.

– Или теперь, когда Марко, Розенфелд и Доуз отвлеклись на другое, Дуарте вводит своих советников, чтобы в любой момент навести рельсовые на Медину и велеть нам готовить ему завтрак, – предположила Робертс.

Якульский поднял ладонь, поймал взгляд раздатчицы и кивнул на свою опустевшую грушу. Теперь уже одной больше, одной меньше… К тому же всех угощает проклятый Шулуй. Пусть платит по счету. Сидевший напротив Вандеркост, заметив его жест, поднял и свою грушу. Раздатчица кивнула ладонью и вернулась к своим делам. Мимо порхнула птичка с крыльями в палец длиной – трепет перьев и голубой промельк. Она каталась на ветерке, словно жила на планете, где горизонт загибается вниз, а не вверх. Якульский все еще дивился воздуху, в котором хватает места для полета.

– Скажи, ты? – обратился он к Вандеркосту.

– Я ничего не говорю, са-са? – ответил старший из техников, лениво почесывая вытатуированный на запястье рассеченный круг. – Я пью.

Якульский прищурился. В нем сонно заворочалось любопытство. Он устал. Пора бы уходить и ложиться, но раздатчица уже несла две свежие груши, а он так хотел посидеть с бригадой.

– А если погадать? Дуарте двигает фишки для захвата контроля над Мединой? Или Марко выставляет Лаконию против Па? Чего нам ждать?

– Если гадать, скажу, что ни хрена неизвестно, – дружелюбно отозвался Вандеркост, сопровождая слова обдуманным жестом, показывающим, как сильно он пьян. – Это война. Война такой не бывает.

– Какой не бывает? – спросила Робертс.

– Как в рассказах о войне, – серьезно пояснил Вандеркост. – Истории сочиняют потом. Как Цинь Шихуанди объединил Китай. Потом смотришь и говоришь, мол, вот это привело к тому и тому, и на том все и кончилось. А с чего началось? Война началась с удара Марко по Земле? Или с удара Земли по станции Андерсон? А кончится, когда с Землей и Марсом будет покончено? Когда астеры получат свой дом? Когда все договорятся, что пора кончать?

Робертс закатила глаза, зато Салис подался вперед, сцепив пальцы на колене.

Якульский принял от раздатчицы новую грушу и стал пить. Напиток был холодный, с богатым вкусом, но что-то заставило его пожалеть, что остался. Марсиане на Медине. Па с собственной командой. Фред Джонсон снова на Церере. Все это превращало систему Сол в великанскую мышеловку. И Якульскому подумалось, не живет ли он в куске сыра.

Глава 22

Холден

Не так уж много времени прошло с тех пор, как Фред прислал на «Роси» команду для перегона к Луне, – а казалось, целая вечность. Теперь, когда прикомандированные с Тихо ушли, на корабле стало просторнее. Пустее. Так бывает под конец шумных посиделок, когда разойдутся гости, и Холден сам не знал, одиноко ему стало или спокойно. В этом: рейсе у них будет всего один пилот. Один инженер. Механика по-прежнему два, если считать, что Кларисса получила официальную должность. Они так долго летали на «Роси» маленькой семьей, что странно было жалеть об утрате лишних душ, но глубоко в сознании у него голос офицерской выучки твердил, что на каждый пост должна быть замена. Как будто присутствие на борту Чавы Ломбо смягчило бы потерю Алекса, подвернись тот под шальной снаряд ОТО или схвати инсульт от слишком высокой перегрузки – в космосе есть тысячи способов погибнуть. Как будто Сандра Ип могла бы заменить Наоми.

С одной стороны, о таком и подумать невозможно. С другой стороны – резонно. Алекс есть Алекс, и другого такого не будет. Но если что, им понадобится пилот. А шансы на «если что» были весьма высоки.

«Мински» начал жизнь с рывка от Луны. Он нес на себе колонистов, финансировавшихся «Роял Чартер Энерджи». Той самой компанией, что высадилась на Илос, Лонгдюн и Новый Египет. Пойди все, как они задумывали, корабль, нырнув в кольцо врат, выскочил бы у системы, называвшейся Сан-Эстебан. Вышло иначе: «Серрио Мал» перехватил и ограбил колонистов, и теперь «Мински» тормозил на подходе к Церере с остатками команды и тем, что люди Мичо Па оставили от груза. С пищей и водой, с гидропонным и медицинским оборудованием, техническими мехами и научной аппаратурой – и с людьми, чтобы все это использовать. Рядом тормозил военный корабль Свободного флота. Эскорт. Может быть, он от Па. Может быть, не ловушка.

Может быть, Фред не распылит его в радиоактивное газовое облако. Но только может быть.

Холден сидел один в рубке. Вывел на экран инвентарную схему «Роси», а на ручном терминале прокручивал новый смонтированный Моникой ролик. Инвентарь пискнул и обновился. Новые данные дошли до сознания секунду спустя.

– Алекс?

– На месте, хозяин, – отозвался тот. Голос был слышен и по связи, и прямо из кабины наверху.

– Подтверди, что ты видишь спецификацию сока в твоем амортизаторе?

Короткая пауза.

– Подтверждаю, что вижу дрянной синтетический сок, гарантирующий мигрень и понос после восьми часов использования.

– Серьезно?

– На «Кентербери» и то был лучше, – сказал Алекс. Холден забеспокоился.

– Почему у нас третьесортный сок?

Наоми ответила так, словно находилась рядом, а не работала в погрузочном мехе на палубе:

– Потому что иначе пришлось бы заряжать инжектор морфином, чтобы тебе было пофиг, когда раздавит в лепешку. Идет война, знаешь ли.

– Это точно, – признал Холден, принимая следующее обновление инвентарного списка.

Амос подал голос:

– Должен показать восемьдесят процентов боезапаса к ОТО.

– Он показывает восемьдесят один, запятая, семь, – уточнил Холден.

– Правда? Готов поручиться, что там ошибка.

– Проверь, – велел Холден. – Я дам тебе знать, если корабль за это время исправит данные.

– Делаем, – согласился Амос.

«Делаем». Вместе с Клариссой. Пора бы уже взять себя в руки. Холден стыдился себя, но плохо представлял, как избавиться от этой неловкости. Он сбросил этот вопрос в конец списка приоритетов – как всегда. Как знать. Может, все они погибнут под пушечными залпами прежде, чем он снова всплывет наверх. Тогда не придется и волноваться.

На ручном терминале мигала, загружаясь, новая версия последнего видео. Это будет десятая. Большую часть занимает интервью с парой музыкантов, на которых он наткнулся в станционных трущобах. Астерский жаргон пер у них так густо, что пришлось запустить программу перевода, зато голоса звучали мелодично, и в них было чувство, не нуждавшееся в переводе. Моника переместила субтитры под верхний край рамки, так что слова оказались рядом с лицами, позволяли, читая, улавливать выражение. Эти двое выглядели дедом и внуком, но обращались друг к другу «кузен».

Он прослушал их спор о разнице между живой музыкой и записью, между тем, что они называли исполнением «тенилегес», – и с микрофонами. Музыканты не вспоминали о Земле и Марсе, об АВП и Свободном флоте. Холден об этом и не спрашивал, а когда через несколько минут разговор коснулся политики, вернул его к музыке. Еще два напоминания, что не все живущие вне гравитационных колодцев сбрасывали на Землю камни. Этот сюжет Холдену очень нравился. Хотелось выпустить его в эфир, прежде чем они отчалят. На всякий случай – хотя он себе и думать не позволял, какой такой случай. Просто – на всякий случай.

Первые девять выпусков привлекли некоторое внимание. Холден понимал – отчасти за счет его имени. Роль мелкой шишки в большой политике бывает и выгодной: в частности, всегда найдется небольшая, но преданная аудитория, которая поддержит твои проекты. Но главное – у Холдена появились подражатели. На Титане, на Луне и на Земле делали такие же интервью, такие же срезы жизни.

А может, их и раньше делали, и это Холден им подражал. Просто до него их не замечали.

– Кэп? – позвал Амос, и Холден спохватился, что зовет он не в первый раз. – Ты там в порядке?

– Я на месте. В порядке. Отвлекся. Что у тебя?

Ответила Кларисса:

– Один канал подачи не обнулился. Мы его нашли. Счет сошелся.

– Здорово! – восхитился Холден. На его терминале старый астер ударил по струнам гитары, а молодой засмеялся. Холден закрыл файл. Он уже не знал, получилось или нет. Его мозг не мог представить, как бы воспринял запись с первого раза. Увидят ли на Земле, на Марсе, на колонистских кораблях ту человечность, которую видел он? А по ту сторону врат?

Он услышал Наоми раньше, чем увидел. Оглянулся, как раз когда она вышла из лифта. На ее костюме еще темнели полосы пота там, где к телу прилегали крепления погрузочного меха, и когда Наоми склонилась его поцеловать, Холден поймал ее за плечи. Глаза у нее чуть покраснели, как всегда от усталости. Наоми засмеялась, поймав его взгляд.

– Что такое?

– Ты очень красивая, – объяснил он. – Надеюсь, я не забываю тебе об этом напоминать?

– Не забываешь.

– Тогда надеюсь, что напоминаю не слишком часто.

– Не слишком, – ответила она, усаживаясь в соседнее кресло и вытягивая руку, чтобы не выпускать его пальцев. – Ты в порядке?

– Вымотался немножко.

– Немножко?

– Еще не до галлюцинаций.

Наоми качнула головой. Всего-то на миллиметр в одну сторону и на миллиметр в другую.

– Знаешь, ты не обязан все налаживать.

– Да, спасение человечества от самого себя – коллективный проект, – согласился он. – Я на самом деле просто хочу показать всей Земле, всему Марсу, Поясу, Медине и колониям, что мы все-таки одно племя.

– И для этого передаешь опыт всех человеческих переживаний с зари истории?

– По возможности выпуская ту часть, где мы убиваем друг друга, – добавил он. – Не такое уж трудное дело.

– Хорошо хоть ты понимаешь, от чего устал.

Она пожала ему пальцы и выпустила, чтобы открыть тактическую схему Цереры с окружающим пространством. Станция с кораблями вокруг загорелась облачком голубых светляков – голубым помечались дружественные силы. Корабль колонистов с тащившимся за ним конвойным светились желтым – статус сомнителен, но объекты интересны. До рандеву оставались часы.

– Я отчасти надеюсь, что Фред нас не отпустит, – признался Холден. – Попросим мы отключить зажимы, а он откажет, и застрянем мы здесь.

– А тем временем колонистский корабль в последнюю секунду перевернется и выстрелит собой по порту, устроит атомный фейерверк, – подсказала Наоми.

Холден подтянул к себе ручной терминал и отослал на Тихо одобрение Монике. Со скоростью света, но все равно на пересылку уйдет несколько минут.

– В твоем исполнении это не так соблазнительно.

Лифт у них за спинами пошел вниз, загудел на ходу. Алекс – все так же удвоенным голосом, из кабины и по связи – заканчивал с Амосом и Клариссой сверку инвентаря. Холден убрал терминал в карман для перегрузок. Если дело обернется неладно, ни к чему, чтобы он болтался по командной палубе.

Наоми тихо, сосредоточенно заговорила:

– Можно тебя спросить?

– Конечно.

– Зачем ты это делаешь?

Холден пожалел, что в мозгах туман. С какого-то момента у него речевой центр подключился прямо к языку, минуя другие части мозга.

– Потому что мы не сумеем исправить положение, взрывая все подряд. Нам нужны и другие инструменты в запасе.

Из лифта вышла Бобби. Было в ней что-то странное, но Холден не сумел бы сказать, в чем странность. Оделась в простой черный костюм, но держалась так, что он выглядел военной формой. Повисшие вдоль тела руки сжались в кулаки, но, казалось, не столько от злости, сколько от неуверенности. Все это не сулило добра.

– Привет, – окликнул ее Холден.

– Сэр.

– Пожалуйста, без «сэров». Никто ко мне так не обращается. Все в порядке? Фред чего-то хочет?

– Джонсон меня не посылал, – сказала Бобби. – Вы вылетаете, я явилась на свой пост.

– Отлично, – кивнул Холден. – Можешь управлять тактикой и огнем отсюда или занять место стрелка рядом с Алексом. Где тебе удобнее.

Бобби перевела дыхание, и в ее круглом лице что-то мелькнуло – Холден не успел понять что.

– Займу место стрелка, – наконец заговорила она и полезла в кабину. Холден, до боли наморщив лоб, провожал взглядом ее улетающие вверх лодыжки.

– Это было… гм, – пробормотал он. – Это оно и было?

– Оно и было, – согласилась Наоми.

– Хорошее оно или плохое?

– Очень хорошее.

– Вот дерьмо, – буркнул он, – а я все пропустил.

– Все там пристегнулись? – позвал Алекс.

Команда, один за другим, подтвердила. Все готовы. Готовы, насколько это возможно. Холден позволил затылку утонуть в геле амортизатора и переключил свой экран, чтобы видеть то же, что видела Наоми. Ужас, сколько кораблей плавало сейчас вблизи Цереры. Он слушал, как Алекс запрашивает отключение стыковочных зажимов. Церерский диспетчер молчал долгие мучительные секунды. И наконец: «Подтверждаю, „Росинант“. Вылет разрешен».

Корабль вздрогнул, гравитация вращения пропала – Алекс позволил центробежной силе сбросить «Роси» в пустоту. На экране они рисовались белой точкой, по касательной уползающей от широкого изгиба станции. Холден переключился на наружные камеры и посмотрел, как уменьшается планета-карлик.

– Ну, – заметила Наоми, – похоже, Фред не настолько против, чтобы нас задержать.

– Угу, – промычал Холден. – Надеюсь, он знает, что делает, когда доверяет такую тонкую работу агентам хаоса вроде нас.

Амос захихикал, и только тогда Холден сообразил, что вещает по общему каналу.

– Наверняка попутно решил проверить, что за дерьмо, – сказал Амос. – В худшем случае нас всех угробят, а он похвалит себя, что его людей на борту не было. В любом случае он в выигрыше.

В голосе Бобби Холден уловил улыбку.

– Умирать на посту без приказа запрещено.

– Как скажешь, Бобби, – смиренно ответил Амос.

– Держитесь, – вмешался Алекс. – Вывожу на курс.

Обычно Холден почти не замечал включения маневровых. Легкий танец векторов и тяги присутствовал в его жизни с тех пор, как он покинул Землю. Если сейчас ему стало не по себе, так это от усталости, тревоги и множества лишних чашек кофе. С каждой поправкой верх и низ чуточку смещались, и тут же возвращалась невесомость. Когда Алекс на несколько секунд включил эпштейновскую, «Роси» запел, гармоники отозвались в корпусе обертонами церковных колоколов.

– Не так лихо, Алекс, – попросил Холден. – Не хотелось бы расплавить кого-нибудь тормозным выхлопом. Пока, мне кажется, это будет лишним.

– Не проблема, – отозвался Алекс. – Подберемся на хорошей маршрутной скорости на параллельный с ними курс. Тогда финальное торможение никого не зацепит.

– Но торпеды и ОТО прогрей, – сказал Холден. – На всякий случай.

– Есть, – подала голос Бобби. – Нас запятнали дальномерным лазером.

– Кто? – Холден переключился с наружных камер на тактику. Россыпь кораблей флота. Наружная оборона Цереры. Медленно приближающийся корабль-пленник и его конвой из Свободного флота.

– О! – Наоми прокручивала список, не умещавшийся на экране. – Чуть ли не все.

– Конвойный корабль?

– И они тоже.

Приближающиеся суда у него на экране дрожали в облачке обновляющихся данных. Корабли глушили тормозную тягу, возникали из туманностей перегретого газа. Датчики «Роси» оценивали контуры и тепловые подписи, почти мгновенно выдавая подтверждения. Большой корабль соответствовал параметрам «Мински» – массивный, громоздкий, неповоротливый из-за бородавками обсевших борта спутников связи, заготовленных для сети над чужой планетой. Тот, что поменьше, был из марсианских корветов поколением новее «Роси», немного легче его, с обтекаемыми «атмосферными» обводами и, вероятно, с похожим вооружением. Его транспондер молчал.

– Смотреть противно, – заметил Алекс. – Два добрых марсианских корабля готовы сцепиться между собой. Неправильно это.

– Ну, – возразил Холден, – как знать? Может, мы на одной стороне.

– А если будет драка, – вставила Бобби, – давайте побеждать. Разрешите взять на прицел?

– А он нас взял? – спросил Холден.

– Пока нет.

– Тогда подождем, – решил Холден. – Не хочу начинать первым.

На его экране высветился запрос на связь от Фреда Джонсона, и Холден на полсекунды смешался, соображая, что делает Фред на корвете, и только потом увидел, что направленный луч идет от Цереры. Когда кончится, надо будет выспаться. Холден принял запрос, и Фред появился на экране в отдельном окошке.

– Еще не жалеешь? – спросил он.

– Совсем чуть-чуть, – ответил Холден. – А вы?

– Я хочу кое-что прояснить. Если – если! – ты возьмешь этот колонистский корабль, он ни при каких обстоятельствах не приблизится более трех тысяч кэмэ к моим докам. Если у него на борту кто-то нуждается в медицинской помощи, пусть остаются на борту, – медиков мы пришлем. Все, что сойдет с этого корабля, будет прежде обыскано, просканировано, перезагружено, продезинфицировано и опрыскано святой водой, если сумею отыскать священника. Мне здесь Троя не нужна.

– Понял.

– Я только потому на это согласился, что есть шанс вернуть живыми пленников Свободного флота.

– Других причин нет? – осведомился Холден. – Намерены вернуть груз прежним владельцам, а не пустить на спасение Цереры?

Фред мягко, тепло улыбнулся ему.

– Не будь засранцем.

– Ну вот, – вмешалась Бобби, – они нас поймали. Разрешите ответить услугой на услугу.

– Разрешаю, – сказал Холден.

Бобби невнятно забормотала себе под нос – кажется, она была счастлива.

– Осторожнее, Холден, – снова заговорил Фред. – Не нравится мне это все.

– Ну, если это ловушка, скажешь тому, что от нас останется: «Я же говорил».

– У меня тут тридцать кораблей, которые обеспечат вам такой атомный погребальный костер, что через четыре года его увидят с Проксимы Центавра. Если, сам понимаешь, там есть, кому смотреть.

– Слабое утешение, – заметил Холден.

– Нам нужна открытая связь, – предупредила Наоми.

– Фред. Я должен это сделать. Что получится, узнаешь, когда сделаю.

Фред кивнул и разорвал связь. Холден проглотил ком в горле.

– Что у нас с расстоянием?

– Дистанция торпедного выстрела, – сообщила Бобби. – А через восемь минут десять секунд можно подключать ОТО.

– Рельсовая прогрелась?

– Да, черт побери.

– Хорошо, – сказал Холден. – Наоми, дай мне связь.

Почти сразу на его экране появилось новое окно. Темное, в желтой рамке открытого канала. На таком расстоянии световой лаг практически не ощущался. Это само по себе нервировало.

– Неопознанный корабль, внимание. Говорит Джеймс Холден с независимого фрахтовщика «Росинант». Мы готовы принять «Мински». Надеюсь, вы здесь, чтобы его сдать. Неплохо бы вам представиться.

Экран остался темным. Вверх по позвоночнику поползла тревога. Тянулись секунды без ответа. Что-то неладно. Он застыл, репетируя про себя, как скажет Алексу: «Уводи нас отсюда. Сейчас что-то рванет». И что скажет Бобби: «Прежде всего защита „Роси“. Постарайся его обезоружить. Убей, если иначе нельзя».

Рамка моргнула. На долю секунды в ней появилась незнакомая остролицая блондинка, но почти сразу ее сменила другая женщина со стянутыми на затылке темными волосами. И с легкой циничной улыбкой на губах. Холден заметил, что не дышит, и выдохнул.

– «Росинант», – заговорила женщина, – я Мичо Па с «Коннахта». В отпаде от новой встречи, капитан Холден.

Глава 23

Мичо Па

«Мунро» погиб вторым. Силы Марко поймали его у облака техоборудоваиия и медикаментов, зарытых в пустоте. Насколько Мичо удалось восстановить ход событий, просьба о помощи поступила со старательского кораблика «Корвид». На борту у них было пять семей, и вспышка менингита заставила ввести детей в медикаментозную кому. Бросившийся на выручку «Мунро» был перехвачен двумя корветами Свободного флота и, спасаясь от них, нарвался на два других. Марко записал обращение капитана – немолодого мужчины по имени Леви Уоттс, которого Мичо прежде почти не знала, – с мольбой пощадить команду, а потом корабль уничтожили.

Их конец не был достойным. Он был огненным. Запись распространили по дюжине анонимных каналов, сопроводив списком остальных присоединившихся к ней кораблей.

Транспондер «Корвида» пропал. Споры, уничтожили его вместе с кораблем или захватили, чтобы использовать как наживку, ни к чему не привели. Так или иначе, намек был прозрачен: никто не смеет изменять Свободному флоту, а Свободный флот – это Марко Инарос. Эванс и Надя взяли на себя переделку протокола связи для оставшихся у Мичо кораблей. Она видела заботу в их взглядах, улавливала в тембре голосов. Она любила их за сочувствие, но сейчас в любви была дистанция. Холодок. Она не знала, надолго ли застыли в ней ярость и горе, но пока единственным возможным для нее трауром оставался беспощадный анализ.

Может быть, это их и тревожило.

«Мински», погасив все огни, вышел за плоскость эклиптики на орбиту, которая через несколько месяцев привела бы его к кольцам-вратам с надеждой прорваться в медленную зону раньше, чем перехватят корабли Свободного флота. Так что Фойл на «Серрио мал», захватив его, спасла жизнь всем, кто был на борту. После броска в кольцо беглеца в считаные минуты разнесли бы на куски выстрелом из рельсовой пушки. Правда, колонисты об этом не знали. И Мичо им не сказала.

Фойл, даже узнав, что корабль-приз будет направлен к Церере, в руки врага, не отказалась его конвоировать. Был соблазн ее и отправить, но Мичо не поддалась. Выйти на Фреда Джонсона решила она, ей в случае чего и голову терять.

Передавать корабль планировали тайком и быстро: короткий разгон на высоких g и выход на пересекающуюся с Церерой орбиту, позволявшую уклониться от главных сил Марко.

Когда Марко, целую жизнь назад, поручал ей снабжение Свободного флота, Мичо достались самые маленькие и легкие корабли. Да, вооруженные, но не для серьезного боя. Ей предстояло обгонять большие неуклюжие ледо- возы, переоборудованные под колонистские транспорты. С этими тяжеловесами легко было иметь дело. Крупные корабли оставались Марко и Розенфелду для войны с внутренними планетами. Те орудовали кувалдой, а она – скальпелем.

Теперь ей предстояло проверить, сработает ли план прорезать тропинку там, куда не протиснется великий Марко Инарос, или ее мятеж закончится скоро и трагично.

«У мироздания на тебя свои планы, – прозвучал в памяти голос Жозепа. – Без причины ты бы не прошла так далеко через столько опасностей».

Каждый утешает себя такими красивостями. Что он особенный. Что все не зря. Что некий великий разум за завесой реальности о них заботится. И что видовая история все равно кончается смертью.

«Неопознанный корабль, внимание. Говорит Джеймс Холден с независимого фрахтовщика „Росинант“. Мы готовы принять „Мински“. Надеюсь, и вы здесь с той же целью. Неплохо бы вам представиться».

– Ах ты хрен! – сказала Мичо.

– Капитан? – отозвалась Оксана.

Джеймс Холден. Пожалуй, самая загадочная личность в системе. Землянин, работавший на АВП Фреда Джонсона. Лидер выступления против Ашфорда в медленной зоне. Самый ненавистный Марко Инаросу человек. Посланник, избранный Марсианской республикой и ООН для миссии на Илосе, и любимая пешка всех и каждого. Приснись ей когда-нибудь, что ее приветствует этот голос, Жозеп назвал бы сон пророческим. Знать бы только, что он предвещает.

Ее экран показывал станцию Цереры с кораблями, клубившимися вокруг готовым к атаке роем. Приемные антенны и телескопы по всей системе были сейчас нацелены на нее: на «Мински» и конвоирующий его корабль.

Где-то сейчас Марко видит, как она упускает шанс расстрелять Джеймса Холдена. Пожелай Господь дать ей шанс отступиться от мятежа, лучшего бы не придумал. Она держит Холдена на мушке. Даже если она погибнет, даже если все они погибнут, остальные подчиненные ей корабли вновь примут в лоно Свободного флота. Не будет больше «Андорских волшебниц» и «Мунро».

«Это не случайность», – проговорил в памяти Жозеп. А что же еще?

– Капитан, жду приказа, – напомнила о себе Оксана.

– Дай связь.

Оксана включила передатчик, хмыкнула, досадуя на какую-то мелкую оплошность, и перевела связь на пост Мичо. Холден беспокойно уставился в камеру. Годы пощадили его. Лицо выглядело спокойнее, а штрихи печали и юмора его даже украшали. Мичо задумалась, все ли члены команды сейчас на «Росинанте», или он оставил Наоми Нагату там, где Марко до нее не дотянуться.

– «Росинант», я Мичо Па с «Коннахта». В отпаде от новой встречи, капитан Холден.

Он растянул губы в мальчишеской улыбке, и Мичо, на удивление себе самой, улыбнулась в ответ. Не от радости – голова шла кругом от страха. Сердце нетерпеливо стучалось в ребра. Добивалось внимания. «Я могла бы его убить. Он мог бы убить меня. И тому и другому нашлось бы оправдание». На «Росинанте» установлена рельсовая пушка. Если он выстрелит, она узнает об этом уже покойницей. Но, может быть, он не станет стрелять. И она, может быть, тоже не станет.

– И я в отпаде, капитан Па. Интересные времена.

Па засмеялась и услышала свой смех, как чужой. Эванс озабоченно оглянулся на нее. Она не ответила на его взгляд.

– Не могу не заметить, что некоторые ваши корабли держат меня под прицелом, – легко бросила она.

– Нервничают люди, – объяснил Холден.

– Вас прислали как символ или как?

– Никак. Просто вытянул короткую соломину.

Жуткое чувство – говорить с человеком из-за линии фронта даже без светового лага. Хотелось перевернуться и пуститься наутек во всю прыть. Каждая секунда свободного полета подводила ее ближе к Церере, к единому флоту, к Фреду, так его, Джонсону. От каждой точки на тактической схеме у нее начинался зуд. Они враги, такие же, как Марко. Но пока что враг моего врага играл мягко.

Только без резких движений. Ничего не делать без предупреждения. Они справятся.

– Мы готовы передать вам «Мински», – сказала она. – Все пассажиры на борту, заперты в каютах. Я перешлю описание груза.

Холден кивнул.

– Так. Ничего там не взорвется по ходу дела? Мин- ловушек не попадется? Просто есть умники, полагающие, что я здорово сглупил, поверив вам.

– И на моей стороне таких хватает. Что бы мы с вами сейчас ни наговорили, их не переубедишь. Надо просто пробовать и смотреть, что из этого выйдет.

Ее оборвал вскрик Оксаны.

– Шесть быстродвижущихся объектов со стороны Цереры. Шесть торпед. Пятьдесят секунд до удара.

Весь воздух, оставшийся в груди у Мичо, вытолкнуло наружу страхом таким глубоким, что он воспринимался как спокойствие. «Огонь из всех орудий. Уходим». Что бы она ни решила, приказывать надо немедля.

Но она взглянула на Холдена и увидела, что тот удивлен. Даже потрясен.

И зол.

Надо было приказывать. Стрелять. Ее семья сейчас погибнет. Стоит ей выстрелить, остальные расстреляют их. Надо бежать. На полной тяге. Расплавить все, что подвернется под дюзы.

«Стоп, – подумала она. – Погибнем так погибнем, но сейчас остановись».

Почему сердит Холден?

– Холден? – дрожащим голосом позвала она. – У нас проблемы?

– Да разрешаю на хрен! – рявкнул Холден, и ей понадобилась доля секунды, чтобы понять: он отвечает не ей.

– «Росинант» открыл огонь из ОТО, – тонким срывающимся голосом доложила Оксана. Ее страх резонировал, отдаваясь в палубе.

– Подключаю наши ОТО, – сказал Эванс.

– Запрещаю, – выкрикнула Мичо, не успев обдумать ответа. И, в потрясенной тишине, продолжала: – Коснешься управления огнем – убьешь нас всех. Вы поняли, мистер Эванс? Все, кого вы любите, умрут, и умрут по вашей вине.

Муж смотрел на нее, и в его взгляде было смятение. Его пальцы зависли над панелью, подергиваясь от нетерпения. Выстрели она в него, он не счел бы это большим предательством.

– Оксана, куда стреляет «Росинант»?

– Нет-нет-нет, – заговорил Холден. – Мы в них. Не в вас. Не подумайте…

– Он выстрелил по снарядам с Цереры, попадание через… есть, сэр. «Росинант» расстрелял торпеды.

Мичо кивнула. Кровь билась в жилах, руки дрожали. Она услышала панику в своем голосе, как из соседней комнаты, но не ощутила. Она ничего не чувствовала.

– Эванс, – велела она. – Убери руки.

Эванс взглянул на свои пальцы, словно не ожидал увидеть, и медленно опустил их, свесил вниз. Мичо видела, как в его глазах возникает понимание. Начни он стрелять, вражеский флот ответил бы. «Росинант», может быть, нет, но остальные наверняка. Одно движение пальца, и его инстинкты убили бы семью. Застонав, как стонал, когда бывал болен или пьян, Эванс отстегнулся и толкнул себя из рубки. Амортизатор закачался на шарнирах у покинутого поста. Мичо не стала его останавливать.

Холден у нее на экране склонился к камере. Не сильно – чуть-чуть, как человек бессознательно сгибается, прикрывая себе живот. Мичо заставила себя расслабить спину. Тянулись секунды ожидания нового удара. Сердце стучало раз за разом, а удара не было.

– Ну… – сказала она.

– Угу, – ответил Холден.

Прошла еще минута. Мичо слышала за спиной Холдена голос. Наоми Нагата. Слов не разобрать, зато интонации были выразительны, как цветная картинка. Значит, он не оставил ее в безопасном месте. Это честно. Да вряд ли где вообще сейчас безопасно. Краем сознания Мичо отметила первые признаки адреналинового шока: легкую тошноту, углубляющуюся слабость, грусть. Их она тоже игнорировала.

– Так о чем я говорила… – Голос прозвучал неожиданно ровно. – Вы получаете «Мински» со всем содержимым. Готова передать вам контроль. А потом мы уберемся, пока еще кто в нас не пальнул.

– Это не Фред, – сказал Холден. – Не знаю, кто выпустил эти торпеды, но мы разберемся.

Губы у Мичо отяжелели и застыли, как каменные. Неважно, кто на Церере спустил курок. Если копнуть поглубже, за ним непременно обнаружится Марко Инарос.

– Буду признательна, – выговорила она. – Дайте знать, когда сможете принять протоколы дистанционного управления.

* * *

Ответа от Марко не пришлось ждать и часа. Он горестно качал головой, глядя в камеру большими темными глазами. Экран притушил его природную харизму, но совсем загасить не смог. Доказательство, что изменница Мичо Па сотрудничает с Землей. Подрывает усилия Свободного флота по защите и восстановлению Пояса. На глазах у всех оказывает помощь врагу. Голос его дрожал от возмущения за своих и отвращения к ней, пособнице врага.

Л что «враг» включал в себя миллионы брошенных им астеров, неважно. Мичо задумалась, важно ли это для тех, кто его слушает.

Марко приложил картинку с «Росинантом», защищающим «Коннахт». Если кому не хватало, вот решающее доказательство, что она в одной постели с людьми, желающими поражения Свободному флоту и Поясу.

Мичо смотрела из рубки, и в голове теснилась дюжина ответов. Она даже начала один записывать, но слова не шли с языка от ярости, и под конец женщина, смотревшая на нее с экрана, выглядела как раз такой сумасшедшей, как описывал Марко.

Они уходили от Цереры, но сильно не разгонялись. Все ведь было затеяно для того, чтобы спрятаться от смерти под крылом внутряков. Чтобы показать еще верным ей кораблям и горстке оставшихся независимыми, что на выбранном ею пути надежды больше, чем у Марко, что защита существует. Мичо каждой клеточкой тела тянулась во всю прыть рвануть из этой новой зоны безопасности, но она не за тем сюда летела. Не за тем рисковала кораблем, семьей и жизнью. И вот – треть g, а потом свободный полет, переориентация и новый разгон. Уходя из- под пушек Фреда Джонсона, она старалась сбить Марко со следа «Коннахта».

В эту ночь Оксана пришла к ней в каюту не как офицер, а как жена. Принесла с собой бутылку виски с серебристой насадкой и две груши для питья. Мичо сперва не хотела ее принимать, но уж когда приняла, вцепилась как в последнюю соломинку. Секс для Мичо был чем-то вроде музыки. Или языка. Им можно было выразить все. Сейчас он выражал гнев, грусть и одиночество.

Потом, вместе с Оксаной пристегнувшись к койке, она вслушивалась в дыхание жены, глубокое и ровное – так, наверное, звучит на Земле прибой. На сердце было хрупко и запутанно – все казалось сложнее, чем с утра. Она осторожно, чтобы не разбудить Оксану, дотянулась пальцами до ручного терминала и запустила обвинительную речь Марко. Свет экранчика залил каюту, а звук она приглушила так, что остался только далекий перестук твердых согласных. В таком виде в речи Марко проступил ритм. Бьющийся ритм, словно подражающий ритму сердца. Раньше Мичо его не замечала.

Она перешла к архивированным копиям сообществ и форумов. Полно откликов и мнений. Осуждение для нее и ее семьи. Декларации ненависти. Угрозы смертью. Ничего неожиданного. Ради того, чтобы накормить и поддержать этих людей, она рисковала всем. А они ее возненавидели – за то, что она ради них воспротивилась воле Марко. Не все, но многие. И от души.

Хорошо, что она не ради популярности старалась.

Прозвучало предупреждение о поправке курса и предстоящем ускорении. Мичо переключила терминал на систему управления «Коннахта». Надя запланировала сложный разворот по всем трем осям с переменным ускорением – после такого, если не следить за ними на всем протяжении маневра, никак не просчитать, где они окажутся. Пошел отсчет, ускорение мягко прижало их с Оксаной друг к другу и развернуло под ними койку-амортизатор – качнуло в одну сторону, в другую, в прежнюю позицию. Эпштейн рокотал глухо, словно Бог виновато прочищал горло.

Оксана зевнула, потянулась, пристроила ладонь на плечо Мичо.

– Хой, капитан! – Голос после сна и любовных ласк звучал сипловато. Мичо вздохнула и улыбнулась.

– Навигатор Буш, – отозвалась она в том же формальном тоне и сплела с Оксаной пальцы, – спали бы вы.

– А ты что? Не спится?

– Ничего, – успокоила Мичо. – Случись бессонница, обращусь к автодоку. Приму что-нибудь.

– В какой мы позиции?

Мичо чуть не спросила: «Ты о чем?» Лишь бы не думать. Конечно, Оксана имела в виду реакцию Свободного флота. Где сейчас несущиеся на них военные корабли? Сколько дальнобойных торпед выпустили по ним корабли и станции Пояса в надежде, что скорость и внезапность перехитрят их систему точечной обороны? Мичо поцеловала жену в лоб, под линией волос. Волосы у Оксаны пахли мускусом и ванильным экстрактом – она предпочитала эти духи. Чудесный запах.

– Все нас ненавидят, но никто пока не стреляет, – сообщила она.

– Но будут стрелять.

– Будут. Мы устроили себе островок безопасности. Раз они приняли нашу дань, на Цереру и на любую станцию, взятую Фредом, чтобы его, Джонсоном, можем лететь, не опасаясь погони Марко. Если только он не готов к открытому сражению с внутряками.

– А если готов, мы уже ничего не значим, – подсказала Оксана и коснулась губами ключицы Мичо. – А ты как? Ничего?

«Коннахт» разгонялся по закрученной штопором кривой, амортизатор водило из стороны в сторону. Словно вселенная сворачивалась воронкой вокруг их неподвижных тел. Мичо в темноте пожала плечами.

– Не знаю. Я уверена в том, что делаю. Добываю то, что надо Поясу, и раздаю тем, кому нужнее всего. Но… спасибо нам никто не скажет.

– Кто-нибудь да скажет, – не согласилась Оксана. И, чуть поразмыслив, добавила: – То есть не из власть имущих, конечно.

– Но мы ведь над этим и работаем, верно?

– Работаем? – Оксана протерла глаза.

– Раз никакие власти нас не любят, давайте, черт возьми, сами станем властью.

Глава 24

Пракс

Утренний распорядок не менялся день ото дня. Пракс вставал раньше всех, шлепал на кухню в халате и тапочках. Заваривал чай и готовил завтрак на всю семью. Девочкам оладьи и бекон. Им с Джуной красный рис и яйца. Он запускал через систему музыку. Обычно выбирал что-нибудь спокойное и блуждающее, как говорила про его «массажную» музыку Джуна. А к тому времени, как рис доваривался, а бекон поджаривался, он уже слушал шум душа от Джуны и голоса девочек. Сегодня выдалось такое утро, когда Мэй с Наталией мило болтали. Бывало и по-другому – когда они сердито переругивались.

Когда душ Джуны смолк, он вылил на гриль первую оладью и бросил рядом два кусочка бекона. Подходили они почти одновременно, так что можно было переворачивать двумя руками сразу. Зрелищный фокус, он всегда смешил Мэй. Из прихожей доносились властные распоряжения Джуны – умываться, причесаться, одеваться! Когда все вышли к столу, Пракс оказался единственным, кто еще не оделся на работу. Девочки похихикали над лентяем в халате, хотя он-то успел больше всех, а Пракс притворился обиженным, хотя вовсе не обижался.

После завтрака Джуна по дороге на работу забрасывала девочек в школу, оставляя его мыть посуду, тоже принимать душ и собираться в лабораторию. Они не сговаривались – просто так сложилась их домашняя жизнь. Праксу она нравилась. Приключений с него хватило на всю жизнь. И работалось ему лучше, когда все шло по накатанной.

Он подсластил себе чай тем же сиропом, которым поливал оладьи, расставил тарелки и стаканы и уже сел на свое место перед рисом и яйцами, когда вошла Джуна, по обычаю всех матерей в истории подгоняя перед собой девочек, будто пастух овечек.

Мэй в это утро была смирнее обычного, Наталия чуть веселее, но все в пределах допуска. Джуна приглушила музыку, чтобы не мешала застольному разговору. Пракс не заметил, когда разговор свернул на опасную дорогу.

– Что такое «сопротивление»? – спросила Наталия. Серьезный трезвый тон у такой малышки был чуточку комичен.

– Это показатель прохождения электронов через разные материалы, – объяснил Пракс. – Видишь ли, нам представляется, что ток течет по проводам, как вода по трубам. А на самом деле, когда переходишь на квантовый уровень, все гораздо сложнее, хотя это очень-очень хорошая модель.

– А модель – это способ что-то понять, – вспомнила Наталия. Девочка гордилась собой – это объяснение она слышала от них с Джуной довольно давно. Пракс полагал, что Наталия еще не доросла до таких сложностей, но, как видно, девочка запомнила. Впрочем, и Мэй иногда удивляла отца глубиной понимания.

– Да, – согласился Пракс, – именно так. Так вот, сопротивление показывает, насколько легко или трудно электронам протекать в какой-то среде.

Наталия наморщила лобик. Мэй отвела взгляд, а Джуна вдруг замерла. Странно. Видимо, он не сумел объяснить понятно для девочек. Пракс попробовал заново:

– Представьте себя толстую соломинку. – Он показал руками. – Через нее пить сок очень просто. А если взять тонюсенькую соломинку, через нее вытянуть сок из стакана будет очень трудно. Большая соломинка похожа на материал с малым сопротивлением, а тонкая – с большим.

Наталия очень серьезно кивнула. Такое лицо Пракс видел у нее, когда девочка задумывалась над трудной задачей.

– Это хорошо или плохо? – спросила она.

Пракс рассмеялся.

– Не хорошо и не плохо. Так устроен мир. Например, если тебе нужна цепь с низким сопротивлением, а у нее высокое, ты такую цепь хорошей не назовешь. Но только потому, что тебе нужна была другая. А там, где тебе нужно высокое сопротивление, та же самая цепь окажется хорошей. Здесь нет правильного или неправильного, это просто свойство вещей.

– Пора идти, – слишком резко вмешалась Джуна. Таким голосом она говорила, когда ее что-то тревожило. А ведь до выхода еще оставалось добрых пятнадцать минут. Может, что-то случилось у нее в лаборатории биопленок?

Оставшись один, Пракс снова сделал погромче музыку, убрал посуду, принял душ и переоделся в рабочее. Комнаты без них выглядели странными, а лишнее время немного пугало своей пустотой. Всю дорогу к станции трубы Пракс беспокоился, не забыла ли Мэй принять лекарство. Он собирался просмотреть в трубе новые данные по пищевым дрожжам, но взгляд все время срывался с ручного терминала на экран, укрепленный напротив. На нем крутили новости, но текста было не разобрать за дребезжанием вагона и голосами попутчиков. Где-то вели бой корабли – он не понял где. Земля, Япет, Паллада, Церера, Марс… В пустоте между ними, вдали от всего. Бой мог идти где угодно. Пракс только потому был уверен, что не здесь, что молчал сигнал тревоги.

На центральной станции половина пассажиров прошаркала в сводчатый переходник, уступив место встречному потоку. Среди вошедших было шесть человек в форме Свободного флота. Флотские теперь открыто носили личное оружие и держались нагловато. С ними были две девушки из штатских. Они пересмеивались, заигрывали с мужчинами. Старшей вряд ли больше двадцати. Не так уж намного старше Мэй. В самом деле… Пракс еще раз глянул новости и уткнулся в ручной терминал. Сосредоточиться по-прежнему не удавалось, но почему-то при представителях Свободного флота хотелось потупить взгляд. Сердце чуть зачастило, спина напряглась. Он ничего плохого не сделал, но ощущение угрозы и чувство вины в таком тесном родстве, что одно редко обходится без другого.

В нижнем университете их заставляли слушать и гуманитарные курсы: литературу, драму, восприятие искусства. Для общего кругозора. Пракс тогда выбрал философию, надеясь найти в ней некоторую научную строгость. С тех пор почти все забылось, десятилетия нейропластической перестройки вымыли воспоминания. То, что осталось, вспоминалось фрагментами, как давний сон. Но сейчас, когда он вжимался в сиденье вагона, несущего его к поверхности, чувствовал позвоночником гул и вибрацию, слышал слишком громкий хохот солдат, один момент он вспомнил живо и ярко. Профессор – тучный лысеющий мужчина с румянцем пьяницы и так отягощенный интеллигентностью, что вокруг него менялась кривизна пространства, вскинул руку, провозглашая: «Ужас обыденности!» Помнится, это было что-то из Хайдеггера, но здесь и сейчас Пракс понял эти слова куда лучше, чем понимал тогда.

Сейчас так и было. Ужас стал обыденностью.

Он надеялся с утра заняться своей темой, но Хана и Брайс перехватили его еще на подходе к лаборатории, пристроились рядом.

– Я посмотрел открытый раздел. Там что-то не заладилось с переносом данных, – говорил Хана. – В директории показатели на штамм восемнадцать только до девятого поколения.

– Нет-нет, – успокоил Пракс. – Я знаю, это я еще не внес новых. Собирался, да отвлекся.

Брайс сдавленно хмыкнула. Пракс ее понимал и не позавидовал бы ей. После смерти Карвонидес девушке пришлось вместе с собственной работой справляться за погибшего куратора. Пракс не первый день собирался перенести все существенные данные в открытый раздел. Он сам не знал, почему до сих пор не собрался. Просто всякий раз что-то мешало.

– Босс, – сказал Хана. – Нам нужны последние данные по восемнадцать-десять. Или нам начать новую серию?

– Незачем вам начинать новую серию, – возразил Пракс.

Они подошли к дверям его лаборатории. Хана сунул руки в карманы, выпятил челюсть, нацелил взгляд сантиметров на десять влево от Пракса.

– Знаю. Но…

– Я прямо сейчас все сделаю, – перебил Пракс. – Дайте мне полчаса.

Он нырнул к себе и плотно закрыл за собой дверь. Хана с Брайс помаячили еще за матовой стеклянной створкой и ушли. Пракс сел к столу. Ему хотелось проверить уровень воды и взять новые образцы из гидропонного. Он несколько минут боролся с искушением, оттягивая выход в раздел Карвонидес. Но он обещал: сейчас же, и в самом деле опыты на животных надо было продолжать.

Он вывел директорию сотрудников, ввел свой код доступа и подождал, пока система проверит биометрию. Потом, глубоко вздохнув, задавив подступающий ужас, вошел в материалы покойницы. Это была его обязанность. Никаких причин для беспокойства.

Две сводки были в состоянии редактирования, их для переноса пришлось закрыть. Простое дело, но несколько секунд оно заняло. Придется и ее переписку просмотреть. Проверить, не следует ли переслать что-то Брайс или наверх, к Макконнелл. В личные сообщения совать нос ни к чему, да, наверное, лучше бы ему и не знать лишнего. Только вот в теме одного сообщения мелькнуло имя Джеймса Холдена. «Новое видео Джеймса Холдена с Цереры». Джеймса Холдена, который спас Мэй. И самого Пракса. И всех. Пракс не собирался открывать сообщения. Это вышло на рефлексе. «Вроде бы интересно – ну-ка, что там?»

На экране, как и было обещано, возник серьезно заглядывающий в камеру Холден. С одной стороны, съемка выглядела профессионально. Картинка не дрожала, не дергалась. Цвета были тщательно стилизованы под программу новостей. Голос Холдена, когда тот заговорил, звучал отчетливо и ясно, не резал ухо. Но держался Холден с неловкой искренностью, какой не добьешься репетициями. Эта повадка была Праксу так знакома, что показалось, они снова встретились лицом к лицу.

– Говорит Джеймс Холден со станции Церера. Сегодня мы показываем третью серию нашего бесконечного сериала, и я очень надеюсь, что все вы ее ждали. Особенно мои друзья и родные на Земле и на Марсе. Я повторяюсь, но мы записываем наши клипы и интервью для того, чтобы у нас дома увидели лица и услышали голоса живых людей из Пояса. И… да, позвольте представить…

Картинка сместилась к долговязой девочке, сидящей в камбузе «Росинанта». Пракс подался вперед. В самые тяжелые времена своей жизни он сидел на этом самом месте. Его накрыла волна ностальгии, словно при виде своей комнаты в верхнем университете, – знакомое место, которое когда-то много значило для него, – и в нем эта незнакомая девочка.

– Элис Каспар.

– Прекрасно. Так, и где ты живешь?

– На станции Церера. В квартале Салюторг.

Пракс досмотрел до конца. Хлопки шин-син, восторг и увлечение землянина. Девочке, похоже, было за него неловко, а тот и не заметил. Старушка, которую они называли тиа, с ним заигрывала. Это выглядело… мило. Рядом с известиями о войне и гибели, с картинами вгрызающихся в сталь и керамику противника кораблей, с зашитыми в мешки телами землян видео Холдена было пустячком. Приятным. Незначительным. Даже милым.

Клип кончился. Пракс удивился, обнаружив слезы на щеках. Он вытер лицо обшлагом и вздрогнул, когда следующее сообщение автоматически открыло видео. Тонколицая женщина, смуглей, чем Джуна, но с такими же глубокими карими глазами, улыбнулась в камеру. Картинка подрагивала, цвета были отрегулированы не так профессионально, как на видео Холдена.

– Это Фатима Креган с ответом Джеймсу Холдену и всем добрым людям Пояса. Мы сейчас в лагере беженцев, открытом губернатором Арекипы, и я хочу сегодня познакомить вас с женщиной, которая кружила головы и наполняла желудки, по-моему, всему нашему городу.

Пракс слушал как завороженный. А когда видео кончилось, открылось следующее, из Шанхая: на нем старик в ермолке расспрашивал музыкантов народности хань об их музыке, а потом смотрел, как они играют в переулке, в облаке цвета глины. Пракс засмотрелся.

В дверь тихо постучали. Брайс просунула голову в щелку.

– Извините, что отрываю, сэр, но….

– Нет-нет-нет, все нормально. Я как раз переношу… – Пракс подхватил отчеты Карвонидес и перетащил их в открытый раздел. – Теперь у вас есть к ним доступ.

– Спасибо, сэр. – Помолчав, Брайс спросила: – У вас все нормально?

– Все хорошо. – Пракс снова вытер глаза. – Продолжайте.

Она закрыла дверь. Два часа рабочего времени куда-то подевались, и ему надо было спешить, чтобы взять все образцы до обеда.

«Мы могли бы спасти жизни. Одно сообщение».

Пракс закрыл отдел покойной, поставил его на административный пароль. Некогда было задумываться о постороннем. Его ждала работа. Торопясь наверстать время, Пракс прогнал свои образцы в обеденное время и успел перехватить несколько ложек риса с грибами до начала совещания. Потом пора было забирать из школы Мэй с Наталией, но он отправил сообщение одному из родительского кооператива. Девочки поиграют с подружками, пока не вернется домой Джуна. А Пракс задержался, заглянул к Хану и Брайс. Проверил, все ли данные им открылись.

Все было легко и странно, как во сне. Пракс видел себя как бы со стороны. У себя в кабинете он перепроверил дневную серию образцов. Сколько в воде растворенного углекислого газа, сколько азота, кальция, марганца. Растения выглядели хорошо, но до полной обработки статистики судить было рано. Это нормально.

Он устоял перед искушением снова открыть раздел Карвонидес. Поискать еще ролики Холдена или вдохновленных им последователей. Неудачная мысль. Вместо этого он ждал, работал, посматривал сквозь стекло. Осталась одна Брайс, а ее рабочее место было дальше по длинному изогнутому коридору. Пракс закрыл терминал, отметил уход, прошел в мужской туалет и подождал там. Вымыл руки. Подождал. Потом как ни в чем не бывало вышел на административный этаж, прогулялся к посту учета, открыл терминал гостевым аккаунтом, получил данные и протоколы, заботливо выложенные супервизором Праксидиком Менгом в открытый доступ. На экране висел бледно-голубой логотип Ганимеда. Пракс переслал копий на Землю Сэмуэлю Лабари и Ингрид Диньяж и на Луну – Горману Ле. С коротким сообщением: «Прошу подтвердить результаты».

Потом он закрыл терминал и вышел в общий коридор. Все выглядело ярче обычного – он не взялся бы судить, от усталости или возбуждения. Или по двум причинам сразу.

По пути домой он задержался у ларька с лапшой. Взял «Без крыши» для себя и Джуны. И жареного тофу для девочек. И – роскошь – рисового вина. И круглый керамический контейнер мороженого с зеленым чаем – на десерт. Дома он застал Наталию, ноющую, что приходится зубрить меры времени, и Мэй, которая, закрывшись в своей комнате, переписывалась со школьными подружками и любовалась на выступление мальчиков годами тремя-четырьмя старше нее. В другой раз он бы вытащил всех к ужину, но в этот вечер не стал никого тревожить.

Он разложил лапшу в разлагающиеся керамические мисочки, украшенные ласточками и веточками, отнес одну Наталии на рабочий столик, другую – развалившейся на кровати Мэй. Какая она выросла большая! Скоро запросто будет заглядывать ему через плечо. Его малышка, которую он не чаял увидеть живой, а теперь посмотрите-ка на нее! Когда отец поцеловал ее в макушку, девочка вопросительно подняла взгляд. Он кивнул ей на экран: трогательные ребята!

Они с Джуной вместе сели за стол, как во времена ухаживания. Пракс смотрел на нее: изгиб щеки, шрамик на костяшке левой руки, мягкая складка ключицы. Словно запасал ее на будущее, когда ее рядом не будет. Или его не будет.

Рисовое вино щипало язык. Может, оно всегда было таким: одновременно прохладным и согревающим, – только он раньше не замечал. Джуна рассказывала, как прошел день, толковала о политике и дворцовых интригах в лаборатории, а он слушал ее голос как музыку. Пракс уже собирался убрать тарелки и вскрыть мороженое, когда она наклонилась через стол и взяла его за руку.

– У тебя все хорошо? – спросила она. – Какой-то ты странный.

– Все прекрасно, – заверил он.

– Плохой день на работе?

– Нет, едва ли, – возразил он. – По-моему, очень даже хороший.

Глава 25

Фред

– жеймс Холден только что узаконил пиратство! – рявкнула с Луны Авасарала и замолчала. Вздернула брови, кивнула, словно уговаривала туповатого ребенка понять. – Он принял захваченный корабль. У пиратов. И еще поблагодарил за свою, чтоб его, долю добычи и помахал вслед. А ты, палач станции Андерсон и черте какая шишка в АВП? Сидел дрочил и не подумал ему помешать. В смысле, я знаю, Холден есть Холден, но тебе я позволила наложить руки на Цереру потому, что хоть тебя, поганца, считала взрослым!

Она отстранилась от камеры, покачала головой и щелкнула фисташку.

– Я была о вас лучшего мнения, Джонсон. Честное слово. Вся моя жизнь – цепь разочарований, а мне все не хватает цинизма.

К этому времени стало уже ясно, что она утешается звуком собственного голоса. Джонсон посмотрел на табло записи. Еще десять минут. За это время Авасарала могла добраться до чего-нибудь существенного, но он решил дослушать ее в спальне. Резкие согласные и шершавые гласные ее речи складывались в подобие фоновой музыки, пока Фред привычно возился у ночного столика. Пять таблеток, запить стаканом воды. Таблетки оставляли на языке меловую горечь, и вода не смыла их вкуса.

Круглосуточная работа – это для молодых. Он и теперь выдерживал, когда надо, но в прежние времена решительный бой с мирозданием представлялся ему честной дракой. Он мог продержаться на одной злости, а усталость вроде как очищала от грехов. Теперь он держался на кофе и таблетках от давления и надеялся, что организм не развалится на ходу. Это выглядело не так романтично.

– Робертс, похоже, загнала остатки марсианского парламента в рамки, – говорила Авасарала, – так что есть надежда от нее кое-чего дождаться. Хотя бы уверенности, что она не засрет всю нашу стратегию, лишь бы оставить на ней свою метку. Соутер пробивает Рею или Палладу, в зависимости от того, решим ли мы собрать наличных союзников, какими бы полудохликами те ни были, или лишить Инароса производственной базы. Адмирал Стейси против, боится слишком растянуть наш флот.

Обе стратегии были ошибочными. Это надо будет до нее донести. Авасарала прижала пальцы ко лбу. Коротко, прерывисто вздохнула. На миг показалась маленькой. Беззащитной. Непривычно было видеть ее такой.

– Мы перехватили еще два камня. Один снабдили маскирующим покрытием, но мы его все равно выловили. На этот раз. Я затребовала полные данные глубокого сканирования – будем искать остальные. Но толкнуть что- нибудь на пересекающуюся орбиту обходится так дешево, что Инарос мог набросать их сотнями. Так, чтобы падали месяцами. Или годами. Мы и век спустя рискуем отхватить что-нибудь, свалившееся из эклиптики с запиской: «Охрененный привет от Свободного флота». Это дерьмо будут разгребать мои праправнуки.

– Надеюсь. Если мы победим, – обратился к экрану Фред. Хоть запись и не могла его услышать. Он перебрался в ванную, и там тоже включился для него дисплей.

Больше всего в губернаторской квартире его радовал душ. Широкий, как проливной дождь, а вместо слива решетка на весь пол, так что вода уходила даже на трети g. Фред разделся и стал смывать дневную грязь и пот под рассказ Авасаралы о последних сведениях с колонизированных планет (надежных данных недоставало, но, по-видимому, дела там шли плохо), о работе по пропавшим за кольцами кораблям (есть несколько теорий и надежда, что загадку прояснят маршрутные отчеты с Медины, если их удастся заполучить) и о ситуации на Земле (ожидается вторая волна смертности – начинает сказываться недостаток продовольствия, санитарии и медицинской помощи).

Обсохнув, Фред натянул свежую рубашку и чистые брюки. Толстые мягкие носки. Маленькие радости жизни. Авасарала продолжала отчет, углубляясь в ненужные подробности и отвлекаясь на комментарии, как будто оттягивала встречу с одиночеством в своей пустой тихой комнатке на Луне. Даже ее не хватит навечно.

– Ожидаю от вас известий, – заключила она. – И я ни хрена не шучу: Не. Позволяй. Больше. Холдену. Устанавливать. Свои. Законы.

Фред присел на край кровати, закрыл глаза, уронил голову в ладони. Он не спал уже тридцать часов и сейчас заглядывал в ствол следующей вахте. Переговоры с союзами, переписывание старых контрактов под изменившееся положение дел… Эвакуация астеров из их квартир, закрытие целых районов станции ради экономии резервов. Частью сознания он воспринимал это как необходимость: остановить кровотечение, чтобы дождаться помощи. Раза три-четыре за смену вспоминал, что помощи не будет. Что решения, принятые сегодня, останутся на годы. Если не навсегда.

Искушение прилечь, закрыть полные песка глаза было сильнее, чем три десятка лет назад соблазн голода и секса. Сама мысль об этом клонила голову к подушке не меньше изнеможения. Никому, а тем более человеку его возраста, непозволительно себя так загонять, а губернаторская постель мягкая, заманчивая, простыни чистые, хрустящие. Но стоит прилечь, глаза открываются, едва голова коснется подушки. Он станет беспокойно метаться, путаться в простынях и в конце концов встанет, потеряв впустую два или три часа. Еще одна смена доведет его до состояния, когда подействуют таблетки. Он провалится в темноту под веками, сознание блаженно погаснет. Но пока еще рано.

Его первая любовница – ее звали Датиной Редстоун – в таких случаях говаривала: «Лес манит, но…», после чего вставала и отправлялась на работу. Он узнал, откуда цитата, спустя много лет после того, как они расстались, и с тех пор затаил неприязнь к Роберту Фросту.

Подтянув к себе ручной терминал, Фред оценил себя его глазком и включил запись.

«Сообщение получил. Я сделаю все возможное, чтобы держать в руках нашего общего знакомого. Однако замечу, что таким ценным ресурсом разбрасываться глупо. Ни мне, ни вам положение не позволит сделать то, что может сделать Холден со своими людьми. Кстати говоря, прилагаю список спасенного имущества с „Мински“. Корабль большой и хорошо обеспечен. Основываясь на своих полномочиях губернатора Цереры, учитывая чрезвычайные обстоятельства, я принимаю это имущество в общественных интересах. Это не закон Холдена, это просто закон. Корабль и третью часть груза я возвращаю на Землю в сопровождении „Августа Мерчанта“ и „Бетани Томас“. Этого хватит, чтоб поддержать жизнь в городе средних размеров. Понимаю, что это лишь капля в ведре, но капля по капле ведро наполнится».

Он подумал, не надо ли чего добавить. Все, что приходило в голову, было лишнее или недостаточное. В любом случае, все это могло подождать. Он пересмотрел запись, зашифровал и поставил в очередь на отправку, после чего вытащил себя из спальни. Выспится потом.

Охрана встретила его у дверей и проводила до карта в главном коридоре. Его карт был накрыт пуленепробиваемым стеклянным колпаком. Фред в нем чувствовал себя как в аквариуме. Но пока не было уверенности, что среди миллионов законопослушных граждан не затесались люди Инароса, приходилось терпеть. А поскольку такой уверенности не предвиделось, следовало привыкать. Они вывернули в коридор: карт охраны впереди и еще один позади, на дистанции, чтобы взрыв в случае чего не достал всех сразу. Логика поля боя. Теперь всюду поле боя.

Граждане Цереры уступали ему дорогу, отходили к стенам и провожали взглядами. Фреду все казалось, что ему бы следовало преклонить перед ним колени. Или хоть помахать рукой. Андерсон Доуз – его старый друг и враг – много лет вел станцию. Доузу бы такое в голову не пришло. Но и Церера тогда была другой.

Губернаторский дворец располагался недалеко от порта, ближе к обшивке станции, где сильнее всего сказывалась гравитация вращения и меньше всего – сила Кориолиса. «Росинант» получил отдельный причал в том же доке, что и «Мински», и, остановив карт у погрузочной площадки, Фред застал Джеймса Холдена уже на месте.

– А я все гадал, заглянете ли вы, – начал Холден, пока Фред вылезал из карта. – Потому что не мог не заметить, что кто-то в нас стрельнул.

– Что ты говоришь? А я думал, стреляли по пиратам.

Холден сжал губы, потемнел лицом. Но, подумав, пожал плечами.

– Ладно, пусть так, но стрелял все равно мерзавец.

– Он не из моих, – бросил Фред, направляясь к шлюзу «Росинанта». Холден уловил намек и пристроился рядом.

– Я догадался, кода увидел, что другие не последовали его примеру. За что, кстати, спасибо.

– На здоровье, – отозвался Фред, проходя в грузовой трюм. Амос Бартон – широкоплечий и добродушный – остановил свой мех и, кивнув, пропустил их. Пресловутую Клариссу Мао Фред лично не знал, но девушка, которая метнулась от лифта в мастерскую, наверняка была она. Видал он и более удивительные союзы, но редко. Подождав, пока Холден тоже войдет в лифт, Фред отправил его на жилую палубу. Когда кабина удалилась за пределы слышимости, продолжил:

– Мне надо с тобой кое-что обсудить.

– Хорошо бы тот выстрел, я на нем вроде как завис.

– Им занимаются. Мы уже знаем, что стреляли сторонники Свободного флота, и знаем, какой склад вскрыли, чтобы раздобыть боеприпасы, но… нет, я по другому поводу.

– Намерены меня арестовать как пособника пиратов?

– И об этом подумывал, – хмыкнул Фред, – но нет.

– Из-за Бобби? Потому что я сомневаюсь, подходит ли ей эта роль посланника.

– И не из-за нее. Ты знаешь, я собираю большой совет. Встреча на высшем уровне всех ветвей АВП, не присоединившихся к Свободному флоту.

– Пижамная вечеринка.

Фред поморщился.

– Я бы предпочел называть ее иначе.

– Виноват. Просто мне понравился образ. Вы очень серьезно подходите к встрече лидеров АВП.

Лифт остановился на жилой палубе. Выйдя, Фред свернул к каюте Холдена. Шаги стучали по палубе непривычно громко, но, может, это потому, что уже не было большой команды, наполнявшей помещение звуками жизни. Ни разговоров, ни музыки, ни смеха. А может, все это Фреду только почудилось.

– Они не хотят собираться на Церере, – вздохнул Фред. – Пока флот здесь, не хотят.

– Однако отсылать флот я бы не посоветовал.

– Да, нежелательно. Мы сошлись на станции Тихо, но при условии, что там не будет кораблей ни МРК, ни ООН.

Холден задержался перед каютой. Наморщил лоб. С такой миной он выглядел моложе настоящего возраста.

– Мы идем в каюту, потому что вам по вкусу мой виски, да?

– Да, – согласился Фред. Холден поразмыслил, дернул плечом и вошел первым. Капитанская каюта была просторней остальных на корвете, но от вещей Наоми Нагаты в ней сделалось тесновато. Холден открыл шкафчик, достал фляжку и две груши, наполнил их, не переставая говорить.

– Какие шансы собрать такую встречу, чтобы Марко не прознал?

– Шансов мало. – Фред взял протянутую ему грушу. – Но это ко всем нашим предприятиям относится. АВП тебе не разведслужба. В нем все держится на сплетнях и личных связях.

– А в разведслужбе иначе? – спросил Холден, и Фред засмеялся.

– Ладно, немножко похоже на разведслужбу. Но я к тому, что да, информация просочится, если не в деталях, то в общих чертах. Засекречивать ее – пустое дело. И даже вредное. Если мы прокрадемся в обход Свободного флота на цыпочках, могут подумать, будто мы их боимся. Все должны видеть, что я передвигаюсь без опаски. Без глупостей, но и без страха.

– Например, на военном корабле, – предложил Холден. – Только не принадлежащем ни Земле, ни Марсу. Например, на независимом грузовичке, которому случалось поработать на АВП. На таком, который Марко уже пытался пару раз подорвать, да не вышло.

Виски и вправду был хорош. Богатый сложный вкус, аромат дубовой бочки и приятная крепость. Фред вернул грушу Холдену и покачал головой на предложение налить еще. Холден допил свою выпивку, ненадолго задумался, налил себе по новой и выпил.

– Знаете, – сказал он, убирая виски и груши обратно в шкафчик, – Инарос постарается сорвать вашу встречу.

– Потому я и не посылаю сообщений через систему связи. Не знаю, насколько она скомпрометирована, и твердо верю, что из рук в руки надежнее. Но, признаться, хоть мы и стараемся скрыть от него подробности, я надеюсь на такую попытку. Атакуя в ярости, человек раскрывается как никогда. К тому же если он бросится на нас, то даст передышку Па.

– Я думал, вы не желаете с ней объединяться.

– Не желаю. Это слабый ход, и нам еще придется за него поплатиться. Но раз уж мы его сделали, выжмем из него все возможное. Лучше решительно ошибаться, чем показать им, что колеблемся.

Холден откинулся на стену, скрестил руки, скривился. Фред ждал.

– Чем это кончится? – спросил Холден.

– Мы надеемся вывести его на ошибку. Он надеется дождаться ошибки от нас. Кто обделается последним, проиграл. Кто обделается предпоследним, победил. Такова война.

– По-моему, я спрашивал не про войну, – сказал Холден.

– Да? А про что?

– Вы всегда говорили, что добиваетесь места за столом переговоров. Как нам добиться мира? Я про этот конец.

Фред долго молчал. В груди у него поднималась густая, болезненная тоска.

– Честно? Не знаю я, чем это кончится. Я даже не знаю, будет ли конец. Я всю жизнь дрался. Сперва на одной стороне, потом на другой. И что я теперь вижу? Что сталось с вратами? С Землей? Все мне теперь незнакомо. Я делаю, что делал всегда, потому что не знаю, что еще можно сделать.

Холден глубоко вздохнул и выдохнул сквозь зубы.

– Когда нам готовиться к отлету?

– Я сказал Драммер, что закруглюсь здесь через две недели. Хорошо бы через четыре дня от сегодняшнего вылететь. Пока у людей Марко не готов план. Заставим их действовать без подготовки.

– Хорошо, – кивнул Холден. – Мы вас отвезем.

– Я распоряжусь, чтобы мои люди давали тебе все, что потребуется. Не провожай.

Фред кивнул и ушел к лифту.

Спускаясь, он прикрыл глаза, отдался вибрации механизма в подошвах ботинок, в ноющей спине, в макушке. Столько еще надо было сделать до отбытия. Предстояла встреча с командой «Мински», но до того он обещал проконсультироваться с генеральным прокурором Авасаралы, чтобы нечаянно не связать Землю какой-нибудь неудачной формулировкой. И еще он хотел хотя бы на месяц вперед установить ротацию патрулей, чтобы его непредвиденная отлучка ничего не сбила. И еще он хотел спать.

Когда Фред выходил из шлюза, у него пискнул ручной терминал. Новое сообщение с Земли. От Авасаралы. Он задержался в просторном доке. В рокоте воздуховодов и лязге погрузочных мехов. В запахах смазки и пыли. Охрана уже двигалась навстречу в готовности препроводить его в аквариум. Фред отмахнулся и открыл сообщение.

Авасарала говорила из коридора, на ходу, упруго шаркая ногами в лунной микрогравитации. Выглядела она не менее усталой, чем Фред, но улыбалась хитроватой усмешкой. Фред не знал никого другого, кто бы так весело разочаровывался в человечестве.

– Я сбросила твой список координатору спасательной миссии, – сказала она… когда же это? Восемь минут назад? Или десять? Обычно Фред легко вычислял задержку сигнала в уме. – Он не то чтобы в оргазме, но, думаю, пригласит тебя выпить, когда заглянешь к нам. Осторожней с ним. У него масса пожеланий.

Кто-то ее отвлек. Авасарала оторвала взгляд от камеры, мотнула головой.

– Мне что, и ему жопу подтирать? Его дело – решать, а не меня спрашивать, что ему решить.

Сдержанный почтительный голос ответил что-то вроде «Да, мэм», и Авасарала двинулась дальше.

Фред невольно улыбнулся. Когда они враждовали, она была хорошим врагом. Теперь, когда стали союзниками, он видел, как они похожи, и от этого Авасарала казалась почти человеком.

– О чем я? Ах да, о спасательной миссии. Я высылаю список необходимого на планете. Если сумеешь передать его Па, будь любезен. Очевидно, мы все теперь чертовы пираты!

Глава 26

Филип

Вечером перед отлетом «Пеллы» с Паллады Розенфелд устроил ужин для Марко и других капитанов. Открытое пространство холла, предназначенное для сборки конструкций, преобразилось в тронный зал в невесомости. Тихая мелодия журчала, как ручей. Раздаточные платформы топорщились радужными, как масляная пленка на воде, грушами с вином и водой. В ветерке от воздуховодов раскачивались красные и золотые ленты. На стенах между поручнями и упорами для ног трепетали полотнища золоченой бумаги. Команда «Пеллы» смешалась с розенфелдовскими управленцами Паллады, мундиры Свободного флота резко и воинственно выделялись на фоне вольного штатского стиля местных. Молодые мужчины и женщины в алых и голубых развевающихся одеяниях плавали в воздухе, раздавая тапас из бобово-зерновой муки, устрицы с карри – только что из баков и чесночные колбаски с настоящим мясом под кожурой.

Ни один элемент декора не намекал на согласие. Ничто не напоминало о концессиях Земли и Марса. Сочетание традиционной астерской эстетики и пышной роскоши опьянило Филипа еще до первого глотка.

– Не знаю, что и понимать под «очисткой», – засмеялся его отец, – если не «избавление от нечистых».

Розенфелд суховато хмыкнул в ответ. Филип не одну неделю провел с этим человеком, но так и не научился его понимать.

– То есть у вас это в планах.

– В идеале. Перемены в мировом масштабе всегда грозят утратой перспективы. Надежды опьяняют людей. Па оседлала волну и теперь воображает, что в силах подчинить себе прилив. Я не предвидел раскола, но был готов к чему-то подобному.

Розенфелд кивнул. На другом конце гулкого зала две женщины хором пропели несколько тактов знакомой песни, но тут же сбились и расхохотались. Филип всмотрелся в надежде, что одна из них ответит на его взгляд. Что кто-то из девушек следит за ним, парящим в обществе великих мыслителей Свободного флота. Никто на него не смотрел.

Отец понизил голос. Продолжал так же непринужденно и дружелюбно, но с напором:

– У меня есть план на случай откола каждого. На Па, Санджрани, Доуза. На вас. Следующий мой удар всем покажет, насколько она слаба. Никто дунуть не успеет, как ее поддержка выгорит.

– Вы уверены, – в утверждении Розенфелда скрывался и вопрос. Он отпил из своей груши, закашлялся. Филип видел: отец ждет, пока этот пупырчатый закончит мысль. Розенфелд вздохнул и кивнул. Филип почувствовал, что чего-то не понимает. Что-то скрывалось под поверхностью вопроса – не ухватить.

– Только ведь она кормит голодных. Мирянам такое любо, си но?

– Купить голоса дармовщиной – дело нехитрое, каждый может, – вставил Филип.

Розенфелд оглянулся, будто только что заметил парня.

– Верно, верно.

– Джонсон со своей сборной солянкой вместо флота, – продолжал Марко, – выпучив глаза, цепляется за Цереру. Двинуться дальше, не подставившись, не может. Отступить и отдать нам Цереру не может. Они в ловушке. Как мы и предвидели.

– Верно, – повторил Розенфелд, оставив «но» висеть в воздухе. Возражения волочились за ним ленточками украшений, «Верно, но с тех пор, как бросили Цереру, слабыми выглядим мы… верно, но вы позволили подчиненной отколоться и не сумели ее придавить… Верно, но из губернаторского дворца на Церере распоряжается Джонсон, а не вы». Филипа каждое из этих «но» било под дых, а возразить нельзя было, ведь они не прозвучали. И отец не мог возразить. Розенфелд сделал еще глоток, взял с платформы кусок мясной ткани и, придерживаясь одной рукой, чтобы не сносило, стал есть. Держался миролюбиво, но взгляда не отводил.

– Великие стратеги умели дождаться идеального момента для удара, – сказал Марко. – На данный момент внешние планеты наши, они нас свободно пропускают. Марс, Земля, Луна… и даже Церера… они укрылись за стенами, а мы свободно передвигаемся в просторах вакуума. Мы повелители космоса. Чем лучше они понимают, как мало значат, тем больше отчаиваются. Нам только и нужно, что дождаться своего шанса.

– Фред Джонсон, – напомнил Розенфелд, – уже связался с Карлосом Вокером и Лян Гудворчан. И с Эйми Остман.

– Вот пусть с ними и потолкует. – В голосе Марко впервые проскользнуло острое лезвие. – Пусть они увидят, как он теперь мелок. Я его повадки изучил. Знаю, вы скажете…

– Я ничего не говорю, койо, – отмахнулся Розенфелд. – Разве что вот пьем мы многовато.

– Я вам уже говорил, что Джонсона можно будет сбросить со счетов, и так оно и выйдет. На Тихо мы его не достали, достанем в другом месте. Он – мой белый кит, я буду гоняться за ним до конца времен.

Розенфелд опустил взгляд на свою грушу, чуть заметно обмяк всем телом, признавая поражение. Филип ощутил победу отца как собственную победу.

– Вы эту книгу до конца не дочитали, да? – кротко спросил Розенфелд.

* * *

Свои корабли Марко именовал «Тремя волками». «Пелла», само собой, была вожаком стаи, а поддерживали ее «Кото» и «Шинсакуто», оставленные на медленной орбите. Вывод па позицию дался сложней всего. Закупить настоящие корабли-невидимки Марко не удалось. В лучшем случае ему достались обычные с покрытием из радаропоглощающей краски поверх обшивки – конструкцией такие добавки не предусматривались, не избавляли от утечки тепла и снижали эффективность марсианской техники.

Но астеры всегда были контрабандистами, пиратами, ворами. Они умели спрятаться даже в пустоте. С Паллады уходили, отключив транспондеры, на жесткой тяге. Часами вминались в амортизаторы, сок обжигал вены, а сознание все равно уплывало. А потом они погасли. Без демаскирующего хвостового выброса охотничья стая «Пеллы» немногим отличалась от тепловатых камней, плавающих между Церерой и расположенной внутри Пояса орбитой Тихо. «Кото» рискнул притормозить тягой, чтобы пристроиться к нанесенному на карты астероиду, прикрывшись массой камня и льда. Теперь писк лидара, поймавшего его корпус, принимали за эхо астероида. «Пелла» с «Шинсакуто» зависли на орбитах, соответствующих орбитам космического мусора. Без радиосвязи, кроме как по направленному лучу. Немного газа выпустили, чтобы охладить наружную обшивку и спутать термальную подпись. Пустота была им другом. Даже в самых тесных уголках Пояса, где гуще всего разбросаны астероиды, без телескопа ближайшего соседа не увидишь. «Пелла» зависла теплой крошкой стали и керамики в триллионах квадратных километров – обрезком ногтя в океане.

Даже если с Цереры их видели – а могли и увидеть за долгие недели молчаливой охоты, – то не отличили от тысяч нелицензированных старателей, контрабандистов и разлетающихся по домам астерских семей. Чтобы их найти, Джонсону и его союзникам-внутрякам надо было знать, где искать. А если бы одного и отыскали, рядом поджидали еще двое.

До совета, созванного отчаявшимся Фредом Джонсоном из осколков АВП, оставались еще недели, но Марко собрал своих и канул в темноту задолго до предполагаемого вылета Фреда с Цереры. «У каждого свои повадки», – сказал он. У Фреда была повадка сбить с толку финтом, а вслед за тем ударить в полную силу. Источники утверждали, что флоты не сдвинутся от Цереры. Раз о полной силе речи не шло, оставалось ждать финта. Вот они и зависли, нацелив пассивные сенсоры на Цереру и Тихо, на манер сметливых мальчишек, что следят за другой рукой фокусника. Когда Фред, сказал Марко, обратится с мольбой к уцелевшему отребью АВП, он узнает. И когда потенциальные союзники увидят гибель Джонсона…

Да, Мичо Па они потеряли. Но на ее место у Марко найдется сотня других. Сила притягивает к себе так же верно, как масса. А порой и вернее.

Марко ежедневно проводил в ожидании по многу часов. Пристегивался к амортизатору, будто в любую секунду ожидал рывка, раз за разом пробегал глазами по показаниям датчиков и все равно уходил со смены энергичным и смешливым, в приподнятом настроении. Филип не унаследовал природной выносливости отца. Первые несколько дней он был так же сосредоточен и так же готов к применению силы, как Марко, но даже в те дни отходил то в тренажерку, то на камбуз, то к себе в каюту, а со временем волнение в груди сменялось чем-то больше похожим на беспокойство. Или на злобу. Только Филип сам не знал, о чем беспокоится и на кого злится.

Когда «Мински» под конвоем «Коннахта» подошел к Церере, Филип не усомнился, что час настал. Вот она, Па, крадется навстречу единому флоту, как кошка, несущая в залог любви дохлую мышь. Филип ощутил, как кровь кипит в предвкушении боя. Сейчас они всем покажут, что Свободный флот сильнее всех врагов. Филип не был одинок: кажется, вся команда «Пеллы» – Джози и Карал, Бастьен и Джун – разом затаили дыхание, напряглись, готовясь к перегрузке и к бою.

Все, кроме Марко.

Тот остался прежним, вел наблюдения из своего амортизатора в рубке. Видел удар с Цереры, видел, как «Росинант» защитил «Коннахта». И все ему было нипочем. Он проследил за передачей «Мински». Когда записывал анафему Па, разоблачая ее как пособницу внутряков, он вроде бы проснулся, но только пока шла запись. Едва камера отключилась, снова ушел в себя. Филип утешался тем, что это не то равнодушное оцепенение, которое накрыло отца после ухода с Цереры. Марко затаился, как хищник в засаде, а «Пелла», дрейфующая на орбите вокруг далекого солнца, словно уже вцепилась в станцию Церера.

Через несколько дней после ухода «Коннахта» Филипу приснился сон о Земле – только это была не Земля. Это был тяжелый космический корабль – надстройка за надстройкой, протянувшиеся вниз до бесконечности. В сердцевине у него горел огромный огонь, и Филип затерялся в нем, что-то разыскивая. Какую-то драгоценность, которую он хранил, да потерял, или ее кто-то спрятал. И еще за ним гнались. Его кто-то искал, так что Филип из охотника становился добычей и снова охотником.

Во сне он плыл по длинному коридору. Чисто на инерции. Со всех сторон скользили захваты и упоры – чуть- чуть не дотянуться. Сильно пахло чем-то горячим и минеральным. От обнажившегося железного ядра Земли. От ее горящего сердца. И в конце полета что-то было. Что-то дожидалось его. Мать и армия убитых им мертвецов. Они скребли костяными пальцами по палубе, угрожая и обещая. Филип проснулся с криком, рвал крепления койки, словно они его душили.

Потом пальцы снова заскребли, дверь в каюту сдвинулась. Карал плавал в коридоре, смотрел озабоченно. Или взволнованно.

– Хой, Филипито, – поздоровался он. – Бист бьен?

– Отлично, – ответил Филип. Сколько он спал? Чувствовал себя так, словно проснулся посредине суточного цикла, но мог и ошибаться. В последнее время он так много спал, что сбился со счета. Все равно делать было нечего, кроме как ждать, – какая разница, чем убивать время. Но пересып отзывался так же, как недосып, – мысли мутились, наваливалась усталость.

– Тебя зовет Марко. На командную, ага?

Филип кивнул левой ладонью, уже отстегивая крепления правой.

– Кон кве? – спросил он. – Случилось что-то?

Озабоченность Карала расползлась зверским оскалом.

– Дуи, – кивнул он, – Но пусть Марко тебе сам покажет, да?

Подтягиваясь по лифтовой шахте, Филип слушал заполошный стук сердца. Сон еще не ушел, переливался в твердость корпуса под его руками. Волнение и ужас рядились друг в друга, говорили одним голосом. В рубке освещение было установлено на боевую готовность, все посты заняты: Сандра как раз пристегивалась, Вингз уже сидел на месте. Из кабины донесся голос Бастьена – предчувствуя ускорение, Филип заранее подумал: «сверху». Отрывистые, короткие фразы. Воздух будто прояснился, Филип видел все как в первый раз.

Марко на шарнирах развернул свое кресло к нему. Лицо в отсветах экрана, глаза в тени. Филип отдал честь, и Марко вскинул руки.

– Вот и настало время, Филип. Терпение и самопожертвование подвели нас к единственному, идеальному моменту.

В такие минуты Марко говорил совсем как землянин. Филип кивнул, сердце забилось чаще. Он не знал, надо ли смотреть на Марко или можно повернуться к экранам. Марко, рассмеявшись, притянул сына к себе, указал на тактическую схему. Светящаяся точка.

Если смотреть с корабля невооруженным взглядом или через камеру, снимающую в том же спектре, свет корабля теряется иа звездном поле. Даже Церера виделась бы темным пятнышком, заслонившим свет звезд. На экране важная точка выделялась ярче, ее курс был отмечен линией. Филип оглянулся на Марко – позволит ли, и, когда тот кивнул, отдалил изображение так, что на нем высветилась вся траектория.

Маленький корабль на полной тяге гнал от Цереры к Тихо.

– Фред Джонсон, – сказал Филип.

– Мало того. – Под спокойствием Марко чудилось опьянение восторга. – Посмотри световую подпись.

Филип посмотрел и моргнул. Дыхание сперло в груди. Подпись «Росинанта». Корабль Джеймса Холдена. И матери-изменницы. Чистый, четкий центр всего, что он ненавидел, что они стремились победить. Вот оно, в подарочной обертке!

– Я за ними следил. Из-под прикрытия Цереры они вышли. Одни в пустоте – наедине с нами. – Марко блаженно улыбнулся, но взгляд из тени глазниц изменился. Он уже не наслаждался моментом, а смотрел на Филипа. Не просто смотрел – видел. Видел насквозь. – Карал, – позвал Марко. Крупный мужчина замер, не закончив пристегиваться. Марко чуть развернулся. – Ты нужнее в машинном. Контроль повреждений, да?

Карал пожал плечами и стал отстегиваться. Марко снова обернулся к Филипу, подбородком указал ему на освободившееся кресло. Это твой пост. Занимай. Карал нырнул в лифтовую шахту – последними скрылись его ноги. Филип втянул себя в амортизатор. На экране светилось управление огнем. Торпеды. ОТО. Он держал в руках меч «Пеллы».

Предупредительный гудок прозвучал словно издалека. «Пелла», неделями продремавшая в пустоте, готовилась к бою. Укол иглы – и холодная яркая струя армейского сока, разлившись по венам, подожгла его изнутри. Филип сам стал пламенем, поджигавшим все, к чему прикоснется.

На тактической схеме загорелись две новые точки. Новые звезды в засеянной звездами черноте, обе отмечены как свои. «Кото» с «Шинсакуто» выскочили из укрытий и ринулись в атаку. «Пелла» метнулась под Филипом, прихватив с собой его амортизатор и всю командную палубу. В унисон зашипели шарниры – Бастьен разворачивал корабль, и кресла ориентировались под новый «верх», менявшийся от толчков маневровых сопел. Рокот двигателя отдался в корпусе и костях. Словно кто-то другой двигал руками Филипа, вводившими боевую задачу. Один корабль против трех. «Росинанту» ничего не оставалось, как погибнуть.

– Видят нас, они! – выкрикнул Бастьен. – Запятнали!

– Филип, – сказал Марко.

– Са-са, – отозвался Филип. Одним движением он развернул ОТО к точке, обозначавшей врага: они разгры-зут на куски подлетающую торпеду. «Пелла» снова рванулась, перегрузка ускорения усилилась. Филип позволил локтям тонуть в геле – пальцы остались на встроенном управлении. За дыхание приходилось бороться. Пять g. Шесть, а ускорение возрастет. Волки на воле. Стая берет разгон.

Поле зрения сузилось, с периферии наползали тени – как мертвецы во сне. Ему чудилось, что она здесь. Наоми Нагата. Но это всего лишь отзывался недавний сон и прилив крови. Амортизатор пискнул, новая порция сока прояснила голову. Звенели онемевшие губы. Филип уже не мог оторвать головы от подголовника. Он сам стал кораблем. Или корабль стал им.

Он слышал, что отец пытается заговорить, но перегрузка и на нем сказалась. «Пелла» стонала, ее конструкции осаживались, прогибались. Высокие гармоники обертонов звенели тревожными колоколами.

На мониторе Филипа загорелось сообщение. От отца. От капитана. От вождя Свободного флота и освободителя Пояса.

«СТРЕЛЯЙ БЕЗ КОМАНДЫ».

Глава 27

Бобби

– Подтверди приближение четырех быстродвижущихся, – с напряженным спокойствием попросил Алекс.

– Вижу, – сказала Бобби.

Челюсть ныла от перегрузки. Канонирский пост отследил новые торпеды и добавил их к отмеченным на экране шести. Три корабля, надвигающиеся на них под различными углами, были распознаны как «Пелла», «Шинсакуто» и «Кото». Личный корабль Марко Инароса и два корабля поддержки, а спрятаться «Роси» негде, кроме как за собственным дюзовым выбросом. Враг был еще далеко – в миллионах кэмэ – и начинал атаку под неудачными для себя углами. «Роси» уже ушел. Уходил, как игрок с мячом, увернувшийся от трех набегающих с разных сторон противников. Только вот у противников имелись пушки.

В точке математического равновесия скорости, массы и расстояния, определявшей половину пути, их ожидал выбор. Произвести переворот и начинать торможение к Тихо или затягивать гонку до бесконечности? Позволив Свободному флоту застать их в пустоте между базами и станциями, они рисковали перевести погоню в мерзопакостную битву ресурсов. У кого первого кончатся боеприпасы или реакторная масса. Учитывая нынешнее состояние системы вне Пояса, разумнее казалось начинать торможение и надеяться, что «Роси» попадет под прикрытие станции Тихо раньше, чем Свободный флот сделает из него лепешку: металл с кровью.

Заботой Бобби и Алекса было сохранить корабль до момента, когда придется решать. Бобби отслеживала торпеды. Хорошо бы они оказались обычного типа. Торпеды еще не вошли в зону досягаемости точечной обороны. Когда войдут, «Роси» примется их пережевывать, разрывая на куски крошечными вольфрамовыми ядрами. Если все ограничится шестью, он наверняка справится. С десятью пришлось бы труднее, ио, если ударят не все враз, «Роси» скорее всего совладает и с десятком.

В ухе прозвучал встревоженный голос Холдена:

– Когда можно будет отстреливаться?

– Быстродвижущиеся объекты войдут в зону ОТО через шестьдесят восемь минут, – доложила Бобби. – Церера не отвечает? Я бы не обиделась, если бы оттуда запустили по сукиным детям несколько дальнобойных.

Ей хладнокровно и деловито ответил Фред Джонсон:

– Я над этим работаю.

– Наши новые друзья уже близко, – заметил Алекс. – Ожидаются некоторые неудобства.

– Понял, – сказал Холден.

«Росинант» и так шел на трех g. У Бобби ускорение отзывалось в глазах и суставах. От дрянного сока ныла и мутилась голова, а во рту стоял вкус формальдегида. Остальная команда, располагавшаяся ниже, – и Холден, и Джонсон – уже пристегнулась, изготовившись к бою. Из наушников Алекса просачивался голос Сандры Ип, звучавший по личному каналу. Наоми тоже с кем-то разговаривала, ее голос слышался сквозь палубу внизу.

Отдававшие в живот тревога и страх были знакомы, как любимая песня. Логика тактики и силовых столкновений, размазанная по экрану, походила на предвидение будущего. Если «Церера» выпустит залп дальнобойных торпед, «Шинсакуто» наверняка отколется, чтобы их перехватить. Бобби заранее видела кривую, по которой Алекс будет уводить «Роси», вырывая несколько лишних секунд до столкновения с торпедами Свободного флота. Векторы вражеских кораблей нашептывали ее подсознанию о безрассудстве и агрессии. Наверняка на каждом из тех кораблей кто-то производил такой же анализ и приходил к тем же выводам. Замечал что-то, не замеченное ею, или упускавший мелочи, которые Бобби ухватила. Одна серьезная ошибка вела к плену или гибели. Один промах врага, и они уйдут.

И кроме всего перечисленного – паршивого сока, страха, отчаянных усилий сохранить ясность мыслей, когда кровь норовит скопиться в затылке, – было кое-что еще. Теплое чувство, что она на своем месте. Команда на нее рассчитывает, и ее жизнь зависит от того, что каждый в команде работает эффективно, профессионально, с полным знанием дела.

Так ей и хотелось умереть. Не в больничной постели, как бабушка. Не в унылой норе на Марсе, с пистолетным стволом во рту или горстью таблеток в брюхе, как неудачливые ветераны. Ей хотелось победить, защитить свое племя, стереть врага в кровавую, безнадежную кашу. Но если это не удастся, хоть умереть в попытке. В голове всплыл вычитанный когда-то обрывок: «…Умереть готов за кости пращуров своих и храм: своих богов». Да, примерно так.

– Дерьмо, – ругнулся Алекс. – Вижу еще шесть. Всего шестнадцать быстродвижущихся.

– Есть, – подтвердила Бобби.

– Что это они так редко швыряются? – удивился Холден.

– «Шинсакуто» готовится к перевороту с торможением, – сообщила Бобби. – Надо думать, Фред уговорил Цереру помочь.

– Да, – подал голос Фред, – как раз пришло подтверждение.

– Мне придется рвануть, чтобы дать нашим ОТО шанс пережевать эту дрянь, – предупредил Алекс.

– Все по местам? – спросил Холден. Ему ответил хор голосов. Ни единого «нет». – Делай, что нужно, Алекс.

Тот оглянулся на нее. В кабине находились только посты пилота и канонира. Такое расположение позволяло перекликаться при отказе системы. Главное – координация этих двоих, об остальных до конца боя можно забыть. Все остальные жизни на борту в бою станут мертвым грузом.

– Готова, стрелок?

– Убью гадов, – отозвалась Бобби.

«Росинант» рванулся вперед, врезав ей по спине. Плечи вдавило в гель, пальцы на управлении едва шевелились. Изображение на экране расплылось – сплющенные глазные яблоки отказывались фокусировать зрачки. Бобби напрягла бедра и плечи, выгоняя кровь в туловище. Амортизатор звякнул, в кровь пошла новая доза дешевого сока. Она дышала с придушенным хрипом. Восемь g? Если не больше. Охренеть, как долго.

Время тянулось бесконечно, а потом звонок предупредил, что первая группа торпед вошла в зону обстрела ОТО, и подключилось решение баллистической задачи. Алекс уводил «Роси» в поворот, вынуждая атакующую группу смещаться. Давая ей лишнюю долю секунды. Потом на ее экране загорелись золотистые огоньки ОТО. Очереди отзывались в корпусе, словно Бобби вела свою музыку. Четыре торпеды вспыхнули разом, но еще шесть танцующим движением ушли от потока металла и по спирали продолжали приближаться. Алекс резко свернул, поймал одну краем дюзового выброса, а остальные пять вынудил уклоняться. Бобби достала четыре. Пятая сместилась, ушла из-под огня, метнулась к ним…

Алекс завопил бы, но под перегрузкой выдавил только тоненький визг. Корабль развернулся на три дополнительных градуса, позволив вступить в игру еще одному орудию, и вражеская торпеда умерла, развалилась на светящиеся осколки за кормой и растаяла под дюзами.

На экране перед Бобби высветилось сообщение Алекса: «Ответим тем же?»

Два корабля гнались за «Роси», спеша сократить дистанцию. Бобби не знала, отвага это или глупость. Возможно, ни то, ни другое. Набитые ас горами корабли не славились любовью к перегрузкам, но на войне как па войне. Рискуешь, потому что иначе нельзя. Однако третий откололся, а две точки, как говаривал ее старый сержант, определяют шанс. Эти гады шли ужасно близко друг к другу.

«ЕССТЬ», – напечатала она и не потрудилась исправить ошибку.

Она направила в звездную пыль между «Пеллой» и «Кото» пять торпед. Корабли Свободного флота теперь обстреливали «Росинант» из ОТО, снаряды светились на экране низками жемчужин. Алекс легко ушел из-под выстрела. Расстояние еще было великовато для тактики ближнего боя, но астеры, возможно, об этом не знали. Или просто заменили выстрелом оскорбительный выкрик.

Бобби видела, как кривые траекторий точечной обороны смещаются в сторону торпед, разгонявшихся по воображаемого линии между двумя кораблями. Сбиты две ее торпеды. Три. Четыре. Зато когда пятая вошла в промежуток между «Пеллой» и «Кото», их корабельные программы мгновенно вычислили, что теперь обстрел торпеды зацепит и дружеский корабль. Два корабля рванулись врозь, при этом «Кото» сбросил торпеду, которая врезалась в снаряд Бобби за секунды до попадания.

Этот маневр выиграл для них несколько мгновений, но обошелся в четверть запаса торпед. «Роси» не мог позволить себе затягивать игру при таких убытках. Но Бобби уже рассчитала следующее решение и скинула его Алексу. К его чести, он не колебался. Гравитация отвалилась мгновенно, эпштейновская тяга «Роси» упала до нуля. Амортизатор хлопнул ее по боку – заработал, разворачивая корабль, бортовой маневровый. Выстрел пристроенной вдоль киля рельсовой пушки отбросил корабль. Этого орудия проект марсианского корвета не предусматривал. Разворот продолжался, пока они не вернулись на прежний курс, и тогда эпштейновская тяга вновь вдавила ее в амортизатор десятью g, а встречный рывок маневрового погасил вращение. Тактика боя для марсианских фрегатов не предусматривала разворота на триста шестьдесят с точно рассчитанным выстрелом рельсовой на полпути, но, подумалось Бобби, старый преподаватель тактики ее бы одобрил.

Внезапно навалившаяся тяжесть вызвала приступ тошноты, сердце затрепыхалась от перепадов кровотока и давления. Должно быть, на миг она вырубилась, потому что попадания в «Кото» не увидела. Только мерцающее облако перегретого газа, расплывающееся за его кормой от сброшенного сердечника. Вдавленная в амортизатор Бобби сумела все же улыбнуться. Она ждала, что «Пелла» отвернет, бросится на помощь товарищу.

Не дождалась.

Бобби ввела новое решение, передала его Алексу, и они повторили маневр. Невесомость, вращающий момент, рывок отдачи рельсовой и наваливающаяся ударом тяжесть. Но теперь «Пелла» знала, чего ожидать. На такой дистанции даже долей секунды, уходивших у «Роси» на разворот, хватало, чтобы враг опередил их и уклонился. Бобби швырнула в «Пеллу» еще две торпеды, но их расстреляли на безопасном расстоянии.

«Пелла» тоже дала торпедный залп, но теперь, когда «Шинсакуто» и «Кото» не зажимали ее с боков, Бобби и глазом не моргнула. С ухищрениями было покончено. Дальше бой будет затянутым, простым, жестоким. Что-то в трахее скользнуло, куда не следовало, пришлось кашлянуть, и от этого на миг закружилась голова.

Теперь она видела конец. Долгую, отчаянную гонку в расчете на то, что у врага первым кончатся снаряды ОТО или торпеды. И что к тебе подоспеет союзник, вмешается в схватку. Но задолго до того подступит порог торможения. Они минуют точку возврата, после которой реакторной массы не хватит, чтобы погасить разгон. Они застрянут на ужасающе длинной орбите, полагаясь на милость того, кто их догонит. Для Бобби эта точка была пределом.

Заставив лежащие на встроенном управлении пальцы повиноваться, Бобби послала Холдену сообщение: «ОТВЛЕКИ ИХ».

Почти мгновенно пришел ответ: «???»

«ОТВЛЕКИ ИХ».

Бобби ожидала неизбежных призывов объясниться и была приятно удивлена, когда включился передатчик. Направленный луч к «Пелле». Она отметила, что запрос на связь принят. Хорошо. Она хотела отсчитать от пяти, но где-то на трех сбилась. Выдохнула сквозь стиснутые до крошки во рту зубы и повторила то же решение. Невесомость, разворот, выстрел и снова навалившаяся тяжесть, вопль позвоночника и зависшее на краю обрыва сознание. Не сработало. «Пелла» опять уклонилась.

Должен быть способ. Она не позволит врагу загнать «Роси». Больше она не подведет свою команду. Должен быть способ. Если бы выстрелить долей секунды раньше… но рельсовая пушка умела стрелять только прямо вперед. Выжатые из глаз слезы камешками падали в гель у виска. Все еще восемь g? Она сквозь пелену на глазах вглядывалась в стрелковую схему. Наверняка что-то есть. Другой способ провести прямую между двумя точками.

Можно было повторить маневр еще раз, но «Пелла» уйдет, как уходила до сих пор. Рельсовая умеет вычерчивать только идеальные прямые, а теперь, когда «Пелла» поняла, что означает разворот, ее компьютеры отлично предсказывают траекторию снаряда и уход от нее. Что-то… что-то есть. Крошечный, светящийся призрак догадки. «Пелла» повторит маневр уклонения…

А как она уклонялась до сих пор?

Преодолевая скрип в запястье, Бобби вывела запись боя, открутила, секунду за секундой. «Пелла» дважды отскакивала от выстрела рельсовой. Оба раза подключением маневровых левого борта – уходя в сторону и тут же выравниваясь работой правых. Таким образом она удерживалась на прежнем курсе, не сворачивала. Но раз это вошло в привычку…

Бобби повторила выстрел еще раз. Тошнота от переворота, лязг рельсовой, треск амортизатора под спиной. И «Пелла» уклонилась еще раз. Тем же способом. Повторяемость – брешь в ее броне. В брешь можно воткнуть нож.

Во рту стоял густой формальдегидовый вкус. Они шли вне зоны ОТО, но это ведь просто условность. Снаряды не испаряются вне этой зоны и не замедляют движения. Не попавшая в цель вольфрамовая болванка уносится в черное ничто с той же скоростью, с какой вылетела из дула. Только огромный простор космоса сберегает корабли от шальных попаданий.

А здесь случайностей не будет.

Болели пальцы. Болела голова. Бобби не обращала внимания. Она вывела на схему скорости всего, что у нее осталось. ОТО – до метров в секунду. Торпеды начинают медленнее, зато идут с большим ускорением. Снаряд рельсовой по-настоящему быстрый.

Головоломка. Всего лишь головоломка. Решение есть, и она его найдет. Будет единственный шанс. Бобби ввела новое решение, связав все воедино.

«Ты мой, дерьмец. Теперь ты мой».

Она передала решение пилоту.

«Росинант» содрогнулся: высокое ускорение усиливало вибрацию от ОТО. Снаряды на экране походили на золотое облачко. Тысячи снарядов несутся навстречу несуществующей торпеде. На такой дистанции рассеяние не позволит зацепить «Пеллу», да и направление не то. Это выглядит промахом. Или случайным выстрелом. Пустяком, не стоящим внимания. Следом пошли торпеды. Три торпеды по крутым траекториям нацелились на «Пеллу». Явная угроза. Белые штрихи обозначили внутреннее напряжение, вектор, направляющий их к цели, и ускорение в сторону левого борта «Пеллы». Ее ОТО открыли огонь, фонтаном брызнули на зашатавшуюся в маневре уклонения торпеду. На долгие страшные минуты фрагменты головоломки зависли воздухе.

Не сойдется. Они разгадают уловку. Если очевидно ей, они тоже увидят.

Торпеда неслась навстречу левому борту «Пеллы» и иссякающему огню ее ОТО. «Пелла» тоже выбросила три торпеды. Золотое облачко снарядов ОТО «Роси» подлетало к месту.

Алекс заглушил тягу – как раньше. Разворот. Рельсовая выстрелила за долю секунды до наведения на «Пеллу», у «Роси» хрустнул хребет. Увидеть результата Бобби не успела: «Роси» замкнул дугу, и двигатель вышел на прежнюю мощность. А «Пелла» – флагман Свободного флота и личный корабль Марко Инароса – увернулась от снаряда рельсовой точь-в-точь как раньше. Точь-в-точь. Качнувшись вправо.

Точно под удар облачка снарядов ОТО.

Сколько болванок попало в цель, Бобби не знала, но «Пелла» вильнула, продолжая путь на полной тяге, даже когда ее курс пролег перпендикулярно курсу «Росинанта». Алекс сбавил ход, при трех g Бобби почувствовала себя легкой, как воздушный шарик. Проверив боезапас, она увидела, что истратила половину торпед, и выпустила половину оставшихся вслед «Пелле», в дюзовый конус подбитого корабля. «Пелла», лишившаяся по меньшей мере одного маневрового по правому борту, отстреливалась из ОТО.

И только тогда до Бобби окончательно дошло, что происходит: вражеский корабль развернулся к ним хвостом и удирал из плоскости эклиптики к равнодушным звездам. Алекс отрубил тягу, подвесив их в невесомости. Под затылком у Бобби было мокро. То ли вспотела, то ли слезы из глаз натекли. Или лопнула кожа, и она плавала в собственной крови. В любом случае, ей было хорошо.

Алекс уставился на нее круглыми глазами и только головой мотал. Понемногу его губы расползались в улыбке. Он захихикал, и Бобби подхватила. Ребра болели. Горло саднило. При попытке шевельнуть левой рукой взбунтовался локоть, выбитый из сустава и грубо поставленный на место.

– Господне дерьмо, – выговорил Алекс. – То есть охрененное господне дерьмо!

– Знаю, – сказала Бобби.

– Это было круто! – Алекс с воплем ткнул в воздух кулаком. – Есть! Мы надрали им задницы!

– Надрали, – согласилась Бобби, закрывая глаза и глубоко, медленно вдыхая.

В солнечном сплетении щелкнула хлопушка, и она снова захохотала. Тонкий, далекий, как дом, звук добился ее внимания. Она слышала его не первую минуту, но в горячке боя не замечала. А теперь, услышав, узнала сразу.

Медицинская тревога.

Глава 28

Холден

Холден уходил из земного военного флота с отметкой о позорной отставке в досье и негнущейся от облегчения и праведного гнева спиной. Тогда величайшая ирония виделась в том, что сузившийся выбор дальнейшей карьеры и померкший статус принес ему чувство свободы. Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что чувство свободы было на втором месте после скрытого, почти неосознаваемого облегчения: больше не придется видеть боев между кораблями.

С тех пор как его домом стал «Росинант», Холден вел охоту за пиратами от имени АВП. Сражался над Ио, дрался в медленной зоне. На Илосе. Струсь он тогда и останься на службе, жил бы в тысячу раз спокойнее. Раньше ему это в голову не приходило. Во всех пережитых сражениях он был при деле. Так много лет работал с минимальной командой, что отчаянные усилия малой четверки представлялись ему нормой. Теперь, с полной командой и Фредом Джонсоном на борту, у него был человек на каждом посту и еще резерв на подмену. Даже когда перегрузка втискивала его в амортизатор, едва позволяя дышать, у Холдена чесались руки. Сделать хоть что-то. Управлять хоть краешком действия. Влиять.

На деле, попытайся он что-то сделать, только помешал бы. Наблюдай за тактической схемой и попробуй не вырубиться – вот буквально все, что он мог. Даже звать на помощь Цереру пришлось не ему. Фред, занимавший кресло на дальнем конце рубки, справился лучше. Когда вырубилось и перешло на аварийку питание, Амос или Кларисса взялись за ремонт раньше, чем он успел отметить ущерб. Мфаф со Стейнбергом занимали центральные посты, Ломбо с Дрогой находились в машинном, две пары «пилот-канонир» готовы были вступить в дело, снеси Свободный флот кабину. Так что Холден проследил, как отворачивает на перехват дальнобойных торпед с Цереры «Шинсакуто» и переключился на «Кото» с «Пеллой» – флагманом Инароса, – которые всплывали снизу, подобно акулам.

В соседнем кресле хватала воздух ртом Наоми. Холдену хотелось заговорить с ней, спросить, как она, хоть чем-то утешить. Он мысленно представил ее ответ: «Ценю заботу, но хорошо бы отложить беседу о моем эмоциональном самочувствии на после боя». Здесь он тоже ничего не контролировал. Ничем не мог помочь. До нее было меньше метра, но все равно что миллион километров.

Когда отключилась тяга и корабль закрутило, Холден понял, что они погибли. И тут же тяга вдавила его в подушки. Мелькнула мысль, на самом это деле или начались галлюцинации, но тут «Кото» отвернул. И даже тогда потребовалось несколько секунд, чтобы осознать происходящее, – а едва он осознал, все повторилось. Он услышал, как стонет придавленная перегрузкой Наоми.

Холдену захотелось крикнуть Бобби, чтобы перестала. Крикнуть, что на корабле люди – в том числе астеры. Да и выросшие при силе тяжести не выдержат целого дня при восьми g, и паршивый сок их не спасет. Но даже этого нельзя было – раз Бобби действует так, значит, нет другого выхода. Ему оставалось только злиться и терпеть.

Вот почему, когда возможность действовать наконец появилась, Холден чуть не потерял сознание от облегчения.

«ОТВЛЕКИ ИХ».

Он смотрел на текст мутными больными глазами. Кого Бобби просит отвлечь? Команду? Врага? Непослушными пальцами он выжал: «???»

Она ответила тем же: «ОТВЛЕКИ ИХ». Холден уставился на слова. При всем желании помочь он едва ли мог сделать больше, чем уже делал его корабль. Электронный блок управления засыпал преследователей радиопомехами, всеми силами слепил вражеские торпеды. Лазерный передатчик закачивал высокочастотным излучением датчики «Пеллы». По части отвлекающих маневров «Роси» делал все возможное.

С другой стороны, чем еще заняться? А воспоминание о лазерной связи навело его на мысль.

Он добрался до управления передатчиком и ввел запрос на связь с «Пеллой» по направленному лучу. Пусть думают, что требует сдачи. Или сам готов сдаться. Умом Холден понимал, что следует волноваться. Там ведь Марко Инарос. Человек, разрушивший Землю. Пытавшийся захватить Наоми, а его убить. Но за болью от перегрузки, сквозь отрегулированное соком биение сердца он ничего не чувствовал.

Направленный луч подхватил носитель, помедлил, выясняя длину волны и протокол, а потом соединение установилось, и Холден взглянул в глаза Марко Инаросу. Он видел этого человека на снимках. Смотрел его публичные видео. Лицо было ему знакомо, как личико какой- нибудь звездочки третьего разряда. Перегрузка прижала волосы Марко к черепу, натянула кожу и щеки. Мужчина выглядел моложе своего возраста. Холден понадеялся, что ему тяга оказала ту же услугу.

Холден не принял в расчет, что торможение «Пеллы» не позволит разговаривать вслух. Все переговоры приходилось вести в текстовом формате. Впрочем, теперь, когда они взглянули друг другу в лицо, большего и не хотелось. Монитор располагался в каких-нибудь шестидесяти сантиметрах от лица Холдена. И от Марко не дальше. Это создавало иллюзию близости. Холдену видна была мелкая неровность в линии волос у Марко ближе к правому виску. Сосудики в глазах. Возникало чувство интимности. Неловкое чувство, можно сказать. А от неподвижности к нему добавилось жутковатое ощущение, будто смотришься в зеркало, а на твой взгляд отвечает кто-то другой. Вот он, человек, который взялся за судьбу человечества, как за работу на полставки, – прямо перед ним. Протяни руку, дотронешься.

Трудно сказать, что выражало лицо Марко, а что дорисовало воображение Холдена. Презрительную усмешку, затем растерянность. Может быть, Холден это видел, может быть, всего лишь ожидал увидеть. Но вот в злобном блеске глаз иод конец он не сомневался. Лицо Марко напряглось от усилия, и Холден приготовился принять сообщение. Издевку, обвинение. Он ошибся.

Марко справился с управлением, и на экране возникло новое лицо. Молодое. Смуглое. Приплюснутое ускорением, но ошибиться было невозможно. Филип Инарос. Мальчишка не смотрел на Холдена, вряд ли знал о его присутствии. Видимо, на его мониторе Холдена не было. Марко просто позволил Холдену взглянуть на мальчика.

Холден не понял, что он должен был увидеть. Возможно, имелось в виду вульгарное мужское бахвальство. «Пусть сейчас она и с тобой, но я поимел ее первым». Вполне на уровне Инароса. Или тот хотел показать, что сын ненавидит их не меньше отца. Но если на Марко Холдену было неловко смотреть, то лицо Филипа его заворожило. Холден невольно искал в юношеском лице черты Наоми. Такая же складка век. Изгиб скул и форма губ. И двигался он так же, как Наоми, под перегрузкой.

Больше всего его поразила юность парня. В его возрасте Холден еще не покидал Земли. Просыпался на монтанском ранчо, завтракал с многочисленными родителями, прежде чем отправиться чинить изгороди и проверять турбины ветряков. Подумывал о военном флоте, потому что Бренда Кауфман его бросила, а Холден верил, что будет любить ее вечно.

Бывают ошибки, которые делаются по молодости. Их совершает чуть ли не каждый.

Тяга отрубилась. Амортизатор Холдена в который раз завалился набок, дернулся от выстрела рельсовой пушки и опять подставился под отяжелевшее тело. Глаза мальчишки на экране округлились, его кресло тоже качнулось. Что-то произошло с «Пеллой». Кто-то закричал. Тонко завыл сигнал медицинской тревоги. Луч сорвался, когда включилась тяга «Росинанта». Перегрузка и теперь была сильнее обычной, но после долгой гонки на восьми g все полости тела радостно расправились. Рядом не то охнула, не то перевела дыхание Наоми. Кто-то орал ему в ухо: восторг, возбуждение. Во рту стоял вкус крови. Преодолевая боль в локте, Холден дотянулся до монитора, переключился от встроенного в кресло управления на обычное, вывел тактическую. До сознания дошел голос Алекса, глухой, будто из-под воды. «Это было круто. Есть! Мы надрали им задницы!»

«Пелла» шла все с тем же высоким ускорением, но теперь прочь, от них. За кораблем гналась волна торпед с «Росинанта». Холден, не задумываясь, разоружил их.

Пальцы зависли у экрана, сознание разваливалось, собиралось и снова разваливалось, как всегда под конец долгого разгона. Кровь, возвращаясь в мозг, несла с собой странные, мимолетные ощущения. Левой ноге стало холодно и мокро, словно он вступил в реку. Запахло паленым волосом. Налетел праведный гнев неизвестно на кого и так же внезапно ушел. Холден прижал ладонями глаза, откашлялся. Боль прострелила позвоночник. В ушах звенело.

Нет, это не звон.

– Джим…

Он извернулся, преодолев неестественную тяжесть тела. Наоми ворочалась в своем кресле, тщетно пытаясь приподняться. Лицо у нее было пепельным. Полуочнувшийся мозг Холдена включил панику. «Она ранена! Что-то случилось. Это я виноват».

– Что? – хриплым, хлюпающим голосом выдавил он. – Что случилось?

Из кабины спускалась Бобби – напрягая все мышцы, перебирала ступени трапа. Наоми глянула на нее и снова на Холдена. Указала куда-то, вытолкнула пару слов:

– Фред. У него удар.

– Ох… – Пока Холден выговаривал этот звук, Бобби уже рванулась вперед, отстегнула и приподняла Фреда. При таком ускорении старик весил больше двухсот кило. Бобби качнулась, но удержалась на ногах, обнимая его за плечи, вытаскивая из кресла. Холден доковылял до лифта, крикнул наверх:

– Сбрось тягу, Алекс. Переводи на треть g.

– Противник еще…

– Если пальнут в нас, придумай что-нибудь. Тут чрезвычайная ситуация.

Гравитация опять отвалилась. Расправился позвоночник, колени будто раздулись. Бобби уже занесла Фреда в лифт и спускалась к медотсеку. У нее на руках Фред выглядел крошечным, лежал, как в колыбели, закрыв глаза. Холдену хотелось верить, что его руки, обвившие плечи Бобби, цепляются за нее. Что в них осталась сила. Он не знал, так ли это.

В ушах билась какофония голосов. Все желали знать, что произошло. И происходит.

– Стейнберг! – гаркнул Холден. – Вы на оружии. Патель, вам связь. – И он стянул наушники. Жизнь возвращалась, корабль полнился еле слышными шумами, и ничего другого Холден слышать не хотел. Скорее бы.

Наоми тронула его за плечо.

– Все будет хорошо.

– Правда?

Она беспомощно пожала плечами:

– Не знаю.

Подошел лифт. Они погрузились и спустились на жилую палубу. Если «Пелла» уже управляема, может заложить петлю и вернуться. Бой может возобновиться в любую секунду, застать их вне амортизаторов. Холден сознавал, что надо бы разгоняться, мчать к Тихо. Он прошел по темному военному коридору к медотсеку. Корабль стал другим. Все как было, но казалось новым. Свежим. Чужим.

Фред лежал на столе, пристегнут поясом. Автодок прицепился к плечу, вставлял иголки в вены. Больной выглядел страшно беззащитным, словно усох за время, пока его несли сюда из рубки. Бобби стояла над ним, скрестив руки на груди, и сияла, как ангел из Ветхого Завета. Из тех, грозных. Из тех, что прогоняют из рая и в одну ночь уничтожают войско. Она не подняла на них глаз.

– Плохо? – спросил Холден.

Бобби выразила ярость одним пожатием плеч.

– Он умер.

* * *

Он не знал, почему забота о теле выпала Амосу с Клариссой, но им это подошло. Амос раздел покойного, Кларисса обмыла кожу Фреда влажной салфеткой. Холдену здесь нечего было делать, незачем смотреть. Но он стоял и смотрел.

Они не разговаривали. Не перешучивались. В прикосновениях Клариссы к телу Фреда была спокойная деловая интимность. Сочувствие без сантиментов. Амос помогал, когда надо было перевернуть Фреда и одеть его в свежую форму и когда надо было подвести под тело край мешка. От начала до конца все заняло меньше часа. Холден не знал, долго это или мало. Кларисса, работая, что-то мычала себе под нос. Тихий мотив – Холден его не знал, но мелодия то и дело переходила из мажора в минор. Тонкое бледное лицо девушки и тяжеловесный Амос идеально дополняли друг друга. Когда мешок застегнули, Амос его поднял. Легко – они все еще шли на трети g.

Выходя из медотсека, Кларисса кивнула Холдену. Сзади на шее и руках у нее виднелись синяки – при перегрузке скопилась кровь.

– Мы о нем позаботимся, – сказала она.

– Он много значил. – Голос Холдена перехватило, но он не застеснялся этого.

Что-то мелькнуло во взгляде Клариссы – грусть или усмешка.

– Я много времени провела с мертвецами. Ему теперь хорошо. Вы позаботьтесь о тех, кто остался жив.

Амос дружески улыбнулся и вынес мешок.

– Если потом сочтешь нужным напиться или подраться на кулачках, просто дай мне знать.

– Угу, – кивнул Холден, – обязательно.

Когда они вышли, он еще постоял у операционного стола. Холден не раз на нем леживал. И Наоми доводилось. И Алексу. И Амосу. Амос в этом отсеке чуть ли не заново отращивал руку. Эта смерть, ударившая наугад – так глупо, – казалась непристойной при всей своей будничности. У людей случаются удары. Фред был уже не молод. Страдал от повышенного давления. Недосыпал, загонял себя. Сок им достался паршивый. Бой вышел долгим и перегрузка тоже. Все это верно. Все понятно. И необъяснимо.

Остальные ждали на своих постах, но все уже слышали. Рано или поздно ему придется взглянуть им в лицо. Холден не знал, что скажет команде Фреда. «Мне так жаль» – а дальше?

Он провел ладонью по матрасу, послушал, как шуршит пластик. На ощупь он оказался неожиданно холодным. Не сразу дошло, что это испаряется влага от салфетки, которой работала Кларисса. Наоми он узнал по звуку шагов.

– Помнишь, когда стало известно, что он работает на АВП? – спросил Холден.

– Помню.

– В новостях только об этом и говорили целую… не помню. Неделю? Все твердили, что это измена и позор. Требовали расследования. Нельзя ли отдать его под трибунал, хоть он и ушел в отставку за годы до того.

– У нас такого единодушия не было, – отозвалась Наоми. Она вошла и прислонилась к другому столу. Говоря, свешивала волосы на глаза, как вуаль, а потом скривилась и отбросила их назад. – Мои знакомые подозревали, что он – крот. Что земляне решили подкинуть нашей организации троянского коня.

– Это тогда была еще твоя организация?

– Да. Была.

Холден развернулся, подтянулся и сел на стол. Авто- док, восприняв его вес, вывел стартовую страницу, обнадеженно посветился и через несколько секунд отключился снова.

– Я даже не помню времен, когда Фред Джонсон не значил так много. Просто…

Наоми вздохнула. Холден посмотрел на нее. Этих морщин не было, когда они познакомились. И линия подбородка изменилась. Она красива. Она смертна. Он не хотел об этом думать.

– Нас на Тихо ждут все фракции АВП, какие Фред сумел загнать, умолить, умаслить на встречу, – продолжал Холден. – А нам придется сообщить им, что Марко победил.

– Он не победил, – сказала Наоми.

– Нам придется сказать им, что мы попали в засаду и Фред погиб, но Марко все равно не победил.

Наоми улыбнулась. Рассмеялась. Странное дело, насколько легче от этого стала темнота. Не менее темной, но легче. Хоть и осталась темнотой.

– Ну, если изложить это таким образом… Слушай, в худшем случае мы не перетянем их на свою сторону. Нет, я бы не прочь перетащить к нам большую часть Пояса. Просто если они не станут нам помогать – ну, и не станут. Все равно мы сумеем победить.

– Только в войне, – сказал Холден. – Не в том, что на самом деле важно.

Глава 29

Авасарала

Горман Ле моргал, тер свои невыносимо зеленые глаза и ждал ее ответа.

– И вы не знаете, откуда прислали? – спросила Авасарала.

– Ну, с Ганимеда. Данные передачи отчетливые. Наверняка с Ганимеда.

– Но от кого на Ганимеде, вам неизвестно.

– Нет, – сказал он, подразумевая: «Да, вы правы». Ужасно невнятно он выражался.

Для совещаний на ферме в море Нектара отвели самое маленькое помещение. Холодный свет и стены из шершавой керамики, тридцать лет как вышедшей из моды. Зато система жизнеобеспечения здесь имелась автономная, так что не казалось, как повсюду теперь на Луне, будто воздухом только что кто-то подышал. А если присутствовал пороховой запах лунной пыли, так Авасарала привыкла и не замечала.

Горман Ле горбился, как школьник, забыв поставить стакан воды, который держал в руке. В этом костюме он был и вчера, и позавчера. Авасарала начинала подозревать, что биолог хранит его в шкафу и надевает перед разговором с ней. Все в нем говорило об усталости, как бывает с врачами после четырехсуточной смены, но, кроме усталости, ощущалось еще что-то. Что-то, чего она в последнее время не видела. Может быть, волнение. Надежда.

Плохо. В последнее время надежда стала ядом.

– Итак, экспериментальные данные, или как там вы называете эту хрень, могут быть подлинными, – подытожила она, – или их мог нам подсунуть Свободный флот. Или это… что еще?

– Пищевые дрожжи с усовершенствованными радиопластами. Мы разбирались, как растет протомолекула на некоторых видах ионизирующих излучений? – Вопросительная интонация не означала сомнения: скорее он спрашивал разрешения ввести ее в курс дела. – И не только ионизирующих, но с теми совсем просто. Свет – не ионизирующее излучение, а им растения питаются не знаю сколько. Но вот…

Авасарала вскинула ладонь. Ле еще несколько секунд шевелил губами, проговаривая про себя то, что она не дала произнести вслух.

– Я очень интересуюсь всеми подробностями, – сказала Авасарала, – только мне не до них. Дайте резюме.

– Если данные верны, мы на нашей базе прямо сейчас можем прокормить полмиллиона человек. Первые серии показали отличный результат. Но если эксперимент не масштабируется в промышленное производство, мы рискуем потерять не один день, вычищая культуру.

– И тогда люди умрут с голоду.

Горман опять покивал. Может, он ничего такого не хотел сказать.

– Переустановка определенно приведет к сокращению выдачи продукта.

Она подалась вперед, выхватила у него из руки стакан и заглянула в глаза.

– Тогда люди умрут с голоду. Мы здесь все взрослые. Почему бы не сказать вслух?

– Тогда люди умрут.

Авасарала кивнула и отстранилась. Ужас в том, что спине ее стало легче. Она так долго прожила в лунной гравитации, что начала привыкать. Когда вернется в колодец, придется заново акклиматизироваться. Когда. А не если. Горман смотрел на нее, сжав зубы, раздувая ноздри на манер испуганной лошади. Так и хотелось потрепать его по щеке. И еще хотелось долбаных фисташек.

– По какой теме вы защищались? – спросила она.

– М-м… структурная биохимия.

– А я по какой, знаете?

Он для разнообразия помотал головой.

– НЕ по структурной биохимии, – мягко объяснила Авасарала. – Я ни хрена не понимаю, чудо ваши волшебные дрожжи или дерьмо собачье. Так что если вы мне не скажете, с меня толку ни хрена. Так чего ради мы здесь сидим?

– Я не знаю, что делать.

Горман выглядел совсем молоденьким. Растерянным.

Желание на него прикрикнуть боролось с желанием обнять. Авасарала опустила веки, и черт ее побери, если глазам так не стало лучше. С утра она провела совещание с координаторами станций Лагранж по приему беженцев, потом с безопасниками и службой обеспечения, обсуждая организацию поступающих из колодца людей. После обеда сообщили о вооруженном восстании в том, что осталось от Севастополя, – вода и продукты там кончались, люди запаниковали. Все это сливалось в сознании в одно постоянное, усталое: «Не успеваю».

Хотелось рассердиться на Ле, но то ли Авасарала слишком хорошо понимала его паническое оцепенение, то ли просто у нее не осталось сил сердиться.

– Вы бы рискнули?

– Я бы да, – почти без заминки ответил он. – Показатели выглядят…

– Тогда вводите. Если не сработает, валите на меня.

– Я не то хотел… в смысле… Если масштабное производство даст хороший прирост, надо подумать о пересылке в колодец.

На Землю… там еще голоднее.

Она открыла глаза, Что-то в ее взгляде заставило Гормана отвернуться.

– Да, мэм. Я этим займусь.

Она встала. Конец совещанию. Уже выйдя за дверь, шаркая по желто-серой плитке к своему карту, она подумала, что надо было как-то поддержать Ле. Похлопать по плечу. Сказать доброе слово. Она его строила по привычке, не потому, что он выбился из ряда. Просто это она умела лучше всего.

Когда карт тронулся, Авасарала связалась с Саидом. Тот возник в окне на пол-экрана, оставив место для календаря и заметок, и на мелком изображении трудно было разглядеть что-либо, кроме треугольного очерка лица и курчавых волос над голубой рубашкой без ворота.

– Мэм?

– Как у нас дела?

– Ждет вашего просмотра доклад адмирала Пайсора о ситуации на Энцеладе.

– Там что-то есть, кроме: «Сраный Свободный флот свалил до нашего прихода, и теперь мы обязаны кормить еще больше народу», – или суть я уже ухватила?

– Суть такова. Были потери с нашей стороны. И «Эдуарду Карру» потребуется серьезный ремонт.

Она кивнула. Еще одна драка, чтоб их. Это как удерживать воду в кулаке. Карт заехал в подъездной тоннель. Ей отдали честь два охранника. Карт свернул на новую эстакаду, выскочил на скоростной участок перед правительственным и административным центрами в Олдрине и снова свернул, так что Авасарала заглянула прямо в глотку тоннелю. Серые стены, белые арки уходят назад и вверх. Воздух как вечный выдох. Архитектура здесь казалась мелкой. Незначительной на фоне громадных просторов Луны и Земли. Авасарала цеплялась за нее, как за спасательный конец.

– С Цереры сообщают, что «Росинант» наткнулся на засаду, но ушел. Направляется к станции Тихо.

– Хоть что-то хорошее, – сказала она.

– Еще у вас в графике личная встреча, мэм.

Личная встреча? Она долго вспоминала, о чем речь, и только когда скоростная трасса нырнула вниз, выводя ее карт на разгон, вспомнила, что Ашанти хотела повидаться. Дочь умудрилась так донять Саида, что тот вставил ее в расписание.

– Отменить, – приказала Авасарала.

– Вы уверены, мэм?

– Я не собираюсь полчаса слушать, как девчонка, которой я меняла подгузники, уговаривает меня поберечься. Скажете ей, что я устала и прилегла поспать.

– Да, мэм.

– Вы что-то хотели сказать, мистер Саид?

Саид кашлянул.

– Она – ваша дочь, мэм.

Авасарала улыбнулась. Впервые Саид ей возразил. Может, для маленького поганца еще есть надежда.

– Хорошо. Отдайте ей первый жетон на ужин из свободных.

– Это через три дня.

– Значит, через три дня, – кивнула Авасарала. Трасса прекратила разгон, ракетой выбросив ее в эвакуационный тоннель на скольки-то там сотнях километров в час. За полчаса так можно долететь до середины лунного диска. Движущееся тело продолжает движение. Кроме всего прочего, это была метафора. Продолжай двигаться, потому что, стоит дать себе отдых, неизвестно, сумеешь ли начать сначала.

Авасарала забыла, когда в последний раз медитировала. Раньше, если на работе бывало тяжело, она тратила на сеансы больше, а не меньше времени. Слушала, как шуршит в закоулках за носом дыхание, сливалась со своим телом на такой глубине, что все дерьмо оседало. Не забрось она медитации, не забыла бы, например, ободрить Гормана Ле. Страшно было подумать, сколько еще ляпов она допустила, даже не заметив.

Скоростной тоннель изогнулся, мягко прижав ее к борту машины. Она убеждала себя, что за войной и восстановлением ей просто некогда. Собственно говоря, так оно и было, но Авасарала слишком много лет знакомилась с собственным сознанием, чтобы не заметить, как морочит себя. Медитация существует, чтобы остаться собой, глубже испытать, что значит быть Крисьен Авасаралой. А сейчас она и так не сомневалась, что Крисьен Авасарала – мешок уныния, а значит, нафиг ее. Глубокая медитация, позволявшая точно, отчетливо пережить гнев, одиночество, боль и ужас, проигрывала крепкому джину с тоником и лишнему часу работы.

Потом разберется. Когда все устаканится.

Трасса начала тормозить, когда у нее звякнул ручной терминал. Саид выглядел смущенным, но не настолько, чтобы оставить ее в покое.

– Срочное сообщение с «Росинанта», мэм.

– Какого еще хрена нужно Джонсону?

– Не от полковника Джонсона. Отправлено капитаном Холденом.

Авасарала помедлила. Саид ждал в своем окне.

– Перешлите, – сказала она.

Пока она закрывала окно, Саид успел кивнуть. Авасарала переключилась на экран карта. Что бы там ни было, ей хотелось видеть происходящее, не щурясь. Появилось отмеченное красным сообщение. Она поняла, едва открыв его. Смерть читалась на лице у Холдена, как пропечатанная. И заговорил он сдержанно – так говорят в больницах. На похоронах.

Он кратко, без ненужных подробностей, изложил случившееся. «Пелла» атаковала. Они сумели отбить атаку Свободного флота. Фред Джонсон умер. А потом Холден, словно его самого хватил удар, уставился в камеру. Ей в глаза, хоть и не видел ее.

– Все собранные Фредом представители АВП ждут на Тихо. Мы идем туда, начинаем торможение. Но я не знаю, надо ли теперь туда нам, или вы пошлете кого-то другого. И долго ли они согласятся ждать. Я не знаю, что теперь делать.

Он покачал головой. Он молодо выглядел. Холден всегда выглядел молодым, но обычно – молодым и порывистым. Растерянность в его взгляде была новостью. Если растерянность не почудилась Авасарале, потому что засела у нее в сердце, в животе.

Сообщение кончилось. Терминал предложил ответить, но она сидела, держа его в руках, пока скоростная замедлялась и карт вливался в знакомые коридоры. Авасарала смотрела на свои ладони, как на чужие. Попробовала всхлипнуть – вышло натужно и непохоже. Не горе, а спектакль. Если бы картом управляла она сама, уже врезалась бы в стену или заблудилась в коридорах, не замечая, куда едет. Но машина знала дорогу, а ей в голову не пришло переключиться на ручное.

Фред Джонсон. Палач станции Андерсон. Герой флота ООН и предательский голос АВП. Она знала его десятки лет – лично и по слухам. Он был ей врагом, и противником, и случайным, ненадежным союзником. Та часть сознания, которая еще мыслила, отметила, как это странно – неправдоподобно, – что именно его смерть стала для нее каплей, переполнившей чашу. Она лишилась своей планеты. Дома. Мужа. Сохранись что-то из них, может быть, это бы ее не сломало.

Под ложечкой болело. Действительно болело, словно от ушиба, а не просто от слишком долго стискивавших тело чувств. Она потрогала пальцами, обвела границы боли, как ребенок изучает умирающую мошку. И не замечала, что карт остановился, пока Саид не открыл дверь.

– Мэм?

Она встала. Лунное притяжение представлялось не столько силой природы, сколько намеком. Его не отменишь силой воли или ударами сердца. Она снова заметила Саида и поняла, что забыла о его присутствии. Его отчаяние выглядело официозным, слишком картинным.

– Отмените, пожалуйста, всё, – сказала она. – Я буду у себя.

– Вам что-нибудь нужно, мэм? Вызвать врача?

Она нахмурилась в ответ, ощущая мышцы щек словно издалека. Телом приходилось управлять, как мехом с дистанционным контролем.

– А он поможет?

У себя в комнате она села на диван, сложила руки на коленях ладонями вверх. Как будто что-то держала. Вентилятор воздуховода гудел негромко и неровно. Как ветер в бутылочном горлышке. Бездумная, идиотская музыка. Она задумалась, замечала ли прежде его звук, – и сразу забыла. В голове было пусто. Будет ли иначе, налетит ли поток, унесет ли ее с собой? Или просто она теперь такая. Пустая.

Она не обернулась на стук в дверь. Кто бы там ни был, уйдет. Однако не ушли. Дверь на несколько сантиметров приоткрылась. И еще немножко. Саид, решила она. Или кто-то из адмиралов. Или какой-нибудь служащий вроде Гормана Ле просит разделить с ним тяжесть потерь и сомнений. Она ошиблась.

Кики уже не была малышкой. Внучка – самостоятельная взрослая женщина, хоть и юная. Кожа темная, как у отца, а глаза и нос от Ашанти. В цвете глаз отблеск Арджуны. Авасарала скрывала, как могла, но Кики не числилась среди ее любимиц. Ей трудно было терпеть критичную наблюдательность внучки. Кики прокашлялась. Женщины долгую минуту глядели друг на друга.

– Зачем пришла? – спросила Авасарала. Надеялась, что заставит ее уйти, – не вышло. Кики закрыла за собой дверь.

– Мама обижается, что ты опять перенесла встречу, – сказала она.

Ладони Авасаралы дернулись. Пальцы распрямились, ладони остались как были. Жест бессильного раздражения.

– Она тебя прислала мне выговаривать?

– Нет, – ответила Кики.

– А что тогда?

– Я за тебя беспокоюсь.

Авасарала злобно фыркнула.

– Что обо мне беспокоиться? В данный момент я самое могущественное лицо в системе.

– Именно поэтому.

«Не твое собачье дело», – подступило к горлу, но этого Авасарала не сказала. Боль в солнечном сплетении ушла глубже, вдавливаясь в кости и хрящи. Перед глазами все расплылось: слезы выступили, а малое тяготение не спешило стянуть их на щеки. Кики стояла у дверей, смотрела беспристрастно. Школьница перед директором в ожидании выговора. Она молча, помня о малой лунной гравитации, прошаркала к Авасарале, села рядом, опустила голову бабушке на колени.

– Мама тебя любит, – сказала она. – Просто не умеет выразить.

– Не ее дело меня любить, – ответила Авасарала, перебирая пальцами волосы внучки, как перебирала дочери, когда все были моложе. До того, как мир под ними раскололся. – Любовь всегда оставалась по части твоего дедушки. Я… – У нее перехватило дыхание. – Я его очень любила.

– Он был хороший человек, – сказала Кики.

– Да.

Она все водила кончиками пальцев по волосам внучки, прослеживала светлые полоски кожи. Слезы в глазах просыхали. Не падали, а когда она их сморгнула, новых не выступило. Она рассматривала ушную раковину Кики, как когда-то ушко маленькой Ашанти. И Чарнапала, когда тот был маленьким. Пока он не погиб.

– Я делаю все, что могу, – сказала Авасарала.

– Я знаю.

– Этого мало.

– Я знаю.

Странный покой наплывал на нее. В нее. На миг рядом как будто оказался Арджуна. Как будто муж читал ей лучшие из стихов, а не нелюбимая внучка стала свидетельницей ее слабости. Каждый обладает собственной красотой и проявляет ее по-своему. Авасарале трудно было любить Кики, потому что они с внучкой так похожи. Точь-в-точь, если честно. Слишком любить ее порой представлялось опасным. Авасарала знала, чего стоит быть такой, как она, и, видя в Кики себя, слишком боялась за девочку. Испустив долгий вздох, Авасарала тронула Кики за плечо.

– Ступай, скажи матери, что мне надо кое-что доделать, а потом перекусим вместе. И Саиду скажи.

– Он-то меня и впустил, – призналась Кики, садясь прямо.

– Он сует нос куда не надо и завел привычку ковыряться в моем дерьме, – отрезала Авасарала, – но на сей раз я рада.

– Ты его не накажешь?

– Еще как накажу, – объявила она, а потом, удивляясь самой себе, поцеловала Кики в гладкий, без морщин, лоб. – Просто на этот раз не со зла. Ну, иди, у меня еще дела.

Авасарала ожидала, что тушь расплылась по щекам, а оказалось – ничего. Карандаш для век, засунуть на место выбившуюся прядь, и она снова стала собой. Вывела на экран сообщение Холдена, прокрутила его, пока собиралась с духом под взглядом маленькой камеры терминала.

Когда выскочило предложение ответить, Авасарала расправила плечи, представила, будто смотрит Холдену в глаза, и включила запись.

– Прискорбное известие. Фред был хороший человек. Не идеал, но кто идеален? Мне будет его недоставать. А что делать дальше – не вопрос. Ты тащишь свою унылую жопу на Тихо и все там налаживаешь.

Глава 30

Филип

«Пелла» тащилась на трети g. После долгой невесомости даже треть отдавалась в коленях и позвоночнике. А может быть, ныли синяки от страхолюдных перегрузок оставшегося позади боя.

Проигранного боя.

Филип стоял в камбузе с миской марсианской рисовой лапши с грибами в руке, искал, куда присесть, но все места были заняты. «Кото» пришлось хуже, чем «Пелле»: снаряд рельсовой пушки продырявил реактор и расколол корпус от носа до кормы. Большинство известных Филипу кораблей на том бы и скончались, но марсианский флот строился для боев. В тонкий до прозрачности отрезок секунды «Кото» зарегистрировал попадание и сбросил сердечник, оставив беспомощную команду выживать на запасных батареях.

«Шинсакуто» откололи от группы, загнали и оставили отбиваться от торпед, выпущенных единым флотом и Церерой. Если бы «Росинант» добил «Пеллу», «Кото» так и болтался бы в пустоте. Возможно, с одними мертвецами на борту, когда отказали бы восстановители воздуха и команде осталось бы задыхаться, цепляясь друг за друга в смертной панике. Но сейчас они все были на «Пелле», спали в койках по очереди с хозяевами, занимали места на камбузе и старательно отводили глаза от ищущего среди них места Филипа.

Его команда тоже была здесь. Люди, с которыми он летал еще до того, как все началось. Ааман, Мирал, Вингз, Карал, Джози. И они тоже отводили глаза. Не больше половины оделись в форму Свободного флота. И «Кото», и «Пелла» перешли на простую функциональную одежду, какую могла бы носить любая команда, да и те, что в форме, закатывали рукава и не застегивали воротничков. Филип ощутил на себе собственный, хрустящий от свежести, застегнутый под горло мундир и впервые почувствовал себя дурачком. Словно ребенок, нарядившийся в отцовский костюм.

Гул разговоров отгораживал его, как стена. Филип замешкался. Он мог бы просто унести еду к себе в каюту. Они не нарочно его прогоняли. Просто сейчас всем тесно, и проигранное сражение еще саднит. Филип сделал шаг в сторону коридора, собираясь уйти. Он правда собирался. Но остановился, оглянулся, проверяя, не освободился ли где краешек скамьи. Нет ли для него места.

И встретил взгляд Мирала. Тот кивнул и – со вздохом, как показалось Филипу, – подвинулся, освободив ему место. Филип не кинулся со всех ног, как маленький, но заторопился, опасаясь, что место займут.

Карал сидел напротив Мирала, обоих зажимали с двух сторон незнакомцы. Темнокожая женщина со шрамом над верхней губой. Худощавый мужчина с татуировкой на шее. Пожилая женщина – белые короткие волосы и кривая, враждебная усмешка. Один Карал показал, что заметил Филипа, да и тот только крякнул и кивнул.

Пожилая, как видно, продолжала разговор, начатый до его появления, вещая с заученной непринужденностью пропагандиста.

– Кон мис койо на «Шинсакуто», флот Цереры там навсегда. Земля вне Земли.

– Навсегда – это долго, – заметил Мирал, уставившись в стол, как в книгу. – Можно думать, что знаешь на год, два, три года. Абер дальше только дерьмовое гадание.

– Я будущего не вижу, – возразила женщина, – зато вижу, что сейчас, кве но?

Филип отправил в рот ложку пересоленной лапши. Он слишком долго ждал, лапша совсем размякла. Пожилая усмехнулась, словно что-то доказала, поставила локти на стол так, чтоб видна была татуировка с рассеченным кругом АВП на запястье. Словно напоказ выставила.

– Я только говорю, может, нам пора где-нибудь победить, да? На Церере. На Энцеладе. Похоже, если мы кому напинали задницу, так сола Мичо Па, да и то не слишком.

– Мы разбили Землю, – сказал Филип. Это было задумано, как реплика в сторону, случайный вброс в разговор. А прозвучало пронзительным оправданием – Даже для его ушей. Слова легли на стол, как непоправимо поломанная вещь. Пожилая женщина тонко, ехидно улыбнулась. Или ему это только показалось. Так или иначе, она откинулась назад, убрала локти со стола. И встала, ушла с таким видом, словно доказала свое, что бы она там ни доказывала.

Карал кашлянул, покачал головой.

– Но те преоккупе, Филипито.

– С чего бы мне беспокоиться? – с набитым ртом буркнул Филип.

Карал неопределенно повел рукой: из-за всех и каждого.

– После боя каждый рассказывает свое, так?

– Да, – кивнул Филип. – Бист бьен. Я понял.

Мирал с Каралом переглянулись – он сделал вид, что не заметил. Остальные – из команды «Кото» – помалкивали.

– Хой, койо, – заговорил Мирал, тронув Филипа за плечо. – Закончишь, помоги мне с ремонтом, да? Все вылавливаю какую-то дрянь между обшивками.

Филип кончиками пальцев отодвинул миску.

– Уже закончил. Пойдем, мы.

«Пеллу» покалечило не одним попаданием, а плотным облаком снарядов ОТО. Лучше бы прямым. Выше кабины и командной палубы все было укреплено и выгнуто в расчете как раз на такое попадание. Снаряд мог сбить кусок обшивки и наделать шуму, но внутри все осталось бы цело. А так – когда пули потоком рвали борт – вышло хуже. Пострадали крепления маневровых и ОТО, датчики и наружные антенны. По всем наружным частям словно прошлись наждаком, счистив все, что торчало. Их ОТО ослепли, но пробившая защиту торпеда не сработала. Взорвись она, расколола бы корабль пополам, и той старой сучке пришлось бы ждать милости внутряков или тонуть в испорченном ее же морщинистой задницей воздухе.

И все же удар торпеды оказался достаточно силен, чтобы взломать наружную обшивку. Их ожидала долгая нудная работа – выискивать все оторвавшиеся осколки. Оставить горсть металла и керамики бренчать между корпусами, когда включатся маневровые, – значит напрашиваться на смерть. Поэтому Филип с Миралом надели скафандры, проверили другу у друга герметичность, баллоны и восстановители и заползли в пространство между обшивками. Марсианские корабли были изящны и упорядочены, все помечено надписями с датами последнего осмотра и сроками замены. Филип осветил белым огнем своего фонаря погнутую пластину наружной обшивки и рваную прореху, в которую виднелись звезды. Плоскость галактики сияла на черном белым и золотистым облаком. Не хочешь, а засмотришься.

Совсем другое дело, когда видишь звезды, а не точки на экране. Филип всю жизнь прожил на кораблях и станциях. Но увидеть миллиарды немигающих огоньков собственными глазами ему доводилось, только выходя наружу для ремонта или при операциях. Зрелище всегда бывало красивым, а порой и тревожащим. Но в этот раз оно как будто что-то обещало. Бесконечная бездна открывалась, окружала их, нашептывала, что вселенная – больше, чем его корабль. Больше, чем все корабли вместе взятые. Пусть человечество поднимет свой флаг на тринадцати сотнях точек – это будет даже не одна стотысячная. Вот империя внутряков, за власть над которой они сражаются и умирают. Еще сотня планет в десятки раз дальше – и это меньше ошибки округления в сравнении с тем, что смотрело сейчас на него.

– Хой, Филипито, – позвал по выделенному каналу Мирал. – Давай сюда. Вроде нашел что-то.

– Комме. Момент.

Мирал скорчился у силовой подводки к сенсорной установке. Луч его фонаря шарил по внутренней обшивке. На ней блестела короткая яркая царапина. Когда Мирал провел по ней перчаткой, осталось пятно. Значит, керамика.

– Хорош засранец, – похвалил Филип, скользя фонарем вдоль проводки. – Куда теперь?

– По следу, – бросил Мирал, карабкаясь вниз по трапу из скоб.

Доберутся до Паллады – проведут полный осмотр. Есть аппараты, вдувающие азот и аргон во все закоулки корабля и выдувающие все, что в них застряло. Но все, что можно, лучше сделать заранее. И еще, подумалось Филипу, между обшивками, кроме них, – никого. Пока идет работа, здесь самое уединенное место на всей «Пелле». Побыть одному – достаточная причина продолжать работу.

Мирал негромко, победно ахнул. Филип потянулся туда, где примостился его напарник. Мирал, сняв с пояса клещи, занялся поврежденным участком проводки, вытащил осколок и улыбнулся так, что видно было даже сквозь маску шлема. Заноза оказалась не больше ногтя, с одной стороны зазубренная, с другой гладкая.

– Большой, – присвистнув, оценил Филип.

– Си но? – согласился Мирал. – Оставь эса бастардо, носился бы здесь пулей, да?

– Одним меньше, – сказал Филип. – Посмотрим, сколько еще найдется.

Мирал, сжав кулак, согласился и запихнул осколок в карман.

– Знаешь, когда я был твоих лет? Пил тогда, я. Пил с койо, вечно толковавшим, в каких заварухах побывал. Он во многих побывал. Любил подраться, думаю.

– Угу.

Филип спустился пониже, поводил лучом по чехлу маневрового двигателя. Он не понимал, к чему клонит Мирал.

– Тот койо говорил, когда начинается заварушка, это чаще оттого, что другой ублюдок стыдится, са-са. Может, и не хочет разбивать себе кулаки, но не видит другого выхода, чтоб команда не сочла слабаком.

Филип за своим щитком шлема поморщился. Может, Мирал говорит о Церере? Филипа до сих пор иногда тревожил тот случай. Не само по себе насилие, а вспышки унижения от мысли, что девушка из бара его бросила. Ему не хотелось бы на этом останавливаться.

– Кве са, эс, – буркнул он в надежде этим и отделаться.

Но Мирал продолжал:

– Я только говорю, когда человек чувствует, что потерял лицо, да? Он скажет, чего и не думает. И поступает не так, как хотел бы.

«Я как хотел, так и поступал, – подумал, но не сказал Филип. – И снова поступил бы так же».

Но наждак пришелся по больному месту, а он уже раз сегодня повел себя как паршивый мальчишка. Лучше думать своей головой. Только оказалось, Мирал говорил вовсе не о том.

– Твой отец? Он хороший человек. Астер до мозга костей, да? Просто ублюдок Холден для него как заноза. А аллес[16] иной раз собьют с ног, и аллес потом наговорит лишнего. Не хорошо и не плохо. Так устроены люди. Не принимай близко к сердцу.

Филип застыл. Обернулся.

– Не принимать близко к сердцу? – Это был вопрос. Требование объясниться.

– Да, – сказал Мирал. – Твой отец сказал, не подумав.

Филип направил луч на Мирала, осветил немолодое лицо в шлеме. Мирал сощурился, поднял руку, заслоняя глаза.

– Что он сказал? – спросил Филип.

* * *

Жилье Марко было не то что чистым – безупречным. Стены сияли свежей полировкой. Темные пятна, всегда нараставшие на скобах у двери от прикосновения сотен рук, начисто выскоблены. На мониторе ни пылинки. Сандаловый ароматизатор из воздуховода не совсем заглушал запахи дезинфектанта и противогрибкового средства. Даже шарниры койки сверкали в мягком освещении каюты.

И сидящий за монитором отец выглядел самим совершенством. Волосы чистые, идеально уложены. Мягкая каштановая бородка подстрижена так аккуратно, что наводила на мысль о подделке. Мундир будто впервые надет. Хрустит от чистоты каждой складкой. Идеально застегнут, словно своей скрупулезностью и силой воли Марко рассчитывает подтянуть по той же мерке остальную команду. Будто власть Марко над системой концентрировалась в нем самом. Каждый атом на своем месте.

С монитора говорил Розенфелд. Марко уловил слова «к любым случайностям», на которых Марко оборвал видео и обернулся к нему.

– Да? – Филип не разобрал, что слышалось в отцовском голосе. Спокойствие, да. Но у Марко имелись сотни разновидностей спокойствия, и не всякая означала, что все в порядке. Филип остро вспомнил, что после боя они еще не разговаривали.

– Пообщался с Миралом… – начал Филип, скрестив руки и прислонившись к дверной раме.

Марко не шевельнулся. Не кивнул, не отвел глаз. Под его темным взглядом Филип чувствовал себя обнаженным, терял уверенность, но отступать было нельзя. Не раньше, чем он спросит.

– Говорит, ты сказал, что это я виноват?

– Потому что так и есть.

Ответ прозвучал просто и деловито. Без горячности, без насмешки и без укора. Но Филипа словно ударили в грудь.

– Ага, – сказал он. – Бьен.

– Ты был канониром, и они ушли. – Марко хирургически четким жестом развел руками. – Что за вопрос? Или ты хочешь сказать, что ошибся я, решив, что ты справишься?

Филипу нелегко было вытолкнуть слова из горла.

– Не я загнал нас под снаряды, а? – сказал он. – Канонир, я. Не пилот. И рельсовой у меня не было, да? У пинче Холдена была.

Отец склонил голову к плечу.

– Я всего лишь сказал, что ты не справился. Теперь ты мне объясняешь, что и не должен был справиться? Что так и надо?

Эта разновидность спокойствия Филипу была знакома.

– Нет, – сказал он. И поправился: – Нет, сэр.

– Хорошо. И то плохо, что ты завалил дело. Нечего теперь скулить.

– Да, – сказал Филип, хотя на глазах у него были слезы. – Я не скулю, я.

– Так признай это. Будь мужчиной. Скажи, что завалил дело.

«Не я, – подумал Филип. – Я не виноват».

– Я завалил дело.

– Ну и ладно, – кивнул Марко. – Я занят. Будешь уходить, закрой дверь.

– Ага, ладно.

Филип не успел отвернуться, а Марко уже занялся монитором. Его голос прозвучал тише вздоха:

– Слезы и оправдания для девчонок, Филип.

– Извини, – сказал Филип и задвинул за собой дверь.

Он шел узким коридором. Слушал голоса из лифта. Голоса с камбуза. Две команды в помещениях для одной, а он сейчас не стерпел бы никого рядом. Даже Мирала. Особенно Мирала.

Он мной прикрывается, думал Филип. Так сказал Мирал. Они не удержали Цереру, потом его оскорбила Па своим уходом. А когда они собрались показать, что со Свободным флотом шутки плохи, три волка не сумели завалить сраного «Росинанта».

Марко унизили. А дерьмо сносит против вращения, только и всего. И все-таки под ребрами у Филипа ныло, как от удара. Он не виноват. Он виноват. Он не скулил и не оправдывался. Только вот именно этим он и занимался.

Он включил свет в каюте. Его койку грел один из техников. Разбуженный, тот заморгал на свет, как мышонок.

– Кве са?

– Я устал, – сказал Филип.

– Найди другое место, – посоветовал техник. – У меня еще два часа.

Филип уперся пяткой в койку, качнул ее. Техник, чтобы не перевернуться, выставил руку и стал отстегиваться.

– Ладно, – буркнул он. – Если так устал, ложись на хрен.

Бормоча себе под нос, мужчина собрал одежду и вышел. Филип запер за ним дверь и забрался в койку, не сняв провонявшей потом и вакуумным герметиком формы. Слезы подступали к глазам, но он их проглотил, загнал боль поглубже, заставил найти себе другое место.

Марко не прав. Отец стыдится, что упустил Холдена, Джонсона и Наоми. Так сказал Мирал. Мужчины, когда стыдятся, говорят то, чего не думают. Поступают, как не поступили бы с ясной головой.

Не Филип завалил дело. Марко ошибся, вот и все. На этот раз он неправ.

Слова возникли в голове отчетливо, словно прозвучали. Филип никогда не слышал от нее этих слов, но произнес их голос матери. «Знать бы, в чем еще он неправ».

Глава 31

Па

Евгения никак не годилась под оперативную базу. Не астероид, а рыхлая груда мусора и черного камня на общей орбите. Астероиду и вращающейся вокруг него крошечной луне не хватало ни силы тяжести, чтобы плотнее сбить этот мусор, ни тепла, чтобы его сплавить. Дюнаретам вроде Евгении нечего было предложить строителям: ни твердой основы для площадки, ни внутренней структуры для зацепки. Даже шахту здесь было не вырыть – слишком быстро смещались и распадались ткани астероида. Построй на нем купол – воздух уйдет в рыхлый грунт. Попробуй раскрутить – развалится на части. От научной станции, построенной три поколения назад Землей и давно заброшенной, остались руины – бетон-герметик и раскрошившаяся керамика. Город-призрак в Поясе.

Существовал лишь один довод в ее пользу: Евгения была необитаемой и располагалась не слишком далеко от Цереры, от сомнительной защиты единого флота. Но и эта близость была временной. Период вращения Цереры на пару процентов короче, чем у Евгении, так что с каждым днем расстояние между ними возрастало, и пузырь безопасности растягивался, угрожая лопнуть. Хотя, по чести сказать, если к тому времени, когда Цереру с Евгенией разнесет по разные стороны Солнца, им все еще придется скрываться от Свободного флота, эта проблема будет не главной.

Маленький флот Мичо, даже не пытаясь обосноваться на поверхности, соорудил наклие[17] порт, вращавшийся вокруг основной массы астероида: сварили вместе несколько грузовых контейнеров, устроив из них коридоры, склады и шлюзы. Крошки-реактора хватало на восстановление воздуха и обогрев, восполняющий утечку тепла. Времянка собиралась дешево и быстро, к тому же из стандартных и вездесущих материалов, позволяющих тысячу раз применять единожды найденное решение. Конструкция вырастала из семени трех-четырех контейнеров, ширилась, укреплялась и связывалась, образовывала промежутки там, где они требовались, сплачивалась там, где нужна была плотность, разбрасывала вокруг белые хлопья разлагающегося герметика.

Ходили рассказы о мастерах, годами выживавших в «наклие», но чаще такие использовались так, как использовала Мичо: под склад и заправочную станцию. Дрейфующие склады, где пошлины и налоги не подъедали скудный старательский бюджет. Сверхчистая вода обеспечивала пиратам реакторную массу, питание и кислород. Такие станции были старшими братьями захоронок, разбросанных по космосу Свободным флотом. На мониторе Па база походила на древнее морское животное, еще не освоившее многоклеточности. А «Паншин» на ее фоне выглядел стройным и компактным.

Два корабля так точно подогнали орбиты, что выглядели неподвижными, прочно причаленными к порту. На шкуре станции пестрели огоньки рабочих фонарей и сварочных аппаратов, виднелись паучки мехов, перетаскивавших груз с «Паншина». «Коннахт» за много часов погасил эпштейновскую тягу, чтобы не расплавить порт вместе с «Паншином», и на орбиту выходил бережно, на маневровых. Перегрузка торможения лишь намекала, что неплохо бы устроиться в койке.

– Нас запятнали. Отвечать? – спросил Эванс.

Он теперь на все спрашивал разрешения. Как перепугался у Цереры, так и не пришел в себя. Эта была проблема, но одна из многих, и Па не очень понимала, как ее решить.

– Отзовись, пожалуйста, – попросила она. – Дай знать, что я собираюсь к ним.

– Есть, сэр.

Эванс повернулся к своему монитору. Мичо потянулась, разгоняя кровь по жилам. Она сама не знала, почему нервничает перед встречей с Эзио Родригесом. Они были знакомы не один год – виделись иногда. Родригес – один из многих вместе с ней мешавших внутрякам выжимать Пояс, как тряпку на выброс. А теперь вот принял ее сторону против Свободного флота. С тех пор как спасательная миссия Па приобрела нынешний вид, они впервые будут дышать одним воздухом. И что взять с собой на встречу с человеком, рискнувшим собой и командой, чтобы тебя поддержать? Открыточку с благодарностью?

На ее смешок обернулась Оксана. Мичо покачала головой. Вслух это прозвучит не смешно.

– «Паншин» ответил, сэр, – сообщил Эванс. – Капитан Родригес в порту.

– Тогда и мне в порт, – сказала Мичо. – Оксана, корабль на тебе.

– Сэр, – послушно, хотя и не без огорчения отозвалась Оксана. Ей тоже хотелось в порт, но кто-то должен был приглядывать за Эвансом, а эти двое в последнее время сблизились. Может, Эванс, оставшись с Оксаной наедине, сумеет выговориться. Лучше, если ему самому захочется. Хороший капитан не приказывает подчиненному выложить свои тайные страхи. А Мичо, будь она хоть сто раз его женой, оставалась капитаном.

«Коннахт» занял место в неполном километре от «Паншина» и порта Евгении. Оксана малость споказушничала, но Мичо не возражала. Ей так быстрее и проще добираться. Скафандр у нее был марсианский, бронированный, но без силовых приводов. Отличного качества, как все нелегальные покупки Марко. Бертольд с Надей сопровождали капитана, оба при личном оружии. Выйдя из шлюза «Коннахта», они неспешно двинулись через пустоту – экономили горючее и, болтая ногами в звездной бездне, спорили, чья очередь вечером стряпать. Мичо вдруг охватило счастье. Просто не верится, что люди целую жизнь проводят на поверхности планет, ни разу не испытав подобного: близости родной семьи и, на том же вдохе, почти божественного величия.

Шлюз был врезан посредине одного из контейнеров, и его стены на подходе заслонили просторы галактики. В камеру поместились все разом. Как только зеленый огонек возвестил об окончании шлюзования, Мичо, убедившись, что скафандр подтверждает наличие атмосферы, отключила подачу кислорода и герметизацию.

Пахло здесь использованным кислородным топливом и перекаленным металлом. Вдалеке играла музыка – перкуссия доносилась сюда, а мелодия терялась, так что порт слабо пульсировал. Ровное, механическое сердцебиение. В жестком свете светодиодных ламп, среди ползущих по стенам резких теней трое подтягивались по длинному коридору. Магнитные подошвы липли ко всему, не различая стен, пола и потолка. На каждой поверхности крепились старые ручные терминалы, указывающие что, где и откуда.

Женщина в транспортном мехе посторонилась, пропуская гостей. Мех по-паучьи поджал лапы. Мичо, Бертольда и Надю женщина приветствовала одинаково, жестом, говорившим яснее ясного: она не знает и не хочет знать, кто они такие. Все свои одинаково хороши.

Капитана Родригеса нашли в одном из хабов. К шести его граням протянулось по девять открытых контейнеров – всего пятьдесят четыре пасти, ожидающие загрузки. Эзио Родригес был худощав, в его аккуратной бородке на молодом лице светилась седина. Голову он брил наголо. Скафандр ему, как и Мичо, достался от марсиан. Только в отличие от Мичо Родригес перекрасил его под себя: добавил россыпь звезд между лопатками и расколотый круг АВП на месте нарукавной эмблемы. Кругом полдюжины человек затаскивали паллеты в контейнеры, перекликались – через свободную атмосферу, не подключая раций. Голоса отдавались эхом.

– Капитан Па, – поздоровался Родригес. – Бьен авизе. Долго добирались.

– Капитан, – отозвалась Мичо, – «Коннахт» пришел вам на смену. Наша очередь строить и сторожить, са-са?

– Я рад. – Родригес раскинул руки. – Немного – лучше, чем ничего.

Каждая команда из маленького флота Мичо, поодиночке или парами, в свой черед занималась строительством и охраной порта, в то время как остальные охотились за колонистами или, украдкой от кораблей Марко, собирали раскиданное в пространстве добро. «Солано» как раз перехватил колонистов с Луны и теперь эскортировал «Сияющую Ириду» на Цереру, чтобы отдать кесарю кесарево. Все равно Евгения была мала для такой добычи. Зато «Серрио Мал» подбирал темные контейнеры, выброшенные с Паллады и Цереры. Эти предназначались для Евгении и через нее – туда, где нужнее всего. Доставка на Келсо и Япет была самой опасной частью операции, ее Мичо взяла на себя.

Хуже не будет.

– Жидковато на вид, кве, – заметила она.

– Так и есть, – согласился Родригес. – Оскудела добыча. Не то что прежде. Но хоть что-то.

– Хватает?

Родригес засмеялся, будто шутку услышал.

– Взял кое-что любопытное. Для вас.

У Мичо встали дыбом волоски на затылке. Что-то не так.

Она улыбнулась.

– А не следовало.

– Не мог мимо пройти, – объяснил Родригес, запустив маневровый скафандра в сторону выхода. – Нам туда. Я покажу.

Он не попросил оставить Надю с Бертольдом. И хорошо, что не попросил, – она бы отказалась. Впрочем, Мичо пока не знала, радоваться тому, что он не пытался убрать ее охрану, или пугаться, что охрана его не волнует.

– Бертольд… – начала она, направляясь вслед за капитаном.

– Савви, – ответил он, будто невзначай опустив руку на рукоять пистолета. Надя последовала его примеру. Выстроиться в оборонительную формацию для них было естественно, как моргнуть. Родригес, долетев до стены порта, лязгнул, закрепившись магнитными креплениями и погасив инерцию коленями. Музыки здесь было не слышно, и Родригес огляделся, словно опасался слежки. Или предполагая ее.

– Ты меня пугаешь, койо, – заговорила, догнав его, Мичо. – Хотел что-то сказать?

– Бон си, абер не здесь. – Легкость в голосе Родригеса сменилась угрюмым напряжением. – Протащил контрабандой мимо контрабандистов, то.

– Не успокоил.

– Успокоишься – или нет. Ком алесс ла.

В борт контейнера, к которому подвел их Родригес, был встроен маленький офис с собственным шлюзом. Родригес вручную ввел код доступа. Бертольд расправил плечи, шумно выдохнул, как тяжеловес, поднимающий непривычно тяжелую штангу.

– Люблю тебя, – сказала Надя так спокойно и непринужденно, как будто и не думала на всякий случай попрощаться навсегда.

Шлюз открылся, оттуда выскочил человек. Худой и тонкий, с черными кудряшками на голове.

– Она здесь? – спросил он и увидел: – О, вот и вы.

Шок от неожиданности сменился сомнением: угроза это или что-то более интересное.

– Санджрани?

– Нико, Нико, Нико… – заторопился Родригес, заталкивая Санджрани обратно в шлюз. – Не здесь. Не для того тащил те асс украдкой, чтобы размахивать, как флагом. Затихарись. – Когда Санджрани попятился, Родригес обернулся к Мичо и знаком предложил следовать за ним. Когда та замялась, раскинул руки крестом: – Без оружия, я. Эса пойдет плохо, ла дю ла меня пристрелит.

– Я могу, – согласился Бертольд. Он достал оружие, но ни в кого не целился. Пока.

– Тогда ладно, – сказала Мичо и просунула в шлюз ноги. Магниты притянули ее к полу, удержали и позволили идти дальше, подключаясь и отключаясь на каждом шаге.

В тесном кабинетике Санджрани пристегнулся к табурету перед крошечным рабочим столом. Остальные выжидательно остановились напротив. Мичо не видела ловушки. Не знала, где искать.

– Собрались перейти на другую сторону? – спросила она.

Санджрани нетерпеливо кашлянул басом.

– Я собираюсь объяснить, почему вы убиваете чертов Пояс. Вы с Марко вместе. Вы оба должны быть на моей стороне.

– Он знает, что вы здесь?

– Я похож на покойника? Нет, не знает. Это я от отчаяния. Пытался поговорить с Розенфелдом, но тот слушает только Марко. Куда делся Доуз, никто не знает. Они не будут слушать.

От отчаяния его голос натянулся тетивой.

– Хорошо, – сказала Мичо и, подтянув себе табурет, закрепила колени ремнем. – Я слушаю.

Санджрани расслабился, вывел на настольный дисплей какую-то схему. Сложный ряд кривых по оси х и у.

– Мы, когда начинали, исходили из предположений, – заговорил он. – Мы строили планы. Хорошие планы, я считаю. Но мы им не следовали.

– Дуи, – согласилась Мичо.

– Первым делом, – продолжал Санджрани, – мы уничтожили величайший в системе источник богатства и сложной органики. Той сложной органики, которая только и подходит к нашему обмену веществ. Миры по ту сторону кольца? Другой генетический код. Другая химия. Оттуда не будешь импортировать еду. Но это бы еще ничего. Были ясные перспективы. Мы построим новую экономику, наладим инфраструктуру, соберем прочную сеть микроэкосистем в матрицу сотрудничества и конкуренции. Расчеты на базе…

– Нико, – одернула она.

– Да, да. Надо было начинать строить все это сразу, как камни упали.

– Знаю, – сказала она.

– Не знаете, – отрезал он. Слезы заливали ему глаза, липли к коже. – Замкнутый цикл не бывает идеальным. Всегда идет деградация. Колонистские корабли? Снабжение? Это все отсрочки. В них измеряется срок жизни Пояса. Смотрите сюда. Эта зеленая кривая – предсказанная отдача новой экономической модели. Той, которую мы не строим, да? А это… – он ткнул пальцем в красную кривую, – показывает, сколько продержится снабжение за счет перехвата в лучшем случае. Точка равновесия здесь. Через пять лет.

– Понятно.

– А вот эта линия – минимально необходимое, чтобы выжило нынешнее население Пояса.

– Мы держимся выше.

– Держались бы, – поправил Санджрани. – Если бы не отказались от плана. А сейчас мы вот здесь.

Он сместил зеленую линию. Когда Мичо разобралась, что видит, у нее комок подкатил к горлу.

– Пока мы держимся, – заключил Санджрани. – И продержимся еще три года. Может быть, даже три с половиной. Дальше замкнутый цикл уже не сможет обеспечивать потребности. А инфраструктуры, чтобы заполнить прорехи, у нас нет. И тогда мы умрем с голоду. Не только Земля. Не только Марс. Пояс тоже. И когда это начнется, остановить будет уже невозможно.

– Понятно, – повторила Мичо. – Как это исправить?

– Не знаю, – ответил Санджрани.

* * *

На следующий день «Паншин» отбыл, унося с собой Санджрани и скудные остатки душевного спокойствия Мичо. Ее команда занималась своим делом, достраивала порт, прозванивала новую проводку. В антенны «Коннахта» вливались сообщения, часть была адресована ей. Япету требовалась еще пищевая магнезия. У многих старательских кораблей выработались фильтры, они нуждались в замене. Свободный флот в выпусках так называемых новостей сообщал, сколько материалов, причитающихся астерам, Мичо сдала врагу.

При попытках уснуть в сердце заползал ужас. Когда наступят тяжелые времена, когда начнется голод, он ворвется потоком. Тяжело строить сияющий космический город, когда его инженеры и его строители умирают в нищете. Умирают потому, что они с Марко, вместо того чтобы исполнять задуманное, вцепились друг другу в глотки.

Мичо напоминала себе, что не одна виновата в отступлении от плана. Марко первым изменил сценарий. Потому-то она и откололась. Она старалась помочь. Но стоило закрыть глаза, Мичо видела спускающуюся к нулю красную линию и не видела зеленой, поднимающейся ей навстречу. Три года. Может, три с половиной. Но начинать надо уже сейчас, не то будет поздно. Начинать надо было еще вчера.

Или изобретать новый план, только вот ни она, ни Санджрани не представляли, каким он должен быть.

Остальные избегали встречи с ней – оставляли ей еду, воду и пространство для размышлений. Мичо просыпалась одна, отрабатывала свою смену, засыпала одна и не чувствовала нужды в обществе. Поэтому она удивилась, когда Лаура разыскала ее в тренажерке.

– Тебе сообщение, капитан, – сказала она. Не Мичи, а капитан. Стало быть, Лаура сейчас не жена, а офицер связи.

Мичо отпустила ленты эспандеров, позволив им втянуться в гнезда, вытерла пот полотенцем.

– Что там?

– Передали по направленному через Цереру, – сказала Лаура. – С «Росинанта» на курсе к Тихо. Помечено «капитан – капитану».

Мичо подумывала, не попросить ли Лауру открыть. В семье нет секретов. Опасный порыв – она его подавила.

– Послушаю у себя, – сказала она.

С экрана на нее смотрел Джеймс Холден. Первое, что пришло ей в голову: дерьмово выглядит. За этой мыслью пришла другая – что она вряд ли выглядит лучше. Мичо запихнула пропотевшее полотенце в утилизатор. «Не бывает идеальных утилизаторов». Она вздрогнула, но Холден уже говорил.

– Капитан Па, – начал он, – надеюсь, сообщение дойдет до вас быстро. И что с вами, кораблем и командой все… хорошо. В общем, так. Я в странном положении и, честно говоря, надеюсь, что могу попросить вас об одолжении.

Он выдавил улыбку, но смотрел затравленно.

– Скажу вам правду: я здесь вроде как отчаялся.

Глава 32

Вандеркост

Когда охранникам надоело его пинать, они закатили Вандеркоста в камеру и запечатали дверь.

Он полежал в темноте – пять минут или час. Не больше. Когда сел, ребра и спина заныли, но ничего не тянуло и не скрежетало, как бывает при переломах. Свет давала одинокая севшая светодиодка на сочленении задней стены с потолком. В сумраке все выглядело бесцветным, и пятна крови на рубашке тоже были просто черными пятнами.

От нечего делать он взялся за инвентаризацию собственного тела: ссадины на ребрах и на щеке, заплывший глаз, ободранные наручниками запястья. В сущности, ничего такого. Доставалось ему и похуже, причем иной раз от друзей. И под арестом он оказался не впервые. И даже не впервые за то, в чем не был виноват. Только вот раньше его запирали внутряки.

«Чем больше меняется, тем больше остается по-старому», – подумалось ему. Он нашел удобное местечко в углу, прислонил голову, закрыл глаза и стал проверять, отгонит ли тревога сон. В целом отогнала, но все-таки ему удалось немного вздремнуть, пока герметизация двери не хлопнула и створка не отодвинулась. Двое охранников в броне и при оружии. И начальничек тоже в броне. Все в цветах Свободного флота.

Пожалуй, это хороший признак. Люди редко наряжаются для убийства.

– Эмиль Жакард Вандеркост?

– Акви, – кивнул он.

Начальником у них был круглолицый паренек с темной, в тон глазам, кожей. По-своему красивый, хотя, на вкус Вандеркоста, слишком молодой. В его возрасте не столько заботит, с кем лечь в постель, сколько с кем проснешься наутро, а к детям он теперь относил всех, кому не исполнилось тридцати пяти. Милое дитя скривилось – то ли при виде Вандеркоста, то ли увидев, как с ним обошлись. Молчание затянулось, и пленник решил уже, что они так молча и уйдут. Запрут дверь, оставив его теряться в догадках. При этой мысли он вспомнил, что хочет пить.

– Агва, да?

– Коммст, – позвал парнишка.

Вандеркост поднялся и удержался на ногах, не обращая внимания на вопли избитых мышц. Охранники пристроились спереди и сзади, а мальчишка возглавил грустный маленький парад. В комнате, куда его привели, было светлее и уютнее, хотя и ненамного. Низкий металлический табурет приварили к палубе. Сев на него Вандеркост почувствовал себя в начальной школе, за столиком, предназначенным для шестилеток. Он не в первый раз попал на допрос в службу безопасности и знал, что маленькие унижения – непременная часть их тактики. Охранник принес ему полгруши тепловатой воды, проследил, как он пьет, и забрал.

Охрана вышла и закрыла за собой двери. Паренек остался стоять у стола, глядя на него сквозь голографический дисплей. Вандеркосту задняя сторона дисплея виделась светящимся туманом.

Вандеркост ждал. Паренек достал из кармана плоскую желтую пастилку: фокусирующее средство – или так полагалось думать Вандеркосту. Мальчик бросил пастилку под язык и задумчиво почмокал. Передернул плечами.

– Вы вчера пропустили боевую тревогу, – начал он.

– Да.

– Как вы это объясните?

Вандеркост пожал плечами.

– Крепко сплю, когда пьян, я. Не слышал. Но се савви, что там было, да?

– Теперь савви ту?

– Кое-что слышал, да.

– Тогда рассказывайте, что вы слышали.

Вандеркост кивнул – скорее себе, чем мальчишке. Теперь не выпустить бы скобу из рук. Куда бы их ни раскрутило, в самое то и врежется, стоит лишнее слово сказать.

– Слышал, что из колоний пришла группа кораблей. Четырнадцать, пятнадцать – все прошли кольца одновременно. И быстро. Хотели добраться до Медины, обогнав рельсовые пушки, да? Только не добрались. Кого не продырявили пушки, прикончила оборона станции. Обломками побило корпус барабана, но ничего такого, чего бы нельзя починить.

Мальчишка кивнул, сделал какие-то отметки в разделяющем их светящемся воздухе.

– Четырнадцать или пятнадцать?

– Да.

Взгляд мальчишки стал жестким.

– Так вы слышали четырнадцать или пятнадцать?

Вандеркост насупился. Странно держался этот паренек. Сиди они за покером, он бы выждал, пока станет ясно, – небывало сильные у него карты или слабые, а потом, запомнив, что означает эта жесткость, обчистил его за один вечер. Только тут были не карты.

– Слышал, что четырнадцать или пятнадцать. Так говорится. Девять или десять. Шесть или семь. Когда не знают точно.

– Из каких колец они вышли?

– Не знаю.

– Смотрите на меня, – приказал мальчишка. Вандеркост взглянул в его светло-карие глаза. – Из каких колец они вышли?

– Но савви. Не знаю.

Взгляд мальчишки метнулся, ушел в сторону. Вандеркост почесал себе плечо, которое и не думало чесаться. Лишь бы пошевелиться.

– Они все появились на протяжении пятнадцати секунд, – сообщил парень, – и двигались действительно быстро. Ваши соображения, мистер Вандеркост?

– Координация, – сказал он. – Похоже на то, что они сообщались кон аллее, са-са? Составили план.

Что – ах, да – означало, что они нашли средство превысить скорость света, искривить время и отыскать друг друга в необозримой галактике или что связь шла через кольца. Через Медину. А это значит, что на станции Медина кто-то действует против Свободного флота. Так он и знал, что арестован не просто за пропуск смены. Теперь становилось понятнее, что ищет мальчишка. Он видел, что мальчишка видит, как до него доходит.

– Кто рассказал вам об атаке?

– В бригаде слышал. От Якульского, Салиса. Робертс. Просто болтали за кофе, да?

Еще одна отметка на дисплее.

– Вы можете сообщить о них что-либо, что мне следует знать?

От холода, не имевшего отношения к температуре, по спине у Вандеркоста побежали мурашки. Пожалуй, дело не только в том, что он проспал тревогу. Он был пьян. Пьяный все на свете проспит. Но если он не явился на место и при этом был близок с кем-то, кому есть что скрывать…

У Салиса имелись друзья в пункте связи. Он вечно бахвалился, как много ему известно о делах Дуарте с Инаросом – как они рычат и скулят сквозь кольца. Кто-то координировал атаку на Медину – не из связистов ли? Должно быть так, нэ? А Робертс толковала о Каллисто и о войне чужими руками. Мол, люди Дуарте используют их против Земли и Марса, и ей вовсе не нравится такое положение между двух огней. Она первая из знакомых Вандеркоста морщила нос насчет советников с Лаконии, устанавливавших защиту из рельсовых на станции чужаков. Она могла пойти на сотрудничество с колониями, лишь бы избавиться от лаконцев и сохранить независимость Медины. А Якульский не присутствовал ли на встрече советников? По его словам, подменял приятеля, а вдруг он сам это подстроил, чтобы присмотреться к врагу?

На Медине живут и работают тысячи людей. Все они астеры, более или менее. Большинство прежде принадлежали к АВП, теперь к Свободному флоту. Но есть и такие, кто не подозревал, что готовится. У кого-то семьи на Земле погибали под падающими с неба камнями. Вандеркост ничего не знал о матери Якульского, сестрах и братьях Салиса, прежних любовниках Робертс. Любой из них мог подчиниться Свободному флоту только потому, что за отказ им грозил ад.

Мальчишка, склонив голову, посасывал свою пастилку. Вандеркост переплел пальцы, выдавил смешок.

– Легко видеть, как койо становится параноиком.

– Давайте начнем сначала, – предложил мальчишка.

Ему казалось, что это тянется не один час. Без ручного терминала. Без экрана перед глазами. Вандеркост оценивал время только по ритмам собственного тела. Когда потянуло в сон. Когда понадобилось в гальюн. Он вместе с парнем повторил ночь перед атакой. Где был. С кем был. Что пили. Как вернулся к себе. Снова и снова его ловили на мелких оговорках, требовали вспомнить то, чего он не помнил, и набрасывались на него за самую пустяковую ошибку. Мальчишка расспрашивал про Робертс, Салиса, Якульского. Спрашивал, с кем еще на Медине знаком Вандеркост. С кем знаком на солнечной стороне кольца. Что ему известно о Мичо Па, Сюзанне Фойл и Эзио Родригесе. Когда он бывал на станции Тихо. На Церере. На Рее. На Ганимеде.

Ему показали снимки атаки. Корабли выскакивали из колец по всей огромной сфере врат. Он видел их гибель на тактической схеме. Словно смотришь в телескоп на настоящую смерть. Потом они еще поговорили, и ему прокрутили все заново. Вандеркосту почудилось, что показатели на схемах не совсем такие, как были, – еще одна попытка его подловить, – но что изменилось, он не сумел бы сказать. Допрос оказался изнурительным, как и задумывалось. Спустя какое-то время Вандеркост перестал осторожничать. Он достаточно разбирался в допросах, чтобы видеть: этот – каким бы утомительным, резким и нудным он ни был – еще из мягких. У Вандеркоста не нашлось других причин прикрывать друзей, кроме полуосознанного чувства принадлежности к одному племени – бригаде. Если они невиновны, правда ничем им не грозит. И для них, и для него.

Его вернули в камеру. Больше не били. Втолкнули в дверь так, что он грохнулся ничком, рассадив скулу о стену. Он немного поспал, проснулся в темноте и снова заснул. Проснувшись второй раз, нашел у двери миску слипшихся бобов с грибами. Съел и такие. Не зная, давно ли он тут. И на сколько еще останется. И не станет ли хуже.

Когда дверь снова открылась, в нее вошли пятеро в форме Свободного флота. Кареглазый мальчишка с ними не пришел, и на миг Вандеркост занервничал. Так бывает, если ищешь и не находишь друга. Старшая новой команды смеялась над какой-то шуткой подчиненного и, почти не глядя на арестованного, сунула ему под нос ручной терминал, отстучала какую-то команду.

– Ты бы шел, пампо, – бросила она, выходя. – На смену опоздаешь, ты.

Они не закрыли за собой двери, и Вандеркост, помедлив, тоже вышел из камеры, из поста безопасности в широкие коридоры барабана. Тело было вроде выжатой тряпки. Наверняка вонял он, как больная обезьяна в засохшем поту. Охранники сказали правду – пора было на смену, но он все же прежде вернулся в свою нору, принял душ, побрился и переоделся в чистое. Потратил несколько долгих минут, любуясь синяками на лице и на боках. У человека помоложе они стали бы свидетельством стойкости. А он выглядел просто стариком, который слишком часто сталкивался с чужими ботинками. Так что на смену он опоздал. Была причина. Маленький мятеж, да.

Он нашел Салиса с Робертс в глубине служебного коридора в поисках протечки канализационного подвода к запасной восстановительной установке. У Робертс загорелись глаза, она обняла подошедшего Вандеркоста.

– Пердидо, – выдохнула она ему в ухо. – Ты цел? Мы волновались!

* * *

– Эс дуи? – переспросил Салис, дотягиваясь через стол к сое в соусе васаби. – Тебя били ни за что?

Закончив смену, все трое отправились в знакомый бар. Ветер дул по вращению, как обычно. Над ними протянулась тонкая полоска солнца. Вандеркост подтолкнул миску под руку Салиса.

– Безопасники – это полиция, а полиция всюду одинакова.

– Все равно, – возразила Робертс. – Какой смысл скидывать внутряков, если нам на шею тут же усядутся астеры?

– Лучше без этих разговоров, – заметил Вандеркост и выпил. Сегодня он пил воду. Наверное, ему долго не захочется основательно надраться. – Времена тревожные, эти.

– Как хочу, так и говорю, – огрызнулась Робертс, впрочем, понизив голос. И отвернулась к своему ручному терминалу. Вандеркосту видны были на экране зеленые с серебром цвета станционной программы – те же, что были до пришествия Свободного флота. Он задумался, почему новые власти не сменили дизайн. Может, так они поддерживали ощущение преемственности. Конечно, все новости теперь проходили цензуру. Станции Медина тем и была сильна, что не принадлежала ни одной из систем по ту сторону колец. За это приходилось расплачиваться, получая сведения из одного-единственного источника. Позади, в системе Сол, множество станций и подстанций. Одни выходят в эфир, другие остаются про запас, зеркалятся. Там трудно фильтровать все новости. Пожалуй, невозможно. На Медине одна глушилка затыкала все нелицензированные приемники и передатчики.

Раздатчик подал его заказ – текстурированные грибы с соевым пюре вместо баранины и говядины. Огуречный йогурт. Мятная приправа. Потянувшись за тарелками, Вандеркост крякнул от внезапной боли. Бывало, его избивали и сильнее, но и теперь боль будет отдаваться много дней.

– Почему тебя отпустили? – спросил Салис. – Шпрехт эль ла?

– Нет, не сказали, – ответил Вандеркост. – Или они ничего не нарыли. А может, нужен был кто-то, чтобы вы не отбились от рук.

Он пропустил две полные смены, вернулся к середине третьей. Почти трое суток пропали в темноте камеры. Ни адвоката, ни представителя союза. Он мог бы их потребовать – даже должен был, согласно закону и обычаю, – если бы не стальная уверенность, что добился бы только новых синяков. Могли и кости переломать. Вандеркост достаточно был знаком с историей и человеческой натурой, чтобы понимать, когда правила перестают действовать. Он откусил от сандвича и отложил кусок, пока жевал. Доест и пойдет домой. Выспится в собственной постели. Это звучало обещанием рая. Он обвел кончиком пальца рассеченный круг у себя на запястье. Когда-то он был символом восстания. Теперь, пожалуй, только говорит о старости. Старик до сих пор выбирает, на какой он стороне в последней битве поколения.

– Мои друзья со связи, – начал Салис, – знаешь что говорят? Нашли присадку в ядре. За защитой. Думают, через нее колонии и координировались. Подтверждение прошло через все врата перед самой атакой. Только что забавно? Два корабля не появились.

Салис вздернул брови к самой линии волос.

Вандеркост проворчал:

– Меня выспрашивали, сколько кораблей прошло. Как будто хотели знать точное число.

– Может, потому. Проверяли, знаешь ли, сколько прошло и сколько должно было, да? Будь ты замешан, знал бы.

– Но ничего не добились. – Вандеркост постучал себя двумя пальцами по лбу. – Бон бессе для меня.

Салис положил руку ему на плечо. Вид у парня был такой, словно его мучила боль. Боль, но не в мышцах и не в суставах. Не та, что у Вандеркоста.

– Ты позволишь тебя угостить, койо? Паршивая тебе выдалась неделя.

Вандеркост пожал плечами. Он не сумел бы ничего объяснить ни Салису, ни Робертс. Они были молоды. Не видели того, что повидал он. Не делали того, что он делал. Арест, клетка, побои, допрос… Сами по себе они его не пугали. Они пугали тем, что предсказывали, как будет дальше. Пугали потому, что означали: станция Медина – не новое начало в истории. Крови на мостовых будет столько же, сколько повсюду, где поднимало свой флаг человечество.

Робертс встрепенулась, округлила глаза.

– Взяли!

Салис уронил руки, обернулся к ней.

– Кве?

– Крота. Координатора. Взяли.

Она развернула к ним ручной терминал. На нем восемь человек в форме службы безопасности Свободного флота окружили широкоплечего приземистого мужчину с темными волосами и растрепанной бородой. Вандеркосту тот показался знакомым, но откуда, он не сумел вспомнить.

Картинка переключилась на капитана Сэмюэль, рядом с которой стоял Джон Амаш. Политическая власть и служба безопасности рука об руку, и между ними ни просвета.

Губы Сэмюэль зашевелились.

– Включи звук, – попросил Салис. Робертс повозилась с терминалом и передвинулась, чтобы экран был виден обоим.

– …связан не только с поселениями, совершившими против нас акт агрессии, но и с регрессивными силами в системе Сол. Перед казнью он будет тщательно допрошен. Нам, разумеется, следует быть начеку, но я убеждена, что с непосредственной опасностью для станции Медина мы совладали.

– Казнь, – сказала Робертс.

Салис пожал плечами.

– Когда подвергаешь корабль риску, так и бывает. Эти ублюдки из колоний шли не поиграть в кости.

– Хорошо, если на этом и кончится, – сказал Вандеркост.

– Потому они тебя и отпустили! – объявила Робертс, потрясая ручным терминалом. – Нашли его. Поняли, что ты невиновен.

«Или выбрали козла отпущения, – мысленно добавил Вандеркост. – Просто мне повезло, что не меня». Таких вещей вслух не говорят. Не в такие времена.

Глава 33

Холден

У них даже приемная была просторнее камбуза на «Росинанте». Широкие столы со встроенными мониторами и высокими металлическими табуретами. Мягкий рассеянный свет регулируемого спектра напоминал Холдену рассветные часы детства. У Холдена не было ни ранга, ни соответствующей формы, но и корабельный тренировочный костюм здесь казался неподходящим к случаю. Он выбрал темную рубашку без ворота и брюки, которые, ни на что не претендуя, вызывали в памяти военную форму.

Наоми, расхаживавшая сейчас вдоль стены с желтой двойной дверью, оделась в том же духе, но Холдена мучило неприятное чувство, что на ней эта одежда смотрится лучше. Итак, из них троих в форме была одна Бобби и вполне обходилась без знаков различия. И покрой, и то, как она сидела, криком кричали о марсианском корпусе десанта. Впрочем, люди, с которыми предстояла встреча, – они уже собирались в холле – все равно знали, кто она и откуда.

– Вы все теребите рукав, – заметила Бобби. – Неудобно?

– С рукавом все в порядке, – ответил Холден. – Мне со мной неудобно. Знаешь, сколько раз я занимался подобной дипломатией? Воевать мне случалось, и новостные ролики собирал, но чтобы вот так войти, окинуть взором собравшихся за столом деятелей АВП и велеть всем меня слушать? Ни разу не приходилось. Никогда.

– Илос, – напомнила Наоми.

– Это не там, где кто-то кого-то убил посреди улицы, а потом сжег заживо кучу народу?

– Да, там, – вздохнула Наоми.

Бобби размяла пальцы и опустила ладони на настольный дисплей. Монитор засветился в ожидании команды и снова потускнел, не дождавшись. За дверью приглушенно звучали голоса. Какая-то женщина с астерским акцентом кого-то спрашивала, хватит ли стульев. Мужской голос отвечал неразборчиво.

– Я уже бывала в таких местах, – сказала Бобби. – Политика. У каждого своя программа, и никто не скажет вслух, что на самом деле думает.

– Да ну? – удивился Холден.

– Паршивое дело.

* * *

«Росинант» на подходе к Тихо тормозил резче, чем было запланировано, – выжигал набранную в бою скорость и придавливал их сильнее обычного – как придавливает болезнь или горе. Холден устроил на камбузе что-то вроде панихиды: все делились своими воспоминаниями о Фреде и сливали личную печаль в общее горе. Промолчал только Амос, улыбавшийся своей дружелюбной, ничего не выражающей улыбкой, и Кларисса, которая сосредоточенно хмурилась, словно не могла решить какой-то загадки.

Когда стали расходиться, Холден заметил, что Алекс вышел вместе с Сандрой Ип, но у него не было ни времени, ни моральных оснований тревожиться по поводу такого братания. Он с каждым часом на несколько тысяч кэмэ приближался к Тихо и предстоящему совещанию.

Все свободное время он проводил, закрывшись в своей каюте, за обменом сообщениями с Луной. Длинные поучения Авасаралы: как провести встречу, как представить себя и свои доводы. Еще важнее было услышать, что скажут и о чем промолчат другие участники. Авасарала переслала ему досье на ожидавшихся игроков от АВП: Эйми Остман, Мика аль-Дуджаили, Лян Гудфорчун, Карлос Уокер. Там было все, что знала о них Авасарала: из каких семей, в каких фракциях АВП состояли и чем занимались – вплоть до подозрений. Глубина проникновения в прошлое ошеломляла: пересечение и распад групповых интересов, личные обиды, влияющие на политические решения и политические союзы, определяющие дружбу. А заодно Авасарала вливала ему в уши дистиллированную суть политической жизни, опьяняя Холдена до тошноты.

«Сила сама по себе – всего лишь наглость, капитуляция сама по себе – приглашение тебя поиметь: выживают только смешанные стратегии. Все держится на личных связях, но им это тоже известно. Заискивание они чуют, как пердеж. Если ты обращаешься с ними, как с драгоценной шкатулкой, когда мог бы добиться своего умелым выкручиванием рук, ты заранее проиграл. Они тебя недооценивают – будь готов этим воспользоваться».

Холден решил, что в зал совещания он должен войти, имея в голове чуточку упрощенную версию Авасаралы. Ему казалось, что он втискивает труд десятилетий в несколько дней – да так оно и было. Он дошел до того, что не мог уснуть и не спать тоже не мог. Трудно сказать, что преобладало в нем в момент прибытия на Тихо: ужас или чувство облегчения.

Странно было впервые после возвращения из-за врат снова войти в жилое кольцо Тихо. Все оказалось насквозь знакомо: светлое пенное покрытие стен, едковатые запахи, музыка бхангра, просочившаяся из чьей-то комнаты, – но воспринималось теперь по-другому. Тихо была домом Фреду Джонсону, только теперь уже – перестала. Холдена донимало ощущение, будто кого-то здесь не хватает, а потом он вдруг вспоминал – кого.

Драммер горевала в одиночестве. Встретила она их все той же главой службы безопасности: резкой, настороженной, деловитой. В порт ее сопровождал конвой картов, и в каждом по два вооруженных охранника. Холдена такая встреча не успокоила.

– Кто здесь командует? – спросил он, когда они задержались у переборки, отделявшей административный отдел.

– Теоретически, Бредон Тихо и совет директоров, – объяснила Драммер. – Только вот они большей частью на Земле или на Луне. Здесь никогда не бывали. Предпочитали не пачкать рук. А мы здесь, так что, пока кто-нибудь не явится с сильными доводами в свою пользу, мы и ведем дела.

– Мы?

Драммер кивнула. Взгляд ее стал немного жестче, но Холден не понял, от горя или от гнева.

– Джонсон просил меня присмотреть за станцией, пока он не вернется. Я намерена исполнить просьбу.

* * *

Предполагалось, что его будут ожидать четверо.

Их оказалось пятеро.

Подготовленный Авасаралой, Холден узнал всех в лицо. Карлос Уокер, широкоплечий и широколицый, ростом ниже даже Клариссы и отличающийся неприятной малоподвижностью. Эйми Остман могла сойти за школьную учительницу естествознания, но атак на военные объекты внутренних планет за ней было больше, чем у остальных вместе взятых. Лян Гудфорчун, которого Фред заманил за стол переговоров, только пообещав амнистию для дочери – боевика прежнего АВП, находившейся сейчас в лунной тюрьме для особо важных заключенных. Мика аль-Дуджаили с носом пьяницы – толстым, в красных прожилках – полжизни управлял свободными школами и медклиниками по всему Поясу. А его брат капитанствовал на «Андорской волшебнице», когда ее уничтожил Свободный флот.

Пятым за столом оказался седой старик с изрытыми щеками и сдержанной улыбкой – почти извиняющейся, но не совсем. Холден помнил его в лицо, но не мог вспомнить, где видел. Он пытался сохранить невозмутимость, но пятый легко разгадал его недоумения.

– Андерсон Доуз, – представился старик. – Думаю, лично мы не встречались, но Фред часто о вас рассказывал. И, разумеется, ваша репутация…

Холден пожал руку бывшему губернатору станции Церера и предводителю внутреннего круга Марко Ина- роса. Мысли у него неслись вскачь.

– Я гадал, ожидать ли вас, – солгал он.

– Я не объявлял о своем участии, – ответил Доуз. – Тихо – небезопасное место для человека в моем положении. Надеялся на ручательство Фреда. Мы много лет сотрудничали. Известие о нем меня огорчило.

– Большая потеря, – согласился Холден. – Фред был хороший человек. Без него мне будет трудно.

– Как и всем нам, – поддержал Доуз. – Надеюсь, вы не против моего неожиданного появления. Эйми связалась со мной, когда решилась лететь, и я напросился с ней.

«Отлично, в большой компании веселее», – мелькнуло в голове у Холдена, но маленькая Авасарала у него в голове нахмурилась, и сказал он другое:

– Я рад, что вы здесь, но присутствовать на совещании вы не сможете.

– Я готова за него поручиться, – вмешалась Эйми Остман.

Холден кивнул, гадая, что сказала бы на это Авасарала, но вместо нее ему ответил давний, полузабытый голос Миллера:

– Мы здесь действуем по своим правилам. Это не в наших правилах. Надеюсь, вы не против подождать в другом месте, мистер Доуз? Наоми, ты не могла бы подобрать нашему другу удобное помещение?

Наоми выступила вперед. Доуз в удивлении откачнулся на пятки.

«Это твой дом, – произнесла в сознании Холдена Авасарала. – Если тебя не уважают здесь, не будут уважать нигде». Доуз забрал свой ручной терминал и белую керамическую чашку, натянуто улыбнулся Холдену и вышел. Холден занял свое место, с благодарностью ощутив рядом надежную, как стена, Бобби. Эйми Остман сжала губы в ниточку. «Если вы добиваетесь взаимоуважения, начните с того, что спросите разрешения, прежде чем приглашать кого-то на мои секретные совещания».

Произнести это вслух ему не позволяло воспитание.

– Если вы добиваетесь взаимоуважения, начните с того, что спросите разрешения, прежде чем приглашать кого-то на мои секретные совещания.

Эйми Остман закашлялась и отвела взгляд.

– Итак, – начал Холден. – Это проект Фреда Джонсона, но его нет. Я знаю, что все вы прибыли, положившись на его слово и репутацию. И знаю, что все вы озабочены действиями Марко Инароса и его Свободного флота. Также я знаю, что меня все вы видите в первый раз и, вероятно, не вполне мне доверяете.

– Вы – Джеймс Холден.

Тон Ляна Гудфорчуна подразумевал: «Разумеется, мы вам не вполне доверяем».

– Я позволил себе организовать вступительную часть, – продолжал Холден, переводя сообщение с ручного терминала на мониторы.

На каждого из сидящих за столом взглянула Мичо Па. За ее спиной светилась огоньками командная палуба «Коннахта».

– Друзья, – заговорила она, – как вам известно, не так давно я принадлежала к внутреннему кругу Свободного флота, и увиденное там убедило меня и многих находящихся под моим командованием, что Марко Инарос – не тот лидер, какой нужен Поясу. Когда Свободный флот отказался от первоначальной цели: поддерживать и восстанавливать Пояс, создавая промышленность, которая бы поддержала астеров, не перебравшихся в новые миры, – я осталась верна этой цели. Все вы знаете, что при этом я потеряла друзей. Я рискнула своей жизнью и жизнью самых дорогих мне людей. Я служу Поясу вместе с самыми верными его героями. Мои верительные грамоты безупречны.

Бобби, толкнув Холдена локтем, кивнула на Мику аль- Дуджаили. У того в глазах блестели слезы. Холден кивнул – он тоже заметил.

– Когда наши со Свободным флотом пути разошлись, мы с Фредом Джонсоном взялись за разработку внятного плана, гарантировавшего безопасность и благосостояние Пояса. – Па выдержала паузу, перевела дыхание. Холден задумался, всегда она так поступает, когда лжет, или эта ложь уж очень наглая. – На этой встрече мы намеревались представить план и участвующего в нем капитана Холдена. Увы, Фред Джонсон, видевший лежащий перед нами путь, не сможет пройти по нему вместе с нами. Я, как верная гражданка Пояса и слуга нашего народа, прошу вас выслушать капитана Холдена и присоединиться к нам во имя живого будущего. Спасибо.

Они обсудили каждое слово в ее заявлении. Он потерял счет летавшим туда-сюда сообщениям: Па что-то спрашивала, Авасарала разъясняла, как это надо понимать, а он метался между ними, как посыльный, и с каждой передачей сам узнавал что-то новое. Па согласилась объявить, что они разрабатывали план, но отказалась врать, что действовали по плану. Согласилась сказать, что Холден участвует, но не назвать его центральной фигурой. Холден ненавидел такие вещи больше всего на свете: возня с деталями и нюансами, споры из-за построения каждой фразы и порядка подачи информации, отработка если и не прямой лжи, так создания ложного впечатления. Политика из политик.

Обводя глазами четыре лица, он силился понять, сработало или нет. Эйми Остман выглядела задумчивой и недовольной. Мика аль-Дуджаили еще приходил в себя после напоминания о брате, уже отдавшего жизнь за общее дело. Молчаливый и неподвижный Карлос Уокер был непроницаем, как надпись на неведомом языке. Лян Гуд- форчун прокашлялся.

– Похоже, у Инароса вошло в привычку проигрывать вам своих женщин, капитан, – съязвил он.

Уокер хихикнул.

«Они постараются тебя смутить, чтобы проверить реакцию. Не пытайся их превзойти, не то будут сводить счеты позже. Держись на своем».

Наоми подошла, села рядом.

– Потеря Фреда – горе для нас, – сказал Холден. – Он был нам другом. Но положения его смерть не меняет. Он составил план, и я намерен ему следовать. Фред созвал вас, потому что каждому, по его мнению, есть что предложить, причем не без выгоды для себя.

Карлос Уокер взглянул на него по-новому, словно впервые услышал что-то интересное. Холден кивнул ему с нарочитой загадочностью. И обернулся к Бобби. Ее очередь.

– Что касается военного аспекта плана, – сказала та, – каждому из нас предстоит рисковать, но мы убеждены, что выигрыш перевешивает риск.

– Вы выступаете как представитель Марса? – осведомилась Эйми Остман.

– Сержант Драпер в нескольких случаях выступала как посредница между Землей и Марсом, – вставил Холден, – но сегодня и здесь она – член моей команды.

Странное дело – Бобби при этих словах как будто подобралась, села прямее. Когда она продолжила речь, тон почти не изменился – не стал ни громче, ни резче, – но как будто исполнился яростного напора.

– Я испытана в бою. Мне приходилось командовать в сражении. С моей профессиональной точки зрения, предложения Фреда Джонсона в совокупности позволяют твердо надеяться на долгосрочную стабильность и безопасность Пояса.

– Верится с трудом, – заметила Эйми Остман. – Мне видится, что наш капитан собрал себе всех женщин, а все станции достались Инаросу.

Аль-Дуджаили, опередив ответ Холдена, отрезал:

– А мне сдается, Инарос территорию удерживает не лучше, чем женщин.

– Хватит этой чепухи насчет женщин. – Голос Карлоса Уокера удивил Холдена. Оказался гибким и мелодичным. Голос певца. Астерский выговор у него практически отсутствовал. – Это ребячество. Инарос и Доуза потерял. Он, не успев и начать, потерял всех здесь присутствующих, иначе нас бы здесь не было. У Инароса на месте сердца сквозная дыра, и все мы это понимаем. Я хочу услышать, как вы намерены переломить динамику. Он при каждом вашем ходе заставляет вас откусить больше, чем вы можете проглотить. Скоро ваш единый флот размажется маслом по тарелке. Мы вам за тем и понадобились? Как пушечное мясо?

– Я не готов обсуждать подробности, – заявил Холден, – пока мы не уладили вопросов безопасности.

– Зачем было нас собирать, если не собираетесь говорить? – спросила Эйми Остман.

Лян Гудфорчун пропустил ее реплику мимо ушей.

– Медина. Вы нацелились на Медину.

«Что-нибудь пойдет не так. Без этого не обходится. Они разглядят что-нибудь из того, что ты хотел скрыть, подставят неожиданную ловушку. Все они умны, и у каждого своя выгода. Когда это случится – не если, а когда, – главное – не паникуй. И на втором месте – не ввязывайся».

Холден подался вперед.

– Я хотел бы, прежде чем обсуждать тактические ходы, дать каждому из вас возможность проконсультироваться, – сказал он. – Я переговорил с шефом безопасности. Мы рады будем принять всех вас на станции, или вы можете вернуться на свои корабли. Не стесняйтесь говорить друг с другом и с каждым, с кем сочтете нужным. Можете получить неотслеживаемую связь через станционный узел или использовать передатчики своих кораблей – ни глушить, ни писать вас не будут. Если вы сочтете нужным участвовать, я жду вас через двадцать часов. Тогда я буду готов обсуждать все подробности плана, но и от вас потребую лояльности и активного участия. Если вас эти условия не устраивают, вы свободны до истечения названного срока покинуть Тихо.

– А после? – спросил Уокер.

– После здесь будет другая страна, – ответил Холден, – и в ней другие порядки.

Холден, Наоми и Бобби встали все разом. Остальные поднялись с секундной задержкой. Холден наблюдал, как прощается – или не прощается – каждый. Когда за четырьмя эмиссарами закрылись двери, оставив его наедине с Наоми и Бобби, Холден мешком осел на стул.

– Черт побери, – выдавил он. – Как она терпит это целыми днями и день за днем? Тут всего-то было минут двадцать от начала до конца, а у меня уже мозги всмятку.

– Я же говорила – дрянное дело, – напомнила Бобби. – А вы уверены, что не напрасно дали им свободный выход со станции? Неизвестно ведь, кому они проговорятся.

– Мы им помешать не сумели бы, – объяснила Наоми, – так что с нашей стороны это просто красивый жест.

– Ну да, театр и дворцовые интриги, – кивнула Бобби.

– Пока что – да, – сказал Холден. – Но только пока они не купились. Когда ввяжутся, мы сможем перейти к своему плану.

– К плану Джонсона, – напомнила Бобби. И спросила, помолчав: – Только между нами: у Фреда Джонсона в самом деле был план?

– Я в этом почти уверен. – Холден словно стал меньше ростом. – Только я не знаю какой.

– Так что за план мы им продаем?

– Я как раз его сочиняю.

Глава 34

Доуз

Тела не выставляли для обозрения. Фред Джонсон – палач станции Андерсон – завещал утилизировать свое тело в системе станции Тихо. Вода из его крови уже текла в кранах и вентилях по всей станции. Мел из его костей вошел в пищевой цикл гидропонных бассейнов. Более сложные липиды и протеины со временем станут питательной средой грибных ферм. Фред Джонсон, подобно всем умершим до него, распался на составные части, чтобы рассеяться по миру и войти в него сызнова измененным до неузнаваемости.

Вместо тела на стенах часовни висели печатные портреты. Полковник земной армии. Лицо человека постарше – с теми же волевыми чертами, но в глаза закралась усталость. Забавный мальчуган – не старше десяти лет, держит в одной руке книгу, а другой машет, улыбаясь по-мальчишески, до ушей. Уши и глаза у него были те самые, но Доуз так и не смог поверить, что этот счастливый ребенок вырос в непростого человека, которого он знал, называл другом и предал.

Поминание проходило в маленькой часовенке, агрессивная внеконфессиональность которой доходила до сходства с приемной врача. Вместо икон здесь были трезвые, абстрактные фигуры: золотые круги, квадраты лиственной зелени. Преднамеренно пустые символы позволяли каждому наполнить их своим содержанием. Больше смысла крылось в производственном логотипе Тихо, висевшем у входа.

Скамьи для молящихся изготовили из бамбука, придав ему текстуру какой-то древесины: осины, дуба или сосны. Доуз видел живые деревья разве что на картинах и не отличил бы одну породу от другой, но маленькому помещению эти скамьи придавали подобие основательности. Он, впрочем, не стал садиться. Прошел мимо изображений Фреда Джонсона, заглядывая в глаза, не отвечавшие на его взгляд. В груди мешало дышать что-то густое и сложное.

– Я приготовил речь, – сказал он. Голос отозвался слабым эхом – пустота заменяла глубину. – Хорошую речь, вам бы понравилась. О природе политики и тонкостях гуманизма, которыми мы меняем окружающую нас среду. Мы – средство, с чьей помощью вселенная меняет себя. О неизбежности поражения и великом умении снова вставать на ноги. – Он выкашлял смешок. Вышло похоже на всхлип. – На самом деле я хотел сказать о том, как жалею. Не о том жалею, что поставил не на ту лошадь. Хотя и об этом тоже. Но жалею я о том, что подвел вас.

Он помолчал, словно ждал ответа от Фреда, и покачал головой.

– Думаю, моя речь бы вас убедила. У нас с вами столько общего за спиной. Странно подумать. Я вас когда-то учил. Ну, на глиняных ногах – вы знаете, как там говорится: Все же мне кажется, вы понимали, как важно меня вернуть. А этот хрен Холден? – Доуз покачал головой. – Не вовремя вы решили умереть, друг мой.

Дверь у него за спиной открылась. Вошла молодая женщина в промасленной спецовке станции Тихо и темно-зеленом хиджабе, кивнула ему и, склонив голову, села на скамью. Доуз отошел от портрета покойного. Ему хотелось еще поговорить. Видимо, теперь это навсегда.

Он сел через проход от женщины, сложил руки на коленях, склонил голову. Было в их общей печали что-то глубоко будничное. Набор правил, строгих, как любой этикет, не позволил ему продолжать одинокий разговор. Во всяком случае, вслух.

Свободный флот мог стать – и должен был стать – величием Пояса. Инарос смастерил для них из ничего настоящую военную силу. Тогда Доуз уверял себя: то, что Инарос – совсем не политическое животное, – не проблема. А наоборот, шанс. Доуз, будучи членом внутреннего круга, мог на него влиять. Стать делателем королей. Да, цена была высока, но и о такой награде раньше приходилось только мечтать. Независимость Пояса, свобода от внутренних планет. Угрожающая сеть колец под контролем – под их контролем. Да, Инарос – павлин, всю жизнь державшийся на харизме и насилии. Да, в Розен- фелде всегда чувствовалось что-то скользкое. Зато Санджрани – умник, а Па – способный и преданный капитан. А откажись он, все бы пошло своим путем и без него.

Так говорил он себе. Так оправдывался. Лучше, чтобы корабли достались не одному Инаросу. Если не это, так хотя бы войти во внутренний круг его советников и наставников. А если и не это?

С тех пор как они бросили Цереру, Доуз продолжал играть роль старшего советника, даже после восстания Па, когда уже нельзя стало делать вид, будто все идет по плану. Когда Эйми Остман разыскала его и рассказала, что Фред Джонсон собирает совет на Тихо, он увидел шанс на примирение. Если не между Землей и Свободным флотом, так хоть среди остатков АВП. Это был способ, опираясь на Фреда, выбить себе место за столом.

Появилась еще одна женщина, села рядом с первой, в хиджабе. Они негромко заговорили. Вошли двое мужчин, сели сзади. Пересменок – люди будут заходить сюда, чтобы помянуть Фреда, по пути с работы или на работу. Доузу стало обидно: почему ему не дадут побыть в часовне одному. Он понимал, что обида эта иррациональна.

И все же Фред Джонсон ясно, даже если непреднамеренно, дал понять, чего хочет. А Доуз отдал полковнику не все долги.

* * *

– Дерьмо сраное, – говорила Эйми Остман. – Пусть этот Джеймс пинче Холден сам себя оттрахает.

Доуз отхлебнул эспрессо, кивнул. Холден начал с того, что унизил ее. По понятным Доузу причинам, но все равно терять лицо всегда тяжело.

– Простите его, – посоветовал Доуз. – Я простил и вам советую.

– С какой стати?

Эйми Остман хмуро скребла себе подбородок. На станции ей отвели просторную роскошную квартиру. Одну стену целиком занимал экран, привязанный к наружной камере и с таким высоким разрешением, что выглядел настоящим окном в космос. Кремовый диван был без пятнышка, в воздухе витали летучие молекулы, подражавшие сандаловому дереву и ванили. Доуз обвел все это великолепие своей кружкой.

– Вы посмотрите, – сказал он. – Комната для посла. Или для президента.

– И?..

– И он отдал ее вам. – Доуз сделал еще глоток. – Оказал вам честь. Лучшее помещение на станции.

– Он наплевал вам в лицо! – Эйми Остман нацелила на него средний и указательный пальцы – как пистолетное дуло. – Выставил за дверь.

Доуз рассмеялся, пожал плечами. Приглашая и ее посмеяться и пожать плечами. Душа саднила, но иначе было нельзя.

– Я прилетел без предупреждения. Это невежливо. Холден был в своем праве. Как бы вам понравилось, если бы я ввел его в наш круг, не предупредив вас?

Эйми поморщилась, взгляд ушел влево и вниз.

– Мог бы сделать то же самое повежливее.

– Мог бы. Но он в этих делах новичок.

Она села напротив, скрестила руки на груди. Гроза во взгляде не расходилась. Доуз и не ждал, что она разойдется так скоро. Хорошо хоть молнии пока не мечет.

– Может быть и так, – проворчала она. – Но я здесь не останусь. После такого – ни за что.

– Подумайте хорошенько, – попросил Доуз. – Если план составлен Фредом Джонсоном – это надежный план. И лучше в нем участвовать, чем остаться за бортом.

Она хмыкнула, но уголки губ разошлись в улыбке. Этот довод попал в цель. Доуз чуть подался к ней, развивая преимущество.

– Тут нужен кто-то взрослый, – сказал он. – Холден – щенок. Мы с вами оба это понимаем. Надо присмотреть, чтобы он все не испортил.

* * *

– Холден – самый опытный человек в системе, – говорил Доуз. – Он бывал на Медине. И за ней, в колониях. Он прошел станцию Эрос перед ее пробуждением. Он воевал за нас с пиратами. Он представлял нас как дипломат. Его корабль с тех пор, как его угнали у марсиан, в доках Тихо провел больше времени, чем где бы то ни было. Холден годами работал с АВП.

– Есть АВП и АВП, – бросил Лян Гудфорчун, сворачивая по коридору так резко, что Доузу пришлось догонять его рысцой.

Станция Тихо ни простором, ни глубиной не походила на Цереру. Здесь у всех была работа или доступ к работе. Все бордели лицензированные, все снадобья из дозирующего автомата, все игры обложены налогом. Но в то же время это был дом людей, проживавших всю жизнь в тихом мятеже против внутренних планет, а значит, и здесь существовал своего рода полусвет. Люди, работая на земные корпорации, хранили верность Поясу. И потому здесь в барах пели на астерском диалекте, подавали еду и напитки, не видевшие солнца, а играли в шасташ и голго, а не в покер и бильярд. Лян Гудфорчун чувствовал себя здесь как дома.

– Так то был АВП Джонсона, – напомнил Доуз. – Джонсон был надежным союзником.

– Для землянина он был довольно полезен, – возразил Лян, – но много ли это значит? И Холден такой же. Опять мы должны собираться вокруг землянина. Ты не так глуп, Андерсон. Холден работал на Джонсона и на Землю.

– Ради Пояса, – напомнил Доуз. – Флот ООН вышвырнул его в канаву еще до того, как все началось. Он подрядился на водовозную баржу, потому что ему не по нутру были имперские замашки Земли. Где родиться и где расти, от койо не зависит, но жил он в пространстве. И любовница у него из наших.

– Савви, он верен Поясу потому, что спит с Наоми Нагатой? А может, она неверна Поясу, потому что спит с приземком? Не нож режет, а рука.

– Холден в одиночку ведет пропагандистскую компанию в пользу Пояса. – Доуз повысил голос, перекрывая музыкальные вопли из ночного клуба.

– Эта его любительская этнография? Оскорбительная, надменная и дерьмовая, – отрезал Лян Гудфорчун.

– Намерения у него добрые. И он не обязан был этим заниматься. Холден – человек дела.

Они вошли в просторное помещение с вращающимся над баром светильником, с музыкой, отдающейся толчками в легких. Доузу пришлось почти прижиматься губами к уху собеседника.

– Думаю, если кто в системе и может выстоять против Инароса, так лучшего ни ты, ни я не найдем. Либо с ним, либо отдавайся Свободному флоту и выклянчивай крошки со стола. Только поторопись, потому что я готов поручиться: Холден изничтожит Марко Инароса, даже если ему придется воевать в одиночку, – и очень скоро.

* * *

– Он не справится в одиночку, – говорил Доуз, широко разводя руками.

«Напутствие Бхагавати» тридцать лет принадлежал Карлосу Уокеру, и его эстетический вкус просвечивал в каждой мелочи. Антиударное покрытие стен серого цвета, но такой текстуры, что свет, уловленный плавными изгибами, вздымался и падал барханами огромной пустыни или изгибами нагих тел. Кресла-амортизаторы в рубке вместо утилитарного серого сияли резной бронзой, и близко не лежавшей с составлявшей их металлокерамикой. Из динамиков лилась музыка, столь тихая, что ее можно было принять за игру воображения: арфы, флейта и сухое шуршание барабанчиков. Не столько пиратский корабль, сколько храм. А может быть, здесь нашлось место для обоих.

– Это не повод с ним объединяться, – возразил Уокер, протягивая ему питьевую грушу. Вкус виски оказался богатым, глубоким и сложным. Карлос Уокер, заметив, что гость оценил напиток, улыбнулся. – Я прилетел из уважения к Джонсону. И остаюсь из уважения. Но его недостаточно, чтобы умереть у Холдена на посылках. Вы сами сказали, что Медина слишком хорошо укреплена.

– Я сказал, что она хорошо укреплена, – поправил Доуз.

– Рельсовые пушки расстреляют любой проходящий сквозь кольцо корабль.

– Возможно, – согласился Доуз. – Но не забывайте, что план составлен Фредом Джонсоном. А у Фреда был доступ к Мичо Па и всем ее сведениям об обороне станции.

Задумчивость Уокера выразилась лишь в слегка затянувшейся паузе. Затем он покачал головой.

– Рискованно позволить Марко Инаросу и его флоту играть по-своему. И связываться с ними опасно. Но если один из вариантов требует от меня подставить свой корабль под огонь рельсовых, я не могу согласиться.

– Не каждое сражение выигрывается па поле боя, – сказал Доуз. – Я уважаю вашу осторожность, но Холден ведь не приглашал вас в авангард. Он даже не просил вас войти во врата кольца. Едва ли он потребует подвигов и самопожертвования. Его репутация мне известна, по в переделках, в каких он побывал, не выжить без разумной предусмотрительности. Больше того, без стратегии. Холдену случалось идти напролом, но он человек думающий. Все его дела – от головы.

* * *

– Думаете, он не зол? – говорил Доуз. – Холден так же рвется отомстить, как вы. Все его дела идут от сердца, от нутра, голова вступает уже потом.

В часовне они были одни, не считая портретов Джонсона. В таком святом месте неуместным казалось даже самое застенчивое упоминание мести и насилия, однако горе рядится в самые разные одежды. И начиналось это все с оказания чести покойному. Мика аль-Дуджаили оперся локтями на спинку передней скамьи, глаза у него покраснели.

– Карл со мной говорил, – сказал он. – Сказал, не может стоять в стороне, когда Пояс голодает. А Инарос его за это убил.

– И жену Холдена пытался убить, – напомнил Доуз. Он знал, что это не совсем точно, но сейчас пришло время для широких мазков. – Не потому, что она ему угрожала. И не потому, что ее смерть давала стратегический выигрыш. Просто она его смущала, а он был сильней.

– Инарос оказался не тем, кем мы его считали. Его и сейчас все называют героем. Смотрят на Землю, смотрят на Марс и ликуют. До сих пор ликуют.

– Некоторые еще ликуют, – уточнил Доуз. Так оно и было. Поклонников у Инароса по всей системе насчитывалось столько же, сколько отвернувшихся. Если не больше. – Но дело не в нем. Он символ. Символ человека, вставшего за Пояс. Только этот человек еще не восстал. Это они только так думают.

– Холден его достанет?

– Каждый вдох Холдена – мука для Марко Инароса. – сказал Доуз. И правды в этих словах было, пожалуй, больше, чем во всем, что он наговорил за последние два дня.

Мика медленно кивнул, поднялся, пьяно покачнулся и обнял Доуза. Объятия длились дольше, чем тому хотелось бы. Он уже задумался, не вырубился ли его собеседник, когда Мика распрямился, четко отдал салют АВП и вышел, утирая глаза запястьем. Доуз остался сидеть.

Была середина смены – для него почти полночь. Три Фреда Джонсона еще украшали собой переднюю стену. Мальчик, взрослый и человек, неведомо для всех приблизившийся к концу своих трудов. Фред Джонсон, каким он был. Доуз лучше всего запомнил его связанным и злобно плюющимся при первой встрече – его поразил проблеск разочарования в глазах пленника, когда тот понял, что Доуз не намерен его убивать.

Они с Фредом немало повоевали – и лицом к лицу, и плечом к плечу. А потом снова стали противниками. Столкновение империй – только вот Доуз сомневался, существуют ли еще империи. Каждый поступок вел их сюда: одного к смерти, другого к жизни, которой он не узнавал и не понимал.

Человечество изменилось, не изменившись. Низость и благородство, жестокость и милосердие никуда не делись. Лишь частности уходили у него из-под ног. Все, за что он сражался, принадлежало как будто другому человеку из другого времени. Ну что ж. Светочи переходят из рук в руки, такова их природа. Не о чем тут грустить. И все же ему было грустно.

– Ну вот, ваша взяла, – обратился он к пустоте. – Последняя победа делателя королей. Чертовски надеюсь, вы знали, чего добиваетесь. И надеюсь, вы не ошиблись в своем Холдене.

Почти час спустя дверь открылась. Вошел молодой парень. Густые темные кудряшки, теплые, глубоко посаженные глаза, тонкие застенчивые усики. Доуз кивнул ему, и паренек кивнул в ответ. Оба помолчали.

– Пердон, – заговорил парень. – Не хочу мешать, я. Просто мне положено их снять. Просто…. по расписанию.

Доуз кивнул, махнул ему, разрешая. Парень двигался сперва робко, потом увлекся работой, забыв, что это не просто работа. Полковник сошел со стены первым, за ним – глава АВП. Улыбчивый мальчишка с книгой продержался до последнего.

Когда-то давно ребенок помахал фотографу, не зная, что этот взмах будет и его последним жестом. Теперь не стало ни мальчика, ни палача. Парень снял снимок, скатал в трубку вместе с остальными и засунул в чехол из дешевого зеленого пластика.

Выходя, он остановился.

– Вы в порядке, вы? Что-нибудь нужно?

– В полном, – заверил Доуз. – Просто я побуду здесь еще немного. Если можно.

Глава 35

Амос

Секс относился к тем вещам, с которыми у него складывалось не как у всех. Амос знал все, что положено знать, о любви и привязанности, просто ему это представлялось болтовней. Он умел и поболтать. Знал, как люди об этом говорят, и сам мог говорить, как принято, чтобы не выделяться.

На практике он знал силу прикосновения к другому живому телу и уважал эту силу. Напряжение за недели и месяцы под ускорением накапливалось, подобно голоду или жажде, только медленнее, и, если его игнорировать, смертью не грозило. Он не противился этому давлению. Во-первых, противиться было бы глупо. Во-вторых, не помогало. Он просто его отмечал, приглядывал за ним. Помнил о нем, как о любом мощном и опасном инструменте в своем рабочем помещении.

Если они заходили в порт, где имелся лицензированный бордель, Амос шел туда. Не столько потому, что там безопасно, сколько потому, что все опасности этой среды были ему знакомы. Он мог их распознать, они не заставали его врасплох. Следовало позаботиться о том, что требовало заботы, после чего оно какое-то время его не донимало.

Может, у других было иначе, но ему и так годилось.

Главное, потом ему обычно удавалось поспать. Поспать по-настоящему. Глубоким сном без сновидения, из которого трудно вынырнуть, пока не выспишься. А сейчас он больше смотрел в потолок. Последняя девушка – ее звали Мэдди – свернулась рядом, намотав простыню на ноги, обхватив рукой подушку и тихонько похрапывая. Чем хорошо брать комнату на всю ночь – что тебе обычно выделяют тихую, в глубине. Мэдди он использовал, как и она его, еще в прошлые разы, когда «Роси» стоял на Тихо, и она ему нравилась, насколько мог нравиться человек, не принадлежавший к его племени. Доверие, с которым она засыпала рядом с ним, согревало в животе что-то, обычно остававшееся холодным.

У нее была щербинка между передними зубами и самая светлая кожа, какую ему приходилось видеть. Она умела краснеть по команде – отменный фокус – и такую жизнь вела с детства. Еще до того, как перебралась на Тихо и занялась этим легально. Детство Амоса, прошедшее в нелегальных притонах, позволяло ему легко находить тему для разговора до и после, и девушка не ждала от него блевотно-душеспасительных «ты достойна лучшего». И знала, что он не назовет ее шлюхой и не станет от смущения насильничать, как бывало с иными клиентами. Он любил, кончив, потрындеть с ней, а ее легкий храп обычно не мешал ему отрубиться.

Но сейчас ему не храп мешал уснуть. Амос знал, что ему мешает.

Он встал тихо, чтобы не разбудить девушку. С ней он расплатился, комнату снял на всю ночь, а денег за неиспользованное время заведение все равно не вернет, так что пусть отдыхает дальше сама. Собрав одежду, он выскользнул за дверь и закончил одеваться в коридоре. Когда натягивал комбинезон, проходивший мимо клиент встретился с ним глазами и коротко кивнул. Амос улыбнулся с обычным дружелюбием и посторонился, а потом застегнул молнию и направился к докам.

«Роси» на Тихо проводил времени больше, чем в любом другом порту, – здесь его обычно собирали по кусочкам после очередного «что-то пошло не так». Тихо не была домом – домом был только «Роси», – но Амос так ее изучил, что мог ощутить перемены. Перемены в том, как переговаривались люди в коридорах. В картинках новостей. Он уже повидал такие перемены, от которых хода назад нет. Так изменилась Земля. А теперь и Тихо. Как будто большая медлительная волна, накрывшая избитую камнями Землю, захлестывала теперь все места, где обитали люди.

Амоса на Тихо тоже знали в лицо. Не так, как Холдена – тому было не войти в комнату, чтобы на него не принялись глазеть, тыкать пальцами и перешептываться. Амос предчувствовал, что со временем это станет проблемой, но не знал, как ее исправить. Он даже не был пока уверен, чего опасается.

Вернувшись на корабль, он спустился в мастерские, на свое рабочее место. «Роси» сказал ему, что Холден сейчас на камбузе с Бабой-Бобби, Наоми в койке, а Персик работает – заменяет тот клапан, о котором они говорили. Он сделал отметку в своем расписании – перепроверить, когда она закончит, хоть и не сомневался, что девушка справится. Персик оказалась очень неплохой работницей. Толковая и целеустремленная, она, кажется, действительно любила чинить и налаживать и никогда не ворчала на трудности корабельной жизни. «Все дело в точке зрения», – рассуждал Амос. Самый паршивый корабль лучше лучшей камеры в яме хотя бы уж потому, что ты его сам выбрал.

Он влез в свое кресло, вывел на экран технические рапорты и прокрутил то, что успел просмотреть раньше.

Не то чтобы он ожидал найти что-то новое. Просто хотел проверить свою реакцию, когда доберется до странного. Добрался и некоторое время рассматривал данные. Выпущенные Бобби торпеды. Их траектории. Сводка ошибок. Да, реакция осталась прежней: его это гложет.

Амос закрыл рабочий пост.

– Хэй! – окликнула его Персик, заходя со стороны машинного с баллоном изолирующего полимера на плече.

– Хэй, – отозвался он. – Как дело, идет?

Она так и осталась тощей. Тонула в стандартном костюме минимального размера. Пришлось подправить программу, убеждая «Роси», что летающий на нем может быть таким легким. Но здоровья у нее от работы прибавилось – на вид.

Она открыла шкаф прикосновением большого пальца, уложила на место баллон и упала на свое место.

– Клапаны я заменила, но мне еще не нравится внутренняя дверь в грузовой шлюз. Ошибки