Book: Великий князь Цусимский



Великий князь Цусимский

В оформлении обложки использована фотография с сайта

http://ria1914.info/index.php?title=Руднев_Евгений_Владимирович

Часть 13. Битва на Ялу


2 апреля 1904 года, около 21:00 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Вечер. Я одна в каюте, сижу за столом. Передо мной лежит чистый лист бумаги. В руках я держу так называемую «шариковую ручку» – это потрясающе удобная вещь, устроенная до гениальности просто. Ее не надо никуда макать и она не оставляет клякс – и поэтому я просто не могу удержаться, чтобы не начать выводить ею на ненужном кусочке бумаги узоры, тем самым привыкая к этой самой «ручке» и собираясь с мыслями. Ведь я села писать соболезнующее письмо Никки… О мой несчастный брат! Мне хочется, чтобы мое письмо хоть немного приободрило его. Я постараюсь вложить в это послание все свои чувства, чтобы Никки как можно полнее ощутил нашу с ним связь, и, может быть, это хоть немного облегчит боль его утраты.

Ручка пишет темно-синим, почти фиолетовым цветом. Моя рука рисует бурные волны. Вот уже на бумаге изображен маленький шторм… Наверное, машинально я изображаю свое внутреннее состояние – ведь и в душе моей сейчас происходит что-то подобное. Я нахожусь в ужасном смятении. Ведь с одной стороны, для тех, кто незнаком с подоплекой событий, смерть Алики представляется как цепочка трагических случайностей. С другой стороны, для таких, как я, посвященных во всю подноготную этой истории, смерть жены моего венценосного брата выглядит как доказательство существования над нами неумолимой по своей силе Господней воли, которая через так называемые случайности устраняет все препятствия для своего замысла.

Что стоят две человеческие жизни, то есть Алики и ее еще не рожденного ребенка, когда на кону ребром стоит огромная страна и миллионы жизней ее обитателей? Никки, наверное, тоже это понимает, и ему, должно быть, тяжело вдвойне, ведь это коснулось именно его семьи, и, более того, он был невольным соучастником этого события. Я вспоминаю себя такой, какой я отправилась две недели назад с Николаевского вокзала в путешествие на Дальний Восток. Где та милая наивная девочка с ее мелкими проблемами и несчастьями? Ее больше нет, и ее тоже надо оплакать. На ее месте теперь жесткая предприимчивая особа, готовая на все смотреть через мушку револьвера… Наверное, такова судьба тех, кто связался с политикой. Павел Павлович любит поговаривать, что, несмотря на то, что это грязная игра, это единственная игра, которая придумана для настоящих мужчин. Меня он тоже относит к «настоящим мужчинам» – и меня это одновременно и радует, и пугает.

– Отче наш, иже еси на небеси… – читаю я полушепотом молитву, прося не за себя, но за Алики и ее сына, потом еще раз и еще. Пусть этой вечно мятущейся и неудовлетворенной душе будет дарован вечный покой, а ее не рожденному сыну вечное блаженство.

Наконец я успокаиваюсь, вздыхаю и вывожу первые строки.

«Дорогой мой, любимый брат Никки! Прими мои соболезнования в связи с кончиной твоей супруги…»

Тут я остановилась. О Боже! Ведь ранее мне не приходилось писать соболезнования своим близким людям… Когда трагически и безвременно умер ПаПа, мы скорбели все вместе, а больше у меня в семье не умирал никто из близких. Написанные слова показались мне скудными и не выражающими в полной мере то, что я чувствовала. Я скомкала начатый листок, швырнула его в корзину и взяла из стопки другой.

«Никки, мой дорогой, любимый брат! – начала я. – Меня до глубины души потрясла безвременная кончина милой Алики, твоей супруги и моей доброй подруги. Выражаю тебе свои глубочайшие и искренние соболезнования. Сия скорбная весть ввергла меня в большую печаль, и я горько оплакивала смерть милой Алики. Дорогой братец! Как бы мне хотелось быть сейчас подле тебя, чтобы утешить тебя по-сестрински в скорби твоей. Чтобы обнять милых девочек и утереть слезы с их милых глазок… Наверное, они сильно плачут. Ведь никто не ожидал, что такое может случиться с Алики. Она была счастливой и полной надежд. И вот такой злой рок постиг ее – так внезапно и жестоко. Но только не ропщи на Бога, милый братец, умоляю тебя, не ропщи! Ведь пути Его неисповедимы, и на все Его воля. Милый Никки, мы должны с честью выдержать все испытания, что Господь посылает нам. Я знаю, что горькая печаль сейчас терзает твое сердце, но нам нужно смириться с этой тяжкой утратой. Душа дорогой Алики нынче в Царствии Небесном, нам же предстоит, храня о ней светлую память, жить дальше и действовать во благо нашей России. А она, наша страна, за которую мы в ответе и которую нам ничем не заменить, находится сейчас на распутье, на переломном моменте, после которого должна определиться ее дальнейшая судьба.

Дорогой мой Никки! Я прошу тебя не падать духом, хоть и знаю, что это очень нелегко. Я мысленно обнимаю тебя и плачу вместе с тобой. Мы непременно увидимся с тобой – и надеюсь, что скоро. Мы обязательно помянем нашу добрую Алики и сходим на ее могилу.

Милый брат, хочу сообщить тебе, что мне известны обстоятельства, при которых Алики скончалась так скоропостижно. Не вини себя в этом, прошу тебя. И других тоже не вини. И самое главное, не вини в своей утрате Господа, не ропщи на Его волю. Я очень рассчитываю на твое благоразумие. И помни – над всеми скорбями и печалями нас поднимает наш священный долг – заботиться о судьбе России.

Ты знаешь, Никки, я сама очень изменилась за то время, пока нахожусь здесь. Общение с ЭТИМИ людьми очень много дает мне. Кажется, будто я повзрослела на те сто лет, которые отделяют их время от нашего… О Никки, я хотела бы о многом написать тебе – об этих людях, о нашей жизни, о моих впечатлениях. Но я думаю, что лучше всего нам поговорить, когда мы увидимся с тобой – в такой момент непременно скоро наступит. Помнишь, как раньше – за самоваром. Мне так дороги воспоминания о тех временах, когда все было спокойно и безмятежно. Впрочем, сейчас осознаю, что так нам лишь казалось. Но все равно я с теплотой в сердце храню память о тех днях…

Милый Никки, меня очень беспокоит состояние девочек. Какое потрясение для моих дорогих малышек! Прошу, уделяй им больше внимания. Ведь общение с детьми делает нас лучше и чище, добрее и разумней. Да-да – одно прикосновение детской ладошки к щеке дарит такое блаженство, с которым не сравнится ничто! Прошу – не закрывай от них свое сердце, поплачь с ними, покажи, что любишь их. И обязательно передай им, что я их тоже сильно люблю! Что я скоро приеду и привезу им гостинцы, что буду каждый день играть с ними и читать сказки. Для этого надо всего лишь победить Японию и наказать этого гадкого микадо за его вероломство. И мы все – и я, и Мишкин, и Сандро, и Павел Павлович, и наши адмиралы и генералы – усердно трудимся здесь над тем, чтобы однажды эти мерзкие японцы сильно пожалели, что вообще осмелились напасть на нашу Россию.

Знаешь, дорогой брат, я очень много думала с тех пор, как приехала сюда. Не только думала – еще и читала, смотрела их синема, да и просто беседовала с ЭТИМИ людьми. И с некоторых пор ко мне пришла уверенность, что все происходящее – промысел Божий, что Господь дает нам возможность исправить наши ошибки. Так давай же постараемся сделать это в меру наших сил.

Никки, сейчас твой разум объят горем. Я знаю, как ты любил свою Алики. Всей душой сочувствую тебе и плачу вместе с тобой. Но хочу сказать тебе – наша жизнь изменилась бесповоротно и навсегда. Надеюсь, ты это понимаешь. Теперь нам придется мыслить другими категориями, чем раньше. Но мы еще поговорим с тобой об этом.

Засим до свидания, мой дорогой брат Никки. Крепко целую и обнимаю всех вас – тебя и девочек. Храни вас всех Господь!

Искренне твоя милая сестрица Ольга.»


3 апреля 1904 года 10:30 по местному времени. Мукден, штаб Маньчжурской армии.

Генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин* по складу своей личности являлся идеальным военным министром, но ни в малейшей степени не обладал командными или штабными талантами. Ему бы быть не командующим Маньчжурской армией, а ее начальником тыла – вот тогда он был бы на своем месте. Все бы у него было смазано и подмазано. Солдаты были бы сыты, справно обмундированы, а также имели бы в запасе достаточное количество патронов, а артиллерия была бы снабжена снарядами. Поезда с пополнением по железной дороге ходили ли бы как скорые в мирное время, секунда в секунду, а идеально устроенные лазареты имели бы достаточное количество врачей, фельдшеров и были бы в полном объеме снабжены медикаментами. Но в силу отсутствия таланта к оперативной штабной работе и командованию войсками** генерал Куропаткин проявлял нерешительность в руководстве войсками. Боязнь риска, постоянные колебания, неумение организовать взаимодействие отдельных соединений, недоверие к подчиненным и мелочная опека характеризовали его стиль управления армией. А как же ему быть иначе, если он даже близко не понимал ни смысла расстановки войск и действий противника, ни последствий своих же указаний. А это страшное дело. Одним словом, угораздила же нелегкая императора Николая назначить этого человека командующим Маньчжурской армией, а не его замом по тылу…

Примечание авторов:

* В характере генерала Куропаткина сочетались как определенная личная храбрость (за себя лично), так и определенные административные таланты. Молодой Куропаткин, было дело, врывался во вражескую крепость во главе штурмовой колонны с обнаженной саблей в руке. Выдвинувшийся за счет боевых заслуг, Куропаткин послужил в Главном штабе, после чего был назначен Начальником и командующим войсками Закаспийской военной области. За восемь лет его управления область достигла крупных результатов. Из пустынной страны, не имевшей ни дорог, ни городов, со слабыми зачатками торговли и промышленности, с кочевым населением, промышлявшим грабежом и разбоем, Закаспийская область превратилась в благоустроенный край с развитым земледелием, торговлей и промышленностью. Заботами Куропаткина возникли русские школы, была проведена реформа судебной части, привлечены многочисленные поселенцы из внутренних губерний. Потом были шесть, лет проведенные в должности Военного Министра, на которой деятельность Куропаткина тоже была выше всяких похвал, и лишь командование Маньчжурской армией дотла разрушило репутацию этого достойного человека.

** По мнению Автора, генералы, исходя из их талантов, могут быть условно разбиты на четыре категории: полевые командиры, штабные работники, административно-хозяйственные деятели и теоретики. Последняя категория самая редкая – эти люди, как правило, обобщают чужой боевой опыт и выпускают эпохальные научные труды по стратегии, тактике, логистике снабжения войск и т.д. и т.п. Хорошие командиры способны молниеносно принимать единственно верные решения в условиях стремительно меняющейся боевой обстановки. Штабные работники склонны к долговременному планированию. Бывают военачальники, успешно выступающие сразу в двух ипостасях – так, например, генерал Василевский мог вполне успешно руководить Генштабом и командовать фронтом на направлении главного удара. В то же время генерал Жуков, сверхуспешный в должности комфронта, работу Начальника Генштаба откровенно запорол. Что касается административно-хозяйственных деятелей, то они являются гениями в деле снабжения, пополнения, обеспечения всем необходимым, и т.д. и т.п., и именно они в чрезвычайных количествах размножаются в армиях, не воевавших длительное время, когда на первый план выходит экономия средств, состояние казарменного фонда, содержимое солдатского котла, денежное довольствие господ и товарищей офицеров и прочее, не имеющее отношения непосредственно к боевой работе.

Вот с таким человеком предстояло встретиться Великому князю Михаилу, который вместе с полковником Агапеевым на литерном поезде прибыл ранним утром 3-го апреля в Мукден. В эти дни начала апреля, когда русский флот уже сделал все возможное для того, чтобы столь несчастливо начавшаяся война завершилась победой, было чрезвычайно важно не дать 1-й армии генерала Куроки возможности ворваться на территорию Манчжурии. Ведь, несмотря на то, что связь между Японией и Кореей была прервана морской блокадой, высадившиеся на Корейском полуострове японские силы сохраняют боеспособность, достаточную для проведения наступательных операций. Дело в том, что в ходе продвижения по территории Кореи боевых столкновений японских частей 1-й армии генерала Куроки с местными силами или русскими войсками не случалось, в силу чего они все еще обладают все теми припасами (за исключением продовольствия), которые имели на момент высадки с кораблей в Чемульпо. Вопрос с продовольствием решается любимым японским способом – конфискацией у местного населения, тем более что рационы корейцев и японцев в целом совпадают совпадают. К тому же до момента установления русской морской блокады Корейского ТВД* почти полтора месяца с момента начала войны японский флот имел возможность беспрепятственно доставлять снабжение на Корейский полуостров, сумев создать значительные запасы боеприпасов, продовольствия и различной амуниции.

Примечание авторов: * ТВД – театр военных действий

Кроме всего прочего, чем дальше, тем больше у Павла Павловича Одинцова усиливалось подозрение, что Великобритания уже выбрала свою форму участия в этой войне. И это будет отнюдь не лобовое столкновение военных флотов, которое может привести Британию к такой же катастрофе, которая уже постигла японский флот. Нет, в ближайшее время британский флот займется конвоированием британских и прочих каботажных пароходов с военными грузами, чтобы доставлять их японским войскам прямо в зону боевых действий. Российской разведке уже было известно, что такие британские, а также голландские, датские, германские и даже французские пароходы накапливаются в настоящий момент на якорных стоянках Гонконга, находящегося за пределом радиуса действия дальних блокадных дозоров русского Тихоокеанского флота. Дальше на север, в зону боевых действий, эти трампы пойдут в плотных колоннах под конвоем британских крейсеров. При это вполне очевидно, что любая попытка русских кораблей досмотреть груз этих судов в нейтральных водах неизбежно обернется морским сражением и началом войны между Российской и Британской империями. Видимо, в Лондоне уверены, что Российская империя никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдет на войну с Империей, над которой никогда не заходит Солнце.

Но надо иметь в виду, что для успеха такой провокации есть одно обязательное условие. В качестве конечной точки маршрута конвою необходим занятый японскими войсками порт или удобный пункт разгрузки – например, укрытая от штормовых ветров бухта или устье реки. Если подходящие порты на участке побережья от корейской границы до Ляодунского полуострова просто отсутствуют, то удобные якорные стоянки имеются в предостаточном количестве. Именно поэтому японскую армию следует останавливать на рубеже реки Ялу, а не позволять ей шастать по Маньчжурии. Но для того, чтобы выиграть сражение на реке Ялу, начинать его следует в Мукдене, имея противником Куропаткина, который, напротив, намеревался японцев в Маньчжурию впустить*, ибо не понимает ни важности естественного оборонительного рубежа на пути вражеского вторжения, ни того ущерба боевому духу войск, который последует в случае позорной сдачи этой позиции.

Историческая справка:

* 18 апреля (РеИ**) командир Восточного отряда генерал Засулич получил приказ командующего Маньчжурской армией Куропаткина затруднить японским войскам переправу через Ялу и их дальнейшее продвижение через Фейшунлинский горный хребет. Кроме того, необходимо было выяснить цели и направление движения японцев. При этом Засулич должен был избежать решительного сражения с превосходящими войсками противниками и при сильном давлении отступать к главным силам Маньчжурской армии к Ляояну. Таким образом, русское командование недооценило стратегическую важность рубежа на реке Ялу. Японскую армию не собирались останавливать на удобном для обороны рубеже. Так, река Ялу не имела бродов, её можно было форсировать только на плавсредствах. На притоке Ялу реке Эйхо (Айхэ) брод был, но через него могла переправиться только конница. А кавалерия у японцев была слабым местом.

** РеИ – Реальная История

Между прочим, с этими поползновениями генерала Куропаткина не мог справиться даже Наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев, который был моряком до мозга кости и ничего не понимал в ведении сухопутной войны. Все его попытки принудить командующего Маньчжурской армией перейти к активной наступательной стратегии наталкивались на непробиваемый апломб Куропаткина, считавшего моряков ни к чему не годными, бесполезными существами, совокупно именуемыми «самотопами»*. К тому же командующий Маньчжурской армией был назначен на должность рескриптом государя императора, и, несмотря на формальное старшинство адмирала Алексеева, считал, что подчиняется непосредственно царю и больше никому.



Примечание авторов: * такое прозвище возникло из-за того что в самом начале войны погибли сразу четыре боевых корабля, при этом бронепалубный крейсер 1-го ранга «Варяг» и канонерка «Кореец» были уничтожены своими командами в Чемульпо, чтобы корабли не достались врагу. Но про подвиг «Варяга» известно всем, и никто не обвинит его команду в глупости и трусости, как иных прочих. Минный заградитель «Енисей» и прикрывавший его крейсер 2-го ранга «Боярин» подорвались в Талиенванском заливе на минах, только что выставленных с «Енисея». При этом оставленный командой «Боярин» еще больше суток дрейфовал на плаву, пока ночным штормом его снова не отнесло на минное поле, в районе которого он и затонул после еще нескольких подрывов. Гибель «Енисея» и «Боярина» явилась пределом глупости и головотяпства, проявленных когда-нибудь русскими морскими офицерами.

Наместник, видя такое пренебрежение его чином, прямо ведущее к разрушению вертикали командования, разумеется, злился, но ничего против выскочки предпринять не мог, у него у самого по морской части война развивалась далеко не самым благоприятным образом. С самого начала войны четыре крупных боевых корабля были утрачены, а еще три тяжело повреждены. Ночное нападение японских миноносцев на внешний рейд Порт-Артура было отбито без потерь для противника, а короткие стычки с японским флотом на ближних подступах к Порт-Артуру выявили значительный тактический перевес, которым обладал противник. Дело тут было не только в том, что в русском флоте после повреждения «Цесаревича» и «Ретвизана» осталось пять эскадренных броненосцев против шести японских, но и в том, что эскадренная скорость* русского отряда порядком уступала групповой скорости японских броненосцев, благодаря чему адмирал Того мог сам выбирать наиболее выгодную дистанцию для боя**.

Примечание авторов:

* эскадренная скорость измеряется по скорости самого медленного корабля в отряде, русскую Тихоокеанскую эскадру тормозил броненосец «Севастополь», не способный разогнаться больше 13-ти узлов, в то время как японский броненосный отряд делал 17-17,5 узлов.

** мощь японских фугасных снарядов, начиненных мелинитом-шимозой, не зависела от дистанции боя. Напротив, русские бронебойные снаряды с увеличением расстояния между кораблями значительно утрачивают свою пробивную способность. К тому же русские комендоры были обучены стрелять только на короткие дистанции, на которых они намного превосходили своих японских коллег. Из этого следовало, что, имея преимущество в эскадренной скорости, японские броненосцы могли расстреливать русские корабли с выгодной для себя дистанции, получая в ответ минимальные повреждения.

Но с появлением отряда русских кораблей из будущего моряки (пусть и за чужой счет) смогли в значительной степени реабилитироваться и вместе с потомками повести на море дерзкую наступательную войну. Погром в Токийском заливе, который еще назывался личной императорской ванной, бесчинство, устроенное броненосными крейсерами и подводной лодкой в Цусимском проливе, дерзкие операции по прерыванию морской торговли японской империи и, самое главное, погром погруженной на пароходы 2-й армии генерала Оку, учиненный адмиралом Макаровым в заливе Цинампо… После этого акции адмирала Алексеева в Петербурге выросли, и позиции Куропаткина в подковерных административных интригах стали не столь прочными. Кроме всего прочего Наместнику очень понравилась идея Пал Палыч Одинцова послать в штаб Куропаткина в качестве спецпредставителя любимого младшего брата и наследника царя, чтобы тот своей большой волосатой романовской лапой хорошенько взбодрил этот курятник. Как ни удивительно, но ответ из Гатчины пришел быстро, император согласился с предложением господина Одинцова, благословил труды своего младшего брата и попросил, чтобы тот был поосторожнее на фронте.

Сам же Михаил Александрович тоже был не прочь принять участие в первом в своей жизни по-настоящему большом деле, тем более что для решения тактических и стратегических задач в помощь ему был дан полковник генерального штаба Агапеев. Кроме того, господин Одинцов обещал, что как только дело дойдет до сражения, в его распоряжении окажется некогда майор российской, а ныне полковник русской императорской армии, вместе со сформированной им на Эллиотах бригадой морской пехоты. Несмотря на траур и общую охватившую его апатию, император Николай все же подписал именной рескрипт, производящий Новикова в полковники императорской армии со старшинством с первого апреля сего 1904-го года. И сделано это было не ради сестры Ольги, а ради государства российского, ибо формируемой бригаде морской пехоты требовался полноценный командир. Да и совестно было Хозяину Земли Русской оставлять без вознаграждения столь отличившегося офицера. Но Новиков присоединится к Михаилу потом, а пока в его сопровождении только взвод любимых кирасир и взвод ахтырских гусар, которых ему «уступила» сестрица Ольга, ибо невместно наследнику престола и любимому брату царя передвигаться без эскорта.

И вот сейчас экипаж на котором младший брат царя вместе с полковником Агапеевым приехал с вокзала, остановился у парадного подъезда Дворца Наместника. Именно там размещался штаб Маньчжурской армии. Михаил вылез из экипажа и оправил свою длинную кавалерийскую шинель, ожидая, пока с другой стороны на землю спустится полковник Агапеев. Возможно, сейчас младшему брату царя предстоял самый важный разговор в его жизни. Разговор, который окончательно решит судьбу кампании и, возможно, судьбу всей России. Впервые за всю свою жизнь доселе беззаботный Мишкин почувствовал на себе тяжесть формулы «положение обязывает». Сегодня его первый настоящий бой, который покажет, кто он – достойный сын своего отца, имеющий право повелевать, или просто великосветский прожигатель жизни, декоративное и никчемное существо вроде собачки-левретки.

Так, собраться и напустить на себя непробиваемый вид! Идет не юный шалопай (он остался в прошлом), идет спецпредставитель Государя-императора и Наследник Престола. Все понимали, что если до момента смерти императрицы Александры Федоровны этот титул был чистейшей юридической фикцией, то теперь он обрел свой полный вес и значимость. О нежелании Михаила занимать престол знал только ограниченный круг лиц, зато о том, что вдовствующая императрица Мария Федоровна благоволит скорее младшему, чем старшему сыну, ведал весь, с позволения сказать, истеблишмент Российской империи. А посему все, как учил незабвенный Пал Палыч Одинцов – морду сделать кирпичом, шаг тверже, и чтобы сталь была во взоре светлых глаз и сардоническая усмешка на губах. Ахтырцы на месте, кирасиры за мной, раз-два! Ну что, идем, Александр Петрович, разберемся, кто тут предает Матушку Россию и Государя-императора!

Генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин, конечно же, знал, что на подведомственной ему территории присутствует целый выводок великих князей, в числе которых имеется и младший брат Государя. Литерный поезд из Питера в Артур, следующий без предварительного оповещения (еще не хватало, в военное-то время), просвистал мимо Куропаткина подобно пуле у виска. Из его августейших пассажиров морской офицер Сандро и барышня Ольга Александровна существовали в непересекающихся с генералом сферах, а о кирасирском поручике Михаиле Романове у Куропаткина было мнение как о вечном мальчишке, шалопае и обормоте, способном только ведрами хлестать шампанское, палить в воздух из нагана и волочиться за певичками и балеринками… А тут тяжелые шаги по гулкому коридору, будто в сопровождении своих миньонов к Куропаткину идет некто вроде Малюты Скуратова, облеченного императорским доверием и правом карать и миловать проштрафившихся генералов. Короткий писк адъютанта в приемной и последовавшее за этим шипящее рычание: «Ну что, не ждали, кур-рвы?! Брысь отсюда, штабс, чтоб я тебя не видел!».

В первые мгновения Куропаткин даже не узнал младшего брата царя в возникшем в дверях монстре, настолько сильно изменили Михаила последние события. По первости подумалось, что это какой-то гвардейский хлыщ, вусмерть укушавшись китайской рисовой водкой, явился таким образом представляться по поводу прибытия на службу. И только потом пришло понимание, кто именно стоит перед ним, обряженный в мундир поручика гвардейских синих кирасир, и, кипя бешенством, иронически кривит губы, крутя при этом в руках кавалерийский стек. Сейчас как хрястнет поперек самодовольной хари для завязки разговора – да так, что полетят во все стороны брызги крови – и только потом начнет задавать вопросы. Но не хрястнул. По-американски присел на край стола, глянул пронзительными светлыми глазами прямо в душу и произнес с хрипотцой:

– Ну что, Алексей Николаевич, давай, рассказывай, как ты дошел до жизни такой?

А следом за младшим братом императора в кабинет тихо так входит незнакомый Куропаткину полковник Главного штаба и скромно ставит на угол стола свой обтянутый черной кожей чемоданчик. Но взгляд такой же внимательный и пронзительный, как у Великого князя Михаила. И сразу видно, что это настоящие военные мозги, а царственный поручик синих кирасир – это только их силовое прикрытие, действующее, впрочем, вполне осознанно.

Тем временем Куропаткин отошел от первого испуга (Великий князь Михаил в ярости – это не шутки) и, пытаясь приподняться из-за стола, нервно проблеял что-то вроде:

– Я вас не понимаю, Ваше Императорское Высочество…

– Сидеть! – рявкнул Михаил так, что у Куропаткина подломились ноги и он грохнулся обратно на свой мягкий стул. – Я уже двадцать шесть лет его императорское высочество. На вот, Алексей Николаевич, читай!

И сунул пока еще командующему Маньчжурской армией бланк Высочайшей Телеграммы, в которой были прописаны его полномочия. Перечитав текст, неровно отбитый шрифтом аппарата Бодо на желтоватой ленте, Куропаткин побледнел и, вытащив из кармана большой платок, нервно утер дрожащей рукой внезапно вспотевший лоб.

– Ваше Императорское Высочество, – простонал он, – я все равно ничего не понимаю…

Тем временем полковник главного штаба открыл чемоданчик и предъявил Куропаткину бумагу с отпечатанным на машинке текстом.

– Алексей Николаевич, это ваш приказ командующему Восточным отрядом генералу Засуличу? – строго спросил он.

– Полковник главного штаба Александр Петрович Агапеев, – пояснил Михаил, – является моей правой рукой, главным военным консультантом и начальником моего личного штаба. А то мы, наследники престола, академиев не кончали и в тактических тонкостях не разбираемся…

Услышав эти слова, генерал Куропаткин вздохнул и признался:

– Да, это мой приказ! А в чем, собственно, дело, господа?

– А дело в том, – ухмыльнулся Великий князь Михаил, – что, если подходить к военному делу настоящим образом, по-суворовски, кутузовски или скобелевски, отдавшего такой приказ генерала следует отстранять от должности и тут же судить военно-полевым судом со скорейшим расстрелянием у ближайшего сортира. Иначе никак, потому что этот приказ является ярким образцом государственной измены и злоумышления против государя-императора и существующего государственного строя.

После этих слов на Куропаткина было страшно смотреть – он чуть не плакал.

– Но я все равно ничего не понимаю, Ваше Императорское Высочество, – простонал он, – это обычный приказ, как многие другие приказы. Где вы видите в нем государственную измену и прочую крамолу?

– Слышь, Александр Петрович, – тяжело вздохнул Великий князь Михаил, – этот человек даже не понимает, что именно он натворил своим приказом. Недоумок хренов! Правильно про него говорил Александр Владимирович, как про слепца, который командует кривыми…

Полковник Агапеев лишь пожал плечами, потом как бы нехотя начал пояснять:

– Вы, Алексей Николаевич, видимо, окончили ваше военное Павловское училище так давно, что уже позабыли все, чему вас там учили господа преподаватели на занятиях по тактике. А зря, сейчас бы пригодилось. Но можно и повторить урок. Во-первых – пограничная река Ялу, отделяющая Корею от Маньчжурии, является естественным рубежом обороны, а то, что на ней отсутствуют броды и переправляться через нее возможно только с помощью применения плавсредств или наведения мостов, только усиливает это качество. Во-вторых – русские позиции на правом высоком и обрывистом берегу господствуют над низменным и пологим левым берегом, со стороны которого должны подойти японцы. В-третьих – если этот рубеж снабдить хорошо проработанной и замаскированной системой полевой обороны, то ее штурм потребует у противника десятикратного превосходства в живой силе и артиллерии и готовности к огромным жертвам. К жертвам японские генералы готовы, но если двинуть на рубеж Ялу еще и корпус Штакельберга, то для прорыва этого рубежа у них просто не хватит войск.

– Исходя из этого, – продолжил Михаил, – приказ практически без боя оставить столь выгодный рубеж обороны и отступить вглубь Маньчжурии, ставящий под угрозу коммуникации снабжения крепости Порт-Артур, как раз и является тем самым образцом государственной измены и пораженчества, который вы никак не обнаруживаете в своем решении. Исходя из того, что вы этого просто не понимаете, я должен воспользоваться данными мне правами специального представителя государя-императора и приостановить ваши полномочия впредь до поступления Высочайшего Распоряжения по вашему делу. Я лично буду рекомендовать перевести вас в начальники тыла и тылового района Маньчжурской армии с задачей обеспечить полноценное снабжение сражающихся частей всем необходимым; думаю, что в этом деле вы будете вполне на высоте. А вместо вас я буду рекомендовать назначить генерал-адъютанта Николая Петровича Линевича, как это и было первоначально до вмешательства моего брата. Он, конечно, рисковый дед, но, в отличие от вас, тактику и стратегию знает на «ять» и его мне придется удерживать, а не пришпоривать. Впрочем, это уже как решит мой венценосный брат, мое дело – только предложить ему надлежащее решение.


5 апреля 1904 года, около 7:00. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Слава Всевышнему, за последние несколько дней, прошедших с момента смерти императрицы Александры Федоровны, император Николай перестал напоминать ожившего покойника, выбравшегося из холодильника и бесцельно шарахающегося по Александровскому дворцу. Матушка его, вдовствующая императрица Мария Федоровна, бывала в Царском Селе чуть ли не каждый день; по странному совпадению, как раз в те моменты, когда императора посещали различные скорбящие родственники, вроде четы из Великого князя Владимира Александровича и его супруги принцессы Марии Павловны, по прозвищу Михень. Эту парочку, дав ей только произнести слова дежурного соболезнования, Мария Федоровна выперла прочь чуть ли не на пинках, пробормотав вослед что-то вроде: «Стервятники! Ходят тут в гости, а потом ложки пропадают!».

Ложки не ложки, а Империя так пропасть может. Не зря же их старший сынок Кирилл, получив маменькину телеграмму: «Приезжай скорей», бросил свое адъютантство у Макарова и без всякого формального оформления отпуска (которого ему все равно бы никто не дал) намылился в направлении Северной Пальмиры. Сняли его с поезда и сунули в каталажку уже в Мукдене люди Великого князя Михаила. Обвинение – дезертирство в военное время. Возможное наказание – расстрел. На самом деле никто Кирилла Владимировича расстреливать не собирается. Еще не хватало вводить такую моду. Самое большое, что ему грозит – позорное увольнение со службы, без пенсии и мундира. Жесткий арест с битьем морды и каталажка потребовались исключительно для того, чтобы обитатели Владимирского дворца сидели тихо, как мыши под веником, и не пытались устроить дворцовый переворот. В противном случае их дорогой Кирюша получит восемь граммов свинца в черепную коробку и вылетит из Большой игры.

Не желая становиться всероссийским императором, Михаил тем не менее вполне по-сатрапски свирепствовал на своем участке ответственности. Кирилла Владимировича вот арестовал так, что тот до сих пор заикается, да и с генералом Куропаткиным провел такую содержательную беседу, что старик чуть было по случайности не дал дуба, хотя, исходя из первоначального замысла, ничего страшнее перевода на административно-хозяйственную работу ему не грозило. Кстати, Николай первый раз по-настоящему вышел из своего траурного ступора именно тогда, когда Михаил прислал телеграмму, прося перевести Куропаткина в заместителя командующего Маньчжурской армии по тылу, а собственно командующим вместо него срочно назначить генерала Линевича. Тогда Николай не стал сразу отвечать брату ни «да», ни «нет», а позвал меня для содержательной беседы по этому вопросу.



Я так понимаю, он всю жизнь находился под внешним давлением, не имея возможности принимать самостоятельные решения. Сначала это были его Папа и маман. Потом приятели детства (вроде Сандро) и офицеры гвардейского стрелкового батальона, в котором наследник-цесаревич проходил офицерскую практику. Потом появилась любезная Аликс, и почти одновременно после смерти отца Николай становится императором; и тут же над его безвольной головой, подобно рою навозных мух, с жужжанием начинают виться различные великие князья, в первую очередь братья его отца – Владимир Александрович, Сергей Александрович и Алексей Александрович. Первый заведует всей гвардией и, как уже говорилось выше, строит планы на Российский трон для своего потомства, второй генерал-губернаторствует в Москве и несет всю полноту ответственности за Ходынку, а третий в чине генерал-адмирала командует всем российским флотом. Одним словом, виварий и серпентарий в одной компактно-экономичной упаковке.

Но в настоящий момент император от этого давления отрезан уже несколько дней, и у него, как у всякого порядочного наркомана, началась по этому поводу ломка. А может, Николай изначально не был приспособлен к самостоятельному существованию и для принятия решений нуждался в сером кардинале. Ведь был же феномен Ришелье – этот человек при вполне живом, самовластном и дееспособном Людовике XIII олицетворял собой Францию. И лишь потому, что таких «кардиналов» у Николая было несколько и дудели они ему в уши каждый свое, получалась в государственном управлении вместо симфонии какофония, а когда в это оркестр включился сектант Гришка Распутин, то началось такое, что хоть святых выноси. Одним словом, Николаю отчаянно хотелось посоветоваться, но от всех привычных источников благодаря своей матери он был отрезан и поэтому потянулся ко мне.

– Господин Иванов, – сказал он мне, когда мы прогуливались по дорожкам парка, по счастью, без всякой стрельбы, – скажите, а господин Куропаткин он действительно так плох, что его надо менять с поста как можно скорее, или мой брат немного погорячился и с этим можно погодить?

Тут надо сказать, что форма беседы во время прогулки в парке была избрана Николаем далеко не случайно. С момента смерти своей супруги он избегал заходить в свой рабочий кабинет, превратив его в такое мемориальное место, где все оставалось так же, как было в момент смерти Александры Федоровны. Единственное, для чего он туда заходил – помолиться за упокой души ее и не рожденного младенца Алексея. Прогулки в парке, напротив, успокаивали императора, настраивая его на лирический и в то же время деловой лад. Я даже начинаю верить, что совместными усилиями с его матушкой у нас получится стабилизировать состояние императора всероссийского и позволить ему дотянуть до того момента, когда он сам сможет передать власть избранному им самим преемнику и удалиться от мира сего в монастырь, скит или просто в частную жизнь.

Еще надо сказать то, что к подобному разговору я готовился с самого отъезда из Порт-Артура (а иначе какой бы я был советчик), поэтому ответ на вопрос последовал почти сразу, после некоторого показного размышления.

– Вы знаете, государь, – ответил я, – как гласит наша история, в качестве командующего армией или комфронта генерал Куропаткин сумел погубить все, что только возможно. В то же время в качестве военного министра и в качестве Туркестанского генерал-губернатора этот человек был вполне на своем месте, и его деятельность на этих должностях принесла России много пользы. Так что я думаю, что ваш брат не погорячился, и смещать Куропаткина с переводом на административно-хозяйственную работу требуется немедленно.

– А что вы скажете о генерале Линевиче? – поинтересовался император. – Ему уже шестьдесят пять лет – способен ли он вынести тяжести и лишения войны в Маньчжурии?

– Дело тут не в возрасте, – честно ответил я, – на эту войну генерала Линевича еще хватит. Да и наши медики, если что, помогут, добавят три-пять лет жизни. Тут дело в другом. Если Куропаткин, Стессель и некоторые прочие генералы – это флегматичные волы и першероны, предназначены таскать повозки с амуницией и провиантом, то генерал Линевич – это старый боевой конь, который почитает за счастие умереть во время отчаянной атаки на вражеские позиции. В качестве командующего Маньчжурским фронтом он в сто раз предпочтительнее, чем Куропаткин, Сахаров и прочие генералы мирного времени, которых в русской императорской армии пруд пруди. Имейте в виду, Ваше Императорское Величество, грядет двадцатый век – век смут, революций и, в первую очередь, войн, так что из нынешних поручиков и штабс-капитанов пора отбирать тех, кто будет возглавлять армии и фронты десять-пятнадцать лет спустя. Как говорят в русском народе: «готовь сани летом, а телегу зимой», вот и будущих боевых генералов тоже лучше готовить загодя.

– Хорошо, Михаил Васильевич, – флегматично согласился Николай, – мы так и сделаем. Вы лучше скажите, как по-вашему, кого лучше назначить моим преемником – Ольгу, как советует этот ваш господин Одинцов, или все-таки Мишкина, как настаивает Маман?

– Сказать честно, – ответил я, – я не знаю. Аргументы про и контра почти уравновешивают друг друга. Если бы ваш брат Михаил смог преодолеть свой страх по поводу работы императором, он был бы предпочтительней. Ведь женщина на престоле – это пусть небольшое, но все же потрясение основ. Но если он продолжит уклоняться от такой чести, подобно дикобразу встопорщив все фибры своей души, вы не добьетесь ровным счетом ничего, кроме громкого скандала, какого-нибудь морганатического брака и крушения всех надежд на сохранение монархии в России, ибо разгоревшийся вокруг вашего брата скандал окончательно убьет все ее перспективы. Смена власти в России должна случиться тихо, чинно и почти незаметно для окружающего мира.

Ваша сестра Ольга в этом смысле предпочтительней. Да, она далеко не красавица, но правящей императрице этого и не надо. Зато она умна, чисто по-человечески мудра, а также способна отличить слова одобрения, сказанные от чистой души, от банальной придворной лести. Еще ее плюс в том, что она однолюбка и, выйдя замуж, будет верна своему супругу. А это значит, что не повторятся истории времен Екатерины второй, когда постельные куртизаны делили между собой ложе императрицы и власть над Россией.

– Вот тут вы на сто процентов правы, – согласился император, – родись Ольга мужчиной, я без колебаний оставил бы ей Россию и с чистой совестью удалился в монастырь замаливать грехи. Но так как она женщина, ей понадобится такая вооруженная сила и авторитет, чтобы при восхождении на престол никто и пикнуть не посмел ничего против. Я понимаю, что для этого сначала нужно вдребезги разгромить Японию, и молю теперь Господа только об одном – чтобы это случилось как можно скорее. Знали бы вы, господин Иванов, насколько я устал и как хочу в своих молитвах воссоединиться со своей Алики. Надеюсь, что осталось немного времени, и это случится совсем скоро…

Вот на этой оптимистической ноте мы с императором и расстались. Уже позже я узнал, что им на Дальний Восток были посланы три именных Рескрипта. Один касался Куропаткина и переводил его на вновь созданную должность начальника тыла Маньчжурской армии. Второй, направленный в Хабаровск, предписывал генералу Линевичу немедленно выезжать в Мукден и принимать должность командующего Маньчжурской армией. Третий рескрипт касался наследника престола и производил его сразу из поручиков в генерал-майоры с назначением временным командующим Армией до прибытия генерала Линевича. Вот такие вот, товарищи, получаются пирожки с императорскими котятами.


7 апреля 1904 года, утро по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Сегодня мы, как всегда, сидели за обеденным столом в полном составе, начиная от господина Одинцова и заканчивая девочками-инженерами из группы госпожи Лисовой. Это был наш последний совместный обед пред тем, как Новиков (раньше майор, а теперь полковник) вместе со своей бригадой морской пехоты отправится на войну с японцами помогать моему братцу Мишкину. Как он сказал сам, это есть наш главный и решительный бой. Во время обеда все были несколько более серьезны, чем обычно, в остальном же все проходило как всегда.

Мой Александр Владимирович сидел за столом напротив меня и то и дело останавливал на мне свой взгляд, я же смущалась и отводила глаза. Сегодня в его взгляде было что-то новое. Ну да, мы оба знали, что нам предстоит разлука; и сколько она продлится, ведомо лишь Богу. Александр Владимирович отправлялся на войну, где его могут убить или ранить, ибо от шальных снарядов или пуль не застрахованы даже генералы… Я же остаюсь здесь и могу лишь молиться, чтобы и он, и мой братец Мишкин, который тоже будет в самой гуще, благополучно вернулись домой живыми и здоровыми. Из-за этого мне было несколько тревожно. Но в то же время мной владела какая-то приподнятость. Я ощущала себя Ярославной, провожающей своего князя на великие подвиги.

Хотя, конечно, сходства было не так уж много. Ведь Новиков даже не является моим официальным женихом, не то что мужем. И все наши отношения заключались преимущественно в переглядываниях и обмене любезностями при встрече. Всего лишь пару раз нам удалось побеседовать, оставшись ненадолго вдвоем – так, ни о чем, расспросы друг о друге. Но тем не менее я почему-то не сомневалась, что все это непременно разовьется во что-то большее. Что это – наитие, предчувствие? А может, тут сыграл роль тот случай, когда в катере меня случайно отбросило прямо на его грудь, и я уже падая в пропасть, вдруг ощутила неколебимую поддержку надежного мужского плеча. И как раз в тот момент между нами и проскочило нечто-то такое… Как бы там ни было, но другие люди тоже считают, что наши отношения разовьются в нечто большее. Я ведь все замечаю. И от меня даже сейчас, за обедом, не ускользнуло, как господин Одинцов, переведя внимательный взгляд с Новикова на меня, едва заметно кивнул собственным мыслям, и при этом на его лице было написано удовлетворение тем, что дела идут именно так, как он рассчитывал.

Отобедав, все стали расходиться по своим каютам. А я поднялась на верхнюю палубу подышать свежим морским воздухом и полюбоваться на окрестности. Конечно же, я ждала его, Александра Владимировича Новикова, чтобы пообщаться с ним перед тем как он отъедет. Я даже не задумывалась, о чем буду с ним разговаривать, но поговорить мы непременно должны были. Этому разговору предстояло внести в наши отношения некоторую ясность…

Вот и он тоже поднялся на верхнюю палубу вслед за мной и, когда он увидел, что я стою недалеко и любуюсь пейзажем, его глаза радостно сверкнули. Решительно он подошел ко мне и произнес:

– Уважаемая Ольга Александровна… Думаю, что нам с вами есть о чем поговорить…

– Наверное, есть… – ответила я и поправила свою шляпку.

Я всегда начинала волноваться в его присутствии. Вот он стоит совсем рядом – коренастый, темноволосый, с ясным взглядом карих глаз… Надежный и честный мужчина. Человек из будущего… И я так волнуюсь именно потому, что он мне нравится. Потому что меня к нему влечет. Когда он рядом, мне хочется, чтобы снова произошло что-нибудь, что бросило бы нас в объятия друг другу…

Он встал рядом. Смотрел он на меня как-то загадочно – серьезно и выжидающе, но и испытующе одновременно. Я вдруг подумала о том, что ему известно обо мне все. То, что остальные люди из будущего знают мою подноготную от рождения и до смерти, как-то не заставляло меня особо задумываться, ведь в моей биографии не было черных пятен. Но перед ним, перед Новиковым, мне вдруг стало как-то не по себе, словно я оказалась в неглиже. Ведь детали моей жизни, не предназначенные для того, чтобы их знали посторонние, для него не были секретом. Он знал даже о том, что мы с мужем ни разу не спали в одной постели… И знал, по какой причине.

Наверное, румянец залил мои щеки. Я отвернулась от Новикова. По небу бежали тучи… На морской глади вздымались волны, гонимые свежим ветром. И казалось, что природа подхватила общий настрой на корабле – то было предчувствие великих свершений и грандиозных перемен… Впрочем, разрушительного шторма не предвиделось.

– Ольга… – тихо произнес Новиков, – могу я быть честным с вами?

– Конечно, Александр Владимирович, – ответила я, не глядя на него – я опасалась, что в моих глазах он прочитает откровенное признание. Ведь еще Маман говорила, что я не умею скрывать свои чувства… Всей душой меня тянуло к Новикову. Не только душой, телом тоже… Это притяжение было непреодолимо. Этот человек был тем, с кем я могла бы быть счастлива. И, наверное, он испытывал нечто подобное по отношению ко мне.

– Ольга… Вы мне очень нравитесь. Нравитесь как человек и как женщина. И это серьезно… Кхм… – он покашлял, борясь с робостью.

– Я вам верю, Александр Владимирович, – с улыбкой сказала я. Его нужно было приободрить. Наверное, его смущал мой титул. Что ж, это нормально. И уж конечно, мне было несказанно приятно слышать его слова о том, что я ему нравлюсь.

Я с лукавством глянула на него. Это был взгляд, который поощрял его продолжать свою речь. Мне было очень интересно, что он еще скажет.

– Так вот, Ольга Александровна… – При этих словах он приблизился ко мне почти вплотную, создав этакую заговорщически-интимную атмосферу. Накрыл мою ладонь, лежащую на леере, своей большой и сильной рукой. Меня тут же бросило в жар. – Хочу сказать вам, что это не просто симпатия. Это нечто большее…

– Да? И что же? – вырвалось у меня. Как же мне хотелось, чтобы он сказал это слово! Но в то же время истинные джентльмены словами не разбрасываются. Слова налагают ответственность. Поэтому я предполагала, что он, будучи человеком честным, не станет произносить то, что мне хотелось услышать.

Но я ошиблась. Он вдруг улыбнулся открыто и искренне; глаза его засияли ярким блеском.

– Наверное, любовь! – сказал он, не отводя взгляда.

– Ээ… Вы серьезно, Александр Владимирович? Вы хотите сказать, что влюблены в меня? – Несмотря на то, что я ждала этого признания, оно меня ошеломило и повергло в растерянность. Но тем не менее ощущение счастья нарастало во мне.

– Да, Ольга… – Он не прибавил отчества к моему имени, и это говорило о том, что наши отношения перешли на другой уровень, став более близкими.

Он замолчал. И только крепче сжимал мою ладонь своею, глядя на меня с каким-то ожиданием.

Но что я могла ему ответить? Конечно же, если бы я следовала воле чувств, то тут же бросилась бы ему на шею со словами: «И я! Я тоже люблю вас, Александр!» Но это выглядело бы ужасно и пошло… Я должна вести себя сдержано, как и подобает аристократке, но при этом почему мне нужно лицемерить и жеманиться, если я испытываю к Новикову то же самое? Ну и как мне себя вести? Я была растерянна, хотя и несказанно счастлива, и просто смотрела с нежностью на его мужественное лицо, обращенное ко мне.

Впрочем, мне и не пришлось ничего говорить ему в ответ, потому что он вновь заговорил.

– Ольга… – проникновенно сказал он, – отчего-то сердце мне подсказывает, что вы готовы ответить мне взаимностью. Вижу, вам трудно сказать мне об этом прямо сейчас, но мы еще сможем поговорить на эту тему, когда Япония будет окончательно разгромлена, и мы все вернемся обратно с победой. И тогда мы с вами окончательно решим, как нам быть. Поверьте, меня интересуете только вы лично, и ничто иное. Если вы меня отвергнете, я, конечно, огорчусь, но не обижусь. Если же решите, что я подхожу вам в качестве супруга –то тогда мы с вами поженимся…

– Но ведь я… уже замужем… – произнесла я. Мне и в самом деле показалось немного неправильным говорить о моем предполагаемом замужестве при том, что муж у меня уже есть, пусть и чисто условный, как говорит Дарья, виртуальный. Все же наш брак освящен Церковью, и для меня это совсем не шутки…

– Ах ну да… – Он немного погрустнел, его ладонь соскользнула с моей руки. Он обвел взглядом горизонт, немного помолчал и, вновь обративши ко мне свой взор, сказал с уверенной улыбкой: – Ольга… Если только вы имеете ко мне те же чувства, что и я к вам, то тогда у нас с вами все будет хорошо. Даю слово офицера, я сделаю для этого все возможное и невозможное. Что же касается вашего нынешнего брака, то, вы уж простите, но мне и всем нашим прекрасно известно, что он фактически не состоялся и что достаточно решения вашего царствующего брата, чтобы Церковь признала этот брак несостоявшимся и фиктивным, после чего просто аннулировала бы его. Думаю, что с теми возможностями, которые откроются перед нами после победы над Японией, нам совсем не придется ждать шестнадцатого года. Простите меня за бестактность, я не хотел вас обидеть. Видите ли, в нашем мире все намного проще… Но я очень постараюсь быть внимательным к вам… Ольга… мне хочется поддерживать и оберегать вас. Баловать и дарить вам радость. Говорить нежные слова и заботиться о вас… Но я понимаю, что пока не могу делать этого всего в силу нескольких причин. Но все эти причины, Ольга, вполне преодолимы… Вполне, заверяю вас, и когда-нибудь (надеюсь, очень скоро) не останется никаких препятствий к тому, чтобы мы были вместе… – Он немного помолчал, а затем сказал уже другим, более тихим голосом: – Не знаю, позволите ли вы мне себя поцеловать, но осмелюсь просить на то вашего разрешения…

Боже, каким милым он был в этот момент! Похожим на влюбленного студента. Никогда еще я не видела, чтобы у мужчины так горели глаза… И именно тогда я и поверила всерьез, что у нас вправду будет все хорошо. Боже, спасибо тебе за эту возможность стать счастливой в личной жизни и при этом спасти Россию! Я обещаю сделать все возможное, чтобы Твой замысел удался!

– Позволю… – еле слышно пролепетала я. Мне до дрожи хотелось ощутить его губы на своих, и все остальное уже было неважным…

Он потянулся ко мне и мы поцеловались… Шумели волны, палуба слегка покачивалась, над водой метались какие-то птицы – и во всем окружающем мне слышалась торжествующая песнь счастливой любви…


9 апреля 1904 года 10:30 по местному времени. Мукден, Железнодорожный вокзал.

Генерал-адъютант Линевич Николай Петрович (65 лет).

Именной рескрипт, назначавший меня, старика, командующим Маньчжурской армией, явился для меня немалой неожиданностью. А то как же, я ведь уже был ее временным командующим в самом начале войны, потом из Петербурга прислали Куропаткина, которому не сиделось в кресле военного министра, а меня вернули обратно в Хабаровск, командовать Приамурским военным округом. Рылом я, видите ли, не вышел, академиев в Николаевские времена не заканчивал, военного училища, впрочем, тоже. Вступил в службу в 1855 году, юнкером в запасной батальон Севского пехотного полка. Военную науку постигал на практике в боях с немирными горцами, турками и азиатскими разбойниками, почти за полста лет службы от юнкера до генерал-адъютанта ни разу не вступив на Петербургские паркеты и все больше обретаясь по окраинам империи.

И вот снова неожиданный поворот – вернули прежний пост с указанием незамедлительно прибыть в Мукден. Пришлось собирать стариковские кости в дорогу. Когда государь-император в своей телеграмме пишет «срочно» или «незамедлительно», то тут чай не допивают и партию в нарды не доигрывают. Руки в ноги – и вперед, в Мукден, куда поближе к резиденции наместника перебрался при Куропаткине штаб Маньчжурской армии. Всю дорогу в выделенном специально для меня литерном поезде, я размышлял, чего бы такого мог натворить генерал Куропаткин, чтобы его отставляли с эдаким треском и быстротой.

Мелькали за окном вагона верстовые столбы, мелькали дни на календаре, а я все никак не мог прийти к какому-то определенному мнению. Вроде бы бои в Маньчжурии еще не начинались и японцы только собираются выйти к Маньчжурско-Корейской границе. Им же, бедолагам, кхе-кхе, тяжело. Вместо обозных лошадок и волов все необходимое у них везут на тележках специальные военные носильщики, и по штату один такой носильщик приходится на трех солдат. Если русская пехотная дивизия суточным маршем может пройти тридцать верст, то японская только четыре. И все через этих носильщиков, которые тянут свои тележки со скоростью неторопливого пешехода, и к тому же крайне быстро утомляются.

Таким образом, прибыв на поезде в Мукден, я все еще не пришел к каким-то определенным умозаключениям. Впрочем, на вокзале меня уже встречали. Почетный караул, оркестр, лично господин Куропаткин и еще один молодой человек, в котором я с трудом опознал младшего брата государя-императора – настолько мало Великий князь Михаил Александрович имел сходства со своими газетными фотографиями. А может, это фотографии были на него непохожи, потому что наши газетчики обязательно что-нибудь перепутают или переврут. В свите Великого Князя Михаила Александровича меня встречали еще два полковника, на которых я по первости не обратил особого внимания. А зря-зря. В них-то двоих и была вся соль этой истории. Но обо всем по порядку.

Встречающий меня Алексей Николаевич выглядел, мягко выражаясь, не в своей тарелке – он все время потел (хотя день был совсем не жаркий) и косился на Великого Князя с таким видом, будто рядом был не человек, а голодный и злой амурский тигр. Примерно такие же короткие опасливые взгляды генерал Куропаткин бросал и на полковников, сопровождавших Михаила Александровича, что опять же показалось мне до предела странным. Как генерал-адъютант и бывший военный министр может опасаться какого-то полковника, которого с высоты его должности и не разглядеть? Вот присутствующий тут же наследник-цесаревич Михаил Александрович – это другое дело, особенно с учетом перспектив того, что детей мужеска пола у государя-императора Николая Александровича, наверное, уже и не будет.

После того как оркестр отыграл свое и почетный караул поприветствовал меня дружным ревом молодых глоток, оказалось, что принимать дела мне нужно у наследника-цесаревича, а не у генерал-адъютанта Куропаткина. Тот их уже сдал и занимал теперь новоизобретенную должность заместителя командующего армией по тылу, объединяющую собой все вопросы материального снабжения, тылового обеспечения, создания надлежащих бытовых условий господам генералам и офицерам, и так далее и тому подобное. Должность, я думаю, специально изобретенная для такого человека, как Алексей Николаевич, и на ней он сможет проявить себя наилучшим образом. Великий князь Михаил Александрович, поздоровавшись со мной со всей возможной теплотой, крепко пожал мне руку и сказал, что они тут меня прямо заждались и что без меня просто никуда. Эти слова для меня, старика, были буквально как медом по сердцу, ведь еще совсем недавно я считал себя никому не нужным замшелым старым пнем, а тут оно вот как обернулось. Не возгордиться бы мне сверх меры…

Едва закончилась официальная часть церемонии, генерал Куропаткин куда-то исчез (наверное, отправился хлопотать по хозяйству), а наследник-цесаревич представил мне своих спутников. Полковник главного штаба Агапеев Александр Петрович показался мне серьезным и грамотным офицером, но при этом он был, можно сказать, вполне обыкновенным, таким как и многие способные офицеры, которые, может, станут новыми Скобелевыми, Суворовыми и Кутузовыми, а может, и не станут. За время своей полувековой службы я видел множество офицеров, и господин Агапеев почти ничем не выбивался из их общей массы.

В противоположность господину Агапееву, полковник морской пехоты (не капитан первого ранга, а именно полковник) Новиков Александр Владимирович был необыкновенен во всем. Начинать перечисление этого необычного можно было с несуществующего в русской армии земноводного рода войск, а заканчивать манерами, выдающими в нем человека неместного, плохо знакомого с реалиями Российской империи, и в то же время действительно по-настоящему русского и православного. И еще мне показалось, что смотрел он на нас как-то сверху вниз – не свысока, без чувства собственного превосходства, а именно сверху, как взрослый на несмышленых детей, будто ему понятны не только наши явные желания, но и скрытые от всех тайные побуждения.

При этом Великого Князя эти странности не пугали и не настораживали, Его Императорское Высочество Михаил Александрович выглядел так, будто был посвящен в самую великую и ужасную тайну века, и посвящен, так сказать, счастливо. А господин Куропаткин тоже посвящен, но, с позволения сказать, несчастливо. И тайна эта каким-то образом касалась господина Новикова, потому что наследник-цесаревич гордился своим с ним знакомством, а Куропаткин шарахался от него как черт от ладана.

По некоторым оговоркам Его Императорского Высочества и господина Агапеева я понял, что господин Новиков имел непосредственное отношение к той таинственной истории с утоплением японского флота, а также захватом вражеской морской базы на островах Эллиота. Во время того дела рота этой самой морской пехоты, подчиненная господину Новикову, атаковала вражеский гарнизон численностью до батальона и вырезала его, как волки вырезают отару овец, не понеся никаких потерь.

Как человек, немало поживший и еще больше повоевавший, я могу сказать, что у меня сложилось такое впечатление, что этот человек способен учинить нечто подобное. Свирепый, хитрый, ловкий и очень умный, он был смертельно опасным врагом для тех, кому не посчастливилось оказаться на противной стороне, и верным и надежным товарищем для всех русских воинов, сражающихся с напавшими на наше Отечество японскими макаками. России верен аки цепной пес, если будет надо – зубами врага рвать станет. Но все равно, как это ни странно, было в полковнике Новикове нечто такое, что заставляло думать о его нездешнем происхождении. Но, впрочем, к нынешнему делу это никакого отношения не имеет.


час спустя. Мукден, штаб Маньчжурской армии.

Генерал-адъютант Линевич Николай Петрович.

Времени формальностям было уделено немного. Закончив с представлениями и не дав мне ни на минуту опомниться, наследник-цесаревич усадил нас всех в экипажи и повез в штаб Маньчжурской армии, что расположился во дворце Наместника. Там он сразу взял быка за рога, объясняя мне, как он выразился, диспозицию.

– Значит, так, Николай Петрович, – сказал он, подведя меня к висящей на стене большой карте Маньчжурии, – важнейшее значение для нас сейчас имеет рубеж реки Ялу. Сумеем не пустить японцев в Маньчжурию и сделать так, чтобы они, умывшись на это реке кровью, понесли невосполнимые потери – значит, будем в дамках. Не сумеем – даже при нашем господстве на море начнется затяжной геморрой, который еще неизвестно как кончится. Господа англичане в случае задержки помогут, и привезут японские подкрепления на своих пароходах и прикроют их своими крейсерами, а начинать войну с Вадычицей морей нам сейчас совершенно не с руки, да и сделать это можно только по распоряжению из Петербурга.

Немного помолчав, Великий Князь вдруг решительно произнес:

– Так что вы уж не обессудьте, пока вас еще не было, я в соответствии со своими правами временного командующего и при полной поддержке адмирала Алексеева двинул к Ялу в дополнение ко 2-му сибирскому корпусу генерала Засулича, 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга. Одновременно я приказал расположить корпуса генералов Зарубаева, Случевского и Бильдеринга таким образом, чтобы перекрыть все возможные места высадки вражеского десанта. На самом деле таких мест очень немного, а армия, только что высадившаяся на берег, очень уязвима против внезапной контратаки противника. Наш резерв во время сражения составят 1-й армейский корпус, прибывающий сейчас из Петербурга и 5-й Сибирский корпус, формирующийся из частей Приамурского военного округа…

Я посмотрел на карту, подумал и согласился, выговорив себе только то условие, что я непременно должен буду побывать на каждом из обозначенных рубежей, чтобы увидеть и оценить все своими глазами. На этом мы расстались; я остался в штабе, а Наследник-цесаревич со товарищи засобирался ехать дальше на Ялу, приводить в чувство генерала Засулича, который при Куропаткине впал в неуместное благодушие и расслабленность.


12 апреля 1904 года, полдень. деревня Тензы, в окрестностях Тюречена на реке Ялу, штаб Восточного отряда.

Вдали, на Фынхуанченской дороге, поднялась столбом пыль – это свидетельствовало о том, что в направлении деревни Тензы на рысях приближается крупный кавалерийский отряд. Командующий Восточным отрядом генерал-лейтенант Засулич, как раз собравшийся отобедать на свежем воздухе под натянутым тентом в окружении адъютантов (а также прочих блюдолизов и подхалимов), еще не догадывался, что это, пришпоривая коней, торопится злобный, как дьявол, и неотвратимый, как Немезида, Великий Князь Михаил Александрович. И спешит он как раз по душу генерала Засулича. А то что же это такое – японская армия вот-вот начнет штурм пограничного рубежа, а командующий Восточным отрядом обеды обедает и лясы точит. Тут кто угодно взбесится и кинется разбираться, кто тут самый главный враг народа и верховный предатель. А Засулич-то и не предатель… Он всего лишь полностью не соответствует занимаемой им должности, что, впрочем, ничуть не уменьшает его ответственности.

Тут ради справедливости надо сказать, что по молодости, участвуя в Русско-турецкой войне за освобождение Болгарии, Михаил Иванович Засулич, находясь в чинах от капитана до подполковника (чин майора в русской армии был аннулирован только в 1884 году), сумел совершить немало героических дел. За мужество и героизм, проявленные в боях с турками, будущий генерал был награжден Золотым оружием, орденом Святого Георгия 4-й степени, орденом Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом и орденом Святого Станислава 2-й степени с мечами. Также он неоднократно досрочно повышался в звании с формулировками «за боевые отличия», или «за отличие по службе». Одним словом, его карьера развивалась точно так же, как и у генерала Куропаткина, только без куропаткинских сверхспособностей к административно-хозяйственной деятельности. В принципе, карьера этого вполне достойного офицера должна была остановиться на звании полковника и должности командира полка, потому что способностей для командования в бою дивизией, корпусом или армией у него не было и в помине.

Итак, самое интересное произошло тогда, когда запыленные кавалеристы на рысях доскакали до того места, где под хлопающими на легком весеннем ветерке полотняными тентами расположились начальствующие чины Восточного отряда. Великий князь Михаил Александрович, который и не думал скрывать своего неудовольствия в адрес генерала Засулича, был моментально опознан присутствующими. Не каждый же день к ним на обед заглядывали наследники Российского престола. Впрочем, Михаил героическим усилием воли сдержал в себе желание съездить Засулича плетью поперек наглой рожи. Вместо того он пока всего лишь потребовал разослать нарочных, чтобы на три часа пополудни собрать на военный совет всех восьмерых командиров полков и обоих командиров дивизий. И после этого, демонстративно не обращая внимания на Засулича, который настойчиво приглашал его к столу, уселся на ближайший поросший травой пригорок перекусить походной снедью вместе с ахтырцами и кирасирами. Такой игнор – это значительно хлеще, чем просто плетью по роже. Это – обещание больших и очень больших неприятностей в будущем.


час спустя, там же

Полковник Новиков смотрел на собравшихся генералов и офицеров и думал, что судьба этих людей, а также их подчиненных, теперь радикально изменится. Те, что погибли в героическом и одновременно бессмысленном и позорном (для командования) Тюреченском бою, теперь получат шанс победить и выжить. По-настоящему победоносные сражения как раз и отличаются тем, что победившая сторона несет в них минимальные потери, а побежденная – максимальные. У нас, думал он, есть все возможности для того, чтобы русская сторона победила в этом сражении, и победила с разгромным счетом. Во-первых – местность, которая благоприятствует обороне. Во-вторых – храбрые русские чудо-богатыри, способные свернуть шею любому врагу, лишь бы им не мешало начальство. В-третьих – корпус Штакельберга, который идет следом за нами и вот-вот будет здесь, на реке Ялу. В-четвертых – поддержка флота, который на эту показательную порку выделил мою бригаду морской пехоты и четыре канонерские лодки.

А канонерки – это серьезно. Каждая из них вооружена девятидюймовым орудием, снаряд которого весит сто тридцать два килограмма и при максимальном угле возвышения летит на восемь с половиной километров. Орудие хоть и древнее, но вполне серьезное, и в сочетании с нашими ротными беспилотниками для контбатарейной борьбы подходит в самый раз. Представляю себе «изумление» японских артиллеристов, когда к ним на огневые позиции начнут падать восьмипудовые чугунные гостинцы с адской начинкой из влажного пироксилина. Контрбатарейная борьба в данном случае является высшим проявлением артиллерийской стратегии путем навязывания противнику своей неумолимой воли.

Тем временем Великий князь Михаил, за все время пребывания в штабе Восточного Отряда сказавший генералу Засуличу едва ли пару слов, оглядел находящихся в состоянии легкого мандража начальствующих лиц, изнывающих в состоянии легкого нетерпения. Конечно, новость об отстранении от командования генерала Куропаткина и свирепствах Великого князя Михаила в Мукдене успела дойти уже и в эти Палестины, но пока еще никто из старших командиров не представлял себе, каким образом это событие отразится на их собственных судьбах. Мало кому из взрослых здоровых мужиков нравилось подчиняться импотентскому приказу Куропаткина: «…с твердостью и благоразумием избегать решительного боя с противником путем отхода на главные силы нашей армии…». Никто из них не хотел пассивно ждать вражеского наступления, ибо ожидание это было тяжелее боя. В тысячу раз охотнее они сами атаковали бы японцев, занимавших противоположный берег реки, помешали бы им готовиться к переправе через Ялу, разгромили бы их и погнали назад в Корею.

Великий князь Михаил тоже уловил эти настроения. В эту минуту он показался Новикову ближе к красным командармам Гражданской, пытающимся улавливать настроения масс, чем к рафинированному царскому генералитету, для которого свои умственные построения были важнее окружающей их грубой реальности.

– Господа, – обратился он к ожидавшим его речи офицерам, – обстановка сложилась так, что предыдущее командование Маньчжурской армией своими действиями почти поставило ее на грань поражения. Но теперь это прошлое, и не будем о нем говорить. Как говорят на Кавказе, кто бежал – тот бежал, кто убит – тот убит. Все! Теперь у вас новый командующий армией – генерал-адъютант Линевич, и новые тактика со стратегией. Для начала я должен довести до вашего сведения, что новый командующий отменил прежний приказ, изображая арьергардные бои отступать в направлении главных сил армии. Теперь вы должны стоять тут насмерть, не пропуская врага вглубь Маньчжурии. Для дополнительного обеспечения успеха в подкрепление вашему Восточному отряду в направлении реки Ялу в настоящий момент от Ляоляна выдвигается 1-й Восточносибирский корпус генерал-лейтенанта Георгия Карловича Штакельберга, который должен будет удвоить численность наших войск и обеспечить неприступность этого естественного оборонительного рубежа.

Генерал Засулич, покраснев, хотел уже было что-то возразить, но Великий князь ожег его таким взглядом, что невысказанные слова застряли комом в холеной глотке.

– Генерал-лейтенант Засулич, – суровым тоном произнес наследник-цесаревич, – за проявленные при подготовке Тюреченской позиции и планировании сражения разгильдяйство, нерешительность и преступную халатность снимается с командования Маньчжурским отрядом и направляется в распоряжение командующего Маньчжурской армией. Исполняющим обязанности командующего восточным отрядом назначается прибывший со мной генерал-лейтенант граф Федор Эдуардович Келлер*, человек горячий, храбрый, на мой взгляд, иногда так и слишком. Берегите его как зеницу ока и даже больше, потому глаз у каждого из вас по два, а командир только один**.

Примечание авторов:

* не путать с его более известным двоюродным братом Федором Артуровичем Келлером, не участвовавшим в русско-японской войне.

** в нашей истории генерал-лейтенант Келлер возглавил Восточный отряд двумя месяцами позже и из-за своей чрезмерной храбрости и привычки лезть в самые опасные места погиб при артиллерийском обстреле открыто стоящей батареи, будучи поражен сразу тридцатью шестью шрапнельными пулями.

Услышав эти слова, только что красный как рак генерал Засулич внезапно побледнел и отступил назад – уж больно суровым и неумолимым показался ему в этот момент наследник императорского трона, а Великий князь Михаил, дождавшись, пока его предшествующие слова будут восприняты аудиторией, продолжил уже более спокойным тоном:

– С сего момента должно прекратиться всяческое безделье и разгильдяйство. Всем пехотным полкам должны быть нарезаны передовые, основные и тыловые рубежи обороны, и наши солдатики денно и нощно должны укреплять свои позиции, стремясь восполнить то, что не было сделано за предыдущие два месяца. Шестая восточносибирская стрелковая дивизия генерал-майора Трусова всеми своими полками занимает рубеж обороны на север от впадения в Ялу реки Эйхэ до городка Амбихэ. Особое внимание на Медвежью сопку. Пока она в наших руках, японцы на нас могут только кидаться, с тем же успехом, что и собака на забор. Третья восточносибирская дивизия занимает рубеж по правому берегу реки Эйхэ от деревни Потетынзы до городка Саходзы. Также необходимо установить надежную телефонную связь – как между полками, стоящими в обороне, так и каждого полка со штабом. Но самое главное дело предстоит охотничьим командам (разведротам), а также казакам полковника Мищенко, которым необходимо выяснить те направления, с которых будет наступать противник. Это нужно для того, чтобы подготовить ему достойную встречу. Времени до решающих событий осталось совсем немного, и если мы за ближайшие несколько дней не сумеем сделать то, что никак не делалось в то время, когда этот рубеж был занят нашими войсками, то грош нам всем цена. Завтра утром мы с Федором Эдуаардовичем ждем каждого из вас с подробными рапортами об обустройстве обороны на вверенных вам участках. Вперед, господа, время не ждет.


15 апреля 1904 года, полдень по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Дарья Михайловна Спиридонова (почти Одинцова), 32 года.

Удивительные у Ольги глаза. По ним сразу видно, грустит она или радуется, беспокоится или находится в состоянии безмятежности. Кроме того, в их глубине мерцает отблеск ее внутреннего мира, и видно, что мир этот весьма богат. Ну как же – художница, музыкантша. Тонкая, искренняя душа… Но при этом достаточно сильная натура – и это хорошо ощущается, когда она сидит рядом. Сила ее в том, чтобы преодолевать жизненные обстоятельства в том, что возможно преодолеть, и в то же время уметь смиряться с неизбежным, а также меняться навстречу новому, и при этом сохранять нетронутой свою внутреннюю суть… Удивительная женщина!

Сейчас мы находимся у меня каюте, куда я привела Ольгу для того, чтобы переговорить «между нами, девочками». Грустная, или, скорее, задумчивая, она стояла на палубе, когда после обеда я проходила мимо. Что-то мелькнуло в ее глазах – словно немая просьба выслушать безмолвный крик ее души. Но вслух она не решилась сказать мне ни слова, только кивнула с легкой застенчивой улыбкой…

И я, естественно, не смогла оставить ее стоять там в одиночестве и дальше, хотя и собиралась заняться своими делами на берегу. Ничего, дела подождут, они и так крутятся как хорошо смазанная и отлаженная машина. Вместо того я по-простому предложила Ольге попить чаю в моей каюте. Ну, это просто мы так говорим: «попить чаю», на самом деле при подобных обстоятельствах это подразумевает предложение пообщаться по душам. И пьют при этом не только чай или совсем даже не чай. Но как бы то ни было, Ольга с радостью приняла мое предложение – видимо, то что она хотела выплеснуть наружу, уже давно жгло ей язык.

Сложив руки на коленях и чуть свесив голову набок, она несколько отстраненно наблюдала, как я завариваю чай, насыпаю в вазочку конфеты с печеньем. Взор ее был чуть затуманен. Ну да, причина грусти понятна – ведь Новиков уехал на войну… Надеюсь, им удалось попрощаться как следует – ну, то есть, поговорить наедине о совместных перспективах… Тьфу, пришлось мне себя одернуть, – не о перспективах, а о любви! Ведь любовь главное – там, где есть она, там есть и перспективы. Что ж я так выражаюсь-то (хоть и мысленно), словно боюсь назвать вещи своими именами? Нет, так не пойдет, нужно полностью открыть свое сердце навстречу другому. Ведь сейчас, возможно, Ольга станет изливать мне свою душу… Очень вероятно, что она даже решит пооткровенничать со мной.

Однако начинает Ольга с дежурных любезностей. Отпив глоток, хвалит мой чай. Вижу, что не знает, как перейти к главному. Может быть, даже считает, что это не совсем прилично – открыться постороннему человеку. Правда, смею надеяться, что меня она все же не считает совсем уж посторонней. Но тем не менее, наверное, ей надо помочь.

– Ольга… – говорю я, внимательно глядя на нее, – расскажи, что беспокоит тебя. Я же вижу, что тебе хочется о чем-то поговорить. Ты не смущайся, пожалуйста. Это нормально, когда две женщины делятся друг с другом чем-то таким… сокровенным. В нашем мире, знаешь, это обыкновенное явление. Ну, правда, чаще всего не за чаем подруги это делают, а за бутылочкой чего покрепче… – Ольга удивленно заморгала, а я продолжила свою мысль: – Ну да, бокал хорошего вина, а еще лучше рюмка коньяка, часто помогает излить то, что на душе накопилось…

Я замолчала, потому что мне показалось, что она хочет что-то сказать. Ее губы приоткрылись, она в нерешительности провела рукой по подбородку и затем робко произнесла:

– Правда?

– Ну да, – подтвердила я, – правда. Хороший алкоголь, от которого потом не болит голова – это просто идеальный адаптоген.

– А… если мы… ну… – Она не договорила, но я, конечно же, сразу поняла ее.

– Конечно же, мы тоже можем! – воскликнула я с улыбкой. – Почему бы и нет? У меня там, кажется, было кое-что…

Я подошла к секретеру и достала маленькую дамскую бутылочку местного «Хеннеси», доставшуюся нам в трофеи вместе с пароходом, а заодно и пару коньячных стаканов. Разливая коньяк по стаканам, я украдкой наблюдала за Ольгой и видела, что она не сводит глаз с моей руки. Кажется, все эта процедура уже начинала благотворно действовать на ее психику. Я, честно сказать, не могла знать, как Ольга относится к алкоголю. Однако, поразмыслив, пришла к выводу, что наверняка ей доводилось пробовать разные вина или что-нибудь другое, и уж бокал хорошего коньяка никак не навредит, а лишь поможет преодолеть некий барьер в нашем общении. До этого мы, по сути, были лишь приятельницами… Но, может быть, после сегодняшнего нам удастся стать подругами? Мне бы этого хотелось. В ТОМ мире у меня не было близких подруг, но сейчас Ольга вполне могла бы стать таковой… Впрочем, не знаю, как получится. Но мне кажется, в сердце каждого человека живет тоска по настоящему другу, которому можно доверить свои тайны и поделиться беспокойствами… Как в этом мире расценивают женскую дружбу, мне было неизвестно. Почему-то мне казалось (на основании когда-то прочитанного), что это был довольно чопорный период. И едва ли дамы откровенничали между собой так, как они делают это в нашем времени.

Тут мне в голову пришла мысль, что я даже толком не знаю, с чем вообще У НИХ принято пить коньяк. У нас-то мы использовали для этих целей шоколадку (вон, разломанная на кусочки, лежит на блюдечке). Ага, есть и лимон! Вот и славно – закуска имеется. Но все равно я беспокоилась, что этого недостаточно – не хотелось бы опростоволоситься перед Ольгой…

– Вот, Ольга, закусывайте лимончиком или шоколадкой… – сказала я, – к сожалению, больше ничего предложить не могу.

– Ничего, Дарья, – с улыбкой ответила Ольга, – не беспокойтесь, пожалуйста. Представьте, что вы там, у себя, в вашем мире… Там ведь у вас все просто, не так ли?

– Ну да, все верно, – согласилась я и подняла свой стакан. Она сделала то же самое. Что ж, представить, что я в своем мире, мне не составляло труда. Для этого мне было достаточно одного – не напоминать себе постоянно, что я в 1904 году и передо мной – сама Великая Княгиня, будущая императрица. – Давай, Ольга, выпьем за мужчин! За тех, без кого немыслима наша жизнь. За наших защитников и вершителей истории. За честных, благородных, отважных! Пусть им всегда сопутствует удача и ведет по жизни счастливая звезда! А мы будем любить их, и ждать, и верить им, и дарить им радость… За мужчин – за наших мужчин! – И я выпила свой коньяк, закусив лимоном. Крепкий, зараза! Но весьма, как говорится, недурен… Местный как-никак.

Она тоже выпила свою рюмку. Там было-то грамм пятьдесят. Совершенно спокойно, лишь на секунду зажмурилась. Что меня удивило – она не взяла ни шоколадку, ни лимон. Правильно истолковав мой несколько недоумевающий взгляд, она сказала:

– Знаете, Дарья, обычай закусывать коньяк лимоном пошел от моего брата… да-да, от Николая. Любопытно, что и через сто лет он сохранился… – Она улыбнулась. Ее щеки слегка разрумянились, а в глазах стало еще больше блеска, словно там зажгли дополнительные светильники. Чуть помолчав, она добавила: – А вообще-то коньяк не принято закусывать. И я никогда этого не делаю… Хотя в остальном особых правил не придерживаюсь.

– Правда? Надо же… Буду знать. Признаться, ты меня удивила, – ответила я. И только тут поняла, что обращаюсь к ней на «ты», причем с самого начала. Причем меня это абсолютно не смущало, впрочем, ее тоже.

– Дарья… – произнесла Ольга. Ее лицо стало чуть более сосредоточенным, – ты так хорошо сказала про мужчин… И я вдруг подумала, что есть настоящие мужчины, а есть… ну, просто подобие. – Она помолчала, и молчание это было каким-то взволнованным. Коньяк произвел нужный эффект. Между нами, девочками, наступил момент откровенности… – Вот мой муж… он… Ах ну да, вы же знаете… – Она опустила голову, покусывая губы. Затем взглянула прямо мне в глаза и сказала: – Собственно, вы знаете обо мне все. Но в то же время многое укрыто от вас – то, о чем не написано нигде, в чем и сама я никогда не признавалась… Не то что не признавалась, а просто не считала нужным об этом кому-либо рассказывать. Это – вещи не во всеуслышание, это то, что живет глубоко в душе, это скрытые эмоции, невыраженные чувства, подавленные желания… Я хочу вам все рассказать, Дарья. Вы ведь выслушаете меня? Это будет просто этакий душевный выплеск… Вы ведь не осудите меня за это и сохраните все в тайне, правда?

– Конечно, Ольга! – заверила я. – Ты можешь полностью мне доверять, и можешь и поплакать, и пожаловаться. Это нормально! Так и должно быть. Я выслушаю и не осужу. Человек не может держать в себе переживания запертыми на замок; если он не может никому довериться, он когда-нибудь взорвется… Не в буквальном смысле, конечно.

– Спасибо… Я чувствовала, что вы поймете меня… – тихо пробормотала она и стала говорить: – Я честно пыталась полюбить своего мужа. Старалась найти в нем хорошее; и, знаете, находила. О плотской стороне жизни я тогда мало что знала. Ну, если по правде, то вообще ничего не знала… На ночь он целовал меня в щеку… Губы его были сухими и даже каким-то колючими… И уходил в свою спальню. Часто он уезжал на всю ночь… И утром вообще меня не замечал. Когда мы изредка выходили в свет, я слышала шепотки за своей спиной, но не могла разгадать их смысл… Я старалась убедить себя, что все нормально, у меня такая же жизнь, как и у многих – ну, не сказать что хорошая, но и не безнадежно плохая. Муж мой всегда был спокоен и как-то отстранен, по большей части он казался погруженным в свои думы. Часто я видела, как он бродит туда-сюда по залу и что-то бормочет себе под нос. Потом я узнала, что он пытается сочинять стихи. Случайно нашла забытый им листок на полке шкапа в его кабинете… Там было что-то о природе, о траве, о луне, о «мятущихся» деревьях… Ужасающе бездарное четверостишие. Но оно меня тронуло. Я посмотрела на него какими-то другими глазами, я старалась оправдать его равнодушие. Я стала ласковой с ним, сама старалась обнять, прижаться… Пытаясь быть вежливым, он тоже обнимал меня, но неизменно меня обдавало холодом от этих объятий… И однажды, заглянув ему в глаза, я увидела там даже не равнодушие, а… гадливость, что ли… трудно объяснить… но казалось, что он все на свете готов отдать, чтобы я его больше никогда не обнимала. Это открытие потрясло меня. Я стала по возможности избегать его. Он был этому, пожалуй, только рад. А потом мне один человек… в общем, мне кое-что разъяснили по поводу того, почему мой муж так себя ведет. Это едва не убило меня, казалось, небо рухнуло на землю. Сначала я не могла поверить. А потом… потом все сошлось. Его странные приятели, ночные отлучки… Боже, что со мной было… Тогда-то я и перестала быть наивной восторженной девочкой. Кроме того, я стала задумываться о том, что между мужем и женой должны быть близкие отношения – так повелел Господь, «плодитесь и размножайтесь»… Понемногу мир открывался мне из разговоров, наблюдений, из книг – и все это заставляло меня томиться и страдать оттого, что я не могу быть счастливой простым человеческим счастьем… Как же я жалела, что согласилась на этот брак! Думала, что главное – остаться в России, а остальное неважно. А оказалось, что важно… – Ольга помолчала, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь переборку каюты. Грудь ее вздымалась от волнения. – Но я пересилила себя. – Тут она посмотрела прямо на меня. – Я много молилась. И… и я смогла смириться. Я успокоилась и перестала метаться. Я осознала, что на все воля Господа нашего… А значит, не зря он дал мне именно такого мужа. И я лишь просила Господа открыть мне промысел Его. И в какой-то момент меня отпустило – у меня словно открылись глаза, а жизнь вновь окрасилась яркими цветами. Мне стали нравиться мужчины… – Ольга улыбнулась, и в ее глазах заплясали задорные огоньки. – Нет, конечно, у меня и в мыслях не было завести себе любовника, а как бы это сказать… ну, мне хотелось общаться с мужчинами, изучать их. Я стала изображать их образы… Вот, знаете, карандаш скользит по бумаге, ведомый лишь моим вдохновением – и наконец выходит мужественное лицо романтичного пирата… или загадочного рыцаря… или весельчака-менестреля… Или я просто изображаю обнаженное мужское плечо вместе с рукой… – Она звонко рассмеялась. – Потом рассматриваю свои рисунки и мне отчего-то стыдно становится… И такое, знаете ли, томление в сердце или в душе… не знаю… Наверное, это был зов естества. Мне хотелось любить… – Она замолчала, улыбаясь своим мыслям.

– Ээ… Ольга… – сказала я, завороженная ее милой, непосредственной манерой рассказывать, – может, еще по чуть-чуть?

– Давайте! – махнула она рукой, ну точь-в-точь так, как это сделала бы моя современница при подобных обстоятельствах.

Я разлила коньяк. Ольга, подняв рюмку, произнесла:

– А я хочу выпить за женщин! За таких, как вы, Дарья. Спасибо, что вы меня слушаете. Знаете, и вправду легче стало. Вот как будто гора с плеч! И как-то проще теперь на все смотреть, и яснее как-то все становится…

– Ну, давай за женщин, Ольга! – сказала я. – И за тебя в том числе!

Мы выпили. Я тоже не стала в этот раз закусывать. Она это заметила и состроила лукавую гримаску, после чего мы дружно рассмеялись. Алкоголь приятно кружил голову. В компании Ольги мне было хорошо, и я очень ценила ее доверие.

– Ну а что Новиков? – спросила я.

– Александр Владимирович… он… – она опустила глаза и зарделась – скорее, от удовольствия, чем от смущения, – он сделал мне признание… – И она подняла на меня глаза, из которых счастье так и выплескивалось.

– Правда? – задала я риторический вопрос. Я искренне разделяла ее радость, я так ее понимала – ведь я тоже была счастлива в любви… – Ну а ты? – И этот вопрос также был риторическим.

– А я… – она потупилась и через несколько секунд прошептала: – Я дала ему надежду… То есть, нет, не надежду, а обещание… что буду ждать… Ну вот… Ах нет, это еще не все…

– Можно угадаю? – весело воскликнула я. – Вы целовались?

По ее радостно-изумленным глазам я поняла, что попала в точку…


18 апреля (1 мая) 1904 года, утро. Штурм тюреченской позиции на реке Ялу, г. Ичжоу.

Британский военный агент при армии генерала Куроки, рыцарь Британской Империи, генерал-лейтенант Ян Стэндиш Монтит Гамильтон

Всю пошло совсем не так, как нам обещали «доброжелатели» в русском штабе. Вместо того, чтобы отступить после нескольких ничего не значащих перестрелок, русские вцепились в свой берег реки бульдожьей хваткой. Самые ожесточенные бои происходили на склонах Тигрового холма (на русских картах обозначенного как Медвежья сопка), ведь без установления контроля над этим ключевым пунктом не было никакой возможности провести операцию по глубокому охвату русских оборонительных позиций. К тому же с вершины Тигрового холма наши позиции на низменном правом берегу реки Ялу просматривались на много миль вглубь, и нечего было даже и мечтать о какой-то скрытности, пока там сидят русские наблюдатели, в том числе и артиллеристы. Малейшее шевеление на наших позициях тут же вызывает на себя очередь русских шрапнелей.

Честь штурмовать Тигровый холм изначально была доверена гвардейской дивизии. В течение трех суток она по нескольку раз в день кидалась на штурмы и каждый раз откатывалась назад, обливаясь кровью и теряя лучших солдат и офицеров. Первоначально считалось, что Тигровый холм занимают лишь немногочисленные разведывательные подразделения русских, но когда гвардейцы первый раз пошли в атаку, выяснилось, что численность русского гарнизона этой высоты никак не меньше полка. К тому же для того, чтобы атаковать русские позиции на этом холме, японской гвардии требовалось предварительно пересечь несколько водных преград; и если через речные рукава шириной около двухсот-трехсот ярдов, отделяющие остров Киури от левого берега, были переброшены деревянные мостки на козлах, то главное русло реки Ялу требовалось пересекать на лодках. И все это на низменной открытой местности, как я уже говорил, просматриваемой русскими наблюдателями далеко вглубь.

Едва японская пехота начинала накапливаться на исходных позициях, как тут же, с обратного по отношению к нам склона Тигрового холма часто-часто принималась стрелять русская артиллерия. Пушки, расположенные на открытых позициях, оказались грубыми деревянными муляжами, на поражение которых японская артиллерия извела немало снарядов, а настоящие пушки были от нас скрыты, и из-за этого нанесли японским войскам просто огромный ущерб. Одним словом, когда японские войска, накопившись на исходных позициях на левом берегу реки Ялу, бегом бросались в атаку, над их головами тут же распускались белые цветы шрапнельных разрывов. Пробежав по мостам и низменному и открытому со всех сторон острову порядка двух миль и понеся при этом определенные потери от шрапнельного огня, японские солдаты оказывались перед быстро текущей водной преградой шириной в пятьсот ярдов и глубиной во все три. Это основное русло реки Ялу требовалось преодолеть на маленьких китайских рыбачьих лодках, с учетом того, что выходящие на японский берег этой протоки попадали под частый и очень меткий ружейный обстрел русских с противоположного берега.

Как ни удивительно, но при всех этих сложностях японской пехоте несколько раз удавалось преодолеть все эти непреодолимые для простых смертных препятствия и, достигнув противоположного берега, броситься вверх по склону Тигрового холма с намерением растерзать засевших там русских пехотинцев. Но это у них не очень-то получалось, потому что русская артиллерия тут же умолкала и навстречу зеленой японской волне из окопов на склоне холма, блестя штыками, поднималась белая волна русской пехоты, и атака японской гвардии заканчивалась отчаянной рукопашной резней, в которой более массивные и мускулистые русские солдаты неизменно одерживали победу. Ну, а потом все начиналось сначала. Когда силы гвардейской дивизии оказались на исходе, к атакам на Тигровый холм подключились части двенадцатой дивизии (которые, по предварительному плану, должны были осуществлять глубокий обход русских позиций), и даже части второй дивизии, которая последней подошла к рубежу реки и должна была атаковать вражеские позиции в центре.

Там, в центре, тоже все шло не так, как задумывалось. После нескольких ожесточенных схваток, зачастую переходящих в рукопашную, японским частям удалось сбить русских с их передовых позиций и очистить от них остров Самолиндза, на котором планировалось установить артиллерийские батареи, но дальше дело застопорилось. Во-первых – до острова, который насквозь просматривался не только с Тигрового холма, но и с высот на правом берегу Ялу, вполне долетали русские шрапнели, что делало работу японских артиллеристов крайне некомфортной. Во-вторых – как только японские пушки были размещены и открыли огонь по русским позициям (в том числе и по Тигровому холму), на их позиции время от времени стали прилетать снаряды неприятно крупного калибра, наносящие чудовищные разрушения. Русские пушки били редко, но метко и очень сильно, в результате чего японская артиллерия несла значительные потери и была почти лишена возможности вести огонь по позициям противника.

Через некоторое время выяснилось, что русские ввели в устье Ялу четыре древние, но еще вполне боеспособные канонерские лодки – они, стоя на якоре у деревни Самолиндза (там, где все речные рукава сливаются в единое русло) упражнялись в стрельбе по японским батареям. Тем не менее, давая один выстрел не чаще чем в раз в минуту, эти морские пушки с учетом веса снаряда представляли значительную угрозу. Попытка некоего отчаявшегося командира отогнать русские канонерки ружейным огнем через реку, ширина которой в этом месте составляла не менее трех четвертей мили, обернулась для японцев очередным конфузом. Оказалось, что помимо редко стреляющих пушек-монстров, каждая канонерка вооружена вполне дееспособными орудиями калибра девять фунтов (107-мм), а также револьверными полуторадюймовыми (37-мм) пушками, которые буквально устроили побоище вышедшим на противоположный берег двум японским пехотным батальонам. И это не считая установленных на тех же канонерках пулеметов Максима, которые тоже преизрядно проредили японские стрелковые цепи.

Дополнительно эта ситуация с артиллерией осложнялась тем, что закупленные японцами в Германии крупнокалиберные гаубицы Круппа, предназначенные для усиления 1-й армии Тамэмото Куроки, так и не прибыли к месту своего назначения, так как перевозивший их пароход был перехвачен одним из русских блокадных крейсеров. Теперь следовало ожидать, что спустя какое-то время эти грозные пушки обрушат свои снаряды уже на японские головы. А пока, имея на вооружении только легкие полевые пушки образца 1898 года, предназначенные исключительно для ведения настильного огня и к тому же лишенные противооткатных устройств, выкурить русскую пехоту из глубоких окопов, нарытых ею буквально за несколько дней, не представлялось возможным.

И только совсем недавно от офицера-перебежчика, сумевшего на утлой лодчонке под покровом темноты переправиться через Ялу под шквальным огнем русских стрелков, мы узнали страшную для нас новость. Смертельно раненый русской пулей, этот человек сообщил нам о том, что не только генерал Куропаткин был отстранен от командования всей Маньчжурской армией, но также от командования противостоящим нам Маньчжурским отрядом наследником русского престола принцем Майклом был отставлен вялый и безынициативный генерал Засулич. На этом посту его сменил храбрый до безумия и очень активный генерал Федор Келлер, который поклялся драться до последней капли крови последнего русского солдата. Кроме того, перед смертью перебежчик сообщил, что дьявольски хитрый план этого сражения придумали люди принца Майкла, а генерал Келлер только поклялся в том, что будет его неукоснительно придерживаться. И что нам было делать в током случае, когда все наличные силы у нас уже были втянуты в сражение, перелома в ходе которого пока даже не просматривалось? Мы должны пытаться довести наш план до конца или прекратить атаки и попытаться понять, во что это для нас может вылиться. К несчастью, уже понесенные потери, растраченные боеприпасы, а также поврежденное и уничтоженное военное имущество не давали второму варианту никаких шансов на существование. Только безоговорочный успех и прорыв русских позиций могли бы позволить генералу Куроки оправдаться за уже понесенные потери.


18 апреля (1 мая) 1904 года, полдень. Тюреченская позиция на реке Ялу.

Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

Генерал Куроки не сразу понял, что здесь ему теперь не тут, и с достойным дятла упорством долбился в оборону шестой восточносибирской дивизии на Медвежьей сопке. И опять, как и в прошлый раз, два пехотных полка сдерживали атаки почти всей японской армии, но только на этот раз они сидели в глубоких окопах и щелях на почти неприступной высоте, и взамен выбывших по ранению или смерти солдат и офицеров в окопы регулярно поступало пополнение. Кроме всего прочего, на части, обороняющие Медвежью сопку, работала чуть ли не вся артиллерия Восточного отряда, ибо других целей считай что и не было. Этот Куроки зациклился на несчастной горушке, как подросток на предмете своей несчастной любви, и домогался ее любой ценой. Впрочем, попытки прощупать нашу оборону в центре позиции кончились для него весьма печально, поэтому он и не прекращал попытки сокрушить наш левый фланг и выйти на задуманный изначально обходной маневр.

Но обстановка менялась стремительно, хотя японцы об этом ничего не знали. Вчера перед полуднем к деревне Тензы начали подходить передовые батальоны 1-го восточносибирского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Георгия Штакельберга, а уже к закату сосредоточение корпуса за правым флангом Восточного отряда было полностью завершено. Тридцать два батальона сибирских стрелков при поддержке двух стрелковых артиллерийских бригад (48 трехдюймовок) и одного тяжелого артполка (24 трофейные гаубицы Круппа), плюс моя бригада морской пехоты, которая в любой момент могла высадиться на левом берегу с миноносцев и катеров – это была более чем серьезная поддержка. Настолько серьезная, что она полностью изменила тактический расклад на Тюреченской позиции, ведь напротив изготовившегося к удару кулака на другом берегу Ялу у японцев имелись только два изрядно потрепанных батальона без артиллерии и пулеметов. Операция в стиле Великой Отечественной – с охватом открытого фланга противника и его дальнейшим полным окружением и уничтожением – напрашивалась тут сама собой.

Вечером, когда по дороге еще подтягивались последние артбатареи первого восточносибирского корпуса, на совещании с участием Великого князя Михаила, генерала Келлера, генерала Штакельберга, полковника Агапеева и вашего покорного слуги мною был предложен план глубокого охвата, окружения, разгрома и полного уничтожения армии Тамэмото Куроки. Чтобы не было его нигде и никак. Правда, генерал-лейтенант Штакельберг поначалу несколько усомнился в реалистичности моего плана, но Великий князь Михаил подтвердил, что «этот может» и приказал передать в мое распоряжение саперные и понтонные батальоны обоих корпусов. Кроме того, генералы хоть и были в возрасте за пятьдесят, но при этом оба были азартны и даже несколько безбашенны. При этом мне даже показалось, что Федор Эдуардович (Келлер) даже несколько обиделся, что все «веселье» придется на долю Штакельберга.

После того, как Великий князь сказал последнее веское слово, все завертелось в темпе вальса. Всю ночь во тьме стучали топоры, заглушаемые хриплым ревом орудий, ведущих методический обстрел японских позиций. А утром с первыми проблесками зари в устье Ялу вошли миноносцы, минные катера с броненосцев и крейсеров, а также малотоннажные вспомогательные суда, везущие к месту высадки первую волну десанта. Среди них, как мастодонт среди стаи мосек, выделялся «Николай Вилков», доставивший целый десантный батальон и сводный дивизион десантных пушек Барановского.

Первыми в берег ткнулись носами минные катера и миноносцы, с которых – кто на берег, а кто прямо в речные волны – стали спрыгивать ругающиеся вполголоса бойцы свежесформированной бригады морской пехоты. Командовал идущим в авангарде первым батальоном бригады ни кто иной, как капитан Антон Иванович Деникин. Японцы, в предутренний час застигнутые врасплох, сопротивление десанту оказали слабое и беспорядочное, большая их часть была без единого выстрела заколота штыками в тот момент, когда они, едва продрав глаза, еще не успели схватиться за оружие. Таким образом, захват плацдарма напротив Саходзы остался для японского командования незамеченным, а к берегу уже подходил «Николай Вилков», имеющий на борту второй батальон, усиленный артиллерией.

К тому времени ночной мрак почти рассеялся, и когда после завершения разгрузки БДК осторожно, задним ходом, отполз на стрежень реки, приказ получили уже саперно-понтонные команды, за ночь вытянувшие вдоль правого берега три нитки понтонных мостов. Тоже, однако, технология, отработанная в Великую Отечественную войну, когда наплавной понтонный мост строится вдоль берега, а потом течение само разворачивает мост поперек реки, так что остается только закрепить канаты за вбитые в берег колья. И быстро, и весьма сердито. И почти сразу по этим мостам на захваченный морской пехотой плацдарм густо пошли ощетинившиеся штыками батальоны сибирских стрелков. Генерал Штакельберг в порядке некоторого обалдения наблюдал за происходящим с вершины небольшого пригорка. С ходу форсировав реку, первый восточносибирский корпус продвинулся еще на восемь верст и, перерезав ведущую к Сеулу дорогу, вышел в район расположения тыловых подразделений армии Куроки. Сражение при Тюречене вступило в свою завершающую фазу. Японская группировка была обречена, а ее сопротивление бессмысленно.


20 апреля 1904 года, утро по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Увлеченный своей личной жизнью, я как-то даже особо и не вникал в то, что происходит вокруг меня. Интересно устроен человек – если он одинок и не очень счастлив, то он начинает слишком часто задумываться о судьбе мира и в некоторых случаях даже пытается принять в этой судьбе некоторое участие (конечно же, ориентируясь на собственные, а значит, единственно правильные убеждения). Но когда рядом есть тот, кому нравится проводить с тобой время, кто смотрит на тебя восхищенными глазами и слушает открыв рот, и при этом он противоположного пола и приятной наружности – то тут судьбы мира автоматически отходят на второй план. Со мной происходят просто удивительные перемены – мне кажется, будто за спиной выросли крылья, что поднимают меня над мелкой повседневной суетой. Надо же, какие поэтические образы возникают в моем мозгу! Алла меня так не вдохновляла. Когда я был увлечен ею, мной владели так называемые «низменные инстинкты», за которые мне сейчас даже немного стыдно. Разве меня интересовала ее душа, ее внутренний мир? А ее? Нет, в том, что мы с ней сблизились, играло роль нечто совсем другое… Не исключаю возможности, что мы с Аллой все-таки могли оказаться в одной постели, но понимаю теперь, что это была бы убогая пародия на отношения, которых бы мне хотелось на самом деле.

Это только познакомившись с Машей, впервые в жизни я узнал, что все может быть по-другому, по-настоящему. Мне открылся изумительный мир, в котором женщина была в меня не на шутку влюблена. В меня! Я никогда не верил, что подобное может когда-нибудь произойти. Я и вправду был о себе не самого лесного мнения. «Заниженная самооценка», – сказал бы мозгоправ-психотерапевт. И вот теперь все мои комплексы слетели с меня, словно высохшая шелуха, и мир засиял новыми красками – яркими и сияющими. Мир, который мне совсем не хотелось переделывать… В котором мне нравилось все. Точнее, нравилось то, что стало происходить в нем с того момента, как мы здесь оказались.

Случилось так, что вчера вечером я случайно столкнулся нос к носу с товарищем Одинцовым. Обычно я старался избегать таких встреч, но в этот раз мне это не удалось… Что же мне оставалось делать? Только, пригнув голову и спрятав взгляд, пройти мимо него, стараясь сделать вид, будто меня здесь вовсе нет. Но, черт подери, почему-то этот человек всегда вызывал во мне неосознанное желание посмотреть ему в глаза… В эти холодные и суровые, словно два пистолетных дула, глаза – для того лишь, чтобы, млея от ужаса, вспомнить о своем приговоре… И в этот раз я также не смог удержаться. Но, странное, дело, на этот раз его глаза были вполне человеческими, хоть и глянувшими на меня с величайшим презрением. И через секунду, уже когда я проскользнул мимо, я понял, в чем дело – Одинцов в этот момент испытывал радость, ее самую острую стадию. Казалось, его лицо светится, распространяя вокруг флюиды счастья.

Отчего-то я потом не переставая думал об этом его выражении лица. Что же могло его так обрадовать? Наверняка Одинцов получил не просто хорошие вести, а исключительно хорошие. Никто, конечно же, не считал нужным отчитываться передо мной в том, что происходило у них там, на военно-государственной уровне, но новости настигали меня обычно вовремя и были абсолютно точны. И все благодаря моей Маше… Каждый вечер мы с ней встречались и обсуждали все на свете – от происходящих событий до философских изречений. Обсуждали, порой споря друг с другом горячо и эмоционально; и это было не столько в силу разногласий, сколько в силу наших бурных темпераментов, что вдруг пробудились от спячки… О да, я хорошо видел, как изменились мы оба за эти две с половиной недели.

Но на этот раз ничего подобного не понадобилось, потому что уже через четверть часа об этом говорили буквально все. Сражение на реке Ялу в нашем прошлом позорно проигранное русской армией, на этот раз было блестяще выиграно. Японские войска попали в окружение, генерал Куроки сделал харакири, а британские советники сдались в плен. Это было краткое изложение случившихся событий, но я не стал никого расспрашивать, находясь в полной уверенности в том, что уже скоро получу на свою голову полную версию, с комментариями и дополнениями. Если что, я о моей Маше…

Итак, вечером Маша – возбужденная и разрумянившаяся от распиравших ее дивных известий – взахлеб делилась со мной последними новостями. Наши, говорила она, опять сделали япошек! Побили их как боженька черепаху – теперь уже и на суше. Командовал, мол, сражением сам наследник-цесаревич Великий князь Михаил Александрович, а генералы за ним только карты и подзорную трубу таскали. Маша у меня хоть и либералка (умеренная), но ярая патриотка (иные в школу для взрослых работать не идут) и хоть раньше она не отличалась монархическими заскоками, но теперь в ее голосе зазвучали совсем иные нотки. Она так увлеченно рассказывала, перемежая рассказ своими комментариями, что ее настроение передалось и мне.

Впрочем, дело, пожалуй, было не в этом, а в том, что и я тоже ощущал радость, гордость, воодушевление и уверенность в нашем могуществе, а также в прекрасном будущем Российской империи. Ведь в отличие от Маши мне был известен и, так сказать, исходный вариант этих событий. Вот так волчара Одинцов! Молодчик, однако. И майор Новиков тоже не подкачал. Оказался вместе со своими головорезами в нужном месте в нужное время и превратил победу в триумф. А я-то считал его тупым солдафоном, которого не интересует ничего, кроме зеркально начищенных сапог.

Я ведь не мог не понимать, что мало было оказаться в этом времени со всей мощью двадцать первого столетия. Малейшая промашка – и все полетит коту под хвост… А промашка выйдет непременно – так я думал в самом начале в силу свойственного мне скептицизма по отношению к этой «кровавой гэбне», и даже после самой первой победы это убеждение еще продолжало сидеть во мне, правда, уже не так прочно. Я, по правде говоря, боялся радоваться успехам наших. Уж слишком гладко все шло… Ну да, мне очень хотелось верить, что ЭТА Рашка стараниями нас, посланных сюда провидением, не будет стоять на коленях, как получилось в НАШЕЙ истории. Я даже принимался мечтать, и большие планы и перспективы заполняли мой разум… Но неизменно в звоне фанфар мне слышался тонкий и назойливый голос страха – он пытался посеять сомнения в моем разуме…

Но вот теперь, кажется, этот голос окончательно пропал. Ретировался с позором, так как его мрачные пророчества не оправдались… Вообще окончательно исчез как раз в тот момент, когда я увидел лицо Одинцова. Так-то вот… И я сидел рядом с Машенькой, и пил чай с карамелью, и слушал ее, и любовался ее вдохновенным лицом… И лишь иногда я вставлял свои комментарии, стараясь выражаться не очень крепко.

– Виктор Никонович, вы можете представить, что теперь будет? – радостно-взволнованно вопрошала моя ненаглядная. – Ведь это означает полную победу России в этой войне и несомненное торжество над всеми ее недругами.

– Ну да, – с серьезным выражением лица кивал я, – теперь для полного и несомненного торжества осталось уделать еще и Великобританию… Ну а потом и всю Европу по списку, включая и заокеанские Соединенные штаты. Ведь, с одной стороны, все эти западные европейцы не могут спать спокойно, пока по утрам на них падает тень от кремлевских башен, а с другой стороны, НАШИ – вроде Одинцова, Новикова, Иванова и иже с ними – не успокоятся, пока от Европы не перестанет исходить угроза большой войны с Россией. Четверть века назад Берлинский конгресс показал, как быстро европейцы могут спеться между собой, как только почуют угрозу качественному усилению России. Сейчас точно такой же случай. Господин Одинцов считает, что как только мы забьем Японию до того состояния, когда она больше не сможет держаться на ринге, как тут же к умирающей набегут спасатели и реаниматоры… Сказать честно, я придерживаюсь того же предположения. В двадцатом веке Россия вступит в полосу тяжелых войн, и сражения этой войны с Японией – это только самое начало… – От избытка чувств я даже сжал кулаки в жесте, похожем на «Йес!» и воскликнул: – Но все равно, Мария Петровна, с таким начальным капиталом все идет к тому, что эта Россия будет совсем не той, к которой я привык там, у нас… Возможно, будет тяжело, но с каждым испытанием Россия будет становиться все сильнее и сильнее.

После этих моих слов Машины глаза зажглись лукавым любопытством.

– А какой была ТА Россия? – спросила она, – Расскажите, Виктор Никонович…

– Ну, она была… – И тут словно стопор какой-то на меня нашел. Я хотел было сказать: «Нищей, запуганной, бестолковой, слабой, продажной, неприбранной, глупой», но вместо этого, чуть помолчав, сказал: – просто другой. Мне в ней многое не нравилось, и я совсем не ценил и не любил ее. Наверное, это зря, потому что в двадцатом веке на ее долю выпали нелегкие испытания. Величайшее чудо двадцатого века в том, что Россия вообще сохранилась, а не распалась в прах на множество мелких, скандалящих между собой государств, как это случилось с Австро-Венгрией. Но теперь так уже не будет. – Я опять помолчал и вдруг, подобно озарению свыше, мой разум осветила мысль, которую я и озвучил: – Но и ТА Россия была не так уж плоха, как мне казалось тогда. Уж если она выкормила и воспитала таких людей, как Одинцов, значит, и там все было не так безнадежно, как мне казалось. Раньше я предвзято судил о таких, как Одинцов, считая их тупыми исполнителями чужой воли. Но сейчас… Благодаря ему, его воле, уму, политической изворотливости и готовности взяться за это дело история свернула на новый непроторенный путь и понеслась по нему как птица-тройка по снежной целине. Сейчас мне хочется верить, что когда-нибудь и она, ТА Россия, воспрянет из нищеты и убожества… Почему-то сейчас я в это особенно верю.

Маша смотрела на меня как-то странно, и я испугался, что мои слова о том, что я не любил СВОЮ Россию, испортили ее впечатление обо мне. Но они уже слетели с языка – и вернуть их было нельзя. Зато я был честным с ней. Уж что-что, а лицемером я не был никогда. Собственно, мы с ней никогда не говорили о том, что в обществе «наших» я являюсь изгоем. Но наверняка ей было кое-что известно… Впрочем, она была из тех, кто привык составлять мнение о людях, только пообщавшись с ними лично. Педагог, как-никак… И теперь, когда я и сам признал, что я вовсе не белый и пушистый, она меня либо отвергнет, либо простит и примет таким, какой я есть.

– Виктор Никонович… – осторожно начала она, правильно истолковав мой напряженный взгляд, – это хорошо, что вы так откровенны со мной и не пытаетесь представить себя лучше, чем есть на самом деле. Я очень ценю это, знайте. Мне нет дела до ваших прошлых убеждений. Отныне ЭТА Россия – ваше отечество. Некто свыше дал вам шанс переписать историю набело. Но он также предоставил возможность и измениться самим – и нам, и вам, ну, вы понимаете, что я имею в виду. Я думаю, что вы сами очень изменились с тех пор, как оказались здесь – вы же и сами это отмечаете. Просто, наверное, стоит чаще задумываться о воле провидения, которое еще называют Богом. Знаете, я не особо верующая, но признаю некий высший промысел. И придерживаюсь веры в то, что у всего есть свой смысл. Вот даже то, что мы с вами познакомились, было предопределено Высшей силой. Вам так не кажется?

– Ээ… – я поправил очки, – конечно, кажется. Знаете, Мария Петровна, я тоже с некоторых пор стал задумываться о таких вещах. И согласен с вами, что все произошедшее – это шанс. Мне только поначалу была непонятна моя собственная роль в этом. Но теперь я начинаю понемногу это постигать… Знаете, такие, как я, существовали во все эпохи. Недовольные и протестующие. Нет, не злые, просто ищущие легкой жизни, и оттого критикующие все окружающее их. Даже не пытаясь приложить реальные усилия для изменения не устраивающей их ситуации, они предпочитали жаловаться на обстоятельства и в первую очередь на государство, считая, что они им чего-то недодало, не обеспечило, и вообще занимается какой-то ерундой, вроде усиления обороны и развития промышленности, вместо повышения их, то есть нашего, жизненного уровня.

Из-за этого такие, как они, люди прогрессивных убеждений начинают раскачивать государственные устои, агитировать и митинговать, рассчитывая, что после того, как так нелюбимое ими государство падет, сразу наступит всеобщее благоденствие и истинная свобода, равенство, братство. Ан нет, либо государство очухивается и, включив режим: «тихо, идет реакция», прижимает недовольных к ногтю, либо государство таки рушится, но под своими обломками погребает и своих Геростратов. А потом люди, по сравнению с которыми кровавые сатрапы предыдущего режима выглядят как записные толстовцы, из обломков предыдущего создают новое государство, скрепляя его потоками крови своих последователей и врагов. И все начинается сначала, только государство, повергшееся такому кровавому зигзагу, начинает отставать от своих соседей по уровню жизни и количеству населения, развитию промышленности и силе армии. Недаром же Маркс или Энгельс (не помню, кто из этих двоих) как-то сказал, что коммунистическая теория создана и теперь нужно ее проверить, а для того требуется найти государство и народ, которые не жалко… Так вот, господин Одинцов решил пойти другим путем и я его в этом всемерно поддерживаю.

– А я поддерживаю вас… – прошептала Маша, прижав руки к груди и нежно глядя на меня. – Вы замечательный человек, Виктор Никонович, кто бы там чего ни говорил. Я уверена, что вы принесете еще немало пользы своему теперешнему Отечеству…


22 апреля 1904 года, около 10:00. Царское Село, Александровский дворец, одна из гостиных.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Известие о «великой победе на реке Ялу» (в газетах было написано именно так) вызвало к жизни тень прежнего Николая II, тщеславного типа, для которого главным было, чтобы в такие моменты славы его «не заслоняли». Но без внешней подпитки со стороны ныне покойной супруги этот призрак быстро сдулся, оставив вместо себя усталого, рано постаревшего мужчину тридцати шести лет от роду, что, однако, было значительно лучше, чем тот зомби, который еще пару недель назад бесцельно бродил по Александровскому дворцу. К этому Николаю вернулся интерес к жизни, но не вернулось желание царствовать любой ценой, даже несмотря на то, что он сам понимал, что не способен делать это так хорошо, как делали его предки. Теперь он, напротив, искал моральных оправданий для собственной прижизненной отставки, и тема эта была для него болезненно-притягательной, как для некоторых людей, которым нравится раздирать свои поджившие раны.

– В России, – рассуждал он во время нашей встречи пару дней назад, – до меня было пять царей-неудачников: Федор Борисович Годунов, Федор Алексеевич Романов, Петр Второй, Петр Третий, Павел Первый, и вот теперь, после этой блестящей череды – я, несчастный…

– Не знаю, – пожал я тогда плечами, – кто-то из перечисленных был истинным неудачником, а кто-то – жертвой внешних обстоятельств. Сложно сказать, что было бы, удержись у власти Федор Годунов или не умри от оспы малолетний император Петр Второй. Вон, ваш папа тоже не собирался царствовать, но внезапная смерть старшего брата преподнесла ему и невесту, и карьеру будущего царя-миротворца. Могу вам сказать только то, что каждый из вас, государей, находится на своем месте и сам отвечает за свои поступки перед Историей, Всевышним и собственным народом.

– Говоря об ответственности перед народом, – кусая губы, произнес Николай, – вы имеете в виду этот самую вашу Ганину яму?

– Ганина яма, – ответил я, – это только крайний случай. Эксцесс исполнителя, так сказать. Ответственность перед народом наступила полутора годами ранее, когда никто не встал на защиту вашей рушащейся власти. Всем тогда показалось, что без царя жить им будет лучше и веселее. И кстати, не верьте разного рода либералам и буржуазным демократам в том, что они белые и пушистые, и если придут к власти, то не обидят даже мухи. Черта с два! Именно эти либеральные и демократические деятели сперва инициируют в армии и на флоте резню промонархически настроенных офицеров, а потом будут требовать крови вас и вашей семьи.

– Да я им уже и так не верю, – слабо улыбнулся император, – хотя за ваше предупреждение спасибо. Впрочем, я еще подумаю над вопросом, как говорит ваш господин Мартынов, чтобы и с елки спрыгнуть, и не оцарапаться. Мои дочери – это все, что у меня осталось, и я не хочу, чтобы в ходе передачи власти или после этого им был бы причинен хоть какой-нибудь вред. Поэтому, хоть дело о передаче власти мною, можно сказать, решенное, вопрос о преемнике и том способе, которым эта власть будет передана, для меня остается первоочередным. Так что можете передать моей маман, которая как я знаю, регулярно беседует с вами по поводу моего душевного состояния, что раньше времени с трона я не спрыгну, пусть не волнуется. – Немного помолчав, Николай спросил:– Скажите, господин Иванов, а можно ли хоть как-то узнать, какая из моих девочек является носительницей этой ужасной болезни, а какая нет? Ведь если уж господь не дал мне сына, я бы желал увидеть внуков. При этом я хочу, чтобы они были сильными и здоровыми, и чтобы тот кошмар, что описан в моих дневниках, не повторился на одно поколение позже.

– Не знаю, – пожал я плечами, – я не врач, но подозреваю, что в условиях начала двадцатого века никак. Даже в наше время это была не самая простая и дешевая операция, требующая специального оборудования и квалифицированных специалистов… впрочем, в самое ближайшее время в Петербург для того, чтобы двинуть вперед научный прогресс, приедет команда наших специалистов – врачей, инженеров, математиков и прочих. Старший по медицинской части там Лев Борисович Шкловский – одновременно полковник медицинской службы и профессор медицины. Он, разумеется, не узкий специалист-генетик, но данным вопросом владеет в многократно большем объеме, чем я. Проконсультируйтесь с ним и примите его слова как истину в последней инстанции. Лучше него этим вопросом не владеет здесь никто.

– Да уж, господин Иванов, – покачал головой Николай, – умеете вы воодушевить. Что же, я подожду приезда этого вашего профессора Шкловского, и пусть знает, что у меня значительное личное состояние, и в случае необходимости я оплачу расходы по исследованиям в данном направлении…

«Давно бы так, – подумал я тогда, – а то на дворцы, пьянки и гулянки, у русских царей деньги находились, а вот на науку нет. В кои-то веки все будет наоборот.»

И вот сегодня, когда все окончательно было подсчитано и колонны японских пленных унылыми вереницами код конвоем казаков потянулись по дороге на Фынхуанчен под гром орудийных салютов и победные звуки фанфар, Николай вернулся к разговору о преемнике. Он заявился в гостиную со свернутым в рулончик номером «Русского Инвалида», где на развороте была большая статья о Тюреченском сражении, подписанная военным корреспондентом Петром Красновым*, которая в превосходных тонах расписывала все перипетии битвы на реке Ялу.

Примечание авторов: * в 1901 году Петр Краснов командирован военным министром на Дальний Восток для изучения быта Маньчжурии, Китая, Японии и Индии. Во время боксёрского восстания в Китае и русско-японской войны – военный корреспондент. Сотрудничал в журналах «Русский Инвалид», «Разведчик», «Вестник русской конницы» и многих других.

Упомянут в дневнике Николая II за 3 января 1905 года «…Приняли атаманца Краснова, кот. приехал из Маньчжурии; он рассказывал нам много интересного о войне. В «Рус. инвалиде» он пишет статьи о ней.»

Будущий изменник Родины и враг народа аж слюнями брызгал от восторга, расписывая, как русские чудо-богатыри побили желтомордых макак. Даже в этом восторге русской победой было что-то такое гаденькое и не наше, какая гнилостная червоточина, говорящая о том, что слово «русский народ» для этого человека пустой звук, и как только это станет выгодно, он предаст этот народ без колебаний и сожалений*. Впрочем, хватит о Краснове. Если его там не опознал и не пристрелил Новиков или кто-нибудь из наших, то, значит, так тому и быть. Пока. Насколько я знаю Павла Павловича, однажды он вернется к этому вопросу и окончательно унасекомит всех замаравших себя предательством России, какими бы мотивами они при этом ни руководствовались.

Примечание авторов: * возможно, что реальный Петр Краснов весной 1904 года еще не был таким мерзким и отвратительным типом, но каперанг Иванов смотрит на него сквозь призму послезнания, а та окрашивает все слова и поступки этого человека в черно-коричневый цвет ожидаемой в будущем измены.

Что касается битвы на Ялу, то, как я понял, полковник Новиков, продвигавший свои идеи через Великого князя Михаила, устроил там японцам нечто вроде Сталинграда-лайт. И сражение продолжалось всего несколько дней, и войск с обеих сторон было задействовано на порядок меньше, но эффект, как и настоящего Сталинграда, получился просто оглушительным. Ну не привыкли еще в эти времена к таким сильным ощущениям, когда противник одномоментно теряет целую армию. У Цинампо было совсем другое – там русский флот застал японские войска погруженным на пароходы, а в таком случае катастрофические потери неизбежны. И то по разным оценкам от десяти до пятнадцати тысяч сумели выплыть и выбраться на близкий берег. А в битве под Тюреченом из японцев не спасся почти никто. Из тридцати пяти тысяч десять мертвы, остальные в плену. При этом там потерпели поражение не только японцы; вдребезги разгромленными оказались британские и германские советники японцев. Они не смогли разгадать ни одного предложенного Новиковым тактического хода и слепо исполняли свои планы, составленные против Засулича, а когда поняли, что против них играют совсем на другом уровне и совсем не те люди, просто растерялись. Впрочем, Николай победу воспринял как должное, как выполненное обещание победить Японию на суше и на море. Его интересовал другой вопрос.

– Скажите, господин Иванов, – спросил он меня, – как это было возможно – наносить удар корпусом, который только что совершил длительный пеший переход от Ляоляна? Ведь наверняка люди просто устали и хотели отдыха, а не наступления на врага.

– Тут ответ простой, – сказал я. – Наш русский человек очень отзывчив и все понимает. Стоило вашему брату выйти перед строем и сказать: «Братцы, я понимаю, что вы устали, но поймите, что надо совершить последнее усилие, ударить сейчас – и тогда будет победа. А иначе пронюхают япошки, что вы здесь – и вот тогда не оберешься беды, подтянут солдат, нароют окопов, и мы все умоемся кровью.» И стоит так сказать, как люди забывают об усталости, саперы всю ночь машут топорами, наводя переправы, а стрелки на рассвете форсируют реку и вступают в бой с врагом. Но слишком часто так делать тоже нельзя, да и после боя людям надо давать возможность двойного или тройного отдыха.

– Это понятно, – сказал Николай, – на самом деле я хотел бы поговорить с вами о своем брате. Если он так популярен в войсках, так, может быть, трон лучше оставить ему, а не Ольге?

– Михаил, – сказал я, – абсолютно не приспособлен к самостоятельному существованию. Ему непременно нужен командир, который поставит задачу и задаст граничные условия ее выполнения, а также высший авторитет, на который в случае чего можно будет сослаться. Он не желает становиться царем исключительно потому, что боится подпасть под чужое влияние, когда советник пересекает некоторую невидимую грань и становится кукловодом. Ольга – это совсем другое дело; она выслушает все мнения, но сделает все так, как считает нужным. Стань она императрицей, над ней будет только Бог и больше никого, а если кто-то попробует ею манипулировать, то узнает, какова государыня в гневе.

– Да уж, – сказал Николай, – упрямства Ольге не занимать… Ну ладно, пусть будет по-вашему…

Немного помолчав, он с легкой иронией добавил:

– Тем более что война, как и запланировано господином Одинцовым, семимильными шагами идет к победоносному концу.


24 апреля 1904 года, полдень по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Дарья Михайловна Спиридонова (почти Одинцова), 32 года.

Сегодня был особенный день, и даже погода, казалось, знала об этом. По ясному небу бежали редкие облачка, дул приятный ветерок, и солнце грело по-весеннему нежно. Сегодня бригада морской пехоты, детище нашего счастливого влюбленного полковника Новикова, возвращалась в пункт постоянной дислокации с места сражения под Тюреченом. Не знаю почему, но дернуло меня сходить навестить Ольгу. Волнуется, наверное, бедняжка, в ожидании своего героя…

Подходя к ее каюте, я вдруг услышала чарующие звуки, доносящиеся из-за двери. Играла скрипка… Я замедлила шаг и буквально на цыпочках подошла к Ольгиной каюте, не переставая вслушиваться. Не могу сказать, чтобы я была поклонницей такого рода музыки, но эти звуки меня заворожили. Может быть, все дело было в том, что теперь я очень хорошо знала Ольгу, и в этих звуках мне слышалось все то, что было у нее на душе. Да-да – без слов эта музыка рассказывала о многом, но понятно это могло быть только посвященным… А как раз таковой я и являлась.

Я тактично дослушала этюд до конца, и только когда настала пауза, постучала. Она открыла мне тут же. Она улыбалась и пребывала в радостном волнении.

– Милая Даша! – воскликнула она, слегка меня приобнимая, – как я рада, что ты пришла…

Вот не люблю эти телячьи нежности между женщинами, но Ольгины порывы меня почему-то не раздражают.

– Проходи, – продолжала щебетать Ольга, пропуская меня внутрь каюты. – А я вот тут… музицирую. Чтоб хоть немножко нервы унять. А то как-то беспокойно мне с утра, ну ты же знаешь почему; все думаю, как встречу его… Что скажу… Как он на меня посмотрит… Ну, это радостное волнение, конечно, а все ж… Как-то так щекочет в глубине души, и будто руки мои дрожать начинают… А вот взяла смычок – и все прошло.

Потом она тихонько засмеялась и добавила:

– Но все это может начаться опять, если я останусь в одиночестве…

– Не останешься, Ольга, – заверила я ее. – Я вот как раз для этого и пришла к тебе – помедитировать, так сказать. Ну, то есть оказать на твою эмоциональную натуру умиротворяющее воздействие своим дружеским присутствием.

– Правда, Даша? – радостно воскликнула Ольга. – Ах, ты такая душечка! Но ты проходи и садись, не стесняйся…

– Очень красивая музыка, – совершенно искренне похвалила я ее, присев в кресло, – и ты хорошо, вдохновенно так играешь, по крайней мере, на мой дилетантский взгляд.

– Да, когда я играю, то уношусь в какой-то сказочный мир… – мечтательно ответила Ольга, заводя глаза вверх, – от этих звуков, которые издает скрипка, меня охватывает просто неземное счастье…

Впрочем, она тут же вернулась на грешную землю, и, глядя мне в лицо, немного грустно, с плаксинкой в голосе, произнесла:

– О милая Даша! Ведь я начала утро с того, что села перед зеркалом. – Ольга кивнула в сторону большого трельяжа, в котором она могла рассмотреть себя с ног до головы. – Знаешь, я, пожалуй, впервые так придирчиво себя рассматривала. И… и знаешь, Даша, я не нравлюсь себе… – Уголки ее губ опустились, и на меня взглянули глаза, полные вселенской грусти. Прекрасные, между прочим, глаза, которые являются ее бесспорным достоинством – глядя в них, уде не замечаешь остального.

– Так-так… – с нажимом произнесла я, – с этого момента, дорогая Ольга, пожалуйста, поподробнее. Что же именно тебе в себе не нравится?

– Все! – воскликнула она. – Эта серая кожа, этот маленький нос, широкие скулы… Ах, Даша, как грустно осознавать, что я некрасива! Наверное, Новиков полюбил меня исключительно за мою душу… – Она горестно вздохнула.

– Э, голубушка, послушай-ка меня… – Я взяла ее за руки и посмотрела строгим взглядом наставницы, – некрасивых женщин не бывает, бывают ленивые. Так сказала сама Коко Шанель.

– Что за Коко? – поморщилась Ольга.

– Одна француженка, у вас пока неизвестная. Вы с ней почти ровесницы. Тебе двадцать два года, а ей двадцать один. Ее имя прогремит лет через десять, и женщины будут буквально молиться на нее. Икона стиля, так сказать. Модная одежда, шляпки, духи и прочая парфюмерия… Потом как-нибудь расскажу подробнее. Главное, что она была права, потому что вообще очень хорошо разбиралась в таких вещах. А как сказал еще один умный человек: «Если у вас что-то не получается, то обратитесь, наконец, к специалисту.»

– Хм… – Ольга скептически пожала плечами. – И что же она имела в виду, эта самая Коко? Что-то я не постигаю смысла ее изречения…

– Ты когда-нибудь слышала о декоративной косметике? – спросила я.

– Нет.

– Тогда подожди. – Я встала и направилась к двери. – Я быстро.

Я забежала к себе и, схватив косметичку со своим арсеналом, кинулась обратно.

Когда я стала раскладывать свое не особо богатое хозяйство на столике, Ольга, с изумлением взглянув на все это, произнесла:

– Даша… Ведь этим обычно пользуются кокотки…

– Я что, кокотка, по-твоему? – спросила я, притворно нахмурившись (на самом деле мне хотелось расхохотаться).

– Нет-нет, что ты! – поспешила она заверить. – Но вот это…

– Это и есть декоративная косметика – то, что должна иметь каждая уважающая себя женщина, – авторитетно заявила я, – пользоваться этой косметикой тоже можно по-разному. Можно намазаться густо, как индеец на тропе войны (что и делают кокотки), а можно, имея чувство меры, превратить дурнушку в симпатичную женщину, а просто симпатичную в настоящую красавицу… А ты у нас совсем не дурнушка, просто у тебя немного экзотический тип внешности.

Несколько минут Ольга ошарашено молчала, разглядывая мою нехитрую косметику – тоник, пудра, тональный крем, румяна, тушь, помада, карандаш и коробочка с тенями. Я наблюдала за ней не без удовольствия.

– Даша, ты хочешь сказать, что и вправду этим пользуешься? – осторожно спросила она наконец, хлопая ресницами.

– Ну конечно же, Ольга! – подтвердила я. – Я этим пользуюсь каждый день.

Теперь она принялась внимательно разглядывать мое лицо.

– Непохоже… – пробормотала она, – а хотя… да, теперь вижу…

– Ну вот и славно! – похвалила я Великую княгиню. – Видишь ли, как я тебе уже говорила, чтобы не стать похожей на кокотку, нужно просто знать меру. На самом деле косметика призвана подчеркивать достоинства и отвлекать внимание от недостатков.

– Да? – произнесла она задумчиво; похоже, ее мнение стало меняться. Она смотрела то на мой косметический арсенал, то на мое лицо.

– Ну конечно же! – я задорно подмигнула Ольге и взялась за тюбик с «тоналкой», – Правильно нанесенный макияж усиливает женский шарм, и при этом не очень заметен на лице. Что, попробуем? Сразим твоего рыцаря наповал?.

– Хорошо, попробуем… – Ольга решительно тряхнула головой и я принялась за дело.

Я сделала ей макияж в стиле «смоки айз» – подходящий как раз тем, кто не привык выглядеть броско и ярко. По правде говоря, ранее мне не приходилось красить кого-либо. Но тут я призвала все свое умение и вдохновение, старание и вкус. И произошло настоящее чудо. После всех манипуляций из Великой княгини получилась загадочная романтичная красавица. Поворачивая ее голову то в одну сторону, то в другую, я любовалась на результат своих усилий. При этом и вправду никто не нашел бы на ее лице явные следы макияжа. Оно просто неуловимо преобразилось. Зрительно лицо Ольги стало уже, а в глазах, плюс ко всему прекрасному, что в них и так имелось, добавилась некая загадка… Они стали еще глубже и выразительней, и мне было совершенно очевидно, что эти глаза теперь способны свести с ума кого угодно. Кроме того, я с большим удовольствием поменяла ее прическу. Не обладая особыми парикмахерскими навыками, я просто распустила ее волосы и затем, слегка подначесав, скрутила на ее затылке обычную классическую «улитку». Так ее лицо стало казаться еще уже и аристократичней. Теперь это была какая-то совсем другая Ольга…

Закрыв ей ладонью глаза, я подвела ее к зеркалу.

– Тадам! – произнесла я и убрала руку с ее глаз. О, наблюдать за ее реакцией было истинным удовольствием. Впрочем, все смотрели передачу «Модный приговор», потому не буду расписывать всю гамму ее эмоций. Она то приближала лицо к зеркалу, то отстранялась, и на ее губах застыло невысказанное «Ах!».

– Это просто волшебство… – наконец прошептала она. – Это я, но как бы и не совсем… Поразительно… Но мне нравится, Даша… очень, очень нравится… – И она подняла на меня глаза, от избытка чувств наполнившиеся влагой.

И вот час спустя мы с Ольгой стоим на солнечной палубе и встречаем наших героев. Наш старый добрый «Николай Вилков» в окружении миноносцев и канонерок, выглядел как дядя Степа в окружении толпы первоклассников. Тем временем преображение Ольги заметили все, а мой Одинцов даже незаметно показал мне большой палец. Мол, так держать, хорошо сделано. Я его понимаю. Когда Ольга станет императрицей, она не должна выглядеть как деревенская простушка. Конечно, в силу воспитания люди не позволяли себе долго пялиться на Ольгу, но все же то и дело невольно задерживали взгляд на ее лице. Удивительно – теперь, с новой прической, она казалась выше и стройней. Сейчас она внушала не только благоговение, но и восхищение. Даже старающийся казаться невозмутимым Великий князь Александр Михайлович все время косил глазами в ее сторону с риском вывихнуть глазные яблоки и заработать косоглазие. Интересно, что никто не мог понять, в чем дело. Ну не в новой же прическе…

Катер подошел к трапу. Мускулистый и подтянутый Новиков ракетой взлетел вверх, даже не касаясь ступенек ногами. Кажется, первым его порывом было заключить Ольгу в свои объятия, но он вовремя одумался и наклонился для того, чтобы по местному обычаю поцеловать даме ручку. Но в этот момент Ольга сама вдруг крепко обняла своего долгожданного героя и принялась что-то горячо шептать ему на ухо. В мою голову пришла мысль – не слишком ли смело они себя ведут? Оглядевшись вокруг, я убедилась, что никто не обращает на эту пару внимания. Люди очень тактично старались не смотреть в их сторону… Может же быть у Великой княгини и будущей императрицы хотя бы пять минут счастья!


тогда же и там же. Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Я часто убеждалась, что когда какое-то время не видишь человека, потом, при встрече, он кажется немного другим. В нем замечаешь то, на что ты раньше не обращала внимания – какие-то мелкие детали, которые словно бы обрели вдруг дополнительную четкость. Интересно, что все это касалось исключительно тех людей, которые были мне дороги.

И вот сейчас, когда Александр Владимирович в одно мгновение оказался рядом со мной, я заметила, что у него густые ресницы… что на его левой брови есть маленький шрам, а на виске – родинка… Что его карие глаза имеют золотисто-зеленые вкрапления, а волосы его совсем не темно-русые, как мне казалось прежде, а каштановые…

Он вернулся, он жив и даже не ранен. Он вернулся с блестящей победой, в ореоле славы и к тому же со щитом, а не на щите! Мне тут тихонько шепнули, что это он со своим военным опытом ста лет тому вперед и явился главным мотором Тюреченской победы, а мой брат Мишкин и полковник Агапеев только брали у него, как это говорят в будущем, мастер-класс в том, как делать победу самым правильным способом. И теперь чем больше я смотрела на Александра Владимировича, тем больше во мне нарастали ликование и гордость за моего героя.

На несколько секунд он застыл передо мной, жадно вглядываясь в мое лицо. «Я думал о тебе, я скучал», – ясно говорил его взгляд. Удивительно – но, кажется, он даже не замечал, что я выгляжу по-другому! Нет, он это заметил, но воспринял как должное, ведь в его глазах я всегда была самой прекрасной женщиной в мире.

А я любовалась на него, на моего дорогого и близкого человека. И утверждалась в этом своем мнении, что теперь я для него одинаково красива и с косметикой, и без, потому что видит он меня глазами любви. От него исходило тепло. Точнее, упоительное ощущение тепла. И хотелось согреться этим теплом после того леденящего холода, что получала я в избытке от своего нелепого мужа в своем нелепом браке…

Когда он, приблизившись почти вплотную, наклонился, чтобы поцеловать мою руку, меня стали одолевать какие-то странные, доселе не испытанные мною чувства и ощущения. Внутри меня, от низа живота до кончиков ушей, поднялась затопляющая все горячая волна, а когда он прикоснулся к моей руке, чтобы поцеловать ее, меня, будто молния, пронзило острейшее ощущение удовольствия. Я узнала это чувство. В романах о любви его называли томлением, влечением. Мне хотелось прикасаться к этому человеку. Хотелось вдыхать запах его кожи – такой волнующий, такой мужской… Хотелось провести рукой по его щеке – медленно и с наслаждением. И целовать его – долго, порывисто и страстно. Внутри меня поднималась какая-то дрожь; ноги немели, а щеки стала заливать краска – но не та, что бывает от стыда или смущения, а та, что выступает от разгоняющих кровь сильных и частых ударов сердца.

И я, едва ли отдавая себе отчет в том, что делаю, подалась вперед и обхватила его за шею. И он, тут же выпрямившись, заключил меня в плен своих сильных рук… Он прижал меня к себе – и я уже не ощущала ни своего веса, ни земли под ногами. «Александр! Мой дорогой! – Слова эти сами собой лились прямо из моего сердца. – Я так счастлива видеть тебя! Я люблю… люблю тебя… Ты слышишь?» И так легко мне было произносить эти слова… они шли из глубины моей души. Ах, никогда прежде я не испытывала ничего подобного, и это было восхитительно. Я поняла, что хочу прожить с этим человеком вместе всю свою жизнь и умереть с ним в один день и час, потому что ни один из нас не может существовать без другого.

– Я тоже тебя люблю, душа моя, – шепнул он мне на ухо и мир вокруг меня закрутился в феерическом калейдоскопе красок. Он меня тоже любит, и там, под вражескими пулями, он думал только обо мне. Перед этим фактом мое злосчастное замужество побледнело и отступило куда-то вдаль, а перспективы его продолжения сделались расплывчатыми. Ведь есть же, наконец, мужчины, которые и должны заниматься подобными вопросами. Например, мой любимый братец Мишкин с высоты своего нового авторитета может сделать Петру Ольденбургскому такое предложение, от которого тот не сможет отказаться. Ведь моего бывшего мужа даже не обязательно убивать, достаточно будет предложить ему согласиться на развод и навечно отъехать из России…

О какой ерунде я думаю в такой замечательный момент?! Почему-то вдруг появилось ощущение, что так или иначе, но трудами моих новых и старых друзей мой «бывший», как бы он тому не сопротивлялся, в самое ближайшее время навсегда исчезнет из моей жизни и я смогу без остатка раствориться в чистом и беспредельном счастье с любимым человеком, который сам по себе является сильной, яркой и многогранной личностью. Любимый, мой, родной, дорогой Александр Владимирович, как я рада, что ты пришел из своего мира в наш и встретил меня. Еще будучи маленькой девочкой, я всегда знала, что Боженька меня любит и найдет мне самого лучшего жениха…


26 апреля 1904 года, полдень по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца», бывший салон для пассажиров первого класса.

Присутствуют:

Наместник Дальнего Востока – адмирал Евгений Иванович Алексеев;

Командующий Тихоокеанским флотом – вице-адмирал Степан Осипович Макаров;

Командующий Маньчжурской армией – генерал-адъютант Николай Петрович Линевич;

Спецпредставитель Е.И.В. и наследник-цесаревич ВК Михаил Александрович;

ВК Александр Михайлович, он же ВКАМ, он же Сандро.

Штаб наследника-цесаревича ВК Михаила Александровича:

Начальник штаба – полковник Александр Петрович Агапеев;

Политический консультант – тайный советник Павел Павлович Одинцов;

Военно-морской консультант и командир Отряда кораблей особого назначения – капитан первого ранга Сергей Сергеевич Карпенко;

Военный консультант и командир Тихоокеанской бригады морской пехоты – полковник Александр Владимирович Новиков.

Наместник Алексеев, огладив холеную бороду и оглядев присутствующих, рассевшихся вдоль длинного стола, торжественно возгласил:

– Итак, господа, давайте подведем первые итоги этой злосчастной войны. Да-да, именно итоги. Несомненно, что в ходе боевых действий мы достигли определенных успехов. Враг потерпел поражение на море и на суше. И если на море разгром вражеского флота был результатом действий пришедших нам на помощь потомков, то на суше наши солдатики в основном справились самостоятельно и побили япошек так, что любо-дорого смотреть. И все благодаря присутствующему здесь генерал-адъютанту Николаю Петровичу Линевичу, который с высоты своего опыта орлиным взором узрел возможность уязвить супостата и незамедлительно ею воспользовался.

В салоне раздался сухой старческий смешок генерала Линевича.

– Вы уж извините старика, Ваше Высокопревосходительство, – отсмеявшись, сказал он, – но я тут совсем ни при чем. Посудите сами, когда же мне было узревать возможности, если по моему прибытию корпус Штакельберга уже полным ходом маршировал к Тюречену. Его императорское высочество наследник-цесаревич сам распорядился перебросить дополнительные силы на границу, а потом выехал туда лично, потому что времени прибрать за господином Куропаткиным почти не оставалось. Сказать честно, я не ожидал от него такой дурости, как сдача врагу сильнейшего оборонительного рубежа и отход Восточного отряда в направлении Главных Сил. Но, по счастию, это уже в прошлом, и теперь нам надо думать не о том, как отражать врага, ворвавшегося на территорию Маньчжурии, а строить планы по полному разгрому японских войск и изгнанию их с территории Кореи.

Немного помолчав, Линевич добавил:

– Некоторые спросят, почему, вступив в права командования, я не стал отменять приказания столь молодого человека, каким является наследник-цесаревич? Я не сделал этого по некоторым причинам, которые сейчас поясню. Во-первых – тюреченскую позицию в любом случае надо было спасать. Во-вторых – если отменить это приказание, то времени на другое более-менее осмысленное решение уже не оставалось времени. И в-третьих – наследник-цесаревич самолично вместе со своим штабом выехал к месту будущего сражения, чтобы принять на себя всю полноту ответственности за исход грядущих событий. А те люди, из которых он составил свой штаб, мне понравились. С господином Одинцовым я тогда знаком не был и оставался неосведомленным даже о самом факте его существования, но господа Агапеев и Новиков были оценены мною достаточно высоко. Поскольку мы сейчас обсуждаем результаты нашей оглушительной победы, а не последствия сокрушительного поражения, значит, если я и ошибся, то совсем в другую сторону. Особенно это касается господина Новикова, который, как выяснилось, подсказал наследнику-цесаревичу такой ход, который поставил командование японской армии в безвыходное положение. Однако теперь, когда с позволения Евгения Ивановича меня посвятили во многие великие тайны, я думаю, что по-другому и быть не могло… Простите старика, заболтался.

– Так-так, – задумчиво произнес Наместник, – чего-то подобного я и ожидал. Уж больно стремительно и решительно все происходило. Так же, как в деле при Цинампо. Господин Новиков ставил своей целью не пощипать врага, а полностью его уничтожить, чтоб его вообще не было. И господин Карпенко в морских сражениях, и господин Одинцов в политике придерживаются таких же принципов… Их враги просто не имеют шансов отступить и попробовать все сначала.

– Горе побежденным, – пробормотал себе под нос Новиков.

– Что вы сказали, Александр Владимирович? – переспросил не расслышавший этих слов адмирал Алексеев.

– Извините, Евгений Иванович, – ответил Новиков, – это у меня так, вырвались мысли вслух.

– Но все же, Александр Владимирович, – с нажимом произнес Алексеев, – ваши мысли вслух могут стоить нам дорогого, так что не стесняйтесь, огласите их во всеуслышание.

– Я сказал «горе побежденным», – академическим тоном пояснил Новиков, – такового принципа придерживались еще старики-римляне, всегда старавшиеся добивать своих врагов и включать их территории в состав своего государства.

Немного помолчав, Новиков собрался с мыслями, переглянулся с Великим князем Михаилом Александровичем и добавил:

– Но, Евгений Иванович, на самом деле первоначально мы с его императорским высочеством Михаилом Александровичем вовсе не планировали такого разгромного результата. Нашей задачей было только построить на границе прочный забор, о который господин Куроки мог бы биться до тех пор, пока не разобьет лоб. Кто же мог представить, что и он, и его европейские советники, даже поняв, что с ними не собираются играть в поддавки, продолжат с азартом таранить почти непреступную оборону. Корпус генерала Штакельберга мог подойти к месту событий раньше времени, когда противник не исчерпал еще всех резервов, и тогда обходной маневр мог оказаться авантюрой. С равной степенью вероятности он мог запоздать и застать противника уже отступающим на Сеул. Но генерал Штакельберг пришел именно в момент кульминации сражения, буквально минута в минуту. Нам даже не потребовалась перегруппировка войск, потому что дорога, ведущая из Фынхуанчена, сама вывела корпус Штакельберга во фланг вражеских позиций, где берег занимали не больше двух батальонов врага. У меня даже правый кулак зачесался, настолько соблазнительной была сложившаяся диспозиция. Стоило только захватить плацдарм и навести переправы через Ялу, которая в этом месте текла одним руслом – и сокрушающий все удар полнокровным корпусом во фланг и тыл врага был обеспечен. Стечение всех этих обстоятельств и позволило нам с Александром Петровичем при поддержке его Императорского Высочества замахнуться на односторонние Канны в миниатюре…

– Ну что же, – сказал довольный Наместник, – честь вам тогда всем троим и хвала. А также ордена, без которых не останется никто. Давно уже не было в русской истории сражения, после которого остатки вражеской армии были бы понуждены в полном составе сдаваться в плен.

– Честь и хвала, – сказал Новиков, – генералам Келлеру и Штакельбергу, которые в ходе сражения досконально выполнили данные им инструкции, а также всем прочим солдатам и офицерам этих двух корпусов, не посрамившим славы русского оружия и готовым умереть, но не сдаться врагу.

– Это само собой, – кивнул адмирал Алексеев, – и их тоже не минует доля сия. Но дальше я бы хотел поговорить не о Тюреченском сражении, а о том, что нам делать в будущем. Павел Павлович, каково ваше мнение, так сказать, в общем?

– Эта дурацкая война, – жестко сказал Одинцов, – исходя из известных вам обстоятельств, должна быть закончена быстро, победоносно и, самое главное, таким жестоким способом, чтобы отбить у всех желающих аппетит к нападениям на Россию. Это подход, как вы просили, в общем, а о деталях лучше разговаривать с господами Карпенко и Новиковым.

– Всемерно с вами солидарен, – кивнул Наместник, – затягивать войну нам сейчас невыгодно, хотя и сил для того, чтобы продиктовать условия капитуляции на пылающих развалинах вражеской столицы, у нас пока тоже недостаточно.

После этих слов Наместника Великий Князь Александр Михайлович хмыкнул и, имея в виду ПЛАРК «Иркутск» с его смертоносной начинкой, пробормотал, что для господина Одинцова организовать пылающие развалины вражеской столицы – проще, чем чихнуть, но адмирал Алексеев предпочел сделать вид, что не расслышал, да и Александр Михайлович предпочел не развивать эту тему.

– В первую очередь для скорейшего завершения войны, – сказал адмирал Макаров, -необходимо обрести маневровую базу поблизости от вражеского побережья. А то у наших крейсеров уходит слушком много времени и угля для выхода на позиции патрулирования и возвращение обратно. Я бы на первом этапе предложил либо Окинаву, либо Цусиму. С первой базы возможно надежно заблокировать сообщение Японии с внешним миром, а со второй – полностью прервать вражеские перевозки в Корею…

– Блокада Кореи сейчас предпочтительней, – сказал наследник-цесаревич, – чем быстрее мы очистим ее от остатков вражеских войск, тем скорее японский император признает свое поражение. Ведь все это затевалось им именно ради Кореи, как первой японской колонии на континенте. А внешнюю блокаду, как говорит господин Одинцов, для японцев вполне могут прорвать англичане. Не будем же мы стрелять по пароходам под британским торговым флагом, которые эскортируются крейсерами Роял Нэви. Такая игра на грани войны может быть вполне в стиле джентльменов, которые признают только те правила, которые выгодны им самим.

– Играя в войну, можно и заиграться, – сурово изрек каперанг Карпенко, – но я не особо верю, что англичане решили повоевать за японцев. Обычно политика англосаксов предусматривает, что все будет наоборот – полезные идиоты будут гибнуть за свои идеалы, а джентльмены подсчитывать прибыль.

– Я тоже за десант на Цусиму, – сказал Новиков, – но только для своей бригады морской пехоты. А восточный отряд пусть движется двумя своими корпусами по Корее на юг, как до этого Куроки двигался на север. В любом случае для проведения десантной операции против укрепленной вражеской базы нам необходимо еще и еще раз отработать действия при поддержке корабельной артиллерии, а на это потребуется не меньше месяца. За это время Келлер и Штакельберг как раз дойдут до 38-й параллели, если не дальше…

– Согласен с господином Новиковым, – кивнул Макаров, – для проведения такой операции, на случай столкновения с англичанами, флоту будет необходимо иметь в строю все современные боевые корабли первого ранга, а подорванный в самом начале войны «Цесаревич» при всех прикладываемых усилиях выйдет из ремонта только во второй половине мая, и не раньше. А пока мы продолжим боевые учения броненосцев и блокадные операции крейсерами. Хотя чует мое сердце, подкинут нам британцы за этот месяц сюрприз и не один. Ну да, Бог не выдаст, англичанка не съест.

– Пусть так и будет, господа, – подвел итог совещания Наместник, – я немедленно телеграфирую Государю, что от стратегической обороны наши флот и армия переходят к наступательным действиям по всем направлениям.

Часть 14. Сражение с террором


30 апреля 1904 года. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон.


«Сага о русских героях»

В тот день я стоял на обдуваемой всеми ветрами вершине холма, где располагался наблюдательный пункт всей армейской группировки русских, именуемой восточным отрядом. Это было прекрасное место для наблюдения. Впереди несла свои воды большая река; сливаясь со своим левым притоком, она разбивалась на множество рукавов. Там, на поросших лесом островах и на противоположном берегу были японцы – узкоглазые, макаки, кому как нравилось их назвать. А на военном языке они назывались коротко и сурово – враг. Они – враги европейской цивилизации, не понимающие идей гуманизма и человечности, враги, даже более чуждые нам, чем выдуманные марсиане Уэллса. Напротив, русские солдаты насквозь человечны и понятны, как какие-нибудь сыновья фермеров из Канзаса. Пока я сосредоточенно наблюдал за подготовкой к бою, они деловито сновали мимо, иногда бросая на меня взгляды, в мрачной сосредоточенности которых я легко угадывал выражение предвкушения предстоящей схваткой. «Что это? – думал я. – Неужели им совсем не страшно?»

И вправду можно было подумать, что они затевали какую-то игру, а не сражение с жестоким врагом. Рядом с нами на холме располагался артиллерийский наблюдательный пункт, где главным был офицер в белых перчатках и с жестким выражением лица. Он наблюдал за противоположным берегом в хороший полевой бинокль, при помощи полевого телефона уверенным голосом отдавая короткие злые команды. А там, на том берегу, к наплавным мостам бежали колонны одетых в темно-зеленую форму и белые гетры миниатюрных человечков… Над их головами густо распускались белые облачка русских шрапнелей, заставляющие этих человечков спотыкаться и падать под градом свинцовых пуль. А если человечки все же добегали до последней протоки и кто вплавь, кто на лодках, пытались переправиться к русским позициям, их там встречали уверенные залпы винтовок и короткие, но страшные в своей разрушительной силе штыковые контратаки. Я прекрасно видел, как одна волна яростно кричащих людей ударялась о другую, и одетые в белые рубахи русские солдаты смешивались с японцами в зеленых мундирах.

Что же касается ума и коварства, то тут счет, несомненно, будет в пользу русских. Мой старый знакомый, полковник Новикофф, который всего два месяца назад был майором, спланировал это сражение весьма гениальным образом. Пока японцы упорно штурмовали хорошо укрепленную Медвежью гору на нашем левом фланге, желая совершить обходной маневр, русские копили подходящие резервы на противоположном конце позиции – там, где рукава сливаются в единое русло и куда против течения могут подняться не очень большие корабли от устья реки. Собственно, окопавшись на Медвежьей горе, русские могли особо не беспокоиться. Для того, чтобы завалить трупами реку и русские позиции, у японского генерала просто не было нужного количества войск, а от того, что было (трое против одного), русские отбивались без особого труда. Кроме того, русский принц Михаил, приняв командование, полностью изменил диспозицию своих войск, что уже изначально существенно нарушило планы японцев. Могу догадываться, что все эти новые веяния идут от полковника Новикофф, который пришел к нам из двадцать первого века, а военное коварство в те времена после целого ряда жестоких войн должно было достичь своего совершенства… И полковник Новикофф успешно применяет эти свои умения на горе японцам и нашим заморским кузенам лаймиз.

Итак, в течение нескольких дней у меня была великолепная и счастливая возможность наблюдать за тем, как воины Страны Восходящего Солнца тщетно пытались влезть на Медвежью гору, при этом устилая ее склоны и подступы к ним своими телами. Те русские офицеры и генералы, что находились вместе с нами на командном пункте, видя упорство врагов, достойное лучшего применения, только посмеивались и шутили. Они делали это в добродушно-пренебрежительной, беззлобной манере, словно с высокой стены наблюдали за сворой обезумевших псов, бросающихся на запертые ворота. Полковник Новикофф даже снизошел до того, чтобы коротко объяснить мне причины веселья. Оказывается, при грамотном построении обороны по рубежу этой реки ее прорыв потребовал бы от японцев либо десятикратно большего количества войск с соответствующими жертвами, либо качественно иной осадной артиллерии. Ведь эту цепь гор, пролегающую по русскому берегу, можно воспринимать как естественную крепость. А крепости, как известно, берутся либо изнутри с помощью предательства, либо при помощи долговременной артиллерийской канонады и потоков пролитой крови.

В тот момент я наблюдал не только и не столько за боевыми действиями, но и за людьми, которые ими руководили. Людьми, которые в тот момент вершили историю… Из ТЕХ людей, пришедших из двадцать первого века, здесь только мой старый знакомый полковник Новикофф (я уже о нем говорил), который работает в паре с младшим братом русского царя Великим князем Михаилом (мысленно я обычно называю этого человека «принц Майкл»). Они вдвоем и руководят всеми действиями русских войск, являя собой наглядный пример совмещения несовместимого.

Каждый раз, когда полковник Новикофф появляется в поле моего зрения, я жадно вглядываюсь в его лицо. Оно удивительное, и могу смело заявить, что подобные лица встречаются только у русских. А сама необычность заключается вот в чем – черты этого типично славянского лица говорят о добродушии и даже будто бы о простоватости своего обладателя. Но то выражение, которое присутствует на нем… Видно, что этот человек – настоящий воин, опытный и решительный командир, опасный противник для своих врагов. В его глазах – блеск стали. Большие, чуть выпуклые, они смотрят с прищуром, и оттого взгляд кажется пронизывающим насквозь. Во всей его фигуре – неторопливая уверенность и могучая сила. Не отличаясь высоким ростом, он производит впечатление титана, даже рядом с Михаилом. У него крепкое, но не тяжеловесное тело; широкие плечи, длинные руки. Даже через одежду заметно, как перекатываются его мускулы. И при этом поступь его легка – такой упругой, пружинящей походкой обладают только молодые люди, которым не исполнилось еще тридцати. При этом я могу догадываться, что майору Новикову немного больше… Да, это еще раз подтверждает мое мнение о том, что ничто так хорошо не выдает состояние души человека, как походка. Точнее даже, не только души, но и человеческого духа. Видно, что этот человек послан в наш мир с какой-то высшей целью для того, что укреплять одни царства и разрушать другие. Возможно, Всевышний, прислав к нам своего сына Христа, решил, что дальше для улучшения это мира нужны не пророки (ибо все откровения уже сказаны), а воины, которые разрушат все ненужное, косное, отжившее. И только после этого сильные и честные люди сумеют построить царство Божие на Земле.

Принц Майкл же – человек совершенно другого типа. При своем чрезвычайно высоком росте он весьма худощав, но далеко не тщедушен. Движения его чуть замедленны, или, скорее, меланхоличны – впрочем, это свойственно почти всем высоким людям. Лицо его носит все признаки благородного происхождения – гладкий лоб, прямой нос, четко очерченный подбородок. Его глаза, светлые до прозрачности, смотрят на мир с выражением какого-то детского любопытства. Интересно наблюдать, как Михаил пытается придать своему взгляду, да и облику, подобающей случаю суровости. При этом мне понятно, что внутри он совсем не такой. Это тонкий и ранимый человек, который, чтобы не показаться слабаком, носит маску дерзкого ковбоя. В нем нет властности, которая обычно присуща представителям европейских правящих семей, и той жесткости, которая свойственна русским офицерам, пришедшим из двадцать первого века. Я вижу, что Михаил и вправду не создан быть императором. Но это ничуть не умаляет его достоинств. Он честен, справедлив, храбр, умен и даже остроумен. Его любят женщины и уважают мужчины, а подчиненные ему офицеры готовы идти за ним хоть в преисподнюю. И, осознанно или нет, но своим поведением и стилем принц Майкл все же старается быть похожим на полковника Новикофф. Если посмотреть на этих двоих внимательным взглядом, то сразу видно, кто из этих двоих ученик, а кто учитель. Когда у принца Майкла хорошее настроение, он так себя и называет – ученик воина.

Из всех окружающих меня людей принц Майкл и полковник Новикофф – единственные люди, которые говорят по-английски. Большинство русских офицеров, как это и положено русским дворянам, в детстве изучали французский, либо, в силу своего германского происхождения, немецкий. Со мной принц Майкл был очень дружелюбен, при встрече всегда перекидывался парой фраз. В то же время полковник Новикофф, хоть и не имел достаточного времени для бесед (что доказывает его ведущее положение в этой паре), при случайных встречах выказывал к моей персоне большое расположение, что весьма мне льстило. В этом человеке было нечто такое, что побуждает приглядеться к нему, узнать получше. К таким, как он, всегда тянутся люди. Его облик, стать, манеры, походка, взгляд – все это выражает доподлинную мужскую сущность. Таковы все мои герои – мужественные первопроходцы, покоряющие бескрайние дикие пространства. Полковник Новикофф отличается от них только тем, что защищает уже покоренную, подвластную его народу землю, и его врагом является не дикая природа и свирепые звери, а не менее свирепые люди, желающие поживиться чужим добром.

Что же касается других русских офицеров, то каждый из них тоже по-своему колоритен и интересен. И всех их объединяет одно – любовь к своему Отечеству и стремление всеми возможными способами защитить его от вражеского нападения, пусть даже и ценой собственной жизни.

Общаясь с этими людьми, я понемногу начинаю понимать, почему русский народ считается непобедимым. Это удивительно – но в них нет никакого индивидуализма. Цена собственной шкуры не имеет для них ровно никакого значения. Погибнуть за свою великую Родину они считают примером величайшей доблести, какая только может быть. Смерть не страшит их; гораздо важнее непреходящая слава Отчизны… Эти люди сражаются так, будто были рождены как раз для того, чтобы оказывать сопротивление врагам своей родины и славить имя ее в веках. Кажется, что они не испытывают ни страха, ни сомнений. И через сто лет они остались такими же… И, глядя на их мужество и самоотверженность, я задаюсь вопросом – какой еще народ может сравниться с ними в этом? И не нахожу ответа; да мне он, собственно, и не нужен. Русский народ – это в первую очередь героический народ. И теперь я знаю, что никогда народ этот не придет к вырождению. Никогда силам зла не удастся смести его с лица планеты, как бы ни мечтали об этом те люди, которые полученную прибыль считают важнее чести, совести, милосердия, доброты и верности собственному слову. Как бы ни стремилась нация ростовщиков к мировому господству, Россия будет лежать у них на пути несокрушимым бастионом чести и благонравия, сильная и в военном, и в духовном смысле. Страна, способная рождать героев, никогда не будет покорена!


3 мая 1904 года, вечер, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Снаружи дома бушевала гроза, нередкая в начале мая. Громыхал гром, сверкали молнии, порывы ураганного ветра гнули деревья, потоки проливного дождя стеной рушились с потемневших небес; одним словом, стихия буйствовала во всю мощь. Но в уютной гостиной, перед пылающим камином, в котором жарко горят дорогущие буковые дрова, тихо и тепло. И лишь время от времени из-за плотно закрытых ставень и двойных рам чуть слышно доносятся отдаленные раскаты грома.

Одним словом, усадьба, в которой трое джентльменов собирались на свои тайные заседания, являлась полным воплощением британской идеи «мой дом – моя крепость». Но все имеет свой предел прочности. Стоит ветру еще немного усилиться – и он начнет срывать с крыши тяжелую старинную черепицу, за давностью лет поросшую мхом, потом под напором стихии как спички хрустнут дубовые стропила – и викторианское великолепие комнат зальют потоки дождя.

Вот так же и Британская империя. Пока происходящее в Желтом море, на полях Маньчжурии и в Корее ее не касалось, но может пройти совсем немного времени – и зародившийся там военный шторм обретет силу тропического урагана. А ведь сеяли джентльмены всего лишь ветер, вооружая, финансируя и науськивая японских самураев, чтобы те своим нападением слегка ослабили их вековечного врага. Пока в той войне на Тихом океане Британия не потеряла ни одного корабля, ни одного офицера, солдата или матроса. Но боевые действия между Россией и Японией набирали обороты; огромная Российская империя, проснувшаяся от спячки четвертьвековой мирной передышки, ставила под ружье новые и новые контингенты, и, самое страшное, после неудач, преследовавших их в первые недели войны, русские армия и флот вдруг стали одерживать одну знаменательную победу за другой.

И пусть знающие люди прекрасно представляли источник этих побед, но вмешательство извне («на грани божественного», как выразился Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн) пугало их даже больше. И хоть между Россией и Британией не прозвучало еще ни единого выстрела, на темной стене начали уже проступать огненные письмена, а в завывании ветра за окнами и громовых раскатах джентльменам уже слышались зловещие крики баньши. Ощущение, жуткое до дрожи в коленях; а страх в человеческой истории уже не раз заставлял политиков делать непоправимые глупости. И никто из этих троих даже не мог представить себе того факта, что если пришельцы из далекого будущего разозлятся по-настоящему, то Англию не защитят ни Канал (Ла Манш), ни эскадры броненосцев, ни мужество воспетых Киплингом носителей бремени белого человека. Пока их пугало, если можно так выразиться, только общее развитие событий, то есть укрепление влияния пришельцев на некоторых представителей семейства Романовых – в частности на самого царя, его младшего брата и сестру.

Еще где-то там, возле пришельцев, пасся пронырливый до невозможности Сандро, и этот факт неопровержимо указывал на то, что где пришельцы, там и очень большие деньги. Меньше чем на несколько миллионов золотых гиней этот человек размениваться не будет. Упущенная выгода для джентльменов всегда значила не меньше нескольких проигранных сражений. Ведь шестерни и приводные ремни британской политики вращают не депутаты, засевшие в Вестминстере, и даже не политики с улицы Даунинг-стрит, а банкиры Сити, для которых важнее всего прибыль и которые набирают на службу всех вышеназванных – подобно тому, как набирают клерков и управляющих в свои банковские конторы. Если не справился, допустил убытки, то пошел прочь, и зачастую с волчьим билетом.

А убытки у истинных хозяев Британской Империи росли с каждым днем. Чего только стоили обесценивавшиеся на четверть японские бонды, а также потопленные и захваченные русскими блокадными дозорами британские торговые пароходы. Последний конфуз японцев в битве на реке Ялу привел к очередному ускорению падения курса японских бондов, которые неумолимо соскальзывали в разряд мусорных бумаг. Еще не было сделано ни одного выстрела, но тайная война между пришельцами и банкирами Сити была предрешена. Правда, эти банкиры пока не знали, что пришельцы вообще и господин Одинцов в частности, ведут свою войну за величие Российской империи именно против них и никого другого. С остальными вполне возможно договориться, а вот с людьми, ставящими прибыль впереди совести, чести, долга, милосердия и гуманизма, мира на этой Земле не может быть никогда.

– Нам точно известно, – проскрипел Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн, – что младший брат царя, принц Майкл, поступил на обучение к одному из пришельцев в качестве ученика воина. Это он, вместе со своим наставником, самолично руководил русскими войсками во время злосчастной для японской армии битвы на реке Ялу. Из достоверных источников известно, что в результате того столь печально окончившегося сражения в плен к русским варварам попал наш военный агент при армии генерала Куроки, рыцарь Британской Империи, генерал-лейтенант королевской армии Ян Стэндиш Монтит Гамильтон, который не сумел подать японскому командованию правильно совета. А ведь он был одним из лучших наших армейских офицеров…

– Почему был, сэр Уильям? – спросил министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, – вы же сказали, что русские только взяли его в плен. Они что, потом его убили? Если это действительно так, то это ужасающее варварство.

– Нет, сэр Генри, – ответил Уильям Уолдгрейв до крайности раздраженным тоном, – они его не убили. Но так получилось, что в своем высокомерии, не считая русских достойными противниками, он проиграл свою главную битву воину пришельцев, который стоял за спиной русских. Поэтому он БЫЛ одним из лучших наших армейских офицеров, а сейчас он уже не на таком хорошем счету, чего бы там ни говорил по этому поводу лорд Китченер. У тех наших морских офицеров, которые консультировали адмирала Того, для оценки ситуации были считанные минуты, к тому же их убивали самым лучшим оружием пришельцев, от которого нет спасения. У этого же болвана* было несколько суток для того, чтобы разобраться в происходящем, к тому же противостоящая ему русская армия была вооружена только самым обычным своим оружием. Но генерал Гамильтон не смог даже понять, что у русских сменилось командование, что в итоге и привело к тяжелейшим последствиям. Одно дело, когда против тебя выступает самодовольный варвар и лентяй, какими являются большинство русских генералов, и совсем другое, когда свирепый и смертельно опасный Воин пришельцев.

Примечание авторов: * в нашей истории Ян Гамильтон, тогда уже полный генерал, через двенадцать лет с треском профукал туркам и их германским советникам Дарданелльскую десантную операцию, что остановило его карьеру в британской армии. Так что оценка «болван» со стороны Первого лорда Адмиралтейства – не оскорбление, а диагноз. К тому же имеет место ревность морского офицера к армейскому штрафирке, не сумевшему победить, или хотя бы избежать поражения, даже в тепличных, с его точки зрения, условиях.

– И какой же вывод, – спросил премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, – мы должны сделать из факта наличия в рядах пришельцев хотя бы одного первоклассного Воина?

– А точно такой, – с иронией ответил Первый Лорд Адмиралтейства, – какой мы должны сделать из наличия в их рядах Флотоводца, потопившего флот адмирала Того; Дипломата, который обретается сейчас подле русского царя; Политика, то бишь господина Одинцова, по своим качествам способного занять пост премьер-министра любой из Великих Империй, а также как минимум двух крупных специалистов по науке, которые в любой момент готовы перевернуть наши взгляды на окружающий мир. Конечно, большую часть пришельцев составляют, так сказать, рабочие особи, но вот эта великолепная пятерка Руководителей является квинтэссенцией их цивилизации.

– Вы, сэр Уильям, говорите о них так, будто это какие-то насекомые… – проворчал премьер-министр Артур Джеймс Бальфур. – И, кстати, почему пятерка, если, по вашим же словам, вместе с учеными их Руководителей семеро?

– Сэр Артур, я не считаю ученых настоящими Руководителями, – покачал головой Первый Лорд Адмиралтейства, – с моей точки зрения, они всего лишь высокоразвитые рабочие особи и не способны принимать самостоятельные решения. А что касается насекомых… Наш агент, побывавший в их базе на островах Эллиота, доносит, что все из них – что руководители, что рабочие особи – отличаются от нормальных людей примерно так же, как эти самые люди отличаются от высокоразвитых обезьян. Они докладывает, что они быстрее мыслят, быстрее двигаются, и даже рабочие особи способны в большом количестве генерировать новые идеи, а у их Руководителей эта функция является основной. И в то же время их общество очень сильно объединено и замкнуто на само себя. Пришельцы, особенно рабочие особи, стараются пор минимуму контактировать с окружающим миром, передоверяя эту функцию Руководителям.

– И это основание считать пришельцев насекомыми, сэр Уильям? – усомнился министр иностранных дел Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис. – Если хотите знать, то ваш агент просто сумасшедший. Впрочем, насекомые они или нет, по большому счету не важно. Мы с вами в самом деле не ученые, которые должны раскрыть научную догадку, а политики, которые просто обязаны устранить исходящую от пришельцев угрозу безопасности Британской Империи.

– В таком случае, – задумчиво произнес первый лорд адмиралтейства, – нам надо решить, что делать с конвоем, который еще вчера вышел из Гонконга, и в составе которого тридцать судов с вооружением и боеприпасами, предназначенными для непосредственного применения в ходе боевых действий. Первоначально, рассчитывая на победу японцев в битве на Ялу, мы планировали выгрузить всю эту амуницию в устье Ялу, на ее правом берегу, чтобы японским кули было проще доставлять эти грузы в зону боевых действий. Но теперь выяснилось, что японская армия разгромлена, а ее мелкие остатки под натиском казаков беспорядочно отступают на юг, в сторону Сеула и Фузана. Даже выгрузка в Цинампо кажется мне в определенной степени авантюрой, потому что русский авангард и конвой должны достигнут этого пункта почти одновременно.

– Конвой, – сказал британский премьер, – направляйте в Чемульпо, там мы будем собирать остатки отступающих японских войск, которым предстоит дать отпор наглым русским поползновениям на Корею. Линия раздела, как минимум, должна проходить по тридцать восьмой параллели. Но и это не главное. Самое главное предстоит людям нашего дорогого сэра Генри. Они, с одной стороны, должны будут выйти на русских революционеров-террористов и от имени нашей Империи предложить им всю возможную помощь в убийстве нынешнего русского царя, а с другой стороны, подготовить в Петербурге маленький дворцовый переворот, который свергнет с престола старшую ветвь Романовых, возведя вместо нее, к примеру, Владимировичей. Сто лет назад подобные действия уже спасли нашу империю от гибели. Если мы не можем победить пришельцев в открытом бою, то мы должны изолировать их от власти и тем самым обезвредить. Ведь сами по себе эти люди никто и ничто.

Немного помолчав, британский премьер подвел итог:

– На этом все, джентльмены. Беремся каждый за свою работу, и пусть пребудет с нами Всевышний и дух королевы Виктории, воспитавшей в нас всех неутомимую решимость действовать на благо нашей любимой Великобритании, над которой никогда не заходит солнце. Аминь!


5 мая 1904 года, полдень. Швейцария, Женева, угловой дом по улице Кандоль за №2, ресторан и пивная «Brasserie Landoldt»

Борис Викторович Савинков, революционер, террорист, литератор.

Ресторация братьев Ландольт давно и прочно была облюбована российскими эмигрантами-революционерами в качестве своеобразного клуба. Тут они ели, выступали с докладами, вели дискуссии и жаркие споры, а также с нетерпением ждали, когда же оно рухнет, это проклятое самодержавие. А самодержавие от одной только агитации и само по себе рушиться не собиралось, из-за чего господа революционеры скучали, ссорились и делились на различные фракции, непримиримо воюющие уже между собой, а не только с далеким царем.

Именно поэтому бежавший из ссылки бывший подельник г-на Владимира Ульянова* Борис Савинков в Женеве присоединился не к эсдекам, а к эсерам, являвшимся сторонниками активного и осмысленного обрушения этого самого самодержавия. Правда, эсеры, в отличие от эсдеков, боролись в основном не за права рабочего класса (сдался им этот рабочий класс), а за освобождение из-под действия законов Российской империи одного небольшого, но очень деятельного народа, представители которого к началу календарного двадцатого века фактически захватили власть над мировой финансовой системой. Поэтому и денег эсерам перепадало не в пример больше, чем эсдекам, и именно с ними сотрудничали западные спецслужбы, в первую очередь британские, французские, а в последнее время еще и японские.

Исторические справки:

* В 1898 году Савинков входил в социал-демократические группы «Социалист» и «Рабочее знамя». В 1899 арестован, вскоре освобождён. В том же году женился на Вере Глебовне Успенской, дочери писателя Г. И. Успенского, имел от неё двух детей. Печатался в газете «Рабочая мысль». В 1901 году работал в группе пропагандистов в «Петербургском союзе борьбы за освобождение рабочего класса»**. В 1901 году был арестован, а в 1902 выслан в Вологду, где непродолжительное время работал секретарём консультации присяжных поверенных при Вологодском окружном суде. В июне 1903 года Савинков бежал из ссылки в Женеву, где вступил в партию эсеров и вошёл в её Боевую организацию.

** «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» – политическая организация социал-демократического направления. Создана В. И. Ульяновым в конце 1895 года. Руководила революционным и стачечным движением в Петербурге, а также распространением нелегальной литературы. Разгромлена полицией 1896 году, распущена в 1897 году.

Савинков, как человек тщеславный, любящий яркую красивую жизнь и громкую славу, на которую так падки молоденькие девочки, чувствовал себя в терроре как рыба в воде. Ему было все равно, кого и за что убивать, лишь бы все это было красиво, ярко, громко, интересно, и чтобы о нем еще долго писали все мировые газеты. Это было тем более интересно, потому что это самое самодержавие сопротивлялось террористам плохо и беспорядочно, в то время как местечки, разбросанные по западным губерниям Российской империи, генерировали одну волну беспощадных убийц за другой. Их, конечно, по большей части ловили, после чего вешали или отправляли на каторгу, но как правило, уже после того, как они сделали свое дело. Борис Савинков их не жалел, ведь желающих занять вакантные места взамен выбывших террористов было хоть отбавляй. Чуть позже, после возвращения в Россию, не будет жалеть он и молоденьких девочек, сначала соблазненных его мужским обаянием, а потом брошенных в горнило политического террора. Сколько из его сиюминутных любовниц сгинули на виселице и каторге, потеряли здоровье и сломали себе жизнь! И все это во имя болезненно обостренного чувства собственной важности одного маленького человека, возомнившего себя вершителем мировых судеб.

Но в настоящий момент всего этого еще не было. Борис Савинков только собирался отправиться в Россию, чтобы осуществить свои грандиозные планы, а пока сидел в ресторации братьев Ландольт, поглощая свежие сосиски с тушеной капустой и запивая все это крепким местным пивом. Донельзя скучное занятие. И в этот момент за столик к Савинкову подсаживается лощеный, и в тоже время какой-то бесцветный молодой человек. Шляпа-котелок, костюм в клеточку, светлые усики-стрелочки – одним словом, этакий преуспевающий молодой человек (явно англосаксонской национальности), которого не отличишь от другого такого же преуспевающего молодого человека.

– Ви есть Виктор Савинофф? – спрашивает этот молодой хлыщ, снимая с идеально прилизанной головы котелок и принимая из рук гарсона высокий стакан с пенящимся светлым пивом.

– Не Савинов, а Савинков, если вам будет угодно, – проворчал в ответ Савинков, дожевывая сосиску.

При этом он подумал, что ему ужасно хочется, даже не вставая из-за стола, всадить этому нахальному типу в живот пару свинцовых маслин из лежащего в кармане пиджака автоматического пистолета Браунинга образце тысяча девятисотого года… Но нельзя – не наступили еще те времена, когда он спокойно сможет пристрелить любого не понравившегося ему человека. А ведь так хочется! Охранкой не охранкой, но какой-то государственной службой от этого прилизанного щеголя несло за версту, на нормального революционера он был похож не больше, чем пингвин на Папу Римского.

Тем временем «прилизанный щеголь», даже не подозревая, что сейчас его могли без церемоний представить самому Святому Петру, кивнул и с серьезным видом произнес:

– О, йес, разумеется, вы Борис Савинкофф, я есть оговориться. У вас очень сложный язык и если начинать учить его серьезно, то очень запросто можно угодить в Бедлам. Да. Но дело не в этом…

– Вы мне зубы не заговаривайте! – прошипел в ответ Савинков. – Говорите, кто вы такой, что вам надо, а если нет, то проваливайте на все четыре стороны.

– Ви меня не дослушать, – укоризненно сказал хлыщ, – я и так собираться вам это сказать. Я Джон Доу – то есть, по-вашему, аноним. Мой настоящий имя вам знать не надо. Вредно для здоровья. Делая это разговор, я представлять много очень серьезных людей, которые тоже хотеть остаться неизвестными. Вас мне рекомендовать один наш общий знакомый, господин Парвус. Он сказать, что ви человек дела и способен сделать то, за что мы готов заплатить миллион швейцарский франк золотом.

По старому русскому обычаю Борис Савинков уже было хотел послать собеседника в очень длинное пешее эротическое путешествие, но последние слова заставили его прикусить язык. Миллион швейцарских франков золотом – это сколько же будет в рублях?! Но, с другой стороны, не врет ли этот нахальный рыжий тип, и есть ли у него вообще такая сумма, астрономическая для любого среднестатистического человека?

– Я не врать, – сказал нахальный рыжий тип, протягивая Савинкову заполненный банковский бланк, – деньги уже лежать в банк «d’Espine, Fatio & Cie» на безотзывный аккредитив на предъявитель. Ви сами можете сходить и навести справка. Швейцарский банкир – самый честный банкир в мире. Вы предъявлять этот документ и забирать в банке деньги. Единственный условий – работа должен быть сделан в полный объем и не позже чем в оговоренный срок.

– Хорошо, черт побери, – в сердцах сказал Савинков, – говорите, что это за работа и проваливайте ко всем чертям. Чего бы вы ни пожелали, за такие деньги я сделаю это в самом лучшем виде.

– Вот это дельный разговор, – обрадовался анонимный собеседник Савинкова. – Мы платить миллион швейцарский франк золотом за то, чтобы вы убить русский царь Николай Второй не позже, чем закончиться ваша война с Япония. Не спрашивать, зачем это требуется, просто сделать это и получить деньги.

На этот раз Савинкову, тоже по русскому обычаю, захотелось дать собеседнику в морду – чтобы зубы по полу веером и прочие побочные эффекты. Ведь он считал себя идейным бойцом с самодержавием, солдатом будущей революции, а тут его, похоже, держат за простого наемника, который просто должен сделать свою работу и даже не интересоваться тем, кому и зачем нужна смерть жертвы. К тому же речь идет о самодержце Всероссийском, добраться до которого не в пример сложнее, чем до какого-то министра*. И вообще – а будет ли кому получать деньги после такой акции? Не захотят ли господа хорошие и Николашку грохнуть, и самого Савинкова, чтобы не платить ему такие огромные деньги? Но, с другой стороны, это же какая слава – убить царя и самому остаться в живых и на свободе… А миллион швейцарских франков – это достойный приз за достойное дело по продвижению революции.

Примечание авторов: * Все русские цари из династии Романовых-Голштейн-Готторпских по странному совпадению умирали либо при сомнительных обстоятельствах, либо насильственной смертью. Петр III – проколот вилкой после свержения с престола; Павел I – получил апоплексический удар табакеркой; Александр I – сомнительная смерть при минимуме свидетелей в Таганроге; Николай I – сомнительная смерть то ли от яда, то ли от позора; Александр II – взорван народовольцами; Александр III – смерть от сомнительного нефрита, больше похожая на отравление медленным ядом; Николай II – расстрелян вместе с семьей в подвале Ипатьевского дома.

Выслушав сомнения Савинкова по поводу осуществимости дела и честности заказчиков-нанимателей, его визави вздохнул и медленно, почти по слогам, ответил:

– Или ви думать, что за такой большой сумма вам предложить какой-нибудь простой и маленький работа? Как бы не так. Как у вас говорят, хотеть кататься, хотеть и саночка возить. Сразу должен сказать, чтобы ви не обращаться за помощь к господин Азеф. У нас есть сведения, что он давно работать на ваш департамент полиция. Он очень способный человек и там его использовать в свой интрига, убивать тот русский чиновник, который мешать его хозяин. Но русский царь – однозначно нет, там на такое никогда не идти. Поэтому стоит господин Азеф узнать о вашем деле, и полиция вас сразу поймать. Ви говорить ему, что будешь убивать господин Плеве, на который он иметь свежий заказ, а сам убивать русский царь. Если ви меня не послушаться, то в тюрьма пенять сам на себя. Как у вас говорить – если пьяный, это на время, если дурак, то это навсегда.

С этими словами странный собеседник Савинкова отодвинул от себя лишь чуть пригубленный стакан с пивом, после чего встал и, надевая котелок, произнес:

– Моя надеяться, что тебе будет удача и мы больше никогда не увидеться. Бонжорно бамбино! Пока-пока, крошка.

Англичанин ушел, а Савинков продолжал сидеть за своим столиком, будто ударенный по голове пустым пыльным мешком. Во-первых – его ошарашивало известие о предательстве Азефа. Собеседник сообщал об этом как о достоверно известном факте, который бесполезно оспаривать, а требуется принимать к сведению. Во-вторых – впервые в жизни с ним разговаривали как с какой-то продажной девкой, кокоткой, которая за деньги согласна исполнять «номера» с кем угодно и в какой угодно позе. А ведь он, Савинков, считал себя одновременно свободным художником и генералом от революции, а тут с ним обращались, как с последней дрянью; и последние слова англичанина, заключавшие в себе максимально возможную дозу оскорбительного пренебрежения, это подтверждали. «Но, Бог Мой! – подумал он, – миллион франков и всемирная слава революционного героя, уничтожившего величайшего из тиранов – не достойная ли эта плата за все мыслимые и немыслимые оскорбления? Тем более того, что наговорил этот нахал, не слышал больше никто, а оскорбления, сказанные с глазу на глаз, можно и перетерпеть. Ради великой цели возможно все, а сейчас он близок к ней как никогда. Нет, уж если вино налито, надо его пить.

Расплатившись с гарсоном, Савинков натянул на голову кепку велосипедиста и вышел из ресторана. Сперва нужно было зайти в банк, уточнить, не дурит ли ему голову этот странный мистер Доу, а потом уже можно будет планировать операцию. Если все взаправду, то и Николашка тоже уже обречен, ведь его дело попало в руки к лучшему во все времена убийце кровавых тиранов.


7 мая 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Николаевский вокзал

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Перед поездкой мне пришлось морально подготовить себя к тому, что в пути до Санкт-Петербурга мы будем находиться целых полтора месяца, поскольку Кругобайкальская дорога еще не достроена. Подумать только – целых полтора месяца дороги! Ну, может, плюс-минус неделя. Это ж ужас просто… Столько времени трястись в вагоне… А еще оставалось смириться с мыслью, что путешествие будет проходить в три этапа – сначала мы доедем до Байкала, там обогнем это озеро на бричках, и после этого снова сядем на поезд, теперь уже до самой столицы Российской империи…

Естественно, я предполагала, что наша поездка будет скучной, и уже заранее размышляла над тем, чем я займу себя в дороге. Как-то поделилась этими мыслями с Марией Петровной, и она предложила взять с собой вязание. Эта идея показалась мне отличной. Так-то я владела навыками вязания на спицах, вот только все начатое почему-то бросала. Наверное, из-за постоянной занятости и вечной нехватки времени. Наверное, все же мне просто не хватало терпения, да и времени тоже особо не было, ведь большую часть своей жизни я посвящала работе. Но на этот раз полутора месяцев ничегонеделания мне должно было хватить, чтобы связать себе какой-нибудь шарфик или шапку… Или, может быть, шерстяные носки на зиму? Хотя какая там зима, впереди у нас лето. Ладно, потом придумаю, что связать, до зимы времени как раз хватит.

Маша оказалась столь любезна, что раздобыла мне целый набор спиц. Ну и ниток целый мешок… Правда, как выяснилось, нитки оказались французского производства. Огромная империя в эти времена не могла наделать себе не только хороших броненосцев, но и качественных шерстяных ниток. Оказывается, русских баранов (четвероногих) стригли, шесть за бесценок скупали ушлые предприниматели, везли ее во Францию, там перерабатывали (в том числе в великолепный цветной мохер), а потом ввозили обратно по таким ценам, что глаза на лоб лезли… Ну, как говорится, погоди, брат мусью… Вот развернется наша корпорация как следует, лишим тебя и этого жирного бизнеса.

И вот наше путешествие началось. Садясь в Дальнем в вагон поезда, я испытывала какие-то странные и непривычные ощущения… Я не припоминала, чтобы в той, прошлой жизни, в двадцать первом веке, мне доводилось путешествовать подобным способом. Может быть, только в раннем детстве, с родителями, когда мы ехали на электричке на дачу. И это были не самые лучшие впечатления, потому что в переполненном вагоне всегда было душно и плохо пахло. По работе я часто ездила в командировки, но, разумеется, пользовалась исключительно услугами авиакомпаний. В тот раз из Петербурга во Владивосток мы долетели за восемь с половиной часов – сев в самолет в аэропорту Пулково, я устроилась в кресле поудобнее и закрыла глаза, а проснулась только тогда, когда мы уже приземлились во Владивостоке; и теперь лишь оставалось, забрав ручную кладь, собираться на выход.

И поневоле я ожидала, что и эта поездка из конца в конец огромной страны будет далекой от комфорта. Однако, как выяснилось позже, думала я так совершенно зря. Рассказ о поездке надо начать с того, что нашей команде был выделен отдельный мягкий купейный вагон. Четыре больших купе с роскошнейшей отделкой, дамская комната, комната для мужчин и маленькая каморочка для проводников… Повсюду полированное дерево, темное бронза, позолота и прочая роскошь – прямо как на яхте миллиардера, отделанной в стиле ретро. Ощущение «ретро» дополнял и усиливал запах угольного дымка, который пропитывал местную железную дорогу, а также уютное пыхтение паровоза, время от времени фыркающего паром. Надо добавить, что следом за нашим вагоном был прицеплен еще один, просто жесткий купейный. Там находился наш багаж, необходимый для продвижения научного прогресса, а также ехали обеспечивающие нашу безопасность два десятка русских военных моряков, командовал которыми мичман с известной всему миру фамилией Пилсудский. Оказалось, что Пилсудских в Польше много, и не все из них революционеры-террористы; попадаются и вполне приличные люди.

Словом, весь этот вагонно-поездной антураж меня приятно удивил, и перспектива провести «на колесах» почти шесть недель показалась уже не столь мрачной. Ездят же люди ради отдыха в морские круизы; а это тоже круиз, только железнодорожный, через всю Российскую империю по диагонали. Ехать, не спеша смотреть по сторонам, впитывать в себя красоты необъятной страны и думать о том, как сделать ее еще краше и сильнее… Конечно, отдельный вагон, прицепленный к курьерскому поезду, это не отдельный литерный состав, на котором в Питер умчался капитан Иванов со товарищи, но тоже весьма неплохо по сравнению с тем, что было раньше, еще совсем недавно, до постройки Великого Сибирского Пути (Транссиба) – с Дальнего Востока в Центральные губернии (европейскую часть) России надо было добираться не менее полугода, а то и больше. Весной выехал, к осени как раз приехал. Да уж, были же времена…

В так называемом «дамском» купе нас ехало четверо – я, Катя, Лейла, ну и еще одна женщина примерно моих лет из группы медицинского обеспечения нашего эксперимента, единственная в этой группе представительница женского пола. Звали эту особу Нино Иосифовна, но лично для меня, в силу близкого возраста и социального положения, она очень скоро стала просто Ниночкой. Раньше наше знакомство было так, шапочным – она обитала в своем мире, а я в своем, и даже провал в другой мир не изменил этого положения. И только в этой поездке мы смогли по-настоящему познакомиться и даже подружиться. У Ниночки, помимо добродушного и компанейского характера, была необычная, безусловно, привлекательная внешность – крупные черты лица, прямой и ровный тонкий нос, удивительно белая кожа, черные вьющиеся волосы и большие, блестящие глаза разного цвета – зеленого и карего.

«Мутация! – весело сообщила Ниночка, видя, что глаза ее привлекли наше внимание, – Да-да, разный цвет глаз – это генная мутация, к счастью, самая безобидная из них. Готова поспорить, что вы этого не знали!»

И она принялась рассказывать об удивительных открытиях в области генетики, причем так увлекательно, что мы просто заслушались. Видно было, что это большая энтузиастка своего дела – впрочем, как и все мы. В дальнейшем я очень сдружилась с Ниночкой и жалела, что не пыталась еще раньше узнать ее получше; а ведь мы, как я уже говорила, нередко сталкивались там, на корабле, но просто проходили мимо друг друга, едва поздоровавшись.

«Я, знаете ли, вообще-то нелюдимка, – говорила Ниночка, вздыхая и разводя руками, – но тут я едва не одичала, и потому очень рада общению с вами».

Словом, всем нам, обитательницам женского купе, повезло в том, что никто никого не раздражал. По вечерам, потягивая чай из граненых стаканов, мы вели долгие разговоры, делясь своими воспоминаниями или просто рассуждая на разные темы. Питались же мы в поездном вагоне-ресторане – это было предусмотрено изначально. Там были изысканные блюда и прекрасное обслуживание. Среди абсолютного преобладания мужчин мы чувствовали себя прекрасными и желанными нимфами, тем более что большинство из этих мужчин, вынужденно находящихся как бы не у дел, были галантны и предупредительны с нами. О, это было просто восхитительно! Мое мнение о поездах стремительно менялось.

Кроме всего прочего, я стала находить удовольствие в том, чтобы наблюдать из окна за видами природы. Я вдруг стала понимать, что теряла очень многое, предпочитая воздушный транспорт. Поистине картины, пробегающие перед моим взглядом, будили в моей душе поэтическое начало. Порой мы проезжали через такие места, что мне казалось, будто я попала в сказку. Я видела таинственную чащу, в которой, казалось, прячется Леший, хмуро наблюдая за проносящимся поездом… Или перед моим взором возникала чудная полянка с густой россыпью невиданных цветов… А то изредка вдруг вынырнет маленькая деревенька – бревенчатые избы, коровы и козы; и мальчишки в белых рубахах свистят и машут руками вслед нашему поезду… Словом, я полюбила смотреть в окно; меня непреодолимо притягивали эти вечно изменяющиеся пейзажи; они будили во мне что-то забытое, сокровенное, что-то родом из детства… И мне казалось, будто я уже не прежняя Алла Лисовая, а какой-то другой человек – с более тонкой душой, способный испытывать чувства, прежде неведомые… И еще я ощущала, что и судьба моя будет теперь не такой, какой должна была быть. Меня, как выразился бы писатель женских романов, «томило смутное предчувствие» – и было оно скорее радостным, чем тревожным.

И вот первая часть поездки подошла к концу. Я уже так привыкала ехать, что мне казалось, будто я провела в поезде всю жизнь. И когда мы, наконец, достигли Байкала и вышли на его берег, тело мое продолжало жить в ритме дороги. Ногам моим все время чудился перестук колес, и самой мне казалось, что земля под ногами движется. Оказалось, что подобное происходит не только со мной. «Это так всегда бывает, – авторитетно заявила Ниночка, – организм привык компенсировать стук колес и покачивание пола, а теперь ему этого не хватает. Точно так же штормит моряков, только что сошедших на берег, хотя под ногами у них твердая земля, а не качающаяся палуба корабля.»

Ну а дальше… Дальше началось самое интересное. Причем не просто интересное, а захватывающе интересное. Там, на станции Таванхой, расположенной на берегу Байкала, прибывший поезд уже ожидали ямщики – вроде бы именно так называются эти суровые бородатые мужики с различными повозками, запряженными лошадьми. Те, что были предназначены для перевозки багажа назывались телегами (открытые) и фургонами (закрытые), а то, на чем возили пассажиров, Алексей Иванович (Тимохин), обошедший это изделие по кругу, назвал тарантасом – причем не в качестве оскорбления, ведь именно так и назывался этот полузакрытый экипаж для перевозки четырех пассажиров. Эдакий гужевой аналог междугороднего такси. Тарантасы, ломовые телеги и фургоны для потребностей пассажиров содержала железная дорога, подряжающая местных жителей работать ямщиками. Эх, прокатимся! Раньше-то я такое только в кино могла видеть.

Не успели пассажиры до конца выгрузиться из поезда, как ямщики стали наперебой предлагать нам свои услуги, расхваливая достоинства своих кляч и колесных экипажей. Было их тут с лихвой, так что те, котороые не найдут себе седоков, пойдут домой не солоно хлебавши, а удачливые заработают копеечку для своей семьи. А вот если бы транспорта было меньше, чем пассажиров – вот тогда бы, и к гадалке не ходи, началось бы самое веселое веселье, как в старые и добрые (для нас) времена советского дефицита. Тут же все совершенно по-другому – все есть и очень недорого, только плати. Тот же Алексей Иванович сказал, что это оттого, что две трети российского народонаселения живут натуральным хозяйством, прозябая в нищете, и неспособно вообще ничего покупать, даже самого необходимого. Но стоит хоть немного поднять их благосостояние, как эта благодать изобилия моментально закончится и начнется битва с дефицитом.

Итак, наш багаж – весь, что был – сложили в отдельный фургон, на котором, помимо ямщика, должны были ехать четыре вооруженных матроса из нашей охраны, а пассажиров рассадили по четырем тарантасам. Нас, «девочек», подсадили к довольно молодому ямщику; даже густая борода медного оттенка не могла скрыть того факта, что молодому человеку от силы лет двадцать пять-тридцать. Этот ямщик, носящий сказочное имя Михайло Потапович, с еле скрываемым любопытством и некоторой настороженностью всю дорогу посматривал на нас своими лазурно-голубыми глазами. Наверное, прежде ему еще не приходилось возить таких странных дамочек, которые то и дело обменивались между собой репликами – вроде бы и на русском языке, но все равно совершенно непонятными* простому человеку. А иногда эти сумасшедшие дамочки вдруг принимаются заливисто хохотать – и совершенно непонятно, над кем и по какому поводу. Бедняга так сильно задумался, что это было видно и без всякого миелофона, по пролегшей меж бровей глубокой складке.

Примечание авторов: * К непонятным репликам пассажиров молодой человек наверняка привык, потому что господа и барыни, чтобы их не понимало всякое простонародное мужичье, между собой могли изъясняться и по-французски, и по-немецки и на мове просвещенных мореплавателей. И с носителями других диалектов русского языка Михайло Потапович по своей работе тоже мог сталкиваться. Просто сама компания была до невозможности странная, и люди в ней походили на обитателей начала двадцатого века не более чем Камаз на своего дикого предка – ломовую телегу.

А ведь нам и вправду было весело. Такое приключение мы испытывали впервые – трястись на тарантасе по дороге вдоль величественного Байкала, у берегов которого уже плещется сияющая бирюзовыми и синими переливами вода, а все прочее пространство до самого горизонта еще занимает самый крепкий на планете лед*. Цокают копыта лошадей, вокруг совершенно дикая и невыразимо прекрасная природа… Пахнет какой-то волнующей свежестью – это запах деревьев, что окружают дорогу, запах прибайкальской земли, травы, цветов… И мы, все четверо, чувствуем себя так, словно выпили по бокалу крепкого вина. И оттого нам так хорошо, и весело, и волнительно; и мы смеемся просто от радости, что вот едем навстречу новой удивительной жизни. И молодой широкоплечий красавец-ямщик, то и дело бросая на нас взгляд через плечо, стегает свою лошаденку и кричит на нее какие-то смешные, нелепые слова, которые заставляют нас снова и снова заливаться беззаботным смехом…

Примечание авторов: * чем чище была вода, тем крепче после замерзания окажется пресноводный лед, а Байкал славится самыми большими запасами самой чистой воды на планете. По одним сведениям, этот лед оказывался не по зубам специально построенным для Байкала паромам «Байкал» и «Ангара», по другим они все же справлялись задачей, но только в начале зимы, когда лед еще не набирал всей своей толщины и прочности.

За день мы проезжали по два-три десятка верст, и на ямских станциях, расположенных друг от друга на расстоянии полусуточного перехода, меняли ямщиков вместе с их лошадьми. Лошадей ямщики использовали своих, а вот экипажи были казенные. Рядом с каждой такой станцией обязательно имелся трактир с отдельным помещением (как здесь говорят – «для чистой публики»), а также постоялый двор, в котором можно не только снять комнату на предмет переночевать, но и за малую денежку попросить истопить настоящую русскую баню. Для нас, городских уроженок двадцать первого века – это тоже экзотика и особый предмет удовольствия, в котором мы, естественно, не смогли себе отказать. Ну, и как приятный и существенный бонус – чистота, которая, как известно, залог здоровья.

А сколько разных людей довелось нам повидать во время этого путешествия! Порой даже бывало страшно – а что если на нас нападут разбойники? До моих ушей долетало, что они тут нет-нет пошаливают. Примерно в этих местах расположены самые страшные каторги Российской империи, а там тянут срок не только политические борцы с режимом, среди которых тоже хватает самого отъявленного зверья, но и разного рода уголовники. А за мелкое правонарушение на каторгу не пошлют; только если человек оказался отборным злодеем, убийцей, разбойником, грабителем и насильником. И так уж иногда случается, что каторжные, несмотря на всю свирепость охраны, с этой каторги бегут, чтобы заняться своим прежним ремеслом. И хоть местные стражники и забайкальские казаки их ловят, но отнюдь не сразу и далеко не всех… Однако Бог миловал. А может быть, все дело было в вооруженной охране, ведь помимо урядника с четырьмя стражниками, сопровождавшего караван, с нами был взвод вооруженных матросов – а это уже совсем другие игры. Наверное, именно поэтому, несмотря на то, что везде, абсолютно везде мы ловили на себе хмурые взгляды обитателей этих суровых краев (многие из которых являются потомками каторжников вышедших на свободу да так и оставшихся в этих краях), местные сторонились нас, не желая связываться с охраной и с возможными неприятностями…

И еще не могу не отметить бушевавшие во время нашего путешествия весенние грозы… Они случались довольно часто, и порой застигали нас в пути между ямскими станциями. И тогда нам приходилось накрываться грубыми брезентовыми дождевиками и сидеть, плотно прижавшись друг к дружке, вздрагивая при каждом громовом раскате. Да, сибирские грозы – это нечто! К счастью, они редко бывают продолжительными. Налетит стихия, побесится, потопает ногами, погремит громом, посверкает молниями; а потом снова тишь да гладь, да Божья благодать. И потом, когда тучи уходили, с каким наслаждением мы вдыхали тот дивный аромат послегрозовой свежести, слушали счастливое щебетание птах и грелись на выглянувшем солнышке…

Это путешествие сплотило нас настолько, что мы стали как четыре сестры. Сидя в предбаннике после парилки, замотанные в белоснежные льняные простыни, мы потягивали ядреный кедровый квас (чисто сибирский рецепт) и делились друг с другом своими мечтами и планами. Ниночка мечтала построить в Санкт-Петербурге больницу и еще, может быть, основать институт генетики. Лейла хотела преподавать в университете. Катерина вдруг заявила, что хотела бы приобрести имение и заняться разведением лошадей. Ну а я… я сказала, что хочу выйти замуж за влиятельного человека и еще, возможно, заняться политикой и благотворительностью. И мы от всей души пожелали друг другу исполнения наших желаний и поклялись всегда дружить между собой.

Завершив увлекательное и долгое путешествие вокруг пресноводного сибирского моря, которое некоторые народы называют священным, мы достигли станции Байкал на противоположном берегу озера. Там мы вновь сели на поезд, который был таким же роскошным, как и тот, на котором мы совершили первый этап нашего путешествия. И снова – перестук колес, вечерние чаепития, сказочные виды из окна… Интересно было наблюдать, как меняется природа. Какой-то отрезок нашего пути проходил по степи. Весной степь похожа на одну огромную клумбу без конца и края, до самого горизонта покрытую разноцветным цветочным ковром. Это потом, летом, под лучами беспощадного солнца, вся эта красота выгорит и степь станет желтым и унылым пространством, наполненным зноем и тишиной, пополам со стрекотом кузнечиков. Ниночка сказала, что как раз здесь, в самом сердце Евразии, расположены природные очаги черной чумы. И что ни в коем случае не рекомендуется есть мясо сусликов и сурков, а также носить одежду, сшитую из их шкур. После этого мы все дружно посмеялись, потому что нам в голову не пришло бы ничего подобного. По мере того как наш поезд, распугивая этих самых сусликов своим гудком, мчался на запад, в степи – сначала редко, а потом все чаще и чаще – стали попадаться березовые рощицы, которые тут назывались колками. И вот однажды утром, когда наступил восход, мы вдруг обнаружили, что поезд снова мчит как бы в коридоре между двух лесных стен и солнечные лучи весело просвечивают через ветви с молоденькими листочками.

И вот – долго ли, коротко ли – Россия, которую мы пересекли по диагонали, осталась позади, а впереди была столица Российской империи, город Санкт-Петербург, и ее главные ворота – Николаевский железнодорожный вокзал… Осталось всего несколько часов, последняя ночь перед завершением нашего путешествия. По мере приближения поезда к Северной столице мы становились как-то молчаливей и задумчивей. И как раз сейчас почувствовалась усталость от этого долгого пути, и хотелось поскорее почувствовать ногами твердую землю, нормально помыться и уснуть в нормальной кровати… То и дело кто-то из нас спрашивал у проводника, скоро ли приедем, на что тот, бодро подкрутив ус, неизменно отвечал: «Скоро-с, любезные барышни, не извольте беспокоиться, поезд прибывает строго по расписанию!» – и его официально-благообразная ряшка расплывалась в лучезарной улыбке.

Наш курьерский должен был прибыть в столицу Российской империи рано утром. Конечно же, уже в пять часов утра мы были на ногах – полностью готовые, причесанные, подобающе одетые. За окном накрапывал слабый дождик, но настроение было приподнятым, почти праздничным. Вот и он на горизонте – Санкт-Петербург начала двадцатого века… К сожалению, на мало что удалось разглядеть из окна. Над городом стелился утренний туман, смешивающийся с дымком из сотен печных труб. Дома в этом мареве вырисовывались смутными силуэтами; город производил впечатление какого-то сказочного, заколдованного места… Поезд замедлил ход, приближаясь к дебаркадеру Николаевского вокзала. Как нас тут встретят, почти за семьдесят лет до моего собственного рождения? Вроде бы и знакомый город, и в то же время совсем чужой, не знавший ни революционных событий, ни блокады, ни постсоветского периода…

Но, как оказалось, волновались мы совершенно напрасно. На перроне нас уже ждали двое мужчин в черных флотских шинелях, одним из которых оказался наш особист лейтенант Мартынов, а второй был представлен нам как капитан первого ранга Александр Федорович Гейден, флигель-адъютант государя-императора Николая Второго.

– Не извольте беспокоиться, дамы и господа, – сказал нам он, – все вопросы вашего прибытия и размещения уже обговорены и устроены. На площади перед вокзалом вас ожидают комфортабельные экипажи, которые доставят вас во дворец Великого князя Александра Михайловича; его супруга, Великая княгиня Ксения Александровна, с радостью примет вас как своих гостей. Единственная плата, которую она с вас возьмет, будет рассказ о том, как там поживает ее дорогой и любимый супруг, свет ее очей и отрада для ее слуха. А сейчас идемте – как любят говорить ваши товарищи, «время не ждет»!


три часа спустя. Санкт-Петербург, Набережная Мойки дом 106, семейное гнездо Великого князя Александра Михайловича и Великой княгини Ксении Александровны.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Семья Александра Михайловича обитала во дворце на набережной Мойки, в котором в наше время располагался институт физической культуры имени Лесгафта. Физическая культура в круг моих интересов не входила, но мимо этого дворца, бывая в Петербурге по делам, я проходила. Сейчас все тут было почти как в наше время – и кованая решетка, отделяющая территорию дворца от набережной Мойки, и ворота в ней, и сквер, отделявший дворец от решетки, в котором аккуратно подстриженные деревья и кусты кудрявились молодой зеленью. Отсутствовала только статуя Лесгафта в позе Роденовского «Мыслителя», сидевшего перед главным входом, да и сам фасад дворца выглядел чистенько и аккуратно, а не имел тот потерто-замызганный вид, как в наше время.

Великая княгиня Ксения, вышедшая встречать нас на ступени дворца, выглядела воплощением обаяния* и любезности. Было видно, что она действительно рада людям, прибывшим в этот мир из далекого будущего, а потом еще и преодолевшим всю Россию из одного края до другого. Я тут подумала, что на основании наших дорожных впечатлений можно будет написать большую книгу «Десять тысяч верст по Великому Сибирскому пути». Но это так, к слову, потому что Великую княгиню не интересовали наши дорожные приключения, ее интересовал только один предмет на свете – ее единственный, любимый и ненаглядный муж Сандро.

Примечание авторов: * князь Феликс Феликсович Юсупов так писал о Великой княгине Ксении:

«Самое большое достоинство – личный шарм – она унаследовала от матери, императрицы Марии Фёдоровны. Взгляд её дивных глаз так и проникал в душу, её изящество, доброта и скромность покоряли всякого».

Чтобы ей не скучно было ждать начала нашего разговора, я отдала Ксении целую стопку писем, которые с нами для нее передали супруг Сандро, брат Михаил и сестра Ольга. Корреспонденцию, предназначенную для Царского села, забрал с собой граф Гейден, а те послания, которые Михаил и Ольга написали своей матери, лейтенант Мартынов обещал самолично завезти в Аничков дворец. В результате саквояж с почтой у меня совершенно опустел, и теперь эту тару можно будет использовать для чего-то более полезного.

Но прежде чем начать расспросы, как всякая добропорядочная хозяйка, по древнему русскому обычаю, Ксения Александровна должна была распорядиться, чтобы нам выделили комнаты, накормили, напоили, сводили в баньку, а уж потом можно приступать к разговорам. Чай, не с соседней улицы люди пришли в гости. Еще нашу милую хозяйку немало удивило то, что я оказалась старшей во всей нашей команде, в которую, помимо четырех женщин входило еще аж целых восемь мужчин.

Пришлось объяснять милой Великой княгине, что мужчины, тем более если это высокоученые профессора и доктора наук – существа изначально беспомощные и в бытовом плане не способные ни к каким осмысленным действиям, особенно в условиях дальнего путешествия. За ними нужен глаз да глаз. Да она и сама это знает, поскольку в этот дом вхожи мэтры современной российской науки, вроде профессора Менделеева. А у меня большой жизненный опыт, в нашем проекте я уже много лет пасу эту научную бражку, выбиваю финансирование, обеспечиваю условия для проведения экспериментов и проживания персонала…

Короче, как раз поэтому наш бессменный куратор Павел Павлович Одинцов назначил именно меня исполнять обязанности старшего команды, а не того же профессора Тимохина, который за пределами своей узкой специализации – человек беспомощный и чудаковатый. Остальные – то же самое, за исключением самых молодых членов нашей команды, но не станешь же ставить лейтенанта начальствовать над адмиралом. Мы же, женщины, существа изначально заботливые и ласковые – и накормим, и обогреем, и проследим, чтобы подшефный мужчина надел теплую куртку и не простудился…

Одним словом, два часа спустя вымытые, переодевшиеся в чистую одежду, посвежевшие и отдохнувшие, мы все сидели в одной из гостиных и вместе с хозяйкой пили крепкий черный чай с плюшками и брусничным вареньем. При этом попутно удовлетворяли любопытство нашей хозяйки по поводу ее дорогого и ненаглядного Великого Князя Александра Михайловича, домашними величаемого просто Сандро.

Ну а что – по мне князь как князь, симпатичен, с нижестоящими не груб и не заносчив, умственные способности выше среднего по местно элите, которая, как и в наши времена, от продолжительного безделья несколько отупела и отписки-отмазки выдает за деятельную работу. В результате муж нашей очаровательной Ксении со своими идеями бьется в этих чиновничьих тенетах как несчастная муха. А главным пауком в этой паутине работает еще один дядюшка Ксении по родне, генерал-адмирал по должности, любитель французских балеринок по сексуальным пристрастиям – короче, солнце российского флота (которое никогда не светит), Великий князь Алексей Александрович, по прозвищу «семь пудов августейшего мяса». Мозга там, по словам моих знакомых моряков, вообще нет, один жир.

У нас Сандро просто отдыхает душой, потому что у Одинцова все, что задумано, делается с необычайной быстротой и в полном объеме. Таких деятельных начальников у России не бывало со времен князя Потемкина, остальные, даже очень хорошие и гениальные, любили посибаритствовать и потянуть время. Работа, мол, не волк, в лес не убежит. Вот и Сандро – где что-то у Одинцова перенимает, где сам добавляет своих талантов в общую копилку, зарабатывая себе место одного из ключевых акционеров в нашей корпорации, ибо понимает, что когда мы развернемся во всю ширь с нашим потенциалом и возможностями, то Морган и Рокфеллер просто удавятся от зависти. Одним словом, сказала я Ксении, насколько я понимаю, в Питер Великий князь Александр Михайлович приедет уже после войны – вместе с Михаилом, Ольгой, Одинцовым и всем нашим цыганским табором, ибо курицу, которая несет золотые яйца, из рук обычно не выпускают, а холят и лелеют.

Потом пару слов сказала наша Ниночка, добавившая, что ненаглядный Ксенин Сандро здоров как конь, ни на что не жалуется и выглядит цветуще, после чего хозяйка и вовсе расцвела как роза. Бедолага она – насколько я помню, этот самый красавец Сандро довольно быстро к ней остынет и уйдет из семьи, а она будет любить его всю жизнь, переживет на двадцать семь лет, и все эти годы будет скорбеть над его могилой. Ну да ладно! Все мужики – истинные кобели (или почти все), и скорбеть по этому поводу – все равно что жаловаться на то, что вода мокрая, а огонь обжигает. Бог даст, и или Александр Михайлович вразумится и поймет, что гулять от такой красивой, милой, доброй и благонравной жены – невероятная глупость, или сама Ксения (с нашей помощью) найдет счастье своего сердца и сможет свысока смотреть на выкрутасы своего благоверного и ненаглядного.

Одним словом, когда рассказы «о Сандро» закончились, Ксения встрепенулась и извинившись, что с дороги утомила своих гостей, отправила нас отдыхать. Кроме этого, она сказала, что никуда нам для установления контактов ходить не придется. Все люди по списку, которых перечислил ее уж, и так посещают этот дом, так что встречи с ними можно будет провести совершенно незаметно для посторонних. Ну зачем британским шпиона и конкурентам знать то, что представители господина Одинцова уже прибыли в Санкт-Петербург и начали действовать? На этой оптимистической ноте наш разговор закончился и мы отправились по своим комната отдыхать с дороги. Покоя мне, покоя и только покоя – дня три и никак не меньше; а потом начнем так, чтобы и чертям стало тошно.


9 мая 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Сегодня исполняется ровно сорок дней с тех пор, как из этого мира ушла императрица Александра Федоровна. С одной стороны смотреть на несчастного вдовца и его сироток – это, как говаривал ослик Иа, самое настоящее душераздирающее зрелище, с другой стороны, каждый сам кузнец своего несчастья, в том числе и коронованные особы. Николай Александрович – наглядное подтверждение этой истины; хоть в той нашей истории, хоть сейчас. Бедолага из бедолаг, что бы он ни делал, от его действий положение всегда только ухудшается.

Единственный член семьи, который в этой ситуации излучает плохо сдерживаемый оптимизм – это вдовствующая императрица Мария Федоровна. Насколько я понимаю из наших с ней душеспасительных бесед, старший сын – это наибольшее разочарование в ее жизни, средний сын – наибольшая потеря, младший сын – самая большая надежда. При этом обеих дочерей Мария Федоровна воспринимает как бесплатное приложение к сыновьям, а единственную невестку не выносит ни в каком виде, считая, что та испортила ее сыночку жизнь, влюбив в себя и сбив с истинного пути. Впрочем, сегодня вместе с темными траурными одеждами и черной вуалью, вдовствующая императрица нацепила на себя подобающую случаю маску скорбящей благопристойности. Траурные поминальные мероприятия – не место и не время выяснять, кто и в чем виноват.

По этой же причине Великим князьям Владимиру и Алексею Александровичам дали понять, что сегодня их присутствие в Царском селе нежелательно. Покойнице они были никто и ничто, и их «любимый» племянник также не желает видеть их мерзкие рожи. Тем более что семипудовый генерал-адмирал со своей Балеттой отирается сейчас в Париже, а «дядю Володю» отсюда, из Царского села, вдовствующая императрица не так давно уже «посылала», разве что не матом. Стервятник-с! Да и еще не хватало, чтобы этот наглый тип в своей обычной язвительной манере прокомментировал бы меню поминального обеда. Прежде он чиркал свои заметки карандашиком, но совсем недавно, обзаведясь «вечным» Паркером с золотым пером, начал пользоваться им. А что написано пером, того, простите, не вырубишь топором.

Из царских дядей (Великих князей) на траурное мероприятие были приглашены только Великий князь Сергей Александрович с супругой Елизаветой Федоровной (и то в основном из-за того, что последняя была родной сестрой умершей). Эта несчастная женщина, зная о фамильной болезни королевы Виктории, так и не набралась храбрости родить своему мужу ребенка*. Впрочем, это уже их семейное дело. Романовых в России и без того стало слишком много, не то что сто лет тому назад, когда в их число входили только дети императора Павла Первого, а в начале двадцатого века куда ни плюнь – непременно попадешь в Романова.

Историческая справка: * Что такое гемофилия, Великая княгиня Елизавета Федоровна, в девичестве принцесса Элла Гессенская, знала не понаслышке. В то время когда ей было восемь с половиной лет, от внутреннего кровотечения, вызванного падением из окна, в возрасте двух с половиной лет умер ее младший брат Фридрих, который являлся любимцем гессенской королевской семьи. Данное событие, скорее всего, и стало причиной психотравмы, из-за которой Элла Гессенская поклялась никогда не иметь детей.

Принцессе Алисе, будущей императрице Александре Федоровне, на тот момент было чуть меньше года и поэтому смерть брата не вызвала у нее сколь-нибудь серьезных переживаний. Теоретически она знала, что такое гемофилия, а практически смерть от нее близкого человека воочию не наблюдала.

Одним словом, поминовение усопшей, на котором присутствовали только ее домашние (включая семью, фрейлин, домашнюю обслугу и семью Великого князя Сергея Александровича), прошло тихо и благопристойно. Соболезнования были искренними, а молитвы о даровании вечного покоя беспокойной душе Александры Федоровны – горячими. А душа у нее была мятущаяся – я сам с ней соприкоснулся, можно сказать, рикошетом – и то заметил тот нервный огонь, который сжигал императрицу изнутри. А теперь – покойся с миром, Алиса Гессенская, и не беспокойся, мы постараемся разгрести все, что ты наворотила, начиная от последствий того злосчастного брака в виде брачных торжеств посреди государственного траура и коронационной Ходынки, заканчивая идущей нынче русско-японской войной, вызванной, кроме прочего, еще и тщеславием покойной. Она считала, что победа над азиатами будет легкой, а ее любезный Ники за счет маленькой и победоносной войны сумеет прославиться и возвыситься.

Но вслух об этом я сейчас не скажу ни слова. О покойной можно говорить либо хорошо, либо никак. Как говорят понимающие в этом вопросе люди – в любом случае, после того как ее дух покинет эту плоскость существования, прекратится и его влияние на близких ему людей и связанные с ними события. Александре Федоровне, Алисе Гессенской, Господь пусть дарует вечный покой, которого эта женщина не имела при жизни, а нам -сил и терпения делать тут, на земле, свою тяжелую и грязную работу ассенизаторов, очищающих мир от скверны. А работы этой у нас хоть отбавляй, и в этом деле у нас есть как помощники, так и противники.

После того как Елизавета Федоровна, вместе с мужем, укатила в Петербург, а остальные разошлись заниматься своими повседневными делами, на горизонте появилась вдовствующая императрица и дала понять, что жаждет очередной порции откровений.

– Знаете, Михаил Васильевич, – сказала Мария Федоровна, – вместе с моей невесткой мы хороним целую эпоху в жизни нашей семьи. Не скажу, что покойница мне сильно нравилась как член семьи и как человек… но вместе с тем, вы знаете, мне страшно. Страшно оттого, что любой из нас может быть, как выражается ваш господин Мартынов, изъят из обращения. Это просто ужасное ощущение – чувство бессилия перед божественным произволом…

– А вы, ваше императорское величество, – ответил я, – постарайтесь сосредоточиться на том, что Господь – он еще и Творец всего сущего, а также наш небесный Отец, сотворивший нас и вдохнувший бессмертную душу. И, как всякий отец, любит своих детей, ибо видит в них свое продолжение. Творец любит все человечество, а нас с вами особенно, поскольку мы являемся самыми лучшими и послушными его детьми. Вы только расслабьтесь, отрешитесь от бытовой суеты, загляните внутрь себя и тогда вы почувствуете, как греет вас господня любовь.

Видимо, слова мои были убедительны, потому что Мария Федоровна вдруг замерла, прикрыв глаза и приложив руку к груди. Потом глаза ее раскрылись, грудь сделала глубокий вздох, и вдовствующая императрица посмотрела на меня каким-то глубоким взглядом.

– Михаил Васильевич, вы были правы, – тихо сказала она. – Господь нас любит и не желает нам зла, потому что мы его послушные дети. Я это чувствую. Но, – ее голос стал тверже, -ЕГО любовь для нас совсем не повод опустить руки и плыть по течению. Необходимо предпринять все меры, чтобы исключить любые случайности при передаче власти. Хотим мы этого или нет, но добровольный отход моего старшего сына от дел пошатнет Основы. Слишком много желающих тянут руки к трону с желанием либо забрать его себе либо устроить в России республику по французскому образцу. Но главное заключается в том, что перед тем, как передавать власть, необходимо подобрать для Ники должность, достойную его нынешнего положения, ведь император всероссийский не может просто так уйти в частную жизнь, как какой-нибудь отставной американский или французский президент.

– Ваше Императорское Величество, – сказал я, – если бы это было возможно, я бы короновал не вашего сына Михаила или дочь Ольгу, а именно вас. Вы самим Богом созданы для того, чтобы выполнять эту работу.

Кажется, вдовствующую императрицу мой комплимент не столько обрадовал, сколько обеспокоил.

– Михаил Васильевич, – спросила она меня встревоженным тоном, – вы и в самом деле считаете, что я могу домогаться Российского трона? Да ни за какие блага мира, я не возьмусь за это дело, на котором буквально сгорел мой Сашка! А ведь он был настоящий богатырь, не чета всем остальным.

– А я ничего и не говорил про «домогаться», Ваше Императорской Величество, – ответил я, – так уж повелось, что зачастую обязанности первого лица лучше всего исполняет тот, кто стремится к этой должности только из чувства долга перед страной, а не из жажды личной власти. Таким людям власть сама по себе не нужна, она только инструмент для того, чтобы усилить страну, улучшить жизнь населяющих ее людей, а также защитить их от различных внешних и внутренних угроз. Берут эту власть такие люди крайне неохотно, только из тех соображений, что если они этого не сделают, то в любимой ими России наступят хаос и разорение.

– Но тогда, – воскликнула Мария Федоровна, – почему бы все же не возвести на престол моего младшего сына? Вы же сами говорите, что то, что он не желает трона своего брата, не является такой уж большой бедой. Стерпится-слюбится.

Вот настырная женщина – если ей в голову втемяшилась какая-то мысль, то она долбит ее с настойчивостью дятла. С другой стороны, вполне возможно, что когда Михаил отбивается от престола, не желая становиться куклой-марионеткой в руках опытных кукловодов, он имеет в виду как раз собственную мать. Эта женщина способна проесть плешь любому, а не только своему немного безалаберному и легкомысленному младшему сыну. А тот, быть может, и не разделяет некоторых воззрений своей мамаши, и не желает, чтобы они были вколочены в его голову при помощи упорных материнских сентенций, которые могут довести до Кащенко кого угодно. Отсюда вывод – все зло от баб. Александра Федоровна нас покинула, зато ее свекровь осталась. Но, как говорил товарищ Воланд, подобное лечится подобным, и зло, причиненное своей матерью, вполне способна исправить императрица Ольга Великая. Вот такой вот парадокс – ничуть не хуже, чем у Эйнштена.

– Ваш младший сын, – ответил я вслух, – не просто не желает трона, но еще и активно от него отбивается. В таких условиях пытаться сделать его царем – это русская рулетка, в которой нельзя будет понять даже то, кто и когда нажмет на курок. К примеру, начнет Николай передавать Власть, а Михаил не примет. Вот радость-то будет господину Гучкову и революционерам всех мастей. В общей для нас истории подобный афронт, когда Константин, Михаил и Николай Павловичи перекидывались троном как горячей картошкой, уже приводил к стоянию на Сенатской площади. В нашей истории, которую вы пока не знаете, в феврале семнадцатого Николай власть сдал, а Михаил не принял, в результате чего рухнули и династия Романовых, и сама монархия. Из этого проистекло столько бед для всех, что я могу сказать в ответ на подобную идею только «нет». Попытка возвести на трон Михаила чревата большими бедами, в первую очередь для него самого, и поэтому она никогда не должна быть предпринята.

Мария Федоровна глубоко и горестно вздохнула, после чего произнесла:

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Только сразу должна предупредить, что наше высшее общество в это деле будет упираться сразу всеми четырьмя копытами. Первыми начнут бунтовать Владимировичи, которые следующие в линии наследования. Виданное ли дело – баба на императорском троне.

– Виданное, виданное, – заверил я вдовствующую императрицу, – и в России в восемнадцатом веке виданное, и у наших заклятых друзей британцев, совсем недавно. Да и в те, наши времена, которые мы покинули, в Букингемском дворце сидела тоже, с позволения сказать, «баба», британская королева Елизавета Вторая. Так что Ольга Первая в Российской Империи тоже будет вполне к месту.

Мария Федоровна игриво слегка стукнула меня веером по руке и произнесла:

– Вы, Михаил Васильевич, так упорно продвигаете мою дочь, что можно подумать, будто в этом деле у вас есть какой-то собственный интерес.

– Никаких собственных интересов у меня быть никак не может, – ответил я, – мой интерес только в том, чтобы в России правил сильный, умный, волевой и патриотично настроенный человек. Что же касается личных предпочтений, то я уже говорил, что предпочел бы видеть на троне вас, потому что вдобавок ко всем положительным качествам, которые есть у вашей дочери, вы еще обладаете отсутствующим у нее жизненным опытом. Но, к сожалению, этот фарш уже невозможно провернуть назад, а посему мы будем делать из Ольги вашу улучшенную и дополненную копию. Что же касается достойного места для вашего старшего сына, то пусть он свободно и без всякого принуждения с чьей-нибудь стороны выберет его для себя сам. Вот тогда и поговорим. И, вообще, возможность уставшему от абсолютной власти императору уйти в частную жизнь стоит, как мне кажется, очень дорогого. Главное, чтобы этой возможностью не пользовались любители дворцовых переворотов, желающие и власть поменять, и руки не испачкать.

– Ладно, – снова вздохнула вдовствующая императрица, – пусть все идет так, как вы задумали с господином Одинцовым. Ольга написала мне, что видела некий вещий сон, который предрекает ей власть над Россией, а Михаил пообещал, что во всем и везде будет ее поддерживать. Наверное, так оно и будет, и я напрасно сопротивляюсь очевидному.

Еще немного подумав, Мария Федоровна добавила:

– Ладно, так тому и быть! Я тоже поддержу кандидатуру Ольги на престол и постараюсь сделать так, чтобы противников этого решения было как можно меньше. На этом, Михаил Васильевич, как говорится, до свидания. Надеюсь, что следующая наша встреча состоится по не столь мрачному поводу, как похороны моей невестки.


11 мая 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

На пятый день нашего пребывания в Петербурге в сопровождении старшего лейтенанта Мартынова я приехала в Царское Село встретиться с капитаном первого ранга Ивановым (который тут кем-то вроде нашего посла), чтобы обговорить некоторые особенности нашей миссии. Увидев само Царское село, могу сказать, что это место мне безумно понравилось. Там, в «своем» времени мне довелось побывать здесь однажды; и даже тогда этот величественный дворец и чудесный парк произвели на меня впечатление. Я представляла, как когда-то по этим чистеньким дорожкам ходил последний из Российских Государей… Думая об этом, я размышляла о трагических перипетиях, которые стали причиной гибели Николая II, а также о тех превратностях судьбы, которые привели к столь печальному концу. Ведь многие забывают, что в ходе тех трагических событий погиб не только бывший русский император вместе со своей семьей, но и несколько миллионов его подданных; а вдесятеро большее их количество стали изгнанниками и эмигрантами.

Теперь у меня были несколько другие чувства. Все здесь, в Царском селе начала двадцатого века, было живым и настоящим, а совсем не музейным. Здесь жила царская семья и обслуживающие ее люди… Они ходили по этим дорожкам, дышали этим воздухом, и жизнь тут била ключом. И пусть одно печальное событие уже произошло (смерть Александры Федоровны), но в целом все оставалось по-прежнему, как было десять, двадцать, пятьдесят или сто лет тому назад, и все это еще можно было спасти… Спасти, не проливая рек крови и не устраивая жестокой диктатуры наподобие Пиночетовской, как это предлагают некоторые. Во мне росло убеждение, или даже уверенность, что Павел Павлович, так хорошо начавший работу над историческими ошибками, не допустит кровавых эксцессов и поможет Ольге построить в России уникальный государственный строй, сочетающий достоинства Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации образца 2017 года. и при этом лишенный недостатков этих трех систем. Со все большей очевидностью мне открывалось, что, ведомые волею Провидения, мы явились сюда именно для решения этой эпической задачи…

С капитаном Ивановым мы встретились в дворцовом парке. Зачем разговаривать о делах, сидя в душном помещении, даже при открытых настежь окнах? Эти дела гораздо лучше обсуждать во время прогулок, на свежем воздухе, пользуясь чудесной и ласковой весенней погодой. Что мы и сделали. Обговорив все наши вопросы, мы просто беседовали, не спеша гуляя среди деревьев, вдыхая дивный аромат листвы, цветов и трав. То был волнующий запах весны… Он будоражил и будто бы призывал к каким-то переменам, обещал что-то новое и прекрасное… Тропинки – точнее, дорожки – посыпанные мелким гранитным щебнем, прихотливо извивались среди высоких деревьев и гладких, как темное зеркало, прудов. Просто замечательно, что я смогу еще не раз приезжать сюда. Ведь нынче я вовсе не праздная туристка; нет, я деловая женщина и я приехала сюда, собственно говоря, как раз по делам.

Вышли мы в парк еще утром. В листве огромных деревьев чирикали-заливались птички. Мое лицо обдувал приятный ветерок. Радовали глаз рассаженные на клумбах яркие весенние цветы – тюльпаны, гиацинты, нарциссы. Оглушительно пахло сиренью, совсем недавно распустившей свои первые соцветия. Уютно в этом парке. Уютно и безмятежно. Понимаю, почему царская семья так любила, то есть любит, это место… И вправду, душа здесь отдыхает, в голове ясно и легко, а мысли текут спокойно и неторопливо.

Но вот самого хозяина этого места – ну, то бишь Императора – мне увидеть пока не довелось. Товарищ Иванов вскользь поведал, что со дня смерти супруги тот стал очень нелюдимым, стал часто замыкаться в себе и уединяться.

– И где же он уединяется? – посмела полюбопытствовать я.

– Да обычно бродит где-то здесь, – ответил Иванов, кивая головой вглубь парка. – Где-нибудь подальше от дворца. В кабинет свой он с того дня так и не заходил. – Он немного помолчал, обводя окрестности задумчивым взглядом. – Что-то, Алла Викторовна, опасаюсь я за его душевное состояние – как бы он совсем не сломался. Так-то на людях вроде и держится, но вот иной раз такое в глазах промелькнет… Даже не по себе становится. Поневоле думаешь – а что если пулю себе в лоб пустит? Или еще что-нибудь такое эдакое сотворит…

– Да что вы, Михаил Васильевич… – встревожено покосилась я на своего собеседника, – неужели все настолько… ээ… печально?

– Ну я не знаю, насколько все серьезно… – покачал головой Иванов, – но у него очевидная депрессия – это могу вам сказать, даже не являясь дипломированным психологом. Любой хороший командир должен иметь способности к психологии, а в дипломатии без них вообще никак. Влюблен он в нее был как Ромео в Джульетту, с первого дня их знакомства, ведь женился на ней когда-то вопреки всем обстоятельствам. А теперь… вообразите только – все мечты о счастье, планы, надежды пошли прахом. И вдобавок к тому он теперь знает, что если бы его жена не умерла, их семейное счастье все равно было бы отравлено медленным ядом смертельной болезни их единственного сына-наследника. Не зря Господь прибрал ее, ох не зря.

– Но у него же есть дочери! – воскликнула я. – Целых четыре дочери, которые любят своего отца! Можно ведь жить ради них…

– Э, Алла Викторовна… – как-то досадливо отмахнулся Иванов. – Это вам не двадцать первый век, и Николай II не является обычным обывателем. Сын, особенно если он единственный – это центр внимания и смысл существования для своих родителей, ведь он наследник, продолжатель рода и так далее… А дочери – это так, бесплатное приложение к сыновьям; все равно рано или поздно их распихают замуж и вздохнут облегченно, потому что забота о них с того момента возляжет на мужей. Неудивительно, что после этой трагедии Николай считает, будто его жизнь кончена. Сейчас это не человек, а какое-то привидение. Наверное, он бы уже свел счеты с жизнью, если бы не боялся Божьего Суда – а боженька-то такие вещи совсем не одобряет, потому что считает дезертирством, побегом с фронта…

Михаил Васильевич невесело усмехнулся и добавил:

– Даже если Николай это и преодолеет, то у него будет только одна дорога – в монастырь. Ибо прежним ему, я думаю, не стать уже никогда.

После этих слов мне вдруг стало так жаль этого несчастного царя… А ведь я неизбежно встречусь с ним однажды. Как же мне общаться с ним? Ужасно сложно общаться с малознакомыми людьми, которые потеряли кого-то из своих близких и горячо любимых. Страшно становится от той неизбывной тоски, что застилает их глаза и темной тенью ложится на лицо. Не знаешь, как себя вести, что сказать… Понимаешь, что все слова поддержки и утешения будут скудны и убоги для того, чтобы в полной мере выразить соболезнование и участие… Но рано или поздно я все равно столкнусь с ним – с Николаем II. И все-таки лучше узнать побольше перед тем, как встретиться лицом к лицу…

Мы с Ивановым свернули на узкую тропинку, ведущую вокруг Фасадного пруда. Собственно, нам еще было о чем поговорить, кроме наших служебных дел. Кроме всего прочего, мой спутник знакомил меня с географией этого прекрасного парка, объясняя, что где находится. Похоже, за сорок с лишним дней своего пребывания в Царском селе он исходил это место вдоль и поперек.

Таким образом, беседуя, мы по берегу обогнули Фасадный и Детский пруды, после чего углубились в такую часть парка в которую, похоже, совсем не часто забредали люди. Деревья здесь росли густо, и представляли собой почти настоящий лес. Тут даже было как-то прохладней, чем в любом другом месте вокруг Александровского дворца…

Мы шли по узкой тропинке, петляющей между деревьями, и каперанг Иванов увлеченно излагал мне историю Царского села, его дворцов и окружающих их парков. Мне было безумно интересно, но внезапно мой спутник остановился и с напряженным выражением лица принялся смотреть куда-то вперед. Я проследила за его взглядом и заметила мелькающий за деревьями силуэт приближающегося к нам человека. Дополняла силуэт винтовка, висящая на плече у незнакомца.

– А вот и он, собственной персоной, – будничным тоном произнес Иванов, многозначительно посмотрев на меня.

– Кто – он? – я почему-то сделала вид, что не поняла, о ком он говорит.

– Николай Александрович, Император Всероссийский, кто же еще! – ответил каперанг Иванов, сосредоточенно наблюдая за приближающимся человеком.

Я последовала его примеру. В голове проносились мысли: «Неужели вот сейчас, через несколько минут, я собственными глазами увижу настоящего, живого Императора всея Руси?! И даже смогу с ним поговорить? И, если захочу, даже… его потрогать?» Ничего я собой не могла поделать – вот имелся у меня некий пиетет перед личностью Всероссийского Самодержца, хотя и фигура его в истории была крайне неоднозначной. В школе, помнится, нам внушали, что это был кровавый деспот, тиран, виновник Ходынки, Кровавого воскресенья, Цусимы, Ленского расстрела и вступления России в абсолютно ненужную ей Первую мировую войну. И свергнут он был даже не восставшим народом, а назначенными им же министрами и генералами. Но потом я узнала подробности зверского убийства бывшего царя и его семьи в 1918 году, и мое отношение к этой личности несколько изменилось. Это говорило во мне что-то женское, жалостливое – ведь никто не заслуживал такой ужасной смерти, особенно дети! Тем более никого лично ни царь, ни его жена с дочерьми не убивали; Николай, очевидно, просто был, мягко выражаясь, не очень хорошим правителем… Словом, я очень волновалась перед встречей с последним из русских царей. Вот сейчас он выйдет прямо нам навстречу! Настоящий Николай II, живой и вполне здоровый!

Невольно я прихорашивалась. Рукой пригладила волосы (яркость которых изрядно побледнела за пару месяцев, проведенных в 1904 году) и одернула блузку. Пожалела, что не напудрила лицо. Ну ничего, зато реснички накрасила… Боже, о чем я думаю! Нужны ему мои реснички! Да он на меня и не посмотрит. Так, скользнет рассеянным взглядом, как по предмету пейзажа – и все. Человек же в депрессии, не до любезностей ему…

Словом, я изрядно нервничала в ожидании неизбежной встречи с Николаем II. Оставалось лишь надеяться, что этот мой мадраж не будет так уж сильно заметен со стороны.

И вот погруженный в свои мысли Николай вышел на нашу тропинку, и, похоже, только тут он заметил, что оказался не один в этой части парка. Кажется, на его лице промелькнуло что-то, похожее на досаду – какого черта, мол, они сюда приперлись? Впрочем, скорее всего, мне и вправду это показалось.

Одет император был в простеганную подпоясанную тужурку и штаны цвета пожухлой травы, а надетая на голову черная кубанка сидела на его голове чуть набекрень. Ружье висело на его плече совершенно естественно, как будто было таким же привычным, как часть тела. Словом, если бы я не знала точно, кто этот человек, то приняла бы его за обыкновенного охотника.

Пока он приближался, я жадно его разглядывала. Поразительно! Он был мало похож на свои изображения, которые мне доводилось видеть. Нет, конечно, сходство присутствовало, но фотографии и картины не передавали и половины той яркой индивидуальности, которая была четко отпечатана на внешности последнего русского императора. На самом деле у него были глубокие глаза мыслителя – сейчас подернутые дымкой печали, но все равно живые и выразительные. Лицо казалось немного осунувшимся, остро выступали скулы, и под глазами залегли темные тени. Да, он выглядел очень несчастным, каким-то заброшенным, отрешенным, одиноким, впавшим в фрустрацию. Но вот ведь что удивительно – несмотря на все это, он показался мне привлекательным мужчиной. Я отметила для себя, что на картинах и фотографиях почему-то не заметно, какая у него на самом деле ладная фигура. Да, собственно, не так уж много я видела этих фотографий… Но в реальности Николай II, безусловно, оказался лучше в плане внешности, чем я ожидала – как-то мужественней и благороднее, что ли… И даже печаль была ему к лицу – она придавала его образу мрачного очарования, делая его похожим на какого-то романтичного Темного Рыцаря, заколдованного злыми чарами…

Тьфу ты, ну и мысли лезут в голову! И с чего бы? Покашляв от смущения, я постаралась придать себе благообразный вид, соответствующий случаю. Знаковый момент! Вот Николай II подошел совсем близко. Поздоровался с Ивановым и затем только обратил свой взор на мою скромную персону. И тут он застыл. Я отчетливо увидела, как волна бледности залила его лицо. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я не могла понять, что это значит. Николай совсем не был похож на сумасшедшего… Скорее это выглядело, как если бы ему в голову при виде меня пришла какая-то потрясшая его мысль.

Мне становилось все более неловко от этой странной паузы. Я кинула на Иванова обеспокоенный взгляд. Но, кажется, он и сам был изрядно озадачен.

– Эгхм… – вежливо покашлял он для начала. – Николай Александрович… Как ваше самочувствие?

– А? – встрепенулся Николай. Только сейчас он оторвал от меня взгляд; на его лицо вернулся нормальный цвет; он глянул на Иванова и ответил: – Самочувствие? Спасибо, Михаил Васильевич, вполне хорошо… Прекрасное утро, не правда ли… А я вот… Ходил по парку, утренний моцион, так сказать… – Император поправил висящее на плече ружье и как-то виновато произнес, выдавив смущенную улыбку: – Не могу больше их стрелять… Так с того дня и не могу.

На мой изумлено-испуганный взгляд Иванов поспешил тактично прояснить ситуацию.

– Ну и не надо их стрелять, Николай Александрович… – произнес он умиротворяющее, – тоже ведь, поди, твари Божьи, хоть и вороны.

Николай кивнул, соглашаясь, а затем виновато промолвил:

– А вот без ружья мне все равно как-то несподручно… без него будто не хватает чего-то, как голым из дома вышел… Вот и прогуливаюсь пока с ним вместе… Потом, может, и отпустит.

– Понимаю, Ваше Императорское Величество – сказал Иванов и добавил: – Позвольте представить вам доктора технических наук Аллу Викторовну Лисовую, нашу спутницу по попаданию в ваше время, в настоящий момент коммерческого директора нашей корпорации…

– Алла Викторовна, значит… – пробормотал Николай, разглядывая меня с каким-то жадным интересом. – Приятно с вами познакомиться, госпожа Лисовая…

Теперь император смотрел на меня уже не тем пугающим взглядом ожившего зомби, а с простым человеческим интересом, к которому примешивалось еще что-то, мною пока не опознанное. Это длилось минуту или две.

Наконец Николай встряхнул головой и тихо пробормотал:

– Надо же, Господи… До чего ж вы похожи на… – Не договорив, он решительно отвернулся от меня и махнул рукой. – Впрочем, господа, это все неважно. Пойдемте в дом. Обед, наверное, уже подан…

После этой встречи я то и дело мысленно возвращалась к странным словам Николая. Как и любую женщину, меня томило любопытство – да на кого же я похожа? Попросить подсказки у кого-либо из домашних Николая Александровича я как-то стеснялась. Да и вряд ли они смогли бы мне помочь. Они ведь могли и вовсе не знать того человека, сходство с которым нашел во мне Хозяин Земли русской…

После обеда, закрывшись в своей комнате, я села перед зеркалом. С некоторых пор я полюбила эти огромные зеркала в резных рамах, которые в эту эпоху являлись атрибутом роскоши и престижа. Может быть, дело было в том, что как раз с тех же пор я стала нравиться себе? Что ж, за последние пару месяцев я и вправду, как говорят здесь, «посвежела». С удовольствием я убеждалась, что выгляжу довольно неплохо, и к тому же весьма моложаво. А уверенность в себе и удовлетворение жизнью добавляли мне привлекательности. Эх, я ведь вполне дам фору местным сверстницам… Глядишь – скоро и женихи побегут свататься толпами, метлой потом от них не отобьешься… Но меньше чем на генерала, я не согласна, и не надейтесь,господа…

Эти мысли меня рассмешили. Я смотрела в зеркало на свое улыбающееся лицо, на светящиеся глаза, и понимала, что отныне будет все так, как я сама захочу, и даже лучше. Впрочем, все это не помогло мне разгадать загадку, невольно заданную Николаем.

Но все же мне удалось ее разгадать… Произошло это чуть позже и совершенно неожиданно. Ближе к вечеру я совершала очередную экскурсию по дворцу, и в одной из галерей наткнулась на портрет. На холсте была изображена императрица Александра Федоровна, покойная супруга Николая. Немного постояв рядом с портретом и оценив мастерство художника, я уже хотела было идти дальше. Но что-то заставило меня задержаться перед картиной. Я внимательно вглядывалась в черты изображенной женщины, которая смотрела на меня с каким-то отстраненно-печальным выражением. Казалось, в ее глазах прячется вселенская скорбь. По картине хорошо было заметно, что императрица не отличалась легким и беззаботным характером, ее вечное беспокойство и неудовлетворенность отчетливо проступали на этом портрете. И тем не менее… Овал лица, форма глаз… Губы, брови… Так вот на кого я похожа!

Я подошла к картине почти вплотную. Странные чувства одолевали меня. Удивительное совпадение! С одной стороны, мне это льстило, так как Александра Федоровна в эти времена считалась красивой женщиной, а с другой стороны, не хотелось бы, чтобы меня с ней отождествляли… Впрочем, за последнее можно было не опасаться, ведь пока что сходство заметил только Николай. Наверное, дело в том, что на моем лице не лежала печать роковой обреченности, которая искажала черты последней русской императрицы. Да почему, собственно, последней… Если мы сохраним монархию, только придадим ей современный облик (а почему бы и нет), то в России еще будет много-много императриц.

Постояв перед портретом еще немного, я пошла в свою комнату. Легла на кровать и попыталась думать о делах. Но мне это не удавалось. Словно кто-то нарочно заставлял мой разум сполна прочувствовать и проанализировать все то, что произошло сегодня – встреча с Николаем, его слова, а потом еще и этот портрет…

За окном уже начали сгущаться сумерки, когда в мою дверь постучали. Стук был тихий и робкий. Иванов или кто-либо из «наших» не могли так стучать… Вскочив с кровати и машинально прихватив волосы резинкой, я торопливо подошла к двери. Почему-то я даже не спросила: «Кто там?»; откинула щеколду и открыла дверь…

Там стоял он – Николай II, пока еще Император всея Руси. По его виду сразу становилось понятно, что он очень долго собирался прийти ко мне, а потом еще какое-то время мялся у двери, не решаясь постучать. Но отчего-то меня несказанно обрадовал его визит. Словно подсознательно я ждала чего-то подобного.

– Я прошу прощения за поздний визит… – тихо произнес он, делая усилия воли, чтобы не выдать своего волнения, – Алла Викторовна… Не будете ли вы любезны прогуляться со мной по саду перед сном?


13 мая 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Господин фон Плеве оказался человеком хоть и неглупым, но, мягко выражаясь, упертым и зацикленным лишь на том, чтобы закручивать гайки до упора, держать и не пущать. А ведь в поддержании надлежащего уровня государственной безопасности – это только одна сторона медали. Или даже не сторона, а ее небольшой фрагментик. Как донести до сознания этого человека, что если преследовать за любую критику как за потрясение основ, то можно доиграться до тяжелых последствий – вроде крестьянских бунтов и революций? Бунт любого масштаба вообще-то должен считаться ЧП как минимум губернского уровня, с разбором полетов на уровне монарха, посадками и отставками. А если заметать мусор под ковер (как это делается сейчас), то не успеешь оглянуться – и здравствуй, Семнадцатый Год, сперва Февраль, а потом сразу Октябрь.

Конечно, императрица Ольга, когда придет к власти, эту лабуду сразу поменяет, ведь, как говаривал генерал Куропаткин в своей прошлой жизни: «…она у нас с краснинкой». Но сколько воды утечет до тех пор и сколько людей погибнет, в том числе и сам господин Плеве, которого эсеры уже собрались покритиковать при помощи динамита. А ведь это неправильно, когда динамит остается последним и единственным способом критики. Умные люди все понимают, но никто ничего не может изменить, потому что изменений не желает сам император Николай. А зачем менять, если пока все худо-бедно работает? Или все просто – не понимая в принципе, как функционирует государственный аппарат, Николай по максимуму пытается зафиксировать стабильность, достигнутую при прошлом царствовании. Недаром же и люди в его окружении – в основном из отцовской команды; но то, что работало при Александре Третьем, выглядит совершенно нежизнеспособным при Николае Втором. Десять лет у власти привели его к позору проигранной русско-японской войны, следующие десять лет приведут на порог абсолютно ненужной России Первой мировой, потом еще три года до Революций Семнадцатого года, еще год – и Ипатьевская Голгофа.

При всем при этом имеет место загадочный парадокс. Господин фон Плеве и его предшественники, закручивая гайки, создали фактически полицейское государство, где давление правительства на общество дошло до максимума. За малейшее проявление протеста против собственников предприятий, а также властей рабочих арестовывают, сажают в тюрьму и отправляют в ссылки. Если разобрать случаи протестов, бунтов и мятежей, то все они проистекают исключительно из мелочной жадности владельцев предприятий. Это только потом, когда ситуация уже накалена, к делу подключаются революционные агитаторы. Там, где люди довольны жизнью, им ловить нечего.

И в то же время контрразведка и режим секретности отсутствуют напрочь, иностранных шпионов развелось как тараканов у нерадивой хозяйки на кухне, а высших эшелонах нельзя плюнуть, чтобы не попасть в масона или агента влияния – по преимуществу французского, но попадаются и англичане. Каждая уважающая себя аристократическая семья, начиная с правящего семейства, стремится обзавестись для своих детей настоящей английской бонной. И это притом, что последние полвека викторианская Великобритания на случай возможной войны являлась вероятным противником №1. Что делать Стране, если элита сошла с ума и сама мастерит себе гильотину и воспитывает своих палачей?

Хорошо хоть фон Плеве понимал, с кем он сейчас разговаривает, иначе было бы недалеко до беды. Вячеслав Константинович – человек жесткий и властный, при этом со своими противниками поступает весьма круто. Вон, полковника Зубатова, который умнее его во сто раз, загнал в ссылку в захолустный Владимир. И ведь точно – ни одна мысль из тех, что мы со старшим лейтенантом Мартыновым пытались донести до Плеве, не находила отклика в его сознании. Держать и не пущать – и все тут. Если вы имеете цепного сторожевого пса, то бесполезно учить его охоте на белок или поиску взрывчатки. Он просто не воспримет ваших команд. Так и будет сидеть и гавкать на прохожих, чтобы не ходили тут и не мешали нести службу.

Единственный вопрос, при обсуждении которого Вячеслав Константинович оживился, была борьба с террором. На этом вопросе, начиная с убийства народовольцами царя Александра Второго (то есть за последние двадцать лет) он уже, можно сказать, собаку съел, и это единственная тема, в которой его модус операнди является оправданным. Но и тут не все так просто, как хотелось бы. Система давала сбой, как только речь заходила о классово близких особах, особенно о шпионах, действующих под прикрытием занятием крупным бизнесом. Попробуй арестуй такого – с миллионами фунтов в кармане; а ему эти фунты нужны как раз для финансирования террора и подрывной деятельности.

– Вы поймите, Вячеслав Константинович, – говорил Плеве старший лейтенант Мартынов, – терроризм и шпионаж нынче ходят по одной узкой тропке и зачастую террористы работают по указке иностранных заказчиков, подготавливая убийства русских адмиралов. Вместе с японской разведкой против нас, так сказать, глобально, сейчас действуют британские, а также германские и даже французские разведслужбы. При этом на местном, так сказать, уровне, в Финляндии особо активны шведы, жаждущие реванша за Полтаву и Гангут, а на Кавказе и Туркестане турки, которым в прошлом тоже немало досталось от русского солдата.

И снова все впустую – с тем же успехом старший лейтенант Мартынов мог бы раскрывать тонкости контрразведывательной работы перед чурбаком, на котором тешут кол. Никакой разницы с головой господина фон Плеве. Этот человек был свято уверен в существовании некой внутрироссийской группы главных революционных заговорщиков, после ареста и устранения которых все проблемы с террором и революционными выступлениями решатся сами собой. Это уже, простите, не вопрос тех или иных фактов, которые можно обсуждать, а вопрос веры, или, скорее, суеверия…

Когда господин фон Плеве, напоследок окинув нас тяжелым взглядом, ушел, в комнату, где мы вели переговоры, зашли вдовствующая императрица и император. Сморщившись от плавающего слоями табачного дыма и взмахнув несколько раз веером, разгоняя особо нахальные клубы, Мария Федоровна вздохнула и задала только один вопрос, который, в общем-то, был уже не нужен, потому что и она, и ее сын слышали весь разговор до последнего слова.

Я честно ответил, что Вячеслав Константинович обнаружил качества человека, безукоризненно преданного России, престолу и императору лично, но на этом все положительные качества заканчиваются, а все остальное они слышали сами. Тут надо что-то делать, иначе даже со всем нашим противодействием вполне может случиться повторение пройденного материала.

Николай нахмурился и сердитым тоном сказал:

– Господин Иванов, вы же сами сказали, что господин фон Плеве безукоризненно предан нам и России, и мы считаем неправильным выгонять нашего верного слугу только потому, что он недопонимает какие-то там ваши теории…

– Ваши императорские величества, – поднял руку старший лейтенант Мартынов, – не надо никого выгонять, тем более Вячеслава Константиновича. Для обеспечения государственной безопасности требуется спецслужба, отдельная от других ведомств и независимая от МВД, которая будет напрямую подчиняться первому лицу государства и которой в итоге будет дело до всего, что может повредить этой самой государственной безопасности. Собрать туда лучших молодых специалистов от департамента полиции, отдельного корпуса жандармов, налогового ведомства, а самое главное – армейских и флотских офицеров, имеющих соответствующие склонности, – и поставить перед ними ясную и четкую задачу. Пусть делают что хотят, но угрозы существованию Российского государства должны быть устранены. И вот когда господа, сидящие по Лозаннам, Бернам и Женевам и рулящие оттуда террором в России, узнают, что им под задницу тоже могут подсунуть полкило динамита… Ну вы меня понимаете. А за МВД оставить городовых, уголовный розыск и прочее городское и сельское благочиние – на радость добропорядочным обывателям.

– Я вас понял, Евгений Петрович, – кивнул император, – такой вариант, наверное, будет наилучшим. Но скажите, как вы предлагаете назвать эту вашу спецслужбу и кого назначить ее руководителем?

Старший лейтенант Мартынов пожал плечами.

– Поскольку, Ваше Величество, – сказал он, – желательно, чтобы аббревиатура была благозвучной, назвать эту структуру можно Службой имперской безопасности, сокращено СИБ, или министерством государственно безопасности, то есть МГБ… Возможно, до уровня министерства служба дорастет не сразу, но начинать бороться с врагом всерьез требуется немедленно, иначе мы рискуем прозевать следующую волну террора. А руководителем этой спецслужбы я бы предложил назначить полковника Зубатова. Он умен, предан Вашему Величеству, имеет практический опыт работы и, самое главное, находится в контрах с господином Плеве, а следовательно, не будет сговариваться с ним за вашей спиной.

– Зубатов… – несколько разочарованно протянул Николай, – как же, помню такого. Кажется, он возился с какими-то там прожектами рабочих экономических обществ… Стоит ли вообще доверять такому человеку?

– Но, Ники! – воскликнула Мария Федоровна, – полковник Зубатов – это один из твоих самых преданейших слуг.

– К вашему сведению, Ваше Величество, – поддержал я вдовствующую императрицу, – когда в нашей истории полковник Зубатов узнал о вашем отречении от престола, он тут же застрелился, понимая, что все, чему он служил, прекратило свое существование и ему теперь незачем жить. А что касается идеи господина Зубатова о создании подконтрольных правительству рабочих профсоюзов, то должен напомнить вам очень простую и древнюю истину – то, что вы не можете победить, необходимо возглавить. Подконтрольные правительству профсоюзы сделают то, что не в силах сделать будет никто, то есть исключат стачки из числа методов конкурентной борьбы…

– Вот видишь, Ники, – сказала сыну вдовствующая императрица, – соглашайся. В конце концов…

– В конце концов, маман, – сказал Николай, – в самом ближайшем будущем я собрался уходить на покой, так что это будет уже не мое дело, а дело моего преемника или преемницы. Но я согласен, что Службе Имперской Безопасности быть, и немедленно дам указание вызвать сюда господина Зубатова. И если господин фон Плеве вздумает противиться Моему указанию, то пусть пеняет на себя. Впрочем, на этом все, господа. Пойдемте, маман, нам еще много чего надо обсудить.


16 мая 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

Надворный советник (подполковник полиции) Зубатов Сергей Васильевич.

Три дня назад, около полуночи, в дверь дома в котором я квартировал, громко постучали. Грешным делом я подумал, что, даже запихав меня сюда, в захолустную глушь Владимира, господин фон Плеве не успокоился и решил загнать меня еще дальше на восток, в какой-нибудь Тобольск или Туруханск. Однако когда я открыл, то увидел, что это всего лишь местный почтмейстер – существо безобидное, деликатное, хотя по вечерам и очень сильно пьющее. Бело видно, что совсем недавно с беднягой произошло нечто такое, что заставило его разом протрезветь. По крайней мере, на это указывали бледный вид и крупные капли пота на лбу.

– Вам телеграмм-мма, – пробормотал почтмейстер, протягивая мне сложенный вдвое бланк, на лицевой части которого был вытиснен большой двуглавый императорский орел, – императорская, от самого государя-императора Николая Александровича. Получите, распишитесь.

Итак, находясь в состоянии изрядного замешательства, я принял бланк из почтмейстерских рук, разорвал заклейку и, развернув бланк, прочел:

– «Уважаемый господин Зубатов. Мы повелеваем, чтобы получением сего вы незамедлительно прибыли к Нам в Александровский дворец Царского Села за получением нового служебного назначения. Любую попытку помешать вам в этом мы будем считать нарушением Нашей священной монаршей воли. Подписано собственноручно: Николай.»

Сказать честно, в первый момент я был ошарашен так же, как и несчастный почтмейстер, который, получив такую телеграмму, в верноподданическом экстазе решил самолично отнести ее адресату. А то как бы чего не вышло. А ведь что-нибудь обязательно выйдет, потому что, узнав об этой телеграмме, господин фон Плеве будет натурально взбешен. И выплескивать свое бешенство он станет на подчиненных, которым придется провести несколько неприятных деньков. И хоть прежде я принял твердое решение окончательно отойти от дел и более не играть в эти игры, у меня даже мысли не возникло о том, чтобы не выполнить повеление Государя. Если я ему нужен, то требуется бросить все и бежать на зов. Причем не в рассуждении собственной карьеры, а исключительно исходя из государственной пользы. И плевать на господина фон Плеве. Конечно, он может попробовать устроить мне дополнительные неприятности, но они ничего не стоят по сравнению с вызовом от самого Государя.

Той ночью я никак не мог заснуть и проворочался до первых признаков рассвета. Меня мучили размышления о том, для чего же я понадобился Государю. Но, несмотря на все мыслительные усилия, я так и не пришел ни к какому определенному мнению. Для должности министра я был человек молодой и малозначительный, а чиновниками ранга ниже министра Государь, скорее всего, лично не занимается.

Утром, перед тем как отправиться на вокзал, я заехал в Полицейское городское управление на Девическую улицу в дом 19, к Владимирскому полицмейстеру, коллежскому асессору Иванову, которому вменялось контролировать мое пребывание во Владимирской ссылке, и с некоторым чувством злорадства продемонстрировал ему послание государя-императора. Тот, конечно, уже был проинформирован о факте получения мною таковой телеграммы, но не имел даже малейшего представления о ее содержании. В выражении его лица, когда он читал повелевающие строки императорского послания, смешались ужас и благоговение; несколько раз он бросил на меня удивленно-недоумевающий взгляд из-под развесистых бровей.

Благоговение проистекало из того, что за весь срок его службы такому мелкому чиновнику, как коллежский асессор, еще не доводилось (да и, наверное, не доведется) держать в руках телеграмму, можно сказать, собственноручно отправленную государем-императором, а ужас был вызван тем, что эта телеграмма принуждала полицмейстера нарушить строгие указания, данные ему вышестоящим начальством. После некоторых колебаний (ибо господин фон Плеве имеет очень тяжелую руку и дурной нрав) полицмейстер встрепенулся и сообщил мне, что я, разумеется, обязан исполнить повеление государя-императора, но при этом мне (под мою личную ответственность) запрещается отклоняться от маршрута, вступать в контакты с моими бывшими сослуживцами, а также посторонними лицами. Ну, ничего иного он сказать и не мог.

Разумеется, я понимал, что стоит мне выйти из присутствия, как полицмейстер отправит господину фон Плеве телеграмму о случившемся чрезвычайном происшествии, но даже тот, с учетом неповоротливости бюрократического аппарата МВД, не успеет ничего предпринять до тех пор, пока я не прибуду в Царское село.

Так оно и получилось. Телеграмму Государя в пути мне больше предъявлять не пришлось. В Москве я с минимальной задержкой пересел в поезд, идущий до Санкт-Петербурга (ибо между двумя столицами ходили они так же часто, как и вагоны конки), ночь провел в пути, утром пересел на поезд до Царского села и около полудня с телеграммой в руках стоял уже перед Александровским дворцом.

Государь, как это ни странно, принял меня незамедлительно. Причем разговор происходил не в рабочем кабинете, а в одной из гостиных дворца. Помимо меня и Его Императорского Величества, там присутствовали еще два человека в мундирах русских флотских офицеров. Воинская выправка обоих, некоторые специфические обороты речи и манера держаться говорили о том, что это действительно офицеры военно-морского флота – один в чине капитана первого ранга, другой в чине лейтенанта; но некоторые мелкие – точнее, мельчайшие – детали заставляли меня в этом усомниться. Самым ярким моментом, вызвавшим эти сомнения, было то, что два этих человека, несмотря на значительную разницу в возрасте и чинах, держались между собой почти НА РАВНЫХ – чего в русском императорском флоте БЫТЬ НЕ МОГЛО в принципе. Скорее кобыла извозчика закукарекает по-петушиному, чем господа морские офицеры поведут себя подобным образом. Такие отношения скорее свойственны революционным кружкам, внутри которых отсутствует жесткая вертикальная иерархия, а старшие товарищи служат для молодежи не командирами, а скорее учителями-наставниками.

Кроме того, как опытный полицейский чиновник я сразу заметил, что «неправильным» является не только их отношение к государю-императору, но и его отношение к этим двоим. Кто такой для самодержца Всероссийского обыкновенный флотский лейтенант, каких тысячи? И в то же время Государь называет этого лейтенанта Евгением Петровичем, а тот через раз называет его то Вашим Императорским Величеством, то просто Николаем Александровичем. Причем слова «Ваше Императорское Величество» произносятся без должного пиетета, как-то обыденно и дежурно, что тоже наводит меня на определенные мысли. И, самое главное – государь-император спокоен и расслаблен, и не обращает внимания на эти нарушения этикета и плохие манеры, будто тут, рядом с ним, стоят полноправные представители дружественной силы, равновеликой всей Российской империи, или же находящиеся в России инкогнито иностранные принцы крови. Но второй вариант я никак допустить не могу, поскольку для иностранных принцев эти двое имеют слишком уж русские манеры. О том, что это могла быть за сила, которую тут, в Царском селе представляли эти двое, я старался не думать, потому что додуматься тогда можно было черт его знает до чего.

Видимо, мои сомнения каким-то образом отразились у меня на лице, так как «лейтенант», которого государь называл то господином Мартыновым, то Евгением Петровичем, вдруг удовлетворенно кивнул и произнес загадочную фразу:

– Вот видите, Николай Александрович, а вы нам не верили. Господин Зубатов раскусил нас с первого взгляда, хотя многим умникам из вашего окружения мы морочим головы уже больше полутора месяцев. Божий дар, как и мастерство, как говорится, не пропьешь.

Государь-император смущенно пожал плечами и ответил не менее загадочными словами:

– Да, Евгений Петрович, вы опять оказались правы, и я вынужден признать превосходство ваших суждений. Господин Зубатов действительно вполне подходит для той работы, которую вы ему подобрали. Пора начинать вводить его в курс дела, пока он не решил, что вы какие-нибудь революционные агенты, которые пробрались в Царское село, захватили власть над Императором Всероссийским и крутят им как хотят.

– Это Ваш верноподданный, Ваше Императорское Величество, – ответил «лейтенант», – вы и вводите. А мы тут рядом постоим и, если что, поправим.

С каждой новой фразой «лейтенанта» и Императора Всероссийского недоумение мое все больше возрастало. Это какую же «работу» для меня подобрали эти двое, и кто они, черт возьми, вообще такие – посланцы Господа или Князя Тьмы, поскольку лица с меньшим статусом никак не могли вести себя подобным образом с государем-императором. И ничего не значит отсутствие при этих двоих нимбов, крыльев, рогов и хвостов; в конце концов, это атрибуты ангельской или демонической сущности являются чисто внешними и легко могут быть скрыты от человеческих глаз при надлежащем усилии их владельцев. По крайней мере, мне так кажется.

– Господин Зубатов, – сказал мне император Всероссийский, – Мы вызывали вас сюда для того, чтобы представить вам Михаила Васильевича Иванова и Евгения Петровича Мартынова – здесь, в Царском Селе, они представляют силу, которая на Тихом океане помогает нам сейчас и в хвост и в гриву громить японцев. Что же касается этих двух господ, то они, соответственно, оказывают Нам помощь в наведении порядка в нашем собственном доме, а также в правительстве. Именно они указали на необходимость создания Службы Имперской Безопасности, которая была бы отделена от Министерства Внутренних Дел и подчинена Нам напрямую, минуя всяких посредников. Они же и указали на вас, как на возможно руководителя этой службы, настояв при этом на проведении этого испытания, которое вы с блеском выдержали. И теперь Мы, государь-император Всероссийский, повелеваем вам занять должность директора этой Службы Имперской Безопасности и исполнять ее со всевозможным тщанием.

Вот, обращаясь ко мне, Николай Александрович снова заговорил так, как и положено государю говорить с верноподданным. Но все же я не мог не задать вопрос, касавшийся моих будущих взаимоотношений с господином фон Плеве.

– А причем тут господин фон Плеве? – с некоторым раздражением ответил государь-император. – Вы будете подчиняться напрямую только Нам, а с господином фон Плеве вы будете только раскланиваться при встречах, как один наш верноподданный с другим. Или не раскланиваться – это как вам будет угодно. При этом в обязанности вашей службы будет вменяться не только борьба с революционным террором и политический сыск, а также оказание давления на людей, желающих насильственным путем изменить форму государственного устройства Российской империи, но и борьба со шпионами и агентами влияния иностранных держав и, конечно же, предотвращение попыток государственных переворотов. Кроме этих политических задач, ваша служба должна будет способствовать поимке крупных мошенников, которые могут действовать на территории Российской империи. Пока это все, но со временем в деятельности вашей службы могут появиться и другие, дополнительные направления… Как говорил Наполеон – сперва требуется ввязаться в бой, а там будет видно.

После этих слов государь-император вздохнул и, бросив на «лейтенанта» внимательный взгляд, и добавил:

– Евгений Петрович, введите, пожалуйста, Сергея Петровича до конца в курс дела, а Мы, господа, вынуждены вас покинуть, потому что Нас, наверное, уже ждут.

Вот так исполнились все мои сокровенные мечты натянуть нос господину фон Плеве, одновременно доказав правильность своих методов работы.


16 мая 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Задержавшись тогда в Царском селе допоздна и оставшись ночевать в гостевых апартаментах, я как бы сама вынесла себе приговор. После того вечернего визита Николая и речи быть не могло о том, чтобы я вернулась жить во дворец Великого князя Александра Михайловича. Самодержцам не перечат. Естественно, что в обыкновение для нас с Николаем вошли и вечерние прогулки вдвоем по парку. Утром я садилась на пригородный поезд и ехала в Петербург по делам, а вечером возвращалась обратно. Всякий раз, как только за окном начинали сгущаться сумерки, я принималась ждать этого тихого стука в дверь. В ожидании я садилась перед зеркалом и расчесывала свои волосы. Странное дело – они как будто погустели за эти два с половиной месяца. Рыжина изрядно вымылась, и теперь волосы имели цвет тусклой меди. Мне больше не хотелось их подкрашивать. Я вдруг обнаружила, что натуральный их цвет – вовсе не «мышиный», как мне казалось ранее, а пепельно-русый. Теперь мне почему-то казалось, что этот цвет мне к лицу. А может быть, дело было в том, что и внутренне я тоже изменилась, и чтобы привлечь к себе хоть какое-то мужское внимание, мне больше не требовалось быть похожей на пожар.

Мы с Николаем как-то очень быстро и легко стали добрыми друзьями – нам было хорошо рядом друг с другом. Мой царственный спутник заметно преображался в моем обществе. Я видела в глазах его огонек жизни, свидетельствующий о том, что этот человек вновь испытывает интерес к происходящему вокруг. Я, конечно, умолчала о том, что обнаружила в себе сходство с его покойной женой. Он должен был признаться в этом сам…

Но вечерами между нами всегда возникало нечто большее, чем дружба – нечто такое, что с трудом поддается определению…

В тот самый первый вечер я вышла к нему в джинсах и легкой куртке-ветровке из моего собственного гардероба. Я вообще предпочитала носить свое и не собиралась ассимилировать под местных женщин. Мне категорически не нравились их чопорные и тяжелые одеяния с множеством юбок, с длинными рукавами и воротничками под горло. А уж прически! Это, на мой взгляд, был вообще какой-то кошмар. Из волос плели нечто совершенно чудовищное, и потом укладывали все это так, чтобы голова принимала какую-то невообразимую форму. Особенно портили эти прически молоденьких девушек – они казались значительно старше своих лет, и лишь в исключительно редких случаях прическа гармонировала с внешностью своей обладательницы. Ну, не знаю, как относились к этому другие из «наших», но на мой субъективный взгляд все это было именно так. Мне вообще их мода казалась в целом совершенно нелепой, но я, конечно, благоразумно держала эти соображения при себе. И при этом, если случай позволял, старалась одеваться исключительно в «наше» – ведь женская одежда двадцать первого века так удобна и красива, она призвана подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Но все же многие из этой эпохи находят ее не совсем приличной, и это весьма прискорбно. Мне оставалось в этом смысле лишь надеяться, что под нашим влиянием взгляды на моду все же скоро изменятся в сторону простоты и удобства.

Словом, когда я выпорхнула на крыльцо Александрийского дворца – в узких джинсиках, в курточке с капюшоном бледно-зеленого цвета, в белых кроссовках – Николай одарил меня таким взглядом, что я покраснела, будто девочка-подросток на первом свидании. В глазах императора явственно вспыхнуло то выражение, что, независимо от эпохи, всегда показывает влечение мужчины к женщине – и это невозможно скрыть никакими способами. Ну, может быть, это выражение было чуть более усиленным, потому что к чувствам Николая при виде красивой и стройной меня примешивалось еще и нечто такое стыдливое – о, штаны в обтяжку, всю попу обрисовывают! о, какой вырез на блузке! Ну да, вырез – это я раньше малость стеснялась своих «выдающихся достоинств», а теперь в некоторых случаях даже расстегиваю лишнюю пуговку – ну, разумеется, далеко не для каждого такая честь…

В общем, я поняла, что заколдованный Темный Рыцарь вполне может избавиться от чар… Тут, наверное, лишь вопрос времени и моего сердечного участия. Что ж, я готова. Мне бы не хотелось, чтобы этот блестящий мужчина на веки вечные запер себя в монастыре… А ведь он, насколько я знаю, собирался это сделать – после того, как сдаст, так сказать, свой пост.

Волосы мои так и остались схваченными ярко-фиолетовой резинкой. Вообще-то я обычно раз в месяц подрезала свои волосы, но здесь как-то бросила эту привычку, и они изрядно отросли, вместе с челкой, которая теперь задорной, чуть волнистой прядью ложилась наискосок моего лба.

О, я отчетливо видела, как он наблюдает за мной, пока я спускалась по ступенькам… А я делала это в какой-то игривой девчачьей манере – с легкой припрыжкой, благо удобная обувь мне это позволяла. В ритм моим шагам подпрыгивали собранные в хвост волосы… И Николай смотрел то на мои ноги, то на волосы, то на мое лицо. И мне было несказанно приятно от этого его взгляда; оттого, что он оживился и эта темная тень трагической отрешенности отступила с его чела.

Он галантно предложил мне руку, и мы не торопясь отправились вглубь парка. Похрустывал гравий под ногами, шелестела темная листва. Синие сумерки придавали таинственности этому парку – казалось, сейчас он наполнен сказочными существами, которые, прячась за деревьями, отовсюду наблюдают за нами. Проснулись ночные птицы – то и дело где-то высоко, среди ветвей, слышались их тревожные вскрики. И тогда я вздрагивала и непроизвольно крепче сжимала локоть моего кавалера – и он другой, свободной рукой, слегка прикасался к моей руке успокаивающим жестом. Вся эта наша первая прогулка вдвоем носила отпечаток какой-то сказочности. Мы долго молчали. И в это время каждый из нас слушал собственное сердце… И в это время между нашими душами происходило какое-то интимное общение без слов – мы привыкали к близости друг друга и к тому трепетному влечению, которое сразу же, с первого взгляда, возникло между нами. Мне казалось, что я слышу мысли Николая. Да-да – мысли его отчетливо воспринимались обращенной к нему частью моей души. Я, не глядя, чувствовала, что у него шевелятся губы… То, что он думал в этот момент, он должен был непременно мне сказать – пусть и не сейчас, пусть позже; и я была уверена, что так и будет. «Вы так похожи на мою покойную жену… – потрясенно думал он, бросая украдкой взгляд на мой профиль, – наверное, это непостижимый промысел судьбы, которая дала мне возможность познакомиться с вами… Мне так легко с вами, и так хорошо, и меня тянет к вам… Но только сейчас свежа еще рана от той трагической потери, и я не могу позволить себе признаться вам в том, что вы мне нравитесь… Наверное, это не совсем хорошо… А может быть, я и ошибаюсь. Ведь не бывает случайностей. И, наверное, Провидение послало мне вас, чтобы возродить к жизни мою омертвелую душу… Может быть, Господу неугодно, чтобы я падал слишком глубоко на дно скорби своей; может быть, он уготовил для меня нечто иное, нежели монашеские ризы… Я подумал об этом, как только увидел вас и узрел ваше удивительное сходство с моей незабвенной Алики…»

Потом он заговорил. Конечно же, разговор наш начался с вопросов, предписываемых правилами хорошего тона – он спрашивал, как я себя чувствую в этой эпохе, что думаю о ней. Нравится ли мне Царское Село и этот великолепный парк. Стоило начать беседу – и мы немного раскрепостились. Николай стал интересоваться «нашей» эпохой. Он сказал, что мечтал бы там очутиться хоть на несколько минут.

– А что именно вы хотели бы увидеть, Николай Александрович? – спросила я.

– Все эти чудеса, о которых ваши люди много рассказывают – самолеты, космические ракеты… Ну и вообще – увидеть, какой стала Россия через сто лет. Какой там народ… Чем он живет, о чем мечтает, к чему стремится…

– Ну, Николай Александрович, за несколько минут вы этого не узнаете, – ответила я. – Люди в России разные, у каждого свои представления о жизни. И сама жизнь тоже… не сказать, что идеальная. Много есть и неприглядного, и чудовищного, на ваш взгляд, но давайте пока не будем о плохом… Пока не будем, потому что мы как раз и явились в этот мир для того, чтобы это плохое никогда не случилось.

Он кивал в такт моим словам.

– И все-таки хотелось бы глянуть хоть одним глазком… Будущее! Оно так притягательно…

Он задумался, очевидно, представляя себе мир двадцать первого века. Наверняка он идеализировал его в своих представлениях – что ж, человеку это свойственно. А тем временем стало прохладней. На небе высыпали звезды… Что-что, а уж звезды здесь – не то, что там, в нашем времени. Здесь они яркие и близкие – очевидно, потому, что атмосфера в ЭТОЙ эпохе существенно чище. Такие звезды я раньше видела только в горах…

– Я вот думаю… – подал голос Николай, – родись я там, в вашем времени – чем бы мог я заниматься?

– О, вы наверняка нашли бы применение вашим талантам, – охотно подхватила я эту тему. – Вы могли бы стать, к примеру, инженером или архитектором… Ну не знаю… Политиком же вы не хотите быть?

– Пожалуй, нет, – немного подумав, ответил он. – Впрочем, честно говоря, не знаю. Но если я не справился с ролью императора, то, думаю, мне не стоило бы вообще ступать на эту стезю. – Говоря это, он как-то горестно хмыкнул и добавил: – Я с первого дня чувствовал, что быть императором – это не мое призвание. Но отказаться было немыслимо, и я тащил тот груз, который взгромоздила на меня судьба у смертного одра моего отца. Сначала я думал, что со временем станет легче, что я научусь быть настоящим императором, но становилось только тяжелее и тяжелее, а об остальном, Алла Викторовна, вы уже знаете.

Я не стала возражать. Немного помолчав, я мягко произнесла:

– Николай Александрович… Скажите, как вы собираетесь дальше жить? Я же вижу, какой груз вы носите в душе. Чувство вины и горечь потери, крах всех надежд – это и вправду тяжкое бремя для любого человека. Поделитесь со мной, я не осужу вас. Расскажите, что тревожит вас. Может быть, я смогу вам чем-то помочь…

Мне и вправду хотелось ему помочь. Я прекрасно видела, что он ни с кем не может поделиться своими тяжкими думами. Почему так? Наверное, потому, что на самом деле у него не было такого близкого человека, который понял бы его до конца. И я надеялась, что, может быть, мне удастся стать таким человеком. Просто выслушать по-дружески, поддержать его упавший дух… Очень он был мне симпатичен, этот русский император-неудачник. Тянулось к нему мое сердце, в котором расцветали нежность и сопереживание. Я так хотела его расколдовать, этого Темного Рыцаря…

Каждый вечер мы подолгу бродили по аллеям. Мы разговаривали. Точнее, говорил он. Я же не решалась вставить даже слово, боясь, что его порыв остынет. Он говорил со мной так, как если бы рассуждал сам с собой. Но при этом он чувствовал мою теплую руку на своем локте… И от этой близости, от этой его откровенности и открытости я все больше ощущала, как крепнет между нами некая невидимая связь. Связь, которую было трудно теперь оборвать… И я знала, что теперь это станет нашей доброй традицией – каждый вечер прогуливаться по парку. Я остро чувствовала, что нужна ему, что он придает большое значение нашему общению и видит в моем появлении некий высший промысел… Впрочем, так оно, скорее всего, и было на самом деле.


19 мая 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал

Борис Викторович Савинков, революционер, террорист, литератор.

Варшавский экспресс, в котором я путешествовал в вагоне первого класса, прибывал на вокзал ранним утром. Долой все предосторожности – благодаря содействию мистера Джона Доу, я теперь не русский подданный Борис Савинков, а состоятельный британец Гленн Форман, прибывший в Петербург по торговым делам. Ну, здравствуй, Питер, здравствуй, дорогой, ждут меня здесь вскорости великие дела… Такие великие, что у меня учащается пульс, когда я начинаю думать об этом. Последний раз подобное свершилось почти четверть века назад, когда народовольцы ликвидировали Александра Второго. Теперь мне предстояло повторить подвиг, который прежде совершили Рысаков и Гриневицкий.

Схожу с поезда и прогулочным легким шагом иду по перрону с одним легким саквояжем в руке. Там тугая пачка фунтов и аккредитивы на предъявителя. Это пока еще не тот миллион швейцарских франков, который мне обещали в качестве вознаграждения, а всего лишь оружие, необходимое в нашей борьбе. Обычно полиция не обращает внимания на одетых с иголочки состоятельных господ. В понимании городовых и филеров, революционер – это бедный, плохо одетый человек с голодными глазами. Они совсем не ждут, что бомбу в царя или его министра может бросить хорошо одетый и подстриженный по последней моде господин. Помимо конспирации и свободы перемещения, которые обеспечивает респектабельный внешний вид состоятельного господина, деньги в моем саквояже сами по себе являются оружием. Они отпирают прежде закрытые двери и помогают найти друзей там, где их отродясь не было.

Кроме того, респектабельный господин с британским паспортом вполне может зайти в оружейную лавку и закупить пистолет для самообороны от городской шпаны, которой в столице Российской империи предостаточно. Вплоть до самого современного браунинга образца 1903 года. Убойная, скажу я вам, вещь, способная вдребезги разнести любую мишень, к тому же красивая и приятно лежащая в руке. Хоть наш руководитель Евно Азеф, по поводу которого меня предупреждал мистер Джон Доу, считает, что мы должны действовать исключительно при помощи динамитных бомб, но я предпочитаю быть готовым к любым случаям. В конце концов, бомба может просто не сработать и при взрыве цель остается в живых – вот тогда стрелять в нее из надежного пистолета гораздо удобнее, чем колоть кинжалом. Человек, когда его режут живьем, визжит и дергается, и из него во все стороны брызжет кровь. Нет, уж лучше с некоторого расстояния из пистолета, а чтобы наверняка – головки мягких браунинговских пуль крест-накрест надрезаются острым ножом, чтобы те сами «тюльпанчиком» раскрылись в теле.

Итак, прохожу между колоннами дебаркадера и выхожу на Измайловский бульвар. На перроне полно явных видимых всем городовых и тайных полицейских шпиков, но на такого респектабельного меня не обращает внимания ни одна дрянь. Зато обращают внимание женщины облегченного поведения, но они мне сейчас неинтересны. Видя мое чуть брезгливое выражение лица, жрицы платной любви возвращаются на свои исходные позиции. Такой респектабельный господин, как я, никогда не будет снимать шлюх на вокзалах. Подруги по борьбе в этом смысле обходятся значительно дешевле и от них почти нет риска заразиться нехорошей болезнью, тем более что почти все они сами вешаются мне на шею. Этих подруг я меняю так часто, что все они стали для меня на одно лицо, и я почти не отличаю одну от другой. А может, это и к лучшему. Превратности революционной жизни велики, и поэтому меняются мои временные подруги достаточно часто. И хоть внутри нашего сообщества взаимоотношения достаточно интимные (в смысле, духовно-доверительные), я не хочу привязываться ни к одной из своих временных подруг. Ведь они – всего лишь хворост, которому предстоит сгореть в огне революции, а меня ждет великое будущее.

Выйдя на бульвар, оглядываюсь по сторонам. Стоит великолепная погода, как раз под мое сегодняшнее настроение. На мне – шляпа-котелок и серый костюм в мелкую полоску, в руке то самый саквояж, через руку аккуратно перекинут плащ, а кончики подкрученных усов воинственно торчат, всех как на портретах германского императора Вильгельма второго. Иду я, молодой и удачливый; с виду обычный человек, но на самом деле – вершитель истории… И барышни – не те, что на вокзале, а совершенно обычные – чуть дольше задерживают на мне взгляд, и улыбаются игриво, и строят глазки, и поправляют свои шляпки. Но и такими барышнями у меня сейчас заниматься совершенно нет времени. Требуется подготовиться к тому подвигу, что мне предстоит совершить. Совершить во имя Революции, прославив в веках свое имя… Дело это совсем не пустяковое, и потому нужно тщательно обдумать все детали и учесть малейшие нюансы.

Я поднимаю руку в призывном жесте, и ко мне тут же подлетает лихач. Коляска у него лаковая, колеса на эллиптических рессорах, а серый в яблоках конь буквально лоснится от сытости и здоровья. Я сажусь в коляску на мягкое сиденье, ставлю саквояж на колени и командую: «В «Националь!»»

Дорогой я продолжаю размышлять о грядущем деле. Я не могу проколоться. Просто не имею права. И я смогу… Непременно смогу это сделать – убить русского царя Николая II. Этого кровавого сатрапа, проклятого своим народом. Я осчастливлю Россию, освободив ее от мучителя. Мы давно уже планировали это сделать, но появление мистера Доу с его деньгами ускорило воплощение наших планов. И ведь именно мне выпала такая честь – устранить императора… Мне, разумеется, несказанно польстило, что мистер Доу обратился не к кому-то ко мне, но, конечно, в одиночку мне не справиться с этим поручением. И потому я прибыл первым и с деньгами, в первую очередь, для того, чтобы обосноваться – снять конспиративные квартиры и мастерские, в которых будут изготовлены бомбы. Я же говорил, что деньги – это тоже оружие. Остальные члены моей группы подъедут позже. Но, кроме того, мистер Доу дал мне еще несколько явок и назвал пароли, которые сидят теперь у меня в голове.

Однако наибольшая ответственность все же лежит на мне. Это именно я должен придумать план ликвидации царя Николая. И план этот должен сработать наверняка, что особенно сложно в связи с тем, что, по сведениям мистера Доу, с момента смерти императрицы царь ни разу не покидал Царского села.. Ну что ж, у меня был хороший учитель – Азеф, и будет вполне закономерно, если я во всем его превзойду. О, они там, в Боевой Организации, еще не знают всех моих возможностей… Вот он – шанс показать себя! Когда Азеф услышит о моем подвиге, он будет рвать на своей голове остатки волос от досады – как же это, его обскакали и даже не поставили в курс дела…Тут может быть два варианта. Либо Азеф действительно является агентом охранки – и тогда они его арестуют по подозрению в причастности к этому убийству, либо он не является агентом – и тогда для него все пройдет как обычно. Он скроется от преследования, заляжет на дно, а потом снова объявится в Швейцарии, собирать очередную группу для очередного дела. Провокатор Азеф или нет, но все равно все должно быть сделано с особым тщанием. Но я еще обдумаю все детали, когда на снятой мною конспиративной квартире соберутся остальные участники нашей группы…

Пока же копыта лошади цокают по питерской брусчатке, а мною все сильнее овладевает знакомое возбуждение… Так всегда бывает перед «делом». Кажется, будто какая-то сила приподнимает меня над землей, и при этом мозг словно озарен светом некоего откровения. И в этот момент я сильно, неистово люблю жизнь – люблю как раз за то, что она так восхитительно коротка, что она может закончиться в любую минуту… Мне бы не хотелось становиться стариком. Учитывая род моей деятельности, можно предполагать, что едва ли я умру в своей постели, при враче и нотариусе. Нет; жизнь моя пронесется по небосклону Мироздания ослепительной вспышкой… Но долго еще на Руси будут помнить мое имя; его занесут в анналы истории как имя героя и спасителя России. А может быть, как злодея и душегуба; мною будут пугать детишек, чтобы они не баловались… Впрочем, все это неважно. И Революция неважна. Важно только мое место в ней и та слава, которую я оставлю после себя. Мне нравится моя жизнь, мое дело, и сам я себе нравлюсь, вот такой, какой есть – умный и коварный, упрямый и обворожительный… А ведь в душе я поэт и романтик – наверное, именно поэтому женщины тянутся ко мне. Нет, я никогда не читаю им своих стихов, но эту вторую мою суть они видят в глубине моих глаз. Ведь неоднократно мне приходилось слышать, что у меня «удивительный взгляд»…

Почему же я выбрал путь террора? Я талантлив, я мог бы писать повести и стихи, издавать книжки… А потому, что быть просто писателем – скучно. Скучно и неинтересно. У писателя должен быть обширный жизненный опыт… Я не умею фантазировать. Но красиво и убедительно складывать слова могу. И когда-нибудь, если проживу достаточно долго, непременно напишу мемуары, в которых опишу свою деятельность. Опишу так, что многие захотят повторить мой жизненный путь… А путь мой – это борьба за социализм. Я чувствую в себе огромный потенциал. О, я мог бы изменить весь мир… И я постараюсь это сделать. Обязательно постараюсь. Смерть русского царя послужит началом великих перемен, и эти перемены обязательно будут носить мое имя. Пройдет сто лет – и этот город будет носить мое имя, а на каждом углу тут будут стоять мои памятники. Ну конечно, мои – не Азефа же, который толстый, страшный, и к тому же еще полицейский провокатор.


21 мая 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, Владимирский дворец, кабинет ВК Владимира Александровича

Главнокомандующий гвардией и пожизненный регент Российской империи Великий князь Владимир Александрович

После сытного обеда, по закону Архимеда (то есть исходя из заведенных в его доме порядков), великий князь взял со стола меню и удалился к себе в кабинет, чтобы там, в тишине и покое, собственноручно сделать на нем пометки о своих впечатлениях относительно вкуса блюд. Для Великого князя это было весьма ответственное дело. Он обладал огромной коллекцией таких заметок – благодаря им он мог в точности описать каждый свой обед. Нам – людям, привыкшим питаться для того чтобы жить – не понять тех, кто жил для того, чтобы есть…

За этим благородным занятием и застала третьего сына императора Александра Второго его супруга, Великая княгиня Мария Павловна, урожденная Мария Александрина Элизабета Элеонора, дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II и Августы Рейсс-Шлейц-Кестрицской.

Эта блистательная женщина шкафообразных габаритов, на квадратном лице которой застыло вечно брезгливое выражение, свойственное обычно базарным торговкам, среди Романовых была вечно второй по влиянию после вдовствующей императрицы Марии Федоровны, но зато прочно удерживала звание первой интриганки Российской Империи. Современники отмечали, что супруга Великого князя Владимира Александровича была крайне амбициозна и считала, что занимаемое ею место не соответствует ее происхождению и талантам*. Как раз поэтому с того момента, как стало известно о возможном самоустранении Николая Второго, Владимирский дворец неизбежно становился эпицентром проанглийского заговора, у руля которого стоял не сибаритствующий Великий князь, а его деятельная и неудовлетворенная своим статусом супруга.

Историческая справка: * Придворный чиновник генерал А. А. Мосолов писал о ней в своих эмигрантских мемуарах: «Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича».

Явная слабость Николая как правителя, неизлечимая болезнь Георгия и стойкое нежелание Михаила занимать трон вот уже больше десяти лет подпитывали эти амбиции надеждой, что однажды на престол Российской империи взойдет или ее супруг, Великий князь Владимир Александрович (следующий в линии наследования после Александра III), или один из их сыновей. Такими она и воспитала своих детей – избалованными, живущими в вечном ожидании того, что однажды на кого-то из них свалится манна небесная в виде царского трона и прилагающихся к нему молочных рек с кисельными берегами. Помимо всего прочего, вступая в брак, Мария Павловна наотрез отказалась принимать православие; а по законам Российской империи, даже бы если открылась такая вакансия, права на престол детей, рожденных от не православной матери, становились сомнительными и могли быть оспорены*…

Примечание авторов: * С точки зрения Марии Павловны, одно другому не мешало. В нашем прошлом она даже благословила союз своего сына Кирилла с британской принцессой Викторией-Мелитой, которая: во-первых – тоже отказалась принимать православие; во-вторых – была разведена; в-третьих – приходилась Кириллу непозволительно близкой родственницей, ее мать была родной сестрой отца Кирилла; в-четвертых – исходя из первых трех пунктов, император Николай II наложил свой категорический запрет на этот брак. Таким образом, потомки Кирилла Владимировича и Виктории-Мелиты, называющие себя Домом Романовых, к настоящим Романовым не имеют ровным счетом никакого отношения. А их попытки пристроить к Кремлю для себя некое сооружение, чтобы после обозвать его троном Российской империи, и вовсе выглядят по меньшей мере смешно.

Ворвавшись в кабинет своего мужа, Мария Павловна уперла руки в боки и, возведя очи горе, возопила, как иерихонская труба:

– Вольдемар! Как ты можешь заниматься такой ерундой, когда нашему мальчику грозит ужасная опасность?

Великий князь, за тридцать лет брака привыкший к поведению своей супруги, поднял голову от своих записок, хмыкнул и задал вполне резонный вопрос:

– Какому из наших мальчиков, моя дорогая, как ты говоришь, грозит ужасная опасность?

– Как какому?! – вскричала Великая княгиня, – конечно же, Киру. Когда тот собрался выехать из этого ужасного Порт-Артура для поправки расшатанных войной нервов, этот ужасный Мишкин, который как с цепи сорвался, приказал снять его в Мукдене с поезда, арестовать, якобы за дезертирство, и посадить в каталажку вместе ворами и убийцами. А когда Боб явился выручать своего брата, он был обезоружен, избит и помещен под арест в соседнюю камеру*. Вольдемар! Ну не сиди же здесь как остолоп, делай что-нибудь. Иди к Ники и потребуй, чтобы наших мальчиков немедленно освободили, а этого негодяя Мишкина наказали за своеволие.

Примечание авторов: * Из врожденной скромности Мария Павловна забыла рассказать, что ее ненаглядный сын Борюсик пытался стрелять в Михаила из револьвера, но от удара по руке, нанесенного полковником Новиковым, пуля ушла в потолок. После чего и наступили вышеописанные последствия. Характеристика, которую при этом Новиков дал Борису Владимировичу, звучала коротко: «Невоспитанный говнюк».

– Так, – сказал Владимир Александрович, – а я-то думал, что это Андрей вляпался в какую-то дурацкую дуэль из-за своей разлюбезной Малечки, которую, между прочим, успела перепользовать уже половина Великих князей.

– Вольдемар! – воскликнула Мария Павловна, – да как ты можешь такое говорить?! Наш мальчик посещает эту женщину только для того, чтобы сбросить свое мужское напряжение. Я сама дала ему на это разрешение, чтобы он не обращался к совсем уже падшим уличным женщинам.

– И это напряжение, – громогласно съязвил Великий князь, – сейчас он сбрасывает в компании своего кузена Сергея Михайловича. Интересно, они записываются к Кшесинской на прием по очереди, или шпилят Малечку вдвоем, по-гусарски, сразу в два смычка?

– Да как ты можешь такое говорить, Вольдемар! – топнула ногой Мария Павловна, – наш сын всего лишь культурно отдыхает в компании интеллигентной женщины. Кстати, давно пора его женить на достойной его положения девушке из Европы…

– Женить пора всех троих наших оболтусов, – проворчал Владимир Александрович, – а то повадились, понимаешь, «отдыхать» с певичками да с актрисками. Ты мне лучше скажи, что там тебе принесла на хвосте эта сорока из британского посольства мистер Роджерс? Я же видел, как вы шушукались между собою во время обеда, – голос Великого князя посуровел. – Только вот что, моя дорогая – говори мне всю правду, ничего не утаивая и не приукрашивая. Я ведь тоже не сижу в полном неведении. В Манчжурии тоже имеются офицеры гвардии, и многие, если не все, считают своим долгом проинформировать своего командующего о происходящих событиях.

Владимир Александрович похлопал рукой по пухлой, набитой бумагами папке и с гордостью произнес:

– Вот они, телеграммочки, благодаря которым, сидя тут, в своем кабинете в Санкт-Петербурге, я осведомлен о делах, происходящих в Манчжурии и ее окрестностях всяко не хуже твоего мистера Роджерса. Грози нашим мальчикам настоящая опасность, я бы давно уже предпринял для ее устранения надлежащие меры. Ты мне, душа моя, лучше скажи, это твоя телеграмма «Бросай все, немедленно выезжай в Петербург» заставила его сорваться с места и сесть на поезд, даже не утруждая себя выправлением отпуска, на который он, как Великий князь, несомненно, имел право?

Из Марии Павловны будто выпустили пар. Неловко переступив с ноги на ногу, словно ей нечего было сказать, она только растерянно кивнула.

– Вот видишь, сама виновата, – нахмурился Владимир Александрович. – А теперь скажи мне, что должен был подумать Михаил, который сейчас, несомненно, является Наследником-Цесаревичем, когда сразу после смерти императрицы наш оболтус сел в поезд и рванул в Петербург? А я тебе скажу, что он должен был подумать, понимая, что его брат немочен и в любой момент может отказаться от престола. Он подумал, что, пока он воюет с японцами, у него пытаются увести его законное место наследника-цесаревича, а в итоге и сам престол Российской империи, и что за этими попытками стоим мы с тобой, моя дорогая. А это даже не дезертирство с фронта, это заговор с целью узурпации престола. Тут давненько такого не было – лет двести, со времен поддельного завещания Петра Второго, но могу тебя заверить, что у Ники даже в таком болезненном состоянии хватит решимости и воли засунуть всех причастных к этому делу в казематы Шлиссельбурга и забыть о них навсегда. Это в обычных делах он тютя тютей, но когда хоть кто-нибудь хоть в чем-нибудь начинает перечить его монаршей воле – вот тогда, моя дорогая, жди настоящих неприятностей.

– Но, Вольдемар, – всплеснула руками Мария Павловна, – мистер Роджерс заверил меня, что уже в самом ближайшем будущем твой несносный племянник либо последует за своей супругой, либо отречется от престола и уйдет в монастырь.

Великий князь Владимир Александрович выпрямился в кресле и уставился на жену взглядом голодного василиска.

– Так-так, – медленно произнес он, – так, значит, подозрения Михаила были не беспочвенны, и ты, моя дорогая, со своими глупыми амбициями впутала нашу семью в историю, которая рано или поздно может привести всех нас даже не в Шлиссельбург, а на плаху. Никогда не думал, что на старости лет я доживу до такого позора. Хочешь узнать, что чувствует человек, которому топором перерубают шею? Ничего, в скором времени у тебя появится такая возможность, жаль только, что вместе с тобой, глупая курица, сгинем и я, и все наши дети.

– Но, Вольдемар, – расплакалась Мария Павловна, – я же не думала ни о чем таком, а только хотела как лучше. Мистер Роджерс, он сам ко мне пришел и сказал, что мой старший сын должен стать новым русским царем…

– И ты, как та глупая мышь, полезла в мышеловку за кусочком сыра, – вздохнул Великий князь, – сколько лет с тобой живу, Мария, и все не устаю удивляться. Вроде и умная ты у меня женщина… ну да ладно. Если этот Роджерс сам к тебе пришел, может, дела и в самом деле не так плохи. Съездим с тобой вместе в Царское село, покаемся перед Ники, может он и простит, потому что никогда не может долго держать зла. Что стоишь столбом, давай быстрее собирайся. И не беспокойся за Кирилла с Борисом – посидят немного на офицерской гауптвахте; Михаил лично меня заверил, что ничего с ними не случится. А Кирюха, быть может, еще и излечится от своего пьянства – все, как говорится, на пользу.


24 мая 1904 года, утро. Санкт-Петербург, ул. Жуковского, дом 31.

Дора Бриллиант, революционерка, террористка, еврейка и жертва режима.

В детстве мне часто снился один и тот же прекрасный сон – я, взрослая, в расшитом блестками обтягивающем трико, с сияющей, украшенной перьями, диадемой на голове, несусь на черном жеребце вдоль арены цирка. Сияя невозмутимой улыбкой, я выделываю на спине лошади смелые, головокружительные трюки; публика ахает, замирает – и разражается аплодисментами. И вот я, грациозно спрыгнув со спины коня, выхожу на середину арены и раскланиваюсь перед восхищенными зрителями, посылая во все стороны воздушные поцелуи. Сердце мое яростно стучит, на щеках горит румянец, грудь вздымается; все мое тело объято пьянящим ощущением абсолютного счастья…

Только во сне я испытывала такое чувство, но в реальности – никогда. В жизни я была робкой и застенчивой полной девочкой, с которой никто не дружил. В период отрочества моя внешность и вовсе испортилась – все мое лицо покрылось ужасающими прыщиками… Я тяжело переносила насмешки сверстников, хоть и старалась не показывать виду. Я сутулилась и одевалась во все темное, стараясь быть как можно менее заметной. И только во сне я перевоплощалась в необыкновенно прекрасную стройную циркачку, которой восхищались, которой рукоплескали… «Дора Бриллиант, королева цирка!» – так меня представляли там, в этом мире несбыточных грез; и слова эти еще долго продолжали звучать в моем сознании, когда я, уже проснувшись, лежала в своей постели с мокрыми от слез глазами…

Трудно не фантазировать о собственном величии, если имеешь такое красивое, звучное имя – причем настоящее, невыдуманное. Но кто я была на самом деле? Некрасивая девочка, которая, повзрослев, стала ненамного краше. Полнота, конечно, ушла, но мне все еще казалось, что окружающие смотрят на меня с насмешкой. Я старалась перебороть в себе это чувство, идущее из детства, и порой мне даже казалось, что это у меня получается. Прекрасные сны, к большому сожалению, перестали посещать меня, и я сильно скучала по тому упоительному ощущению собственной значимости. Но мое имя… Оно словно требовало использовать свой потенциал. И это несоответствие имени и моего места в жизни все время мучило меня – оно скребло непрестанно, не давая забыть о нем ни на минуту.

Но однажды все это прекратилось. Это произошло благодаря знакомству с людьми, идеи которых так точно соответствовали требованиям моей души, что я, войдя в их круг, испытала почти настоящую эйфорию. Первое время я даже не могла спать от радостного возбуждения – я нашла смысл своего существования! Этим смыслом стала революционная борьба. Теперь все встало на свои места… Революция! Она была как раз тем черным жеребцом, на спине которого я, улыбаясь, бесстрашно выделывала опасные трюки… Мой сон воплотился – таким вот неожиданным образом… Революция! Пылкие речи моих соратников по борьбе с самодержавием заставляли мое сердце биться горячо и вдохновенно. Теперь я жила полной жизнью. Теперь я видела в своем существовании великий смысл. Чувство собственной значимости, что давала мне наша организация, приподнимало меня над землей – я ощущала себя точно так же, как в том сне, когда была прекрасной и ловкой наездницей и ловила на себе восхищенные взгляды. Теперь я носила свое имя с гордостью, и про себя часто повторяла: «Я Дора Бриллиант – королева революции!» – и тихонько смеялась от счастья. О, теперь весь мир должен был рукоплескать мне! И он будет… Непременно будет… Ведь трюки, которые мне предстоит выполнять, и вправду смертельно опасны…

Я полюбила революцию горячо и страстно. Я полюбила товарищей, что рассказали мне о ней. Они относились ко мне с уважением и симпатией – так, как никто прежде не относился. И однажды среди этих людей, товарищей, я встретила ЕГО… В его глазах бушующим пожаром светился неукротимый фанатичный огонь, бледная кожа его была холодна и длинные пальцы нервически подергивались, когда он, глядя куда-то в пространство перед собой, излагал свои идеи. Он тоже любил революцию, но делал это с каким-то мрачным фатализмом; и для меня он стал ее олицетворением, ее героем и ее символом. И сразу я потянулась к нему всей своей душой, и невидимые нити связали меня с ним накрепко, на веки вечные… Все исчезало для меня, когда он останавливал на мне свой взгляд. И взгляд его менялся при этом. Он становился каким-то более человеческим, что ли… Фанатичный огонь в них притухал, и вместо него зажигалось нежное и трепетное пламя, будто от свечи…

Он находил, что я красива. Он любил целовать мои глаза… И влечение мое к нему было каким-то болезненно-неутолимым, словно тяга к кокаину. Странно, но, оставаясь наедине, мы с ним почти не разговаривали. Мне нравилось ощущать, как руки его, лаская меня, становятся теплыми. С упоительным наслаждением я ловила его дрожь, слушала его сбивчивое дыхание и неразборчивый шепот… Наши ночи были полны мистического ощущения какого-то непостоянства, какой-то трагической мимолетности, непрочности, балансирующей на краю небытия… Но я знала, что мы с ним – одно. Где бы он ни оказался впоследствии, я неизменно окажусь рядом. О, это я говорю так о наших душах… Они проросли в друг друга, образовав единое целое, неразрывное и вечное…

И мы оба были готовы отдать наши жизни во имя революции… «Дора, моя драгоценность… – говорил он мне, бывало, заглядывая в глаза и проводя пальцем по моей щеке, – что такое смерть? Это всего лишь небытие. Нет никакого загробного царства. Мы просто перестанем существовать, но деяния наши останутся в веках! Они изменят историю и принесут благо народу… Мы будем жить в сердцах тех, ради кого мы отдали свои жизни… О Дора… Знай всегда, что я люблю тебя. Ты прекрасна, Дора Бриллиант…»

Он погиб нелепо и… совсем не героически. Бомба, которую он снаряжал в ночь перед делом, взорвалась у него в руках. Он нечаянно сломал стеклянную трубку, что запускала смертоносный механизм – и прогремел взрыв, разорвавший его тело на части… Всему виной была просто дурацкая случайность, от которых никто не застрахован. Смерть его стала большой потерей для нашей организации.

Я же не чувствовала, что его больше нет со мной. Мне казалось, что он никуда не ушел. Я даже не оплакивала его смерть – я думала, он может обидеться на то, что я считаю его мертвым. По ночам мне отчетливо слышался его голос: «Ты прекрасна, Дора, Бриллиант…» И тогда я замирала в предвкушении его прикосновений… Но ничего не происходило, и я напоминала себе, что его больше нет. Но не могла, не могла по-настоящему поверить в это! Странно – я безоговорочно верила ему, когда он говорил, что смерть – это небытие; а теперь я была убеждена в обратном. Я знала, что, хоть он и умер, но он существует! Где-то там, за гранью нашего мира. Он ждет меня. Он любит меня и хочет быть со мной. Он – мой единственный любимый, первый и последний мужчина; никогда у меня уже не будет других…

Я отдам свою жизнь во имя революции. Я отдам ее ради твоей памяти, любимый! Я приду к тебе и буду с тобой навеки, где бы ты ни находился сейчас. Вот только придет срок… Только чтобы не зря… Чтобы наверняка…

Я долго ждала этого шанса. Я старалась быть примерным членом нашей Боевой Организации. Я хотела настоящего дела…

Наконец мне сообщили, что меня хотят задействовать в чрезвычайно важном мероприятии. Предстояло убить очень важную персону… Кого именно, мне, правда, не сообщили. На конспиративной квартире, которая находится в этом доме, мне предстояло встретиться с руководителем нашей группы Борисом Савинковым. Он должен был объяснить мне мою роль и задачу в готовящемся деле. Тогда-то мне и предстояло узнать, кто будет нашей жертвой…


26 мая 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, съемная конспиративная квартира по адресу: ул. Жуковского, дом 31 кв. 1.

Через неделю после своего прибытия в Петербург и за день до приезда Доры Бриллиант Савинков-Форман по объявлению в «Новом времени» снял для своей группы меблированную квартиру у одной немки, содержавшей пансион. Он сам продолжал быть богатым англичанином, агентом велосипедной фирмы, Дора играла роль его любовницы-содержанки и бывшей певицы варьете «Буфф», Сазонов был лакеем, а Ивановская – их экономкой. Мацеевский, Каляев и Дулебов снимали углы в других местах и встречались с Савинковым в городе под видом то торговцев папиросами, то разносчиков пирожков, то чистильщиков обуви.

Азеф наезжал в Санкт-Петербург непредсказуемо и со своей приметной рожей почти никогда не появлялся на конспиративной квартире группы Савинкова. С самим Савинковым Азеф при этом встречался в разных людных местах, варьете или ресторанах. И Савинков во время этих встреч каждый раз пытался угадать, прав ли был Джон Доу, говоря о его провокаторстве, или это наглый поклеп на честного человека. Если Азеф провокатор, то тогда и самому Савинкову в любой момент грозит арест. Но пока Бог миловал – слежки за собой Савинков ни разу не обнаружил и был почти уверен, что шефа оклеветали. Открыться же ему мешал миллион швейцарских франков, которыми в таком случае явно придется поделиться, отдав львиную долю.

А в квартире на Жуковской конспиративная жизнь группы Савинкова была разработана в мельчайших подробностях, согласно правилам все того же Азефа, как чрезвычайно опытного террориста. При этом ничего не вызывало у окружающих подозрений. Дора Бриллиант даже получила от квартирной хозяйки предложение сменить содержателя – мол, есть более выгодное предложение от человека, который усыплет красавицу-еврейку бриллиантами с ног до головы. Сазонов, честный и непьющий, подружился со швейцаром, был на хорошем счету у старшего дворника, а также являлся завидным женихом для всех молоденьких (и не очень) горничных в доме. Сазонов буквально прописался в швейцарской, Ивановская подружилась с дворничихой, в результате чего старший дворник по утрам пил кофе у них на кухне, а Савинков с Дорой уходили «гулять» на весь день, а на самом деле – имитировать подготовку к ложному покушению на Плеве и готовить настоящее покушение на Николая Второго.

Но вся эта конспирация Савинкова и его людей была из разряда «гремя ведром, тихо и незаметно ползет слон по посудной лавке». Дело в том, что старший лейтенант Мартынов, вместе с прочими аксессуарами привез с Дальнего Востока такую занятную книжку, как «Воспоминания террориста» авторства все того же Савинкова. И хоть к тому моменту, как в Царское Село с покаяниями явились Великий князь Владимир Александрович и его супруга, новорожденной Службе Имперской Безопасности было всего пять дней, все закрутилось почти немедленно. Слишком уж впечатлила государя-императора Николая Александровича кающаяся Михень, а это само по себе еще то зрелище. А если серьезно, то даже малейший намек на то, что в деле замешаны англичане, заставил его вспомнить о судьбе несчастного Павла Первого. Более того, он был уверен, что его дядюшка, король Эдуард VII (женат на сестре его матери) не был даже осведомлен о планируемой акции, проводимой по инициативе высшего эшелона британской номенклатуры.

Тут надо сказать, что умирать Николай Александрович больше не хотел и, совершая душеспасительные прогулки в обществе Аллы Лисовой, даже потихоньку начал строить планы на то время, когда он уже отойдет от дел и станет частным лицом. Кроме того, как добрый семьянин, Николай Александрович не хотел, чтобы его безвременная кончина усложнила жизнь его ближайшим родным или стала поводом для их безвременной смерти. Если начнется схватка за престол без правил, то никто не сможет гарантировать жизнь его сестрам, брату и матери, вдовствующей императрице Марии Федоровне. На троне требовалось продержаться ровно столько, сколько требуется для того, чтобы в Петербург явился его брат Михаил, овеянный славой победителя японцев, вместе с новообразованной на полях Маньчжурии лейб-кампанией. А дальше – примет он власть сам или уступит ее Ольге, всей силой своего авторитета поддержав сестру при восхождении на царство – Николая устроит любой вариант, лишь бы все прошло тихо и мирно, без попыток цареубийств, дворцовых переворотов и народных бунтов.

По этим причинам формирование штата Службы Имперской Безопасности, которое до того момента шло со среднеарифметической для этих времен скоростью, получило мощный электрический импульс в район ягодиц. Проще говоря, все забегали как укушенные. Указ Николая Второго о формировании Службы предусматривал изъятие в ее пользу из системы МВД Особого отдела Департамента Полиции, который становился руководящей структурой службы и всех охранных отделений, становящихся ее представительствами на местах. Кроме того, из системы МВД в пользу имперской безопасности изымался летучий отряд филеров под руководством Евстратия Медникова, а из состава ОКЖ к новому ведомству полностью отходила загранразведка. Также директор Службы получил право переводить или прикомандировывать к себе на неограниченный срок любого понадобившегося ему офицера или чиновника, к какому бы ведомству тот ни принадлежал.

В общем, структура новорожденной имперской спецслужбы, согласованная с Зубатовым и утвержденная Николаем Вторым, в общих чертах повторяла структуру КГБ СССР, разумеется, с некоторыми разумными изменениями. Так, например, четвертый отдел занимался борьбой не с антисоветскими, а с революционными и национал-сепаратистскими элементами, а «пятерка» противостояла не идеологическим диверсиям (дурацкое занятие для госбезопасности, этим должны заниматься другие службы), а обыкновенному террору. В остальном же все находилось на своих местах: первый отдел – загранразведка; второй – контрразведка; третий – армейская контрразведка; шестой – экономическая безопасность (мошенники, фальшивомонетчики и прочее), седьмой отдел – наружное наблюдение, основу которого составили люди Евстратия Медникова; восьмой – правительственная связь и девятый – охрана правящей фамилии и высших чиновников. Не все появилось сразу, и не все сразу заработало, но первые операции новой спецслужбы последовали почти сразу после начала ее формирования.

Первыми арестам подверглись отнюдь не революционеры, а замешанные в интриги с эсеровскими боевиками чиновники МВД, причастные к формированию «заказа» на убийство Плеве: бывший чиновник МВД Петр Рачковский, а затем, исходя из его показаний, и сам директор Департамента Полиции действительный статский советник Алексей Александрович Лопухин. При первых же допросах Зубатов и Мартынов успешно разыграли тактику «доброго» и «злого» полицейского. Зубатов, естественно, был добрым, а Мартынов злым. Рачковский даже ползал в ногах у Зубатова, умоляя о прощении, но все было в пустой след. Зубатов, которого при назначении император повысил сразу на два ранга (до статского советника) и помыслить не мог ни о каком прощении. Иудин грех – предательство интересов службы – непростителен.

Кстати, после первого допроса Лопухина ниточка в деле о заказе на фон Плеве потянулась дальше, к почти всесильному Сергею Юльевичу Витте, но тревожить это осиное гнездо было преждевременно. Хватало и других забот. Например, с господином фон Плеве, у которого все-таки хватило наглости явиться к императору Николаю и потребовать объяснений по поводу возвышения Зубатова и ареста Лопухина. Николай не стал выгонять наглеца, а просто бросил перед ним на стол протоколы допросов Рачковского и Лопухина, приправив это действо следующими словами: «Если вы, Вячеслав Константинович, оказались таким сундуком, который было невозможно сдвинуть с места никакими усилиями в течение полутора месяцев, то Мы, своей монаршей волей, сами предприняли все необходимые меры для того, чтобы уберечь ваше бренное тело от разрывания на мелкие кусочки». Читая эти протоколы, Плеве сначала покраснел от гнева, потом побледнел от ужаса – это когда до него дошло, какой клубок скорпионов и ехидн он умудрился пригреть на своей груди. Нельзя сказать, что господин министр остался доволен изъятием из сферы своей деятельности Особого отдела Департамента полиции, а также охранных отделений и права запрещать или разрешать различные политические структуры, но его протесты после таких откровений выглядели в значительной степени формально.

Для содержания подследственных новорожденной Службе Имперской Безопасности была выделена вся Петропавловская крепость, внутри которой в качестве внутренней охраны и силового обеспечения разместился лейб-гвардии 2-й стрелковый Царскосельский батальон под командованием генерал-майора Сергея Ивановича Кутепова*. Одновременно лейб-гвардии 1-й стрелковый батальон, шефом которого являлся сам император, был переподчинен девятому отделу Службы. По плану впоследствии этому батальону предстояло быть развернутым в полк, в обязанности которого войдет явная и тайная охрана и оборона Царского села и его окрестностей – и, стало быть, охрана царствующей фамилии. Но это так, лирическое отступление.

Примечание авторов: * Не путать с «героем» Белого Движения Александром Павловичем Кутеповым, который в настоящий момент только готовится к выпуску из Санкт-Петербургского пехотного юнкерского училища.

Таким образом, не успел Савинков со своей бандой поселиться в доме на Жуковского, как был плотно взят в опеку филерами Медникова. Один из агентов даже устроился в дом младшим дворником, в силу чего мог исправно осведомлять свое начальство о времени ухода или прихода постояльцев. Таким образом, все было готово к захвату, ждали только появления Азефа, который непременно должен был появиться там к концу мая. И вот удача – вечером двадцать шестого числа в сопровождении трех слуг в квартиру на Жуковской вошел важный господин, в котором по широкой роже, носу картошкой и вывернутым наружу губам за версту можно было опознать Азефа. Такую приметную харю не загримируешь, а до пластических операций и липосакций тут еще не додумались. Собственно, Азеф был неуловим только потому, что работал сразу на две стороны, и обе считали его «своим». Возьмись охранка за его поиски всерьез – с такой приметной внешностью он был бы пойман в самое короткое время.

Тут надо сказать, что старший лейтенант Мартынов, когда планировал эту операцию, отнюдь не собирался ограничивать себя средствами, характерными для 1904 года. Отнюдь нет. Если террористы чего-то там химичат у себя на кухнях, то почему бы не похимичить и гебистам? Тем более что Х.А.Ф. (хлорацетофенон), в просторечии именуемый «черемухой», был синтезирован немецким химиком Гребе еще аж в 1871 году. Весьма полезное изобретение – особенно в свете того, что в ближайшее время эсеры от тактики индивидуального террора могут перейти к инспирированию массовых волнений. Была бы в нашем прошлом «черемуха» в распоряжении полиции – не пришлось бы войскам залпами стрелять в народ, не было бы и никакого Кровавого воскресенья. Разгон слезоточивым газом мирной демонстрации тоже, конечно, выглядит некрасиво, но все же не является преступлением против собственного народа, как та кровавая бойня, что была устроена по приказу уже упоминавшегося тут Великого князя Владимира Александровича.

Кроме слезогонки, быстрым образом почти на коленке можно было смастерить светошумовые гранаты. Плотный провощенный картон для корпуса и магний с нитратом аммония – вещества, в начале двадцатого века отнюдь не дефицитные. Запал можно смастерить терочный, пороховые замедлители уже известны – и вот граната на коленке готова. Кстати, можно совместить первый пункт со вторым и сделать так, чтобы после разрыва гранаты в воздухе дополнительно осталось бы облако слезоточивого газа. Правда, боевой порыв Мартынова был остановлен Зубатовым, который после испытания одной такой светошумовой бомбочки напомнил, что вообще-то у террористов на этой конспиративной квартире могут быть запасы динамита. Как сдетонирует разом пара пудов этой дряни – сопли с кишками обывателей разлетятся аж до Лиговки и Литейного.

Мартынов подумал и ответил, что динамит Савинкову вроде должны были привезти позже и хранить в другом месте, а Покотилов подорвался на собственной бомбе, потому что он как раз снаряжал ее в номере гостиницы перед терактом, да и конструкция детонатора у него была сделана через задницу… Одним словом, действия следующие: светошумовая граната в окно, следом, в случае оказания вооруженного сопротивления, дымовушка с «черемухой» – и вперед, на штурм. Только вот досада – в группе силовой поддержки ни одного бойца с альпинистской подготовкой (такие дикие времена), а особая штурмовая рота только приступила к тренировкам. Ломиться можно было только через дверь, или лезть в окно по лестнице, тем более что главная комната, в которой злодеи проводят свое совещание, имеет выступающее на улицу окно-фонарь.

На том и порешили.

Когда стало известно, что все птички уже в клетке, группа захвата выступила на дело, тем более что от Петропавловки до дома номер 31 по улице Жуковского всего четыре версты, как говорится, по спидометру. Даже на конной тяге – не более четверти часа ходу. Стучать в дверь с сакраментальной фразой «вам телеграмма» никто не стал. Просто дюжий полицейский унтер, отслуживший срочную в гвардейских гренадерах, привстал в пролетке и сначала бросил в центральную секцию фонаря крупный камень, а потом поданную напарником светошумовую гранату. Звон рушащихся на мостовую стекол потонул в оглушительном хлопке взрыва. Вспышка внутри от взрыва была такая, что все уличные зеваки, остановившиеся поглазеть на это дело, на какое-то время «словили зайчиков» и выпали в осадок.

Группы захвата вломились в квартиру сразу с трех сторон – высадив домкратами двери парадного и черного хода, а также по раскладной приставной лестнице через начисто выбитое взрывом окно. Полицейские-штурмовики, помимо своих обычных мундиров, были экипированы мотоциклетно-автомобильными очками-консервами и влажными повязками-банданами, закрывающими рот и нос, а также грубыми кожаными перчатками. Фантасмагорическое зрелище! Пименять слезогонку не потребовалось, потому что все присутствующие в большой комнате, где Азеф и Савинков совещались со своими подручными, мало того что были контужены и дезориентированы, но еще и жидко обделались. И из-за этого в квартире воняло не только сгоревшим магнием, но и человеческим дерьмом.

Руководители операции, следственная группа из бывших сотрудников охранки, Зубатов и Мартынов входили в квартиру последними, когда задержанные уже были выложены на полу в рядок мордами вниз, со скованными за спиной руками. Отдельно, рядом, лежало тело старушки Ивановской, являвшейся экономкой террористической группы.

– Не выдержало сердце, Евгений Петрович, – вздохнул командовавший штурмовиками полицейский фельдфебель, – уж больно сильный состав вы намешали.

– Ничего, Акимыч, – вздохнул Мартынов, – на войне, как и на море, всегда неизбежны случайности. Тот, кто взялся кидать бомбы или пособничать бомбометателям, всегда должен быть готов к тому, что его самого взорвут или пристрелят к чертовой матери.

– А рази ж мы на войне, господин поручик? – спросил фельдфебель.

– На войне, Акимыч, на войне, – ответил Мартынов, – Только там, в Маньчжурии, фронт с японцами, а тут с террористами. И непонятно, где тяжелей. Ясно?

– Так точно, вашбродь, – бодро откликнулся фельдфебель, – совершенно ясно.

Тем временем Зубатов подошел к распластавшемуся на полу Азефу, слегка ударил его в толстую щеку носком лакового ботинка и, пригнувшись, произнес:

– Ну, Толстый*, вот мы и свиделись. Привет тебе от господ Рачковского и Лопухина. Помнишь таких? Ну ничего, как встретишься с ними на очной ставке, так сразу вспомнишь. А теперь извиняй, если что, потому что теперь-то пришел к тебе настоящий амбец…

Примечание авторов: * Толстый – агентурная провокаторская кличка Азефа в департаменте полиции

Часть 15. И снова Цусима


29 мая 1904 года. Порт-Артур. Бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аскольд».

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров.

Оркестры рыдают «Прощание славянки», во всех храмах священники, размахивая кадилами, служат молебны, прося Всевышнего помочь русскому воинству во одолении супостата, толпы зевак на набережной размахивают картузами и платочками, глядя на грузные броненосцы, выходящие на внешний рейд. Раз, два, три, пять, семь. Вся линейная эскадра, все семь эскадренных броненосцев первого ранга, исправив повреждения, полученные в первый несчастный день войны, выходит в море, чтобы нанести японцам встречный визит вежливости. Это их звездный час. Пройдет еще немного времени – и они вымрут, как вымерли мамонты и динозавры, а их место на морях займут еще более монструозные потомки «Дредноута», замыслы о котором уже бродят в головах кораблестроителей и адмиралов. Очень заманчивая идея – получить ощетинившийся крупнокалиберными орудиями корабль, настоящую плавучую крепость, которая и в одиночестве будет сильнее целой эскадры таких вот броненосцев.

Такие же ленивые и неповоротливые, как и броненосцы, следом за линейной эскадрой на внешний рейд выходят «сонные богини» – бронепалубные крейсера «Диана» и «Паллада». От крейсеров, правда, там одно название. Непонятные корабли непонятного назначения. Они слишком медленны, чтобы убегать от сильнейшего или догонять слабейшего, и в тоже время слишком слабые броней и орудиями для того чтобы драться, если убежать не удалось. Воевать на «сонных богинях» можно только против папуасов, у которых самый сильный корабль на флоте – это тридцативесельная пирога… Впрочем, и «богиням» в предстоящем сражении найдется дело. Они вполне смогут блокировать незащищенное побережье, гонять японских рыбаков и каботажников, или при случае обстрелять из своих шестидюймовок какой-никакой местный порт. Правда, полноценно применять эти корабли для террора побережья мешает отсутствие нормальных шестидюймовых фугасов и недостаточный угол возвышения орудий.

Самым последним на «Новике» под адмиральским флагом идет командующий флотом вице-адмирал Макаров. На внешнем рейде эскадру уже ждут крейсера «Аскольд», «Баян», а также корабли из будущего – «Адмирал Трибуц» и «Быстрый». Пока адмирал планирует подняться на мостик «Аскольда», но как только берег скроется за горизонтом, он перенесет свой флаг на «Адмирала Трибуца». На сердце у Макарова неспокойно. На последнем перед походом совещании Павел Павлович Одинцов сказал ему, что, как подсказывает ему политический опыт, как раз назрел момент для вмешательства в эту войну британцев. Все зависит от того, насколько высоки в этом деле ставки для британской элиты и чем они готовы рискнуть для спасения своих японских клиентов от поражения. Войны они, мол, ни в каком разе не выиграют, но крови от этого вмешательства может пролиться еще немало. В первую очередь японской и британской крови, но и русской тоже. Именно поэтому, уходя в поход на Цусиму, каперанг Карпенко оставил для самообороны своей базы два малых корабля «Иней» и «Мороз», а также подводный корабль* «Иркутск».

Примечание авторов: * Ну не поворачивается у адмирала Макарова язык назвать «лодкой» корабль с водоизмещением как у среднего эскадренного броненосца, и хоть его и не поставили в известность о главных особенностях начинки этого подводного крейсера, но все равно понятно, что такие корабли даже в будущем ради каких-то пустяков строить не будут.

Сказать честно, по совокупности всех его свершений (один разгром японского флота чего стоит), каперангу Карпенко давно пора давать контр-адмирала, вкупе с Георгием третьей степени или Владимиром с мечами; да только медлит пока государь, чего-то ждет. Может, его смущает полуавтономный статус особой эскадры, хотя при всем при том майор Новиков человек не менее (но и не более) достойный, при конвертации чинов из федеральных в имперские был сначала произведен в подполковники, а затем и в полковники. Так ему и до генерал-майора уже недалеко. А Карпенко, получается, как это издавна водится на Руси, или обошли чином, или бумага на производство затерялась в канцелярских хитросплетениях. По завершении этого похода Макаров собирался непременно отправить государю рапорт, упомянув в нем о заслугах всех отличившихся офицеров, включая и Сергея Сергеевича Карпенко.

На палубе «Аскольда» командующего флотом, перешедшего с «Новика», уже ждали неизменные контр-адмирал Рейцейнштейн и каперанг Грамматчиков, к которым Макаров, сделав «Аскольд» своим флагманом, уже привык. На мостике «Баяна» у Вирена ему было неуютно, как на плавучей тюрьме. У этого держиморды, мелочного, как еврейский меняла, на корабле были замордованы не только матросы, но и офицеры, особенно младшие. Жить бы ему на семьдесят лет раньше, во времена достославного Николая Павловича и палочной дисциплины – ходил бы господин Вирен, как говорят потомки, в передовиках производства и отличниках боевой и политической подготовки. А в нынешние просвещенные времена всеобщего гуманизма поддерживать такое как-то уже и невместно – все равно что дружить семьями с графом Дракулой. И об этом человеке тоже надо позаботиться, чтобы он перевелся куда-нибудь подальше с Тихоокеанского флота. Ему бы не боевым кораблем командовать, а каторжной тюрьмой где-нибудь во глубине сибирских руд.

Тем временем каперанг Грамматчиков, как положено, отдал адмиралу рапорт и в конце добавил:

– Есть связь с «Адмиралом Трибуцем», Степан Осипович. Сергей Сергеевич докладывает, что к походу и бою они тоже готовы. Ждут ваших указаний.

– Передайте ему, что все идет по плану, – ответил Макаров, – «Адмирал Трибуц» и «Быстрый» в головном дозоре, за ними двумя колоннами наши броненосцы и крейсера, отряды миноносцев во фланговом охранении. Курс зюйд, экономическая скорость десять узлов. Эх, надо бы двенадцать, но «Севастополь» у нас хромоногий. Для него двенадцать – это почти полный ход. Ну что, господа, помолясь Николе Угоднику, покровителю мореплавающих, поднимемся на мостик и начнем, что ли, помаленьку?

– Начнем, Степан Осипович, – ответил Рейцейнштейн, пробормотав короткую сухую молитву, – и, как говорит в таких случаях Сергей Сергеевич, кто от нас не спрятался – я не виноват.

– А ведь и в самом деле, Николай Карлович, – задумчиво произнес адмирал Макаров, – после того погрома японского флота, который устроили господа потомки, наша эскадра, даже без учета возможных подкреплений, оказывается сильнейшей во всех окрестных морях. И даже если, собственно, вмешаются британцы, такой вот парадокс, то даже без учета мощи наших потомков они все равно окажутся слабейшими. Просто при помощи потомков мы их разобьем играючи, почти без потерь, а без нее нам придется немало исхитриться и попотеть, а кроме того, пролить немало нашей русской крови.

Адмирал Макаров с высоты мостика оглянулся назад, на корабли эскадры, вытягивающиеся в две кильватерные колонны, на тающий в туманной дымке берег с его знаменитыми Электрическим утесом и Тигровой горой, потом вздохнул и задумчиво добавил:

– Но впрочем, господа, потомки нам тоже люди не чужие, так что, пожалуй, сочтемся. В какой-то мере мы – это они, а они – это мы.


То же самое время. Там же. БПК «Адмирал Трибуц».

капитан первого ранга Карпенко Сергей Сергеевич

Мы с «Быстрым», разойдясь миль на пятьдесят, идем головным дозором впереди флота. При наших возможностях идти без дымов и в маскировочной окраске мы тут любого врага обнаружим задолго до того, как он сам сможет нас увидеть. Так что мы идеальный головной дозор, который способен не только обнаружить противника и сообщить о нем главным силам, но при случае догнать и растерзать встречный крейсер вражеского головного дозора. Ночью или при плохой видимости наш оппонент даже не успеет понять, что его убивают.

У японцев из боевых кораблей осталась только недавно построенная «Цусима» с недообученным экипажем. Символичное название, причем даже дважды – в той, нашей, истории оно символизировало поражение России, а в этой будет означать разгром Японии. Из этого же следует, что встречный вражеский крейсер может оказаться только британским. А это очень нехорошо, потому что между Россией и Британией нет состояния войны и топить британца при случае нам придется так, чтобы никто ничего не узнал. И не топить тоже нельзя – мы все прекрасно понимаем, что англосаксы соблюдают правила только тогда, когда им это выгодно. То есть внезапное нападение без объявления войны на ничего не подозревающего оппонента – для них не преступление, а всего лишь законная хитрость. Так они мыслят сами* и тому же научили своих клиентов-японцев.

Примечание авторов: * В момент завязки первой мировой между тем моментом, когда Российская империя объявила мобилизацию и тем, когда ей объявила вой Германская империя, британский посол в Берлине уговаривал германское руководство действовать решительнее и уверял, что «Британия останется в этой войне нейтральна». Как только цель провокации была достигнута и Германия с Австро-Венгрией объявили войну России, Англия и Франция объявили войну Германии, вынудив ее сражаться на два фронта. Это, так сказать, дипломатический пример британской беспринципности, но была еще и операция «Катапульта» – то есть атака британским военно-морским соединением флота капитулировавшей перед Гитлером Франции. Поэтому Одинцов и Карпенко имели полное право исходить из той максимы, что не гадят только мертвые англичанки.

Таким образом, этот поход, так сказать, есть наш последний и решительный бой. Или мы окончательно сломаем японца до того, как англосаксы все же решать вмешаться, или все переходит в затяжную возню «тяни-толкай», какая была тут в прошлой истории, только пятью этажами выше. А так все точно то же самое. Тут Павел Павлович напомнил нам одну историю – о том, как в пятидесятом году (тысяча девятьсот, разумеется) коммунистические северные корейцы воевали с буржуазными южными под предводительством своего солнцеликого вождя Ким Ир Сена. Тогда северяне тоже почти победили своих оппонентов, загнали их на крайний юг и уже готовились отмечать триумф идей чучхе, как вдруг у них в тылу высадился так называемый ООНовский* десант, а на самом деле объединенные силы США, Великобритании, Новой Зеландии и Австралии. В результате разгромленными на том этапе оказались уже северокорейские войска, а война затянулась еще на три года.

Примечание авторов: * А все оттого, что тов. Сталин считал ООН никчемной организацией и бойкотировал ее работу. Следовательно, в Совбезе тогда не было советского представителя, который бы наложил свое вето на бредовые англосаксонские резолюции.

Есть у нас с тов. Одинцовым жуткое предчувствие, что и здесь англосаксы попробуют провернуть нечто подобное, только труба будет пониже и дым из нее пожиже. Ну нет у них сейчас таких ресурсов, какие были в пятидесятом, когда после только что выигранной мировой войны в их распоряжении имелся огромный флот, натренированная армия и огромное количество военного имущества, вооружений и боеприпасов, оказавшихся излишними в борьбе с германскими фашистами и японскими милитаристами.


30 мая 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, каземат для особо опасных.

Дора Бриллиант, революционерка, террористка, еврейка и жертва режима.

Почему вокруг меня эта грязь, эта мерзость – эти решетки, облезлые стены, железные нары, тяжкий запах? Где я? Неужели в тюрьме?! Нет, наверное, я в аду. Я не должна была остаться в живых. Это ад, несомненно. Но почему это жуткое место загробного мира так настойчиво навевает мысли о тюремных казематах? И черти поразительно не похожи на прислужников Сатаны. Они похожи на тюремных надзирателей…

Смутно вспоминаю все, что произошло. Но, наверное, что-то выпало из моей памяти, потому что саму операцию я не помню. Мы обсуждали детали предстоящего покушения, собравшись на конспиративной квартире. Он был хорош, этот Савинков… В нем ощущалась какая-то дерзость и бесшабашность, но в то же время трезвость и рассудительность. Объясняя нам нашу задачу, он был как-то по-особенному возбужден. Какая-то темная гипнотическая энергия хлестала из его глаз, заражая всех нас. Он был злым и веселым, и что-то демоническое, потустороннее проглядывало в его облике. Он обладал неким необъяснимым даром, что заставлял беспрекословно слушаться его, даже не пытаясь возражать или высказывать свое мнение. Мы все слушали его и безоговорочно с ним соглашались. Мы даже поверили в то, что руководитель всей нашей боевой организации Евно Азеф является предателем и провокатором и что от него нужно скрывать нашу истинную цель, которую Савинков до последнего момента отказывался называть. Мол, если тот и в самом деле провокатор, то он тут же наведет на нас полицию, и тогда мы никаким образом не сможем выполнить нашего великого предназначения…

А мне в это время было страшно и радостно одновременно. Ведь мне отводилась во всем этом деле главная роль. Я должна была погибнуть, но не просто так, а заключив в объятия свою жертву. Когда мне об этом сообщили, смертный холод разлился по моим конечностям, в то самое время как сердце, замедлив свои удары, билось сильно, горячо и торжественно… Ведь я сама этого хотела! Я не смогла обнять своего любимого в тот момент, когда непроизвольно сработавшая бомба разорвала его тело, так пусть в миг своей кончины я обниму одного из этих царских палачей, чтобы унести его с собой в могилу....

Я сама просила дать мне подобное задание, и Савинков мне обещал, но я почему-то ему не особо верила. Наверное, он, как и все руководство нашей организации, считал, что я не совсем готова. И я старалась доказать, что я достойна этой чести и смогу это сделать – принести себя в жертву революции. И вот наконец это свершилось! Они там, наверное, обсуждали и прикидывали, можно ли и вправду мне доверить это дело… И все-таки моя кандидатура явилась наилучшей. Выходит, вся моя работа была не зря. Я доказала свою преданность революции, и теперь мне доверяют безоговорочно.

После того как я, чуть побледнев, решительно кивнула в ответ на испытующий взгляд Савинкова, он и сообщил имя жертвы.

–Кто?! – переспросила я его одним лишь шевелением губ.

– Сам император Николай II… – в тишине торжественно ответил он, – гордись, Дора, ты войдешь в историю.

Я задохнулась от восторга при мысли о том, что мне предстоит подорвать вместе с собой русского царя, вечного угнетателя и палача нашего народа. Подвиг, что непременно будет запечатлен на скрижалях истории! Умереть, забрав с собой в небытие кровавого сатрапа и народного мучителя! Привыкая к этой мысли, я ощущала мелкую дрожь во всем теле, что никак не желала униматься. Товарищи смотрели на меня с таким уважением и таким дружеским участием, с такой любовью, что я едва сдержалась, чтобы не расплакаться от умиления и нежности к ним, ставшим моей семьей, вдохнувшим в меня уверенность в себе и открывшим мне смысл моего существования…

Я слушала, как Савинков своим уверенным, хорошо поставленным голосом, наполненным страстью и силой, объяснял мне, что я должна делать. Он очень хорошо объяснял – само строение его фраз вызывало во мне восхищение, заставляло непроизвольно тянуться к этому человеку; казалось, он обладал магнетическим даром.... А в моей голове, усиливая значимость произносимых им слов, торжественным фоном звучали фанфары… Это будет твой главный выход, Дора Бриллиант! И ты блестяще исполнишь свой номер в этом представлении – ради него ты и жила все эти годы… Ты сделаешь это на благо народу, во имя справедливости, и товарищи будут произносить твое имя с трепетом и благоговением.

План Савинкова выглядел следующим образом – меня опояшут взрывным устройством и я под видом просительницы должна буду вплотную приблизиться к царю. Есть такой дурацкий обычай, позволяющий подданным подавать прошения прямо в руки монарху. Затем, якобы в порыве чувств, мне нужно будет броситься к императору и обхватить его так, чтобы он не смог сразу вырваться. И именно эти объятия приведут в действие взрывной механизм, потому что для того, чтобы нательная бомба взорвалась, потребуется широко развести в стороны руки …

В комнате стояла тишина, в которой звучал лишь голос Савинкова. Товарищи не сводили с него глаз. Лишь изредка я ловила на себе их взгляды – они словно заранее прощались со мной, и в то же время старались ободрить. Но смерти я не боялась, я боялась лишь того чувства боли, которое, наверное, возникнет хоть на короткий момент. Хоть все уверяли, что почувствовать человек ничего не успевает, я в этом сомневалась. В том же, что я не отступлю и не передумаю в последний момент, у меня сомнений не было. Собственно, к чему мне была вся эта никчемная жизнь? Я вообще удивлялась, как тысячи людей могут проживать свои дни в какой-то мелкой суете, без смысла, без идеи, без жертвенности. Точно черви, копошащиеся в земле! Ничего, настанет такое будущее, когда сердце каждого будет объято великой идеей, люди будут идти в ногу и ощущать свое нерушимое единство… Наверное, борьба закончится еще не скоро. Но даже тогда, когда она закончится – лет, наверное, через сто или двести – люди уже будут другими. Они будут жить светлыми идеалами, культивируя равенство, братство и справедливость, и навсегда оставят свое бессмысленное копошение поодиночке в жалких попытках хоть немного улучшить свою жизнь…

И вот теперь, находясь в этой камере, я пыталась вспомнить все, что предшествовало моему попаданию сюда. Очень медленно в голове прояснялось. С раздирающей болью пришло осознание, что никакого дела не было. Не было! Мы не успели. До покушения нам предстояло собраться еще неоднократно, кроме того, нужно было изготовить бомбу и продумать конкретный план действий. «Они» взяли нас прямо там, на конспиративной квартире, когда туда зашел Азеф проверить нашу готовность к покушению на Плеве… К тому делу мы тоже готовились, но как-то не всерьез. Видимо, Азеф и в самом деле был предателем и, заметив эту несерьезность, решил сдать нас полиции.

В какой-то момент я осознала, что это и вправду одиночная тюремная камера, а вовсе не ад… А похожий на Сатану господин – вовсе не Князь Тьмы, а следователь охранки господин Мартынов. Правда, он упорно говорит о том, что он не имеет отношения ни к охранке, ни к жандармам, ни даже к Департаменту полиции (святая истинная правда), а служит в какой-то там имперской безопасности. Сначала я ему не верила, и, как оказалось, зря. У царя и вправду появились новые кровавые цепные псы, по сравнению с которыми все прежние ничего не значат, потому что главный над ними служит самому Сатане. Он все знает, он все видит, он с беспощадной точностью угадывает мои болевые места. Впрочем, этот факт меня не утешает, а, скорее, наоборот. Оставаясь одна, я начинаю тихонько завывать, царапая ногтями обшарпанную стену. Мучительные воспоминания снова и снова встают передо мной с беспощадной ясностью…

Итак, конспиративная квартира, первое собрание в присутствии Азефа, посвященное планированию фальшивого покушения на Плеве… Армагеддон начался внезапно. Последнее, что я помню – это ослепительная вспышка и оглушительный грохот, расколовший череп. Дикие вопли, мечущиеся силуэты, чьи-то грозные выкрики…Не могу сказать, почудилось мне это или нет, но на мгновение передо мной возникли глаза Савинкова – круглые, полные ужаса и изумления, какие-то разом посветлевшие, словно в них выжгли все разумное. А потом я провалилась в какую-то глубокую бездну. Очнулась я уже здесь, в камере, мокрая с ног до головы и в одной грубой рубашке на голое тело…

Как же так получилось, что нас взяли? Кто предатель? Неужели… неужели Азеф?! Но кто-то выдал нас, иначе у нас бы все получилось. Выходит, ОНИ все знали заранее и «пасли» нас…


Мне было тяжело примириться с мыслью, что моя карьера в терроре, скорее всего, закончилась – причем закончилась вот так, бесславно. Мне не пришлось уйти ярко и символически, забирая с собой жизнь кровавого самодержца… Теперь мне предстоит гнить в этих казематах неизвестно сколько, а в конце меня ждет виселица… И народ – тот народ, на благо которого я собиралась положить свою жизнь – будет проклинать меня и плевать в мою сторону… Несчастный, темный, обманутый народ! Народ, что терпит издевательства над собою и продолжает возносить своего жестокого, равнодушного к его нуждам царя…

Я тихонько подвывала, лежа на своей жесткой, холодной койке. Перед глазами плыл серый туман. И там, в этом тумане, мне брезжило зловещее видение – виселица, и на ней мое висящее раскачивающееся тело… Как же так, Дора Бриллиант? Твой номер не получился. Кто-то подрезал подпруги коню революции… Ни за грош теперь сгинешь ты, и с тобою вместе пропадет твое блистательное имя… Не героиней будешь ты в умах людей, а подлой заговорщицей и убийцей, что пошла против своей Родины…

Где ты, мой любимый? Почему я не слышу тебя, не чувствую тебя рядом? Тебе хорошо – ты уже ТАМ. Для тебя не было вонючей камеры, допросов, очных ставок, брезгливых взглядов и тумаков надзирателей – всего того, что ожидает меня. За что мне такая доля? Ведь пламень любви к народу всегда горел в моем сердце. Ведь ради блага своей страны я с радостью шла на смерть! Проклятый предатель! Это Азеф, несомненно. Он, наверное, на воле сейчас, проматывает свои тридцать сребреников…

Я задыхалась от возмущения и отчаяния. Досада и душевная боль раздирали меня. Мне хотелось немедленно убить себя, чтобы не испытывать этих чувств, причиняющих нестерпимые мучения. Но сделать это было невозможно – в этих тюрьмах все предусмотрено, все сделано так, чтобы попавший сюда даже не мог распорядиться своей жизнью…

И мне оставалось только корчиться в ужасных муках нереализованного призвания, когда ничего уже не исправить и вспять не поворотить. Так пусть это все поскорее закончится! Пусть виселица – но потом меня примет в объятия блаженное Небытие… Ведь впереди – только оно, и священники нагло врут, будто душа наша вечна… Священники взывают к любви и всепрощению – но это рабская философия! Весь смысл человеческого существования – в борьбе. Только в борьбе рождается настоящее счастье – общее для всего человечества. Когда-нибудь народные массы дорастут до понимания этого, и тогда – горе всем кровавым сатрапам! Идеалы революции вечны, и вечен террор, и нам на смену непременно придут другие – те, чьи сердца горячи и бесстрашны, кто готов принести себя в жертву!

Срывающимся шепотом я повторяла и повторяла себе эти слова и боялась замолчать. Ибо стоило мне оставить голову пустой – как в ней начинал звучать смех. Смех этот пугал меня, так как означал, что я схожу с ума. Либо же, если отмести такое объяснение, он принадлежал какой-то другой части моего «Я». Другое мое «Я» тоже умело нашептывать, но я всегда глушила его поползновения повлиять на меня. Ведь стоит начать прислушиваться к тому, другому голосу – и я просто потеряю себя. Стержень, что держал меня все это время, рассыплется в прах, будто трухлявая соломинка. И что тогда? А тогда произойдет самое страшное, что может быть – я пойму, что все было напрасно… Я пойму, что я заблуждалась… И это будет посерьезней теперешних мук…


31 мая 1904 года, ранее утро. Желтое море, координаты 34,0 с.ш. 125.5 в.д.,

Мостик флагманского корабля крейсерской эскадры китайской станции Роял Нэви «Левиафан».

Командующий китайской станцией вице-адмирал Жерар Ноэль .

В тот момент, когда адмирал Ноэль вышел на мостик флагманского «Левиафана», рассвет едва-едва окрасил розовым цветом небо на юго-востоке – там, где полчаса спустя покажется солнечный диск, сияющий, как расплавленный металл. День обещал быть жарким – когда солнце поднимется на небосклон и разгуляется во всю мощь, только растянутые над мостиком и палубами парусиновые тенты и белые пробковые шлемы будут спасать джентльменов от тропической жары. А как же иначе – тропик Рака тут совсем недалеко, всего шестьсот морских миль, да и до летнего солнцестояния осталось всего три недели. Из-за этого солнце в этих местах днем жарит так, будто за эту работу ему платят сдельно и в звонкой монете, а не какими-нибудь бумажками. Поэтому самое благословенное время суток – это ранее утро, когда все вокруг освещено нежным предутренним светом, и еще, пожалуй, вечером, когда на западе догорает багровый закат, похожий на траурное зарево над погибающими Помпеями.

Адмирал Ноэль оглянулся. Броненосный крейсер «Левиафан», массивный и ужасающий, шел головным в левой колонне крейсеров, правую крейсерскую колонну возглавлял броненосный крейсер предшествующей серии «Кресси». Следом за ними в кильватерной колоне двигались большие бронепалубные крейсера «Пауэрфул» и «Террибл», а замыкали строй колонн бронепалубные крейсера 1-го класса «Эдгар», «Кресчент», и «Тезеус», а также крейсера 2-го класса «Телбот», «Эклипс», «Венедектив» и «Гладиатор». При этом входящие в состав китайской станции малые бронепалубные крейсера «Пик» и «Ифигения» дымили где-то далеко впереди, составляя головной дозор. А между этими двумя колоннами из серой стали, подобные сельди в большом кошельковом неводе, дымили британские (больше половины), голландские, датские, норвежские и прочие, включая германские и французские пароходы, которые везли армии микадо все необходимое для войны. Дым из пароходных труб, затягивающий всю северную сторону небосклона сплошной пеленой копоти, создавал впечатление ужасающей мощи. Конвой шел на скорости всего в восемь узлов, потому что некоторым трампам, построенным лет двадцать назад, трудно было держать даже такую скорость.

Жерар Ноэль относился к той когорте британских адмиралов, которая никогда и ни с кем не воевала. Разгон во время второй войны с Ашанти толп голых негров, вооруженных копьями и луками, и карательная экспедиция против греческих повстанцев на Крите – не в счет. Никогда адмирал не стоял на мостике под градом вражеских снарядов, не слышал он даже посвиста пуль и осколков, в истории британского флота отметился вопиющей апологией рутины, произнесенной им во время выступления в 1903 году в Институте соединенных служб. «Я думаю, – сказал он, – что те, которые не знают, что значит командовать флотом и что есть обязанности морских офицеров, страдают заблуждением, полагая, что военное судно даже в военное время непрестанно или, по крайней мере, очень часто находится в бою. Это – большая ошибка. Многие из наших судов даже в военное время могут не быть в бою".

Итак, сей почтенный деятель, наверное, надеялся, что если сто лет с момента гибели Нельсона прошли для Роял Нэви без сколь-нибудь крупных сражение, то и следующее столетие будет таким же безмятежным. Вообще на это надеялись очень многие, в том числе и в России, но из них не угадал никто. К тому моменту человечество было уже беременно бурным двадцатым веком, который принес с собой в мир две мировые войны и множество локальных конфликтов. Что же касается вице-адмирала Жерара Ноэля, то как истинный служака, во избежание наступления неприятностей, он предпочитал действовать в точном соответствии с инструкциями Адмиралтейства, ни на йоту не отклоняясь ни от одного пункта. За всяким непослушанием, недопониманием инструкций или даже просто вынужденной ошибкой ему сразу же виделись призраки виселицы и палача, намыливающего ему петлю. В Роял Нэви для адмирала не так страшно потерпеть поражение и потерять эскадру или флот, как не выполнить одного-единственного пункта инструкции.

Вот и сейчас, когда впередсмотрящий на марсе, непрерывно наблюдающий за морем в бинокль, вдруг закричал, что «Пик» и «Ифигения» разворачиваются на обратный курс, это стало для адмирала настоящим шоком. Такой ход означал, что крейсера-разведчики встретили превосходящего по мощи противника и, пользуясь своим превосходством в скорости, стремятся вернуться и доложить о том, что увидели. Причем мчались эти малые крейсера с такой безумной скоростью, будто по пятам за ними гнался как минимум сам дьявол. А кто здесь в Желтом море работает за дьявола? Правильно, служащие русским корабли-призраки. Их пока не видно ни невооруженным глазом, ни в бинокль, но они там, впереди, прямо по курсу – иначе от кого так резво удирают «Пик» и «Ифигения»? Это был второй рейс конвоя из накопителя в Гонконге к берегам Кореи, и тогда, в первый раз, три недели назад, все прошло как нельзя лучше. Транспорты пришли в Чемульпо и встали под разгрузку. Все остальное вице-адмирала Ноэля уже не касалось. Обратно, в балласте, они пойдут уже самостоятельно, ибо без факта наличия на борту военной контрабанды по призовому праву нейтральные суда не вправе тронуть ни один блокадный дозор.

Но это явно было еще не все. Полчаса спустя, когда солнце выглянуло из-за горизонта и бросило вдаль свои лучи, сигнальщик на марсе закричал, что позади удирающих во всю прыть британских крейсеров-разведчиков он видит дымы множества крупных кораблей, как будто весь русский флот вышел из своей базы в Порт-Артуре и идет им навстречу. Вот тут-то сердце адмирала Ноэля екнуло и упало куда-то вниз. Его конвой своей мощью мог запугать одиночный крейсер блокадного дозора или два таких крейсера, но вот целый русский флот, включающий линейную эскадру, был ему не по зубам. Прибрежные воды Кореи почти с самого начала войны были объявлены зоной боевых действий между Российской и Японской империями, и британскому флоту тут точно делать было нечего.

Вице-адмирал Ноэль не знал, что ему делать в случае, если русский командующий флотом заявит о своем праве провести досмотр и арестовать суда, везущие военную контрабанду. Инструкции, которые у него имелись, предусматривали только то, что он должен, не ввязываясь в бой, который может привести к войне, с помощью превосходящей силы и угроз отгонять от конвоя крейсера русского блокадного дозора, не доводя дело до боевых действий. И не более того. В крайнем случае, ответственность за открытие огня будет лежать на русских при полном количественном и качественном превосходстве британского флота. Но сейчас все было ровным счетом наоборот – русский флот (если это был он) имел над британским конвоем бесспорное количественное и качественное превосходство. Броненосные крейсера – даже такие монструозные, как «Левиафан» – не в состоянии противостоять даже облегченным броненосцам вроде «Победы» или «Пересвета» не говоря уже о новейших «Ретвизане» и «Цесаревиче».

И понес его черт в это Чемульпо по кратчайшему пути – через архипелаг островов, акватория которого вся без исключения считается корейскими территориальными водами. Кто ему мешал, пройдя вместе с конвоем траверз Шанхая, сначала взять курс на Циндао и только потом, не доходя двадцать-тридцать миль до этой германской колонии, повернуть в сторону Чемульпо? Время нахождения в территориальных водах Кореи и риск столкнуться с русским флотом при этом сценарии сводились бы к минимуму. Как и многие другие, этот британский адмирал был особо силен воевать задним числом. Но тут это было бесполезно – поди, не посиделки в охотничьем клубе с грогом и особыми охотничьими байками, которыми джентльмены обычно развлекают себя после того, как охота полностью провалилась.

Нет, тут дело обстоит совсем иначе и вице-адмирал Жерар Ноэль является не охотником, а жертвой. Чтобы понять это, достаточно поднять к глазам бинокль и увидеть, как тяжко уминает волны Желтого моря своим форштевнем головной броненосец, в котором очень несложно опознать новейший «Ретвизан» американской постройки. Если внимательно присмотреться, то видны даже суетящиеся фигурки матросов в белых робах, которые стаскивают с хоботов орудий закрывающие их чехлы из грубого брезента. А следом и другие русские броненосцы, постепенно из колонны перестраивающиеся в строй пеленга и тоже расчехляющие орудия. А вот это уже полный амбец, означающий, что русская эскадра готовится к бою. Готовится на полном серьезе, будто не замечая, что на мачтах над крейсерами вероятного противника трепещут не японские «солнца с лучами», а британские «юнион джеки».

«Сейчас им уже все равно, – с запоздалым ужасом подумал британский адмирал, – разгромив флот узкоглазых макак и обратив их в пыль, эти сумасшедшие русские и их потусторонние покровители на кораблях-демонах готовы бросить вызов целому миру и, победив его, установить свою гегемонию на руинах. Pax Russia – кошмар для всякого честного англосакса…»

От чувства испытываемого бессилия Адмирал Ноэль кипел еле сдерживаемым гневом.

«Нет, – решил он, – ни за что и никогда! В любом случае у меня нет инструкции попадать под этот паровой каток, ввязавшись в бой с русской броненосной эскадрой. И я не доставлю выскочке Макарову удовольствия получить возможность вызвать меня на сражение, пользуясь тем, что перед ним слабейший противник. Британии это побоище не принесет не малейшей пользы, а Адмиралтейство откажется от нашего ненужного героизма, заявив, что мы действовали самовольно. Сейчас мы уйдем в Порт-Эдвард (Вэй Хай Вей), а потом вернемся и отомстим русским за это унижение – тогда, когда мы будем многократно сильнее… Вот мое решение! Некоторые назовут это трусостью и подлостью, а я назову это здравым смыслом.»

– Гобсон, – сказал адмирал, обращаясь к стоявшему неподалеку старшине сигнальщиков, ожидающему распоряжений, – командуйте поднять сигналы крейсерам эскадры немедленно совершить левый поворот на восемь румбов и лечь на курс вест. Скорость держать максимальную. Транспортным судам конвоя поднимите сигнал рассыпаться и следовать в порт назначения самостоятельно. Сегодня не наш день, и пусть каждый спасается по способности в меру своего разумения. А мы будем за них молиться со всем пылом нашей души…


Тогда же и там же, БПК «Адмирал Трибуц»

капитан первого ранга Карпенко Сергей Сергеевич.

Неожиданно крейсера британского конвоя сделали поворот «все вдруг» на восемь румбов, и, подобно зайцам, удирающим от появившейся на горизонте лисы, порскнули прочь в западном направлении, бросая на произвол судьбы своих подопечных. При этом крейсера той колонны, которая находилась восточнее скопища транспортов, ни на мгновение не сомневаясь, прорезали их строй, который тут же начал расползаться, превращаясь в бесформенную кучу-малу. Я в тот момент даже не поверил своим глазам. Крейсера Роял Нэви, представляющие военно-морскую силу номер один, трусливо бежали, бросив охраняемые ими транспорты и даже не попытавшись оказать нам хотя бы видимость сопротивления.

– А что ты хотел, Сергей Сергеевич, – резонно возразил мне мой старший офицер кап-два Дроздов, – войны никакой между Россией и Британией нет, и не предвидится. Не в интересах британцев прямо сейчас вписываться в войну на стороне Японии без союзников, которые будут воевать за них на земле. При этом надо учесть, что командам транспортов в случае отсутствия оказания сопротивления не грозит ни сибирская каторга, ни даже сколь-нибудь длительная отсидка в российской кутузке. Посадят в Дальнем в поезд – и ту-ту до самой западной границы без остановок. Заодно повидают – какая она, Россия. Грузы и корабли застрахованы Ллойдом. Ну покряхтят немного страховщики, не без этого, но их кряхтение – не конец света, а вот попытка оказать нам сопротивление в законном требовании досмотра в зоне военных действий была бы действительно катастрофой.

– Страховка, чтобы вы знали, товарищи, – сказал мой главный штурман, ком БЧ-1, кап-два Леонов, – на случай захода в зону боевых действий становится полностью недействительной. Так что страховщики кряхтеть не будут, от этой ситуации они полностью отмазались. Проблемы будут у судовладельцев и грузоотправителей, но они люди не такие богатые, как страховщики, так что им придется не кряхтеть, а стонать и рыдать. Многие капитаны сами являются владельцами своих лоханок, и это у них все, что нажито непосильным трудом. Скорее всего, с момента начала нашего разбоя премия за доставку груза резко выросла и в этот бизнес рванули самые бедные и самые жадные, а респектабельные судовладельцы, наоборот, отпрыгнули. Вы только посмотрите, какой плавучий хлам тут собран – удивительно как эти корыта не потонули по пути.

– Александр Васильевич у нас подкованный, – заметил кап-два Дроздов, – хоть сейчас на мостик трампа, и ведь не пропадет.

– Проблемы британских судовладельцев, – заметил я, – волнуют меня чуть меньше, чем проблемы негров волнуют нынешних американских шерифов. Понятно, товарищи? А пока давайте займемся делом – соберем это стадо в кучу и придержим его до подхода эскадры. А уж кому будут жаловаться и у кого требовать возмещения ущерба владельцы этих посудин, мне совсем неинтересно. Быть может, в Адмиралтейство – ведь завел их сюда британский адмирал; а может, и самому Господу Богу.

– Скорее, в адмиралтейство, – с усмешкой ответил мой главный штурман, – ведь Господь возмещает убытки только в загробном мире, а англосаксы для такой компенсации слишком меркантильны. Кстати, куда это заторопился вон тот белый пароход под голландским флагом? Мы так не договаривались.

– Действительно, – соглашаясь со штурманом, сказал я и обратился к командиру ракетно-артиллерийской БЧ-2: – Андрей Николаевич, будь добр, положи очередь осколочных перед носом этого нахала. Пусть не выделывается, возвращается в общее стадо и ведет себя как все. Был же сигнал лечь в дрейф и приготовиться к досмотру. А тот, кто его не разглядел, сам виноват в своих несчастьях.


Тогда же и там же, трамп «Красотка Лизетт» (Германская Империя) 5000 тн. 12 уз. ход.

Капитан Фридрих Кнайпфель (56 лет).

О, Майн Гот, наверное, это был самый неудачный и ужасный рейс за все сорок лет моего морского стажа. Проклятый британский адмирал, который завел нас в эти воды, обещая обеспечить нашу безопасность, бросил охраняемые трампы на произвол судьбы и удрал при первых же признаках появления в этих водах русского военного флота. Последний его сигнал выглядел совершеннейшим издевательством: «Конвою рассыпаться. Каждому судну спасаться по способности. Мы молимся за ваши души.» Вот и вся обещанная британцами безопасность. Стоило только на горизонте объявиться русской эскадре, как они тут же, поджав хвост, помчались прочь, и сейчас их дымы уже тают на горизонте.

Несколько трампов, которые посчитали, что они достаточно быстры для того, чтобы последовать за британскими крейсерами, русские корабли-демоны, невзирая на государства флага, останавливали орудийными выстрелами и загоняли к остальным кораблям, лежащим в дрейфе. За время ожидания в Гонконге, пока набирались корабли для конвоя, мы уже были премного наслышаны, об этих чудовищах из ада, которые, надев личины обычных военных кораблей, верой и правдой стали служить русскому флоту. Что я могу сказать? Британцы умеют неплохо брехать свои морские байки; лучше бы они с таким же искусством провели наш конвой в порт, без столкновения со всем русским флотом. Лично я ничего демонического в этих кораблях не заметил. Их невидимость объясняется искусной окраской, позволяющей им сливаться с поверхностью океана, и даже ход без дымов является сильным преувеличением, ибо если присмотреться к ним на полном ходу, то видно, как над трубами дрожит раскаленный от сгоревшей нефти воздух. Эка невидаль – нефтяное отопление. Оно, конечно, применяется еще достаточно редко (из-за малого количества нефтяных станций по сравнению с угольными), но ничего демонического в нем нет.

А потом на нас надвинулся весь русский флот. Броненосцы – огромные и массивные, как паровые утюги, на которые они были похожи даже внешне – подавляли своей мощью и калибром орудий, жерла которых были направлены, казалось, прямо в нашу сторону. Именно этой силы, воплощенной в плавучих островах из броневого металла, над которой трепетали Андреевские флаги, белые с синим косым крестом, и испугались бежавшие без оглядки лаймиз. Оказывается, безопасность нам была обещана только в том случае, если русский крейсер будет один, а британских – много. При всех других вариантах британский лев тут же превращается в забравшегося на дерево испуганного кота. Не знаю, наверное, я к ним очень строг, но то, что я видел сам, в полном объеме соответствует моим словам. Британцы бежали, а нас ожидало посещение русских досмотровых команд, арест и долгое заключение на ужасной сибирской каторге… По крайней мере, так мы думали в тот не самый приятный для нас момент, когда русские броненосцы и крейсера начали ложиться в дрейф рядом с нами и спускать на воду паровые катера и гребные шлюпки.

В Гамбурге в трюм «Красотки Лизетт» были погружены армейские палатки, солдатские сапоги, походные котлы, заступы, киркомотыги и прочий лагерный инвентарь. Но это было далеко не все. Под аккуратно уложенными тюками с инвентарем скрывались партия фугасных снарядов к новейшим гаубицам Круппа, а также ящики с несколькими десятками датских ручных пулеметов Мадсена под японский патрон к винтовкам Арисака и боекомплект к ним. Я не знаю, стоит ли этот груз того ужаса, который нам предстоит пережить. Ведь это не наша война, она идет на другом конце света; и мы, немцы, не имеем в ней никакого интереса. У меня, между прочим, в Риге живет очень много родственников из числа остзейских немцев, и в молодости я даже хотел жениться на одной русской Маше. Я до сих пор иногда жалею, что не смог этого сделать – особенно, когда приближается шторм и у меня начинают ныть старые кости. Сейчас шторма нет и в помине, но кости все-таки ноют. Наверное, оттого, что это мой последний рейс в качестве капитана. Если мне даже удастся выпутаться из этой передряги, вернувшись в Германию живым и здоровым, то какой судовладелец рискнет доверить капитанский мостик человеку, который потерял уже одно доверенное ему судно?

Досмотровая партия, которая прибыла на борт «Красотки Лизетт», была с броненосца «Цесаревич» – по крайней мере, именно это название было написано на ленточках матросских бескозырок. Лейтенант, командовавший досмотровой партией, оказался моим соплеменником, остзейским немцем по фамилии фон Шульц, прекрасно владеющим немецким языком. Оказывается, в Петербурге (никогда туда не ходил, в основном в Ригу и иногда в Ревель) живет много немцев, даже больше, чем в Риге. Ну, я ему и рассказал все как на духу, показав подлинный грузовой коносамент, включающий в себя снаряды, пулеметы и патроны, которые во втором документе числились как балласт. Не знаю, почему я так сделал – наверное, просто искал защиты у человека, который разговаривал на одном со мной языке.

Так вот, палатки и прочий лагерный инвентарь не особо возбудили лейтенанта фон Шульца. Он сказал, что из-за такой мелочи призовой суд даже не стал бы конфисковать наше судно, удовольствовавшись лишь конфискацией самой контрабанды. Таких трампов, как «Красотка Лизетт», уже захвачено так много, что впору их уже солить, как солят треску (это такой русский юмор). Лейтенант фон Шульц поднял вверх тонкий сухой палец – снаряды и пулеметы с патронами, мол, это уже по ту сторону добра и зла. На каторгу за них я, наверное, все-таки не пойду – ведь это не запрещенные орудия войны; но своего корабля лишусь непременно. Призовой суд наверняка его конфискует, купив всей моей команде билеты третьего класса для проезда в так любимую мною Ригу. Хотя, добавил он, поскольку я сам пошел на сотрудничество с русскими властями в его лице, возможны различные благоприятные для меня и моей команды варианты. Все зависит от нашего дальнейшего поведения. А пока я должен собрать своих матросов и объяснить им, что сотрудничество с русскими властями – это хорошо, а сопротивление – так плохо, что хуже не бывает.


31 мая 1904 года, около полудня, там же, бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аскольд».

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров.

– Не было ни гроша, и вдруг алтын, – произнес адмирал Макаров, когда окончательно стали известны масштабы произошедшего. – Как же это мы с вами так обмишулились, господа – шли себе брать у японцев Цусиму, а нарвались на британский конвой? А Ноэлишко-то как последний прохвост – как завидел нас, так сразу в кусты, только его и видели. И кто теперь поверит в британскую доблесть, верность, слову и прочие достоинства просвещенных мореплавателей?

– Думаю, Степан Осипович, – ответил контр-адмирал Рейцейнштейн, – что у адмирала Ноэля не было инструкции начинать войну, препятствуя досмотру судов этого конвоя силой. Кстати, господин Карпенко думает точно так же. Расчет был исключительно на действия в открытом море против наших одиночных крейсеров, которые, используя численное преимущество, можно блокировать и оттеснять от конвоя. Сергей Сергеевич (Карпенко), к примеру, считает, что в таком случае британцы могли даже пойти на вооруженный инцидент, который закончился бы гибелью одного из наших крейсеров – но только имея превосходство в огневой мощи и количестве кораблей, а также при том обстоятельстве, что в произошедшем можно было бы обвинить именно наших моряков, которые первыми бы открыли огонь по британским кораблям. А вот здесь и сейчас картина была совершенно иной. Даже если бы в строю эскадры были все британские броненосцы, ситуация для адмирала Ноэля была бы откровенно проигрышной. Его «Канопусы» – не соперники даже нашим «Полтавам» (не говоря уже о «Ретвизане» с «Цесаревичем») ни по качеству орудий и толщине брони, ни по подготовке комендоров, которой мы усердно занимаемся уже больше двух месяцев; а у британцев, насколько мне известно, никакой особой подготовкой не занимаются.

– Все это хорошо, Николай Карлович, – сказал Макаров, но как вы думаете, что нам дальше ждать от британцев, желающих и Японию поддержать, и руки сохранить максимально свободными?

Каперанг Грамматчиков вздохнул и произнес:

– Все это поведение блудливой гимназистки, которой и хочется, и колется, и мамка не велит, говорит только о том, что от британцев надо ждать исключительно какой-нибудь гадости. Причем гадости надо ждать в таком месте, где мы будем максимально слабы, а они явятся туда всей своей эскадрой.

– Константин Александрович, – вопросил Макаров, – вы имеете в виду Порт-Артур?

– Да нет, Степан Осипович, – ответил командир «Аскольда», – Порт-Артур хорошо защищен береговыми батареями и может хорошо за себя постоять. Один Электрический Утес чего стоит. Фактически это как броненосец, который невозможно потопить. В прошлой истории о его твердыню обламывал зубы куда более сильный флот адмирала Того, и каждый раз, наглотавшись десятидюймовых снарядов, макаки убирались восвояси. У адмирала Ноэля и шапка пониже, и мех на ней пожиже, так что против Порт-Артура у него тоже ничего не выйдет. А вот на островах Эллиота не осталось ни одного крупного боевого корабля, и думаю, что адмирал Ноэль об этом знает. А ведь там самая ценная для него добыча – ее императорское высочество Ольга Александровна и другие люди, жизнью и свободой которых можно будет шантажировать нашего государя-императора, чтобы добиться от него политических уступок.

Адмирал Макаров огладил бороду и загадочно усмехнулся.

– Острова Эллиота, – сказал он, – защищены гораздо лучше, чем это принято считать, и если адмирал Ноэль решит организовать свою пакость там, то он об этом сильно пожалеет. Разумеется, если успеет. Это будет великолепное зрелище; жаль только, что мы его не увидим. И да, Николай Карлович, распорядитесь, чтобы арестованные транспорта строились для движения вслед за нами. От Цусимы отправим их во Владивосток под конвоем «Рюриков». А в Порт-Артур или Дальний им нельзя. В ту сторону убежали британские крейсера, и они вполне могут попытаться отбить их обратно.


1 июня 1904 года, утро. Корейский пролив неподалеку от горла залива Асо (Цусима). Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс».

Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Скоро три месяца, как мы болтаемся в море у выхода из залива Асо, изображая из себя то ли брандвахту, то ли ужасное пугало для мистера Камимуры. Нет, теоретически с противоположной стороны залива есть искусственный канал, черный ход или, можно сказать, задний проход, разрезающий остров пополам и выводящий к Цусимскому проливу (то есть к проливу между Цусимой и Японией). Только вот беда для Камимуры – тащить через тот канал его броненосные крейсера пришлось бы волоком и на руках, потому что нормально через него могут пройти только номерные миноносцы и истребители (эсминцы). А Камимура, бедолага, из-за осадки своих кораблей даже не может подвести их к причалам базы Такесики в глубине залива Асо, и потому вынужден базироваться на относительно глубоководную якорную стоянку Озаки в его западной части, поблизости от горла, за гористым мысом Гоосаки.

На этом мысу на вершине горы с отметкой 225 метров размешена береговая батарея брустверного типа из 4-х 240-мм пушек Шнейдера, обороняющая это стоянку и перекрывающую огнем подступы к заливу и вход в него. Если полистать справочники, то становится ясно, что в силу архаичности своей конструкции (ручное наведение и заряжание, конструкция 1887 года) эти пушки не способны стрелять быстрее, чем один раз в пять минут, и вести огонь по быстродвижущейся цели.

В других местах – например, на подступах к Токийскому заливу, где таких батарей натыкано как прыщей на морде перезрелой невесты – вполне возможен массированный заградительный огонь по ограниченной акватории, через которую должны прорываться корабли противника. Если все пристреляно и данные для стрельбы записаны в таблицы, то даже с этими допотопными орудиями при достаточном их количестве японские артиллеристы способны организовать для любого противника своего рода зону смерти, через которую не прорвется ни один вражеский корабль без того, чтобы не получить фатальных повреждений.

Но здесь, у входа залива Асо, все наоборот. Акватория для маневрирования вражеских кораблей во время обстрела ничем не ограничена; а такая четырехорудийная батарея в береговой обороне у японцев только одна. Ни о каком шквале огня тут не может идти и речи – скорее, наоборот. Русская броненосная эскадра, которая уже показалась на горизонте, имеет в бортовом залпе двадцать двенадцатидюймовых и восемь десятидюймовых орудий, и, маневрируя на скорости в двенадцать-четырнадцать узлов в час, способна обрушить на злосчастную горушку шквал огня и металла из двенадцати-пятнадцати крупнокалиберных снарядов в минуту. А японцы за ту же минуту будут способны ответить максимум одним выстрелом, да и тот снаряд полетит на деревню дедушке, потому что по маневрирующей цели эти пушки в принципе стрелять не могут. А если «Адмирал Трибуц» поднимет в воздух вертолет для корректировки или использует возможности своих радаров для помощи артиллеристам броненосцев – тогда положение японских батарейцев станет совсем безнадежным. При этом следует учесть, что дальнобойность устаревших береговых орудий французской выделки изрядно уступает (в полтора раза) дальнобойности современных на 1904 год двенадцатидюймовых русских морских орудий Обуховского завода, принятых на вооружение в 1895 году и рассчитанных к тому же уже на бездымный порох.

Дополнительно ко всему, горловина залива Асо защищена управляемым крепостным минным полем; причем оператор на берегу способен отключать-подключать не только все поле сразу, но отдельные минные букеты. Замечательная система, придуманная для того, чтобы свои корабли над минными полями проходили, а вражеские подрывались. Но если после бомбардировки и приведению к молчанию береговой батареи вражеский (в данном случае русский) десант захватит мыс Гоосаки, он не только посадит на руинах батареи своих наблюдателей для корректировки огня по внутреннему рейду, но и получит возможность отключить крепостное минное поле и впустить русские корабли в залив Асо. А дальше – раззудись, плечо…

Одним словом, сидеть на блокаде нам тут осталось очень недолго; дымящая на горизонте броненосная армада говорит о том, что наше, казавшееся бесконечным, Цусимское сидение наконец заканчивается. А то мы тут уже обжились, обзавелись привычкой удить с борта рыбу и, по совету местных коллег, купаться в сильно потеплевшем с марта море, используя запруду из парусины. Больше нам тут делать было нечего. Последние японские храбрецы, пытавшиеся форсировать Корейский пролив под покровом темноты или в плохую погоду, погибли смертью храбрых еще в начале апреля. При этом из Владика несколько раз приходили угольщики для крейсеров ВОКа и пароходы со снабжением для всех, включая и нас – сирых, но любимых.

А однажды с такого парохода снабжения к нам на борт доставили большой, обитый бархатом, сундук… Там, внутри, во-первых, находились ордена и солдатские кресты – это за учиненный нами в самом начале погром в Токийском заливе. Во-вторых, в них обнаружились новые погоны для всей команды – так сказать, «по имперскому образцу». И, в-третьих, там были кортики для наших старшин и мичманов, которые производились в звания прапорщиков, подпоручиков и поручиков по Адмиралтейству. Ну и еще в том сундуке находился орден Святого Георгия для самой лодки, который мы вместе с лентой соответствующей расцветки торжественно прикрепили к боевому знамени, которое с этого момента стало Георгиевским.

Остальные награды, погоны и кортики вручал лично Карл Петрович Иессен, как самый старший воинский начальник в округе и наш непосредственный (пусть и временный) командир. Мы лежали в дрейфе; с одной стороны возвышался высокий борт «Рюрика», с другой – борт «России» («Громобой» и «Богатырь» отлучились поразбойничать). Команда при полном параде выстроилась на палубе, а сверху – и с той, и с другой стороны – в таком же строю стояли команды «Рюрика» и «России». Пронзительно рыдали трубы корабельных оркестров, успевших выучить «Прощанье славянки»; Карл Петрович, похожий на Деда Мороза, раздающего новогодние подарки, вешал на грудь ордена и вручал новенькие погоны и кортики. Момент прекрасный и торжественный… Мне самому от Николаевских щедрот упало давно положенное командиру атомохода звание капитана первого ранга. А может, это товарищ Иванов подсобил – не зря же он выехал в питерскую командировку. Ну да ладно, не за ордена служим родине, и не за погоны; а потому, что таков наш гражданский долг.

Но долг долгом, а сидение в такой вот засаде все равно раздражает и разлагает. Держим мы тут Камимуру хорошо, но с тем же успехом и он удерживает нас от иных великих свершений. Таким образом, давно ожидаемое появление всего русского флота, должно быть, уронило настроение японцам и подняло нам. Вон как радостно забегали на крейсерах ВОКа матросы и офицеры. Им тоже хочется в гавань, на твердую землю и чтобы ночью койки не болтались от качки. Измаялись матросы, измаялись господа офицеры. Будь здесь пятый год нашей реальности, когда армия и флот были деморализованы непрерывными поражениями – и грянул бы бунт, по-русски бессмысленный и страшный. Но год был другой, и реальность была другая; так что и те, и другие вытерпели до прихода броненосной эскадры из Порт-Артура, которой теперь и предстояло покончить с запертыми в мышеловке броненосными крейсерами адмирала Камимуры.

Как только стало возможным невооруженным глазом разглядеть силуэты приближающихся броненосцев и трепещущие на мачтах Андреевские флаги, на крейсерах ВОКа тысячи луженых матросских глоток заорали дружное «Ура!» приближающемуся Тихоокеанскому флоту, а корабельные батюшки завели благодарственные молебны. Лед тронулся, господа присяжные заседатели, конец этой истории близок…


Час спустя, там же, бронепалубный крейсер 1-го ранга «Аскольд».

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров.

Адмирал Макаров, до того внимательно вглядывавшийся в берег через бинокль, опустил его на грудь.

– Ну что, господа, – сказал он окружавшим его офицерам, – сейчас у нас есть два варианта. Первый – пройтись перед вражескими позициями парадным строем, покрасоваться, так сказать. Обменяться с неприятелем любезностями – они нам пару выстрелов с недолетом из-за нехватки дальности, и мы им столько же, с разбросом по кустам плюс-минус лапоть. Потом, назавтра или послезавтра, после торжественного молебна, когда каждый японец (а их там не менее пятидесяти тысяч душ) уже будет строить укрепления – обрушиться на них все своей мощью… Именно этого, кстати, Камимура и японское береговое начальство, уже знающее о нашем подходе, от нас сейчас и ждут. Мы же, русские, все делаем медленно, вразвалку и не спеша…

– А каков второй вариант, Степан Осипович? – пряча усмешку в бороду, спросил Рейцейнштейн.

– А второй вариант, Николай Карлович, – ответил адмирал Макаров, – сделать все в стиле господ Одинцова и Карпенко – то есть быстро и по возможности жестко. Обрушиться на эту батарею, благо она единственная и вдоль и поперек засеченная прямо с ходу. Сейчас же дать команду на «Петропавловск»* отряду броненосцев играть тревогу и расчехлять орудия. После того как броненосцы выйдут на дистанцию открытия огня, «Адмирал Трибуц» поднимет свою летающую машину для наблюдения, а кроме того, обозначит цель низкими разрывами шрапнелей (зенитные снаряды) и приступит к корректировке артиллерийского огня при помощи радиолучей, как мы уже не раз делали в ходе маневров. Вопрос, господа – сколько залпов главным калибром наших броненосцев при такой точной корректировке потребуется для того, чтобы привести эту батарею к молчанию, и сколько – чтобы начисто вбить ее в маковку этой горушки вплоть до появления, как говорят потомки, «лунного пейзажа»?

Примечание авторов: * ЭБР «Петропавловск» являлся флагманом отряда броненосцев. По совместительству обычно он являлся и флагманом всей Тихоокеанской эскадры, потому что именно на «Петропавловске» держали свой флаг командующие ею адмиралы. Это Макаров, один из всех, предпочитал крейсера, в связи с чем его флаг был на самом быстром корабле, а не на самом защищенном. И его гибель в нашей истории подтвердила правоту Макарова – не уберег броненосец адмирала, а, скорее, погубил. Именно по причине нелюбви Макарова к броненосцам броненосным отрядом в описываемый момент командует контр-адмирал Михаил Павлович Молас-второй.

Каперанг Грамматчиков, пошевелив губами, будто что-то вычисляя, затем поднял очи горе, и следом перевел взгляд на командующего флотом, после чего уверенно произнес:

– Думаю, Степан Осипович, что для приведения к молчанию этой батареи может понадобиться не более одного-двух наших эскадренных залпов. Сколько снарядов потребуется уложить в эту гору для полного разрушения цели, сказать трудно, но думаю, что все решится еще до того, как придет время командовать эскадре к повороту на обратный курс…

– Вот именно, господа, – подтвердил адмирал Макаров, – если мы привели сюда весь наш флот, то зачем нам еще разводить политесы перед единственной береговой батареей?

– Степан Осипович, – спросил Рейцейнштейн, – а зачем мы, собственно, тащили сюда весь наш флот? Для решения такой простой задачи и качественного усиления Владивостокского отряда хватило бы и пары броненосцев – будь это даже «Победа» с «Пересветом»* при поддержке одного-единственного «Трибуца». Ну провозились бы они немного дольше, но все равно и батарея была бы уничтожена, и десант высажен, и Камимура со своими асамоподобными тоже никуда бы не делся.

Примечание авторов: * «Победа» и «Пересвет» – так называемые броненосцы-крейсера с более тонкой броней и уменьшенным с 12” до 10” калибром орудий главного калибра, но с увеличенной скоростью и дальностью плавания.

– Э нет, Николай Карлович, – хитро усмехнулся в бороду Макаров, – вот тут вы неправы. Скорость проведения операции тоже имеет значение, как и тот эффект устрашения, который, по сравнению с двумя броненосцами, производит вся наша тихоокеанская эскадра. И «Адмирал Трибуц» с «Быстрым» впереди – как призрачные вестники смерти. Вы думаете, удрал бы Ноэлишка от «Победы» с «Пересветом», пусть даже бы при них был «Адмирал Трибуц»? Да черта с два! Дело, быть может, даже дошло бы до боя, причем с непредсказуемыми для нас последствиями. А так мы стали свидетелями того, как превосходящая сила выиграла сражение без единого выстрела. А ведь захват такого конвоя, ни много ни мало, равносилен выигранному сражению, причем вдвойне. Ведь японцы потеряли эти грузы, а мы – точнее, наша армия – приобрели. Сейчас нам предстоит второй урок из этой серии – о том, как при помощи превосходящей силы брать укрепленную вражескую позицию. Возможно, нам еще придется пинками выбивать двери в Токийский и Осакский заливы – и тогда сегодняшний урок ой как пригодится командам наших броненосцев. Так что, господа, действуем по плану «Б» и не трепещите. У нас есть прекрасная возможность научиться производить скоротечные десантные операции. Константин Александрович, прикажите передать на броненосцы, чтобы там расчехлили и зарядили орудия. «Адмирал Трибуц» будет за дирижера. Десанту -готовность номер один. Оркестр прибыл, танцы начинаются.


Еще час спустя, там же, окрестности подступов к горлу залива Асо.

Все случилось даже проще и быстрее, чем об этом своим офицерам рассказывал адмирал Макаров. Мрачно дымя всеми своими трубами, колонна русских броненосцев двигалась с юга на север вдоль берега острова Симоно-Сима*, и это было первой неприятностью защитников Цусимы. Та самая единственная береговая батарея, оснащенная устаревшими французскими орудиями, основным направлением стрельбы была ориентирована на северо-восток, а русские корабли приближались фактически с юга, находясь в мертвой зоне за пределами сектора обстрела.

Примечание авторов: * Цусимский архипелаг (в основном) состоит из двух крупных островов. Северного – Камино-Сима и южного Симоно-Сима.

Еще когда дымы русских кораблей появились на горизонте, командир японской береговой батареи приказал вызвать всех людей к орудиям, чтобы расчехлить их, пробанить и зарядить для первого выстрела. Но все это было напрасно. Громоздкие устаревшие орудия были развернуты влево до упора в ограничители, но все равно не смогли взять на прицел приближающегося врага. У русских броненосцев на данном курсе по цели могли стрелять только носовые башни, но у семи броненосцев это четырнадцать орудий главного калибра. Четырнадцать против ни одного. Но несмотря на эту надвигающуюся угрозу, японские расчеты продолжали терпеливо ожидать момента, когда русские корабли сами вползут в их прицелы. Для них что смерть, что жизнь – в данный момент все было едино, ведь смерть самурая легче перышка, а долг тяжелее горы.

Но первую дань кровью с японских батарейцев взяли все-таки не броненосцы, а «Адмирал Трибуц», который следовал впереди и мористее колонны броненосцев. Командир БЧ-2 (по местному главарт) капитан второго ранга Бондарь ввел в БИУС характеристики цели, количество и тип снарядов, после чего отдал команду на исполнение. Первая башня повернулась градусов на двадцать вправо – и часто-часто, в темпе человеческого сердцебиения, закашляла выстрелами, каждую секунду отправляя в полет к цели по одному зенитному снаряду калибра сто миллиметров. Пристрелочная очередь легла точно, и снаряды начали рваться на высоте десяти-пятнадцати метров прямо над орудиями. Пять кучно распустившихся в воздухе белых клубков означали град сверхтвердых поражающих элементов (тетраэдров), почти вертикально обрушившийся на огневые позиции батареи. Уже от этой пристрелочной очереди японские артиллеристы сразу понесли ужасающие потери в расчетах, и орудийные дворики окрасились кровью.

Но это было только начало. Главарты броненосцев по радио получили прицел и дистанцию и отдали команду командирам носовых башен своих кораблей.      Если стрельба «Адмирала Трибуца» звучала как сухой прерывистый кашель, то немного недружный, но все-таки слитный залп броненосцев прозвучал тяжким гулом, будто предвестие падения небес на землю. Томительные секунды, пока тяжелые снаряды-чемоданы, невидимые и неудержимые, описывают баллистическую кривую – и вот вокруг вершины злосчастной горушки (да и прямо на ней) вырос целый лес шимозных разрывов (для обстрела береговых целей броненосцы использовали трофейные фугасные снаряды). В принципе, уже это накрытие поставило крест на перспективах японского сопротивления, но русские броненосцы дали второй залп (уже достаточно нестройный), за ним третий, четвертый, пятый…

Конец наступил тогда, когда головной «Цесаревич», подошедший к цели на критическую дистанцию, согласно предварительному плану начал отворот влево примерно на семь румбов. Во-первых, это делалось для того, чтобы не войти в сектор обстрела вражеской батареи, будь она хоть три раза «убита». Во-вторых, после поворота можно было пустить в ход кормовую башню. К тому моменту стрельба по цели велась уже «по готовности», что, конечно же, выглядело не так красиво, как залпы в самом начале, но приносило японцам не меньше ущерба. Отворачивающий «Цесаревич» лег на новый курс и, почти до предела вывернув носовую башню вправо, жахнул по японцам со всех четырех стволов главного калибра. В ответ гора с батареей, тяжко содрогнувшись, после ярчайшей вспышки выбросила в небо столб черного дыма, будто там и вправду началось извержение вулкана. Ничем иным, кроме взрыва бомбового погреба на японской батарее, это быть не могло. Шимоза – она дама нервная, взрывается от малейшего потрясения.

Адмирал Макаров сдернул с головы треуголку и размашисто перекрестился.

– Ну, вот и все, Господи, – сказал он, пробормотав короткую молитву, – одно дело сделано. Теперь осталось совсем немного – начать и кончить. На броненосцах орудия привести в диаметральную плоскость, пробанить и зачехлить. Теперь дело за десантом, благослови царица небесная полковника Александра Владимировича Новикова и его храбрых воинов. Теперь их выход. И передайте Михаилу Павловичу (Моласу) мое одобрение – сделано хорошо. Командам броненосцев – двойная винная порция. На этом все, господа, теперь нам осталось только сложив руки наблюдать за складывающейся мизансценой. Время потрудиться снова для нас настанет немного попозже…


Полчаса спустя, там же, БДК «Николай Вилков».

полковник Александр Владимирович Новиков.

Первый раунд «Броненосцы против береговой батареи» был отыгран нашими всухую – 1:0. Японцы даже чихнуть не успели, ибо тот, кто располагал эту батарею на местности, в основном рассчитывал на оборону горла залива Асо и ближних подступов к нему, и совсем не предполагал, что полярный лис может подкрасться совсем с другой стороны. А береговые батареи – это не истребители, маневрировать и ходить в лобовые атаки не умеют. Вот такие вот дела малятки. Антон Иванович Деникин, который при взрыве батареи стоял рядом со мной на палубе, только покачал головой.

– Ну вот и все, господин полковник, – сказал он, – недолго музыка играла. Теперь, пожалуй, наша очередь геройствовать.

– Ну и погеройствуем, господин капитан! – бодро отозвался я, – чай, не впервой. На Ялу-то потяжелее было. И вот что, Антон Иванович – передайте, пожалуйста, своим головорезам, что местное мирное население забижать никак нельзя. И самое главное, чтоб девок с бабами руками не жамкали и в кусты не тащили. Даже по взаимному согласию. Не дело это для русского воинства.

Антон Иванович в ответ на эту сентенцию только сухо кивнул. Первый батальон, которым он командует, у нас считается штурмовым, поэтому туда понабрали самых буйных башибузуков, которые то рожу, кому-то не тому набьют, то еще чего-нибудь начудят. И инструктора у них соответствующие. И замом-инструктором у Антона Ивановича служит капитан Рагуленко по прозвищу Слон. Тот еще персонаж, с любимой поговоркой: «Налечу-растопчу!». Но любят и уважают бойцы и офицеры своего командира беззаветно, и он тоже стоит за них горой. И Слон тоже говорит, что Антон Иваныч – командир что надо.

Одним словом, дым от взрыва японской батареи еще не рассеялся, а наша десантная флотилия – БДК и ведомые им миноносцы со вторым и третьим батальонами – уже ходко, узлов восемнадцать, идет к берегу. Позади нас, отставая в силу врожденной неторопливости, телепаются канонерки, черные от набившихся на палубу морпехов. Кораблики хоть и маленькие, а весь четвертый батальон в них влез. Дивизия Кондратенко, которую еще в Артуре погрузили на транспортные суда, находится пока во втором эшелоне под охраной крейсеров. Разгружать транспортники планируется на наплавные причалы-понтоны внутри залива Асо уже после захвата плацдарма. Иначе никак. В прибое причал-понтон разбивает за считанные минуты; да и пока он цел, высаживаться на него – это занятие для любителей экстремального туризма. Но пока мы обойдемся и без них. Броненосцы, которые первоначально кильватерной колонной отходили в море, возвращаются – для того, чтобы лечь в дрейф на позиции для ведения перекидного огня…

И в этот момент на берегу, у входа в приметную долинку, расщелина от которой ведет наверх прямо к разгромленной батарее, вдруг обозначается какое-то нехорошее шевеление. А потом в нашу сторону, выбрасывая клубы белого дыма (значит, на черном порохе) дружным залпом стреляет кинжальная противодесантная батарея. Калибр у пушек небольшой – скорее всего, противоминный; да и снаряды ложатся с большим разбросом, но целят японские наводчики именно в наш БДК. Наверное, потому, что миноносцы, идущие к берегу – для них цель не лучше, чем повернутый ребром лист бумаги. Помнится, была информация о наличии в береговой обороне острова батареи из четырех устаревших крупповских морских пушек калибра восемь-восемь и длиной ствола в тридцать калибров. Однако считалось, что такая батарея находится с другой стороны острова на берегу залива Кусобо и прикрывает выход из прокопанного четыре года назад канала. А тут вот оно как получается… Оказалось, что на самом деле эти пушки распложены здесь, у подножия горы, для того чтобы прикрыть ближние подступы к большой батарее. Возможно, что к каналу их переместили уже позже, ближе к началу первой мировой войны, когда на их место встали орудия посерьезнее…

Но такая наглость не осталась безнаказанной. С русских миноносцев по обнаружившей себя японской батарее принялись часто бить носовые трехдюймовки Кане. В тех местах, где бронебойные болванки ударили в галечниковый пляж или в замаскированные камнями бетонированные брустверы, сверкнули искры и во все стороны полетела каменная крошка. Под этим обстрелом номера расчетов пригибались и бормотали молитвы богине Аматерасу, но продолжали делать свое дело. Но это было далеко не все, что судьба приготовила им на сегодня. Конечно, залп броненосной эскадры смешал бы эту батарею с землей с первого раза, но на броненосцах просто не успели сообразить, что к чему и почему… Большие мальчики по большей части бывают отчаянными тугодумами.

Неожиданно над нами раздался отчаянный мат-перемат в адрес какой-то «японы мамы». Обернувшись и подняв головы, мы с Антоном Ивановичем увидели, что это матерятся номера расчета, срывающие брезентовый чехол с артиллерийской установки ЗИФ-31Б, спаренной 57-мм автоматической универсальной установки, древней как дерьмо питекантропа. У этой допотопной бандуры 1955 года рождения не имелось даже примитивного внешнего СУАО и автоматической подачи боеприпасов. Вместо системы автоматического управления и наведения у этой установки имелся живой наводчик, которому помогал прицел АМЗ-57-2, а обоймы со снарядами в приемники подавались двумя такими же живыми заряжающими – каждый со своей стороны. Вот эти трое, устраивающиеся сейчас в своем вороньем гнезде, и оглашали окрестности ярчайшими образцами нецензурной лексики, при применении которой телевизор начинает отчаянно пикать.

Вот, видимо, установка оказалась готова к стрельбе; наводчик приник к прицелу – и окрестности огласил яростный пульсирующий грохот. Пламя выстрелов на концах пламегасителей, трассера, стаей пылающих светляков уходящие к цели, и яростный вихрь разрывов, вставший с небольшим недолетом поблизости от одного из японских орудий… Вот заряжающие вставили новые обоймы, наводчик поправил прицел – и следующая очередь легла как надо. От допотопной германской пушки в облаках разрывов во все стороны полетели кровавые клочья и мелкие обломки; морпехи на палубе «Вилкова» и на миноносцах разразились яростным «ура», и мы с Антоном Ивановичем орали так же, как и остальные. А наводчик уже выбрал своей адской молотилке новую цель. Очередь! Японский офицер, картинно стоящий с поднятой саблей перед орудием, так же показательно разлетается кровавыми брызгами от прямого попадания снаряда; впрочем, самой пушке и номерам расчета повезло не больше. Очередь! Очередь! Очередь! Батарея подавлена, орудия исковерканы, а японские батарейцы или мертвы, или забились в самые глубокие щели между валунами, ибо не все там самураи. Тем временем артиллерийская установка развернула стволы на левый борт и принялась блевать в море потоками пенящейся воды.

Впрочем, в тот момент нам уже было не до наблюдения за тем, что там делает расчет спарки. Берег приближался стремительно, и мы с капитаном Деникиным заторопились в десантный трюм. А там темнота (точнее, полумрак), прерывистое дыхание нескольких сотен бойцов, в напряжении ожидающих самого главного момента во всей операции. И вот он наступает… Короткий скрежет где-то под днищем, немузыкальный лязг – и десантная аппарель распахивается перед нами, впуская в полумрак солнечный свет и запах только случившегося тут разгрома. Запах сгоревшего пороха, тротила, крови и дерьма…

С криком: «За Веру, Царя и Отечество!» Антон Иванович, картинно вздев вверх Маузер С96, увлекает за собой ревущую волну морпехов, одетых в недавно полученные черные береты и черно-зеленые камуфляжные комбинезоны. Уставив перед собой штыки, эта волна выхлестывает на берег – и сопротивление ей равносильно самоубийству, потому что справа и слева от «Николая Вилкова» причаливают миноносцы, и с них в пену прибоя прыгают такие же черноберетные камуфлированные фигуры, держа над головой винтовки Мосина. В нескольких местах атакующие морпехи остановились на мгновение – только для того, чтобы ткнуть что-то лежащее мосинским штыком. Это были удары милосердия, отпускающие души смертельно раненых врагов в загробный мир.

Кстати, когда обсуждался вопрос с вооружением бригады, то были самые разные предложения по ее вооружению. Понятно, что нет пророков в своем Отечестве, поэтому были некоторые колебания между винтовкой Маузера и трофейными Арисаками. Но Павел Павлович (вот уж умнейший человек) посоветовал нам не пороть горячку и устроить испытания винтовкам-претенденткам, ну, скажем, по пяти параметрам: надежность, удобство обращения, меткость, поражающее действие, удобство в рукопашной схватке. С большим отрывом в этих соревнованиях победила как раз винтовка Мосина, оказавшаяся на первом месте в трех номинациях из пяти, а по двум другим позициям твердо удерживающая второе место. Скептики и низкопоклонники перед Западом оказались посрамлены. Маузер в результате и вовсе отставили в сторону, а особо меткие Арисаки достались снайперам, ибо, по выражению самих японских офицеров, эта винтовка обладала избыточной меткостью. Меткость избыточной не бывает – могу заверить я косоглазых оппонентов. Впрочем, пусть остаются в плену своих заблуждений. Нам же лучше.

Ручные пулеметы «Мадсена» были единственным видом оружия, который мы планировали приобрести в Европе. Говорят, Наместник Алексеев даже добился размещения специального заказа на датском заводе, но тут нашим флибустьерам с большой дороги подвернулся шальной германский пароход, набитый этими пулеметами, которые в связи со срочностью дела были переданы нам прямо в море. Один пулемет на отделение увеличивает огневую мощь этого отделения во время общевойскового боя в разы, если не на порядки.

Пока Антон Иванович ведет свой батальон вверх по узкой тропке, поднимающейся к гребню высоты и разбитой большой береговой батарее, оглядываюсь по сторонам и назад. К берегу подходят все пять канонерок, и бойцы вот-вот начнут спрыгивать с их бортов прямо в воду. Где-то наверху на короткое время вспыхивает перестрелка, которая так же внезапно прекращается. Антон Иванович в действии. Сопротивление подавлено и никто никуда не идет. Тороплюсь вслед за первым батальоном. Именно там, на вершине горы, сейчас мое место…


Около полудня, остров Симоно-Сима, безымянная высота 226.

капитан Антон Иванович Деникин.

Неправ был Александр Владимирович. На Ялу было проще. Там не надо было карабкаться вверх по узкой каменистой тропе навстречу выстрелам ошалевших от страха и ярости японских солдат. На Ялу драться требовалось с противником пусть превосходящим численно, но расположенным на ровной и открытой местности на одном с тобой уровне. А тут предстояло лезть вверх по крутой осыпающейся каменистой тропе, то и дело вступая в перестрелки с японцами, которые пытались нас всячески задержать. Весь этот путь рядом с нами проделал мой инструктор-заместитель капитан Рагуленко, который предпочитал, чтобы нижние чины называли его на немецкий манер «герр гауптман», а мы, его товарищи-офицеры, просто Слон. Так вот, он говорил, что наше счастье в том, что у японцев нет пока еще ни одного нормального пулемета, и нет знаний, как грамотно организовать пулеметные огневые точки. Если бы они это умели, то при неблагоприятных обстоятельствах на этой тропе мог лечь костьми весь наш батальон.

Даже без этого, во время штурма этой проклятой тропы нас спасали только пулеметы Мадсена, дающие морской пехоте огневую мощь, да поддержка десанта артиллерией отошедших мористее канонерок. Попытки японцев, закрепившись среди камней, задержать наше продвижение пресекались либо короткими злыми очередями «Мадсенов», либо тяжелыми бухающими выстрелами девятидюймовок с барражирующих внизу канонерок. Тяжелый грохот выстрела, гул пролетающего снаряда и оглушительный разрыв, за которым следует свист осколков и разлетающейся каменной картечи. Потом вскакивай на ноги и вместе с солдатами перебежками – вперед, пока не рассеялись пыль и дым, пока не опомнился оглушенный враг. А там все, что еще живо – штыком или пулей из маузера, чтобы подраненные супостаты зазря не мучились.

А это тоже, знаете, ощущение не для слабонервных барышень – когда прямо над головой с низким гулом пролетает эдакий чемодан и гулко рвется саженях в тридцати впереди и выше тебя. Дрогни рука у наводчика, допусти он малейшую ошибку – и от тебя останется только мокрое место. Но Господь миловал! Оба раза, когда, чтобы преодолеть сопротивление укрепившихся японских солдат, защищавших уже разбитую батарею, нам требовалась артиллерийская поддержка, все снаряды падали только на головы японцев, и даже образовавшимися после взрывов каменными осыпями почти никого не задело. Да и слабонервные барышни тоже в морской пехоте не служат. Низкий гул пролетающих снарядов бойцы встречали стоически, а тех, кто начинал креститься и поминать Богоматерь с Николой-Угодником, поднимали на смех. Мол, слабонервный ты, братец, как баба, дальше некуда.

Морпех слабонервным не может быть по определению. Глянешь без привычки на одного из таких своих архаровцев – и непроизвольно хочется перекреститься. Ну вылитые морские черти, прямо из ада. В боевой обстановке и нижние чины, и офицеры выряжены в одинаковые мундиры, зеленые как шкура лягушки, к тому же изляпанные размытыми черными полосами. Сапоги с коротко обрезанными голенищами, шнурованные сбоку. На поясе кинжал-бебут и револьвер Нагана для ближнего боя. Дополняют, так сказать, внешний облик перчатки толстой кожи и черный берет чуть набекрень. А главной особенностью внешности морпеха в бою являются угрожающе раскрашенные черной краской лица. Страх Господень, да и только! Вот и японцы, хоть люди и не слабонервные, а при виде такого ужаса тоже приходят, прошу прощения за тавтологию, в ужас. Александр Владимирович говорит, что это оттого, что они принимают наше воинство не за живых людей, а за бессмертных потусторонних демонов из их легенд. А сопротивление сверхъестественным силам считается у японцев делом бессмысленным и не богоугодным. А все из-за того, что они живут в крайне опасной стране. И перед этим ужасом у них равны все – и крестьяне, и самураи.

И вот он, возвышавшийся над нами гребень горы. Вскарабкались, Слава Тебе Господи. Тут по узкому горному ребру проходит проложенная японцами узкая дорога. Позиции разбитой батареи слева и выше – и там кто-то еще жив, потому что оттуда вразнобой стреляет несколько Арисак и над головой тонко и противно свистят пули. Но это уже бессмысленное сопротивление, ведь укрывающиеся за камнями морпехи карабкаются туда, наверх, под аккомпанемент стрекочущих короткими очередями Мадсенов, которые не дают врагу поднять головы. Потом – бросок самодельной ручной бомбы, сделанной из гильзы 47-мм снаряда, гулкий взрыв и последний бросок для штыковой. Все батарея взята. Но и отсюда, с гребня, открывается замечательный вид на бухту Асо и якорную стоянку. Там, впереди и внизу, на зелено-голубой глади воды, где дно резко уходит на глубину, дремлют на якорях четыре железных снулых рыбины. Это последние крупные корабли, которые еще имеются у Японской империи, и деваться им некуда. Пройдет еще совсем немного времени, и они будут потоплены прямо в этой бухте или захвачены в трофеи. Но это вряд ли, в таком случае японцы сами затопят свои корабли, которым угрожает захват.

Как раз в этот момент мимо меня несут героя, который бросил в японцев бомбу. Макаки успели подстрелить его уже после броска. Он ранен пулей в грудь и находится между жизнью и смертью. Хрип и кровавая пена на губах. Господи, спаси и сохрани Христова воина, подставившего грудь за други своя. И он такой не один. Во время этого штурма были еще пораненные и убитые, но их единицы. Штурмуй наш батальон горушку по старинке – полегло бы не менее половины славных русских воинов. Очень многие наши генералы не понимают, что их слова «бабы еще нарожают» есть глупость несусветная. Причем, глупость это не только с точки зрения абстрактного гуманизма, но и с точки зрения обычной тактики. Подразделение или часть, без особой нужды понесшее слишком большие потери, без пополнения и переформирования не сможет выполнять последующие задания командования. А мы сейчас можем и выполним.

Тем временем мой заместитель капитан Рагуленко (он же герр Гауптман, он же господин Слон, он же милейший Сергей Александрович) в те минуты, когда на него нападает охота поиграть в светского человека, вместе с подчиненными ему прапорщиками (бывшими нижними чинами из будущего) заканчивает развертывание наблюдательного поста на гребне этой горы. А внизу первых данных для ведения перекидного огня от них уже ждут комендоры броненосцев. Пришельцы ОТТУДА все делают значительно быстрее наших местных людей, и поэтому, когда им удается привить делам любимый ими темп, мы во всем начинаем сильно опережать японцев. Скорость принятия решений, их быстрое исполнение тоже являются таким же секретным оружием, как сверхбыстрые самодвижущиеся мины, и Икс-лучи, которые могут просматривать местность практически до самого горизонта. Впрочем, вроде без чего-то похожего на Икс-лучи не обошлось и сейчас. Уж очень быстро и с большой точностью у людей Александра Владимировича получалось определять расстояние до японских кораблей.

А вот и он сам появился на гребне, нимало не запыхавшись, как раз к тому моменту, когда броненосцы внизу сподобились дать свой первый залп, прозвучавший так же гулко и торжественно, как разом загудевшие набатные колокола. Выпущенные нашими кораблями снаряды пролетели высоко над нашими головами и с некоторым недолетом упали поблизости от японских кораблей. Десятка два пенистых водяных столбов высотой с многоэтажный дом подсказали, что этот залп наглушил немало японской рыбы. Наблюдатели внесли поправки – и броненосцы жахнули еще раз. На этот раз все обошлось удачней, и водяные столбы встали уже вокруг японских кораблей; правда, ни один снаряд в цель таки не попал.

Но Александр Владимирович объяснил, что это нормально – в цель обычно попадает только один из пятидесяти, или даже один из ста снарядов. А мы вообще еще только начали. И тут – то ли в подтверждение, то ли в опровержение его слов – в следующем залпе один снаряд попал прямо в один из японских кораблей, аккурат между дымовыми трубами, будто специально туда и метил. В воздух поднялся огромнейший столб черного дыма и мелких обломков, после чего в месте попадания занялся яростный пожар. Такой быстрый успех вызвал немедленный крик «ура» у всех наших нижних чинов и офицеров, которые это видели. В полевой бинокль было видно, как мелкие фигурки японских матросов, подобно муравьям, спасающим свой муравейник, бросились тушить начавшийся пожар. Этот корабль был уже явно выведен из строя, а остальные принялись быстро разводить пары, судя по быстро густеющему дыму, появившемуся над их трубами. Но по большому счету деваться им тут некуда. Залив Асо невелик, а его глубокая часть, куда они могут отойти, еще меньше. И все это насквозь простреливается нашими броненосцами, которым для этого даже не надо входить на внутренний рейд и пересекать линию минных заграждений. Тем более что второй батальон, высадившийся на левом фланге с миноносцев у мыса Гоосаки, быстро продвигается вдоль берега в направлении станции управления крепостным минным полем. Еще час или два – и они перерубят кабели, освободив нашим броненосцам дорогу на внутренний рейд. И вот тогда япошкам действительно придет настоящий амбец.


Тогда же и там же, якорная стоянка Озаки, броненосный крейсер «Идзумо»

Командующий 2-й боевой эскадрой вице-адмирал Камимура Хиконодзё.

Демоны, как всегда, нагрянули внезапно. Мало ему было того подводного ужаса глубин, который караулил его крейсера у выхода из залива Асо, так теперь к нему присоединились два его пятнистых надводных приятеля… О таких кораблях адмирал Камимура уже был премного наслышан. Встреча с пятнистым демоном в открытом море означала верную смерть для корабля и всей команды… Именно они вдвоем расправились с первым боевым отрядом. И что хуже всего – сейчас они притащили с собой весь русский флот.

Волей богов он, Камимура, оказался на Цусиме самым старшим из командиров – и по званию, и по возрасту, и по опыту. Но кто бы мог подумать, что русские решатся на такую дерзкую операцию! Они с ходу провели массированную бомбардировку единственной батареи, прикрывавшей подступы к якорной стоянке. И сразу после ее того как эта батарея была разрушена, осуществили стремительную десантную операцию по захвату господствующих высот. Если бы адмиралу рассказали нечто подобное три месяца назад, он только покачал бы головой, сказав, что не верит ни одному слову. Не могут русские, которые от природы сильны, но ленивы и неповоротливы, действовать с такой скоростью и дерзостью. Но вот же оно, грязно-серое облако дыма – единственное, что осталось от погибшей батареи, которую русские броненосцы банально расстреляли из мертвой зоны; и вот он, Андреевский флаг – видимый даже без бинокля, который говорит, что там на вершине горы уже русские солдаты, а все ее защитники мертвы, ибо сыны богини Аматерасу в плен не сдаются… За всем этим так явственно угадывалась тень пятнистых демонов, что Камимура Хиконодзё ни минуты не сомневался, что это именно они стоят за сегодняшним побоищем. Он представил, себе как главный демон – огромный, зеленый, с черными пятнами, ростом больше трех метров, одетый в красный плащ – отдает приказы русским адмиралам, и те послушно кивают, глядя на его когти из лучшей оружейной стали.

Команда разводить пары фатально запоздала, потому что для подъема давления в котлах требовалось не мене сорока минут, а двенадцатидюймовые снаряды русских броненосцев стали падать вокруг японских броненосных крейсеров тотчас, как белый с косым синим крестом флаг затрепетал на вершине горы. Точно так же, как весенний град на Хоккайдо… Только градины, ударившись об воду, не разрываются со страшным грохотом, осыпая все вокруг мелкими иззубренными осколками, как происходило это сейчас.

Это был конец. Первой жертвой русской бомбардировки стала «Токива», стоявшая на якоре рядом с «Идзумо». Двенадцатидюймовый снаряд, скатившийся на нее как санки с горы, поразил ее прямо между трубами, при этом повредив паропроводы и вызвав синейший пожар. Огромное облако черного дыма, образовавшееся при взрыве, говорило о том, что русские используют трофейные японские снаряды, запасы которых, скорее всего, были захвачены вместе с маневровой базой адмирала Того на островах Эллиота. Разведение паров откладывалось до устранения полученных повреждений. Второй не повезло «Адзуме». Русский снаряд ударил ее в небронированную носовую оконечность. Итогом стали огромная пробоина в борту, у самой палубы – в нее, не пригибаясь, мог пройти невысокий человек; пожар бушующий во внутренних помещениях, и вспучившийся над местом попадания палубный настил. Впрочем, это не помешало ей поднять якорь и потихоньку потащиться прочь с якорной стоянки.

Но при наличии русских наблюдателей на господствующей высоте это попытка скрыться от обстрела выглядела, по меньшей мере, жалко и бессмысленно. Нет, если гибель японских кораблей неизбежна, то она, по крайней мере, должна быть красивой и героической. Пусть их потопят, но в яростном бою, под огнем безжалостного врага в кипении падающих со всех сторон снарядов. Пусть демоны видят, как умеют умирать настоящие самураи. Долг перед императором тяжелее горы, а смерть легче перышка.

– Идем на прорыв, – спокойным голосом сказал адмирал Камимура командиру «Идзумо» капитану 1-го ранга Идзити Суэтака, – передайте на «Токиву», чтобы по возможности они оказывали сопротивление русским и поддерживали огнем наших сражающихся солдат, после чего им необходимо взорвать крейсер и присоединиться к нам в садах Аматерасу.

– Хиконодзё-сама, вы полагаете, что мы сегодня погибнем? – почтительно склонившись перед своим адмиралом, спросил командир «Идзумо».

– Безусловно, мы сегодня погибнем, – невозмутимо подтвердил адмирал, – против трех демонов сразу мы бессильны; и все, что нам остается – это героически погибнуть, как и подобает настоящим самураям.


1 июня 1904 года, вечер. остров Симоно-Сима, причалы якорной стоянки Озаки

Командир бригады морской пехоты полковник Александр Владимирович Новиков

Где-то за мысом Гоосаки раскаленное солнце садится в океан, а тут тихо, спокойно и даже, можно сказать, благостно; разумеется, если не считать того, что тут удушливо воняет сгоревшей шимозой, горелым железом, кровью – одним словом, смертью. Недалеко от берега из воды торчат мачты утопшего японского крейсера. Того самого, который получил снаряд промеж труб в первые же минуты бомбардировки, да так и не смог очухаться. Зато его орудия до последнего момента пытались поддерживать огнем свою пехоту на берегу, и этот обстрел стоил нам больших жертв. Возможно, попытки продвинуться дальше вглубь острова под обстрелом морских орудий и стоили нам самых больших потерь за весь этот день. Потом наши хлопцы отключили крепостное минное поле, после чего вошедшие в залив Асо «Цесаревич» с «Ретвизаном» в несколько бортовых залпов главным калибром без всякой пощады превратили японского подранка в груду тонущего хлама.

Но сначала Камимура, взяв все три оставшихся на ходу крейсера, попытался прорваться из бухты Асо мимо наших броненосцев то ли в открытое море (то есть Корейский пролив), то ли к нашим транспортам с дивизией Кондратенко. Броненосцы, говорят (я сам этого не видел), не подкачали, но пока они собирались, первым на пути прорывающегося Камимуры, как самый быстрый из броненосных кораблей, грудью встал «Баян». Пока к месту боя подоспели Владивостокские крейсера и «большие мальчики» адмирала Моласа, «Баян» получил тяжелые повреждения, а его командир Роберт Вирен был убит наповал на своем боевом посту. Лучше уж так, чем от матросских штыков в живот, ибо, несмотря на всю свою храбрость и несомненные служебные заслуги, капитан первого ранга Вирен по отношению к матросам и даже к офицерам продолжал оставаться лютым зверем, поклонником палочной дисциплины. Так что получается, что тот японский осколок, который снес каперангу Вирену всю верхнюю часть черепа, оказал нам большую услугу, избавив от непростого морального выбора.

Но смерть его, как многих других русских* матросов и офицеров «Баяна», была не напрасна. Первыми к месту побоища подоспели «Россия» с «Громобоем», поддержавшие раненого коллегу, и отвлекшие на себя внимание японских комендоров. Потом с другой стороны подошли броненосцы, которым некого больше было бомбардировать перекидным огнем, и взяли японский отряд в два огня**. И если с Владивостокским отрядом, даже плюс «Баян», японцы бодаться еще могли, то броненосцы, да еще имеющие двукратное превосходство в численности, явно были им не по зубам. Поэтому в результате ожесточенного сражения японские корабли дружными залпами были затоптаны в пучину, а потом еще и добиты торпедами, то есть местными самодвижущимися минами. Только после этого «Ретвизан» и «Цесаревич» по приказу Макарова полезли на внутренний рейд – разбираться, кто это там стреляет.

Примечание авторов:

* те, которые сражаются за Россию – они все русские, неважно какая национальность записана в их документах, а те, что сражаются против России, нерусские.

** выражение «взять в два огня» означает, что вражеские корабли обстреливались с обоих бортов сразу – с одной стороны броненосные крейсера, а с другой броненосцы.

В настоящий момент обстановка на фронте такова. Нам удалось оттеснить защитников острова от причалов дальше вглубь острова, чтобы с наступлением темноты без помех осуществить высадку дивизии Кондратенко. На случай, если японцы попробуют использовать миноносцы с базы Такесики (это в глубине залива), на внутренний рейд введен «Быстрый», которому не помеха ни темнота, ни плохие погодные условия. Дальше, с завтрашнего утра, с японцами будет воевать уже дивизия Кондратенко, а мы останемся только как резерв качественного усиления.


2 июня 1904 года ранее утро. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Проснулась я сегодня с сильным сердцебиением, вызванным ощущением какой-то неясной гнетущей тревоги и осознанием того, что впереди у меня много еще не сделанных, но очень важных дел. Вроде все было как обычно. В приоткрытый иллюминатор заглядывало ранее утреннее солнышко, ласковый морской ветерок трепал занавески и было совершенно непонятно, с чего бы у меня могли возникнуть такие неприятные ощущения. И вдруг я вспомнила. Вчера за ужином, в перерыве между главным блюдом и десертом, Павел Павлович как бы между прочим сообщил, что Цусимская операция проходит по плану, эскадра адмирала Камимуры уничтожена при попытке прорыва, морская бригада моего Александра Владимировича захватила плацдарм, на котором сейчас выгружается вся дивизия генерала Кондратенко. Еще от трех до пяти дней – и дело можно будет считать сделанным.

Я сначала не поняла, для чего он мне рассказывает все это в таких подробностях, ведь я же женщина, которой такие вещи неинтересны. Промокнув губы салфеткой, Павел Павлович сказал, что если я хочу быть императрицей, то такие вещи должны быть мне интересны, потому что исходя из них и осуществляется управление государством. Потом он терпеливо объяснил, что с захватом этих островов война выходит на финишную прямую. Находясь в руках у японцев, эти острова как бы служили дверью между Японией и Кореей, и вот теперь эту дверь закрыли и повесили на нее замок. Все! Теперь наоборот, используя эти острова как трамплин, наш флот может угрожать побережью самой Японии, препятствовать рыболовству и прибрежным морским перевозкам. Дело в том, что в преддверии войны японцы создали на Цусиме большие запасы всякой нужной в военном деле всячины, которые предназначались как для маневровой базы второго боевого отряда на якорной стоянке в Озаки, так и для постоянной базы номерных миноносцев третьего боевого отряда в порту Такесики. Используя все эти запасы, уже наши крейсера и миноносцы теперь могут вести операции во всех прилегающих водах, полностью изолировав Корею от Японии с востока.

После этих слов Павел Павлович сделал многозначительную паузу и добавил, что захват Цусимы, собственно, и открывает дорогу к моему будущему императорству, а то Никки уже отчаянно просит сменить его на посту, потому что он очень устал. Мол, там, в Петербурге, завертелись серьезные британские интриги с целью после отставки Никки отодвинуть от власти старшую ветвь (то есть нас с Мишкиным) и возвести на трон одного из Владимировичей, желательно Кирилла.

– А почему Кирилла? – спросила я.

– А потому, – ответил тот, – что Кирилл Владимирович, или царь Кирюха, оставшись без контроля, единственным господином и повелителем огромной страны, моментально сопьется и в пьяном виде пропьет и честь, и совесть, и страну, и собственный трон. Вы думаете, Ваше императорское высочество, Кирилл Владимирович, пусть он и носит фамилию Романов, будет лучше Бориса Николаевича? Да черта с два! Рассказать, как оно бывает в натуре, когда правитель огромной страны является алкоголиком, а по совместительству еще и полной бестолочью…

От предложенного рассказа я отказалась, потому что в кратком курсе истории Будущего господин Ельцин предстает достаточно выпукло и рельефно, а о, мягко сказать, неравнодушии моего кузена к алкоголю знали если не все, то многие. Много раз Кирилла Владимировича уже доставляли во дворец его родителей в состоянии, как выражается Дарья, полной анестезии. Такой царь будет, пожалуй, похлеще злосчастного Петра III, и его царствование быстро закончится либо кровавой войной всех со всеми, либо буржуазной республикой – разумеется, в том случае, если господам вроде Гучкова удастся взять и удержать власть, что маловероятно. В выигрыше будут только господа британцы, да еще наш дядюшка Вилли*, который, воспользовавшись смутой, постарается присоединить к себе все, что плохо лежит поблизости от его границ.

Примечание авторов: * Германский император Вильгельм II

– Тогда, Ольга Александровна, – сказал в ответ Павел Павлович, – вы должны привыкнуть к тому, что вы теперь не ребенок, не легкомысленная дамочка, не светская особа, а государственный человек, от действий и решений которого зависят жизни миллионов людей. Отныне каждый день за завтраком, обедом и ужином я буду делать вам доклады о том, что важного произошло на фронтах, стране и в мире. А потом буду подробно объяснять, чем важно то или иное событие, и какие из него следует делать выводы. Если вы согласны, то с сегодняшнего дня мы начнем работу над вашей личностью. Кремня в ней хватает, осталось придать ему форму.

Кивнув, я поблагодарила моего наставника за заботу, попросив только на сегодняшний вечер предоставить мне покой, потому что я хочу побыть наедине с собой… У себя в каюте я позволила служанке-кореянке помочь мне переоблачиться в ночную рубашку. После этого я жарко помолилась Богоматери, попросив ее вразумить и научить меня, как быть, вслед за тем юркнула под почти невесомое летнее одеяло. Я лежала в постели, смотрела широко открытыми глазами в потолок и думала о том, что, и в самом деле, мое детство окончательно осталось позади. Более того, уходит в прошлое и та несчастная и забитая молодая женщина, которую любимый брат предал, насильно выдав замуж. Добро бы этот муж был просто нелюбим мною. Такое тут на каждом шагу, можно сказать через раз. Нет, Никки сделал меня настоящим посмешищем, выдав замуж за извращенца, равнодушного к противоположному полу.

Александр Владимирович во всем был прямой противоположностью Петру Ольденбургскому, и в первую очередь в том, что мой так называемый муж терпеть не мог моих прикосновений, а Александр Владимирович… Нет, по-настоящему мы еще друг к другу не прикасались, но я же вижу, что ему приятны даже мимолетные соприкосновения наших рук и что он буквально вожделеет того момента, когда я, освободившись от пут прошлого, стану с ним одним целым – и перед Богом, и пред людьми. И еще – рядом с Петром я не чувствовала никакой защиты, одна только обуза а в тот момент, когда рядом был Александр Владимирович, мне уютно и как-то защищено, как было рядом с Папа. Пусть хоть кто-то посмеет сказать мне грубое слово – мой рыцарь ответит обидчику достойно, в соответствии с его статусом. Кому простонародно набьет морду, а кого вызовет на дуэль и застрелит. Даже когда его нет рядом, когда он воюет, я чувствую эту защиту, которая облекает меня невидимым коконом…

С этой мыслью я и заснула.

А снилось мне, что прошло пятьдесят лет… Я императрица Ольга Первая, она же Ольга Великая, которую придворные льстецы называют Великолепной, Блистающей, Премудрой, Прекрасной… и так и далее и тому подобное. Недруги же на одном интересном острове употребляют слово Terrible, что одновременно означает и «Грозная» и «Ужасная». Но несмотря на всю эту славу, я любящая и любимая жена, а также добрая и нежная мать четверых детей. Моя страна – самое большое и сильное государство. Мои подданные – самые зажиточные люди. Мои дети – моя гордость. Они самые умные и самые добрые. Мой муж командует всей русской армией, но ни один злой язык не смеет сказать, что он заслужил это звание в моей постели. Он от звонка до звонка прошел все три войны, в которых Россия принимала участие в двадцатом веке, начиная с той самой первой, на которой мы и познакомились. Как ни хотел господин Одинцов избежать двух войн с эпитетом Великая, которые потрясли мир в первой половине двадцатого века, ничего у него не получилось. В смысле не получилось избежать, зато удалось хорошо подготовиться, и благодаря этой подготовке разгромить напавших на нас врагов. Павел Павлович любит повторять, что то, что не убивает, делает нас сильнее. И это так!

Первая Великая Война разразилась в самом начале двадцатых в Европе. Тогда, после убийства в Германии императора Вильгельма к власти пришел его сын Фридрих, который обвинил в этом злодеянии… Россию. Его подержали все европейский страны от Британии до Турции включительно. Тогда владыкам этих стран казалось, что России не уцелеть, но мы готовились к этой войне с Европой все те пятнадцать лет, что прошли с окончания предыдущей войны с Японией. Да, мы победили – но каких жертв, несмотря на всю подготовку, нам это стоило! Добыча, взятая с трупа побежденной Европы, не могла возместить жизни тех миллионов русских мужчин, которые погибли за три года, пока страна сначала отражала нашествие технизированных европейских варваров, а потом наши армии маршировали на Запад, чтобы добить врага прямо в его логове. Мой муж в той войне командовал Балтийским морским десантным корпусом, который овеял себя неувядаемой славой в множестве оборонительных и наступательных сражениях, и мой Александр Владимирович всегда был вместе со своими людьми. От самого начала и до конца; пять ранений, звание генерала морской пехоты и целый букет высших орденов империи. А потом я на глазах у всей страны (к тому времени у нас уже было телевидение) торжественно, вместе с другими ветеранами, встречала мужа с войны, принимая парад Победы, после чего рыдала у него на плече.

Не успев закончить ту войну, мы всей страной начали готовиться к следующей, которая произошла через двадцать два года после того знаменательного парада победы – уже в эпоху огромных авианосцев и линкоров, реактивных самолетов и тяжелых боевых танков. Великая Тихоокеанская война разразилась потому, что нас банально захотели проверить на прочность – и снова долгих шесть лет войны и армады огромных шестимоторных бомбардировщиков, летящих к нашим городам через Северный Ледовитый океан. В той войне мой муж был Верховным Главнокомандующим и именно его воля привела нас к победе… С гордостью могу сказать, что в той войне мы теряли только солдат и офицеров. На наши города и села не упала ни одна бомба!

Тихоокеанская война тоже закончилась победой. Мы отобрали у заокеанских плутократов Гренландию, Аляску и Гавайи, а также установили в Мексике и на Кубе дружественные нам правительства. И вот мне больше семидесяти лет, у меня дети, внуки, правнуки, но я по-прежнему люблю побродить по окрестностям с мольбертом или покататься на велосипеде. А иногда, летом, я совмещаю эти два приключения, навьючивая мольберт на багажник. Последнее, что я помню из той жизни, это визг тормозов и сильнейший удар. И чувство, будто мое тело растворяется в окружающей меня тьме, как кусок сахара в кипятке…

Уже проснувшись и успокоив отчаянно бьющееся сердце, я поняла, что это был всего лишь сон. Развитие истории может пойти по этому пути, а может и не пойти. В конце концов, все зависит только от нас…


2 июня 1904 года, вечер. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

За захват всей верхушки эсеровской боевки царь Николай, ни много ни мало, поздравил меня капитаном имперской безопасности, что на наши деньги означает майор ФСБ. Таким образом, в табели о рангах я поднялся сразу на две ступени и официально стал «высокоблагородием». Сергей Васильевич (Зубатов) был повышен на одну ступень с надворного советника до полковника СИБ, что тоже означало признание его заслуг со стороны царя. Правда, этот успех ничуть не примирил его с Плеве, который по-прежнему смотрел волком на своего бывшего подчиненного, несмотря даже на выволочку, полученную за это непосредственно от государя-императора. Вячеслав Константинович был сильно обижен за то, что по нашей наводке его громоздкое и неуклюжее суперминистерство подверглось значительной вивисекции, которая должна будет облегчить ему выполнение основной функции по поддержанию общественного порядка и борьбе с уголовной преступностью. Уголовный розыск – это их все.

Для этого из ведения МВД была изъята вся политическая деятельность, включая разрешение и запрещение газет, журналов, политических партий, профсоюзных и общественных объединений. В тоже время мы, то есть Имперская безопасность, тоже не стали брать на себя обузу заниматься этим мартышкиным трудом. Наше дело – бандиты (то есть ОПГ), террористы и те деятели от политики, что мечтают изменить государственный строй насильственным путем. Пусть по формально определенным правилам разрешает Минюст, а запрещает (причем раз и навсегда), лично государь-император. Мы только можем выдать заключение, обосновывающее вредоносность или безвредность той или иной организации; а тот запретительный зуд, которым обычно страдают люди вроде Плеве, штука опасная и может привести к весьма неприятным последствиям.

Но это теперь уже не наше дело. В настоящий момент наша главная с Сергеем Васильевичем задача – извести под корень эсеровскую боевку. Вот уж где никакие меры не будут излишними. Это, конечно, не такие террористы, какими в нашем будущем были Басаев, Хаттаб и прочие, но разница между ними не столь значительна, как кажется. И те, и другие мечтали террористическими методами обрушить российское государство и вызвать хаос, в котором должны погибнуть миллионы. Вся разница между ними на самом деле в том, что террористам начала двадцать первого века было уже почти нереально добраться хоть до каких-нибудь важных политических и государственных деятелей. Большевики, которые были знакомы с террором не понаслышке (хоть сами его и не практиковали), уже на первом этапе существования советской власти поставили дело охраны своих вождей на такую недосягаемую высоту, что ловить там террористам было нечего. И, как говорится, мастерство не пропьешь. Демократия демократией, а «девятка» по-прежнему бдит. Вот и пришлось борцам за бандитское вольное счастье разворачивать террор против обычного мирного населения, лишая, таким образом, себя его поддержки.

Но здесь и сейчас, в начале века, все совсем не так. Отношение к террористам в так называемом «обществе» – терпимо-либеральное, как к забавным экзотическим зверькам, а на нижних этажах социальной пирамиды, где люди жаждут конкретно понимаемой справедливости, они получают полное понимание и поддержку. С террористами и революционерами якшаются элитные рафинированные либералы (вроде Гиппиус и Мережковского) и представители крупного бизнеса вроде Саввы Мамонтова. Всем этим людям кажется, что стоит снести проклятый царский рэжим – и настанет им всеобщее счастье. Ага, ща-з-з-з! Настанет, как же – но только не счастье, а такая хрень, которую мы в нашей истории проходили с восемнадцатого по двадцатый год.

Другие, не столь наивные, вроде иностранной агентуры и доморощенных чиновников-интриганов, просто используют террористов в своих интересах. Первых понять можно. Им же в этой стране потом не жить, и их единственное желание в том, чтобы она горела синим пламенем с четырех концов. Но совершенно непонятно, о чем думают чиновники и самые элитные аристократы, играющие со спичками возле бочки с порохом. Сегодня они «заказывают» террористам своих конкурентов, а завтра «заказывать» будут уже их. У таких вот Лопухиных и Рачковских мозгов меньше, чем в ляжке у кузнечика. А потом придут пока никому не известные большевики и поставят к стенке и тех, и других, после чего примутся строить из красного кирпича собственную Империю.

Но это будет потом, если вообще будет, а мы живем сейчас. И в этом сейчас нашим самым главным подарком стал захват Азефа, который был очень хорошо известен полковнику Зубатову. Фактически первые несколько дней после ареста мы занимались только им и Лопухиным, оставив Савинкова с остальными на «потом». При этом мы с Сергеем Васильевичем поделили между собой обязанности. Он в штатском, такой домашний и интеллигентный, обращающийся к подследственным на «вы», был добрым следователем. Я же – как водится, в отглаженном до хруста мундире, коротко стриженный под бобрик, с холодными и жесткими манерами кадрового военного – соответственно, был злым. Сработало это на всех, кроме Азефа. Он, едва очухавшись от контузии, которую неизбежно вызывает шоковая граната, сразу начал нам хамить, угрожая гневом некоего высокого покровителя.

Тогда мы с Сергеем Васильевичем спустили этого деятеля отечественного террора в подвал, где еще с петровских времен находились настоящая пыточная камера, укомплектованная всем положенным инвентарем. При этом, когда мы вошли внутрь, в очаге у дальней стены горел жаркий огонь, в жаровнях докрасна калились инструменты, у противоположных боковых стен стояли две смазанные и приведенные в готовность дыбы, а голые по пояс мускулистые палачи в кожаных фартуках пили ледяной квас, ибо жара внутри пыточной стояла как в аду. Почти сразу туда же надзиратели привели и «высокого покровителя» – то есть господина Лопухина. Этот деятель был бледен как смерть. Он-то у нас подольше, так что уже знает, что для имперской безопасности нет ничего невозможного в моральном смысле и почти ничего в физическом.

– Итак, господа, – сказал я этим двоим при гробовом молчании полковника Зубатова, – вы оба выиграли приз. Сегодня вас ждет романтическая очная ставка в самой настоящей пыточной камере, оборудованной по стандартам времен Петра Великого и Анны Иоанновны. Вы испытаете непередаваемые ощущения, когда вас в поисках истины будут бить кнутами, жечь огнем, растягивать на дыбе, а глуховатый писарь будет записывать ваши показания, все время переспрашивая, не расслышав то или иное слово…

Лопухин побледнел, а Азеф-Толстый, сомлев, грохнулся в обморок. Человек, который не раз приговаривал к смерти и своих жертв, и своих товарищей, оказался крайне тонкокожим. Ну да, толстокожие в провокаторы не идут. Толстокожие сочтут за счастье смеяться в лицо своим палачам. Все с господином Азефом было ясно… Никакой он не революционер, а просто мразь, которой нравится убивать. Осталось только решить вопрос, нужен ли он нам живым для каких-либо игр, или этот человек должен навсегда пропасть без вести, сгинув во глубине темных невских вод?

Полковник Зубатов в ответ только пожал плечами.

– Один раз мы этого человека уже вербовали, причем по всем правилам, – сказал он, – и после того, как я узнал, что он предавал обе стороны, не думаю, что стоит ему хоть в чем-то верить. Так что, как это ни печально, но второй ваш вариант выглядит наиболее реалистичным. По последнему указу Государя, террористов судит Военно-полевой суд – без всяких присяжных, адвокатов и прочей белиберды. И решения этого суда не подлежат кассации, обжалованию и другим юридическим выкрутасам. А господин Раскин* натворил столько, что этого хватит на пять смертных приговоров… – Тут он помолчал, словно что-то взвешивая в уме. – Но вы мне скажите, Евгений Петрович… – он глянул мне в глаза, – неужели вы смогли бы вот так – поднять на дыбу живых людей? Сейчас ведь не семнадцатый век, и мы не Тайная канцелярия…

Примечание авторов: * еще один провокаторский псевдоним Азефа.

– Хм… – задумчиво ответил я, обводя взглядом пыточный антураж, – честно скажу, не знаю. Не доводилось прежде заниматься такими делами. Но только скажу, что злость у меня на них обоих огромная. Один якшался с террористами из шкурно-карьерных побуждений, а второму просто нравится убивать. Ну как их обоих не того… не вздернуть на дыбу? Но давайте закончим этот разговор, потому что они все трое еще долго будут нужны нам в качестве свидетелей при дальнейшей разработке этого дела. Быть может, вылезут еще какие-нибудь связи этих двоих с их зарубежными покровителями.

Но как мы не крутили этих двоих, нити от них уходили куда угодно, но только не в британское посольство. Надо было признать, что этим двоим англичане царя Николая (или кого бы то ни было) еще не заказывали. Это, конечно, не отменяет самого факта заказа, но получен он был не через эсеровские связи Азефа и не через Лопухина… Как ни странно, все выяснилось при допросе Савинкова. Лопухин и Азеф в деле цареубийства, прошу прощения за тавтологию, были не при делах. Заказчик выходил непосредственно на Савинкова и, пообещав фантастический миллион франков золотом, отправил его в Россию – встраиваться в операцию по убийству Плеве. Азеф и Лопухин должны были думать, что готовится покушение на министра внутренних дел, а Савинков в это время выцеливал бы Николая. Ах, мистер Доу, ах, сукин сын! Все рассчитал, только на нас не рассчитывал. А Савинков – шут, позер и клоун – неужели он пошел на это сам и послал женщину только ради сиюминутной славы цареубийцы, полагая ее (славу) бессмертной, или основную роль там играл меркантильный интерес в миллион швейцарских франков?

И вот ведь до чего креативная рожа! Фактически самостоятельно додумался до террористки-смертницы и пояса смертника. А ведь могло получиться… И тогда их обоих – и Николая и смертницу – разнесло бы в клочья. А сейчас эта глупая баба сходит с ума в одиночной камере Петропавловки и думает, что если ей будет дан второй шанс, то она им обязательно воспользуется. Дора Бриллиант – звучит как манерный артистический псевдоним; к своему удивлению я узнал, что это ее настоящее имя. Если Савинков хотел прижизненной славы и рассчитывал на смерть во вполне преклонном возрасте, то этой достаточно было посмертной славы. Чтобы в Британском музее висела картина «Знаменитая Дора Бриллиант взрывает вместе с собой русского царя». Жалко ее, дуру, и в то же время нет никакой надежды на то, что она исправится. Увы, что с ней не делай – как она была злобной тварью, которой все равно кого взрывать, так ею и останется. Так что, наверное, у нее будет такая же судьба, как и у вех остальных – военно-полевой суд по сокращенной процедуре и виселица.


3 июня 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Всякий раз, когда я гуляла по парку под руку с Николаем, в моей голове возникала мысль о том, когда же я смогу увидеть его дочерей. Они ни разу не показались мне на глаза, и у меня создалось такое впечатление, что из-за тяжкого потрясения, связанного со смертью матери, девочки утратили интерес к тому, что происходит вокруг них. Меня, признаться, это сильно беспокоило.

Конечно же, я поделилась с Николаем своими тревогами.

– Я надеюсь, они переживут это… – с тяжким вздохом сказал он мне в ответ, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом, – они еще малышки… Знаете, я захожу к ним в спальню поцеловать на ночь, и они просят меня «рассказать о маме» – так, как раньше, бывало, просили рассказать «историю»… И я рассказываю… При этом вспоминаю самые разные случаи и стараюсь выбрать из них самые смешные… Вот, к примеру, как у Аликс однажды шляпку ветром сорвало… – Он грустно улыбнулся. – Мы по набережной гуляли, и день был ветреный. Сорвало ее, значит, шляпку эту, она катится, будто колесо, вдоль берега… А Аликс стоит с открытым ртом, воздев руки, и только моргает, и при этом так беспомощно на меня смотрит, и локоны ей все лицо облепили… А я тоже растерялся и не знаю, что делать. Тут мальчишка-рыбак увидел такое дело и помчался за этой шляпкой, чтобы монетку, стало быть, заработать. Вот он настигает ее, пытается ногой придавить, чтобы остановить ее бег, а она, как живая, из-под его ноги уворачивается и бодро так катится себе дальше… Я на Аликс взглянул, а она… рот себе зажимает, чтобы смех унять. Ну, тут и я захохотал, и она больше не смогла сдерживаться. Так мы с ней и хохотали…

Тут он ненадолго замолчал, видимо, предавшись светлым воспоминаниям, и улыбка счастья блуждала на его губах – в мыслях он был там, со своей Аликс… Потом, вздохнув, он заговорил снова; и голос его теперь был другой – какой-то глухой и исполненный глубокой печали и ностальгии:

– И вот, знаете, Алла Викторовна, девочки мои сначала начинают улыбаться, а потом… потом кто-то из них принимается всхлипывать. И вот уже они все тихо плачут… А у меня сердце разрывается… И я тогда их утешаю, говорю, что мама на небе, что она смотрит на нас и оберегает. Долго говорю с ними… И вот так они и засыпают – с мокрыми щечками, со словом «мамочка» на губах…

Он так рассказывал про своих дочерей, что у меня щемило сердце. Так уж получилось, что я не знала, что такое родительские чувства… И вот сейчас, слушая рассказ Николая о его дочерях, я вдруг испытала острое желание стать матерью. Это какой-то древний, доселе дремлющий материнский инстинкт вдруг заговорил во мне с ошеломляющей силой… Меня и раньше умиляли младенцы (как и любого, наверное), но не более того. Глядя на детей, я думала о том, как много с ними хлопот… Но теперь – как же теперь мне мучительно хотелось вытирать слезы с мокрых детских щечек! Поправлять локоны, подтыкать одеяльце… Целовать и прижимать к себе маленькое, наивное, любящее существо! Я чувствовала в своем сердце такую безмерную любовь, что ей было там тесно. Это ощущение даже несколько пугало меня. Я поняла, что становлюсь совершенно другим человеком… Дети! Маленькие человечки, о которых необходимо заботиться, в первую очередь делясь с ними своей душой… Это – наиважнейшее, для чего мы живем мы живем на этом свете! И я… неужели я так и уйду в небытие, не испытав, что это такое – маленькая ладошка в твоей руке, ясный доверчивый взгляд, чистые слезы ангела?

– Вы замерзли, Алла Викторовна? – приостановившись, заботливо спросил Николай, заглядывая мне в лицо.

Сегодня и вправду был прохладный вечер. Облака неслись по вечереющему небу, сырой ветер с Финского залива тревожно шумел в ветвях вековых дубов. Но не от холода дрожь прошла по моему телу, совсем не от холода… А просто вдруг так неожиданно слова этого мужчины о своих детях затронули во мне что-то сокровенное, глубоко запрятанное, подавляемое и до сей поры неосознанное. Я не смогла бы выразить этого словами… И я, поежившись, произнесла:

– Да, довольно зябко сегодня…

– Так пойдемте в дом… – сказал Николай и решительно развернулся в сторону дворца.

– Да, пойдемте… – согласилась я и тут же сказала: – Николай Александрович… Ваши девочки… Могу ли я наконец познакомиться с ними?

– Конечно! – Он улыбнулся и в глазах его вспыхнул на мгновение то ли отблеск заката, то ли отражение его теплого чувства ко мне. – Возвращайтесь завтра пораньше. И, может быть, вы застанете их на прогулке…


А следующий день выдался как на заказ. С утра пронеслась гроза, но после выглянуло солнце и принялось сушить все то, что намочил дождь. Природа была такой умытой, чистой и благоухающей, что хотелось просто гулять и наслаждаться… Что я, собственно, и сделала, вернувшись в Царское Село, как и просил меня Николай, пораньше.

Я в одиночестве шла по извилистым тропинкам, при этом зная, что я не одна в этом парке. Ну, конечно, белки и птицы не в счет… как и кошки. Николай говорил, что все его домашние любят кошек и вообще животных, так что те вечно ошиваются в окрестностях дворца в ожидании порции ласки или чего-нибудь вкусненького из кухни. Это было правдой. Кошек здесь, в парке, обитало несколько штук разной масти. И особенно приметен среди них был крупный серо-полосатый кот – он был удивительно уродлив. Череп его, видимо, от рождения, был деформирован таким образом, что глаза оказались расставлены слишком широко, почти под ушами, а переносица, вместо того, чтобы представлять собой выемку, выступала вперед в виде бугорка. Он хромал на заднюю лапу, а хвост его был переломан в нескольких местах. На него не возможно было смотреть без содрогания; впрочем, как большинство уродцев, он обладал своеобразным неуловимым очарованием. Этот кот, в отличие от других четвероногих обитателей парка, не подходил ко мне на «кис-кис-кис», а с достоинством удалялся, что говорило о его уме и врожденном аристократизме. Николай говорил, что это любимый кот его девочек…

Итак, я шла вглубь парка и вдыхала запах свежести, любуясь на умытые деревья. Земля была еще влажной, а с листьев то и дело срывались шальные капельки… Что направляло меня вперед? Наверное, какое-то наитие. Но вскоре я услышала голоса. Сделав еще несколько шагов, я послушно завернула туда, куда вела меня узкая дорожка – и вышла на полянку, щедро освещенную солнцем. И там моему взору предстала ну просто пасторальная картинка… Я увидела разом всех четырех малышек – великих княжон. С ними была неизменная для аристократических семей английская бонна, которая с чопорным видом следила за девочками, время от времени прикладывая к глазам лорнетку. Но мне до нее было мало дела. Я смотрела на девочек… Две из них (похоже, средние по возрасту) собирали полевые цветы и носили третьей (старшей), которая сидела тут же, на раскладном стульчике, и старательно плела венок, то и дело давая указания сестричкам, какой цветок ей принести. Самая младшая девочка – пухленькая и белобрысая, сидела рядом со старшей на расстеленном на траве толстом клетчатом пледе и гладила кота. Да-да, того самого полосатого уродца… Кот вальяжно лежал, вытянув лапы и показывая свое белое пушистое пузо.

Меня заметили почти сразу. Гувернантка тут же поспешно развернулась в мою сторону и поприветствовала меня любезной, но слегка настороженной улыбкой. Чего, мол, ждать от этой странной русской из будущего, к которой вдруг неожиданно стал благоволить русский царь. Девочки на некоторое время прекратили свои занятия и тоже стали смотреть на меня с приветливым любопытством.

Я немного растерялась. Ну не приходилось мне прежде иметь дела с маленькими девочками! Чтобы скрыть неловкость, одолевшую меня, я присела на корточки рядом с маленькой, с Анастасией.

– Это твоя кошечка? – спросила я.

– Наша, – ответила девочка.

– А как ее зовут?

В ответ трехлетняя малышка произнесла слово, похожее на «Вася».

– Вася, значит… Котик… А можно его погладить? – спросила я.

– Мозьна, – разрешила та.

Я опасливо погладила млеющего на солнышке кота, который в ответ на мою ласку только чуть приподнял свою уродливую голову и, равнодушно посмотрев на меня золотисто-желтыми прищуренными глазами, тихо мякнул.

– Хороший Васенька, хороший… – сказала я, еще раз погладив животное.

– Его зовут не Вася, – услышала я рядом с собой. Это произнесла Татьяна.

– Не Вася? – удивилась я. – А как?

– Квазя, – ответила за сестричку Ольга, – мы называем его Квазя.

– Почему же такое необычное имя? – спросила я.

– О, на самом деле его зовут Квазимодо… – сказала девочка и, присев, потрепала кота за ухом. После чего, подняв на меня лучистые глаза с грустинкой, добавила: – Но мы так его ласково называем – Квазей или Квазиком… Мы его очень любим. А так назвали в честь одного героя из книги, на которого он похож.

Я, честно говоря, была очень удивлена эрудиции сестер. И только хотела было задать следующий вопрос, как меня опередила Мария.

– Вы читали эту книжку? – спросила она с серьезным видом, выглядывая из-за Ольги.

Они все четверо смотрели на меня так пытливо, что я устыдилась своего невежества, потому что книгу, о которой шла речь, мне, к сожалению, прочитать не довелось.

– О, я… нет, я не читала, – пришлось мне признаться, с сожалением разведя руками.

– Мы тоже не читали, – поспешила меня утешить Таня, – нам рассказывал папа.

Остальные сестры дружно закивали.

– И кто такой этот Квазимодо из книги? – спросила я, сделав вид, что не знаю этого.

– Он был добрый и жил в соборе… – начала Татьяна, – и он был горбун, и все над ним смеялись, и никто его не любил.

– И потом он влюбился в красивую девушку, в цыганку, которая танцевала на площади… – добавила Мария.

Но старшая сестра, Ольга, показала жестом, чтобы они замолчали, и начала говорить своим четким, выразительным голосом:

– У уродца Квазимодо было доброе сердце. Он любил Эсмеральду и хотел спасти ее от казни… Они в конце умерли вместе.

Столь короткого изложения романа Гюго мне еще слышать не приходилось. Но Ольга, видимо, считала, что этого вполне достаточно для меня, чтобы составить представление о личности героя, в честь которого они назвали своего кота. Но мне хотелось продолжить эту тему. Девчушки были поразительно умные! Умные и одухотворенные. Я обнаружила, что уже разговариваю с ними совершенно непринужденно.

– Что же, эта Эсмеральда не любила Квазимодо? – спросила я.

– Нет, – грустно покачала головой Ольга.

– А почему?

– Он был некрасивый. Он ей не нравился.

– Но вы же любите своего Квазю! – произнесла я.

– Конечно, любим, – дружно подтвердили сестры.

– Значит, получается, что можно любить уродцев? Ведь главное – не внешность, а душа, правда? Выходит, Эсмеральда была… глупенькой? – Эх, чуть не сказала «дурой». Вовремя напомнила себе, что при разговоре с великими княжнами, хоть и малолетними, следует выбирать выражения.

Девочки задумались. Только малышка Анастасия продолжала гладить кота, бормоча ему что-то ласковое.

Наконец Ольга сказала:

– Ну, наверное, да, она была не очень умной. Но не потому, что не смогла полюбить горбуна Квазимодо.

– А почему же? – Мне не терпелось узнать ход мыслей юной барышни.

– Потому что она полюбила того, кто не любил ее! – уверенно ответила девочка.

– Феба? – вырвалось у меня.

Три сестры посмотрели на меня с упреком.

– А говорили, что не читали эту книгу… – обиженно сказала Ольга.

– Я не читала, правда-правда! – поспешила я их заверить. – Мне тоже… рассказывали.

– Что ж не читали сами? – резонно спросила девочка.

– Ну… Не успела, – ответила я, – зато я читала много других книг.

– И какие из них ваши любимые? – спросила Ольга.

– «Мастер и Маргарита», «Маленький принц», «Убить пересмешника», – перечислила я наиболее запомнившиеся произведения, – ну и еще много разных.

– А моя любимая книжка – «Степка-Растрепка», – подала голос Мария.

– Ты мне покажешь? – спросила я.

– Да, – девочка доверчиво улыбнулась мне, отчего мое сердце наполнилось радостью и теплом…

Вот так я познакомилась с дочерьми императора Николая II. Я наслаждалась, общаясь с ними. И все это время мое сердце не переставало горько щемить – ведь там, в НАШЕЙ истории, их, уже повзрослевших, жестоко убили… Убили просто так, без всякой вины, просто на всякий случай. (Ну и еще для того, чтобы плеснуть добрую порцию керосина в разгорающийся огонь Гражданской войны.) Нет, ни за что мы не должны допустить в ЭТОЙ истории подобных зверств! Никто не будет убивать безвинных девочек! Никто не будет бросать бомбы в людей!

Я украдкой утерла слезу, выкатившуюся из глаза. Спасибо тебе, Господи, что ты дал нам этот шанс – исправить то злодеяние, которое когда-то было совершено…

Увлеченная разговором, я не сразу заметила, что на лужайке появился Николай Второй собственной персоной. Глаза его лучились каким-то новым выражением, словно он освободился от чего-то гнетущего. Право, в этот момент он был не такой, как обычно.

– Я вижу, вы уже познакомились? – спросил он, подходя к нам.

– Да, папочка, Алла Викторовна – такая душка! – звонко сообщила Мария.

– Что ж, я рад… – произнес император, с благодарностью глядя на меня.

Уже после я узнала, что Николай Александрович, скрываясь за деревьями, какое-то время наблюдал, как я общалась с девочками. Он признался мне в этом на следующий день. Он смотрел на меня с каким-то новым выражением, и казался мне более оживленным, что ли – или, точнее ожившим.

– Вы знаете, Алла Викторовна… – произнес он, глядя мне в глаза с решимостью, которой я раньше не наблюдала, – буду честным с вами – после вчерашнего мне отчего-то расхотелось уходить в монастырь. Когда я наблюдал за вами там, на лужайке, как вы разговариваете с моими девочками, мне вдруг вновь, впервые после смерти Аликс, открылась вся прелесть жизни, вся нехитрая радость нашего бытия… А еще спасибо вам за то, что уделяли мне свое внимание, что разговаривали со мной, не давая безумию и тоске полностью завладеть моим разумом. Я чувствую себя сейчас легко, и даже скорбь моя уже не давит меня как прежде гранитной плитой, а лишь светлой грустью звучит в моем сердце… Это вы, именно вы, Алла Викторовна, по-настоящему вернули меня к жизни. Вы удивительная женщина, женщина-греза из загадочного будущего… Я нахожусь рядом с вами – и ваша энергия, сила переходят в меня. Честно сказать, Алла Викторовна… – тут он смущенно покашлял, – честно сказать, я увлечен вами. Ваш образ завораживает меня; когда я смотрю на эту вашу непривычную, но такую простую прическу, похожую на конский хвост, мое сердце начинает прыгать в такт трепетанию ваших волос… Я наблюдаю за вашими движениями – и вижу, как они изящны в своей естественности… И вы так открыты и искренни, и так близки мне душевно, что, несмотря на целую эпоху, разделяющую нас, я воспринимаю вас как очень близкого человека… И вчера я увидел, что мои девочки также прониклись к вам теплыми чувствами. А ведь после… после смерти их матери они стали несколько замкнутыми. Кажется, вам удалось их растормошить, и я смею надеяться, что вы продолжите с ними общение…

Он помолчал, и в это время его правая рука гладила мои пальцы, лежащие на сгибе его локтя.

– И знаете, Алла… – очень тихим и серьезным голосом продолжил он, – я отчего-то уверен, что Аликс совсем не возражает против наших с вами встреч и даже…

Он не договорил.

– В общем, Алла Викторовна, я хочу сказать, что очень счастлив знакомству с вами.

Он сказал это обыденным тоном, но я-то знала, что под этим кроется… Нам не нужны были слова, чтобы обозначить существующие между нами отношения. Мы и без слов друг друга понимали, и это было важнее всего…

Часть 16. Трафальгар наоборот

5 июня 1904 года, полдень, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Стоял жаркий июньский уик-энд. Солнце с небес пекло немилосердно. Лондон, затянутый смогом от десятков тысяч каминов, печей и угольных плит (а никаким не туманом), превратился в некое подобие еще не изобретенной душегубки. В связи с вышесказанным высокопоставленные джентльмены, занимающие важные посты в британских министерствах и ведомствах, на уик-энды в обязательном порядке выезжали за город в старинные фамильные поместья. О том, что делали в уик-энды джентльмены попроще, у которых не было старинных фамильных поместий, вы можете прочесть в повести Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». Юмористическая-то она юмористическая, но зато написана на основе реальных событий и дает представление о времяпровождении в таких случаях британского среднего класса…

Премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн, а также министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис тоже выехали на уик-энд в старинный особняк на берегу Канала недалеко от Дувра. А тут хорошо… Высокое голубое небо с полупрозрачными перистыми облаками, чистейший морской воздух, крики чаек в вышине, вековые травянистые газоны и широкие морские пляжи – без банок, бутылок, пластиковых пакетов и прочей дряни; но и, к сожалению, без девушек в бикини, до которых осталось еще как минимум полвека. Но трем джентльменам было отнюдь не до красот природы. Прибывая один за другим, они отдавали дворецкому свои визитки и шли в зал с камином, специально отделанный таким образом, чтобы наружу не вырывалось ни одного слова. Стены в этой зале были обиты войлоком, поверх которого крепились массивные дубовые панели. Двойные двери, а также окна с двойными рамами и ставнями давали гарантию того, что изнутри наружу не просочится ни одного слова. У всех стен – и в офисе премьер-министра, и форин-офисе и в Адмиралтействе есть уши, а у этих стен ушей нет.

– Итак, джентльмены, – открыл заседание британский премьер, – я попросил вас пожертвовать своим уик-эндом и снова собраться в этой зале только из-за того, что наши дела на русском направлении с каждым днем идут все хуже. Лорд Пальмерстон как-то сказал, что очень плохо жить, когда с Россией никто не воюет. Но еще хуже жить, джентльмены, когда те, кто по нашему желанию начали войну с Россией, терпят от нее одно сокрушительное поражение за другим. К настоящему моменту Япония почти полностью разгромлена, и я даже не знаю, сохранится это древнее государство на карте мира или будет стерто с лица земли злобным московитским деспотом.

– Сэр Артур, – поправил премьера Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис, – вы, пожалуйста, не забывайте, что этот самый московитский деспот приходится любимым племянником нашему королю. Градус ненависти можно и нужно нагнетать в прессе, которую читает плебс, а здесь, между собой, мы должны держать голову холодной. Если нас охватит та же иррациональная ненависть к России, какую мы прививаем широким народным массам, то тогда недалеко до беды, потому что трезвое мышление – это краеугольный камень успеха* в политике.

Примечание авторов: * сто лет назад, в эпоху молодого Черчилля и Рузвельта-старшего, об этой истине англосаксонские политики еще помнили, сейчас, во времена Терезы Мэй и Дональда Трампа, они о ней напрочь забыли.

– Каюсь, сэр Генри, – ответил премьер, – я просто забыл, что я не на парламентской трибуне и что мне не надо убеждать остолопов из Палаты Общин выделить деньги на строительство еще одной серии новейших броненосцев. Вы и в самом деле правы. Ненавидеть русских совершенно не за что и незачем. На самом деле они всего лишь наши конкуренты в завоевании мирового господства. И вся пикантность этого положения в том, что если победят они, то мы будем влачить жалкое существование равных среди равных. Ничего страшнее этой перспективы нас в этом случае не ожидает. Но если победим мы, то тут же истребим всех русских до последнего человека, так же, как наши заокеанские кузены истребили американских индейцев. Слишком уж эти русские вольнолюбивы и неуправляемы, и у нас никоим образом не получится сделать из них трудолюбивых белых индусов.

– Очень хорошо, сэр Артур, – кивнул первый лорд Адмиралтейства, – мы все прекрасно знаем, как вы «любите» русских, но давайте все же перейдем к существу вопроса, который вы нам так пока и не огласили.

– Ладно, сэр Уильям, вы сами этого хотели, – с некоторой угрозой произнес премьер-министр. – Один из таких вопросов по существу заключается в том, что этот ваш командующий китайской станцией адмирал Ноэль, под командой которого был весь отряд наших крейсеров в тех водах, позорно бежал от русских, бросив на произвол судьбы большое количество транспортов с грузами, так необходимыми сражающейся японской армии. Такого позора Королевский флот не знал за всю историю своего существования.

Уильям Уолдгрейв пожал плечами.

– А что еще оставалось делать адмиралу Ноэлю? – спросил он. – У него не было права начинать войну, а русские недвусмысленно, с расчехлением орудий, потребовали досмотра транспортов под угрозой применения вооруженной силы. Дело происходило в корейских территориальных водах, официально объявленных зоной боевых действий, так что русские, как воюющая сторона, были в своем праве.

– Подумаешь, русские были в своем праве, – хмыкнул министр иностранных дел, – надо было решиться открыть огонь, а потом мы как-нибудь замяли бы этот инцидент.

– Да, в самом деле, сэр Уильям, – самодовольно сказал Артур Бальфур, – адмирал Ноэль что, забыл, что за ним стоит вся мощь Британской империи?

Первый лорд Адмиралтейства скептически хмыкнул.

– А впереди него стояли все силы ада… – сказал он после некоторой паузы. – Там были не пара крейсеров, как вам, должно быть, доложили, а семь русских эскадренных броненосцев, из которых пять первого класса и два пятнистых корабля-демона. Одного этого ужаса уже хватает для того, чтобы обратить в бегство любого храбреца. Русские шли громить японскую базу на Цусиме и лоб в лоб натолкнулись на наш конвой. Стоило адмиралу Ноэлю приказать отрыть огонь – и русские броненосцы своими двенадцатидюймовками нашинковали бы наши крейсера в мелкий шницель. По моим данным, последние два месяца русские корабли только и делали, что маневрировали и учились стрелять. Адмирал Ноэль просто не захотел быть тем, кто примет у них экзамен, подставив в качестве мишеней свои корабли.

После этих слов в зале наступила гробовая тишина. Ни премьер, ни министр иностранных дел не могли прийти в себя. Черт с ним, с конвоем и его грузами! И даже черт с ними, с транспортными судами, большинство которых, несомненно, будет конфисковано призовым судом. Последствия необдуманной стрельбы могли быть крайне тяжелыми и, как минимум, означали бы фатальное ослабление позиций Британской империи на Дальнем Востоке. Тревожить русских и их потусторонних покровителей, когда они разозлены и готовы к схватке – это далеко не самый лучший способ самоубийства.

В этой тишине Уильям Уолдгрейв кашлянул и тихо произнес:

– Джентльмены, адмирал Ноэль предложил план операции возмездия, которая позволит исполнить все наши мечты. Но только потом сэр Генри должен приготовиться изо всех сил заминать военный инцидент грандиозного масштаба, потому что если сделать то, что задумал адмирал Ноэль, император Николай придет просто в убийственную ярость.

– Ну-ка, ну-ка, сэр Уильям, – произнес британский премьер, – рассказывайте, что придумал этот ваш адмирал Ноэль? Раньше он вроде никогда не отличался особой сообразительностью…

– Наверное, у него нашелся сообразительный подчиненный без комплексов и без такого эфемерного чувства как совесть, – хмыкнул Первый лорд Адмиралтейства, – я еще не знаю, кто это такой, но чувствую, что он далеко пойдет, если его раньше не убьют…

– Хорошо, – сказал Артур Бальфур, – к черту этого вашего молодого бессовестного гения! Вы лучше расскажите, что он придумал.

Уильям Уолдгрейв понизил голос:

– Он придумал, ни много ни мало, взять весь флот, базирующийся на Китайскую станцию, и, пока русский флот находится в Японском море, атаковать базу пришельцев на островах Эллиота. Они специально выбрали такое глухое удаленное место, чтобы им никто не мешал жить так, как они привыкли. Сейчас, по данным разведки, там остались только два артиллерийских дестроера с шестифунтовыми пушками и транспортные корабли с припасами. Но самая жирная цель – это транспацифик «Принцесса Солнца», который пришельцы конфисковали за перевозку военной контрабанды. Сейчас на его борту проживает вся их верхушка, включая таинственного господина Одинцова, а также брата и сестру действующего российского императора. Если мы проведем операцию на рассвете, когда все спят, то захватим в плен всех этих важных персон, и тогда русским придется вести себя потише, причем везде и сразу. Например, можно будет потребовать у русского царя, чтобы он добровольно передал трон нашему претенденту из числа Романовых, а сам проваливал куда подальше – в монастырь, к кузенам или же в Аргентину…

– Все-все, – замахал руками британский премьер, щеки которого даже чуть порозовели от возбуждения, – я вас понял, ради Бога, ни слова! Думаю, что, если предложенная вами операция удастся (а она не может не удаться), то это снимет все наши сомнительные вопросы к ситуации. Так мы отомстим русским за унижение с конвоем и покажем, что Бог любит Британию и позволяет ей делать абсолютно все… – В порыве патриотических чувств он тряханул правым кулаком – так, будто бы забивал гвоздь. – Но вы должны передать адмиралу Ноэлю, что пришельцев и членов царской семьи непременно требуется брать живыми и здоровыми. С остальными наши моряки могут не церемониться, но с важных голов не должен упасть ни единый волосок. Вы меня поняли?

Первый лорд Адмиралтейства кивнул, и премьер-министр повернулся к министру иностранных дел Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рису.

– Сэр Генри, – сказал он, – сразу по завершению этой операции вы должны быть готовы вступить в переговоры, которые зафиксируют нашу победу над русскими. Мы должны извлечь из этой ситуации максимум возможного, подготовив все для окончательного закрепления нашего мирового господства. Запомните, Россия нам будет нужна как источник грубого пушечного мяса во время предстоящей битвы с Германской империей. Пусть сначала они пожертвую собой во имя победы над тевтонами, а потом мы их окончательно уничтожим, поселив на землях диких монгол.


9 июня 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Набережная реки Фонтанки, дом 6. Императорское училище правоведения*.

Инженер-оружейник капитан Владимир Григорьевич Федоров (30 лет)

Примечание авторов: * отец В.Г. Федорова служил смотрителем здания училища и имел квартиру прямо по месту своей службы.

В этот день поначалу все шло как обычно. После завтрака я неспешным шагом вышел из дома и направился на службу в оружейный отдел Главного артиллерийского управления. Через Троицкий мост идти тут было где-то две версты; погода стояла отличная, светило неяркое солнце и легкий юго-восточный ветерок морщил темную, если смотреть с моста, невскую водную гладь. И за всем этим благолепием как-то забывалось, что где-то далеко идет война, в воздухе рвутся очереди из шрапнелей, и ведут эту войну офицеры-артиллеристы, носящие такие же мундиры, как и тот, что надет сейчас на мне.

В последнее время новости, приходящие из Маньчжурии, неизменно радуют позитивным настроем. Наша славная армия побеждает и шаг за шагом оттесняет врага дальше и дальше в Корею – к тем местам, где в самом начале войны высадились первые японские солдаты. Разгром японской армии на реке Ялу привел нас всех в приподнятое настроение. Впрочем, этой победе радовались не только профессиональные военные вроде меня и моих сослуживцев, но и простые петербуржцы, устроившие по этому поводу настоящее народное гуляние.

Но, правда, у некоторых из нас радость была недолгой. Вслед за известием о победе пришла резкая телеграмма от наследника-цесаревича Михаила Александровича, подвергшего принятую нами в артиллерии французскую систему «один калибр, один снаряд» самой разгромной критике. Оказалось, что сражением на Ялу (у Тюречена) руководил не командующий Восточным отрядом генерал Засулич, а отстранивший его от командования наследник-цесаревич Михаил Александрович. Именно практическое применение выявило все недостатки и однобокость придуманной французами системы. Хороша она была только против открыто расположенного противника, удаленного от батарей не дальше, чем на пять верст. Именно столько шрапнельный снаряд может пролететь за то время, пока до конца сгорит трубка порохового замедлителя. В противном случае, если противник находился дальше этого рубежа, шрапнельный снаряд разрывался преждевременно. Тогда трубку приходилось ставить на удар, то есть шрапнельный снаряд использовался как снаряженная черным порохом граната, имеющая крайне слабое осколочное воздействие** на противника. Кроме того, отмечалось, что пушечными снарядами, летящими по настильной траектории, никак невозможно поразить цели расположенные позади естественных препятствий, на обратных скатах высот, в глубоких оврагах, а также искусственных рвах и окопах. Была затронута и близкая мне тема стрелкового оружия. Его императорское высочество раскритиковали тяжелую тупоносую пулю к винтовке Мосина за плохую настильность траектории, а «Наставления по стрелковому делу» – за сохраненную в них рекомендацию по ведению залпового и навесного заградительного огня в ущерб стрельбе с индивидуальным прицеливанием. Великий князь назвал такую стрельбу напрасным переводом патронов.

Примечание авторов:

* в современных наставления предельная дальность стрельбы шрапнельным снарядом указана в 6000 метров. Но полевые пушки обр. 1930 года, УСВ и ЗиС-3, для которых они писались, за счет более длинного ствола разгоняют шрапнельный снаряд не до 560 м/с, как трехдюймовка 1902 года, а до 660 м/с, по причине чего за время определяемое горением замедлителя снаряд успевает улететь на километр дальше.

** начинка шрапнельного снаряда – 85 гр. черного пороха, сила взрыва которого направлена вперед, в землю, а осколки образуются только при разрыве шрапнельного стакана. Начинка фугасной гранаты составляет от 500 до 800 граммов литого тротила, то есть в 8-10 раз больше; и сила взрыва и разлет осколков направлены в стороны.

Вывод из всего этого был простой. Во-первых – тот, кто вводил французскую систему, либо дурак, не понимающий того дела, которым занимается, либо предатель. Во-вторых – трехдюймовая пушка в пределах своей компетенции очень хороша, но к ней нужен не только шрапнельный снаряд, но и осколочная граната, а также снаряды специального назначения – такие как дымовой, осветительный и так далее. В-третьих – для поражения целей, недоступных настильному пушечному огню, необходимо разработать орудия крупного калибра до шести дюймов включительно, способные посылать фугасные гранаты по крутой навесной траектории, а также легкие переносные мортирки, которые смогут действовать непосредственно из боевых порядков пехоты. В-четвертых –наследник-цесаревич потребовал срочно разработать для винтовки Мосина патрон с остроконечной пулей оживальной формы и внести изменения в стрелковые «Наставления», чтобы взводным и ротным командирам было неповадно заниматься напрасной тратой боеприпасов.

Начальник нашего управления, Великий князь Михаил Николаевич, старейший из ныне живущих Романовых, от кого-нибудь другого такого обращения, разумеется, не стерпел бы. Но наследник-цесаревич, несмотря на свою молодость (а он на четыре года моложе меня), относительно простых смертных стоял особняком. Что не позволено быку, то вполне разрешено Юпитеру, поэтому положить под сукно эту телеграмму было крайне затруднительно. Но та телеграмма была еще цветочками. Через три недели после нее к нам в ГАУ приехал фельдкурьер из Порт-Артура и привез большой пакет, запечатанный личной печатью наследника-цесаревича.

Был в том пакете подарок и для меня – несколько штук тех самых трехлинейных патронов с остроконечной пулей оживальной формы для винтовки Мосина. И хоть клеймо на донце гильзы с названием завода и годом выпуска было кем-то старательно затерто наждаком, несло от этих патронов чем-то таки потусторонним. Одна только стальная гильза, покрытая особым составом (вместо привычной латунной или медной) наводила на мысль, что есть где-то место, где такие патроны с остроконечными пулями производятся даже не сотнями тысяч, а миллионами и десятками миллионов. Переделав на Сестрорецком заводе на нескольких винтовках патронники под патрон с остроконечной пулей, мы начали процесс копирования и испытания новых патронов. Не скажу, что дело двигалось быстро, но особых затруднений не было, за исключением состава для покрытия гильзы. Но после того, как к этой работе подключился Дмитрий Иванович Менделеев, мы надеялись в самый ближайший срок дать России дешевый и по-настоящему массовый патрон для винтовки Мосина.

Между тем я много раз думал о загадке происхождения этих патронов – они, несомненно, имели прямое отношение к коренному перелому в ходе войны, который внезапно начался пару месяцев назад. Газеты тогда писали о каком-то таинственном отряде кораблей – что эти корабли, присоединившись к русской эскадре, всего за одно сражение уничтожил весь японский флот, о таинственных и страшных бойцах со светящимися в темноте глазами, которые побеждают, даже выступая ротой против полка. И однажды меня осенило. Вот она – разгадка потребности в дешевом и массовом патроне. Если эти суперсолдаты действительно вооружены автоматическим оружием вроде принятой на вооружение в Дании винтовки Мадсена, то это может объяснить их необычайную эффективность в бою. И в тот момент меня буквально захватила мысль о том, что русской армии тоже необходимо автоматическое оружие, которым можно вооружить хотя бы охотничьи команды (разведподразделения) пехотных полков. Самым простым было бы переделать в автоматическую уже принятую на вооружение винтовку Мосина – так что именно этим я и занялся со всем возможным пылом, на время забыв о таинственных пришельцах, по информации из тех же газет, осевших на бывшей японской маневровой базе на островах Эллиота.

Но так получилось, что эти пришельцы сами нашли меня… Случилось это как раз сегодня, по дороге на службу. У поворота с Каменноостровского проспекта на Кронверкскую набережную, прямо перед Иоанновским* мостом меня поджидал молодой человек, затянутый в черный флотский мундир с погонами капитана по Адмиралтейству. Дополняли картину красный анненский темляк на кортике и Владимир четвертой степени с мечами на мундире. Ну и, если присмотреться, можно заметь пронзительный взгляд серых глаз, проникающих в душу подобно тому, как Х-лучи Вильгельма Рентгена проникают в человеческое тело.

Примечание авторов: * Иоанновский мост соединяет Кронверкскую набережную с Петропавловской крепостью.

– Здравия желаю, Владимир Григорьевич, – обратился он ко мне, – разрешите представиться – капитан Службу Имперской Безопасности Евгений Петрович Мартынов. Имею к вам служебное дело государственной важности.

После этих слов по спине у меня пробежал невольный холодок. Имперская безопасность была организацией молодой, но уж очень страшненькой. Сразу после своего образования она объявила войну террористам и вела ее без всяких правил. Папенькины знакомые рассказывали, что еще неизвестно кто страшеннее – террористы или те, кто взялись с ними бороться. Говорят, что когда пару недель назад они брали явочную квартиру террористов, где сошлись главари, то сначала бросили туда через окно бомбу, а потом ворвались внутрь и всех арестовали. Только непонятно, кого там можно было арестовывать после взрыва бомбы – разве что трупы. От нашей квартиры в Училище Правоведения до Жуковского не будет полутора верст, дело происходило вечером – и грохот взрыва, похожий на низкий разрыв шрапнельного снаряда, я слышал своими собственными ушами.

– Очень приятно, Евгений Петрович, – осторожно ответил я, – позвольте осведомиться – какого рода дело вы ко мне имеете?

– О делах государственной важности не говорят посреди улицы, – назидательно ответил мой собеседник, – извольте пройти со мной, и тогда вы все узнаете.

И господин Мартынов непринужденно так показывает в сторону Петропавловской крепости, в которой эта имперская безопасность с момента своего образования и угнездилась. И хоть я не чувствовал за собой никакой вины, от того предложения мне стало как-то не по себе.

Заметив мои колебания, капитан Мартынов хмыкнул и сказал:

– Да не бойтесь вы, Владимир Григорьевич! Это совсем не арест. Просто у нас к вам есть очень важное дело, которое, как специалист, можете сделать только вы, и в то же время настолько секретное, что его ни в коем случае нельзя выносить наружу. Отбросьте все эти колебания и идемте. У нас впереди очень длинный и весьма интересный для вас разговор.

Ну, я и пошел; и, скажу вам, ни разу об этом не пожалел…


полчаса спустя. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, Государев бастион.

Инженер-оружейник капитан Владимир Григорьевич Федоров (30 лет)

Вот так я почти добровольно попал туда, куда многих иных привозят в закрытых полицейских фургонах под конвоем казаков. Часовой под Иоанновскими воротами отдал нам честь – и мы прошли на территорию Иоанновского равелина. Там, внутри, на мощеном камнем дворе, рота обнаженных по пояс солдат под командой зверовидных инструкторов в незнакомой мне пятнистой форме черно-зеленого цвета занималась какими-то странными для неопытного взгляда гимнастическими упражнениями*. Было похоже на то, что эти солдатики вместо обычной для русской армии шагистики разучивают приемы из новомодного джиу-джитсу. Только вот было видно, что в отличие от шарлатанов, обещающих за десять уроков сделать из любого сопляка непобедимого воина, инструкторы в пятнистых мундирах и черных беретах это дело действительно знают; и пусть не за десять, а за тысячу занятий они своего добьются.

Примечание авторов: * это полковник Новиков командировал в Петербург отделение своих морпехов для первоначального обучения будущего штурмового спецназа СИБ.

Миновав двор Иоанновского равелина, мы прошли Петровскими воротами и свернули в сторону Государева бастиона. По дороге Евгений Петрович, который чтобы успокоить меня, немного рассказал о своей службе, тем самым взяв на себя обязанности Вергилия.

– Вы, Владимир Григорьевич, – говорил он, – не путайте нас, пожалуйста, с охранкой или жандармами, даже несмотря на то, что Охранное отделение целиком вошло в состав нашей службы, в которую также вступило немало бывших офицеров ОКЖ…

– Постойте, Евгений Петрович, – сказал я, проходя под гулкими сводами Петровских ворот, – как же так получается, что люди у вас служат все те же, из охранки и жандармерии, но вы просите вас с ними не путать? Сами-то вы из каковских будете?

Господин Мартынов немного помолчал, а потом ответил:

– Сам я буду с островов Эллиота, а если точнее, из две тысячи семнадцатого года. Еще совсем недавно я был старшим лейтенантом Федеральной Службы Безопасности России. На ваши деньги это поручик. Капитаном, как у вас тут говорят, меня поздравил уже здесь государь Николай Александрович за успешное начало службы Империи…

Немного помолчав и оценив мою реакцию (я просто рот раскрыл и растерянно моргал), капитан Мартынов невозмутимо продолжил:

– Что же касается нашей службы, то у нее совсем иные задачи, нежели у охранки. Мы устраняем угрозы безопасности Российской империи – без различия того, откуда они исходят: от террористов всех мастей, местных доморощенных революционеров, агентов влияния и шпионов иностранных держав, действий жаждущего власти крупного капитала или дурости отечественных чиновников всех уровней. А дурость может заключаться и в чрезмерном держании и непущании, в то время как ситуация требует как минимум прислушаться к мнению здоровой части общества. Вот и приходится нам думать над тем, как вскрывать нарывы на теле общества и врачевать раны, ибо эта угроза, возможно, страшнее всех остальных вместе взятых. Но это, Владимир Григорьевич, совсем не по вашей части. А по вашей части то, что одной из угроз является общая технологическая и промышленная отсталость Российской империи, и для того, чтобы ее ликвидировать, как раз и нужны такие талантливые люди как вы. Да мы, собственно, уже пришли, прошу…

С этими словами капитан Мартынов, не обращая внимания на отдавшего честь очередного часового, открыл массивную металлическую дверь каземата замысловатым ключом. Несмотря на то, что эта дверь была толщиной не менее двух дюймов и имела немалый вес, открылась она хоть и с натугой, но без малейшего скрипа. А там, внутри, на большом столе, застеленном брезентом, как хищные звери в клетке, прикладами к нам лежали… я сразу даже затруднился, как их назвать. На привычные винтовки (даже на автоматическую винтовку Мадсена) эти образцы оружия походили очень мало, и вообще выглядели как изделия сумасшедшего ученого из фантастического романа. Единственное, что было понятно – что это именно автоматическое оружие, предназначенное для того, чтобы буквально осыпать противника целым ливнем пуль. Об этом говорили большие патронные магазины (как на винтовке и пулемете Мадсена, только примыкаемые снизу, а не сверху), а также металлическая на вид лента с патронами, вставленная в образец, который должен был быть пулеметом. В отличие от пулеметов «Максим», установленных на громоздкие лафеты трехдюймовых пушек, этот пулемет был поразительно небольшим и компактным, пригодным к переноске на поле боя одним-единственным солдатом.

– Ну что, Владимир Григорьевич, – спросил у меня капитан Мартынов, – каковы ваши впечатления?

Впечатления у меня были из разряда тех, что не описать словами – уж очень сильно меня увлекла смертоносная красота представленного оружия, особенно опирающегося на короткие сошки пулемета, который, казалось, в любую секунду готов открыть огонь, а остроконечные патроны в ленте выглядели будто оскаленные в угрозе зубы Зверя. Если напрячь воображение, то можно представить, как солдаты, лежащие за этими стреляющими машинками, одну за другой косят бесчисленные японские цепи, как растут горы вражеских трупов, и как враг отступает, захлебнувшись в собственной крови.

– Это невероятно! – произнес я с дрожью в голосе, – скажите, Евгений Петрович, а мне можно подойти поближе и потрогать ЭТО своими руками?

– Разумеется, можно, Владимир Григорьевич, – ответил капитан Мартынов, – для этого я вас и пригласил. Но только для начала давайте я прочитаю вам некоторую вводную лекцию, совмещенную с наглядной демонстрацией?

В ответ на это предложение я только кивнул. Происходящее виделось мне как исполнение самой сокровенной мечты. Совсем недавно я мечтал увидеть такое оружие хоть одним глазком – и вот мечты мои сбылись.

Капитан Мартынов взял со стола карабин, с виду почти не отличающийся от обычного карабина Мосина.

– Вот, – сказал он, – настоящий раритет. Самый древний из всех образцов, наиболее близкий к имеющимся у вас образцам оружия. Нашелся на одном из наших кораблей в качестве оружия часового, стоящего на посту №1, при боевом знамени. Везли вообще-то в подарок государю Николаю Александровичу, но он в последнее время совершенно охладел к стрельбе и попросил, чтобы мы использовали его по своему усмотрению, но только никого не убивали. И правильно, убивать будут его дети. Итак, знакомьтесь – самозарядный карабин Симонова, год рождения тысяча девятьсот сорок четвертый, принят на вооружение в сорок девятом. Неотъемный магазин на десять патронов, при открытом затворе, так же как и винтовка Мосина, снаряжающийся из пачек специальными патронами для автоматического оружия калибра три линии с укороченной на четверть гильзой. Прицельная дальность – одна верста, эффективная дальность стрельбы – двести саженей. Возможности автоматического огня не имеет. По предварительной оценке, подразделение, перевооруженное с винтовок Мосина на карабины Симонова, потеряв в дальности стрельбы, сможет втрое увеличить плотность огня на средних дистанциях боя, когда противник уже видим совершенно отчетливо. В пехоте данный карабин использовался до конца пятидесятых годов, в артиллерии и прочих войсках, не ведущих стрелковый бой, до конца восьмидесятых. В начале двадцать первого века состоит на вооружении охранных подразделений и является одним из самых распространенных образцов стрелкового охотничьего оружия. В одних только Североамериканских соединенных штатах в частном пользовании находится до трех миллионов единиц карабина Симонова, а общий выпуск всех модификаций, включая лицензионные, составил тридцать миллионов стволов.

Когда капитан Мартынов сказал об общем количестве выпущенных карабинов, у меня закружилась голова. Я просто представил себе тридцатимиллионную армию, вооруженную этим – несомненно, совершенным – оружием, как и то, что она может сделать с любым супостатом, решившим напасть на Россию. Но Евгений Петрович еще не закончил.

Передав мне в руки карабин для осмотра, он сказал, что на его базе вполне можно изготовить самозарядную винтовку, совмещающую длинный ствол, мощный патрон, а также дальность стрельбы винтовки Мосина и скорострельность карабина Симонова. Как самостоятельное оружие такая винтовка, конечно, перспектив не имеет, но при комплектовании оптическим прицелом будет весьма полезна для сверхметких стрелков. Но это, как показал опыт, задача не сегодняшнего дня, и даже не завтрашнего. Для спецподразделений вроде охотничьих команд, кавалерийских частей и кубанских пластунов гораздо полезней были бы полноценные автоматы конструкции Михаила Калашникова, до рождения которого, честно сказать, оставалось еще пятнадцать лет.

Данное оружие, представленное образцами под нормальный и уменьшенный калибр, уже могло стрелять очередями, почти как пулемет, комплектовалось отъемными магазинами и отъемными же штыками, при этом будучи на пару фунтов легче винтовки Мосина. Высокая плотность огня и возможность быстрой смены заранее снаряженных магазинов (до десяти на один автомат), простота конструкции и легкость обращения делали эту конструкцию идеальным оружием пехоты. Подразделение, вооруженное такими автоматами, будет способно создать плотность огня, сопоставимую с десятикратно большим количеством магазинных винтовок. Там, в их мире, такие автоматы были произведены совершенно астрономической партией – в семьдесят миллионов экземпляров, и по праву считались самым распространенным видом оружия.

Но и эта задача по копированию такого автомата хоть и была важной, но не стояла на очереди первой. Евгений Петрович сказал, что сначала требуется правильно определиться с калибром будущего патрона для автоматического оружия. Трехлинейная пуля получается слишком тяжелой, с крутой траекторией и высоким рассеиванием. В то же время уменьшение калибра до двух целых пятнадцати сотых линий породило чрезмерно удлиненную, а оттого неустойчивую в полете пулю, склонную к рикошетам от препятствий. Тут нужны дополнительные исследования, и есть обоснованные подозрения, что наилучшим калибром для автоматического оружия будет калибр японской винтовки Арисака в две целых, пятьдесят шесть сотых линии.

А наиболее важным делом капитан Мартынов назвал копирование пулемета, имевшего того же родителя, что и автомат, и, следовательно, сходную с ним конструкцию, основанную на перезарядке за счет пороховых газов, отведенных из ствола во время очередного выстрела. Если удастся наладить их выпуск, то при их поддержке в количестве одной единицы на стрелковое отделение даже относительно простые и не очень скорострельные винтовки Мосина будут адекватны в войсках лет сорок-пятьдесят. Дополнительным плюсом будет отсутствие пересортицы между винтовочно-пулеметными и автоматными патронами. В принципе, я полностью согласен с этим утверждением. Наличие в войсках легкого и компактного пулемета вполне способно заменить собой перевооружение на автоматические винтовки. Тем более, что потребность в пулеметах будет десятикратно меньшей, чем потребность в винтовках, а следовательно, даже если один пулемет встанет вдвое дороже автоматической винтовки, общий денежный выигрыш окажется довольно значительным.

В конце разговора капитан Мартынов огорошил меня новостью, что в связи со всем мною увиденным я теперь считаюсь секретоносителем высшей категории. Вот, мол, именной рескрипт государя-императора, повелевающий откомандировать меня из ГАУ в распоряжение СИБ и назначающий руководителем специального конструкторского бюро номер один с переходом на казарменное положение. Вот, мол, гербовая государственная печать, вчерашняя дата и подпись: «Николай». Пока идут работы по снятию чертежей, мастерская для опытных работ будет оборудована прямо тут, в Петропавловке, а тем временем под выпуск автоматического оружия начнет строиться особый завод, удаленный от переполненного иностранными шпионами Петербурга, на котором мне впоследствии директорствовать. Вот тебе, как говорится, бабушка, и Юрьев день – сходил, называется, на службу…


11 июня 1904 года, полдень по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Дарья Михайловна Спиридонова (почти Одинцова), 32 года.

Все «наши» девочки уехали в Питер, и из попаданок я осталась здесь одна. Сказать по правде, мне уже начали поднадоедать эти острова Эллиота. Слишком уж тут пустынно, растительности почти нет, одни каменистые сопки. Есть, конечно, в этих строгих пейзажах свое особое очарование, но моему сердцу как-то ближе леса и реки, горы и холмы, покрытые зеленой растительностью… Ну ничего; как говорит Пал Палыч, в самое ближайшее время нам предстоит перебазироваться на Цусиму, которую наши только что отбили у японцев. Одинцов у меня мужик умный – хоть я и молчу, но чувствует, что мне здесь уже надоело. Как временное убежище эти острова довольно ничего, но увольте меня от обязанности жить тут постоянно. Кстати, корейские рабочие – то есть женщины, которые обеспечивают наш быт, разводят для нас огороды и даже ловят рыбу – тоже поедут с нами, ибо в родных деревнях, откуда их забрали японцы, их никто не ждет. А многие из них уже довольно неплохо лопочут по-русски, что избавляет нас от необходимости объясняться знаками, и, кроме того, они считают, что им повезло не только выжить в японском аду, но после этого еще и очень хорошо устроиться в жизни.

Но этот переезд будет потом, а пока все идет своим чередом. Разве что наступило лето… Стало жарко и мне пришлось искать возможность заиметь себе одежду по сезону. С собой-то у меня были только свитерки, брюки и теплые юбки, да и обувь для прохладной погоды, поскольку август семнадцатого во Владике, откуда мы отправились был дождливым и нежарким. А тут – прямо Сочи в разгар сезона или какая-нибудь Паттайя.

Одежду по местной моде я носить категорически не желала. Чтоб я надевала все эти корсеты, турнюры и кринолины? Нет уж, увольте. Мне бы сарафан, да шорты, да легкую блузку, да летний брючный костюм… И шлепанцы! Или кеды. Или хотя бы какие-нибудь мокасины… Сейчас я обхожусь той уже изрядно потрепанной парой кроссовок, что захватила из дому, а для недалеких прогулок вообще использую домашние тапочки-шлепанцы (тоже ОТТУДА) – благо они у меня на добротной подошве и очень крепкие.

Но с одеждой была просто беда… Естественно, я думала над тем, как бы разрешить эту проблему. И вот случайно выяснилось, что среди обслуживающих нас кореянок есть одна, которая умеет неплохо шить. По крайней мере, все ее хвалили, эту тетушку Пэк. И я решилась и пошла к ней, и заказала себе одежду, нарисовав, как это примерно должно выглядеть. Немолодая сухопарая кореянка подобострастно кланялась, кивала и повторяла: «Хорошо, я делать хорошо!». В общем, для начала она должна была сшить мне блузку с брюками и халат наподобие кимоно. Ткани нам заранее привезли из Мукдена, столицы местного региона, где можно было купить все, были бы деньги. А деньги у моего Одинцова были, да и у меня тоже, ведь как комендант лагеря я получала совершенно безумные для этого времени триста рублей в месяц (оклад командира полка). На них можно было купить две хороших лошади или полтора рояля известных марок, а если не шиковать, то одну тонну двести пятьдесят килограмм белой муки, или полтонны парной телятины. Да я совершенно не представляла, что делать с такими деньжищами – просто складывала сторублевые бумажки в секретер; а тут какие-то ткани…

Результат, который мне через неделю гордо продемонстрировала тетушка Пэк, удивил меня и обрадовал. Портниха оказалась талантливым мастером своего дела – одежда была сшита аккуратно и правильно – в точном соответствии с эскизом. Я на жестах объяснила мастерице, что мне нужна еще и летняя обувь, и она закивала, заверяя, что сможет решить и этот вопрос. Через пару дней я получила от нее сланцы на деревянной подошве, с кожаными ремешками… Удивительно, но эта обувь оказалась весьма удобной и я перестала нещадно эксплуатировать свои несчастные тапочки. Благодаря моему заказу тетушка Пэк стала богаче на сотню русских рублей, что создало мне репутацию чрезвычайно щедрой и доброй госпожи. Для нищей Кореи это совершенно невиданные деньги, а разные колониалисты – вроде англичан и тех же японцев – в основном предпочитали расплачиваться за работу бамбуковыми палками.

Ольга, видя, как пополняется мой гардероб, выразила желание тоже что-нибудь заказать у тетушки Пэк. Нужно было что-то такое, что не слишком шокировало бы современников, но в то же время было элегантным и удобным. Вместе с Ольгой мы разработали фасон летнего платья – такого, чтобы было не только удобным, практичным и красивым, но и достаточно скромным. И портниха блестяще справилась с этим заказом. Платье получилось восхитительным, и Ольга говорила, что оно похоже на «чайное платье» – как потом выяснилось, это были такие платья, к которым не требовался корсет; их надевали дома, в неформальной обстановке. Нежно-персикового цвета с зеленой отделкой, оно очень шло к ее волосам.

Итак, лето все больше заявляло о своих правах, и потому я стала искать возможности поплавать в море. Оказалось, что сия затея не так-то просто исполнима. Ранее мне не приходило в голову, что в эту чопорную эпоху идея просто выкупаться в море обернется большой проблемой. Ну, для мужчин этот вопрос не являлся здесь, на островах, столь критичным, а вот для дам… Словом, купаться в открытом водоеме – в том понимании, в каком это делаем МЫ – было неприлично. Ольга со смехом рассказывала, как это происходит у высших сословий России и стран Европы – для купания используются специальные «купальные машины» – такие кабинки, которые запрягаются лошадьми. Лошади тащат их в море, подальше от любопытных взглядов, и женщина, находясь, внутри, в это время переодевается в купальный костюм. Костюм этот, по описанию Ольги, мало чем отличается от обычного платья и уж меньше всего напоминает купальник в НАШЕМ понимании. Я удивлялась, про себя даже ужасалась, слушая, как издевается над бедными женщинами общественность, предписывающая для купания в море соблюдение всего этого ритуала.

Ольга рассказала, что у царской семьи были свои морские купальни – так называлось место, огороженное кольями с натянутой парусиной. «Плавать» она любила, так же как и ее братья. Николай, оказывается, вообще придавал морским оздоровительным купаниям большое значение, и каждый такой факт фиксировал в своем дневнике.

Я рассказала Ольге, что представляет собой купальный костюм в наше время. Оказалось, что слово «трусы» ей совершенно незнакомо. Тут до меня дошло, что в это время трусов еще не изобрели…

– Ну это как панталоны без штанин, – пыталась я объяснить.

Но она разводила рукам и огорченно качала головой, показывая, что совсем не понимает, что я имею в виду.

И тут меня осенила прекрасная идея. Ведь у меня есть сотовый телефон! Я о нем почти забыла, и он лежал у меня в тумбочке, лишь изредка используемый в качестве будильника. Собственно, мы, попаданцы, не особо стремились пользоваться здесь своими гаджетами. Можно сказать, что мы отвыкли от этого, ведь сотовой связи тут все равно нет. Конечно, в мобильном телефоне есть еще куча дополнительных функций, которым не нужен интернет или связь (таких как календарь, калькулятор, заметки, игры ит.д.) но нам было как-то не до их применения. Наверное, причиной тому стал слишком бурный темп жизни… А может быть, это была неосознанная ассимиляция. Я, собственно, и раньше не особо пользовалась своим «андроидом», который приобрела три года назад. Разве что в качестве фотоаппарата… За эти три года у меня там накопилось много прекрасных снимков (благо память большая). Какие-то из них я копировала на компьютер, но самые любимые предпочитала хранить в самом телефоне. Так приятно иной раз было полистать галерею…

И вот сейчас я вспомнила о том, что у меня есть фотографии из НАШЕГО мира. Ага, там даже есть мои снимки на пляже… Как это я раньше не додумалась показать Ольге фото на телефоне? Ведь уж два месяца как мы с ней знакомы…

Предвкушая ее удивление и восхищение, что в такой маленькой штучке могут храниться фотографии высокого качества, я сбегала за своей соткой.

– Что это? – спросила она.

– Это и есть сотовый телефон, о котором ты, возможно, слышала от «наших», – ответила я. – Это тоже своеобразный ноутбук, только маленький…

Ольга недоверчиво смотрела на мой телефон. Я разблокировала экран – и на заставке появились мерцающие звезды.

– Так… сейчас зайдем в галерею… – пробормотала я.

Ольга удивленно покосилась на меня. Ах, ну да – мои слова кажутся ей бредом сумасшедшего. Я улыбнулась своим мыслям.

Я открыла галерею – и… У меня самой захватило дух и как-то защемило сердце, когда я увидела запечатленные телефонной камерой эпизоды из своей той, допопаданской жизни… Ведь я ни разу – ни разу! – не просматривала ЗДЕСЬ эти фото.

Вот я стою на улице перед своим домом, и снежинки облепили воротник моего пальто… Это, помнится, был первый снег, я попросила случайно встреченную соседку запечатлеть меня… А вот я дома, сижу на диване с огромным яблоком в руке – тогда я решила сменить прическу и очень коротко подстриглась, став похожей на какую-то анимешную героиню. Стрижка мне понравилась, но вот впечатление, которое я производила на людей – нет, и потому я вновь отрастила волосы до плеч.

А вот я с собакой… Боже мой, Беня! Я подобрала его на улице, в дождь, когда он, брошенный кем-то, грязный и мокрый, тихо скулил у моего подъезда. После выяснилось, что он пекинес, но в тот момент он был просто жалким дрожащим уродцем. Он оказался старым и больным, у него отсутствовал один глаз и язык все время торчал из пасти, не помещаясь во рту. Он умер через год у меня на руках. Но я успела полюбить старого Беню и втайне плакала по нему, ругая себя за то, что позволила себе привязаться к животному…

А вот – попеременно фото мои и одноклассницы Катьки. В моей квартире, растрепанные, румяные, в разных дурацких позах… Мы в тот день совершенно случайно встретились после многих лет, и, придя ко мне, выпили вина. Бутылки три, пожалуй… И дурачились, фотографируя друг друга. Поначалу она мне жаловалась, что никак не может родить и что муж хочет уйти от нее. Плакала… А потом ей стало весело. Ну и, в общем, получилось как в анекдоте – собирались выпить и поплакать, а получилось нажраться и поржать…

– Сейчас… – Я быстро листала мобильный фотоальбом, стараясь избавиться от чувства ностальгии. Теперь та, прошлая жизнь, воспринималась мной уже совсем не так, как раньше. И мне были дороги те эпизоды, которые запечатлела камера – подобного больше никогда уже не повторится…

Ольга с интересом следила за моими манипуляциями; кажется, она не обратила внимания на выражение моего лица.

– Ага, вот они, смотри! – наконец нашла я эти фото. Прошлым (для той жизни) летом я как-то проводила воскресенье на городском пляже. Там меня беспрестанно фотографировал один привязавшийся молодой человек, так, что я даже на него рассердилась. Я платонически-романтически была верна своему Одинцову, а тут привязываются всякие сосунки… Однако несколько фото мне понравились, и этот мальчик скинул их мне. Там я была представлена в разных видах – и плывущая, и выходящая на берег, и лежащая на песке, и в шляпе, и с лимонадом, и с полотенцем на плечах; и вокруг моей персоны было запечатлено множество разнообразного народу… Купальник у меня был голубой, раздельный. Никогда не любила сплошные купальники – в них невозможно загорать. Правда, я немного стеснялась шрамов на груди – их было заметно, если приглядеться… Но сделать шлифовку мне даже в голову не приходило. Пусть будут… Эти шрамы были дороги мне, они напоминают мне о моем боевом прошлом, когда я была чем-то большим, чем есть сейчас.

Ольга, бережно взяв в руки мой телефон, внимательно разглядывала фото. Я показала ей, как листать туда-сюда, и она, перелистывая фото дрожащим пальчиком, все больше краснела и округляла глаза. Потом, отложив телефон, взглянула на меня с лукавством, и, зажав рот рукой, произнесла:

– Я, признаться, несколько шокирована… Но тем не менее нахожу, что обычай купаться в таком вот виде помогает относиться к собственному телу без ложной стыдливости… Я думаю, что когда выходишь на пляж и видишь вокруг и женщин, и мужчин в таких вот… нарядах, то вскоре просто перестаешь обращать на это внимание! Ведь сладок, как известно, только запретный плод… – Затем она задумчиво возвела глаза кверху и покачала головой. – Да уж, никогда бы не подумала, что там, в будущем, будет все так легко и просто… Но этот факт меня очень радует. Вы знаете, наша семья никогда не была особо чопорной. Мне даже известно, что… – Тут она сделала лукаво-заговорщический вид и наклонилась к моему уху: – что маман иной раз любила прыгнуть в неглиже в какой-нибудь из прудов Петергофа…

Она отстранилась от меня, чтобы оценить мою реакцию.

Я же улыбнулась и сказала:

– Что ж, раз так, Ольга, давай мы с тобой устроим купание в стиле «Двадцать первый век». Ну жарко же – сил нет!

– В этих самых… купальниках? – спросила Ольга.

– Разумеется!

– Я совсем не против, милая Дарья… – со вздохом произнесла Ольга, – вот только где я возьму купальник?

– Ну, дорогая, купальник можно сшить… – весело сообщила я.

– Конечно, можно, – согласилась великая княгиня, – но как ты это себе представляешь? Не стану же я обращаться к этой твоей тетушке Пэк с просьбой сшить мне такую… эээ… пикантную вещь… Это совершенно исключено.

– Я этого и не предлагаю, – ответила я. – Обойдемся без посторонней помощи. Ну неужели две женщины не смогут сшить один купальник? – И я весело подмигнула Ольге.

– Хм… Это мне и голову не приходило… – задумчиво ответила она. – Хотя я совсем не умею шить… Вышивать – да, а вот шить… Мне всегда казалось, что это очень сложно…

– Я тоже не особо талантливая швея, – утешила я ее, – но уж купальник-то сшить смогу. Чего там шить-то – лифчик да трусики… – И я весело заключила: – На манер моего и сделаем!

Ткань мы раздобыли без особого труда на следующий же день. Стоило только попросить – и дежурный миноносец, сновавший между Эллиотами и Артуром как трамвай, привез нам небольшой отрез прекрасного бледно-фиолетового шелка. Пятьдесят рублей, конечно, дорого, но не для Великой княгини и будущей императрицы. Получив требуемое, мы тут же закрылись в Ольгиной каюте и с энтузиазмом принялись за работу. Нитки с иголкой, к счастью, были у меня собой – взятые еще оттуда, из НАШЕГО мира.

И вправду, сшить бикини оказалось проще простого. Пришлось лишь вспомнить уроки бабушки, которая учила меня, малолетку, швейным премудростям. Вот и пригодилось! Ольга очень старалась, выполняя мои указания; несколько раз она, правда, ойкнула, уколовшись иглой. И вот наш шедевр готов… Верхняя часть сшитого бикини представляла два треугольника, надетых на узкую ленту из ткани. Трусики были сшиты таким образом, чтобы они завязывались на боках тесемками.

– Какое бесстыдство… какое очаровательное бесстыдство… – восхищенно шептала Ольга, рассматривая и поглаживая наше изделие, и в глазах у нее светился хулиганистый восторг.

– Примерять будешь? – спросила я.

Ольга энергично замотала головой.

– Я лучше завтра… Сразу и надену, когда мы купаться пойдем.

– А если не подойдет?

– Подойдет! Это же универсальный размер! – рассмеялась Ольга.


И вот настал следующий день. Естественно, я предупредила Одинцова о нашем предполагаемом мероприятии. Он слегка нахмурился, но потом хмыкнул и не стал возражать. Только сказал, что предупредит парней из взвода, оставленного охранять базу, чтобы никто нам не помешал. А то для охальника неизбежны последствия, не исключено, что даже летальные.

Для купания мы выбрали одну из удаленных бухточек, которых тут, на Эллиотах, было в изобилии. Окруженная невысокими скалами, она скрывала нас и от ветра, и от посторонних глаз со стороны моря. Эдакий нерукотворный бассейн. Вода здесь имела удивительный бирюзовый оттенок, по мере удаления от берега переходящий в синий. Вода была прозрачна и на ней мелькали солнечные блики; казалось, само солнце решило искупаться вместе с нами.

Я заранее посоветовала Ольге надеть свой купальник под платье – то самое, «чайное». Так же поступила и я сама, облачившись в свое зеленое кимоно, шитое корейской портнихой. На ногах у меня были сланцы, а у Ольги… Она называла это «пляжная обувь». Ничего, что вызывало бы ассоциации с пляжем, я в этих громоздких шнурованных красных ботинках я не находила. Но заказывать сланцы она почему-то категорически не желала, и я не стала настаивать. Может, стесняется ступни оголять – ну да ладно, не так-то легко избавиться от старых предрассудков, а она и так сделала большой прогресс.

Естественно, великая княгиня дополнила свой гардероб шляпкой – кажется, это была самая маленькая из ее обширной коллекции. Она вообще удивлялась, как это мы ТАМ не носим шляп… Ну, головным убором я по случаю жары в этот день все-таки озаботилась. Кусок ткани, оставшийся после шитья моего кимоно, я подогнала под форму косынки и повязала на голову на манер банданы, чем вызвала изумленные ахи Ольги.

Оказавшись в бухточке, я первым делом подошла к кромке воды и ногой проверила ее температуру.

– Теплая! – сообщила я Ольге, у которой был какой-то настороженный вид – она то и дело озиралась и ежилась. Тем не менее в глазах ее горела решимость.

Я, не глядя на нее, скинула свое кимоно, сдернула косынку и аккуратно положила все это на камень. Не люблю купаться в головном уборе. Мне нравится погружаться с головой, ощущать, как мои волосы развеваются в воде, нравится, вылезая на берег, чувствовать, как они облепили шею и как с них стекает вода…

Чувствуя на себе взгляд Ольги, я направилась к воде. Медленно, наслаждаясь каждым шагом, щупая голыми ступнями округлые камешки на дне, я заходила все дальше и, когда уровень воды достиг моей груди, поплыла. Какое же это было блаженство! Воистину жизнь зародилась в океане – иначе почему на несказанно приятно погружаться в его теплые волны?

Отплыв от берега на расстояние метров пятидесяти, я взглянула на берег. Ольга, стоящая у кромки воды, приложив к глазам ладошку, смотрела в мою сторону. Он была в купальнике… У нее оказалась очень хорошая фигура, похожая на мою, разве что бедра чуть шире. Кроме фиолетового бикини, на ней все еще красовалась шляпка и эти ужасные ботинки. Я тихонько рассмеялась. Было очевидно, что купаться она собирается именно в таком виде. Наверное, шляпка – это от солнечного удара, а ботинки – чтобы не поранить ноги о камни.

Чувствуя, что Ольга обеспокоена, я повернула назад.

– Ну как? – спросила я, подплыв к ней, зашедшей в воду по пояс.

– Замечательно! – улыбнулась она. – Ветер так приятно обдувает кожу… Но немного неловко, непривычно… Это, наверное, пройдет…

– Конечно, пройдет! – заверила я и поспешила спросить: – А ты вообще плавать-то умеешь?

– Нет… – призналась она. – Всегда хотела научиться, но кто бы этим со мной занимался? – Она вздохнула.

– Ладно, я тебя потом научу, – сказала я, – а пока можешь просто у берега поплескаться.

И я шутя брызнула в нее водой. После этого Ольга наконец-то окунулась полностью, то есть вместе с плечами. Пока она «плавала» на мелководье, я резвилась и наслаждалась морем, солнцем, простором, синим небом, ощущением неги и беззаботности. Через какое-то время мы вышли на берег и улеглись на шерстяной плед, предусмотрительно прихваченный мной из каюты. Мы лежали рядышком, на спине, и смотрели, как в небе проносятся маленькие облачка, похожие на торопливые мазки белил.

– Хорошо, правда? – спросила я.

– Да, замечательно… – ответила Ольга.

Мы помолчали, слушая шум прибоя – звук, который никогда не надоедает. Момент релаксации, во время которого могут внезапно осенить какие-нибудь потрясающие мысли… Но какие мысли могли осенить меня? Все у меня было хорошо, я жила полной жизнью, любила и была любима, занималась нужным и интересным делом… За спиной моего мужчины было так уютно и безопасно! И все же где-то глубоко-глубоко в моей душе тлела искра смутного беспокойства. Это началось у меня спустя примерно месяц после того, как мы с Одинцовым вступили… ну, в интимные отношения. Эта искра непонятного волнения отдавалась и на мое тело – порой я ощущала его как-то по-другому, не так, как обычно. Это трудно описать, но мне казалось, что с ним что-то происходит, что-то непонятное. Впрочем, у меня не оставалось времени думать об этом. Практически постоянно я была занята. И уставала так, что, приходя к себе вечером, просто падала в кровать и мгновенно засыпала… А раньше мне всегда было трудно заснуть.

И вот опять… опять это непонятное беспокойство одолело меня, тихо-тихо стучась в мой разум… Даже сердце изменило свой ритм – сейчас я вдруг особенно остро почувствовала необходимость разгадать причину происходящего со мной. Море… Ласковые волны, что качали меня несколько минут назад… Море, колыбель человечества, матерь всего живого…

Что-то подсказывало мне, что мои мысли текут в верном направлении. Разгадка брезжила совсем рядом, но не желала оформляться во что-то отчетливое.

Я села.

– Знаешь, Ольга, – сказала я, – я, пожалуй, еще разок окунусь.

– А я чуть позже, – ответила она.

На этот раз я заплыла гораздо дальше. Было немного боязно – что если я наткнусь на ядовитую медузу? Но что-то заставляло меня плыть дальше, и лишь подумав о том, что Ольга, должно быть, беспокоится за меня, я повернула обратно. Глядя сквозь толщу воды, я то и дело видела маленьких желтых рыбок, что бодрыми стайками проплывали подо мной. И почему-то именно как раз в один из таких моментов я вдруг поняла причину своего беспокойства – так отчетливо и ясно, что никаких сомнений быть не могло…

Я была беременна! За суетой я даже не заметила, что у меня пропали месячные. Искажение вкуса, несвойственная мне сонливость – все то, на что я даже не обращала внимания – было признаками того, что во мне зародилась маленькая жизнь… И, похоже, это произошло как раз после того, самого первого раза… Надо же, никогда бы не подумала, что не смогу определить у себя признаков беременности! Судя по фильмам, которые я смотрела, меня должно было со страшной силой тошнить по утрам… Теперь вспоминаю, что легкая дурнота иногда была, но чтобы идти и пугать раковину – до такого ни разу не доходило, а сейчас и вообще все прошло, и только аппетит усилился… Это какой же у меня срок? Так, сейчас сообразим… ну, получается, что три месяца с небольшим. Просто обалдеть, не могу привыкнуть к этой мысли… Это что, недели через две-три малыш уже будет шевелиться?!

Я плыла к берегу, обуреваемая совершенно неведомыми прежде эмоциями. Я видела, что Ольга, полная беспокойства за меня, встала и подошла к воде, и теперь напряженно всматривается, следя за тем, как я приближаюсь. От избытка чувств я помахала ей рукой и крикнула:

– Эге-гей!

И она в ответ помахала мне рукой. Сейчас она, наверное, немало удивится и даже, пожалуй, сочтет меня сумасшедшей, когда я, выйдя на берег, крепко-крепко обниму ее и закричу: «Я так счастлива!!!»


12 июня 1904 года, полдень. Британская арендуемая территория Вэй Шен, административный центр территории, порт и британская военная база Вэй Хай Вей (английское название Порт-Эдвард).

Британский флот на внутреннем рейде снимался с якорей и готовился к походу. Густо дымили трубы разводящих пары броненосцев и крейсеров, сновали туда-сюда паровые катера и гребные вельботы, в последний момент доставляя с берега на корабли опаздывающих людей и забытые грузы. Первым – грузно, как доисторический мастодонт – к выходу потянулся флагманский броненосец «Глори», главным грузом которого был командующий Китайской станцией вице-адмирал Жерар Ноэль. На внешнем рейде, понурые как побитые собаки, его ожидали три однотипных бронепалубных крейсера передового дозора: «Эдгар», «Кресчент», и «Тезеус», выдвинутые на ближние подступы еще утром. Они не смогли перехватить и уничтожить маленький русский кораблик, стремительно приблизившийся к британской базе на такое минимальное расстояние, с которого можно было легко разглядеть повисшее над Вэйхавеем облако плотного черного дыма, говорящего о том, что британская эскадра в полном составе готовится к выходу в море.

Это был русский миноносец «Лейтенант Бураков», самый быстрый кораблик в русской Тихоокеанской эскадре, который еще шутливо называли «чехол для машин». При водоизмещении в двести восемьдесят тонн, его машины развивали мощность в шесть тысяч лошадиных сил. В то время как для броненосца считалось нормальным иметь одну лошадиную силу машин на тонну водоизмещения, для крейсеров – три-четыре лошадиных силы на тонну*, «Лейтенант Бураков» таких лошадиных сил на тонну водоизмещения имел больше двадцати; и куда уж британским индоуткам** было угнаться за эдаким живчиком. Все, что они могли – это наблюдать, как над водой стелется длинный дымный след его труб. Привет тихоходным черепахам от быстроногого Ахиллеса. С тех пор как русский флот ушел из Порт-Артура воевать Цусиму, по настоянию Одинцова и Карпенко один из русских миноносцев-разведчиков постоянно дежурил в виду британской базы с целью упредить возможность внезапного нападения. А от кого еще ждать неприятностей – не от немцев же, чей кайзер, принюхиваясь, выжидал, соблюдая нейтралитет.

Примечание авторов:

* крейсер «Аскольд», «Богатырь» и «Варяг»

** британские крейсера типа «Эдгар» даже на форсированной тяге имели чуть больше полутора лошадиных сил на тонну водоизмещения и разгонялись максимум до двадцати узлов

Впрочем, адмирал Ноэль отнесся к этому известию индифферентно. По его мнению, даже если русские что-то заподозрили, этот миноносец мог лишь известить о британских приготовлениях командование Порт-Артурской военно-морской базы, и не более того. А база, даже самая мощная, со всеми своими береговыми батареями – это не отряд броненосцев, на помощь базе пришельцев на Эллиотах не придет. И вообще, быть может, этот миноносец оказался у Вэйхайвэя случайно и теперь бежит прочь, спасая свою шкуру от могучих британских крейсеров. Солнце Британской империи стояло в зените, ее военная мощь находилась на пике могущества, что и позволяло таким недалеким и самоуверенным адмиралам, как Жерар Ноэль, делать карьеру и благополучно помирать от старости в теплых постелях .С момента победы в Трафальгаском сражении британскому флоту еще ни разу не доводилось сражаться хотя бы с равным противником, а весь его боевой опыт ограничивался бомбардировкой приморских крепостей каких-нибудь арабских или египетских султанов, ну и Восточной (Крымской) войной, которая обошлась без морских сражений, потому что русские сами затопили свой флот у входа в Севастопольскую бухту. Впрочем, о смерти и старости адмирал сейчас не думал, а думал о том, каких наград и почестей он удостоится от короля и Парламента, если сумеет благополучно захватить базу пришельцев.

Адмирал Ноэль не знал, что как только командир «Лейтенанта Буракова» кавторанг Иванов 4-й обнаружил, что его пытаются преследовать британские крейсера, на миноносце тут же заговорила радиостанция, на коленке собранная из местных деталей и ЗИПов «Тумана». Тонкий комариный писк морзянки на средних волнах не был слышен операторам искровых радиостанций, зато сигнал сразу приняли на радиостанции Порт-Артурской базы на Золотой горе, на Эллиотах, а также на крейсере «Аскольд», который в данный момент стоял на якоре в бухте Асо. Некоторое время спустя, во время очередного сеанса связи, о них узнали и на атомной подводной лодке «Кузбасс», которая экономической скоростью шла от Цусимы к Эллиотам, чтобы после ста дней автономки дать команде отдых на берегу.

Таким образом, не успели британцы до конца вытянуть свою задницу из собственной базы, как все заинтересованные лица с русской стороны уже знали, что британский флот в полном составе выходит в море. И вполне понятно, для чего. Поразбойничать в доме, пока хозяин в отлучке – это что ни на есть самая британская манера ведения дел. Хуже всего для англичан было то, что оный приказ – найти британский флот и сесть ему на хвост – получила российская атомная субмарина «Кузбасс», которая находилась примерно в ста милах к северо-востоку от Вэйхавэя. Три с небольшим часа хода максимальным тридцатиузловым ходом с периодами тишины в самом конце пути для того, чтобы слушать море.

Обнаружить британский флот в таких условиях и начать его преследование для российских подводников являлось делом довольно непродолжительного времени, тем более что адмирал Ноэль в качестве военной хитрости приказал сначала проложить курс к корейскому побережью, и лишь потом поворачивать в сторону Эллиотов, как будто это идет возвращающийся от Цусимы русский флот. Хитрость, вполне достойная девятнадцатого века – когда не существовало даже искровых радиостанций, а все опознавание и связь осуществлялись только на расстоянии прямой видимости при помощи выпуклых командирских глаз, сигнальных флажков и фонарей Ратьера. Но в данном случае этот приказ означал, что атомная субмарина и британцы фактически пойдут навстречу друг другу.

Впрочем, моряки постепенно вытягивающегося из базы британского флота и сам адмирал Ноэль об этом пока не ведали. Моряки считали, что, как им объяснили, эскадра идет на учения, а если что, у адмирала голова большая – путь он ей и думает. Их не смущало даже то, что на корабли был загружен полный боезапас, а также весь имевшийся в Вэйхайвее наряд морской пехоты. Сам адмирал Ноэль об истинной цели похода собирался объявить уже в море, в момент смены эскадрой курса, и думал, что перехитрил всех. А еще он очень хорошо запомнил момент своего унижения, когда британские крейсера были вынуждены бросить конвой и бежать, и теперь жаждал реванша. Если что, то британские морские пехотинцы умеют зверствовать ничуть не хуже японских людоедов.

Да и какая там, по большому счету, разница – обнаружил выход в море британского флота русский миноносец или не обнаружил, перехватит эскадру «Владычицы морей» российская атомная подводная лодка или не перехватит? РЛС «Вымпел», что входит в систему управления артиллерийский огнем находящихся во внутренней бухте островов Эллиота малых ракетных кораблей «Иней» и «Мороз», способна в любую погоду и любое время суток обнаружить групповую цель типа «британский флот» с расстояния 25 морских миль (45 километров). Для того, чтобы, миновав точку обнаружения, выйти на рубеж открытия огня главным калибром, британским броненосцам экономическим ходом потребуется два часа, а полным – чуть больше часа. Этого времени вполне достаточно для того, чтобы МРК успели отстреляться по британской эскадре противокорабельными ракетами «Малахит», а потом если не «Кузбасс», так снявшийся с якоря и вышедший из базы «Иркутск» успеет добить уцелевшие корабли лаймиз своими торпедами. Здесь вам не тут, тут вас не ждут!

Ну а пока вслед за «Глори» в кильватерной колонне на выход из базы потянулись ее систершипы – броненосцы 1-го класса «Альбион» и «Голиаф».Вслед за ними, дымя своими двумя спаренными трубами, пристроился броненосец 2-го класса «Центурион», и уже за ним пошли крейсера. Сначала – тяжелые броненосные крейсера «Левиафан» и «Кресси», за ними – несчастные «плавучие мишени»: «Пауэрфул» и «Террибл», громоздкие, как броненосцы и такие же тихоходные, но зато почти не бронированные и слабо вооруженные. Сразу за ними шли их уменьшенные и еще более неудачные копии – крейсера типа «Диадем»: «Амфитрит» и «Аргонавт». Два малых бронепалубных крейсера 2-го ранга типа «Аполло», «Пик» и «Ифигения», которые после выхода из базы должны будут развернуться во фланговые дозоры, а также средние бронепалубные крейсера «Эклипс», «Венедектив» и «Гладиатор» составляли арьергард эскадры. Британский флот уходил из Вэйхайвэя, и пока еще никто не знал, что ему уже не суждено будет туда вернуться.


Два часа спустя. Желтое море, координаты 38,28 с.ш. 124.05 в.д., Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс».

Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Ну вот… А мы так надеялись уже вечером быть «дома», пусть на временной, но базе. Так хочется пройтись по твердой земле и зеленой траве островов Эллиота, а также пообщаться с тамошними «дамами», которые, говорят, весьма благосклонны к русским морякам. Тут вот ведь какое дело – с момента так называемого «попадания» (то есть перемещения в прошлое) никто из нашей команды еще не был на берегу. При этом условия автономки* как то не способствовали окончательному осознанию того факта, что в родную базу в Вилючинске нам не вернуться уже никогда. Семейные никогда не увидят своих жен и детей; те, у кого своих семей еще нет (в частности, молодые офицеры, мичманы, а также матросы и старшины контрактной службы) никогда не поедут в отпуск для того, чтобы увидеть своих родных.

Примечание авторов: * автономка или автономное плавание – самостоятельное плавание одиночного корабля или группы кораблей в отдаленных от баз районах, как правило, без пополнения запасов.

Для них, наших близких, мы все умерли, пропали бесследно в пучине Тихого океана, и никто из них не знает, что мы, как говорится, живы и здоровы. Тут, в море, это чувство как-о приглушено – автономка она и есть автономка; а вот на берегу эти чувства должны будут многократно усилиться, и тогда неизвестно, не сорвется ли кто-нибудь с катушек. Сергеич и Кот Наоборот* каждый по своей части сбивались с ног, пытаясь предотвратить самые негативные нюансы, но, как говорится, на каждый роток не накинешь платок. И хоть подводники – люди не слабонервные, но в условиях, когда между людьми и их прежней жизнью стоит слово «никогда», случиться может всякое.

Примечание авторов: * Замвоспит «Кузбасса» кап-3 Кальницкий Андрей Сергеевич и особист старший лейтенант Ивантеев Константин Андреевич

Правда, сначала бодрости команде прибавил погром в Токийском заливе. Мы же все же люди военные, призвание которых – не просто отбывать номер на службе, но еще и защищать свою Родину, уничтожая ее врагов; и война, как говорит Сергеич, есть квинтэссенция нашего существования. Но кто бы ТАМ позволил нам так повеселиться – втихаря проникнуть на вражескую (американскую) военно-морскую базу и полностью ее разгромить? Потом было дежурство в Корейском проливе (так сказать, работа подводным морским демоном), очная встреча с предками и долгое болтание в море на одном месте, вызывающее некоторое ощущение позабытости-позаброшенности, будто никому мы не нужны. Все это снова привело, как выразился Кот Наоборот, к росту деструктивных настроений, тем более что еще со школьной скамьи все мы помнили рассказы об отсталой сущности царского режима вообще и отвратительных управленческих способностях царя Николая в частности.

Но тут из Владика на наш отряд приходит транспорт снабжения, которым поработал вспомогательный крейсер «Лена». А на нем – свежие продукты, причем не только на местных «владивостокцев», но и на нашу команду. Нормы местные, от пуза. Жрали в русской армии и на флоте очень хорошо, а те случаи, что дошли до нас из истории (вроде бунта на «Потемкине» из-за гнилого мяса) проистекали из местной системы снабжения, точнее, полного ее отсутствия. Командиру корабля или воинской части просто выделялись деньги на закупку продовольствия, а тот уже сам должен был контролировать снабженцев. Например, на рынке свежая говядина без душка стоит пятнадцать копеек фунт, что-то около тридцати пяти копеек за килограмм. Под эту цену по суточной раскладке и выделены деньги, выданные командиру на руки. Но у него, вместе со снабженцем, закономерно возникает вопрос «А нам?». Деньги-то на руках, они почти что свои – и жаба душит тратить их на питание матросского или солдатского быдла. Конечно, если побегать, то можно найти мясо и по двенадцать-тринадцать копеек; но это мясо еще живое, оно мычит или блеет, и его надо самовывозом доставлять на борт корабля или в расположение части, чтобы забить и разделать. Но две-три копейки с фунта – рази ж это прибыль? К тому же потом, пока эта скотина дойдет до котла, с ней не оберешься хлопот. Зачем столько сложностей, когда совсем рядом, по пять-семь копеек за фунт, привлекая на жаре тучи мух, лежит вчерашняя или позавчерашняя тухлятина – лучший агитационный инструмент в руках борцов за Мировую революцию.

Но к нам приходило все свежайшее. Консервантов (кроме соли и уксуса) тут еще нет, так что, если мясо свежее, то оно действительно свежее. Но самым главным были не продукты (у нас и самих провизионка не опустела и на одну треть), просто свежатинка в котле гораздо приятнее мяса глубокой заморозки со складов Росрезерва. Главным было то, что эта «Лена» доставила офицерские погоны и кортики для наших матросов, старшин и мичманов, которые, согласно занимаемой должности и российского чина, производились в прапорщики, подпоручики и поручики по адмиралтейству. Например, наш главный доставала мичман Покальчук был произведен в звание поручика по адмиралтейству, что по табелю о рангах соответствовало званию мичмана. Не были забыты и офицеры – нас всех при вступлении на службу Российской империи и свершенные подвиги повысили в звании на один ранг, ведь по местным понятиям «Кузбасс» – это корабль первого ранга, а значит, звания командира и прочих офицеров должны соответствовать этому обстоятельству.

Данный факт снова поднял настроение в команде, несколько притупив ноющую боль по потере родного мира. К тому же большая часть команды приняла этот факт как данность, приготовившись устраиваться в новом мире, а немногочисленные семейные, тоскующие по потерянным женам и детям, уже не так остро переживают боль своей утраты. Но все равно хочется, чтобы хоть кто-нибудь ответил за то, что случилось со всеми нами. Обвинять ученых, сконструировавших агрегат маскировки и молнию, которая его сожгла, так же бессмысленно, как и роптать на Господа Бога. Нам ли, подводникам, не знать, как лодки гибли от технических недоработок, производственного брака и человеческого фактора? А тут агрегат, который в первый раз был задействован на войсковых испытаниях. Кто же знал, что удар молнии в антенное поле вызовет такой эффект? Оружие на новых физических принципах – оно такое. В итоге до конца никогда неизвестно во что все это выльется.

Но если признать, что в нашем перемещении в 1904-й год есть высший смысл, то тогда виновными во всем могут быть назначены британцы-засранцы. Это их политика стравливания всех со всеми в самом недалеком будущем приведет двум мировым войнам, краху Российской империи, Гражданской войне в России и образованию биполярного мира. Биполярный мир можно и оставить, поскольку соревнование двух систем здорово стимулирует научно-технический прогресс, но все остальное требуется срочно отменять. И вот – приказ перехватить и сопровождать британский флот, с неизвестной целью вышедший из базы. Подписи: Макаров, Карпенко, Одинцов. А то как бы англичанка не нагадила так, что потом с разбегу не перепрыгнешь. И хоть этот приказ на некоторое время отодвигал вожделенный отдых, никакого недовольства не было. На самом деле японцы настоящими врагами не воспринимались. Так, мальчики для битья, которых вооружили и натравили на нас злые белые европейские дяди. Слишком сильны у нас были воспоминания об августе сорок пятого года, когда Красная армия, вышедшая в ходе борьбы с вермахтом в высшую лигу, пинками и ссаными тряпками (только треск стоял) за месяц с небольшим вышибла японцев прочь из Кореи и Маньчжурии.

Настоящими врагами, заказчиками и организаторами этой дурацкой войны у нас числись как раз британцы, поэтому приказ обнаружить их флот и сесть ему на хвост был воспринят с общим воодушевлением. И пусть этот приказ не предусматривал немедленной атаки, все мы понимали, что это не наш две тысячи семнадцатый, а Одинцов с Макаровым – это не Путин с Шойгу, и в случае малейших угрожающих движений британцев приказ на уничтожение врага поступит незамедлительно. Идет война, а у британцев репутация такова, что им лучше на нашей дороге не попадаться.

Поиск вражеского флота облегчался тем, что у британцев на хвосте уже сидел наш миноносец «Лейтенант Бураков», на котором была установлена средневолновая радиостанция. Британцы его постоянно отгоняли, но он, имея в виду их дымы, во время наших подвсплытий под перископ, слал и слал в эфир координаты и курс вражеской эскадры. Отпустили мы его домой в Артур в тот момент, когда акустик доложил, что слышит отдаленный шум множества корабельных винтов. Британские крейсера, до того беспрестанно пытавшиеся отогнать «Лейтенанта Буракова» прочь, наверное, вздохнули с облегчением, не подозревая, что его место занял враг куда более опасный и куда более серьезный.

Проще всего было бы шмальнуть по пеленгу атомной торпедой, благо британские корабли идут с постоянной скоростью и неизменным курсом, но такого приказа у нас нет. Есть приказ, сидя на хвосте, наблюдать за перемещением противника; впрочем, находясь в полной готовности применить оружие на поражение. Сначала надо выяснить, что задумал их командующий, потому что если провести на карте линию, продолжающую курс британского флота, то она уткнется в устье реки Чхончхонган. Достаточно удобное место для высадки десанта в тылу русской армии, медленно и методично продвигающейся на юг Кореи, к Чемульпо с затопленным «Варягом» и Сеулу с перепуганным царьком-ваном; но факт в том, что десантных транспортов в колонне не наблюдается. Там даже угольщиков нет, как будто британцы собрались в увеселительную прогулку до корейского берега и обратно. Загадка, однако, которую обязательно требуется разгадать – куда и зачем, дымя трубами, прется вся эта бронированная свора, а уже потом, в случае необходимости, топить ее ко всем чертям.


12 июня 1904 года, поздний вечер по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Павел Павлович Одинцов

Сообщение о том, что британская эскадра после десяти часов хода вдруг повернула на девяносто градусов от своего прежнего курса и теперь со скоростью десять узлов приближается к островам Эллиота, не вызвало у меня ни малейшей паники или растерянности. Возможность такого развития событий предполагалась с самого начала. Чем глубже мы прогибаем под себя этот изменчивый мир, тем сильнее этот факт беспокоит тех, кто уже считает себя его владельцами, то есть англосаксонские элиты. Очевидно, настал тот момент, когда некоторая их часть, привыкшая к вседозволенности, слетела с нарезки и решилась на лобовой силовой вариант, в то время когда все наши боевые корабли находятся в отлучке.

Скорее всего, на острова Эллиота планируется типичный пиратский набег, после которого тут не останется ни одного выжившего, но даже в этом случае попытка истинного виновника замести следы окажется шитой белыми нитками. Пусть даже разведка лаймиз не смогла добыть сведений о наличии у нас продвинутой радиосвязи, но все равно на Эллиотах имеется телеграфная станция, персонал которой обязательно успеет отправить сообщение о нападении. И пусть в Порт-Артуре и Дальнем нет кораблей, которые могли бы выйти нам на помощь, но все равно о нападении немедленно узнает Наместник Алексеев, и уже он обязательно отправит телеграмму в Петербург. И вот тогда грянет как минимум международный скандал.

Какие бы флаги ни поднимали налетчики, о том, что это британцы, можно будет догадаться сразу. Французский флот базируется на Индокитай, американский на Филиппины (а это очень далеко, требуется минимум одна бункеровка), у немцев тут, в Циндао, только легкие крейсера, а японские корабли почти все уже на дне, а те, что не на дне, не смеют и носа высунуть из своих баз. А главное, что больше ни одна страна, за исключением Америки, не вложилась в эту войну на таком уровне, как Великобритания. Японский флот построен на кредиты английских и американских банков, на эти же деньги вооружена огромная, по меркам маленькой страны, армия – в полмиллиона штыков. Выплаты по этим кредитам планировались по результатам маленькой победоносной войны – после выплаты Российской империей контрибуции и беспощадного экономического ограбления Кореи.

Из этих умозаключений можно сделать простейший вывод о том, что все нормы приличия британской элитой уже отброшены, что ей наплевать на международный скандал. Таким образом, стало понятно, что, получив соответствующую команду из Лондона, британский командующий начал действовать исходя исключительно из права силы. Сейчас, когда их должник грозит обратиться в прах, «деловые люди» Лондонского Сити и их подручные из правительства Британской империи стали готовы на любую подлость и любое злодеяние, чтобы оборотить ход событий вспять. Но им, очевидно, даже не приходит в голову, что в эти игры вполне можно играть вдвоем, и что тот, кто идет к нам с мечом, должен заранее озаботиться написанием завещания.

Получив информацию о приближении британской эскадры, я в первую очередь проинформировал о происходящем Карпенко с адмиралом Макаровым. Пусть они оба знают, какая тут заваривается хрень. Макаров, кстати, когда я ему говорил о возможности такого варианта развития событий, мне не верил и называл мои слова «напрасными беспокойствами». В этот раз, слушая в динамике замысловатые адмиральские ругательства, я был полностью удовлетворен полученным эффектом. Вот вам, господин вице-адмирал, и «напрасные беспокойства». Капитан первого ранга Карпенко, напротив, был сух и деловит, данный британский выкрутас неожиданностью для него не был. Правда, в связи с отсутствием наличия своего присутствия он ничем не мог помочь нам лично, только заверил, что присутствия в месте событий двух малых ракетных кораблей и двух атомных подводных лодок вполне достаточно и для утопления вдвое более сильной корабельной группировки, чем приближающаяся к островам Эллиота британская эскадра из Вэйхайвея.

Потом, закончив переговоры с Цусимой, я вызвал к себе другого Макарова (который капитан первого ранга и командир «Иркутска»), а также командиров обоих МРКшек – капитана третьего ранга Василия Петровича Булыгина и капитан-лейтенанта Виктора Андреевича Халикова. «Иркутск» в полночь должен был покинуть якорную стоянку и выйти на внешний рейд, где ему требовалось погрузиться на перископную глубину и ждать следующей команды. Поскольку «Иней» и «Мороз» имеют возможность стрелять ракетами прямо с внутреннего рейда, им требуется только сняться с якоря и развернуться носом в направлении приближающейся британской эскадры и также ожидать команды. В принципе, ракеты типа П-120 «Малахит» уже сейчас могут достать британскую эскадру, находящуюся на удалении ста пятнадцати километров, в то время как полная дальность полета – сто пятьдесят километров. Но было бы желательно, чтобы британцы подошли поближе, километров на сорок, чтобы их ордер* отчетливо был виден на радарах, и к тому же находились бы в территориальных водах Ляодунского полуострова… Исходя из этих соображений, лучшее место для атаки – это окрестности островов Блонд, расположенные в тридцати километрах восточнее Эллиотов и тоже формально входящие в территорию Ляодунского полуострова, арендованную у Китая Российской империей. В своих территориальных водах мы сможем сделать с британцами все что захотим, и никто нас не осудит, кроме самих британцев.

Примечание авторов:* ордер – военно-морской термин, означающий построение кораблей в походе или бою.

Первоначально я сомневался – справится ли единичная ракета типа П-120 «Малахит» с броненосцем типа «Канопус», или потом подводникам все равно придется дополнительно тратить на подранков свои торпеды? Кап-три Булыгин, посмотрев на переданную с Кузбасса схему ордера и прочитав карточки с характеристиками кораблей, сказал, что беспокоиться не о чем. Противокорабельные ракеты «Малахит» предназначены для уничтожения линкоров и авианосцев, следующих в ордере конвоя, следовательно, эти ракеты имеют очень мощную фугасно-кумулятивную боеголовку, а автопилот системы наведения из всех целей ордера будет выбирать самую крупную. Таких равновелико крупных целей в ордере восемь – четыре броненосца и четыре броненосных крейсера. При этом дополнительная инфракрасная система самонаведения «Дрофа» будет наводить ракету на самую «горячую» часть корпуса цели, то есть котельное отделение. В случае если попадание состоится, это уже не лечится. С полностью разрушенными котлами (а с боеголовкой «Малахита» иного быть не может) и цель, даже если не затонет, то превратится в безвольную игрушку волн и ветра. Для ремонта в таком случае потребуется полноценная ремонтная верфь с сухим доком, а самая ближайшая из них находится в Японии, куда дотащить болванку массой от десяти до четырнадцати тысяч тонн просто нереально. Это их, командиров ракетных кораблей, задача – сделать так, чтобы двенадцать выпущенных ракет поразили все восемь целей первого ранга, а уж остальное, поменьше, пусть понадкусывают подводники. Короче, успокоил меня кап-три Булыгин и отпустил с миром. Действительно, зачем вмешиваться в действия специалистов, которые я все равно понимаю только на уровне дилетанта. Долг свой они выполнят, не стоит и сомневаться, а пока у нас есть и другие дела.

Следующим делом у меня был разговор с присутствующими на островах Эллиота Императорскими Высочествами. Встреча состоялась за час до полуночи в курительном салоне «Принцессы Солнца». С нашей стороны присутствовали я и Дарья, с той – Великий князь Александр Михайлович, неожиданно отказавшийся идти в поход на «Адмирале Трибуце», и наша будущая императрица Великая княгиня Ольга Александровна. Великий князь Михаил Александрович воюет сейчас в Корее, еще два «высочества» со стороны Владимировичей сидят в Мукдене за плотным караулом и к делу не относятся.

Выслушав меня, «высочества» повели себя по-разному. Ольга Александровна побледнела, но усилием воли постаралась держать себя в руках, а Александр Михайлович чертыхнулся так энергично, что у дам уши свернулись в трубочки. В переводе на цензурно-литературный язык его речь звучала так:

– Так значит, эти британцы-засранцы все-таки решились! Это вполне в их духе. Если джентльмен проигрывает, он начинает жульничать, если не помогает и это, то он переворачивает стол (имеется в виду стол для игры в карты). Лучший аргумент для них в таких случаях – это возможность получить канделябром в висок или пулю из револьвера в лоб.

Немного помолчав в раздумьях, Великий князь Александр Михайлович добавил уже более спокойным тоном:

– Скажите, Павел Павлович, и что же вы теперь намерены делать? Наверное, надо объявить эвакуацию островов Эллиота, и в первую очередь вывезти отсюда Дарью Михайловну и Ольгу Александровну, ибо там, где в самом скором времени загрохочут пушки, совсем не место слабым женщинам.

– Сандро! – с нажимом сказала Великая княгиня Ольга, – никуда я не поеду! Вон, Павел Павлович говорит, что я должна вести себя как государственный деятель и будущая императрица, а не как простая слабая женщина. Что лично для меня означает, что отъезд будет подобен поражению; если же я останусь, то смогу много что приобрести. Наши новые друзья не такие люди, чтобы пустить дела на самотек и не предусмотреть всех возможных вариантов. Поэтому нет, нет, и еще раз нет! Скажите, Павел Павлович, я права в своих выводах?

После этих слов Ольги Александр Михайлович с интересом воззрился на мою персону, как будто я был цирковым фокусником, который вот-вот достанет кролика из своей шляпы.

– Разумеется, вы правы, ваше императорское высочество, – ответил я, – ни один британский корабль не сумеет подойти к берегу на расстояние артиллерийского выстрела. Острова Эллиота только выглядят соблазнительно беззащитными, а на самом деле это стальной капкан, готовый пришибить слишком жадную и неосторожную крысу. Как это будет, вы увидите собственными глазами через несколько часов, а пока я попросил бы вас отправить телеграммы за своими подписями на Высочайшее имя, чтобы государь-император Николай Александрович был в курсе происходящего. Вас, Александр Михайлович, я попрошу осветить вопрос с профессиональной точки зрения, поэтому сейчас вы получите возможность встретиться с одним из наших морских офицеров, который и изложит вам диспозицию предстоящего сражения. А вас, ваше императорское высочество Ольга Александровна, я попрошу написать государю – просто как сестра брату – о том, насколько бессовестны наши британские партнеры, раз ради своих интриг они готовы пожертвовать жизнями тысяч людей.


Тогда же и там же. Дарья Михайловна Спиридонова (почти Одинцова), 32 года.

С тех пор как я узнала о своей беременности и поделилась этой радостью с Ольгой, мы с ней сблизились еще больше. Мы стали почти что неразлучны. И я была очень благодарна ей, ведь в моем положении так необходима рядом добрая подруга! Она так радовалась за меня, так беспокоилась о том, чтобы я хорошо ела, полноценно отдыхала, не нервничала – словно милая сестрица, которой у меня никогда не было. Правда, она то и дело принималась мягко так настаивать, чтобы я сообщила Одинцову, чтобы, значит, «обвенчаться, как честные люди, и жить семейным союзом, под Господним благословением».

Я понимала, что она права, но как только набиралась решимости сказать своему милому об этом, что-то останавливало меня – ну вот словно кто-то невидимый рот зажимал. Кроме того, я стала какая-то мнительная, эмоциональная, иной раз непроизвольно накручивала себя. Раньше такое «типично женское» поведение было мне вообще несвойственно. Наверное, это все гормоны, утешала я себя. Но факт оставался фактом – я боялась сказать Одинцову о своей беременности. Боялась в первую очередь того, что вдруг он прореагирует совсем не так, как мне бы хотелось в идеале. Может быть, он считает, что еще не время… Что если нахмурится, помрачнеет и посмотрит на меня этак осуждающе – что вот, мол, залетела, а с ним не посоветовалась… Надо было предохраняться, мол, ты же женщина, должна быть ответственной… О ужас, и как я это переживу?

А еще я опасалась, того что он тут же отправит меня на материк – и все, сидеть мне, как клуше, вдали ото всех событий и шить распашонки… Такого расклада я категорически не желала. Ну и еще… еще мне было стыдно. Наверное, общение с одухотворенной, принципиальной Ольгой так повлияло на меня, но я не могла отделаться от чувства, что наша внебрачная связь с Одинцовым, как ни крути, а греховна. И хоть я пыталась смеяться над собой – ничего не помогало. Не дело это – беременеть вне брака. Эта мысль все время сидела у меня в голове и привносила горькую нотку в общее ощущение счастья и небывалого чуда. Я стану матерью?! У меня будет мой сладкий, милый малыш, плод любви – нежданный, но уже горячо любимый… Я теперь думала об этом малыше каждый вечер перед тем как заснуть – и от умиления слезы катились по моим щекам – слезы, которых никто никогда не должен был увидеть. Ведь я – железная Дарья Михайловна, суровая и решительная, как настоящая валькирия, как прозвали меня местные офицеры, совсем не склонная к сантиментам. Никто не узнает, как я разговариваю со своим животиком, как глажу его и шепчу всякие глупые сюсюкающие нежности…

За эти два дня я успела оценить то, насколько тактична и великодушна по отношению ко мне Ольга. Я ни разу не почувствовала с ее стороны ни капли осуждения в свой адрес. А ведь в это время беременность вне брака даже не то что осуждалась – это приравнивалось к катастрофе. Ну, то есть в некоторых случаях, конечно, все успешно заканчивалось браком, но дело было не в этом. А в том, что внебрачная половая связь и так-то считалась грехом, а уж младенец, зачатый без Божьего благословения… Теперь я понемногу начала осознавать, что во всем этом, что раньше я считала чепухой, есть глубокий духовный смысл…

Ольга ненавязчиво подталкивала меня к тому, чтобы сделать признание отцу ребенка. Она говорила, что это нужно сделать поскорее. Говорила, что мне и самой тогда легче станет. Чтобы сподвигнуть меня на это, она рассказывала мне, как у нас ним будет происходить свадебный обряд. «Он будет счастлив взять тебя в жены пред лицом Господа, Дарья, – горячо убеждала она меня, – вот увидишь, Отец Небесный простит вам этот грех, раз уж совершили вы его по любви, не ведая что творите… Я знаю. Я молюсь за вас каждый вечер… Решайся уже, милая Дарьюшка…»

А я лишь кивала, а у самой все трепетало внутри при мысли о признании…

И вот сегодня наконец я сказала себе, что подойду к Одинцову и все выложу, как на духу – и тогда будь что будет. Но исполниться моим планам было не суждено…

Когда я узнала, что над нашей базой нависла серьезная угроза, я моментально передумала сообщать свою пикантную новость. Ведь меня тогда точно ушлют – ну вот как пить дать! Да и вообще – не стоит доставлять Одинцову лишних хлопот… Ему и так предстоит нешуточное дело. Воевать – это дело военных моряков и они его знают; но, Господи, сколько потом после всего этого будет политической вони – ни в сказке сказать, ни пером описать… И разбираться во всем этом придется моему Павлу Павловичу. До меня ли и до моей беременности тогда ему будет?

Когда весть о предстоящем нападении британцев уже была озвучена в узком кругу из меня, Ольги и Великого князя Александра Михайловича, мы с моей августейшей подругой обменялись многозначительными взглядами. «Теперь – ни за что не скажу!» – говорили мои глаза. «Понимаю… И не осуждаю… Но все же считаю, что это неправильно», – отвечал ее взгляд.

После нашего собрания, когда еще никто не успел разойтись, Ольга решительно подошла ко мне и взяла под ручку.

– Милая Дарья! – сказала она, – не откажешь ли мне в любезности поучаствовать в написании письма моему брату?

– Конечно, не откажу, – ответила я.

После этого мы отправились в ее каюту.


В каюте Ольга достала бумагу (у нее имелась папка с тиснеными листами, которую предписывалось использовать именно для написания писем) и взяла шариковую ручку.

О, эти шариковые ручки! Обитатели этой эпохи стали просто сходить по ним с ума, когда обнаружили, какой это чудесный предмет. Мне стало известно, что многие из местных (в основном, офицеры) даже предлагали «нашим» приличные суммы за обладание этой уникальной вещью. Если удавалось ее заполучить, они чувствовали себя настоящими баловнями судьбы и при случае старались непременно продемонстрировать сей раритет. Многие счастливые обладатели ручек даже завели себе по маленькому блокнотику и при каждом удобном случае туда что-нибудь записывали. Это были статусные предметы – ценней, чем ручки Паркера с золотым пером, которые тоже только что появились в продаже.

Ручка, которой собиралась писать Ольга, была подарена ей Одинцовым. Это была необычная ручка – впрочем, в НАШЕМ мира вполне привычная. Она имела четыре стержня разных цветов и маленький фонарик, чтобы писать в темноте. Ольга была несказанно счастлива получить такой подарок, и даже в те минуты, когда она не пользовалась ручкой, часто брала ее в руки и забавлялась с ней, меняя стержни, включая и выключая фонарик. С благоговением она называла шариковую ручку «чудо-пером».

Я заметила, что Ольге нравятся фиолетовые чернила. Приятной неожиданностью для нее было еще и то, что чернила в каждом стержне имели приятный аромат, у каждого свой. Как-то она с какой-то стыдливостью поведала мне, что «изводит зазря чернила в чудо-пере» – то есть рисует ею.

«Ах, душечка Дарья, я просто не могу удержаться! – возбужденно говорила она мне, – такие прекрасные рисунки получаются, еще и в цвете! А ведь когда-нибудь чернила закончатся – и это будет весьма и весьма печально…»

В ответ на эти слова я только рассмеялась и постаралась ее утешить:

«Ольга, не переживай. Рисуй, если тебе хочется. Надеюсь, скоро мы наладим выпуск таких вот ручек, и тогда в них не будет недостатка. Наши технические специалисты уже работают над этим. Ого, мы еще и на экспорт будем их продавать!»

И вот сейчас Ольга сидела передо мной с задумчивым видом, склоняясь над листом бумаги и держа в своих тонких аристократических пальчиках свое «чудо-перо». Честно говоря, я не знала, каким образом я могла поучаствовать в написании ею письма брату. Наверное, она просто хотела, чтобы я была рядом. А может быть, она и вправду собиралась советоваться по поводу тех или иных речевых оборотов, ведь, как она сама со вздохом призналась однажды, русским языком она владела гораздо хуже, чем, к примеру, английским. Теперь же ей хотелось в полной мере использовать всю красоту и выразительность русского языка.

Ручка заплясала по бумаге. На плотную голубоватую бумагу ложились ровные, округлые мелкие буковки. Мои ноздри уловили нежный запах фиалки…

За Ольгой интересно было наблюдать. Писало она сосредоточенно, старательно, изредка замирая и шевеля губами. Иногда она поднимала голову и обводила каюту невидящим взглядом; разнообразные эмоции пробегали по ее лицу – то оно становилось суровым и решительным, то нежным и сочувствующим, то вопрошающим и вдохновенным. В каюте стояла тишина – и только слышно было, как тикают часы на стене да жалобно жужжит под потолком случайно залетевшая сюда мушка.

Несколько раз Ольга и вправду спросила меня, как будет правильней выразиться, и я помогла ей по мере своих знаний – уж по русскому-то языку я имела в школе твердую четверку.

Наконец она закончила писать. Едва слышно вздохнув, Великая княгиня улыбнулась, быстро пробежала написанные строчки глазами, и наконец подняла на меня взгляд.

– Ну вот, милая Дарьюшка, кажется, я без черновика обошлась… – сказала она. – Даже странно… Воистину Муза стояла за моей спиной. Давай я тебе прочту, а ты скажешь, может, что добавить…

Не выпуская «чудо-пера» из пальцев, Ольга принялась читать. Делала она это с выражением, с чувством – так, что меня даже пробрало.

– «Дорогой мой братец Никки! Шлю тебе привет с края земли, с островов Эллиота, где нынче происходят важные – можно сказать, решающие – для Российской Империи события. Ты непременно должен представлять себе все то, чему я ныне являюсь свидетелем, и потому постараюсь описать все как можно достовернее. И начну, пожалуй, с того, что просто невозможно отложить на конец письма – ибо это основное, ради чего я и пишу тебе, оно просто распирает меня и требует быть немедленно высказанным, не считая той причины, что ты обязан знать это как Император всея Руси.

Сегодня нам стало известно, что англичане подготовили коварный план по захвату этих островов с целью взять в плен всех важных персон, которые сейчас здесь находятся, в первую очередь твою любимую сестру Ольгу и друга детства Сандро, а всех остальных беспощадно убить. По крайней мере, так говорит господин Одинцов, и я ему верю, потому что иначе зачем им было присылать к островам Эллиота весь свой флот. Поистине эти потомки гнусных морских разбойников не имеют никакого понятия о человечности, раз предполагают действовать такими подлыми методами. Но после того как я познакомилась с историей будущего, этот факт уже не удивляет. Если бы этот план удался, то тебя стали бы шантажировать жизнями близких тебе людей для того, чтобы ты изменил свою политику или отрекся в пользу нужного британцам претендента.

Но я уверена, что все гадкие интриги и бессовестные планы англичан не будут иметь ни малейшего шанса на исполнение. Ведь они даже не представляют себе, насколько велика мощь наших союзников из будущего. Господин Одинцов уже сравнил кажущиеся беззащитными острова Эллиота с хитрым капканом, в котором лежит вкусная приманка. По его словам, британский флот ждет внезапный и сокрушающий разгром, так что в самом скором времени к тебе явится британский посол Гардинг и будет жаловаться, что наши друзья из будущего потопили британскую эскадру (о том, как это случится, тебе должен написать Сандро). Еще он будет угрожать тебе войной, но ты помни, что британцы войны не хотят, она им невыгодна, и именно поэтому, помогая Японии, они действовали исподтишка, стараясь держать свои руки незапятнанными. Привлеки к этому делу господина Иванова. У него достаточно дипломатического опыта для того, чтобы сдавить этого Гарднинга так, чтобы из него потек сок. Если ты будешь тверд, то в ходе переговоров, скорее всего, мы придем к соглашению, что командующий здешними британскими силами адмирал Ноэль, желая выслужиться, действовал самовольно – и на этом инцидент до поры до времени будет исчерпан.

Хочу особо отметить такую немаловажную деталь – наши союзники (пришельцы) обладают не только грозной, никому пока не ведомой силой. Истинная мощь их совсем не в этом. А в том, что они – истинные патриоты России, и в сердцах их горит огонь любви к нашей великой родине, и все они полны отвагой и мужеством, а также готовностью не задумываясь пожертвовать своей жизнью во благо любимой России. Это люди, которые знают, как трагически обернулись те же события там, в их мире, и они ни за что не допустят, чтобы все повторилось. Воистину, пришли они к нам как посланцы Господа, чтобы уберечь нашу родину от унижения и сохранить и усилить ее могущество, создать условия для ее процветания и развития. Господин Одинцов сказал, что, захватив Цусиму, в наших общих интересах они провозгласили на ее территории вассальное Российской империи великое княжество Цусимское, избрав великим князем известного тебе полковника Новикова, Александра Владимировича. Дорогой Никки, прошу тебя подписать указ о немедленном признании этого вассального княжества, а то жить на островах Эллиота тесно и неуютно.

Итак, дорогой Никки, это было самое главное, о чем я хотела поведать тебе. Теперь же расскажу немного о себе. У меня все хорошо, мне нравится находиться в обществе этих людей – я многому учусь у них, и, знаешь, на некоторые вещи стала смотреть по-другому. Мне кажется, что я повзрослела на несколько лет – впрочем, это, скорее, взрослость души, у которой не может быть возраста, а есть лишь этапы ее развития. Теперь я острее чувствую ответственность за нашу Родину и признаю настоятельную необходимость изменить уклад ее жизни в лучшую сторону. Я много думаю нынче; и, знаешь, у меня есть много идей, как можно исправить все то, что уже сделано, и как не допустить того, что может быть сделано. О нет, дорогой брат, не подумай, что я в чем-то упрекаю тебя. Ведь все мы люди, и часто в том деле, которым занимаемся, мы невольно следуем каким-то неосознанным побуждениям; наши союзники из будущего называют это «человеческий фактор». Кроме того, очень часто обстоятельства оказываются сильнее нас, и тогда нам остается лишь стремимся к тому, чтобы до конца выполнить свой долг… Но самым важным всегда остается высшая цель – укрепить нашу Россию! Сделать жизнь ее настолько хорошей, насколько это вообще возможно. И сейчас я верю – нет, я вижу – что так и будет. Наше будущее еще не написано. Мы напишем его сами! Напишем с помощью людей из будущего и при благословении Господа!

Дорогой брат! Я прошу тебя – не унывай и смотри в будущее с надеждой. Я думаю, что Всевышний для каждого из нас уготовил свою долю; неисповедимы его пути, но в конечном итоге все, что происходит, непременно приведет ко благу. Прошу тебя – доверяй Его промыслу.

Отпиши мне, как ты живешь, как мои милые девочки. Я надеюсь, они немного уже отошли от горькой потери. Передавай привет Маман.

Я тебя крепко целую и обнимаю, дорогой Никки,

С любовью, твоя сестрица Ольга.»

За исключением нескольких замечаний по стилистике, претензий к Ольгиному письму у меня не возникло. Сразу, как только она его написала, пришел вестовой матрос и отнес письмо на телеграф. Николай обо всем происходящем должен будет узнать как можно быстрее. Правда, прочтет он и оригинал письма, но не скоро, недели через три. Примерно через полчаса матрос вернулся и сказал, что все сделано, и телеграмма уже в пути*.

Примечание авторов: * В те времена, когда еще не были изобретены усилители, из-за затухания сигнала через каждую тысячу километров располагались ретрансляционные станции, на которых операторы-телеграфисты принимали телеграммы и переотправляли их дальше. Таким образом, телеграмма, переданная с островов Эллиота до Петербурга, будет идти около восьми часов. И это факт. Именно столько шли телеграммы, которыми в начале войны обменивались Наместник Алексеев и царь Николай.

У Ольги горели щеки и блестели глаза, когда она запечатывала свое письмо в конверт, чтобы назавтра отослать оригинал по почте. Она была явно довольна собой. Кроме того, ее будоражили грядущие события. Меня они тоже волновали. Страшно мне не было – я бывала в разных, порой смертельно опасных переделках, но теперь все воспринималось мной несколько по-другому. Я уже не была у себя одна. Нас было двое… И это многое меняло.


13 июня 1904 года, 04:05. 30 километров юго-восточнее островов Эллиота, окрестности островов Блонд, британская эскадра.

Все случилось как раз в тот момент, когда от розовой зари в северо-восточной части горизонта стали заниматься серые сумерки, на фоне светлеющего неба обрисовавшие темные силуэты не такого далекого главного острова архипелага Блонд. Все. Штурман флагманского броненосца «Глори» мог с облегчением выдохнуть и тихо прошептать благодарственную молитву Деве Марии. Всю ночь он вел эскадру в открытом море по компасу и звездам, и к первым проблескам рассвета вывел ее туда, куда и собирался изначально. Ошибка не составляла и мили, что было в принципе вполне безопасно.

Сейчас, когда до цели было подать рукой, эскадра могла начать увеличивать ход с десяти узлов до семнадцати-восемнадцати узлов полного хода броненосцев. В таком случае (броненосцы совсем новые и механизмы должны выдержать нагрузку) островов Эллиота можно достигнуть за час. К тому времени за кормой у приближающихся кораблей в небо начнет подниматься яркое утреннее солнце, что затруднит не только сопротивление, но и опознание приближающейся эскадры. Вице-адмирал Ноэль, который в столь ранний час тоже поднялся на мостик, согласился с решением главного штурмана и отдал приказ, чтобы на кораблях немедленно увеличили пары с целью довести скорость эскадры до восемнадцати узлов. Если броненосцы начнут отставать, можно будет немного сбросить ход.

Еще вчера вечером командам огласили цель похода, и теперь настроение у матросов и офицеров было приподнятое. Подумаешь, требуется разгромить русское гражданское поселение на островах, не защищенное ни береговыми батареями, ни боевыми кораблями, потом захватить в плен тех, на кого укажут офицеры, и убить всех остальных. Чтобы дополнительно увеличить энтузиазм, матросам сказали, что на островах имеются множество молодых корейских баб, с которыми, перед тем как убить, можно будет неплохо поразвлечься. Итак, вперед, во славу Британской империи и короля Эдуарда седьмого. Гип-гип, ура! Гип-гип, ура!

А вот у самого вице-адмирала Ноэля настроение было не столь радужным. При выходе из Вэйхайвэя он был твердо уверен в успехе своей миссии. Русская тихоокеанская эскадра находится у недавно захваченной Цусимы, обживает новую маневровую базу, и только вмешательство Господне способно вернуть ее обратно, к островам Эллиота; а значит, никто и ничто не помешает ему, вице-адмиралу Жерару Ноэлю, выполнить задуманное – разгромить тайное русское поселение на Эллиотах и захватить в плен нескольких Особо Важных Персон. Когда он сделает это, то одновременно поквитается за то унижение, когда он перед лицом превосходящей силы был вынужден бросить на произвол судьбы транспортный конвой, и заработает неувядаемую славу рыцаря Британской Империи, сражающегося за ее благополучие на дальних рубежах. А там – почетная отставка с пенсией и мундиром и, быть может, теплое место члена парламента на старости лет.

Первую ядовитую крупинку сомнения в него заронил русский миноносец, назойливо, как овод, кружащий в море в виду британской эскадры. Как ни пытались крейсера охранения прогнать его прочь, он, пользуясь своей непревзойденной стремительностью, увертывался от них и возвращался к эскадре по большой дуге. А потом он вдруг исчез. То ли потому, что угля в его ямах осталось только для возвращения на базу, то ли из-за того, что его место наблюдателя занял некто иной, значительно более опасный и в то же время невидимый. В Вэйхайвее было много разговоров об ужасных и невидимых подводных кораблях-демонах, сначала здорово повеселившихся в Токийском заливе, а потом взявших в осаду остров Цусима, заперев там остаток второй боевой эскадры японского флота. Если на хвост британской эскадре упала такая тварь, то тогда все английские моряки, находящиеся на борту кораблей, обречены на смерть.

Но предчувствия к делу не подошьешь, и не станешь же объясняться с Первым Лордом Адмиралтейства: «Знаете, сэр, у меня были предчувствия, и поэтому я отменил операцию…» Потом, жаркой и душной ночью, адмиралу не спалось, в голову снова и снова лезли мысли о кружащих вокруг его эскадры грозных подводных морских демонах. И потом, когда над морем едва занялся рассвет, он быстренько оделся с помощью вестового матроса и почти с облегчением выскочил на мостик.

А там все было спокойно, и только в неверном сером свете наступающего утра в темной западной части горизонта виднелась темная полоска дыма над стремительно приближающимся небольшим кораблем. В предутреннем полумраке, на фоне темной западной части горизонта, невозможно было разобрать ни силуэта встречного корабля, тем более того, что он шел прямо навстречу эскадре, ни цветов его флага. В то же время было понятно, что с мостика встречного корабля британская эскадра на фоне светлеющей восточной части горизонта видна совершенно отчетливо.

Вот в носовой части корабля-незнакомца яркой точкой заморгал ратьеровский фонарь.

– Гобсон, – спросил адмирал у стоявшего рядом старшины сигнальщиков, – скажите, что передает этот несчастный, посмевший встать на пути непобедимого королевского флота.

Старшина сигнальщиков с минуту вглядывался в приближающийся корабль, а потом выдал:

– Сэр, этот корабль непрерывно передает одно и то же сообщение: «Ваш курс ведет к опасности, возвращайтесь на свою базу». И я, кажется, узнаю этот силуэт – это тот самый русский миноносец, который все вчерашнее утро изводил крейсера нашего охранения.

– Очень хорошо, Гобсон, – почти равнодушно сказал адмирал Ноэль и повернулся к командиру флагманского броненосца. – Кэптэн Картер, распорядитесь, чтобы наглеца отогнали пушечными выстрелами.

– Сэр, – спросил тот, – мы что, уже воюем с русскими?

– Это совершенно неважно, кэптэн Картер, – с нажимом ответил адмирал Ноэль, – у нас есть приказ из Адмиралтейства, и мы его выполним. Вы тоже, как и любой из военных моряков его величества, должны выполнять приказы и не спрашивать, зачем все это надо. Вам ясно?

– Так точно, сэр, все, – ответил командир «Глори», находясь в полной уверенности, что теперь прямой приказ адмирала самым недвусмысленным образом начать боевые действия против Российской Империи будет записан в вахтенный журнал, и если начнется разбор полетов, ему самому не придется нести за это ответственность.

Тем временем спонсонная* шестидюймовка с левой скулы «Глори» сделала несколько выстрелов. Снаряды упали с некоторым недолетом и большим разбросом относительно русского миноносца. К тому же преследовать нахала со всей прытью в пене брызг кинулись крейсера 2-го ранга «Пик» и «Ифигения». Увидев такой недружественный прием, русский миноносец, заложив крутую циркуляцию, развернулся на обратный курс; правда ратьер, который теперь мигал у него на корме, продолжал упорно передавать все время одну и ту же фразу, так взбесившую адмирала Ноэля, будто ему было мало ночных кошмаров: «Ваш курс ведет к опасности, возвращайтесь на свою базу».

Примечание авторов: * Спонсон: участок верхней палубы, выступающий за линию борта корабля, бортовой выступ. На кораблях броненосного флота на спонсоне размещались орудия среднего или противоминного калибра.


тогда же. Внутренний рейд на островах Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Великую княгиню Ольгу, как и Великого князя Александра Михайловича, разбудили почти на самом рассвете, сказав, что если они хотят наблюдать уконтрапупливание британской эскадры собственными глазами, то самое время подниматься на солнечную палубу, потому что потом будет поздно. Влекомая отчасти обычным женским любопытством, отчасти чувством долга, Ольга при помощи горничной накинула свое «чайное» платье прямо на голое тело (стыдоба, однако), наскоро перевязала на затылке волосы атласной лентой на манер конского хвоста (как носят попаданки), накинула на плечи шаль и сунула ноги в шлепанцы. Все, она готова. На берег ей спускаться не придется, а на корабле сойдет и так. Александр Михайлович, напротив, был при полном параде. Следом за ним тащился сонный и чертыхающийся господин Лендстрем, на все лады проклинающий безумцев, которым вздумалось повоевать в такую рань. Там, наверху, их уже ждал, господин Одинцов и Дарья Михайловна, энергичные, бодрые и собранные, и даже в приподнятом настроении.

– Доброе утро, ваши императорские высочества, – поприветствовал пришедших Одинцов, – и вам, господин Лендстрем, тоже не хворать. Ну чего вы так ругаетесь – кто рано встает, тому сам Бог дает…

– По шее… – проворчал в ответ господин Лендстрем, – ну где там ваше зрелище, которое можно увидеть и сразу умереть?

– Зрелище будет, – нехорошо ухмыльнувшись, ответил Одинцов, – несколько минут назад русский миноносец «Лейтенант Бураков» был обстрелян с кораблей британской эскадры в ответ на передачу им сигнала «Ваш курс ведет к опасности». Сразу после этого были отданы все необходимые команды, и сейчас – как говорится, с секунды на секунду – должен последовать наш ответ Чемберлену.

– Предупреждали же их, дураков… – вздохнул Великий князь Александр Михайлович и полез в карман кителя за портсигаром.

Не успела Ольга спросить, кто такой Чемберлен и зачем ему обязательно надо было отвечать, а Александр Михайлович едва чиркнул спичкой, чтобы поднести трепещущее пламя к кончику папиросы, как предутреннюю тишину разорвал оглушительный грохот. Один из малых ракетных кораблей, стоящих на якоре носом в сторону приближающегося врага, вдруг окутался облаком желто-алого пламени, разом осветившего все вокруг так, будто приоткрылась дверь в Преисподнюю. Потом из этого огненного облака вырвалось раскрывающее на ходу крылья стремительное обтекаемое тело, и, увлекаемое хвостом ревущего огня, принялось карабкаться все выше и выше в светлеющие небеса. Потом полет его стабилизировался, вниз полетели два отгоревших стартовых ускорителя, а набравшая скорость ракета, оставляя за собой длинный белый хвост, понеслась на встречу с одним из британских кораблей. Как говорится – на кого Бог пошлет.

Ольга, которая больше наблюдала не за ракетным стартом, а за тем, как реагируют на него окружающие, отметила спокойную гордость Одинцова и Дарьи, жадно раскрытые глаза господина Лендстрема, и раскрытый в удивлении рот Сандро, в углу которого повисла так и не зажженная папироса. В этот момент вечно самоуверенный муженек драгоценной сестрицы Ксении выглядел так комично, что Ольге вдруг захотелось, чтобы Дарья сфотографировала его в таком виде своим телефоном. Можно было бы показывать это фото друзьям и знакомым и рассказывать, при каких обстоятельствах оно было сделано. Сама Ольга сумела скрыть внешние проявления своего удивления. Потом она устыдилась своего желания, но от этого оно никуда не пропало, только стало более острым.

Вскоре вслед за первой ракетой стартовала вторая, на другом корабле – и все повторилось сначала; и опять Александр Михайлович не смог прикурить свою папиросу. Потом огненный клубок снова полыхнул на первом корабле – и еще одна ракета ушла к цели; потом – опять на втором и снова на первом; и так, пока все двенадцать ракет не легли на курс к цели. В тот момент, когда последняя ракета выходила из пускового контейнера, первая была уже на подходе к цели. Подлетное время – всего сто двадцать секунд. Если на британских кораблях и заметили зарева стартующих ракет, то понять, что это такое, и испугаться времени у них уже не было.

А отстрелявшиеся «Иней» и «Мороз» выбрали якоря и, запустив дизеля, направились к выходу из внутреннего рейда – на случай, если понадобится устранять недоделки при помощи пушечного вооружения.


тогда же. 30 километров юго-восточнее островов Эллиота, окрестности островов Блонд, британская эскадра.

На британских кораблях вспышки заметили. Зарево, заливающее вспышками полгоризонта, лично наблюдал и вице-адмирал Жерар Ноэль, который принял их за вспышки залпов орудий береговой обороны. Но поскольку артиллерийский огонь на дистанции двухсот кабельтовых считался в принципе невозможным, то его рутинерский ум не принял эти вспышки на свой счет. Но если бы даже и принял, что тогда? Он уже завел свою эскадру в пасть зверя, и уже не было никакой возможности избежать предназначенного ей уничтожающего удара. Крылатая смерть, оставляя за собой белые дымные хвосты, приближалась к ней стремительно и неотвратимо.

Были бы это выпущенные залпом ракеты «старших» комплексов П-500 «Базальт», П-700 «Гранит» или П-1000 «Вулкан» – ракеты сами бы распределили между собой цели, «договорившись», кто и кого бьет. Более того, из всей «стаи» была бы выделена ракета-наводчик, которая летела бы по высокой траектории и за счет лучшего обзора распределяла цели. Но П-120 «Малахит» не имела таких возможностей. Даже при массовом пуске никакой «стаи» не существовало, и каждая ракета была сама по себе. Алгоритм, заложенный в автопилот и головки самонаведения, предусматривал атаку самой массивной цели во вражеском ордере – линкора или авианосца, чтобы множеством тяжелых ударов забить, запинать, затоптать под воду массивного плавучего монстра, не обращая внимания на мелкие корабли эскорта.

Для того, чтобы по этой свой привычке ракеты не навалились разом на какой-нибудь один злосчастный броненосец, обделив вниманием остальных, в инерционные системы самонаведения каждой из них был введен индивидуальный маршрут полета (благо запас по дальности был с избытком). Широко развернув строй фронта на первом этапе, в определенной точке полета (у каждой такая точка была своя) ракеты должны были закладывать вираж и атаковать ордер британской эскадры со всех сторон сразу (ну или почти сразу).

Головная ракета – та что была вы